Пенн Коул

Искра вечного пламени

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий, употребление алкогольных напитков. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью. Описания и/или изображения противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом и не являются призывом к действию.

Copyright © 2021 by Penn Cole. First published in 2023

© ООО «РОСМЭН», 2025

Идея обложки: Maria Spada

Изображение героев для форзаца: Adacta Aries

Иллюстрация на форзаце и нахзаце: Shutterstock

Королевства Эмариона

Люмнос, Королевство Света и Тени

Свет обжигает, жалит тень,

Синева их глаз пронзает ночь и день.

Фортос, Королевство Силы и Доблести

Глаза и клинки их пылают красным.

Исцелят любой недуг или сразят одним ударом прекрасным.

Фаунос, Королевство Зверей и Чудовищ

В мохнатой шкуре, в перьях, в чешуе,

Все под контролем желтых глаз на той земле.

Арборос, Королевство Корней и Шипов

В зелени глаз их природы насмешка, природы угроза.

Чем острее шипы, тем прекраснее роза.

Игниос, Королевство Песка и Пламени

Пламя в душе, пламя в глазах.

Их огненная сила хранится в песках.

Умброс, Королевство Желаний и Секретов

Черны глаза их, черны сердца,

Поцелуем отдаешь им свой разум до конца.

Мерос, Королевство Моря и Неба

Взгляд их сравнится с мстительным морем,

В пучине готовы они утопить твое горе.

Софос, Королевство Искры и Мысли

Хитроумия искра и мудрости шквал,

Глаза цвета розы сразят наповал.

Монтиос, Королевство Льда и Камня

Сиреневый камень, сиреневый взгляд,

Конец твоих дней будет льдом их объят.

Пролог

Проклятие то было или благо – об этом много спорят и сейчас.

Если бы в тот день я не осмелилась войти в темный проулок и подслушать то, что очаровательный незнакомец шепчет на ухо моей матери, кто-то из нас, или даже все мы, мог погибнуть куда быстрее.

Или, если бы я пришла лишь парой минут раньше, если бы взяла маму за руку, убедила вместе со мной уйти из города и по лесной тропке добраться до нашего дома на болоте, возможно, ее секреты, в том числе и те, что она хранила ради меня, навсегда остались бы скрыты в земле Эмариона и очень многие люди не легли бы в ту землю, расставшись с жизнью.

Бесспорно одно: исчезновение моей матери тем проклятым жарким полуднем вызвало цепную реакцию, настолько непредсказуемую, настолько масштабную, что сами боги не могли предугадать последствия, которые наступили позже.

Тут и начинается моя история.

Глава 1

Если не считать умершего пациента, пьянчуг и кровавое солнце, мой день начинался неплохо.

По пыльным улицам Смертного города бродили поддатые гуляки с воспаленными, набрякшими глазами. Невнятные вопли и улюлюканье непрошеным аккомпанементом сопровождали меня на пути домой. Я держалась подальше от похотливых рук, но не могла скрыться от излишне заинтересованных взглядов.

От кровавого солнца было только хуже. На заре густая дымка растеклась по небу, окутав город жутким алым сиянием. А к полудню жар самого начала лета становился еще жарче, гуще и злее.

– Ненавижу такие дни! – пробормотала Мора.

Я посмотрела на свою старшую спутницу – невысокую румяную женщину. Она остановилась, опершись на трость, устремила взгляд золотисто-карих глаз к небу, недовольно изогнула губы и посетовала:

– В День сплочения нам только адской жары не хватало.

Я хмыкнула в знак согласия. Под горячим солнцем появляются горячие головы, а с ними и больше драк, больше ран и ушибов. И больше пациентов у нас.

– Сегодня вечером в Центре целителей будет дурдом, – сказала я. – Если хочешь, я вернусь с тобой обратно. Уверена: младшие целители оценят лишнюю пару рук.

– Остаток дня мы с твоей матерью вытянем. Иди домой и отдохни, тебе и так утром нелегко пришлось.

Я содрогнулась от воспоминаний.

Мора положила сморщенную от старости руку мне на плечо и легонько его сжала.

– Дием, ты не виновата.

– Знаю, – соврала я.

В мое дежурство умер пациент.

Совсем юный – куда моложе, чем казалось по его лицу и потрепанному жизнью виду, – сирота, проглоченный трущобами Смертного города. На грани полного истощения он попытался украсть жареную утку с тележки уличного торговца, за что получил ножом между ребер. К моему прибытию он потерял слишком много крови и из-за спавшегося легкого дышал с хрипами и бульканьем.

Мне оставалось лишь взять его за руку и прошептать слова священного Обряда Концов. Жизнь потухла в глазах цвета какао, а вокруг как ни в чем не бывало продолжалось веселье. Никто не остановился почтить его память, пока я с трудом волокла тело в лес, окружающий нашу деревню, – туда, где заснувший вечным сном истлеет в покое под опавшими листьями, которыми я его укрою.

Меня взбесила ненужная жестокость случившегося. Мое сердце терзала каждая смерть, я не могла не чувствовать эту тяжесть на своих плечах. Тот паренек был так молод, а его смерть – настолько предотвратима, что разожгла в глубине моей души искру, разбудила потребность в справедливости, которую я отчаянно старалась игнорировать.

Я убрала за ухо прядь белокурых волос, неестественный цвет которых особенно бросался в глаза на фоне моей смуглой, напитанной солнцем кожи, и, желая сменить тему, сказала:

– Странно, что в День сплочения светит кровавое солнце. – Я подняла взгляд к слепящему малиновому шару. – Похоже на дурной знак.

В древних религиях смертных кровавое солнце считалось предупреждением богов, предзнаменованием великих потрясений. Поколение назад оно взошло накануне гражданской войны, в его честь названной Кровавой, что только укрепило недобрую славу. И теперь очередное его появление, да еще в День сплочения, наверняка вызовет слухи.

– Ерунда! – заявила Мора, рубанув воздух ладонью. – Глупое суеверие и ничего больше. Кровавое солнце светило два десятилетия назад, и ничего плохого не случилось.

– Мой дорогой братишка с тобой не согласится, – сказала я. – Кровавое солнце светило в день моего рождения.

Мора вскинула брови:

– Неужели?

Я кивнула:

– Он обожает напоминать мне об этом при каждом удобном случае.

«Даже боги знали, что ты будешь занозой в заднице», – частенько с ухмылкой заявлял Теллер, а затем бросался прочь от меня.

Вспомнив брата, я улыбнулась, хотя растущая тревога путала мне мысли. Даже у с виду безразличной Моры на лбу пролегли глубокие морщины, когда она вслед за мной взглянула на небо.

– Вы с Генри как-нибудь отмечать собираетесь? – спросила Мора.

Румянец залил мне щеки. Генри был моим лучшим другом с самого детства, а недавно стал чем-то бо́льшим.

– Он принципиально отказывается отмечать День сплочения, – со вздохом ответила я. – Говорит, это самый тоскливый день в году.

– Редкий молодой человек отказывается от шанса залиться бесплатным вином и безнаказанно порезвиться в городе.

– Уверяю тебя, Мора, если бы вино варили смертные, Генри рванул бы резвиться первым. Он оттягивался бы по всему Смертному городу. Он резвился бы в кустах, в проулках, и вся его одежда...

Мора негромко фыркнула:

– Генри против вина Потомков?

– Генри против Потомков.

– Тогда понятно, почему он считает День сплочения тоскливым.

– Да уж.

День сплочения – самый шумный наш праздник, но большинство смертных его не любят. В этот день много тысячелетий назад девять бессмертных, известные как Клан, составили магический договор – «Пакт о сплочении». Это случилось после того, как их мир разрушили до основания и они укрылись в нашем. Каждый из девятерых нашел любовь в Эмарионе. Не желая смотреть, как стареют и умирают их любимые, Клан отказался от вечной молодости и связал свои жизни со смертными избранниками.

Заклинание сплочения разделило Эмарион на девять королевств, каждое из которых назвали в честь одного из членов Клана и наполнили магией того бога или богини, чье имя они получили.

Клан хотел, чтобы дети, рожденные в этих союзах, – существа, которых мы сейчас называем Потомками, – правили своими королевствами, приближая наступление новой эры мира и процветания, в которой обе расы будут сосуществовать гармонично.

Задача Дня сплочения – напоминать нам – и смертным, и Потомкам – о той высокой цели.

Как часто случается с полными надежд родительскими мечтами о будущем детей, не все пошло по плану.

– Интересно, как празднуют Потомки? – задумчиво спросила я, поднимая взгляд выше крыш. В самой дали едва просматривались мерцающие очертания высоченных шпилей королевского дворца.

– Моя двоюродная сестра работает в одном из тамошних особняков и говорит, посмотреть есть на что. Днем они раскидывают серпантины и лакомятся фруктами на цветущих лугах, а вечерами надевают роскошные платья и драгоценности и танцуют на Балу сплочения. Накрытые столы тянутся насколько хватает глаз, и музыканты играют от заката до рассвета.

– По-моему, все правильно, – процедила я. – В конце концов, это их день.

В этот день божественные предки заодно с другими многочисленными благами передали им и контроль над миром. Наши смертные предки так щедры к нам не были.

– А по-моему, стыд и позор, – пропыхтела Мора. – В День сплочения Потомки и смертные должны собираться вместе, а они отчаянно стараются отгородиться от нас.

– Я в шоке, – заявила я с каменным лицом. – Обычно же Потомки очень добрые и приветливые.

Сарказму вопреки, сама я Потомков никогда не встречала. Вообще-то я выросла в двух шагах от Люмнос-Сити, богатой столицы нашего королевства и резиденции правящей элиты, но с таким же успехом могла бы расти и на другом конце света. Еще когда я была маленькой, мама строго-настрого запретила мне общаться с Потомками – пить их воду и вино, соваться в Люмнос-Сити. Мне даже не позволялось лечить пациентов-Потомков, когда я стала целительницей.

Единственная форма общения, от которой мама не могла меня защитить, – редкие столкновения с жестокими, бессердечными солдатами Королевской Гвардии, которые патрулировали улицы города смертных. Сегодня в глаза, кстати, бросалось их отсутствие.

Задобрив нас бесплатным вином поутру, король отозвал свою стражу и до конца дня предоставил нас самим себе.

– Я возвращаюсь в Центр целителей. – Мы добрались до знакомого перекрестка, и Мора остановилась. Она потерла ногу и, встревоженно нахмурив брови, оглядела запруженные улицы. – Доберешься до дома одна?

– Иди, со мной все будет в порядке. – Я похлопала по двум кинжалам, висевшим низко на бедрах. – Я могу о себе позаботиться. Тем более вряд ли кто-то решится лапать дочь великого Андрея Беллатора.

Лицо Моры просветлело от улыбки.

– Твой отец – хороший человек. Его отставка стала большой потерей для армии Эмариона.

– Он каждый день мне об этом напоминает. – Я подмигнула.

Мора засмеялась и, махнув рукой, отвернулась:

– Счастливого Дня сплочения, Дием!

Я махнула ей в ответ и направилась к более опасному южному району города. Без Моры я остро чувствовала, какой напряженной стала обстановка.

Вопреки влажному зною, я плотнее закуталась в плащ. Для меня это была такая же защитная мера, как и злая ухмылка, скривившая губы.

Страшно хотелось вернуться в родительский дом, надежный и безопасный. Агрессивные пьяницы на улицах города – история старая, но сегодня все было... иначе. Смертный город напоминал пороховую бочку. Одна искра – и взорвется.

Вино Потомков, которое доставила Королевская Гвардия, сдобрили магией, чтобы на долгие часы поднять пьющим настроение, погрузив их в море блаженства. На смертных вино действовало особенно сильно. К несчастью для жительниц Смертного города, мечтающих о тишине и покое, отдельные выпивохи не протрезвеют еще несколько дней.

Пьяных было много, слишком много. Мне приходилось пробиваться сквозь толпы, собирающиеся на каждом перекрестке, а выкрики варьировались от игривых до похотливых и откровенно наглых.

Выкрики я игнорировала, но ладонями то и дело касалась рукоятей кинжалов, которые поднимались и опускались, стоило мне качнуть бедрами. Безмолвное предупреждение.

За закрытыми ставнями и задернутыми шторами я замечала нервные взгляды женщин, мудро решивших провести день взаперти.

– Разве не милашка?! – поинтересовался насмешливый голос у меня за спиной.

Двое, пошатываясь, подобрались ко мне столь близко, что я почувствовала, как от них разит спиртным. В руках они держали кружки, из которых выплескивалась янтарная жидкость.

Я выругалась сквозь зубы. Надо же, так задумалась, что пропустила их приближение. Отец был бы разочарован: он учил меня не терять бдительность, особенно в проулках опасных районов.

«Смертельный удар наносят не те, кто атакует не таясь, – наставлял он. – А те, кто скрывается в тенях и нападает, когда ты отвернешься. Это настоящие хищники, которых нужно бояться».

Я почти не сомневалась, что эти гниды скорее мерзкие падальщики, чем хищники, но все равно стиснула рукояти кинжалов.

– А нам, кажись, дерзкая и боевая попалась, – проговорил выпивоха повыше, дернув подбородком в сторону моих кинжалов.

– Обожаю, когда они рыпаются, – съязвил выпивоха пониже. Он хлебнул вина, облизал почерневшие зубы, и мой обед едва не двинулся обратно по пищеводу.

Высокий вытащил тесак и покрутил в руке.

– Какие у тебя ножики тяжелые! Слишком тяжелые для такой малютки. Думаю, тебе надо отдать их нам.

– А заодно и денежки, которые у тебя с собой, – добавил невысокий.

Он отошел от приятеля, чтобы обойти меня с другой стороны.

Я шагнула вбок, чтобы перекрыть ему дорогу, хотя так я повернулась спиной к темному проулку, от вида которого волосы на затылке вставали дыбом.

– Мальчики, вам что, заняться нечем, кроме как приставать к девушкам, возвращающимся домой с работы?

– Приставать к девушкам? – Невысокий прижал руки к груди, изображая обиду. – Да мы просто День сплочения празднуем.

Я изогнула бровь:

– Сомневаюсь, что Пречистая Матерь Люмнос одобрит такое празднование.

Невысокий помрачнел:

– Тогда Пречистая Матерь пусть окоченеет в ледниках ада вместе со всей своей родней!

Меня аж в холод бросило. Оскорбление Клана каралось смертью, и Потомки щедро платили смертным, которые доносили на еретиков или мстили, что называется, не сходя с места. Раз этот тип беззастенчиво оскорблял Пречистую в моем присутствии, то отпускать не собирался.

А это значило, что мне следовало убраться отсюда подобру-поздорову.

Сделав еще несколько шагов назад, я осмелилась глянуть себе через плечо. Слишком поздно я поняла, что отступила в проулок, заканчивающийся высокой кирпичной стеной.

Нахмурившись, высокий выпивоха подался вперед:

– Эй, подруга, что у тебя с глазами?

Я прищурилась в слабой попытке скрыть очевидное, но было уже поздно.

– Яйца Фортоса, девка одна из них!

– Ты из Потомков? – прошипел невысокий, полез за ножом, потом одумался и замер.

Я закатила глаза:

– Была бы из них, не торчала бы в этой дыре.

Высокий приблизился еще на шаг:

– Тогда почему у тебя глаза не карие?

Еще одним последствием заклинания Сплочения стало то, что глаза у смертных могли быть только карими. Изысканные цвета радуги Потомки, естественно, оставили для себя, как и многие другие красивости Эмариона. Каждое из королевств Потомков выбрало определенный цвет глаз. Впрочем, благодаря силе и безупречной красоте вряд ли кто-то спутал бы Потомков со смертными, вне зависимости от цвета глаз.

Это было моим единственным спасением. Карие глаза и каштановые волосы, доставшиеся мне при рождении, к началу половой зрелости стали бесцветными, и лишь мое некрасивое лицо, нескладное тело и общая невзрачность убеждали окружающих, что я не тайное дитя Потомков.

– Болела в детстве, вот глаза и потеряли цвет, – быстро соврала я. – А теперь, если позволите... – Я шагнула было в сторону пьянчуг, но они столбами стояли у меня на пути.

– Если ты не из Потомков, докажи это. – Коротышка вытащил нож и направил его на меня. – Покажи, что твои раны кровоточат.

К моему неудовольствию, вызов мне бросили очень умно. У взрослых Потомков кожа прочная, как сталь, для оружия смертных непроницаемая. Будь я из Потомков, нож не причинил бы мне вреда, но окажись я смертной...

Коротышка шагнул ко мне, и лезвие оказалось на таком расстоянии от меня, что я разглядела кровь, запекшуюся на острие.

– Давай, крошка, протяни ручку. – Он усмехнулся. – Сильно я тебя не порежу.

Пальцы дрожали от желания вытащить кинжалы. Я помнила уроки отца, но убивать не хотела: просто расписала бы подонкам ладони и щеки кровавыми росчерками, вспорола пах и легко сбежала бы. Но если так сделать, они неминуемо окажутся в Центре целителей. В моем Центре целителей.

От одной мысли, что по моей вине этих скотов «повесят» на младших целителей, мне стало дурно. В бытность стажером слишком много Дней сплочения я провела, уворачиваясь от шальных кулаков и мерзких потных ладоней.

Мысли впали в ледяное оцепенение. Вонзить кинжал чуть глубже или просто полоснуть по шее? Сделать так, чтобы эти пьянчуги никогда не выбрались из этого темного проулка? Не исключено, что так было бы лучше.

Но лишать жизни мне еще не приходилось. Как целительница я дала клятву помогать, а не вредить. И я не желала быть жестокой, как Потомки, которые играют в богов, решая, кому жить, кому умирать.

Однако если на кону моя собственная жизнь?

«Нужно остаться в живых. – В ушах эхом зазвучали слова отца. – Как угодно. Ради чего угодно. Сперва нужно остаться в живых, потом думать о последствиях».

Все случилось очень быстро. Невысокий пьянчуга рванулся ко мне, в лицо ударил прохладный воздух, острие тронуло мою тунику, – и мое тело начало танец войны, который могло станцевать и во сне.

Легче легкого было уклониться от размашистых, замедленных вином ударов и один за другим нанести свои. Коленом в пах. Ладонью в горло. Швырнуть горсть песка в глаза. Каждое прицельное атакующее движение обезвреживало пьянчуг ровно настолько, насколько мне было нужно.

Высокий подонок заверещал и рухнул на колени. По щекам у него потекли слезы: он пытался проморгаться от колючих, жестких песчинок.

Рядом с ним навзничь лежал его приятель, держась за горло и ловя воздух ртом.

– Я тебя прикончу!

– Сам же хотел, чтобы я рыпалась.

Я перешагнула корчившихся пьянчуг и подобрала брошенные нож и тесак. Убивать я не решалась, зато могла помешать подонкам сорваться на следующей попавшейся им девушке.

Я пнула им в глаза пыль, вызвав новую порцию воплей.

– Вспомните этот урок в следующий раз, когда решите напасть на незнакомку.

– Ты за это поплатишься, сука!

– Вот поймаем тебя...

– Счастливого Дня сплочения! – пропела я и шмыгнула из проулка обратно на широкую улицу.

Вслед мне полетел длинный поток невнятных ругательств.

Из-за шума потасовки возле выхода из проулка столпились люди. Они вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть, кто я и что натворила. Ко мне двинулись четверо вооруженных мужчин.

– Эй, девушка! – окликнул один. – Что происходит?

Чудесно. Меньше вопросов двух разъяренных мужчин с оружием мне нужны были только вопросы шести разъяренных мужчин с оружием.

Неподалеку я заметила проход, ведущий в до боли знакомую сеть закоулков. Я осторожно двинулась к нему, на ходу натягивая капюшон.

– Эй ты! – снова позвал вооруженный мужчина и ускорил шаг. – Стой, где стоишь!

– Та сучка напала на меня и украла оружие!

Я поморщилась: «Вот дерьмо!»

Высокий выпивоха выбрался из проулка, вытянув руки в мою сторону и растопырив пальцы. Глаза у него полыхали от ярости.

– Остановите ее!

Я бросилась в проход, адреналин бурлил у меня в крови, обжигая вены.

Проходы эти я знала наизусть. Я попала в район, считавшийся в Смертном городе не самым бедным, а самым злачным – здесь можно было предаться любому греху. Назывался он Райский Ряд – очень метко или иронично, в зависимости от целей и намерений.

Как целительницу, меня всегда привлекали пациенты, больше всех подверженные опасности, – проститутка, до крови избитая клиентом; отчаянный наркоман, перебравший сдобренной магией дури; голодающий карманник, потерявший руку после попытки кражи не у того человека не в том месте. Готовность принять вызов к пострадавшему в любое место, даже самое опасное и неприятное, сделала меня частой гостьей Райского Ряда.

Крики у меня за спиной приближались. Тесак и нож, которые я отняла у пьянчуг, мешали, из-за них я двигалась слишком медленно. Покружив по переулкам – налево, потом направо, потом снова налево, – я заметила женщину, стоявшую у раскрытой двери: юбка задрана, блузка расстегнута.

– Оружие даром! – прохрипела я, бросаясь к ней. – Хочешь?

Глаза женщины скользнули по мне с подозрением.

– У нас тут ничего дармового нет.

Голоса вооруженных мужчин зазвучали громче.

– Ладно. – Я дернула подбородком, показывая себе через плечо. – В качестве оплаты ты не скажешь им, что видела меня.

Быстро пожав плечами, женщина забрала у меня тесак и нож и бросила их в деревянный ящик за дверью.

– Их тоже не показывай, – предупредила я. – Мужчины, понимаешь ли, не любят, когда их обезоруживает женщина.

Многозначительно улыбнувшись, она кивнула на проулок слева:

– Давай туда.

Я благодарно улыбнулась и побежала в указанном направлении. За спиной у меня раздался ее крик:

– Сучка и у меня нож стянула! Вон она, побежала туда, направо! Поймайте ее, мальчики, приведите сюда, и я щедро вас вознагражу!

Говорите что угодно про женщин из Райского Ряда, но солидарности им не занимать.

Тьма сомкнулась вокруг меня, когда я оказалась в глубине лабиринта проулков и алое солнце исчезло за драными тканевыми навесами. Я чувствовала тяжесть любопытных взглядов, устремленных на меня из-за затененных дверных проемов: за мной следили, меня оценивали. В каких-то из этих ветхих домов я вроде бывала раньше, но показывать, что узнала их, не осмеливалась.

Из глубины проулка снова послышались голоса. Я прижалась к стене, чтобы спрятаться от последних лучей неровного света. В детстве я представляла темноту чем-то материальным, вроде большого одеяла, обернувшись которым можно спрятаться от мира. Сейчас я невольно делала то же самое, беззвучно умоляя старую подругу тьму меня скрыть.

Внимание привлек всполох рыжего. Этот оттенок был мне хорошо знаком – яркий, с медным отливом, переливчатый, как струящийся шелк.

Мамины волосы, как обычно стянутые в узел на затылке, я узнала бы и в многотысячной толпе, а уж в этом проулке, среди мрачных оттенков серого и бурого, пропустить яркую вспышку было особенно трудно.

Мама стояла ко мне спиной, лица ее я не видела, тонкие плечи покрывала знакомая накидка. Пятна и прорехи на той накидке рассказывали историю моего детства – подпалинки от домашнего очага, пятно от испачканных ягодами рук маленького Теллера, заплатка на месте прорехи, которая появилась после того, как маму прямо в руки моего отца сбросила испуганная лошадь.

Я застыла на месте, удивленный вскрик застрял в горле.

Шокировало меня не то, что я увидела ее здесь: мама тоже лечила пациентов из Райского Ряда. Оторопь вызвал мужчина, стоявший напротив нее.

Он казался полной ее противоположностью. Мама была миниатюрной, скромной, в простой одежде, а мужчина – полубогом во всей красе.

Даже на расстоянии я видела, что наряд у него из самых изысканных тканей. Черная парча длинного, до земли, пыльника, отделанного сложной вышивкой и золотой тесьмой, блестела даже в тусклом свете. Она элегантно облегала каждый изгиб мускулистого тела. Сапоги, начищенные до зеркального блеска, почему-то не пострадали от грязи Смертного города, облеплявшей все мои вещи.

Мужчина возвышался над мамой более чем на фут, и эта разница в росте казалась оружием, занесенным над головой мамы и готовым к удару. Он казался на пару лет старше меня, лицо его отличалось невероятной красотой, пусть даже резкой и суровой. Ее только подчеркивали волосы цвета воронова крыла и шрам, рассекающий оливковую кожу лица. Бледный, зазубренный, как молния, он пересекал прищуренный глаз и полные губы, спускаясь под воротник.

Холодные, бесчувственные глаза. Серо-голубые глаза.

Глаза Потомка.

Почему мама здесь с ним? Ей случалось лечить заболевших Потомков, но не в Смертном городе – сюда заглядывали только Королевская Гвардия и те, кто искал неприятностей. Этот тип выследил маму? Она увидела то, что ей не следовало?

Она в беде?

Снова вспомнились тренировки с отцом. Я попыталась определить, какую угрозу представляет этот мужчина. Серьезное, но не злое лицо его дышало напряжением, крепкие, жилистые руки были скрещены на невероятно широкой груди. Ни стражи, ни сопровождающих я не заметила. Меч довольно непрактично висел на спине; из-за плеча торчал инкрустированный драгоценными камнями эфес. Лишь Потомок предпочтет что-то броское, больше похожее на украшение, клинку, созданному рассекать кости и мышцы.

На душе полегчало. Может, этот мужчина и не представлял угрозу – разве только своей магией. С Потомками никогда точно не скажешь. Одни искру едва способны высечь, другие погружают во тьму целые королевства.

Мама и Потомок спорили. Слов я разобрать не могла, зато отлично знала мамину жестикуляцию. Слишком часто она тыкала пальцем в меня так, как сейчас в мужчину. В отличие от мужчин в нашей семье, мы обе мгновенно вспыхивали от любой провокации.

Я вжалась в стену, на цыпочках подошла как могла близко, а потом шмыгнула за груду пустых деревянных ящиков. Спор мамы и Потомка разгорался, их голоса звучали громче и разносились по проулку.

– Это исключено, – рокотал мужской голос, низкий и бархатный.

От этого звука внутри у меня что-то заворочалось, словно просыпающийся дракон.

– Это не просьба, – заявила моя мать.

– Не тебе, Орели, мне приказывать.

– Напомню: одного моего слова хватит, чтобы все королевство узнало про то, как ты...

– Нет! – рявкнул Потомок. – Я уже десять раз от тебя откупался.

– И будешь откупаться снова и снова, пока жизни в опасности.

Откуп? Какую тайну узнала мама, чтобы подчинить Потомка своей воле? Потомков она лечила годами, но тайна отношений целителя и пациента священна и неприкосновенна, а маму ставили в пример всем целителям Люмноса. Она, разумеется, никогда не стала бы...

Я настолько осмелела, что подалась вперед и, прищурившись, вгляделась в щели между ящиками. Потомок опустил руки и наклонился к маме.

– Назови хоть одну вескую причину, по которой мне не стоит убить тебя на месте, чтобы покончить со всем этим?

У меня душа ушла в пятки, а мама и бровью не повела. Она подняла подбородок в открытом неповиновении.

– Если я погибну, твой секрет узнают все. Я об этом позаботилась.

Лицо мужчины по-прежнему было абсолютно спокойным, но бледные глаза, синевато-серые со стальным отливом, пылали от ярости. Я вздрогнула и непроизвольно сжала рукоятку ножа.

Мама заговорила снова, на этот раз без вызова:

– А еще ты и сам понимаешь: в таком случае ситуация лишь усугубится. И что беду можно остановить, лишь помогая мне.

Оба надолго замолчали. Вспоротый шрамом уголок губ Потомка мрачно опустился.

– Если действовать, то обязательно сегодня. Другого шанса не представится до... – Он огляделся, затем понизил голос до шепота.

Я вытянула шею, стараясь разобрать тихие слова. Подобраться бы чуть ближе...

– Деточка, подслушивание тебя погубит. – Голос раздался так неожиданно, что я вздрогнула и, обернувшись, перехватила взгляд ухмыляющейся морщинистой старухи. Она небрежно прислонилась к раме ближайшей ко мне двери. Темные глаза казались почти черными, плечи ссутулились от возраста. Старуха обмоталась невероятно ярким тряпьем, затертые куски ткани изумрудного и гранатового цвета заколыхались, когда она указала за мое плечо. – Раз уж собралась подслушивать, хотя бы удостоверься, что за тобой с другой стороны не следят. – Ее голос то повышался, то понижался; из какого она королевства, с таким плавным говором, я определить не могла.

Слова сорвались с языка прежде, чем включился мозг:

– Я не хотела... не собиралась...

– Врать бесполезно. – Старуха подмигнула мне, и морщины вокруг ее глаз собрались в пучки. – Все, что мне стоило бы знать, я уже знаю.

– Я думала, в Райском Ряду вопросы не задают.

Старуха пожала плечами:

– В вопросах ничего плохого нет. Вопросы приносят ответы.

Сухой, как шелест бумаги, смех эхом отразился от стен и заполнил все темные углы.

Я почувствовала досаду, понимая, что звук долетит до моей материи и до таинственного незнакомца. Брошенный украдкой взгляд это подтвердил: они скрылись из вида.

– Плакали мои ответы, – пробормотала я.

В чернильной глубине старушечьих глаз загорелся огонек.

– Те ответы тебе не нужны. По крайней мере, пока. У меня для тебя есть другие. Ответы, которых тебе не даст никто из смертных и из Потомков.

– Ваши ответы наверняка стоят денег. – Глаза я не закатила лишь усилием воли. Жуликов вроде нее я видела на рынке: они сулили золотые горы за монетку, выложенную здесь и сейчас. А вечером в таверне я слышала, как за кружкой пива они смеются над доверчивыми клиентами. – Попробую угадать... Любовь своей жизни я уже встретила, я нарожаю кучу детей и проживу долгую, безоблачную, счастливую жизнь.

– Нет, деточка. Боюсь, тебе ничего подобного не достанется. – В голосе старухи послышалась жалость, в лице мелькнуло сочувствие, и на душе у меня стало тревожно.

«Не глупи! – беззвучно отчитала я себя. – Это уловка, и ты на нее ведешься».

– Буду иметь это в виду. – Я скупо улыбнулась и повернулась, чтобы уйти. – Счастливого Дня сплочения.

– Эти глаза, они ведь достались тебе от отца? От твоего настоящего отца. – Я замерла. – И это не единственный его дар, верно?

Я резко повернула к ней голову:

– О чем это вы?

– Твоя мамаша думала, что получится скрыть правду от всего мира. Думала, что тем ее порошочком можно скрыть всё и от тебя. Но такие секреты невозможно хранить вечно. – Старуха подняла глаза к небу и взглянула на алое солнце, лившее на нас рассеянные лучи. – Похоже, Потомкам надоело ждать.

В голове у меня зазвенели тревожные звоночки. Эта старуха никак не могла знать про порошок и про причину, по которой я его принимала. Об этом знали только в моей семье, и никто не осмелился бы выдать секрет. Если только...

Если только старуха не знала мужчину, который меня зачал.

Но это было невозможно. Мама сказала, что тот мужчина умер до моего рождения, до того, как она поняла, что беременна. Даже человек, которого я сейчас называю отцом, не знал его имени.

В детстве я умоляла маму рассказать мне обо всем. Я чувствовала собственное ничтожество и воображала себя давно потерянной наследницей далекого королевства, но мама хранила тайну с решимостью, крепкой, как стена из фортосской стали.

Будто прочитав мои мысли, старая карга весело на меня взглянула:

– Твой отец знает о твоем существовании. Он тебя ждет.

– Зачавший меня, а не мой отец, – поправила я сквозь зубы. – И он погиб.

– Должен был погибнуть. Но он из крепких. – Старуха усмехнулась. – Похоже, это еще одна его черта, которую ты унаследовала.

С негромким ш-ш-ш! мой кинжал выскользнул из ножен. Я нацелила его на старуху и, велев руке не дрожать, подобралась ближе.

– Кто вы?

Старуха неодобрительно зацокала языком:

– В этом плачевном состоянии ты так легко предсказуема. И податлива. Я хоть сейчас могла бы забрать тебя, сделать тебя своей. – Уголки бескровных губ поднялись, седая голова чуть наклонилась. – Деточка, как насчет того, чтобы стать моей? Вместе мы таких ужасных дел натворили бы, ты и я! О, ради такого можно и гнев Блаженных Потомков потерпеть. – Старуха подняла узловатый палец и погладила мою скулу. – Ах, Дием Беллатор, что мы с тобой наворотили бы!

Я попыталась протестовать, оттолкнуть ее руку, отпрянуть от холодных пальцев. Но могла лишь смотреть на старуху, вытаращив глаза от ужаса.

Собственное тело мне больше не подчинялось.

«Не такая уж ты и смелая, да?» – теперь голос старухи эхом раздался у меня в голове. Он звучал иначе, музыкальнее. Струился, как расплавленная платина, и источал силу.

Я мысленно билась и извивалась в тисках ее разума, но безуспешно. Ее темная воля полностью меня подчинила.

Острый ноготь скользнул по моему подбородку, провел по шее и ключице.

«Соблазнительно, как соблазнительно», – промурлыкала она.

От ее прикосновений моя спина невольно изогнулась. Старуха подчинила себе даже мое дыхание, каждый вдох требовал ее безмолвного согласия.

Она снова взглянула на узкую полоску малинового неба, тяжело вздохнула и, прежде чем встретить мой взгляд, закатила глаза.

«Когда мы встретимся снова, вспомни этот момент, дитя. Вспомни, что я могла заставить тебя встать на колени. Что я могла заставить тебя умолять».

Старуха щелкнула костлявым запястьем, и ледяные пальцы ее воли разжали хватку на моих венах и отцепились от костей. Я снова могла управлять своим дрожащим телом.

Отскочив от нее, я схватилась за горло.

– Кто вы? Как вы... это делаете?

– Слушай меня, Дочь Забытого, слушай внимательно. – Старуха подалась ко мне и ткнула в плечо. – Прекрати убегать от себя. Прекрати прятаться.

– Я ни от чего не пря...

– И прекрати принимать клятый порошок огнекорня.

Я снова застыла. Старуха не могла это знать. В принципе не могла. Она...

Я покачала головой, прогоняя эти мысли. Какой от них прок? До боли ясно, что моя мать скрывала больше, чем я предполагала. Мне нужно было выбраться отсюда, отыскать ее и покончить с секретами раз и навсегда.

Я попятилась от старухи, развернулась и побежала прочь, а ее насмешливый мелодичный голос летел вместе со мной по проулку.

«Когда Забытых кровь на очаги падет, порвутся цепи, – напевала старуха в моей голове. – Око за око требует старый долг, чтоб не остаться в ярме навеки».

Не решаясь оглянуться, я улепетывала от этой пугающей карги.

– Счастливого Дня сплочения, Дием Беллатор! – крикнула она. – Надеюсь, он не станет для тебя последним.

* * *

Прошло несколько часов, а мама домой так и не вернулась.

Ни отцу, ни брату о случившемся в тот день я не рассказала. Я думала только о маме, вопросов к ней с каждой секундой становилось все больше. Я сидела на крыльце нашего дома, ждала, когда она покажется на лесной тропке; ждала, чтобы наброситься на нее и утолить свое обострившееся любопытство.

Но мама не вернулась.

Мы тихо поужинали у камина – натужно улыбаясь, спорили о том, какой невинный пустяк мог ее задержать, но на каждый скрип резко поворачивали головы к двери.

После наступления темноты мы бродили по лесу за нашим домом и громко звали маму по имени. Теллер несколько раз прошелся по тропке, ведущей в Центр целителей, а отец обыскал более дикие участки леса. Я же осматривала береговую полосу, где мы с мамой часто собирали растения для медицинских снадобий.

Взгляд зацепился за свет далекого фонаря на лодке. Свет становился все ярче по мере того, как лодка приближалась, явно возвращаясь к берегам Люмноса. Странно, ведь на День сплочения запрещалось выходить в Святое море. Но поскольку солдаты Королевской Гвардии в данный момент нажирались во дворце, мерзкие личности всех мастей пользовались послаблением в соблюдении законов.

Мысли об этом терзали мне душу, когда я вернулась в пустой дом. Чуть позже ко мне присоединились папа и Теллер – оба помрачнели, когда их встретила лишь я одна.

Мама домой так и не вернулась.

На следующий день мы обошли всех соседей и друзей, надеясь, что кто-то из них приютил маму на ночь. Навестили пациентов, которых она лечила, – ни один из них не заметил ничего необычного. Перерыли мамины вещи в тщетной надежде на то, что она куда-то уехала. Прочесали улицы Смертного города.

Мы искали любую зацепку, чтобы найти ее. Живой или мертвой.

Так прошло несколько дней. Потом несколько недель. Потом несколько месяцев.

А мама... домой она так и не вернулась.

Глава 2

– Дием!

Это был не оклик, а, скорее, команда, жесткое требование, исключавшее любую реакцию, кроме беспрекословного подчинения.

У меня напряглись плечи. Этот не был голос знакомого мне спокойного человека с добрыми глазами, мозолистые руки которого крепко обнимали меня после трудного дня. Человека, хоть и не родного мне по крови, но ставшего мне лучшим отцом на свете.

Это был голос мужчины, которым он был прежде.

Голос солдата, который пробился на самый верх армии Эмариона и заслужил наивысшее для смертного звание благодаря исключительным лидерским качествам и героизму на поле боя. Голос воина, имя которого могло войти в легенду, не оставь он службу ради тихой жизни с нищей молодой женщиной и ее дикой малюткой-дочерью.

Это был голос командира, и он никогда не сулил ничего хорошего.

Теллер оторвал взгляд от книги и улыбнулся мне в бесячей манере младшего брата:

– И что же ты натворила на этот раз?

Я закатила глаза и зашнуровала высокие сапоги до конца:

– Что бы то ни было, уверена, отчасти в этом виноват ты.

Теллер улыбнулся еще шире. Он понимал, что я мелю чепуху. Братишка был самым послушным солдатом нашего отца. Если командир когда-нибудь его и отчитывал, то лишь потому, что Теллер из жалости брал на себя мою вину, чтобы избавить меня от очередной нравоучительной лекции.

– Ди-ем! – снова прогудел отец, угрожающе растягивая два слога моего имени. – Иди сюда немедленно!

– Тебе конец! – подначил Теллер.

– Постарайся не так сильно этому радоваться. – Я заплела длинные, до пояса, белокурые волосы в неряшливую косу и взяла оружейный ремень. Кожаные ножны стукнули меня по бедрам, и я щелкнула медной пряжкой. – Пойду, мне еще встреча с Морой предстоит.

Я понеслась по короткому коридору в согретую камином, обшитую деревом комнату, которая в нашем маленьком доме служила залом. Огибая опасно высокие стопки книг, стоящие практически в каждом углу, я перебирала события последних нескольких дней, но все равно никак не могла угадать, чем вызвана конкретно эта выволочка.

Если честно, поводы имелись.

Проскользив по полу пару шагов, я остановилась перед отцом и невинно улыбнулась, постаравшись, чтобы вышло максимально естественно.

– Дием здесь, командир!

Я ударила себя кулаком в грудь, изображая воинское приветствие.

Услышав это обращение, отец прищурился. Заранее определять, подогреют ли воспоминания его гнев или успокоят, всегда казалось делом неблагодарным. Сегодня мои шансы выглядели неубедительно.

– Ты принимаешь порошок огнекорня?

Я подавила желание съежиться.

– Да, – протянула я медленно и опасливо.

– Каждый день?

Я переступила с ноги на ногу. Разговор принимал скверный оборот.

– Ну... может, пару дней пропустила.

– Сколько дней ты его не принимаешь?

– Ну, дел было невпроворот. Домашних забот хватало, в Центре вечно бардак, а еще...

– Сколько дней, Дием. – Фраза прозвучала не как вопрос, а как приказ.

Я вздохнула и пожала плечами:

– Точно не знаю.

Отец сложил руки на груди и сильно нахмурился. Его лицо давно избороздили морщины, однако он все еще был сильным воином – загорелая кожа, огрубевшая за годы пребывания под эмарионским солнцем; крепкие, мускулистые плечи.

– А вот я знаю очень точно. Дием, ты догадываешься, откуда я так точно знаю?

Я сдержала язвительный ответ и, качая головой, сумела выдержать его взгляд.

– Оттого, что я нашел это. – Отец поднял маленький пузырек-полумесяц с порошком цвета крови. – Нашел я это в ящике для рыбалки. В том, который не открывали с тех пор, как я выходил в море десять дней назад.

На миг наш спор разыгрался в театре моего воображения. Я пожалуюсь, что от порошка мне тошно, что он путает мне мысли и притупляет эмоции. Отец возразит, что это необходимые побочные эффекты, а галлюцинации, с которыми борется огнекорень, – симптом болезни, унаследованной от родного отца, той самой, которая сделала мне в десятилетнем возрасте волосы белыми, а глаза серыми, – куда страшнее спутанных мыслей. Я обмолвлюсь, что не пью порошок уже несколько недель, а видения не вернулись. Отец заявит, что я веду себя необдуманно и опрометчиво и моя мать была бы разочарована.

Моя мать.

В такой паутине мне запутываться не хотелось.

Опыт подсказывал, что нужно обойтись малой кровью и сдаться. Но уже когда я опускала голову и изображала на лице покаяние, глубоко внутри меня раздался настойчивый голос – зов моего огненного темперамента.

«Борись!»

– Спасибо! – проговорила я, постаравшись, чтобы прозвучало максимально виновато. – Я обыскалась его. – Я потянулась, чтобы выхватить пузырек, но отец перехватил мою руку и стиснул запястье.

– Дием, я должен понимать, что могу тебе доверять.

Противоборствующие волны стыда и раздражения рвались на волю. Я отвела взгляд, гася обе.

– Знаю, тебе приходится нелегко с тех пор, как твоя мать... – Отец осекся, и я поняла, что он лихорадочно подыскивает нужное слово. Исчезла? Сбежала? Была похищена?

Похороны ей мы так и не устроили. Даже так и не признали, что она, возможно, мертва.

От нежелания смириться с неизбежным, наивности или глупой, слепой надежды мы убедили себя, что ее просто временно нет дома. Она отправилась в путешествие, о котором забыла рассказать. Навещает больного, которому понадобилось больше помощи, чем она рассчитывала. Скоро мы получим от нее письмо с бесконечными извинениями и подробным объяснением случившегося. Вот-вот она вернется домой.

Первые несколько дней я в это почти верила. Но теперь, когда прошло столько недель...

Нет, мы не говорили об этом. Проглоченная месяцами тишины, правда стала слишком болезненной.

– Нам всем приходится нелегко в ее отсутствие, – сказал отец.

«Борись!»

Он зазвучал снова, тот терзавший меня голос. Резкий ответ сложился у меня в груди, зубы стиснулись, чтобы его сдержать.

Папино лицо смягчилось.

– Ты столько помогала мне дома, а Мора рассказывала, что твоя работа в Центре целителей совершенно неоценима. Я вижу, как ты стараешься, и очень это ценю.

Передо мной был командир в действии. Человек, способный заметить готового сорваться солдата и вразумить его добрым словом и похвалой.

Как правило, способность отца манипулировать чужим самолюбием вдохновляла. А сейчас ловкость, с которой он применил ее ко мне, пуще прежнего расшатала мне нервы.

– Милая, я лишь беспокоюсь о твоем здоровье. Если болезнь вернется...

– Я в порядке, – резко перебила я. – Извини. Я приму лекарство сегодня.

– Ты по какой-то причине перестала принимать огнекорень?

Мои мысли метнулись к черноглазой старухе в темном проулке.

– Я... Просто у меня голова шла кругом.

– Как тот пузырек оказался в моем ящике для рыбалки?

«Потому что, как только соберусь с духом, я планирую взять нашу лодку и утопить пузырек в Святом море».

– Я занесла ящик в дом на прошлой неделе. Наверное, тогда пузырек и упал в него. – Я заставила себя улыбнуться как ни в чем не бывало. – Мне правда пора идти, не то мы с Теллером опоздаем.

Тяжелый выдох отца ясно показывал, что эта байка его не убедила, но мою руку он выпустил.

Я почти дошла до двери, когда его голос зазвучал снова:

– Дием!

Я поморщилась и, вскинув брови, глянула через плечо.

– Я тебя люблю.

Моя раздражительность растворилась в его нежных словах. Этот чуткий, благородный мужчина, столько лет жертвовавший всем ради меня и моей матери, истинной причиной моей злости не был. Я отчаянно старалась об этом не забывать.

– Я тоже тебя люблю. – Я замолчала, потом, подмигнув, добавила: – Люблю вас, командир.

Отец громко хохотнул, потом махнул мне рукой: иди, мол. Я схватила сумку и выбежала за порог, пока он не передумал.

Наш дом – простое строение, спрятавшееся у болотистого залива, который петляет на запад от моря в центре атолла Эмарион. Отец построил его с нуля, мечтая о тихом пристанище в относительной дали от любопытных глаз. На то, чтобы избавиться от болотной растительности, ушли месяцы, но за то время отец с матерью создали идиллический оазис в его нынешнем виде, сияющий бриллиант в грязной луже.

Этот дом всегда был моим островком безопасности, полным воспоминаний о том, как мы с мамой сидели на крыльце и готовили настойки; как мы с отцом выходили в море и рыбачили; как мы с Теллером носились по лесу, окружающему наше жилище, словно щит.

Но за последние несколько месяцев родные стены стали казаться пустыми. Лишенными сути.

– Так он наконец понял, что ты перестала пить порошок? Сколько уже ты не пьешь его, месяц?

Я шикнула на брата, нервно убедившись, что отец вне пределов слышимости.

– Не понимаю, о чем ты.

Теллер закатил глаза и зашагал по лесной тропе рядом со мной.

Я опасливо посмотрела на брата:

– Так ты знал?

– Конечно знал. Ты стала другим человеком с тех пор, как перестала его принимать.

– Неужели?

– Да, – ответил Теллер, и по его голосу стало ясно, что он еще преуменьшил. – Странно, что отец так долго не замечал.

Несколько минут мы шли молча, слушая, как под ногами хрустят упавшие ветки и мертвые осенние листья.

– Что значит, я стала другим человеком?

– Если скажу, обещаешь не злиться на меня за это?

– Нет.

Теллер фыркнул:

– Вот тебе отличный пример.

Я остановилась и, повернувшись к Теллеру, сердито на него посмотрела:

– Объясни.

– Ты злая. Унылая. Топаешь по дому, огрызаешься в ответ на простые вопросы, относишься ко всем как к врагам.

Теллер не ошибался. В последнее время гнев жег меня каленым железом, а фитиль моей вспыльчивости стал пугающе коротким.

Поначалу я приписывала это отсутствию мамы, но ведь она пропала несколько месяцев назад.

А мое состояние изменилось за несколько недель после отказа от огнекорня. Разум прояснился, ничто больше не притупляло остроту эмоций, и несправедливости мира теперь донимали меня так, что игнорировать их становилось все сложнее.

Ехидные замечания от одноклассников Теллера. Шушуканье горожан. Насилие и холодное бездушие стражи Потомков.

Всю жизнь я пыталась убедить себя, будто не переживаю из-за слов и действий других людей, но вот туман рассеялся, и я понемногу поняла, что очень даже переживаю. И что мне надоело изображать спокойствие.

Я нахмурилась, когда мы снова зашагали по исхоженной тропе.

– Собираешься меня отчитывать? Хочешь, чтобы я снова стала тихой, послушной Дием?

– Да ты в жизни ни тихой, ни послушной не была. – Теллер толкнул меня плечом. – И я доверяю твоему здравомыслию. Ты – одна из лучших целительниц королевства. Мать об этом позаботилась. Раз считаешь, что огнекорень тебе не нужен, значит, понимаешь, что делаешь.

В груди потеплело, но я проворчала:

– Хоть один член моей семьи мне доверяет.

– Отец доверяет тебе. Он просто беспокоится. Мы оба о тебе беспокоимся.

– Я в порядке, клянусь. Если симптомы вернутся, я снова начну принимать порошок. – Я вздохнула, взяла Теллера под руку и притянула к себе. – И ты прав. За последнее время я обозлилась. Только не знаю, из-за огнекорня это или... – Я неопределенно повела рукой, показывая на окружающий мир. – Из-за всего.

– Понимаю. – Голос Теллера стал тише. – Думаешь, мы еще ее увидим?

Мне хотелось сказать «да». Хотелось заверить братишку, что все будет хорошо и это лишь временная заминка в нашей скучной во всех иных отношениях жизни.

А еще больше мне хотелось верить в это самой.

Но у меня никогда не получалось врать Теллеру, даже если правда казалась невыносимой.

– Не знаю, – честно ответила я. – Я всегда думала, что почувствую сердцем, если ее не станет. И отец уверен, что она где-то рядом. Исчезнуть, не попрощавшись и не оставив письма... – Я зажмурилась, чтобы подавить страх, проникающий в мысли. – У мамы всегда были секреты, но такое необычно даже для нее.

– А твое расследование ни к чему не привело?

Я напряглась.

– Не сказать, что «ни к чему». Я выяснила, что за неделю до исчезновения она посещала дворец чаще обычного. Один из членов королевской семьи заболел, и ее вызывали почти каждый день. Теперь вместо мамы туда ходит Мора, но она клянется, что ничего странного не видела и не слышала.

– А что насчет Потомка, разговор с которым ты подслушала?

Перед глазами мелькнул образ из памяти – мрачные черты, шрам, пронзительные глаза, глубокий голос. Его лицо я видела всякий раз, когда закрывала глаза, а стоило вниманию рассеяться, слышала бархатный шепот.

Все это время я отчаянно искала его след, надеясь, что он может знать что-нибудь, что угодно, что поможет поискам мамы.

Я допустила ошибку, расспрашивая горожан. Услышав, что моя мать пошла за красивым Потомком в Райский Ряд, они только смотрели с презрением. Слухи о том, что она забеременела не от мужа и от стыда сбежала, вскоре после моих расспросов распространились как пожар.

Я еле сдерживала гнев, когда вспоминала об этих слухах. Смертные жительницы города и правда часто попадали под действие чар прекрасных мужчин-Потомков, что обычно заканчивалось разбитым сердцем и позором. Но моя мать никогда не оказалась бы в их числе – по целой тысяче причин.

– Я еще не разыскала его, – процедила я сквозь зубы. – Но я не сдаюсь. Теллер, я найду маму.

– Я тебе верю. Если кому-то под силу ее найти, так это тебе.

Мы снова зашагали в тишине. Воздух вокруг нас словно потяжелел от гнетущей неизвестности. Стало сложно дышать.

– Знаешь, тебе не обязательно провожать меня в школу. – В обычно мягком голосе Теллера зазвучали резкие нотки, и я подумала, что моя новообретенная раздражительность передалась ему. – Я не ребенок. И уже давно бы закончил обучение, если бы учился со смертными.

– Не хочу я быть той, кто отправляет своего любимого брата...

– Единственного брата.

– ...своего умнейшего брата в логово льва в одиночку. Мало того что ты единственный смертный в академии Потомков, ты еще и в десять раз сообразительнее любого из этих голубоглазых гаденышей. И они это знают. Если у них есть хоть одна извилина, то они должны сразу после выпуска сгрести тебя в охапку и отправить в один из шикарных исследовательских институтов Софоса.

– Если они дадут мне выпуститься, – буркнул Теллер.

– Почему бы и нет?

Теллер отвел взгляд, пряча глаза.

Я схватила его за руку и заставила посмотреть на меня:

– В чем дело, Теллер?

– Да ладно тебе, Ди! – фыркнул он. – Знаешь ведь, какой уговор. Мать служит королю как дворцовая целительница, а мне разрешают учиться в академии Потомков.

– И что?

– И то, что она больше не служит королю.

– Ее место заняла Мора. У них по-прежнему есть целитель. Им не все равно, кто он?

Теллер пожал плечами, не сводя темно-карих глаз с горизонта:

– Им, может, и все равно. Но Море, думаешь, нравится служить во дворце бесплатно? Дием, у нее есть семья, о которой нужно заботиться. Я не могу вечно просить ее об одолжении.

У меня поникли плечи. Я настолько увязла в злости и жалости к себе, что даже не задумалась о последствиях великодушия Моры.

Теллер наконец встретил мой взгляд и решительно расправил плечи:

– Может, это и к лучшему. Академию я ненавижу, а раз мамы нет, я должен работать, чтобы...

– Нет, – перебила я. – Если... когда мама вернется, она голову мне оторвет за то, что я позволила тебе бросить академию.

– Но...

– Тебе всего год остался. Позволь пока решать проблемы мне.

– Дием...

– Тел, я не позволю тебе упустить шанс выбраться из этой дыры!

– Дием, послушай...

Нашу перебранку прервал беззаботный голос:

– Ты до сих пор не понял, что великую Дием Беллатор не переспоришь?

Я усмехнулась. Теллер застонал.

– Спасибо, Генри, я годами ему это талдычу, – поблагодарила я молодого человека с дикой копной волос, направлявшегося к нам с самодовольным видом.

Генри обнял меня за плечи и улыбнулся Теллеру:

– Что бы то ни было, послушай моего совета и признай поражение. Она неумолима, особенно в том, что касается тебя, малыш.

– Я не малыш, – ощетинился Теллер. – И тебя это вообще не касается.

Я обвила рукой талию Генри и стиснула его, беззвучно умоляя не вмешиваться.

Теллер превращался из подростка в мужчину и взросление переживал болезненно. Смертные заканчивали обучение в четырнадцать и вскоре после этого начинали самостоятельную жизнь. Шесть лет назад я и сама начала помогать маме в Центре целителей. А вот в престижной академии Потомков, где учился Теллер, образование длилось до восемнадцати лет, а самых одаренных приглашали в Софос, Королевство Искры и Мысли, где учились до середины третьего десятка.

К семнадцати смертные сверстники Теллера уже несколько лет жили взрослой жизнью, а его одноклассники-Потомки только стояли на пороге взросления. Одной ногой в мире смертных, другой – в мире Потомков, наполовину юноша, наполовину мужчина – я понимала, что Теллеру трудно найти свое место.

От постоянных шуточек Генри брату становилось только хуже. Генри, будучи единственным ребенком в семье, возомнил себя ответственным за нас, что Теллеру никогда не нравилось.

Генри поднял свободную руку, изображая капитуляцию:

– Простите, дела семейные. Буду держать язык за зубами.

– Это вряд ли, – пошутила я, но, когда мы свернули на главную дорогу в Смертный город, посмотрела на Генри с признательностью.

– Как дела в академии? – спросил Генри Теллера. – Наши магические владыки относятся к тебе с добротой и уважением?

От столь откровенного сарказма Теллер наморщил нос:

– Они обсуждают лишь то, кто сядет на трон, когда помрет король. Даже ставки делают. Король на смертном одре, а они кружат над ним, как стервятники.

– На смертном одре? – нахмурилась я. – Король умирает?

– Так ты не слышала? – Теллер аж рот раскрыл от изумления. – Дием, он болеет уже несколько месяцев. По слухам, сейчас он при смерти. Лежит на кровати, смотрит в потолок и ждет конца.

– Как печально, – пробормотала я, вспомнив множество пациентов в таком же состоянии, которых мне доводилось лечить.

Теллер не сводил с меня странного взгляда, и я изогнула бровь:

– Что такое?

– Ты не знала? Серьезно?

– Откуда бы?

– Его лечила наша мама.

– Наша мама? – Я захлопала глазами. – Она лечила короля Ультера?

Лицо Генри стало таким же странным, как у Теллера.

– А что, по-твоему, она каждый день делала во дворце?

Я покачала головой:

– Ерунда какая-то. Если король так плох, почему не вызвали Потомка из Фортоса? Он бы сделал куда больше, чем смертная целительница.

– Ты же знаешь, что за пределами родного королевства Потомки не могут использовать магию, – напомнил Теллер.

– А ты не хуже меня знаешь, что при желании монархи могут обойти любое правило, – парировала я, и Генри одобрительно хмыкнул.

Теллер пожал плечами:

– Может, целитель-маг тут бессилен. Преподаватель законов монархии говорит, что порой магия Сплочения сама решает, когда королевской власти пора перейти в другие руки, даже если нынешний монарх молод и здоров.

– В таком случае почему бы не поразить короля насмерть? – спросила я. – Обрекать его на медленное, многомесячное угасание кажется ненужной жестокостью.

– Может, магия так же порочна и бездушна, как и те, кто ею владеет, – пробормотал Генри, и я вздрогнула: так холодно прозвучал его голос.

Генри плотнее прижал меня к себе и стиснул плечо.

Генри не просто не любил Потомков – он их ненавидел и презирал. Порой ночью мы с ним лежали на берегу залива, смотрели на звезды, и Генри рассказывал о своей мечте. Мол, в один прекрасный день Эмарион освободится от Потомков и их магии и станет единым, совсем как много лет назад. Я всегда слушала вполуха – фантазия есть фантазия, – но в последнее время Генри говорил об этом с особым блеском в глазах, с твердой верой, что этот день настанет и мы до него доживем.

– Так Потомки и впрямь не имеют понятия, кто будет следующим монархом? – спросила я.

– Ни малейшего, – ответил Теллер. – В теории магия выбирает самого сильного Потомка, вот только измерение их силы – скорее искусство, чем наука. Одни Потомки способны на эффектные трюки, но быстро выдыхаются. Другие способны на сущие мелочи, зато силу удерживают бесконечно долго, даже во сне.

– И кто лидирует?

– Принц Лютер, племянник короля. Он обладает невероятной силой, как ее ни измеряй. Он один из немногих Потомков Люмноса, владеющих и магией света, и магией тени.

Генри, шедший рядом со мной, ощутимо напрягся и сбился с шага, но ничего не сказал. Я вопросительно на него взглянула:

– Ты знаком с ним?

Генри поджал губы:

– Он изредка появляется в городе. Крадется по улицам, собирает информацию – как по мне, так ничем не лучше шпиона Умброса.

Я посмотрела на брата:

– А ты с ним знаком?

– Нет, но его сестра, Лили, в моем классе. То есть принцесса Лилиан. Она... очень милая. – Даже если бы щеки брата не покрылись пятнами румянца, небрежное упоминание имени принцессы его выдало бы.

– Очень милая, да? – подначила я. – А еще Лили... настоящая красавица, да? – Моя обвиняющая улыбка растянулась от уха до уха.

Теллер зло на меня зыркнул:

– Она из Потомков. Они все настоящие красавцы.

– Попробую выразиться иначе. Стоит ли мне поймать Лили и пригрозить, что подмешаю ей в утренний чай розовый паслен, если она разобьет сердце моему младшему братишке?

– Пламя пламенное! – зашипел Теллер и судорожно огляделся по сторонам: не подслушивает ли кто. – Тебе жить надоело? Нельзя направо-налево угрожать убийством члену королевской семьи!

– Я не говорила, что убью ее, – дерзко парировала я. – В правильной дозировке розовый паслен вызывает лишь безумие, легкое и временное.

– Дием, это ничуть не лучше!

– А что? Когда-то розовый паслен называли божьим рогом, ведь те, кого он не убивал, утверждали, что способны беседовать с богами. – Я не смогла сдержать ухмылку: так раздраженно застонал братишка. – Только представь, красотка Лили смогла бы всласть поболтать с самой богиней Люмнос, своей прабабкой.

– Я пойду, пока меня не казнили по вашей милости. – Теллер рванул от нас к красивым кованым воротам академии Потомков. – Пожалуйста, постарайтесь не обсуждать прилюдно то, как лучше убить члена королевской семьи.

– Мы подумаем об этом, – весело проговорила я и помахала брату рукой.

Генри широко улыбнулся:

– Но ничего не обещаем.

Глава 3

C болью в сердце я наблюдала, как мой братишка болтает с охранниками, а потом исчезает за обвитыми плющом стенами.

Учеба Теллера в академии Потомков вызывала у меня смешанные чувства. Мозги у него слишком замечательные, чтобы всю жизнь бездарно потратить на тяжелый труд, как случается с большинством смертных мужчин Люмноса. Но то, что Теллер проводит столько времени среди Потомков и обрастает знакомствами, ни к чему хорошему привести не могло.

Среди девяти королевств Эмариона наш родной Люмнос, Королевство Света и Тени, считается одним из самых лояльных к смертным, но даже здесь возможности Теллера будут всегда ограничены. То же самое сказали Теллеру и в академии, предупредив, что элитное образование вряд ли изменит его судьбу разительным образом.

И не дайте боги ему влюбиться! Закон не запрещал флиртовать, но вот смешанные браки возбранялись, беременности, наступившие в результате связи двух рас, насильственно прерывались, а смертного родителя навсегда изгоняли из королевства. Жесткие правила появились несколько веков назад, когда магия Люмноса начала ослабевать из-за смешения крови со смертными. Похожие законы ввели еще несколько королевств, четко осознавая последствия потери своей магии.

Да и жизнь Потомков длилась века, если не тысячелетия, а смертный партнер старел и умирал в мгновение ока. Предмет воздыхания Теллера и вовсе член королевской семьи, а значит, исключена даже кратковременная связь без рождения детей.

Видимо, Генри думал о том же, потому что в его взгляде, устремленном на ворота академии, читалась тревога.

– Если его засекут с принцессой...

– Понимаю, – вздохнула я. – Но Теллер – умница, он осознает последствия.

Рука Генри сползла с моих плеч на талию и притянула к себе.

– Когда доходит до сердечных дел, даже умные мужчины порой принимают опрометчивые решения. Опасные решения. – Слова он говорил серьезные, но во взгляде карамельных глаз, упавшем мне на губы, мелькнуло что-то другое.

Сквозь тонкую одежду я чувствовала тепло его тела, ускорявшее мой пульс.

– Я думала, ты уже понял, что «Опрометчивые и опасные» – девиз семьи Беллатор, – промурлыкала я и, подавшись к нему, носом потерлась о его нос.

– Кстати об опасных решениях... – Генри сделал паузу и кончиком большого пальца очертил мой подбородок, обжигая прикосновением. – Завтра у меня доставка в Фортос. Поехали со мной!

Я замерла и потупилась:

– Знаешь ведь, я не могу отлучиться так надолго. Я нужна Море. Я нужна отцу.

Генри приподнял мою голову, заставив снова заглянуть ему в глаза:

– Твой отец – командующий армией, который в свободное время охотится на диких зверей. Нянька в лице взрослой дочери ему не нужна. А Мора... – Генри пожал плечами и немного криво, но очаровательно улыбнулся. – Да, ей ты, пожалуй, нужна.

Я хохотнула и попробовала отстраниться, но Генри держал меня крепко.

– Но мне ты тоже нужна, – продолжил он, обхватывая мое лицо ладонями. – Ты месяцами работаешь на износ и заслуживаешь перерыв. Мы будем отсутствовать только две ночи – уверен, Мора тебя отпустит.

Стоило бы, конечно, сказать «нет». У Моры работы было без того невпроворот, и я точно знала, что случится, когда мы с Генри окажемся одни, вдали от любопытных глаз родственников и городских сплетников. Как бы мое тело ни жаждало его прикосновений, я сомневалась, что снова готова открыть кому-то свою истерзанную душу.

Хотя... путешествие в Фортос могло помочь мне разобраться в исчезновении матери. Бо́льшую часть жизни она служила целительницей в армии Эмариона и поддерживала связь с некоторыми бывшими коллегами. Если кто-то за пределами Люмноса и знал о планах моей матери, то это они.

– Просто поговори с Морой, – настаивал Генри. Его губы легонько коснулись моих, наше дыхание слилось воедино. – Спросить-то можно?

Я сделала глубокий вдох, заставляя кровь остыть. Мои ладони скользнули вверх по груди Генри и медленно оттолкнули его. Прохладный утренний воздух унес ощущение его тепла.

– Я постараюсь.

Генри просиял, его карамельные глаза сулили такие плотские утехи, что внутри все снова загорелось.

Мы вместе пошли дальше, Генри без умолку делился новостями о своей работе посыльным. Он тоже продолжил семейное дело, ведь его отец доставлял почту и в столице, и в Смертном городе.

Отцу Генри даже выпала честь служить дворцовым курьером. Смертных редко посвящали в дела королевской семьи, но за пределами родного королевства Потомки на время теряли магическую силу и так этого боялись, что доставку посланий между королевствами, за исключением самых деликатных, поручали смертным.

Из командировок Генри всегда возвращался с захватывающими историями о жизни за пределами нашей уединенной деревеньки. Моя собственная жизнь была крепко привязана к городу смертных, и, не считая редких путешествий с родителями, предначертанный мне путь вряд ли мог привести в более интересные места.

Вскоре красно-золотой полог осенней листвы сменился зданиями, и перед нами предстал город.

Смертный город. Я ухмыльнулась про себя: таким абсурдным казалось мне название. В нашей бедной, окруженной лесом деревне не было ничего городского. Осыпающиеся кирпичные постройки и лачуги с железными крышами, скорее, следовало называть трущобами.

Это Потомки настояли, чтобы все поселения смертных именовались одинаково, вне зависимости от размера и качества жизни в них. Их не волновало, что когда-то наши города носили другие названия, значимые и гордые. Их называли в честь великих вождей и монархов, могущественных кланов и уважаемых людей и Старых Богов, которым мы когда-то молились о спасении, – эти имена содрали с останков нашей смертной культуры, покрыв нашу общую кожу кровью и ссадинами.

Потомки, как обычно, заявили, что культурный геноцид в наших же интересах, что «единство символов» поможет нашим двум расам сблизиться. Я подозревала, что истинная цель этого шага – держать нас, смертных, в постоянном страхе перед тем, что нас уничтожат столь же безжалостно и равнодушно, как и нашу культуру.

Генри попрощался, а я направилась к скромному каменному зданию, где располагался Центр целителей. Мора была уже на месте, она тихонько напевала под аккомпанемент звона пробирок и каменных инструментов – наводила порядок в нашей подсобке.

– Доброе утро, Мора! – прощебетала я, бросая сумку на соседний стол. – Какие приключения ждут нас сегодня?

– Доброе утро, дорогуша. – Мора махнула мне рукой, не отвлекаясь от работы. – Нужно проверить ребенка из семьи Барнс. А потом, может, научишь стажеров готовить бальзам из дыхания облака?

– Да, конечно. – Я обмотала бедра мятым льняным фартуком и принялась за обычные утренние обязанности.

Это каменное здание было мне домом не меньше, чем дом на болоте. Я выросла в нем, тенью следуя за мамой. К десяти годам я умела готовить большинство снадобий и выставлять на стеллажи необходимые инструменты и препараты. Большинство стажеров начинают самостоятельно лечить пациентов после нескольких лет практики, я же получила звание целительницы вскоре после окончания школы. Под руководством мамы и Моры я, вопреки возрасту, ни в чем не уступала другим целителям королевства.

Однако в моих познаниях имелся небольшой, но существенный пробел – исцеление Потомков.

Все Потомки обладают даром быстрого исцеления, что делает их неуязвимыми перед большинством травм и болезней. В тяжелых случаях они могут отправиться в Фортос, Королевство Силы и Доблести, на прием к целителям-магам, которые служат армии Эмариона. Как следствие, Потомки редко прибегают к помощи смертных целителей.

Существует лишь несколько исключений – дети, чьи способности к самоисцелению вместе с магической силой развиваются только к подростковому возрасту, и пострадавшие от редких ядов. Подробности мне изучать запрещалось. Моя мать даже запирала истории болезней своих пациентов, чтобы я не могла с ними ознакомиться.

Я рано усвоила: никакие протесты не в силах поколебать мамину решимость отгородить меня от мира Потомков, и это при том, как ловко и умело она договорилась, чтобы Теллера приняли в академию. Я указывала на двойные стандарты, но мои слезы, крики и хлопанье дверью не изменили ровным счетом ничего.

«Просто доверься мне, моя маленькая воительница, – увещевала мама. – Я знаю, что делаю».

От таких воспоминаний у меня сердце разрывалось. Шесть месяцев, шесть долгих месяцев я не слышала ее голос...

В отсутствие мамы пациентов-Потомков стала принимать Мора, которая неведомые мамины опасения явно не разделяла. Мама всегда упорно молчала, зато Мора, возвращаясь из дворца или огромных особняков Люмнос-Сити, взахлеб рассказывала об увиденном во всех фантастических подробностях, которые я заглатывала, как голодающая нищенка – собранные крошки.

– Генри завтра отправляется в Фортос, – равнодушно выдала я, пока мела каменные плитки пола соломенным веником. – Спросил, не хочу ли я с ним поехать.

– Да что ты?

Мое деланое безразличие не обмануло Мору. Она пошевелила бровями, на веснушчатом лице появилась кривая ухмылка.

– А сопровождающие в той поездке будут?

– Мора, не смотри на меня так.

– Так что насчет сопровождающих? Точно не понадобятся?

– Мора!

Она ткнула меня в бок и хихикнула:

– Так вы, голубки, хотите побыть одни?

На щеках у меня появился легкий румянец.

– Посмотрим.

– Да при мне-то не скромничай. Я же тебя еще малюткой знала, когда ты тут в одних трусишках разгуливала. Практически с тех же пор вы с тем мальчиком не разлей вода. Лишь стихийное бедствие могло помешать вам влюбиться друг в друга.

У меня в горле пересохло.

– Любовь – это серьезно. Мы никуда не спешим.

– Скажи это тому влюбленному идиоту, который торчит у Центра каждый вечер, пока твоя смена не кончится, и таращится на тебя с сердечками в глазах.

– Ну, это еще не любовь. Генри лишь представляет, как я разгуливаю здесь в одних трусишках.

Я наконец выдавила улыбку. К подначкам Моры о моей катастрофической личной жизни я привыкла давно. Обязательств в отношениях я никогда не искала – стоило парню проявить что-то большее, чем страсть, я бежала от него подальше.

– Если спрашиваешь, смогу ли я отпустить тебя на пару дней, мой ответ – да. Езжайте, развлекитесь. – Заглянув в подсобку, Мора вытащила пузырек с зеленоватой жидкостью и вложила его мне в ладонь. – Главное, пусть сперва выпьет противозачаточный тоник.

Я залилась жгучим румянцем и махнула веником в сторону ее ног. Мора отскочила с громким смехом, и я ответила свирепым взглядом, но пузырек с тоником тихонько положила в карман.

Вскоре на утреннюю смену прибыло несколько стажеров. Я болтала с ними, когда дверь Центра распахнулась со зловещим хлопком.

В приемный покой влетел высокий парень, одетый в темно-бордовое бархатное сюрко, расшитое изящными серебряными завитками. На его пальцах сверкали кольца с драгоценными камнями. Юное лицо было бледным и напряженным; по сторонам он смотрел испуганными глазами.

Синими глазами.

Потомок.

Глава 4

– Орели... Я ищу Орели Беллатор, – прохрипел юноша, грудь его лихорадочно вздымалась. – Где она?

Горе полоснуло меня острым ножом, стоило услышать мамино имя.

– Ее... Ее сейчас нет.

– Мне велели привести Орели Беллатор. Дело срочное... Поторопитесь!

Руки у Потомка дрожали, глаза вылезали из орбит так, что показались белки вокруг ярко-кобальтовых зрачков.

– Орели сейчас нет, но мы наверняка сумеем вам помочь. Можете рассказать, что случилось?

– Дворец... Во дворце несчастный случай. Пострадали дети. Несколько детей. Пожалуйста... пожалуйста, пойдемте со мной!

Сказалась профессиональная подготовка – я быстро успокоилась.

– Сколько детей пострадало? Какого возраста? От чего они пострадали? Насколько сильно? – быстро задавала вопросы я.

– Т-трое. Двое маленькие – кажется, младше десяти. Третья девочка старше, ей лет шестнадцать. Обрушилась каменная крыша. Пожалуйста, поторопитесь!

Я посмотрела на Мору. Мы поняли друг друга с полуслова, недаром проработали бок о бок столько лет. Молча кивнув, каждая из нас начала собирать сумку – складывать бинты, лонгеты, банки с разными снадобьями.

– Оставайся в Центре, – сказала Мора. – Я возьму с собой кого-нибудь из стажеров...

– Я пойду с тобой, – перебила я. – Ты не сможешь исцелить троих детей одна.

– Дием, это дворец.

– Мора, пострадали дети.

Мора мешкала, нервно меня оглядывая.

– Но твоя мать...

– Сейчас отсутствует. – Слова прозвучали горше, чем мне хотелось. – Вернется, и ты это с ней обсудишь.

Мора поджала губы, но не сказала больше ничего.

– Как вас зовут? – спросила я, повернувшись к юному Потомку, которого, казалось, сейчас вырвет. Да он сам выглядел вчерашним ребенком.

– Эль... Эльрик.

– Эльрик, меня зовут Дием. Это моя коллега Мора. А еще с нами пойдет Лана. – Я жестом показала на одну из лучших стажерок, пока еще не получившую звание целительницы, – миниатюрную блондинку чуть моложе меня. Я шагнула к юноше и положила ему руку на плечо. – Все будет хорошо.

Я вдруг поняла, что впервые прикоснулась к Потомку... и что впервые оказалась так близко. Ладонью я чувствовала тепло его тела, его зашкаливающий пульс...

Меня так оберегали от Потомков, формируя мое мнение строгой диетой из баек и сплетен, что я представляла их чудовищами – хладнокровными, бездушными, завораживающими. Фантастически красивыми и насквозь порочными.

Но этот бледный, дрожащий от страха юноша казался совершенно... нормальным.

– Спасибо! – пролепетал он.

От моего прикосновения лицо Потомка стало чуть менее напряженным.

Мы собрали необходимые принадлежности, вчетвером выбежали из здания Центра и поспешили по длинной грунтовой дорожке к королевскому дворцу. Мышцы Эльрика судорожно сокращались, и я чувствовала, что лишь ценой невероятного самоконтроля он не переходит на бег. Взгляд синих глаз то и дело падал на трость Моры, от каждого ее медленного шага юное лицо перекашивалось.

– Это я виноват, – признался Эльрик дрожащим шепотом, так тихо, что услышала только я. – Я хвастался перед детьми своей магической силой, а она пробила потолок, и он... – Эльрик осекся.

Я взяла его за руку и легонько ее сжала:

– Все бывает, Эльрик.

Юноша кивнул, но лицо его дышало отчаянием.

– Когда мы с братом были маленькие, я запихала ему в рюкзак тухлое мясо. Хотела всего лишь пошутить. Но когда мы пошли в школу, запах почуял дикий кабан и напал на моего братишку. Клыком пронзил ему бедро. В лесу мы были одни, я думала, он умрет у меня на глазах из-за глупой шутки. – Сердце закололо, стоило вспомнить, как Теллер истекал кровью у меня на руках, а я звала на помощь. – Потом я боялась, что если брат выживет, то будет вечно меня ненавидеть. И не сомневалась, что родители никогда меня не простят.

Моя история ненадолго отвлекла Эльрика от душевных терзаний.

– Твой брат выжил?

– Да, выжил.

– Он простил тебя?

Я застонала:

– Он не ходил в школу несколько недель и объедался конфетами. То время было лучшим в его жизни. Он еще и спасибо мне сказал.

Эльрик слабо улыбнулся:

– А твои родители?

– Они не обрадовались. Но они знали меня. Знали, что я никогда не обидела бы брата нарочно. – Я снова сжала руку Эльрика. – В этом и есть суть семьи. В том, чтобы поддерживать друг друга, даже если родной человек совершает чудовищные ошибки.

Эльрик ничего не ответил, но сквозь темные облака вины на его лице прорезались робкие лучи надежды.

Вскоре мы дошли до никак не обозначенного поворота дороги. Эльрик нервно всмотрелся в деревья, затем повернулся и оглядел нас троих, кусая губы, словно решал какую-то дилемму.

– Целители не вправе рассказывать об увиденном? Таковы правила?

– Да, милый, – кивнула Мора. – Все конфиденциально.

Эльрик шумно выдохнул:

– Я знаю, как добраться до дворца куда быстрее, чем по тропке. Но вы не должны рассказывать про этот путь. Никогда.

Не дожидаясь нашего ответа, Эльрик бросился с дороги в лес. Мы с Морой и Ланой недоуменно переглянулись и поспешили следом.

Несколько минут мы перелезали через переплетенные корни и пробирались под низко висящими ветками, потом увидели нечто, густо обвитое плющом. Стена была замаскирована так безупречно, что ночью я вполне могла бы в нее врезаться.

Эльрик ощупал стену, что-то бормоча себе под нос, потом радостно воскликнул:

– Вот она! Идите за мной, скорее!

Отодвинув листья, Эльрик обнажил брешь, по размерам едва годящуюся для лаза. Он заглянул в нее, посмотрел по сторонам и жестом велел нам следовать за ним.

Затем Эльрик протянул руки, предлагая перенести Мору, и я едва сдержала улыбку: таким строгим взглядом она его отшила. С рождения одна нога у Моры была сильно искривлена, но она никогда не позволяла этому обстоятельству себя сдерживать и после стольких лет начинать явно не собиралась.

Одна за другой мы проползли через брешь, волоча по земле гремящие сумки. Обзор нам загородила пышная самшитовая изгородь, и, вдохнув сладкий аромат цветов и свежих трав, я поняла, что мы пробрались в большой сад.

В стороне валялся огромный кусок гранита. Одной рукой, будто гранит ничего не весил, Эльрик поднял его, отодвинул завесу из вьющихся стеблей и поставил каменную глыбу на место.

Я едва не поперхнулась. Этот обломок наверняка весил в два раза больше меня. Я знала, что Потомки превосходят смертных в силе и скорости, но столь наглядную демонстрацию видела впервые.

Эльрик поманил нас вперед. Он пробирался вдоль стены, не отдаляясь от изгороди, и периодически выглядывал за нее проверить, не засекли ли нас. Мы свернули за угол, и у меня перехватило дыхание.

Из Смертного города я видела лишь корону шпилей королевского дворца, они возвышались над деревьями, чтобы издалека следить за нами. Я всегда представляла дворец внушительной каменной крепостью, твердыней устрашающей и неприступной, как сами Потомки.

Передо мной предстало нечто совершенно иное.

Казалось, дворец построен не из камня или дерева, а из самого света. Здание поднималось и опускалось четкими, изящными волнами, а стены источали нежное сияние, слово звездный свет обрел физическую форму. Высокие башни со шпилями терялись в небе, различимые лишь по слабому сиянию отраженной синевы, отчего не получалось верно оценить размеры этого огромного строения. Облака заслоняли утреннее солнце, и блестящий фасад слегка колыхался, словно отражаясь в Святом море. Не внушительное и не устрашающее – это было самое красивое здание из тех, что мне доводилось видеть.

– Дием! – Голос Моры донесся издалека.

Оторвав взгляд от фантастического зрелища, я поняла, что стою в оцепенении одна. Лана и Мора ушли вперед – вслед за Эльриком выбрались из сада и поднялись по мраморным ступеням к высоченным арочным дверям.

Когда я подбежала к ним, Мора схватила меня за руку и прошипела:

– Будь рядом. В присутствии смертных они нервничают. Далеко не отходи, поняла?

Глубоко потрясенная окружающим меня великолепием, я смогла лишь кивнуть. Блеск и роскошь не закончились, даже когда я переступила порог.

Если Смертный город казался мрачным скоплением камней и грязи, то дворец напоминал палитру художника. Сливочно-желтый, пылающий красный и оранжевый, водянисто-голубой, мшисто-зеленый – все возможные оттенки сплетались в нитях роскошных ковров с кисточками и гобеленов размером больше, чем мой дом. Стены украшали реалистичные картины в золоченых рамах, каждую из которых подсвечивала парящая сфера голубого света.

Мора за руку притянула меня к себе, и вслед за Эльриком мы пошли по коридору, мимо рядов высоких деревянных колонн, украшенных ручной резьбой.

От балок отражались страдальческие детские крики. В конце коридора собралась группа Потомков в шелках умопомрачительной пестроты и яркости. Некоторые из них настороженно повернулись в нашу сторону.

– Я привел целительниц! – крикнул Эльрик, проталкиваясь сквозь толпу. – С дороги! С дороги!

Толпа расступилась, образовался проход, в конце которого виднелась просторная застекленная терраса, заваленная строительным мусором; в воздухе до сих пор висела каменная пыль.

Несколько длинных столов ломились от фруктов, пирожных и горячих блюд, аромат которых плыл по террасе. Стол в центре упавшие обломки сломали пополам, по краям из него торчали щепки. Сквозь брешь в потолке виднелся второй этаж.

Пламя пламенное! Чудо, что никто не погиб.

– Который из детей в самом тяжелом состоянии? – спросила Мора.

Эльрик жестом подозвал миловидную золотоволосую женщину с лицом, покрытым пятнами высохших слез. Поговорив с ней, он снова повернулся к нам.

– Самый младший. – Дрожащей рукой Эльрик показал на маленького мальчика, неподвижно лежащего неподалеку.

Мора тотчас бросилась к ребенку, оставив нас с Ланой позади.

– Самая старшая девушка тоже сильно пострадала.

Я повернулась к Лане:

– Девушкой займусь я, а ты проверь остальных, потом помоги Море.

Лана кивнула и поспешила к детям.

Пока Эльрик вел меня к пострадавшей, в атмосфере террасы мне что-то почудилось – что-то не до конца понятное. Словно воздушная масса всей тяжестью давила мне на кожу, осматривала меня, оценивала.

– Вы это чувствуете? – спросила я Эльрика.

Мой вопрос остался неуслышанным: вниманием Эльрика завладела девушка, хнычущая у его ног.

Ее держал на руках мужчина, стоявший на коленях среди обломков; его длинные, цвета воронова крыла волосы выбились из прически и скрыли лицо. Он нежно гладил девушку по щеке и шептал ей что-то утешающее.

Лицо девушки перекосилось от боли. На виске запеклась кровь, руку она прижимала к груди под неестественным углом. Черные волосы, уложенные на макушке в замысловатую прическу из мелких косичек, испачкались в крови и каменной крошке.

Я опустилась на колени рядом с девушкой. Она вздрогнула, когда я осторожно коснулась ее руки, а обжигающий взгляд мужчины метнулся к моему лицу.

– Здравствуй! – негромко проговорила я с вышколенным спокойствием. – Я целительница, я здесь, чтобы тебе помочь. Пожалуйста, скажи, где болит.

– Разве это не очевидно? – прорычал мужчина, но я проигнорировала его, не сводя взгляд с пациентки.

– Рука болит, – ответила девушка. Ее голос звучал тихо, но плавно; взгляд был ясным, дыхание ровным – все это хорошие симптомы.

– Можешь ею пошевелить? – спросила я.

– Нет, – ответил за девушку мужчина. – Она явно сломана.

Странная сила, которую я ощутила в воздухе, окружала его и пульсировала в такт со вспышками его гнева. Она кольнула меня под ребра, но я запретила себе отвлекаться. За плечами у меня были годы общения с высокомерными родственниками пациентов. То, что один из них оказался Потомком – разгневанным, мускулистым Потомком из королевской семьи, – не могло помешать мне выполнить свою работу.

– Можешь ею пошевелить? – повторила я.

Девушка слабо покачала головой и поморщилась от напряжения.

Судя по возрасту, способность к исцелению у нее уже сформировалась, значит, вскоре девушка сумеет сама залечить травму, но я подозревала, что кость придется вправить, чтобы она срослась правильно.

Порывшись в сумке, я вытащила большую флягу с пробкой.

– Я дам тебе средство, которое поможет справиться с болью. Пожалуйста, скажи, как тебя зовут.

– Л-лили, – пролепетала девушка.

– Называй ее принцесса Лилиан, – поправил мужчина, продолжая сверлить меня взглядом.

Меня пронзило осознание. Лили, принцесса Лилиан, та самая девушка, при упоминании которой покраснел мой братишка. Наклонив голову, я посмотрела на нее новыми глазами.

– Рада познакомиться с тобой, Лили, – проговорила я, нарочно назвав принцессу по имени. Брюнет негромко заворчал. – Меня зовут Дием. Пожалуйста, сделай большой глоток этого снадобья.

Лили нахмурилась, оглядывая флягу.

– Что это?

Я одобрительно улыбнулась. С сомнением относится к неизвестным жидкостям от незнакомых смертных – умница. Неудивительно, что она понравилась Теллеру.

– Это среброчервь. Отвар из милых беленьких цветочков, которые растут на побережье. – Я приблизила лицо к ее и подмигнула. – Не волнуйся, настоящих червей здесь нет.

Лили ответила чуть заметной улыбкой, а брюнет, прежде напоминавший сжатую пружину, немного расслабился. Принцесса поднесла флягу к губам, а я осмотрела ее миниатюрное тело и заметила только глубокий порез на голове, на котором уже запекалась кровь.

Я убрала выбившуюся прядь принцессе за ухо.

– Лили, скоро тебе станет легче. Среброчервь подействует через пару минут, и до тех пор я подожду с тобой, хорошо?

Принцесса кивнула. Из темно-синих глаз покатилась слеза, оставляя влажный след на покрытой пылью щеке. Нижняя губа Лили задрожала. Она повернулась к мужчине, который продолжал крепко ее обнимать.

– П-прости. Я д-думала, что смогу ув-вести д-детей в безопасное место, прежде чем крыша рухнет.

Брюнет прижал ладонь к ее щеке и стер слезу большим пальцем:

– Ты проявила смелость, помогая другим. Никогда за это не извиняйся. Я очень тобой горжусь.

Его голос, мягкий и успокаивающий, совершенно не напоминал строгий тон, которым брюнет общался со мной. Я наконец осмелилась поднять голову и всмотреться в его лицо.

Все мысли вылетели у меня из головы. Оливковая кожа. Серо-голубые глаза. Длинный кривой шрам.

Он.

Это был он.

* * *

Месяцами я разыскивала в Смертном городе зацепки, которые привели бы меня к Потомку, ругавшемуся с моей матерью в день ее исчезновения. И вот он в нескольких дюймах от меня – мужчина, знающий ответы на интересующие меня вопросы. Мужчина, секреты которого моя мать использовала против него.

Мужчина, который, возможно, убил ее, чтобы те секреты так и остались секретами.

Мой взгляд метнулся к инкрустированному драгоценными камнями эфесу меча, того самого, что был при нем в тот день. Я несколько раз моргнула и потрясла головой, словно эти движения могли бы скинуть злое наваждение.

Брюнет был здесь. На самом деле. Близко – так близко.

Он явно заметил, что я на него таращусь, потому что поднял голову и перехватил мой взгляд.

На мгновение мне показалось, что в его лице мелькнуло узнавание – глаза чуть заметно расширились, ноздри вдруг раздулись.

Но секунду спустя все исчезло, скрывшись за каменной маской.

Я тут же отвела взгляд и принялась шарить в сумке.

– Мы встречались? – снова резким тоном спросил брюнет.

– Нет, – ответила я быстро.

Слишком быстро.

– Ты сказала, тебя зовут Дием? – спросила Лили. – Ты сестра Теллера?

Я напряглась, потом кивнула.

– Мы вместе учимся. Он рассказывал мне про тебя.

Я задумалась о том, насколько жестоко убьет меня Теллер за то, что я скажу дальше.

– Мне он тоже про тебя рассказывал.

Щеки Лили стали пунцовыми.

– Правда?

– Он говорит, что ты хорошо к нему относишься. Я надеялась лично поблагодарить тебя за это. Может, наша сегодняшняя встреча предрешена судьбой.

– Это благословение Клана, – проговорила Лили с трепетом.

Я отвела взгляд и плотно поджала губы. Случившееся по воле богов Потомков смертные не считают таким уж благословением, но здесь, в сердце королевского дворца, я не решалась сказать об этом вслух.

– Твой брат – смертный, который учится в академии для Потомков? – спросил брюнет, и в его голосе прозвучало странное напряжение.

Я кивнула, не глядя на него. Брюнет не сводил с меня глаз, пока я с деланой сосредоточенностью крутила в руках банку с целебной мазью.

К счастью, вмешалась Лили:

– Дядя Ультер дал ему особое разрешение учиться с нами. Теллер – самый умный парень в нашем классе. В школе для смертных его способности пропали бы попусту. – В конце фразы Лили осеклась и смущенно посмотрела в мою сторону. – То есть... Я не о том, что... Школы для смертных наверняка очень хорошие, я только хотела сказать...

Я ободряюще улыбнулась:

– Все в порядке. Я полностью с тобой согласна.

Лили шумно, с явным облегчением, выдохнула.

Мне стало интересно, кем Лили приходится этому брюнету. Он заботился о ней по-отечески, хотя выглядел чуть старше меня. Хотя Потомки лишь до наступления половой зрелости взрослеют с той же скоростью, что смертные, а потом их старение резко замедляется. Ему вполне могло быть и двадцать пять лет, и двести пятьдесят. Но его грубое покровительство казалось не родительским – может, это обожание старшего брата?

– Жаль, что с вашей матерью так вышло, – сказала Лили. – Надеюсь, она скоро вернется.

Брюнет замер. Я снова почувствовала тяжесть его пристального взгляда и на сей раз с огромным трудом удержалась, чтобы не уставиться на него в ответ.

Этот брюнет знал.

Почему-то у меня не было сомнений в том, что он знал, что случилось с моей мамой. Он не мог не знать.

В сердце у меня разгорелось дикое пламя. Боль и обвинения впились в горло и сжимали его, пока меня не передернуло от боли. Мышцы дрожали от желания броситься на него и потребовать ответы, скрытые у него в голове.

«Борись!»

Голос, тот же самый, что терзал меня, когда я разговаривала с отцом на кухне, колоколом звенел у меня в голове.

Может, это был похоронный звон.

Мои пальцы вцепились во флягу так, что костяшки побелели.

– Как твоя рука? – процедила я.

– Я ничего не чувствую – значит, снадобье действует?

Я с нажимом ощупала ее руку, осторожно приближаясь к месту, где начинались покраснение и опухоль. Лили никак не отреагировала.

– Хорошо. Сейчас я вправлю тебе кость. Больно не будет, но неприятные ощущения возможны.

В висках пульсировали остатки гнева. Я повела плечами и за несколько судорожных вдохов постаралась успокоиться.

«Борись!»

Я стиснула зубы, направила энергию, пульсирующую у меня в крови, себе в руки, затем стиснула хрупкое плечо.

– Готова?

– Подожди! – вмешался брюнет. – Лучше я.

– Вы целитель? – парировала я, отказываясь смотреть на Потомка из страха, что его высокомерие лишит меня остатков контроля над гневом. С чего он решил, что я не в состоянии выполнить свою работу без его помощи?! – Лили, закрой глаза, сделай глубокий вдох и считай до трех.

Буквально секунду Лили нервно смотрела мне на руку, потом ее глаза закрылись, грудь поднялась, опустилась.

– Один... два...

Брюнет поднял руку:

– Ты уверена, что не лучше мне...

Резким движением я вправила ей руку. Раздался неприятный треск.

Лили охнула и отпрянула от меня. Брюнет прижал ее к груди.

– Все хорошо, – заверил он снова потеплевшим голосом.

– Лили, ты держалась молодцом, – похвалила я. – Вправить кость труднее всего, дальше будет проще. – Я уговорила принцессу оторваться от брюнета и продолжила лечение – наложила ей на руку импровизированный бандаж и очистила рану на виске.

Мужчина продолжал рассматривать меня с пугающей пристальностью. Его блестящие глаза следили за каждым моим движением, как у ястреба на охоте.

Закончив, я попросила Лили встать. И с досадой поняла, что не представляю, надолго ли руку девушки придется сохранять неподвижной, прежде чем ее дар залечит перелом. Именно этой информацией мать намеренно со мной не поделилась, но гордость не позволяла мне признать это в присутствии брюнета, тем более он уже усомнился в моем мастерстве.

Я собралась отойти проконсультироваться у Моры, когда заметила, что Лили пошатывается. Ее лицо мертвенно побледнело, глаза затуманились и покрылись пеленой.

– Лили, ты как себя?.. – медленно начала я.

Девушка закатила глаза. Судорожно вдохнув, она рухнула в объятия брюнета и перестала двигаться.

Глава 5

– Лили! – закричал мужчина.

Его паника полоснула меня, словно скальпелем. Девушка повалилась на пол, и он прижал ладонь к ее затылку.

– Ей плохо. Помоги ей! Пожалуйста!

Я что-то упустила. Что-то важное.

Мир для меня затих. Звуки исчезли, свет поблек, пространство утонуло во мраке. Я не видела ничего, кроме девушки, лежащей передо мной без сознания.

Я опустилась на колени, мои руки двигались словно сами собой. Раз, и я оттолкнула мужчину, вырвала принцессу из его оберегающих объятий, проверила пульс, глаза, послушала дыхание. Мои ладони скользили по ее одежде, лихорадочно нащупывая повреждения.

И тут я его увидела.

Под поясницей у Лили собиралась большая багровая лужа. Она была скрыта ее телом, плотная ткань темно-синего платья незаметно впитывала жидкость все это время.

Я вытащила кинжал из ножен и распарывала одежду Лили, пока она не упала с ее тела. Протестующие крики я едва слышала: казалось, они звучат за много миль от меня.

Из спины Лили торчал витой металлический обломок, отвалившийся от упавшей люстры. Боль в руке наверняка была невыносимой, раз принцесса не чувствовала настолько сильную рану.

Много, слишком много крови уже вытекло на пол. Я вытащила из сумки банку и сунула Лили под язык мерную ложку снадобья, молясь всем возможным богам, чтобы снадобье, останавливающее кровь, усвоилось достаточно быстро и помогло.

Сделав резкий вдох, я выдернула крупный обломок из спины Лили. Вылез он с отвратительным влажным хлюпаньем. Из раны тотчас хлынула алая река. Я вытащила из рюкзака марлю и зажала ею рану, с обостренным вниманием наблюдая, как быстро белая ткань становится розовой, потом красной, потом темно-бордовой. Пришлось прижать к ране больше марли, потому что повязка пропиталась кровью насквозь.

Потом снова. Снова. Снова. Слишком много крови.

Я немного повернула Лили, чтобы глянуть на ее лицо. Губы принцессы посинели, кожа стала бледной и липкой.

– Давай, Лили! – прорычала я сквозь зубы.

Я должна была заметить неладное. Я же слишком увлеклась собственными мыслями и пропустила симптомы, пока невинная девушка истекала кровью.

Я подумала о Теллере, о том, как горели его глаза, когда он говорил о Лили.

«Она очень милая», – сказал он. В нашем паршивом мире Теллер немногих назвал бы милыми. Если она умрет у меня на руках...

Нет, я не допущу этого!

Я плотнее зажала рану и наклонилась ниже, коснувшись уха Лили губами. Я подумала о голосе, беззвучные команды которого последние недели постоянно звучали у меня в мыслях.

– Борись! – потребовала я, вкладывая в приказ всю свою волю до последнего. – Лили, ты должна бороться, твое время еще не пришло.

«Борись!» – эхом повторил голос внутри меня. Руки задрожали от ощущения лютого холода и сильного жара одновременно. Оно было почти болезненным, но отстраниться я не посмела.

От пропитанной кровью марли у меня под ладонями полился неяркий свет. Поддавшись непонятному порыву, я склонилась ниже, чтобы его скрыть.

Так проявлялась магия Потомков, которой владела Лили? Наверняка дело в ней.

– Да, – шепнула я. – Борись, Лили, борись!

Свет у меня под ладонью ослепительно вспыхнул – серебром, как луна.

Глаза Лили распахнулись. Она натужно вдохнула и вдруг резко села. Губы у Лили были на диво розовыми, сапфировые глаза сияли.

Какое-то время мы смотрели друг на друга, хлопая глазами и не говоря ни слова. Когда окружающий мир проявился снова, я остро почувствовала, что все присутствующие глядят на меня.

Я опустила взгляд на рану и осторожно убрала марлю.

У меня глаза на лоб полезли.

Рана исчезла. Не закрылась, не зажила.

Исчезла.

Будто ее и не было.

Я полностью сняла повязку, но под ней ничего не оказалось. Ни единой царапины.

Толком не понимая зачем, я снова прижала марлю к пояснице Лили, чтобы спрятать чистую кожу.

– К-как ты себя чувствуешь? – промямлила я, запинаясь.

Ошеломленным выражением лица Лили ничуть не отличалась от меня.

– Кажется, хорошо. Что... что случилось?

– У тебя текла кровь. Но все... все хорошо. Все уже хорошо.

Вокруг нас толпились Потомки. Они наперебой тянулись к Лили, гладили ее по голове, говорили что-то ободряющее и недоуменно переговаривались. Я отстранилась, сбитая с толку и оглушенная.

Взгляд упал на залитые алым руки. Рана была реальной, а крови вытекло столько, что в глубине души я понимала: металлический осколок задел что-то жизненно важное, а с таким повреждением не справится ни один смертный целитель. Неужели способность Потомков к исцелению настолько сильна?

Потомки загомонили еще громче, вознося хвалу своей богине-родоначальнице. Я кое-как поднялась на ноги и пятилась, пока не врезалась в крепкое тело. Резко развернувшись, я встретилась взглядом с Эльриком.

– Это было потрясающе! – с восторгом выпалил он, глядя на меня с таким благоговением, словно это я спасла Лили. – Так ты...

– Можно где-нибудь вымыть руки? – прохрипела я. Воздух с трудом попадал в легкие, тело едва справлялось с бурей противоречивых эмоций.

При виде моих дрожащих, окровавленных рук Эльрик отшатнулся.

– О... да, конечно. – Он вывел меня в коридор и показал. – Последняя дверь направо.

Судорожно кивнув, я заковыляла вперед. Дворец дико кружился перед глазами. На полпути колени задрожали, грозя подогнуться. Я привалилась к ближайшей стене и закрыла глаза.

Я чувствовала себя отвратительно невесомой – словно мой желудок раз за разом проваливался куда-то вниз. Призрачное покалывание в ладонях не прошло, я ощущала серебристый свет, одновременно холодный и горячий, словно лед и пламя. Отзвуки голоса до сих пор звучали у меня в мыслях, будоража кровь.

После нескольких мучительно долгих минут к ногам вернулся вес. Дыхание восстановилось, пульс больше не зашкаливал.

Я оторвалась от стены и повернула к умывальной, когда огромная сила притянула меня к себе. Твердая рука стиснула мой локоть и дернула назад, так что я оказалась лицом к лицу с таинственным мужчиной, опекавшим Лили.

– Куда ты идешь? – настойчиво спросил он.

С минуту я не могла пошевелиться. Он оказался куда ближе ко мне, чем прежде. Так близко, что я рассмотрела квадратный подбородок, скулы, похожие на отвесные скалы; нос, острый, как лезвие тесака. Я вдохнула кедр и кожу его лесного мускуса. И заметила, что его льдистые глаза, яркие на фоне загорелой кожи, не статично синие – они мерцали, подсвеченные кружащимися вспышками света и прожилками тени.

Боги, до чего он красив!

От таких предательских мыслей я нахмурилась и взглянула на руку, стиснувшую меня. Его кожа казалась обжигающей.

– Если вам дорога ваша рука, уберите ее с моего предплечья, – предупредила я.

Взгляд брюнета прошелся по мне. Я практически слышала его мысли, пока он критически оценивал меня – рост, телосложение, кинжалы, – решив в итоге, что серьезной опасности я не представляю. Гордые мужчины и прежде меня недооценивали – неизменно себе на погибель.

– Руку прочь! – рявкнула я и наклонилась так, чтобы незаметно подобраться ладонью к кинжалу.

Несколько напряженных секунд он удерживал мой взгляд, потом наконец отпустил меня.

– Как ты это сделала с Лили? – спросил он с обманчивой мягкостью.

– Я целительница. Это моя работа.

Он шагнул вперед, а я отступила.

– Твои глаза...

– Я не Потомок, – перебила я, прекрасно понимая, к чему все идет. Отрепетированный ответ я отчеканила чуть ли не механически. – Я родилась с карими глазами. Радужка потеряла цвет из-за болезни. Многие жители города могут это подтвердить.

– У тебя под ладонями появился свет...

– Это все Лили. Я тут ни при чем. Я смертная.

Мои слова его не убедили – он внимательно оглядывал мое лицо, высматривая ответы, которые я дать не могла.

Передо мной стоял Потомок, которого я разыскивала месяцами. Я уже открыла рот, чтобы спросить его про мою мать, но какой-то инстинкт велел прикусить язык.

Я не могла избавиться от мысли, что, впустив этого типа в свою жизнь, открою дверь, которую потом не закроешь. И судя по резкому тону и удушающей энергии, погружать его в свой мир не стоило. Раз он был готов убить мою мать, чтобы заставить ее замолчать, то что сделает с остальной моей семьей, если решит, что мы тоже знаем его секреты?

Он глянул через плечо на пустой коридор, затем понизил голос до шепота:

– Если ты смертная наполовину...

– Нет!

Его лоб прорезала морщина.

– Твой отец... он родом из Фортоса?

Мысли закружились в бешеном водовороте: «Откуда он?.. Он имеет в виду командира или?.. Неужели он?..»

Похоже, выражение моего лица ответило на его вопрос.

Он возвел глаза к потолку и буркнул:

– Замечательно.

– Что... Как вы?..

– Тебе нельзя здесь находиться. – Мужчина кивком показал на мои кинжалы. – Смертным не разрешается носить оружие во дворце. – Слово «смертным» он растянул, словно за ним крылась какая-то сальная шуточка для своих.

Меня снова бросило в ярость. Потомкам убить нас – раз плюнуть. Но разве мы для них угроза?

– В чем проблема? – огрызнулась я. – Боитесь маленькой смертной женщины?

– Это вряд ли, – ответил он без эмоций. – Смертная или нет, ты умрешь, не успев даже вытащить кинжал из ножен.

На одно глупое мгновение мне захотелось проверить, подействует ли его угроза.

– Тогда в чем проблема? Я думала, оружием смертных вашу кожу не проткнуть.

– Так и есть, но дети – исключение. – Лицо Потомка тотчас напряглось, словно он тут же пожалел о сказанном.

– Думаете, я бы ранила ребенка? – прошипела я.

Он открыл рот, чтобы ответить, но замолчал, потому что я подалась вперед, остановившись, только когда наши лица оказались вплотную друг к другу и его дыхание согрело мне губы. Я ткнула окровавленным пальцем в крепкую грудь и с удовольствием заметила, как глаза мужчины расширились от удивления.

– Если бы я хотела навредить тем детям, я оставила бы вашу драгоценную принцессу Лилиан умирать от кровопотери. Мы, смертные, могли бы остаться у себя и бросить всех троих на произвол судьбы. Вместо этого мы спасли их, и вот так вы нас благодарите?

Челюсть Потомка напряглась, но он промолчал.

Я скривила губы:

– Если позволите, мне нужно вымыть руки. Похоже, я испачкалась, спасая ваших людей. – Я резко развернулась и зашагала прочь.

И лишь оказавшись в умывальной и услышав тихий щелчок замка, я тяжело опустилась на пол и разрыдалась.

Глава 6

Я хрипло рассмеялась, представив, как жалко выгляжу. Сижу, перепачканная в крови, на полу самой роскошной умывальной из тех, которыми мне доводилось пользоваться, и рыдаю.

Умывальня была размером в половину моего дома, куполообразный потолок украшала ручная роспись, изображающая неспокойное вечернее небо. Сквозь звезды, которыми были усеяны сапфировые и обсидиановые завитки, лился свет, и меня озаряло их неровное сияние.

В нише стояла статуя-фонтан богини Люмнос, поднимающейся из бурлящего бассейна. Ее окружали умывальники из чистого золота. Банки из резного хрусталя с мылом и духами рядами выстроились на полках вдоль стены. Имелся даже камин, в котором догорали последние угольки, согревая пирамиду мягких, пушистых полотенец.

Я опустила взгляд на пол из темного мрамора, белые и золотые прожилки которого кружились у кровавых следов, ведущих прямо ко мне.

– Прекрасно, – пробормотала я. – Просто замечательно.

Я смахнула слезу тыльной стороной ладони, сама толком не понимая, по какой причине плачу. Возможно, из-за того, что своей некомпетентностью чуть не убила совсем еще юную девушку. Или из-за того, что невыносимый Потомок смотрел на меня, как на букашку, которую нужно раздавить каблуком.

Или я просто по-детски скучала по маме.

Встреча с брюнетом вернула меня в тот проклятый вечер. В тот день я в последний раз видела веселые морщинки вокруг маминых глаз, слышала ее звенящий смех и чувствовала тепло наших переплетенных рук, когда мы вместе шли в город.

До сих пор я не позволяла себе думать, что мамы больше нет. Ради своей семьи я поддерживала иллюзию того, что она жива и рано или поздно вернется домой.

Но, сидя в королевском дворце в окружении Потомков – от чего мама всю жизнь пыталась меня спасти, – я чувствовала, что пути назад нет.

Что это прощание.

Жизнь после Орели Беллатор.

«Пять минут, – позволила себе я. – У тебя пять минут на жалость к себе. Потом встанешь и вернешься к работе».

Я прислонила голову к холодной каменной стене, закрыла глаза, и шесть месяцев сдерживаемой боли обрушились на мое разбитое сердце.

* * *

Мы с Ланой вернулись в Центр целителей, а Мора осталась, чтобы проведать пожилого члена королевской семьи, который был пациентом моей мамы и, как я теперь понимала, королем Люмноса.

К моему облегчению, все три пострадавших ребенка остались живы и должны были полностью восстановиться. Только Эльрик удосужился поблагодарить нас за помощь. Остальные Потомки ушли, не удостоив нас и взглядом.

Таинственного брюнета я больше не видела и до сих пор сомневалась, что правильно поступила, не спросив его про маму. Теперь я сомневалась в том, что мне когда-нибудь представится новый шанс.

На обратном пути я впервые увидела Люмнос-Сити. Теоретически смертным разрешалось в нем жить, однако позволить себе подобное никто не мог. Самые скромные жилища представляли собой огромные, пышные особняки с колоннами, озелененными террасами и высоченными окнами, согретыми светом искрящихся люстр. До нас доносились ароматы свежевыпеченного хлеба, мяса на гриле со специями, букетов цветов – ничего похожего на резкие запахи нашей деревни смертных.

Как странно – всю жизнь провести в двух шагах от такой головокружительной роскоши, но быть при этом от нее настолько далеко.

Не то чтобы я была совсем неотесанной. Я периодически посещала шумные порты Мероса, Королевства Моря и Неба, а также Фортоса, Королевства Силы и Доблести, нашего ближайшего соседа на юге. В Фортосе познакомились мои родители, когда оба служили в армии Эмариона. Командовал армией король Фортоса, но служили в ней смертные и Потомки из каждого королевства. Использовать армию мог любой из монархов, если внутренняя Королевская Гвардия вдруг не справлялась со вспыхнувшим конфликтом. Наша семья часто посещала штаб-квартиру армии в Фортосе: отец – чтобы пообщаться со старыми приятелями, а мама – чтобы встретиться с хорошо подготовленными и хорошо оснащенными армейскими целителями.

Южнее Фортоса лежал Фаунос, Королевство Зверей и Чудовищ, где жили Потомки, бывшие, по слухам, ближе к животным, чем к людям. Смертных в Фаунос не допускали, дозволялось только миновать его, следуя строго по Кольцевой дороге, ведущей в Арборос, Королевство Корней и Шипов. Благодаря богатой растительности Арборос поставлял множество лекарственных трав, которые мы использовали в Центре. Раз в год мама ездила в Арборос пополнять запасы, и я изредка ее сопровождала.

Наш северный сосед, Монтиос, Королевство Льда и Камня, формально был закрыт для посещения смертных, хотя мы с Генри тайком пробирались через границу посмотреть на умопомрачительные лавандовые горы с заснеженными вершинами. Мы даже заметили вдали диковатое кочевое племя Потомков Монтиоса, прятавшееся в пещере среди каменистой местности.

Оставалось лишь три королевства, на землю которых я не ступала никогда.

В Софос, Королевство Искры и Мысли, смертных допускали исключительно по приглашениям. Если Теллер вдруг поступит в один из прославленных университетов, у меня появится шанс посетить легендарный город с его домами до небес и огромными библиотеками.

В выжженные солнцем южные пустыни Игниоса, Королевства Песка и Пламени, смертных не допускали ни под каким предлогом – даже путешествие по Кольцевой дороге сулило верную смерть. Но меня и не тянуло в то суровое, безотрадное место.

И наконец Умброс, Королевство Желаний и Секретов. Умброс – единственное место, где приветствовались и смертные, и Потомки из всех королевств, только вот карьерный путь там открывался далеко не самый привлекательный – наемного убийцы, шпиона, куртизанки, торговца дури и тому подобное. Если Мерос считался ориентиром в торговле легальными товарами, то Умброс – его злым, пронырливым двойником.

Умброс был пристанищем тьмы и порока, а другие королевства с ним мирились лишь из страха перед его безжалостной королевой, старой и, по слухам, невероятно могущественной. После Кровавой войны она приказала истребить всех Потомков, за исключением сотни, чтобы не ослаблять и не дробить свою магическую силу.

При мысли об Умбросе по коже пробегал холодок, хотя нечто дикое и авантюрное во мне трепетало от перспективы разведать его порочные секреты.

После обеда я отправилась в Смертный город: следовало навестить несколько бедных семей. Когда я вернулась в Центр целителей, день уступил свои права вечеру и стажеры разошлись на ночь, оставив нас с Морой в пустой тишине. Мора заносила дневной отчет в журнал, а я разливала по бутылкам новую партию ивомхового бальзама.

– Что случилось во дворце утром? – спросила Мора. – Вроде поднялся какой-то шум из-за принцессы.

– Ничего особенного, – быстро ответила я, до сих пор стыдясь того, что просмотрела рану Лилиан. – Потомки не такие, как я ожидала.

– О чем это ты?

На миг я перестала разливать бальзам.

– Они показались мне... почти смертными.

– Ну, они рождены от членов Клана и смертных. Как бы они ни отрицали, кровь смертных всегда будет течь в их венах. А ты думала, они какие?

Я пожала плечами:

– Пустые. Бесчувственные.

– Порой они впрямь такие. Но, думаю, за раненых детей все боятся одинаково. Даже самые дикие звери сходят с ума, когда их детеныши в опасности.

То, как загадочный мужчина просит помочь Лили, до сих пор звучало у меня в ушах. Со мной он вел себя заносчиво и грубо, но с этой девушкой, с Лили... Я не могла забыть, как нежно он утирал ей слезы и как говорил, что очень ею гордится.

Спросили бы меня вчера, и я заявила бы, что Потомки не способны любить. Но после того, что я видела сегодня...

– Да, кстати, пока тебя не было, заходил принц, – сказала Мора. – Просил тебя поблагодарить.

Я нахмурилась:

– Ты об Эльрике? Он принц?

– Нет, не об Эльрике. О принце Лютере.

Я замерла.

– Там был принц Лютер?

– Дием, ты вообще не разбираешься в членах королевской семьи? – Мора ухмыльнулась. – Ты сидела рядом с ним. Он обнимал свою сестру, принцессу Лилиан. Они племянник и племянница короля.

О боги! О боги!

Потомок, которого я разыскивала все это время, – принц Лютер.

Старший-брат-подружки-Теллера Лютер.

Потомок-которому-я-грозила-оторвать-руку Лютер.

Король-Люмноса-в-ближайшем-будущем Лютер.

Я без сил опустилась на ближайший стул. Ситуация была скверная. Очень скверная.

Одним глазом глянув на мои страдания, Мора покатилась со смеху:

– Дорогуша, неужели и ты туда же! Я уже смирилась с тем, что стажерки начинают хихикать как дурочки каждый раз, когда появляется «прекрасный принц Лютер». Но не говори, что и ты по нему сохнешь!

Я шокированно уставилась на нее:

– Да будь он последним мужчиной в Эмарионе, я бы не стала по нему сохнуть! Он же невыносимое чудовище!

Мора хлопнула глазами, а потом сложилась пополам, захохотав еще громче:

– За что ты его так?

– А ты разговаривала с этим типом? Он же ходячий ужас с раздутым эго. – Я рассеянно коснулась своего локтя, там, где он хватал меня. Постаравшись, я и сейчас могла бы уловить, как его пальцы обжигают мне кожу. Впрочем, стараться ради этого я не собиралась. – Он лез мне под руку.

– О чем это ты?

– Та девушка, Лили, сломала руку, и мне нужно было вправить кость. А ему хватило наглости пытаться меня остановить. Он вел себя так, будто это он тут целитель.

Мора резко перестала хихикать:

– И ты ему не позволила?

– Мора, знаешь, сколько сломанных костей я вправила? Я могла бы сделать это во сне. С завязанными глазами.

– Да, но эта девушка – Потомок.

– И что?

Мора с любопытством на меня взглянула:

– И как ты вправила кость?

– Ну, знаешь, с помощью молотка, веревки и рюмки виски...

– Я серьезно, Дием. – Мора встала и подошла ко мне. Ее лицо было на редкость серьезным. – Кто-то еще из Потомков тебе помог?

– Помощь не потребовалась. Я занималась Лили, как любой другой пациенткой. Дала среброчервь, чтобы приглушить боль, немного отвлекла, сильно дернула, и готово. – Я ухмыльнулась. – Та же магия, вид сбоку.

Мора наклонила голову:

– И ты уверена, что вправила кость?

– Мора, ты меня обижаешь.

– Просто... – Мора осеклась, нахмурившись. – Кости Потомков очень крепкие. Крепче железа. Силы смертных недостаточно, чтобы их сдвинуть.

Это не могло быть правдой. Я почувствовала, как кость Лили сдвинулась у меня под рукой, и слышала хруст, когда она встала на место.

– Может, с молодыми проще? – предположила я.

Мора покачала головой:

– Однажды потребовалось вправить несколько костей пострадавшему малышу, и женщина из Потомков, к которой я обратилась, не смогла ничего сделать. Пришлось звать на помощь мужчину посильнее.

Мы долго смотрели друг на друга, хлопая глазами.

После заметных колебаний Мора заговорила снова:

– Дием... а у нее только кость была сломана? Принц Лютер сказал, что ты спасла жизнь его сестре.

Перед глазами у меня мелькнула лужа крови. Бескровные губы. Замедлившийся пульс. Гора марли, пропитанной багровым. И абсолютно целая поясница всего через несколько секунд, абсолютно гладкая, без малейших следов раны.

Я содрогнулась.

Прячась от ее взгляда, я вернулась к банкам с бальзамом, что стояли у меня на столе.

– Была еще легкая рана, зажившая чуть ли не моментально. Кто знал, что принц склонен сгущать краски?

Мора замешкалась. Она, не отрываясь, следила за моими руками, словно взглядом могла залезть мне под кожу и найти скрытый под ней ответ.

Я нервно заерзала.

– Принц сказал что-нибудь еще? Что-нибудь про мою мать?

– Кое-что сказал. Точнее, спросил, знала ли я тебя маленькой – видела ли тебя с карими глазами, прежде чем они потеряли цвет. Конечно, я ответила да. Еще он спросил, знаю ли я твоего отца.

Я затаила дыхание. Мора знала, что я не родная дочь командира.

– И что ты ответила?

Мора смерила меня серьезным, многозначительным взглядом:

– Ответила, что все знают Андрея Беллатора, великого смертного героя войны.

– Так ты не стала говорить?..

– Нет, – категорично перебила она. – Это не моего ума дело. – Мора снова повернулась к своему столу и начала писать, словно тема была закрыта.

Мы еще немного поработали в тишине, пока я наконец не набралась смелости озвучить слова, которые весь день вертелись на языке:

– Может, мне стоит взять на себя часть работы с Потомками во дворце?

Мора изогнула бровь:

– Что ты там говорила про невыносимых чудовищ? А теперь готова пылинки с них сдувать.

Я наморщила нос:

– Пылинки сдувать не собираюсь, благодарю покорно. Речь лишь о том, что я могла бы помогать тебе. Ты не должна делать всю работу.

Мора замялась:

– Милая, ты же знаешь, как к этому относится Орели. Она и так разозлится из-за сегодняшнего утра.

Тяжесть, которую я почувствовала на полу дворцовой умывальни, снова упала на меня свинцовой накидкой.

– Пора смириться с тем, что она может не вернуться.

– Не говори так.

– Прошло шесть месяцев, а ее все нет и нет.

– Нельзя переставать наде...

– Мора, не надо. Пожалуйста! Бессмысленная надежда – это... это жестоко. – Я сделала глубокий вдох, заставляя жжение в горле угаснуть. – Я не могу притворяться, что жизнь по-прежнему идет нормальным ходом. Что мама... – У меня дрогнул голос. – Что мама не исчезла.

Мора поерзала на стуле, но ничего не сказала.

– Теллер боится, что ему не позволят учиться в академии Потомков, если кто-то из Беллаторов не будет служить королю целителем. Я должна занять мамино место до тех пор, пока он не закончит обучение.

– Все не так просто.

– О чем это ты?

– Твоя мать не просто согласилась служить королю, пока Теллер не окончит академию. Она... – Мора осеклась.

Я встала со стула:

– Скажи мне, Мора.

Она поморщилась, ее жалость тяжелым приторным запахом повисла в воздухе.

– Дием, это пожизненная договоренность. Твоя мать согласилась до конца своей жизни оказывать любые услуги по просьбе монарха.

– В каком смысле «любые услуги по просьбе монарха»?

– Подробности я не знаю, соглашение заключили твоя мать и королевская семья. Мне Орели сказала, что продолжит работать в Центре целителей, но в приоритете будут просьбы королевской семьи.

У меня задрожали колени.

Я наклонилась к столу и схватилась за его край.

– А если она нарушит соглашение?

Мора потерла лицо и шумно выдохнула:

– Я поклялась Орели никогда не говорить тебе об этом.

– Мора, если это касается Теллера, я должна знать. Защищать его – теперь моя обязанность.

Мора взглянула на меня с истинной болью в глазах:

– Если она не выполнит условие сделки, то поплатится жизнью. Монарх ее казнит.

Приемный покой начал вращаться. Тени вдруг стали слишком яркими, тишина – слишком громкой.

Я с трудом подбирала слова:

– Но... король... Теллер говорит, что он без сознания. Если король умрет... может, никто больше и не знает. Может...

– Знает. Это он договаривался с твоей мамой от имени королевской семьи.

* * *

За ужином в тот вечер я могла лишь гонять еду по тарелке. Теллер с отцом болтали о том, как прошел день, а я, чтобы не казаться грубой, изредка улыбалась, кивала и выдавала невинные подробности в ответ на их вопросы.

В голове была полная каша.

Тысяча противоборствующих мыслей терзала меня, и каждая пугала больше предыдущей. Ни одна из них не имела смысла. Ни одну я не осмеливалась озвучить.

При маме так легко было прятаться в коконе, который она вокруг меня сплела. Как и любой неуемный подросток, я сопротивлялась и так и эдак, но в итоге всегда сдавалась и смирялась с установленным ею порядком.

Мама хранила много секретов. От всех нас, но особенно от меня. От своей дочери, от своего первенца.

Но кому, если не мне, следовало бы знать правду? До Теллера, даже до отца были мы с ней, одни-одинешеньки на свете. Незамужняя женщина и ее внебрачный ребенок.

Часть меня ненавидела маму за это, хотя я понимала, что она делает это для меня. В глубине души я знала, что мама готова на что угодно, лишь бы меня защитить.

Что она готова сохранить любой секрет. Заключить любую сделку. Сказать любую ложь.

А теперь ее защита исчезла, и меня, игнорируя сопротивление и вопли, волокли через строй правды, которую я раньше так старательно игнорировала.

Если Теллер и слышал о случившемся во дворце, он не сказал мне ни слова. Но я спиной чувствовала его любопытный взгляд, пока сидела перед камином и безучастно смотрела на пламя. Наверное, моя хандра с тех пор, как я перестала принимать порошок огнекорня, научила братишку быть осторожным и не приставать ко мне.

Огнекорень.

Пузырек с красным порошком тянул карман. Сумбурные мысли кружились над ним, как стервятник над свежей падалью. Пузырек был моим гневом, моим страхом, моей тревогой, моей обидой – самыми отрицательными эмоциями в материальной форме.

Когда небо почернело, а мои мужчины забылись сном, я собрала все пузырьки-полумесяцы из маминых запасов и неслышно пробралась к самой кромке воды.

Один за другим я бросала их в море. Они ударялись о волны и навсегда погружались в водную могилу.

Каждый тихий всплеск напоминал скрип старой тяжелой двери, железные петли которой проржавели от веков простоя.

Я прочитала молитву Старым Богам, прося подготовить меня к тому, что случится дальше.

Глава 7

– Не хочешь поделиться?

Голос Генри рывком вернул меня к настоящему, к гипнотизирующему стуку копыт по Кольцевой дороге, круговому тракту, соединяющему девять королевств Эмариона. Из города мы выехали несколько часов назад, и с тех пор я сказала не более пяти слов.

– Чем поделиться?

– Тем, из-за чего ты выглядишь так, будто готова убить первого встречного.

Генри не ошибался.

Моя злость тихо тлела неделями, даже месяцами, но после вчерашних событий, особенно после откровений Моры, тревога поселилась в таких глубинах моей души, что я стала гадать, не навсегда ли это.

– Все хорошо. – Я очень постаралась, чтобы мои слова прозвучали мило, но и сама себе не поверила.

– Коришь себя за то, что бросила Центр?

– Нет.

Тут я не солгала. Увидев, как взбудоражили меня новости о маминой договоренности, Мора предложила мне взять парочку выходных.

– Дело в Теллере?

– Нет.

И тут я не лгала. Принцесса Лилиан была так признательна мне за помощь, что поцеловала Теллера в щеку и пригласила посетить дворец в любое время.

Братишка буквально светился от счастья, и я, при всей тревоге за их развивающиеся отношения, не могла не порадоваться.

Повисла долгая пауза, нарушаемая лишь цоканьем копыт по гравию.

– Тогда в твоей матери? – спросил Генри тише и вкрадчивее.

Я хотела возразить, но слова не шли с языка.

– Дием, мы с тобой дружим с тех пор, как научились ходить. Ты же знаешь, что можешь мне все рассказать, да?

– Конечно.

Вот тут – тут я солгала.

Генри ненавидел Потомков больше всего на свете не без причины.

Когда он был младенцем, его мать подхватила редкую болезнь, излечимую лишь травой, произрастающей в Монтиосе. Смертных не допускают в то уединенное горное королевство, но отец Генри попросил разрешения посетить его. Он даже рискнул должностью королевского курьера, умоляя короля о дипломатической помощи.

В просьбе ему отказали безо всяких объяснений, что обрекло мать Генри на смерть, которой могло бы и не быть. А в душе Генри навсегда отпечаталась ненависть к Потомкам.

Как я могла сказать Генри, что Орели, которая была ему второй матерью, продала этим чудовищам свою жизнь?

Как я могла сказать Генри, что моя мать, вероятно, исчезла по воле короля? Или что, возможно, принц Лютер убил ее, чтобы сохранить свою тайну? Или, по еще одной версии, что она сбежала, чтобы не выполнять договоренность, вынудив меня занять ее место?

Я даже не знала, который из вариантов устроил бы меня саму.

– Ди, твоя мать вернется домой.

– Да, знаю. – Я растянула губы в улыбке, благодарной, но не искренней.

А если мама таки вернется домой, что тогда? Станет пожизненной рабой короля? Будет казнена за нарушение договоренности? Если мама жива, ей лучше никогда не возвращаться в Люмнос.

Нет, это я сказать Генри точно не могла.

Генри подвел своего коня к моему, потянулся ко мне и взял за руку.

– Не могу объяснить, но я... я просто знаю. Знаю, что твоя мать жива и что она вернется. Я молился Старым Богам, и они велели мне верить.

Упоминание запрещенных Старых Богов заставило меня нервно оглянуться через плечо.

– Осторожнее, Генри, если кто-нибудь подслушает, как ты...

– Неужели?! – Он криво усмехнулся. – И это говорит девушка, нарушившая все законы Люмноса?

– Не все. – На лице у меня наконец появилась самодовольная улыбка. – Только забавные.

– Оскорбление оккупантов тебя не забавляет?

– Не настолько, чтобы идти на казнь. Оно того не стоит. И говори тише, ладно?

– Помнится, ты считала, что оно того стоит, когда мы улучшали статую Люмнос, которая стоит у рынка.

Вспомнив тот случай, я усмехнулась. В тринадцать мы глухой ночью выбрались на улицу, чтобы освятить статую богини – покровительницы королевства абсурдным способом, на который способны лишь два неадекватных подростка.

– Ну что тут скажешь? – спросила я с манерной медлительностью. – Усы, которые мы ей нарисовали, весьма подчеркнули красоту ее глаз.

Генри запрокинул голову и расхохотался, а мои губы сильнее изогнулись в улыбке. Давненько мы с ним не чувствовали себя такими беззаботными.

– Ты опасная девушка, Беллатор.

– Была опасной девушкой. Сейчас я серьезный взрослый человек, профессионал.

– Нет, ты по-прежнему опасная девушка. Не думай, что я не слышал про шорох, который ты навела вчера во дворце.

Моя улыбка мгновенно погасла. Я отдернула руку и положила ее на луку седла.

– Где ты это слышал?

– Если верить сплетням, а мы знаем, что городские сплетни никогда не врут, – с улыбкой съязвил Генри, – наследная принцесса едва не откинулась, но ты воскресила ее травками и парой повязок.

У меня свело живот.

– Принцесса потеряла немного крови и почувствовала головокружение. Ничего особенного не случилось.

Я снова солгала, но на этот раз по веской причине. У меня ладони зудели от воспоминаний о странном покалывающем свете.

– Неужели? А Потомки, похоже, решили, что дело серьезное.

Я резко повернула голову к Генри:

– Кто так сказал?

– Это просто сплетня. – Генри взглянул на меня с любопытством. – Почему ты была во дворце? Я думал, все связанное с Потомками под запретом.

Я пожевала нижнюю губу, ощущая сильное чувство вины за все, что скрывала от него, единственного человека, от которого у меня никогда не было секретов.

– Наверное, я возьму на себя обязанности, которые мама выполняла во дворце. И пожалуйста, избавь меня от нравоучений: я уже все слышала от Моры.

Возникла долгая пауза: Генри переключил внимание на дорогу и крепко задумался.

– Хорошо, – наконец проговорил он.

Я нахмурилась:

– Ты не считаешь, что это плохая идея?

– Ты надеялась, что я стану тебя отговаривать?

Я не знала, что ответить. Наверное, я и сама не знала ответ.

– Понимаю, почему твоя мать так долго тебя от них прятала, – проговорил Генри. – Потомки опасны. Они заботятся только о себе и уничтожат все, что сочтут угрозой. Вспомни, что они сделали с младенцами-полукровками, – для них даже дети не святое.

Я содрогнулась, вспомнив бессмысленную бойню, учиненную по королевскому указу о размножении.

– Но спрятать тебя не значит защитить навсегда. Чтобы одолеть врага, нужно его сперва узнать, причем близко. И лучше всего сделать это в его собственном доме.

От холодного расчета в голосе Генри по спине у меня побежали ледяные мурашки. Он разговаривал, скорее, как солдат, готовящийся к войне, чем как беззаботный забавный парень, рядом с которым я выросла.

– Ты слишком много общаешься с командиром, – немного нервно поддразнила я.

– Этому меня не твой отец научил. Этому меня научила твоя мать.

Я открыла рот, чтобы узнать больше, но Генри глянул на солнце, садящееся за горизонт, соскочил с коня, и его шаги громко захрустели по тропке. Он взял поводья обоих коней и направился в лес разбивать лагерь на ночь.

* * *

Трудно сказать, как долго я простояла, глядя на языки пламени, скачущие в пылающем костре. Генри ушел за хворостом, оставив меня кипеть в тишине.

Я очень злилась.

Злилась на отца за то, что вел себя так, будто мамино исчезновение – сиюминутная заминка. Злилась на маму за то, что пошла на глупую договоренность.

Злилась на себя за то, что выпустила жизнь из-под контроля, вместо того чтобы упереться рогом и требовать правду, пока у меня еще была такая возможность.

Но больше всего я злилась на гнусного принца-Потомка.

Сделка между королем Ультером и моей матерью, заключению которой он способствовал, была кабальной до невероятного – пожизненная служба в обмен на четыре года обучения Теллера. Так Потомки и действуют: они забирают и забирают, присваивают все ценное, а потом требуют безусловной благодарности от бедных людей, которых обокрали.

Именно так они поступили с Эмарионом. Словно вирус, Потомки поразили некогда процветающее королевство, проникли в наши дома, в наши религии, в наши города и в наши университеты, только чтобы возродиться из пепла Кровавой войны и изгнать смертных из мест, руками смертных построенных.

А что они сделали с моей семьей?!

Чем сильнее я заводилась, тем больше ненавидела Лютера. Я презирала его. Я хотела, чтобы он долго и мучительно страдал.

Своими чувствами я не гордилась. Любой хороший целитель должен думать о том, как облегчить страдания, а не вызывать их.

С другой стороны, я ведь не выбирала путь целительницы. Его для меня проложили... моя мать, обстоятельства и отсутствие других приемлемых вариантов.

Иногда я мечтала отправиться в Мерос, найти работу на корабле в одном из его шумных портов и уплыть на нем в Святое море, чтобы увидеть мир.

А иногда я представляла, как смело отправлюсь в темные проулки Умброса, вкушу все возможные пороки и научусь подчинять себе мужчин всеми возможными способами.

Я даже подумывала поступить на службу в армию Эмариона, чтобы заполучить шанс оставить след в мире за пределами нашей крохотной непримечательной деревушки.

Где же моя благодарность? Я получила навык, чтобы не остаться голодной. Я никогда не буду одинокой, потому что у меня есть семья. А еще мне ничего не угрожает, и врагов у меня нет. Если научусь соблюдать правила, то проживу хорошую, долгую жизнь. Безопасную жизнь.

Так почему же от одной мысли о безопасной жизни мне хочется рвать на себе волосы?

Я настолько растворилась в упаднических мыслях, что приближение Генри услышала лишь за секунду до того, как он обнял меня за талию. Его теплое крепкое тело прижалось к моей спине.

От его прикосновения ярко-оранжевое пламя моей злости потемнело до голодного красного.

– Привет! – шепнул Генри и нежно поцеловал меня в плечо.

– Привет! – Я наклонила голову набок в безмолвном приглашении и сомкнула веки.

Губы Генри медленно двинулись вверх по изгибу моей шеи.

– Выражение твоего лица так и не изменилось.

– Какое еще выражение?

– Говорящее «я хочу кого-нибудь убить». – Большим пальцем Генри скользнул под край моей туники и начал лениво скользить по чувствительной коже живота. – О чем ты сейчас думала?

«О том, чтобы бросить все и начать новую жизнь на другом конце континента».

– О том, что ты говорил чуть раньше, – вместо этого ответила я. – Как же ты выразился – нужно знать своего врага... причем близко?

Генри засмеялся, щекоча мне шею дыханием.

– Я беру свои слова обратно. Я хочу, чтобы по-настоящему близко ты знала только одного человека.

На последнем слове ладонь Генри скользнула мне вверх по ребрам и задела округлость груди, отчего меня пронзила искра желания.

– Могу сделать своим врагом тебя. – Я потянулась, погладила кинжал, висевший у Генри на боку, потом скользнула ладонью вниз по его мускулистому бедру.

– Тогда я без промедления сдаюсь. – Генри за бедра притянул меня к себе, и я почувствовала, какую именно часть тела он намерен сдать.

Я выгнула спину и негромко выдохнула:

– Сдаешься? Какая досада. Мне куда больше по вкусу хорошая схватка.

Я развернулась, схватила его за ворот и притягивала к себе, пока наши губы не встретились. Поцелуй получился горячим и требовательным, в глубокие, страстные выпады наших языков я вложила все свои бурные эмоции.

– Дием, я так долго этого ждал, – прошептал Генри, прижимаясь лбом к моему. – Прошли месяцы с тех пор, как мы вот так касались друг друга.

Началось все прошлой весной – одним теплым вечером мы перебрали эля и решили голышом искупаться в море. При свете луны наши нагие тела нашли друг друга, и так мы отбросили платоническую невинность юности.

Тот раз не стал первым ни для него, ни для меня, но для обоих – впервые что-то значил. Первым разом, когда к страсти добавилась близость с родной душой.

После того как пропала мама и моя жизнь рухнула, я отчаянно нуждалась просто в друге. Генри, не жалуясь, принял эту роль, готовый стать кем угодно, чтобы помочь в моем горе.

Но следующие месяцы изменили нас обоих. Наша милая наивность исчезла вместе с моей матерью. Мы оба стали жестче и злее, наши души огрубели от жизненных утрат.

Я относилась к Генри с прежней теплотой, только я больше не была беззаботной веселой девчонкой, на которую он запал. А я больше не видела в нем доброго, отзывчивого мальчика, которого когда-то знала.

Поэтому я не очень понимала, кто мы друг другу сейчас.

Я поерзала в объятиях Генри и снова впилась поцелуем ему в губы. Его грубая ладонь скользила по моей спине, играя с поясом. Одинокая женщина, заключенная в плену моей горячей от возбуждения кожи, требовала большего.

Другая рука Генри задела мой локоть, и я вдруг вспомнила то утро в королевском дворце. Тогда я рассудок потеряла от властных прикосновений принца Лютера и его пронзительного взгляда. Каждый раз, закрывая глаза, я видела, как его ледяной взгляд сверлит меня, оценивает, судит.

Потребность выжечь то воспоминание из памяти снедала меня. Я стянула рубашку через голову Генри и нетерпеливо завозилась с кожаными завязками его штанов.

– Снимай! – прорычала я.

– Да, мэм, – ответил Генри, криво усмехнувшись.

Он быстро распустил завязки и скинул брюки, но, прежде чем я успела его коснуться, подхватил меня под ягодицами, прижал к себе и поднял. Я зарылась пальцами в каштановые волосы, а он принес меня к нашим скаткам и вместе со мной опустился на землю. Несколько хриплых вздохов – и Генри, стащив с меня тунику, бросил ее через плечо.

– Противозачаточный тоник! – сипло выпалила я. – Он у меня в сумке.

Генри промычал в ответ что-то неопределенное, его губы скользили по моей обнаженной коже, смакуя согретую огнем плоть.

– Генри!

– Он вправду нам нужен? – пробормотал он мне в шею. – Кто мы такие, чтобы мешать воле Старых Богов?

Моя страсть немного поостыла, и я строго на него глянула:

– Ну если ты так настроен...

Я начала сползать с него, но Генри схватил меня за бедра и посадил обратно.

– Ладно, – буркнул он, потянулся к моей сумке и вытащил пузырек с зеленой жидкостью. Затем залпом проглотил тоник и улыбнулся. – Теперь могу я продолжить растлевать тебя?

Я подняла руки вверх:

– Растлевай.

Генри лег на меня и глубоко поцеловал, хотя в поцелуе было больше нежной ласки, чем жара страсти.

– Как мне этого не хватало, – шептал Генри.

Скользя вниз по моему телу, он прокладывал дорожку легких, как перышко, поцелуев мимо пупка.

Даже в тумане страсти Генри оставался нежным и заботливым. Таким он всегда был со мной – нежным до неприличия.

До меня в любовницы ему попадались тихие, милые девочки. Те, что застенчиво улыбаются, носят ленточки в волосах, никому не говорят ни одного недоброго слова и умудряются ладить со всеми. Я дразнила его из-за этого, но, если честно, втайне завидовала. Не только их отношениям с Генри, но и изысканной красоте, которой мне не хватало.

Я же была из тех, кто скор на расправу и не следит за словами, с острыми шипами и бурным характером. Во мне не нашлось бы и капли изысканного.

Порой я гадала, изменились ли вкусы Генри, или же он увидел меня с новой стороны – как заботливую целительницу, в отсутствие матери взявшую на себя заботу о семье.

Но целительницей я стала не по собственному желанию и не по собственному желанию вжилась в роль матери.

И я не желала быть нежной или изысканной. Я желала гореть.

Я сорвала с себя остатки одежды и развернула Генри, прижав его плечи к скатке. Он выпучил глаза, потом закрыл их со стоном удовольствия, когда я села на него верхом.

Мое имя слетело с губ Генри как ругательство. Он потянулся вверх, чтобы коснуться меня, но я прижала его руки к земле – уязвимая часть меня упивалась контролем. Я запрокинула голову и бросилась в пламя.

И я горела.

И я горела.

Я горела, пока мы двигались в унисон, шепча имена друг друга. Даже среди ночной прохлады наши тела блестели от пота. Я горела, бешено раскачиваясь на Генри в отчаянной попытке прогнать мысли о том, что ожидало меня – или кто ожидал – по возвращении в Люмнос.

Но даже когда мы оба пересекли черту и обмякли в объятиях друг друга, пламя во мне не погасло. Оно разгорелось сильнее, подпитанное неуемной досадой, обжигающей кожу изнутри.

Даже когда Генри обнял меня и его грудь начала мерно подниматься и опускаться, мои мысли ничуть не успокоились. Я смотрела в бездонное ночное небо и горела, горела, горела.

Я горела и гадала, как быстро пламя моей души спалит меня заживо.

Глава 8

Я знала, почему здесь нахожусь.

Мой разум бился, пинался, кричал, отказываясь повиноваться, но я понимала: противиться бесполезно. Ноги сами понесли меня вдаль по знакомой, тускло освещенной дороге. И на каждом шагу я просила их повернуть обратно или выбрать другую дорогу.

Я знала, где мои ноги остановятся, прежде чем это увидела. Сворачивая за угол, я приготовилась и затаила дыхание. Я отчаянно заставляла себя отвести взгляд, но усилие было тщетным. Я сражалась и проигрывала это сражение слишком много раз.

Как и прежде, внимание привлек всполох рыжего. Моя мать, закутанная в накидку, стояла спиной ко мне, лицом к высокому мужчине в элегантной одежде с дорогими украшениями.

Раньше, когда я видела этот сон, лицо мужчины было нечетким и смазанным, как забытое слово на кончике языка.

Но на этот раз я разглядела его во всех четких, ярких подробностях.

Глаза, как осколки льда. Острые как нож скулы. Темные брови, казавшиеся вечно нахмуренными.

Принц Лютер.

Мамины плечи были напряжены, она выразительно жестикулировала. Принц приблизил лицо к ее, заговорил вполголоса, прищурился и сжал кулаки.

Мои ноги снова пришли в движение – потащили меня из укрытия за ящиками на открытый участок.

Такого прежде не случалось.

Я ждала, что меня заметят, но почему-то оставалась скрытой от глаз мамы и принца. Их голоса зазвучали громче – шепот превратился в бормотание, потом усилился до криков, которые оглашали проулок.

– Мы заключили договор, – насмешливо говорил принц, шрам которого искажался от гнева. – И теперь монарх требует его исполнения.

– А я не исполню. Я не стану вам служить. – Мамин голос звучал странно, немного не как обычно.

– Глупая женщина, уже слишком поздно. Тебе нас не одолеть. Тебе от нас не скрыться.

– Я исчезну – уйду туда, где вам никогда меня не найти.

– Тогда должен заплатить мальчишка.

– Нет!

Не знаю, с чьих губ сорвалось слово – с маминых или с моих.

Рот принца скривился в жестокой улыбке.

– Вы в пожизненном долгу перед монархом. Если договоренность не выполнишь ты, придется мальчишке. Либо ты поплатишься жизнью, либо он.

Я потянулась, чтобы схватить маму за руку. Я должна была это остановить, я должна была ее предупредить.

– Ты или мальчишка. Кого ты выбираешь?

Коснувшись волос, я положила ладонь на ее плечо. Мама начала оборачиваться, и принц схватил ее за локоть, чтобы удержать на месте.

– Кого ты выбираешь? – настойчиво спросил он.

Я сильно дернула маму за плечо, заставив ее повернуться ко мне лицом.

Только это оказалась совсем не мама. Это было ее тело, ее рыжие волосы и морщинистые руки, но на меня смотрели круглые от страха серебряные глаза – на моем лице.

Я отшатнулась от женщины.

– Нет, – шепнула я дрожащим голосом.

Принц мрачно рассмеялся – сперва тихо, а потом запрокинул голову, и его сильное тело затряслось от хохота. Радости в том хохоте не было – только злорадство человека, понимающего, что он уже победил.

– Пожалуйста, отпусти нас! – взмолилась я.

Принц сделал несколько шагов вперед и встал прямо передо мной. Казалось, что широкими плечами и мощной грудью он заслоняет весь мир. Рука принца медленно обвила мне горло. Он наклонялся вперед, пока его дыхание не согрело мне губы.

– Один из вас будет моим. Скажи, Дием Беллатор, кого ты выбираешь?

* * *

Я резко села и схватилась за шею. Свежий ночной ветер обжег мое по-прежнему нагое тело.

Костер превратился в угольки, озарявшие наш лагерь блекло-оранжевым. В их догорающем свете ровное дыхание спящего Генри разительно отличалось от моих испуганных судорожных вдохов.

Дрожащими руками я откинула одеяло, покрывавшее нас обоих, нащупала свои вещи и, шатаясь, побрела прочь с полянки.

Я брела вглубь озаренной луной тьмы, пока свет костра не превратился в далекое красное пятно, потом прислонилась к стволу высокого дуба и ладонями сдавила закрытые глаза.

Оргазм получился неярким и недолгим – я уже чувствовала, как внутри меня снова сжимается пружина напряжения.

Кошмар выбил меня из колеи. События того рокового вечера я перебирала тысячу раз и во сне, и наяву и уже толком не понимала, где реальность, где вымысел. Я молилась, чтобы тайна исчезновения моей матери крылась в деталях; чтобы, внимательно приглядевшись, я могла ее разгадать.

По крайней мере, я уже получила ответ на вопрос о личности Потомка – и прочувствовала полное безумие ситуации.

«Бойся своих желаний!»

Я медленно втянула прохладный воздух, надеясь, что он умерит жар, бурлящий внутри. Вдруг мое внимание привлек треск хрустнувшей ветки.

Я вздохнула, сообразив, что разбудила Генри. Оттолкнувшись от дуба, я повернулась к лагерю и застыла.

За деревьями просматривались очертания фигуры Генри, который, свернувшись калачиком, по-прежнему спал у костра. Приближался ко мне не он.

Шорох шагов по опавшим листьям раздался снова. Ближе ко мне.

Я повернулась на шум и, прищурившись, вгляделась в темноту. Сияния убывающей луны едва хватало, чтобы осветить лес, но ветерок шевелил листву у меня над головой, рассеивая неровный свет и скрадывая любые движения.

От деревьев донесся звук, низкий и явно нечеловеческий.

Наконец я его увидела. Темно-коричневый и черный его окрасы идеально сливались с местностью, выдавали только зоркие желтые глаза и белая опушка морды. Четыре крупные лапы переступали по земле проворно и почти неслышно на фоне угрожающего рыка.

Моя рука машинально метнулась к бедру, но вместо холодного металла рукояти кинжала я схватила воздух. Ножевой ремень был сорван в момент страсти и теперь бездарно валялся в лагере.

«Ходить безоружной – значит играть со смертью» – таков был первый урок моего отца, ставший подарком мне на восьмилетие вместе с первым настоящим оружием – перочинным ножом с костяной рукоятью из его коллекции, на который я засматривалась месяцами. В последующие годы многие отцовские уроки сводились к тому же основному принципу: «Дием, мир попытается тебя обезоружить. Не позволяй ему. И разумом, и оружием будь всегда готова к обороне».

И тем не менее я стояла босая, с пустыми руками, не вооруженная ничем, кроме собственных ногтей. Я стояла и безнадежно проигрывала в гляделки с голодным на вид волком. Если этот зверь не убьет меня за глупость, то отец точно убьет.

Волк двинулся на меня и оскалился, обнажив ряд острых белых клыков.

Я выругалась сквозь зубы. О выживании я знала достаточно, чтобы не повернуться к нему спиной и не побежать, что включило бы его инстинкты хищника. Я могла позвать Генри, но вдруг он не подоспеет вовремя или, чего пуще, вдруг волк нападет на него?

Зверь приблизился настолько, что я почувствовала, как воняет из пасти, когда он зарычал. Шерсть у него на спине встала дыбом, хвост застыл параллельно телу.

Плохие знаки. Очень-очень плохие.

Я судорожно огляделась по сторонам в поисках камня или упавшей ветки – чего угодно, что можно превратить в оружие, но увидела только землю и листья.

Кровь застыла у меня в жилах. Неужели мне суждено бессмысленно погибнуть в глухомани? Это все, что осталось в моей грустной, ничтожной жизни?

Без предупреждения окружающий мир исчез, совсем как тем утром в королевском дворце. Луна погасла, деревья растворились в сумраке, все звуки утонули в оглушительной тишине.

Остались только я, волк и бесконечная тьма.

«Борись!»

Голос внутри меня взволнованно и нетерпеливо урчал, кожу закололи горячие иголки. Обжигающий мороз, невыносимо холодное пламя. Опустив взгляд, я увидела, что мои руки горят серебристым огнем. Пальцы дрогнули от удивления.

Пульс грохотал у меня в ушах. Разве такое возможно? Неужели я все еще спала?

Волк поджал уши, присел и замер, приготовившись к атаке.

Вот дерьмо! Никакой это не сон. Через несколько секунд клыки вцепятся мне в горло.

«Борись!»

В кои веки я согласилась с призывом голоса.

Будет больно, но без борьбы я не сдамся. Я проскребу, процарапаю себе путь к спасению, даже если придется делать это голыми руками. Я не отдам Мору, отца и Теллера на растерзание Потомкам.

Я не собиралась мириться с таким концом.

Посмотрев в янтарные глаза зверя, я неожиданно почувствовала взаимопонимание. Его голод терзал мне живот так, будто это я оголодала.

Волк толкнулся задними лапами и прыгнул на меня. Я подняла руки, чтобы защитить уязвимую шею, и крепко зажмурилась, ожидая укус.

Уничтожь!

Яркая вспышка ослепительно полыхнула красным сквозь мои сомкнутые веки. Раздалось тявканье, потом тихое шипение.

А потом воцарилась оглушительная тишина.

Едкий запах паленой шерсти обжег мне ноздри. Я решилась открыть глаза.

В воздухе висело облако пепла, миллион мелких частиц парил в воздухе, словно снег, который вот-вот припорошит блестящие обломки черного камня, разбросанные по лесной почве.

Волк исчез.

Нет. Невозможно.

Он был прямо здесь. Я видела его, чувствовала его запах.

Я снова посмотрела на свои руки: они до сих пор сияли тем же странным светом, но теперь не так ярко. И он быстро гас.

Меня осенила догадка. Эти ощущения я однажды уже испытывала. Было это давно, во времена, которые я отчаянно старалась забыть.

Я бросилась обратно в лагерь и упала на колени перед своим рюкзаком.

– Дием! – сонно позвал Генри. – С тобой все в порядке?

Игнорируя его, я обшаривала свои пожитки и с каждой секундой паниковала все сильнее.

– Где же он?! – бормотала я себе под нос. – Пожалуйста, пожалуйста, окажись здесь.

Я перевернула рюкзак вверх дном, так что его содержимое рассыпалось по лесной подстилке: еда, оружие, нижнее белье – все, кроме того, что было нужно мне.

– Дием, что ты ищешь?

Ответить я не могла. Я не доверяла себе – не доверяла Генри. Не доверяла ни луне у меня над головой, ни почве у себя под ногами. Если моя теория верна, опасность грозила всему вокруг.

Я перевернула каждую вещь, все неистовее бормоча: «Где же он?» Развязала тесемки маленькой замшевой сумочки с лекарствами, надеясь, что пузырек окажется хотя бы там, но его нигде не было.

На плечо легла тяжелая, теплая ладонь Генри, и я испугалась. Генри крепко сжал руку.

Реальным, его прикосновение было реальным.

Его прикосновение напоминало якорь, который рассек бурное море моей паники и закрепил меня в твердой земле. Но в песке под набегающими волнами, снедая меня, остались лежать пузырьки с порошком огнекорня, которые я швырнула в Святое море. Утонула даже запасная доза, которую я обычно держала в сумке.

– Нет! – не сдержавшись, крикнула я. Может, если повторить достаточное число раз, это вдруг поможет. – Нет, нет, нет, нет...

Я сильно дрожала всем телом. О чем я только думала? Несколько недель без симптомов, и я решила, что излечилась навсегда? Какая непростительная поспешность!

Часть разума, которая принадлежала спокойной профессиональной целительнице, пыталась объяснить, что это шок, что слишком много адреналина циркулирует в одном направлении и слишком мало крови – в обратном.

Мудрое сознание умоляло лечь и отдышаться, но движения все сильнее выходили из-под контроля.

Если мои страхи обоснованы, о боги, если это правда...

Генри опустился рядом со мной на колени.

– Дием, ответь мне. Что происходит?

– Порошок. – Мой голос звучал хрипло, с надломом. – Мне... мне нужен мой порошок.

Хвала Неугасимому Огню, Генри понимал, о чем я. Он был единственным человеком за пределами моей семьи, кому я сказала, что принимаю огнекорень. Об этом не знала даже Мора – еще одно решение, на котором мама настояла, отказавшись обосновать.

– Я помогу тебе искать. Успокойся, все будет хорошо.

Я не могла выдавить из себя, что искать бесполезно. Я уничтожила свои запасы и без мамы не имела шанса их пополнить.

Генри разжег костер так, чтобы пламя осветило лагерь, потом вернулся ко мне. Он аккуратно перебрал мои вещи, но смотрел при этом на меня.

– Я думал, ты решила больше его не принимать.

Похоже, на лице у меня появилось затравленное выражение, потому что Генри тут же замер.

– Дием, скажи, что случилось!

– У меня были галлюцинации. Совсем... совсем как раньше. Как в юности.

Генри отложил вещи, которые держал в руках, и сел на пятки.

– Что ты увидела?

– Там был... Я увидела зверя. Он напал на меня. Я думала, он меня убьет. А потом я... у меня ладони... Они светились, и я...

– Какого зверя? – Генри чуть наклонил голову, словно пытался в чем-то разобраться.

«Да какая разница? – хотелось закричать мне. – Я схожу с ума и ничего не могу с этим поделать».

– Волка, – процедила я сквозь зубы. – Он бросился на меня, и я...

– Дием. – Собственное имя подействовало на меня как приказ, призывая к тишине. Генри опустил плечи. – Это была не галлюцинация.

Я так и качала головой – то ли от шока, то ли в отрицании.

– Нет. Нет, это не могло быть реальностью. Мои ладони...

– Я тоже видел волка. Точнее, не видел, зато слышал рычание. Оно меня разбудило.

Все остановилось.

– Ты видел? – сдавленно переспросила я. – Ты в этом уверен?

Генри засмеялся, и в его смехе явно было больше нервного облегчения, чем веселья. Он потянулся ко мне и взял меня за руки:

– Да, я уверен. Тебе не показалось.

Значит, волк был настоящим. Но раз настоящим был волк, значит, и остальное тоже. И то, что я с ним сделала...

– Но, Генри... Волк бросился на меня, а потом... потом он просто... исчез... Думаю, я... мне почти показалось, что...

– Ты наверняка его просто спугнула. Знаешь ведь, как пугливы дикие звери при людях.

Я уставилась на него разинув рот.

– Но... если волк был настоящим...

– Пламя пламенное, Дием, ты до смерти меня напугала. – Генри снова рассмеялся и поскреб щеку. Он встал сам и заставил подняться меня. Одной рукой он обнял меня за талию, другой погладил по голове. – Поэтому я хотел взять тебя в поездку. В последнее время на тебя многое навалилось. Я знал, что рано или поздно ты не выдержишь такой тяжести.

Я слабо кивнула и опустила голову, чтобы спрятать алый румянец на щеках.

Может, Генри прав – может, не было никакого странного ощущения, ни сияния, ни облака пепла, ни начисто сгоревшего тела. Может, события последних нескольких дней потрясли меня настолько, что страхи юности проснулись после многолетней спячки.

Генри ободряюще меня обнял, потом отпустил:

– Давай немного поспим. До рассвета еще несколько часов.

Генри отвернулся, и красные всполохи костра осветили его мускулистую спину. Он бросился ко мне, толком не проснувшись, и даже рубашку не накинул.

Мой взгляд уцепился за черную татуировку у него на плече.

Корявое дерево с огненными листьями в маленьком круге плюща – священное Вечнопламя, Древо жизни и смерти.

Согласно старой религии смертных жизнь зародилась, когда искра Вечнопламени упала на землю в виде пылающих семян. В момент смерти те, кого Старые Боги сочтут достойными, окажутся на горящих ветвях Древа, где их земные тела обратятся в пепел, а души навеки согреет Неугасимый Огонь. Недостойные же обречены на вечный холодный ад во льдах вдали от искупительного тепла Вечнопламени.

Хотя кое-кто из смертных до сих пор втайне исповедует древнюю религию, все упоминания Вечнопламени и Старых Богов на территории девяти королевств были объявлены вне закона. Я встречала их лишь в старых книгах смертных, которые собирала моя мать, – этот закон она с большим рвением нарушала.

Я потянулась к спине Генри и кончиками пальцев обвела темные линии у него на коже.

– Когда ты ее сделал?

Генри напрягся и отпрянул от моего прикосновения.

– Несколько месяцев назад.

Других объяснений он не дал – лишь схватил свою тунику и спешно натянул через голову.

– Зачем? – спросила я.

– Чтобы почтить Старых Богов.

– Знаешь, что с тобой сделают Потомки, если увидят эту татуировку?

– Мне все равно.

– Генри, они кожу у тебя со спины сдерут.

– Пусть попробуют.

От горечи в его голосе по спине у меня побежали ледяные мурашки.

Возразить я не успела, Генри сгреб меня в охапку и впился в губы страстным поцелуем. Его рот был грубым и голодным – ни следа нежности и сладости прошлой ночи.

Я слабо посопротивлялась, но голова шла кругом, и после ошеломляющего всплеска эмоций простая легкость страсти казалась желанной передышкой. Желание одержало верх, и мы, снова скинув одежду, упали в чувственные объятия ночи.

В тенях, выжидая и наблюдая издалека, затаились воспоминания о пропавшей матери, опасном принце и облаке пепла, которое когда-то было рычащим волком.

Глава 9

Поздним утром мы оказались на границе Фортоса.

Сколько бы раз я ни совершала этот переход, меня каждый раз удивлял резкий контраст между двумя королевствами. Лиственные леса Люмноса, теперь стоящие в огненном убранстве, так резко сменились каменистыми равнинами Фортоса, что казалось, не обошлось без магии, пропитавшей саму природу.

Возможно, так оно и было. Теллер однажды говорил, что магическая сила Потомков привязана к их родному королевству, или к землематери, как они его называли.

Однажды он пришел домой из академии, взахлеб рассказывая о женщине-Потомке, которая из заснеженного горного Монтиоса перебралась в таинственный Умброс. Там она родила сына, зачатого от смертного. Ребенок был Потомком – по закону таковым считается любой, имеющий хоть каплю их крови, – но изначально не проявлял никаких магических способностей.

Однако, став совершеннолетним, юноша почувствовал непреодолимое желание вернуться в землематерь. Едва он ступил на землю Монтиоса, в нем проснулась ледяная магия того королевства. Юноша превратился в ходячий буран, замораживающий всех и вся, – так выплеснулась энергия, скопившаяся за годы магического воздержания.

По словам Теллера, эту историю преподносили молодым Потомкам как предостережение, чтобы отбить охоту покидать свою землематерь. Однако я тогда задумалась, не является ли настоящим злодеем в той притче таинственный, мутный Умброс, обладающий исключительной способностью затягивать в свой мрак и Потомков, и смертных, от которых потом и следа не остается.

Когда мы оказались на границе, я украдкой глянула на Генри и чуть не расхохоталась, увидев его довольную, одурманенную сексом ухмылку. Его мысли явно витали в нашем лесном лагере.

– О похабном думаем?

В лице у Генри отразилось смущение.

– Это так очевидно?

Я игриво швырнула ему в грудь сердцевину яблока, которое грызла.

– Я скучал по тебе, – тихо признался Генри. – Я скучал по нам.

– Я тоже, – сказала я и на этот раз не солгала.

Из-за шести месяцев вызванного горем воздержания между нами образовалось странное напряжение, которое обоим требовалось сбросить.

Генри полегчало моментально. Он уже вернулся к привычному комфорту нашего романа, словно тот никогда не прерывался.

Ну а мне... Мне требовалось время. Время разобраться, кто я и кто мы друг для друга.

– Я тут подумал, – медленно и осторожно начал Генри. – Я подумал, вдруг ты...

– Ой! – вскрикнула я, когда меня словно током ударило. – Что это было?

Генри тотчас выхватил кинжал и внимательно осмотрел меня.

– В чем дело?

Я дернула поводья, резко остановив коня, и принялась искать на себе следы повреждений. Боль была резкой и скоротечной – накатила, как волна, потом так же быстро угасла. В руках и ногах остались ее слабые пульсирующие отголоски.

– На тебя напали? – Генри натянул поводья и огляделся по сторонам, высматривая в зарослях возможную угрозу.

Я ничего не обнаружила – ни крови, ни покраснения, ни даже какой-то болезненной точки. Казалось, ощущения исходят прямо из окружающего меня воздуха.

– Я... я не знаю.

Я оглянулась и внимательно осмотрела дорогу. Взгляд упал на две круглые таблички, на одной из которых была выгравирована эмблема Люмноса – палящее солнце, пронзенное полумесяцем; на другой – меч, скрещенный с костью, – символ Фортоса. Между камнями и травой золотыми панелями была выложена странная демаркационная линия, которая обозначала границу Люмноса и Фортоса.

Граница. Я почувствовала боль, когда мы ее пересекали.

– Магия, – прошептала я и ссутулилась от облегчения. – Фортос наверняка поставил вдоль границы магические обереги.

Генри нахмурился:

– Я ничего не почувствовал.

– Может, обереги действуют только на женщин, – проворчала я. – Я не удивилась бы. Фортос же – единственное королевство, в котором никогда не было королевы?! – Я раздраженно фыркнула. – Как удобно, что их драгоценная магия ни разу не нашла женщину, достойную короны.

– Наверное, это как-то связано с ее сутью. – Генри перехватил мой недоуменный взгляд. – Ты же знаешь, что в каждом королевстве два вида магии. Света и тени в Люмносе, камня и льда в Монтиосе, моря и воздуха в Меросе и так далее.

Нет, я ничего об этом не знала и, если честно, не понимала, откуда знает Генри. В школах для смертных магию Потомков углубленно не изучают. Но Генри сказал об этом так бегло и небрежно, что я вдруг застеснялась своего невежества, поэтому прикусила язык и кивнула.

– В других королевствах большинству Потомков достается магия одного вида и лишь самым могущественным – обоих видов. В Фортосе ситуация иная. Женщины-Потомки всегда владеют целительской магией, мужчины-Потомки – способностью убивать: они могут заставить тело противника сгнить у них на глазах. Попробуй одолей их в бою с таким даром. Есть еще те, кто не вполне мужчина, но и не женщина, такие владеют обоими видами магии, но, говорят, они встречаются редко.

Я сморщила нос при мысли, что гендер определяет судьбу.

– И как это влияет на наследование престола?

– Трон всегда наследует самый могущественный из Потомков.

– И что?

– Поскольку убийственная магия достается лишь мужчинам, они всегда оказываются самыми могущественными.

Я наклонила голову, намекая, что спорить со мной дальше опасно.

– Потому что убийца могущественнее целителя, да?

– Да.

Мои серебристо-стальные глаза начали метать молнии.

Генри мертвенно побледнел.

– То есть нет. Конечно нет. Целители сильны. Очень сильны! В могуществе не уступают – даже превосходят...

– В следующий раз, когда приползешь ко мне с травмой, очень надеюсь, что не окажусь слишком слабой и беспомощной, чтобы тебя исцелить.

Генри застенчиво улыбнулся:

– Делу поможет, если я признаю, что ты и в бою точно надерешь мне задницу?

Такое признание делу помогало. Немного.

– Я мог бы и к Море обратиться за помощью, – заявил Генри.

Я фыркнула:

– Ну уж нет.

Генри не ответил – он хмуро смотрел на свои бицепсы и играл ими.

– Откуда ты столько знаешь про магию Фортоса? – спросила я.

– Врага нужно знать близко, помнишь? – Он ухмыльнулся, намекая на непристойное, а я в ответ закатила глаза, старательно изображая досаду, хотя уголки рта предательски ползли вверх.

– Наверное, предвзятость магии Фортоса влияет и на устройство их армии, – проговорила я. – Женщины, которые поступают на службу, далеки от командования и престижных должностей.

Я вспомнила, сколько раз слышала, как старые отцовские приятели сетуют, что женщины в пехоте «лишь от главного отвлекают». К чести отца, он всегда выговаривал им за такое.

«Любому мужчине, столкнувшемуся на поле боя с моей Дием, нужно молиться, чтобы она убила его быстро», – шутил он.

Я улыбнулась своим воспоминаниям.

– Это неправда, – возразил Генри. – Большинство военных шпионов – женщины.

– Шпионов? – Я вскинула брови. – Знай я об этом, может, пошла бы служить в армию.

Я шутила лишь отчасти.

Генри схватил меня за косу и пощекотал мне нос ее кончиком.

– Что-то мне подсказывает, что единственной в Эмарионе смертной девушке с белыми волосами и серыми глазами будет сложновато ходить неузнанной.

Я отмахнулась от него и захохотала, но укол грусти почувствовала. Генри был прав. Примечательная внешность значила, что я никогда не смогу навсегда покинуть безопасные пределы Смертного города, где многие знают о моем смертном происхождении, а риск быть принятой за Потомка довольно невелик.

В мире, где смертные выживают, стараясь слиться с общей массой и не привлекать к себе внимания, я была ходячим красным флагом.

– А где ты это слышал – про военных шпионок?

Поза Генри чуть заметно изменилась.

– Я знал одну из них, доставлял ей послания. – Генри хмуро оглядел меня. – Ты точно не ранена?

Вопрос застал меня врасплох, и я поняла, что бездумно тру ноющую кожу. Я в последний раз оглянулась на внезапно обрывающийся лес. За свою жизнь я пересекала границу между Люмносом и Фортосом бессчетное множество раз, но ничего подобного не чувствовала.

– Все хорошо. Наверное, просто совпадение.

Мы переглянулись. Ни меня, ни его мои слова не убедили. Ответить друг другу было больше нечего, и мы поехали дальше, к огромной столице Фортоса.

* * *

Несколько часов спустя я оказалась в непримечательной бетонной коробке склада – напевая, осматривала полку за полкой со стеклянными банками, содержащими разнообразные ингредиенты. Армия создавала запасы медицинских продуктов, распространенных во всех девяти королевствах, и Мора заранее отправила в Фортос список того, что заканчивалось у нас в Центре.

– Спасибо, что пустили нас! – крикнула я из ряда с пушистым сухим мхом и закручивающимися полосами пепельной древесной коры. – Для смертных эти ингредиенты сейчас дефицит.

– Для Орели все что угодно, – ответил грубоватый, но добрый голос. – Я ей стольким обязана, что не перечесть. Позволять ее дочери время от времени обдирать меня как липку – самое малое из того, что я могу сделать.

– Леона, мы пытались тебе заплатить. Много раз.

– Ой, я тебя умоляю! Какой толк от денег Беллаторов в наших краях? Попробуй я их взять, того и гляди явится святой Фортос собственной персоной и сразит меня наповал.

Я попыталась представить, что грозный Потомок бог-воин Фортос пошевелит хотя бы пальцем, чтобы защитить смертных, даже таких уважаемых, как мои родители. Это было настолько невероятно, что я чуть не расхохоталась.

– Как дела в Люмносе? – спросила Леона. – По слухам, дни вашего короля сочтены.

– Правда? – спросила я, изобразив невежество.

О болезни короля я знала от Теллера и Генри, но была по-прежнему связана клятвой не распространяться о состоянии пациентов Центра.

– Целители-Потомки считают, что в Люмносе со дня на день сменится монарх. На моем веку такого еще не бывало.

Я не ответила.

– Насколько я понимаю, король Фортоса готов отправить к вам армию, если переход власти получится кровавым.

Такой вариант мне совсем не нравился. Солдаты, марширующие в Люмнос, чтобы взять ситуацию под контроль после смерти короля Ультера, Смертному городу точно ни к чему. Дрожа от ужаса, я гадала, как они поступят со смертными целителями, которые не сумели сохранить королю жизнь.

– Кровавым? – Когда я вышла из-за полок, Леона составляла опись разноцветных порошков, которые высились вокруг нее шаткими горками. – Почему он должен получиться кровавым? Я думала, магия Потомков выбирает наследника, и все с этим соглашаются.

– Так и должно быть, но знаешь ведь, как бывает, когда есть шанс добраться до власти.

Я негромко фыркнула. Еще одна сторона жизни, о которой я не имела ни малейшего понятия. Ничего похожего на власть у меня никогда не было.

– Потомки вашего королевства уже знают, кто будет наследником? – спросила Леона.

В памяти без спроса воскрес холодный, расчетливый взгляд принца Лютера. Стоило вспомнить, как он стоял в коридоре вплотную ко мне, как это на меня действовало – пульс тотчас сбился.

– Да, – шепнула я.

Леона изогнула бровь:

– Похоже, тебе этот тип не нравится?

– Вряд ли это важно. Не думаю, что это серьезно повлияет на мою жизнь.

«Если только будущий король Лютер не решит стребовать с меня долг моей матери».

Сделав паузу в работе, Леона долго на меня смотрела.

– Раз матушки твоей больше нет, дам тебе небольшой материнский совет. Что бы ты ни думала о том типе, держи свое мнение при себе, слышишь? Мило улыбайся и помалкивай.

На языке завертелась уйма резких ответов, но я нуждалась в помощи этой женщины и сегодня, и в будущие годы. Я одернула себя и послушно кивнула.

Леона, похоже, мне не поверила. Она оглядела склад, потом низко наклонилась ко мне, и ее голос превратился в резкий шепот.

– Деточка, послушай моего совета. Потомки могут грызться, как бешеные псы, но ничто не сплотит их быстрее, чем смертная, которая забыла свое место. – Для пущей выразительности узловатый палец Леоны ткнул меня в плечо. – И не думай, что твои смертные приятели мигом не набросятся на тебя, если Потомки потребуют.

Я подумала, не набросится ли она сама на меня, если Потомки потребуют. Совет ли ее слова или, скорее, угроза?

Я растянула губы в благодарной улыбке.

– Спасибо, что заботитесь обо мне, вы очень добры. Не беспокойтесь, не в моих интересах заводить врагов, ни среди смертных, ни среди Потомков.

Я надеялась, Леона умеет читать между строк.

Она окинула меня оценивающим взглядом, потом хмыкнула и вернулась к работе.

– Матери больше нет, но ты не раскисаешь?

Больше нет...

Жестокий вопрос. Я очень обрадовалась, что Леона не видит, как я от него съежилась.

– Стараюсь как могу использовать то, что дали мне боги, – чуть ли не машинально проговорила я, повторив слова, сотни раз слышанные от мамы.

Судя по одобрительному кряхтению Леоны, ответ был правильный.

– Ты не знаешь, что с ней случилось?

– Нет. А вы? – осторожно спросила я.

Леона покачала головой.

Я пожевала губу и продолжила расспросы:

– Мама не говорила, что собирается куда-нибудь ехать?

– Нет, ничего такого не припоминаю.

– А как насчет... – Я замялась. – Вам что-нибудь известно об услугах, которые мама оказывала одному из Потомков? Возможно... влиятельному?

Леона перестала писать, но взгляда не подняла.

– Ты имеешь в виду целительские услуги?

– Да... или любые другие.

Я затаила дыхание. Риск был большой – особенно после ее предупреждения, – но обдуманный. Если Лютеру от мамы требовались не просто услуги целителя, это могло быть связано с ее службой в армии.

Несколько пугающих секунд Леона разглядывала свои замершие руки и молчала. Я заставила себя продолжить исследование стеллажей и лениво набивать сумку, будто мой вопрос был пустой болтовней.

Проницательный взгляд Леоны наконец встретился с моим.

– Деточка, на что ты намекаешь?

Изобразить печальную улыбку оказалось несложно. Отчаяние из-за того, что мама пропала, напоминало татуировку, набитую под кожей: невидимую миру, но и неглубокую.

– Я просто ищу ответы везде, где могу.

Во взгляде Леоны появился намек на сочувствие.

– Жаль, что мне нечего тебе сказать. Иногда приходится смириться с тем, что есть вопросы, ответы на которые мы не получим.

Никогда. Поиски мамы я не брошу никогда.

– Может, еще кто-то из местных может знать?..

– Нет.

Ответ прозвучал так окончательно и недвусмысленно, что банка с радужной чешуей гриверны едва не выпала у меня из рук на каменный пол.

– Я только хотела спросить...

– Нет! – повторила Леона, на сей раз громче. – Если бы твоя мать работала на армию, я знала бы об этом. Будешь разнюхивать – и ни тебя, ни Орели это до добра не доведет. – Светло-карие глаза Леоны сузились. – Думаю, на сегодня ты собрала достаточно добра. Тебе лучше уйти.

У меня сердце упало. Прежде я не догадывалась, как отчаянно ждала от этой поездки ответов на свои вопросы. Но эта дверь захлопнулась у меня перед носом, и я чувствовала, что мама от меня еще дальше, чем прежде.

Удрученная, я поспешно засобиралась, а Леона сидела и караулила меня.

Я уже повесила переполненные сумки на плечи, когда взгляд зацепился за металлическую клетку, спрятанную в углу за стеллажами. Поразила меня не сама клетка, а всполох яркого цвета за ее прутьями. Я приблизилась. Неужели это?..

У меня перехватило дыхание.

Даже если бы огнекорень не выдал ярко-малиновый цвет, характерный пузырек-полумесяц был так знаком моей ладони, что я могла бы нащупать его вслепую. Почти каждый день своей жизни я, с негодованием и тревогой, держала его в руке.

Это было единственное лекарство, которое я не могла ни приготовить, ни купить, ни заменить чем-то. Поскольку мои запасы огнекорня покоились на дне морском, я старательно убеждала себя, что мне он больше не нужен.

Но шутки, которые подстраивал мне разум... Сияние во дворце. Волк в лесу. Как старательно я ни подыскивала оправдания, я знала, что симптомы возвращаются. Те же самые симптомы, что мучили меня все годы, – видения, странные ощущения. Вера в то, что я творю вещи, которые не должны быть мне по силам.

Магия.

В галлюцинациях я владела магией.

Недолгое страшное время после того, как карие глаза и каштановые волосы, обозначающие меня как смертную, изменили цвет, я даже считала себе Потомком.

Я тогда была сама не своя и чуть не бросилась в Святое море, боясь, что стану чудовищем из жутких историй, которым мы с друзьями потчевали друг друга в школе.

Но мама крепко обнимала меня, успокаивала словами и лаской. Она сказала, что зачал меня мужчина, страдавший от похожих иллюзий, и это привело его к гибели.

«Я надеялась, что каким-то чудом тебе это не передастся, – сказала мне мама полным отчаяния голосом. – Но не волнуйся, моя маленькая воительница. Я тебя защищу. И ты не закончишь, как он».

И как только по утрам я начала принимать огнекорень – щепотка горького порошка, хорошенько размешанная с чашкой кипятка, – видения прекратились. Огнекорень туманил мысли и притуплял эмоции, но зато в жизни воцарилась блаженная нормальность.

Но сейчас. Сейчас...

На двери клетки я заметила тяжелый железный замок.

– А можно заодно и вот то снадобье? – спросила я, показывая на пузырьки.

Леона проследила за моим жестом круглыми от страха глазами. Она снова огляделась по сторонам – не подсматривает ли кто, не подслушивает ли. Ее движения стали еще судорожнее. Бросившись к клетке, Леона накрыла ее куском ткани, чтобы скрыть содержимое.

– А оно тебе зачем?

– У нас кончилось, – неуверенно ответила я. – А что, что не так?

– Для чего вы используете это снадобье?

По тону Леоны слышалось, что этот вопрос – испытание, серьезное испытание.

– Я... Я точно не знаю. Нужно будет свериться с мамиными записями.

– Откуда вы брали это снадобье? Чтобы заполучить хотя бы унцию, нужно разрешение всех девяти монархов.

Я не успела скрыть отразившийся в глазах шок.

– На клетку наложены защитные чары, и открыть ее может лишь король Фортоса, – прошипела Леона. – Даже у главного целителя нет доступа. Как вы раздобыли это снадобье?! – Голос Леоны стал пронзительным, чуть ли не обвиняющим. – Как?!

– Я, наверное, ошиблась, – выпалила я. – Это явно другое снадобье. Кажется, я... перепутала.

Глаза Леоны подозрительно сузились.

– Нужное мне снадобье... оно не такое красное. – Еще не оклемавшись от ее слов, я схватилась за правдоподобное объяснение. – Свеклокора, – наконец выдала я. – Мне нужна свеклокора.

Старуха метнулась прочь от меня, исчезла за стеллажом, потом вернулась с пузырьками темно-пурпурной смеси, испещренной комками белого как мел камня.

– Это было у вас в запасах?

Я рьяно закивала.

Леона сунула пузырьки мне под нос, высоко вскинув брови:

– Ты уверена? Уверена, что снадобье то самое?

– Да, да, это оно. Темно-розовое, а не красное. Я напутала. – Я схватила один из пузырьков и, натужно улыбаясь, сунула в сумку. – То самое снадобье.

С губ Леоны сорвался шумный выдох. Она тяжело опустилась на соседний стул, растирая глубокие морщины на лбу.

Следующими своими словами я явно подписала себе смертный приговор, но я должна была выяснить.

– Тот красный порошок, почему за ним так следят?

Леона подняла на меня усталые глаза. Ее губы сжались в тоненькую полоску.

– Тебе пора уходить. – Значение ее слов было предельно ясно: меня выгоняли не только на сегодня, а навсегда.

Через силу поблагодарив Леону, я чуть ли не бегом бросилась к двери. Я была почти за порогом, когда старуха меня окликнула. Когда я обернулась, ее взгляд посуровел, лицо дышало напряжением.

– Одного того, что ты знаешь о существовании этого порошка, достаточно, чтобы монарх казнил тебя, деточка. Не знаю, чем твоя мать занималась в Люмносе, но от порошка тебе нужно держаться подальше.

Прочь от склада я бежала со всех ног.

Глава 10

Тем вечером Генри снял номер на втором этаже местного трактира, чтобы не мучиться с ночевкой на жесткой, каменистой земле Фортоса.

Трактир был теплым и шумным, его наполняли грубые голоса, которые то спорили, то разражались хохотом, а временами и пьяной песней. В центре зала ревел пламенем камин, наполнявший воздух запахами дыма и сосны.

Я оглядела зал и тихо обрадовалась, не увидев Потомков. В Фортосе поселения куда менее сегрегированы, чем в Люмносе, но, видимо, смертные и Потомки мудро предпочитают пить с себе подобными.

Заказав горячий ужин и две пинты эля, мы с Генри устроились за столиком у камина. Я старалась улыбаться и кивать, когда он рассказывал новости из разных королевств, но мыслями была на другом конце города, в клетке, запертой зачарованным замком, отпереть который мог только король Фортоса собственной персоной.

Порошок, который я увидела в той клетке, был порошком огнекорня, моим порошком. В этом-то я не сомневалась. Пузырек, консистенция, цвет – все это было чересчур характерным, чтобы оказаться совпадением.

Но почему медицинский препарат так строго контролируется монархами Эмариона? Какого его действия боятся Потомки? И как моя мать раздобыла столько пузырьков?

– И тогда я решил отправиться в Фаунос и попросить их превратить меня в полупавлина-полулеопарда. Это разнообразит нашу сексуальную жизнь, как думаешь?

Я захлопала глазами:

– Погоди, что?

Генри ухмыльнулся:

– Ты таки слушаешь.

Я покраснела и потупилась:

– Извини. Тяжелый день.

– Хочешь о чем-нибудь поговорить? – Генри в немой поддержке подтолкнул ко мне нетронутую тарелку с едой и по-прежнему полную кружку. – Ты как будто призрака увидела.

Я сделала большой глоток эля, чтобы потянуть время.

– Просто воспоминания о маме нахлынули, только и всего.

Генри потянулся через тарелку и коснулся пальцами моих:

– Что-то случилось?

Слова правды вертелись на языке. Но вместо того, чтобы озвучить их, я покачала головой и провела вилкой по тарелке.

– Дием... в чем бы ни было дело, я никогда не стану тебя осуждать.

Я нервно сглотнула. Генри слишком хорошо меня знал.

– Красный порошок, который я принимаю... Он хоть раз попадался тебе в доставках?

– Огнекорень? – Я кивнула, и Генри вскинул брови. – Это связано со случившимся вчера ночью?

– Нет. – Генри пристально посмотрел на меня, и я вздохнула. – Возможно. У меня он закончился, и без мамы я не знаю, где его взять.

Генри закатил глаза, хотя слабая улыбка говорила, что он скорее заигрывает со мной, чем досадует.

– Ди, волк прошлой ночью был настоящий. У тебя не начались галлюцинации, честное слово.

– Было бы куда спокойнее, если бы я знала, как пополнить запасы. На всякий случай.

Сперва Генри никак не отреагировал, потом с задумчивым видом откинулся на спинку стула.

– Сам я порошок не видел, но могу поспрашивать других курьеров, вдруг они...

– Нет! – тотчас воскликнула я.

Несколько посетителей испуганно на меня посмотрели. Если какой-нибудь идиот услышит, что Генри знает про огнекорень или, чего пуще, пытается его купить...

Я вырвала ладонь из его тисков и положила на колени.

– В этом нет необходимости. В маминых записях наверняка найдется рецепт. Забудь, что я об этом говорила.

Я схватила столовые приборы и взялась за еду, набивая рот, лишь бы больше ничего не говорить. Еда могла быть резиновой, ведь паника притупила все ощущения, кроме бешеного стука сердца в ушах.

Генри нахмурился:

– Дием, что происходит?

Старые Боги явно присматривали за мной, потому что от необходимости отвечать меня избавил довольный собой тип с окладистой бородой. Тень от его поджарого тела легла на тарелки, когда он вразвалочку подошел к нашему столу.

– Я слышал, что Генри Олбанон разгуливает по городу с шикарной женщиной, но был так уверен, что это грязная ложь, что поставил на это кортик. Похоже, не видать мне больше своего кортика.

Генри фыркнул и стиснул плечо мужчины в знак приветствия.

– Рад видеть тебя, Брек. Я бы счел за оскорбление, но сам не могу поверить, что она хочет, чтобы ее видели со мной.

– Ну вот, нас уже трое, – подначила я.

– А она еще и норовистая, – ухмыльнулся Брек. – В Люмносе все женщины такие? Может, я не в том королевстве живу?

Генри обнял меня за талию и собственнически прижал к себе.

– Уверяю тебя, второй такой во всем Эмарионе не сыщешь. – Он подмигнул мне, в улыбке было столько нежности, что у меня сердце замерло.

– Брек, это Дием Беллатор. Дием, знакомься, это Брек Холдерн.

Казалось, Бреку хорошо за тридцать, но вопреки тонкой паутине морщин в уголках глаз и рта искренняя жизнерадостность придавала ему очарование юности. Темные волосы коротко, по-армейски, подстрижены, одет в тунику с вышитым круглым храмом, обрамленным лавровым венком с девятью листьями, – стандартную для армии Эмариона. Коричневый цвет обычно носили смертные техники, но ноги и руки Брека бугрились от мышц, а кожу изрезали шрамы – такое тело бывает только у солдат.

Я протянула руку в знак приветствия, но Брек пригляделся ко мне, и веселье в его глазах угасло. Он схватил меня за плечо, притянул ближе и наклонился к моему лицу.

– Твои глаза, они...

Моя улыбка погасла.

– Серые.

– В жизни не видел ничего подобного. – Глаза Брека, карие с капелькой золота, сузились. – Даже у Потомков таких не бывает.

– Детская болезнь, – без обиняков ответила я, вырываясь из его тисков.

Наклонившись, Брек изучил меня внимательнее, оглядев с ног до головы.

– Если не веришь, возьми свой кортик и проверь, можно ли прорезать мне кожу, или она так же прочна, как у Потомков, – холодно предложила я, возмущенная разглядыванием, и нащупала оружие у себя на боку. – Вот только не обещаю, что в процессе ты не лишишься руки.

Брек криво усмехнулся и скрестил руки на груди, глаза у него засверкали от моей дерзости.

– Настоящая Беллатор!

Я гордо подняла подбородок. Возможно, я не Беллатор по рождению, но гордо носить уважаемую фамилию отца считаю священным долгом.

Генри, заметно обеспокоенный нашим диалогом, откашлялся. Он жестом попросил Брека придвинуть стул, и между ними завязалась оживленная болтовня об общих друзьях, имен которых я прежде не слышала. Я отвлеклась на еду, хотя чувствовала, что Брек поглядывает на меня, стоит Генри отвернуться.

В итоге их беседа затухла, и Брек повернулся прямо ко мне.

– Так Андрей – твой отец? – Я кивнула, и лицо Брека смягчилось, будто он разгадал великую тайну. – А Орели – твоя мать.

– Ты знаешь мою мать?

Для меня это стало сюрпризом: маму глубоко уважали в среде целителей, но почти не знали за ее пределами.

Я показала на его тунику техника:

– Ты целитель?

– Нет, мое ремесло куда менее благородно. – Брек широко улыбнулся. – Я кузнец. Однажды я выковал оружие для твоей матери.

Еще один сюрприз. Моя мать тоже никуда не ходила без оружия, как я считала, по требованию отца, но, в отличие от меня, она свое оружие тщательно прятала. Я вспомнила ее коллекцию изящных потайных клинков и задалась вопросом, который из них выкован Бреком.

– Эта Орели – сущая чертовка, – проговорил Брек. – Вижу, в кого ты такая.

Я снова затрепетала от гордости, но на этот раз с примесью боли.

– Где вы познакомились? – спросила я.

Не успел Брек ответить, как наш столик дернулся, как от удара. Они с Генри обменялись свирепыми взглядами, отчего я вскинула брови, потом Брек почесал ногу и быстро продолжил:

– Мы познакомились в армии и с тех пор поддерживаем связь. – Взгляд Брека сместился на кинжалы у меня на боку. – Если хочешь, я и тебе оружие выкую. Что-нибудь быстрое и малозаметное на замену гигантским... штуковинам, которые ты таскаешь с собой. – Голос Брека стих до шепота, глаза заблестели. – И достаточно острое, чтобы проткнуть кожу Потомку, не лишившись руки.

Я хмуро посмотрела на свои два кинжала. Я стащила их у отца, когда мне было двенадцать. В детстве они поразили меня весом и крепостью и с тех пор служили мне верой и правдой, хотя порой и казались немного громоздкими.

– Кстати, у меня с собой есть кое-что подходящее. – Из сапога Брек достал короткий, тонкий кинжал.

Его гладкий клинок был цвета грозового неба – характерный признак фортосской стали, одного из немногих материалов, способных пронзить кожу Потомка. Ониксовую рукоять украшала резьба в виде колеблющегося пламени с одной стороны и переплетенных веток с другой. Брек зажал его пальцами, а подушечкой большого провел по кончику, так что появилась капля крови, потом пододвинул через стол мне.

Кинжал был превосходный, на такой мне пришлось бы копить годами. И он мог бы мне пригодиться во дворце, на случай если дела пойдут плохо.

– Я не могу, – проговорила я, а сама с вожделением погладила пальцем холодный металл. – Клинок великолепный, но мне он не по карману.

Брек пожал плечами:

– Возьми его. – Он открепил от сапога подходящие ножны и бросил мне.

– Да ты шутишь. Такой кинжал можно продать за огромные деньги.

– Если продавать за реальную стоимость, он будет по карману лишь Потомкам. – На долю секунды жизнерадостная маска сползла с лица Брека, обнажив что-то наподобие досады. – А с них и того, что я делаю по службе, хватит. Просто пообещай мне его беречь. – Брек снова усмехнулся и локтем ткнул Генри промеж ребер.

Я нерешительно взяла кинжал. Он оказался не только прочным, но и поразительно легким и на ладони лежал ровно. Пальцами задев гравировку на рукояти, я отметила, как глубокие борозды соприкасаются с кожей и улучшают хватку. Все продумано до мелочей – и по форме, и по функциональности. Темно-серое лезвие матировали, чтобы было проще прятать в темноте.

Такой кинжал больше подходил убийце, чем целительнице.

Чуть ли не всхлипывая, я протянула нож обратно Бреку.

– Я не могу его принять. Слишком щедрый дар.

Брек поднял руки, отказываясь касаться кинжала.

– Тогда можешь заплатить иначе. Окажешь одну услугу, которую я выберу и истребую когда-нибудь потом.

– Какую еще услугу? – вмешался Генри. Судя по хмурому взгляду, брошенному на приятеля, он отлично знал, какие именно услуги обычно требует Брек.

– Тихо, не кипятись. Ничего скандального, конечно, если леди сама не захочет. – Выражение лица у Брека стало совершенно волчьим.

– Леди не захочет, – отозвалась я. – Ничего нелегального, а если придется касаться какой-то части тебя, зарежу твоим же кинжалом. – Угроза позабавила Брека еще сильнее. – Но любую другую посильную услугу я оказать согласна.

– И ничего опасного, – добавил Генри.

Мы с Бреком взглянули на него с одинаковым раздражением.

– Если услуга не опасная, ее и оказывать не стоит, – заявила я, вложила кинжал в ножны и прикрепила к сапогу. И подивилась тому, что благодаря обтекаемой форме кинжал почти незаметен у меня на икре.

Брек покатился от хохота.

– Не потеряй ее, Олбанон! – Он хлопнул по плечу сильно нервничающего Генри. – Не потеряй, если можешь.

Глава 11

Я проснулась в холодной пустой комнате.

Несколько часов назад я оставила Генри и Брека на первом этаже трактира: пусть себе пьют и болтают, пока я в одиночестве наслаждаюсь горячей ванной. Но чем дольше я отмокала в парящей воде, тем сильнее терзали меня многочисленные демоны, не дающие ни секунды покоя.

Пропавшая мать. Соглашение между ней и принцем Лютером. Учеба Теллера. Волк в лесу. Порошок огнекорня.

Каждая проблема была каменной плитой в стене, окружающей меня со всех сторон. Толстая и увитая плющом, эта стена напоминала ту, что я видела вокруг дворцового сада, – красивую, но непреодолимую, как клетка.

Мой разум бросался на барьер, выскребая ответы, но мои жалкие смертные кулаки лишь покрывались царапинами и кровью, а стены понемногу смыкались, сдавливая мне душу.

Одиночество в ванне больше не казалось мне хорошим решением.

Уже через несколько минут я торопливо вымыла тело и голову, шмыгнула в комнату и рухнула на шершавые хлопковые простыни, радуясь, что сейчас провалюсь в объятия сна.

И теперь я лежала без сна, а пустая половина кровати рядом со мной оставалась холодной и аккуратно заправленной. Генри еще не вернулся.

Увидев в окно почти скрывшуюся луну, я поняла, что близится рассвет. Тревога проникла в мысли, заставив выбраться из кровати, одеться и вооружиться.

Я пробралась по темному коридору и спустилась по лестнице в трактир – вытертые деревянные половицы скрипели под ногами, нарушая тяжелую тишину. Сильно пахло старым пивом и сырыми досками, но не слышалось ни оживленной беседы, ни звона стаканов или столовой посуды.

Вместе с покрытыми пятнами медными подсвечниками, висящими вдоль стен, на ночь погасли и все краски жизни, озарявшие зал несколько часов назад.

Я услышала шепот и прошла вглубь обеденного зала. За углом восемь мужчин сгрудились за шатким, грубо сколоченным столом, единственная свеча в центре которого отбрасывала зловещие тени, пляшущие на обшитых дубом стенах. Плечи ссутулены, лица возбужденные, но серьезные – мужчины тихо переговаривались.

Я вздохнула с облегчением, разглядев лохматую голову и подбородок с ямочкой – профиль Генри, сидящего рядом с Бреком. Ухмылка, прежде не сходившая с лица Брека, исчезла, сменившись насупленными бровями. Рукой Брек отчаянно терзал бороду.

Один из мужчин ударил кулаком по столу, и я вжалась в стену. Эмоции накалялись, тон повышался – едва понятные слова и обрывки фраз разлетались по залу.

«...нельзя допустить...»

«...сообщить другим...»

«...собирает силы...»

«...война...»

Последнее слово ужалило, как гадюка, вонзив зубы мне в кожу.

Война.

Какая еще война? Всю мою жизнь в Эмарионе был мир. Если бы существовали угрозы извне, отец наверняка что-то сказал бы.

Но после исчезновения мамы он мог держать тревожные новости при себе, чтобы не беспокоить нас еще сильнее. Так же как мы с Теллером скрывали наши проблемы от него – и друг от друга.

Напряжение сдавило мне горло. По закону Теллер, как и любой смертный, уже считался взрослым. Начнись война, его призовут в армию.

И Генри тоже.

А может, и отца. Пусть он и уволился со службы, его опыт будет бесценным, а преданность смертных солдат, которую он заслужил, не сравнить ни с чем.

А я останусь дома. Одна, если не брошу Люмнос, чтобы тоже уйти в армию. Если не обменяю жизнь целительницы на возможность взять в руки оружие и бороться.

«Борись!» – эхом отозвался голос внутри меня.

Кожу закололо, окружающий мир потемнел, перед мысленным взором замерцало нечеткое изображение.

Я стояла на поле боя, пылающем серебристым пламенем, одетая в доспехи глубокого черного цвета, скрывавшего грязь и кровь – разбрызганные следы войны. В окровавленных руках я держала палаш с золотым эфесом, ониксовый клинок которого покрывали завитки, словно светившиеся изнутри. Вытянув руки с мечом, я медленно и угрожающе обернулась: пусть враг только попробует приблизиться. Рядом со мной стояла темная фигура, безжизненные тела Потомков и смертных лежали у моих ног широким кольцом, словно их разбросало мощным взрывом. Лицо мое было мрачным, неустрашимым. Кажется, грустным, но сильным. Несокрушимо сильным.

Я снова отругала себя за то, что уничтожила запасы огнекорня и оставила себя беззащитной перед подобными видениями, но оно было каким-то... другим. В отличие от ярких галлюцинаций моего детства, которые казались ясными и реальными, эта больше напоминала взгляд во что-то непонятное, во что-то вероятное. Не что-то свершившееся, а возможную судьбу.

Видение исчезло так же быстро, как появилось, оставив кровь бурлить от энергии. Я снова стояла в темном трактире с пустыми руками, но все еще чувствовала блестящий металл в своих ладонях и гнилой запах смерти в воздухе. Власть, что я почувствовала – которой обладала, – кружила голову, не только взбудоражив меня, но и заинтриговав.

Щеки пылали, когда я понемногу вернулась в реальность. На поле боя мне не место: я целительница, а не солдат. Как бы ловко я ни владела мечом и луком, отец научил меня, что романтизировать кровопролитие нельзя.

«Война – это не игра, – отчитал он меня однажды, увидев, как я, хихикая, веду войнушку против Теллера камнями и палками. – Война – это смерть, страдания и жертвы. Война – это решения, которые будут преследовать тебя до конца твоих дней. Каким бы жестоким ни был враг, воюют, чтобы защититься и выжить, а не потому, что убивать в радость».

Если война впрямь близится, ничего хорошего она не принесет. Ни Теллеру, ни Генри, ни отцу, а мне и подавно.

Я уже собиралась вернуться в комнату, когда взгляд зацепился за одного из присутствующих. Он поставил руки на стол, закатав грязные рукава до локтя. На бледной коже его предплечья ярко выделялось горящее дерево в круге плюща. Вечнопламя – та же татуировка, что я заметила на плече у Генри.

Я обвела взглядом других мужчин. И снова дерево – на лодыжке, торчит из-под обрезанной штанины. И еще одно, полускрытое расстегнутой туникой. И еще на бицепсе: темно-синяя тушь чуть видна под белым полотном рукава. И еще одна, спрятанная под собранными в хвост волосами.

Генри солгал мне. Я прямо спросила, зачем татуировка, а он солгал.

«Чтобы почтить Старых Богов», – сказал он.

Почтить Старых Богов, мать его!

Стиснув зубы, я вышла из темного уголка и зашагала через обеденный зал. Стулья скрипели, когда я толкала их прочь с дороги. Мужчин звук испугал, кое-кто натягивал рукава и поднимал ворот, чтобы скрыть татуировку, мгновение назад бесстыдно выставленную на обозрение.

Генри вскочил на ноги:

– Дием!

Виноватое выражение его лица лишь распалило мою злость. О том, чем они тут занимались, Генри мне явно рассказывать не собирался.

– Это мои друзья. – Он показал на собравшихся за столом. – Ребята, это Дием, девушка, о которой я вам говорил.

Собравшиеся дружно закивали, бормоча приветствия, но моего гневного взгляда они старательно избегали.

– Я думал, ты спишь. – Слова Генри прозвучали как признание.

– Я проснулась, – зло отозвалась я. – На два слова, пожалуйста.

Собравшиеся посмотрели друг на друга, потом на Генри, уголки их губ задрожали от усилий не расхохотаться над участью женатика, на которую обрек себя их приятель. Усилия прилагали все, кроме Брека, который откровенно ухмылялся.

Я развернулась и зашагала вверх по лестнице в нашу комнату, а к Генри повернулась, когда закрылась дверь у него за спиной.

– Извини, – начал он. – Я не думал, что уже так поздно.

– Плевать мне на то, что ты засиделся с приятелями! Я тебе не жена. – Генри вздрогнул. – Что это за татуировка и почему все вы ее сделали?

Генри раскрыл рот и замер, подыскивая ответ. Судя по молчанию, ответ не нашелся.

– Чтобы почтить Старых Богов, да? – Я едва не прожгла его взглядом. – Поверить не могу, что ты мне солгал!

– Это не совсем ложь... – Генри почесал затылок, по-прежнему пряча глаза.

– Вы что, все дураки? – Я легонько шлепнула его по плечу, и Генри отшатнулся на несколько шагов, вытаращив глаза от удивления. – Не понимаете, какие неприятности заработаете, если кто-то увидит?

– Мы осторожны. Мы никому их не показываем.

– Мне же ты показал.

Генри потер себе плечо:

– Это другое дело. От тебя я татуировку не прятал. А Потомков поблизости нет.

– Ты с ума сошел? – хрипло спросила я, изо всех сил стараясь на него не заорать, потому что помнила о тонких стенах и опасных темах. – Пламя пламенное, Генри, мы в Фортосе! В последний раз, когда группа смертных объединилась под этим символом, армия залила весь этот клятый континент кровью.

Генри изменился в лице – его черты ожесточились, отчего он вдруг показался взрослее. Опытнее.

– Дием, мне об этом хорошо известно.

– Объясни мне, что происходит. – Я скрестила руки на груди, выжидающе подняв одну бровь.

Голос Генри зазвучал спокойно:

– А ты объясняла мне, что происходит с тобой?

Между нами повисла долгая пауза.

Совесть упрекала меня в том, что он прав. Секреты Генри, какими бы они ни были, однозначно меркли в сравнении с хаосом, который я так старательно от него скрывала неделями.

Но я слышала и другой голос, звучавший громче.

«Борись!»

Эта мысль словно отдельно жила внутри меня. Она походила на горящий факел, колышущийся над кучей растопки, которую представляла собой моя истерзанная душа. Или на барабанный бой, призывавший мой темперамент к оружию.

Генри потер щеку.

– Не хочу с тобой ссориться, но тебе лучше не знать.

– Я не нуждаюсь в защите. Я не сломаюсь.

– Точно? – зло спросил Генри. – В последнее время ты не очень-то в себе.

«Борись!»

На языке забурлили слова. Ужасные, непростительные слова, которые необратимо разрушат нас.

Им вторили и мысли у меня в голове, которые звучали все громче и настойчивее, наполняя сердце безотчетным страхом.

«Борись!»

Я зажмурилась.

Мне... мне хотелось сделать Генри больно. Переломать ему кости. Расцарапать до крови. Эта мысль ужаснула меня.

Заворожила.

Замурлыкала.

– Возвращайся к своим друзьям, – процедила я сквозь стиснутые зубы. Дрожащие ладони сжимались в кулаки снова, снова и снова.

Генри вдруг поник.

– Дием, погоди, прости меня! – Он шагнул вперед и потянулся ко мне.

В панике, внешне больше похожей на отвращение, я отшатнулась. Генри выглядел так, словно я отвесила ему пощечину, но я боялась, что сделаю еще хуже, если он останется.

Намного хуже.

«Борись!»

– Ну же! – зарычала я на него. – Иди!

Несколько секунд Генри смотрел на меня с жестоким разочарованием в глазах, потом развернулся и вышел из комнаты.

Глава 12

Хуже ссоры с Генри могла быть лишь неловкая натянутость, возникшая потом.

В какой-то момент Генри вернулся в комнату и заснул рядом со мной, но на заре мы встали и собрали вещи, чтобы отправиться обратно в Люмнос, не перебросившись и словом.

Периодически взгляд Генри задерживался на мне, мышцы бугрились, словно он боролся с тягой заговорить, но он помалкивал, и я тоже молчала.

Пока мы стояли у трактира и готовили коней, двое мужчин – участников ночного собрания остановились пожелать нам счастливого пути. Я натянуто улыбнулась им и вполне вежливо поблагодарила, но, когда один наклонился и зашептал Генри на ухо, взгляд Генри перехватил мой, и моя улыбка погасла.

Мы выбрались на широкий, пустой участок Кольцевой дороги. Наши кони шли рядом, мертвую тишину нарушал лишь мерный стук их копыт.

Прошлой ночью я хотела сделать Генри больно.

Эта мысль терзала меня не переставая. Он всегда был моим вернейшим другом, был преданным и добросердечным... А мне вчера ночью хотелось разбить ему сердце, а потом переломать кости.

Самое страшное, я могла и не удержаться. Если бы Генри задержался и подошел ближе... Что, если бы я не остановилась?

Я всегда легко вспыхивала и гордилась этим. Гордилась несгибаемым духом в мире, который ждал, что я буду тихой, незаметной и раболепной. Но теперь эта искра проявлялась не в отваге или в невинных шалостях. Она стала разрушительной. Смертоносной.

Если не научусь контролировать себя в ближайшее время, боюсь, она уничтожит меня или тех, кого я больше всех люблю.

После нескольких часов отрешенного путешествия я сдалась и прервала болезненное молчание:

– Ты был прав.

Генри сразу же переключил внимание на меня и выглядел при этом так, будто еще ни одна короткая фраза не приносила ему такое облегчение.

– Нет, не был, – быстро возразил он. – То, что я наговорил, было совершенно не к месту.

– Нет, ты был прав. Во мне что-то сломалось. – На последнем слове мой голос дрогнул, и я зажмурилась. – Ну или, по крайней мере, почти сломалось.

Генри подвел коня ближе и легонько задел ногой мою.

– Это не так уж и страшно. Так вырабатывается характер. – Даже не глядя на Генри, я слышала дразнящие нотки в его голосе, деликатное предложение мировой.

И я тоже сделала шаг навстречу:

– Ты снова говоришь как командир.

– Сочту за комплимент.

Открыв глаза, я увидела, что Генри улыбается. Чудовищный груз приподнялся у меня с сердца – не исчез окончательно, но освободил достаточно места, чтобы кровь снова взыграла от знакомого порыва радости.

– Прости меня, – сказала я совершенно искренне.

– А ты меня. – Я знала, что Генри тоже искренен. – Я знаю тебя слишком хорошо, чтобы заставлять говорить о своих чувствах, но ты ведь понимаешь, что, если понадоблюсь, я буду рядом? Всегда. Что бы ни случилось.

Сердце болезненно сжалось, и я смогла только улыбнуться и кивнуть.

Еще какое-то время мы ехали молча, понемногу успокаиваясь после часов напряжения.

На этот раз молчание прервал Генри:

– Пару лет назад у меня на глазах Потомок убил смертного мальчика.

Мой взгляд метнулся к Генри, но он с мрачным видом смотрел прямо перед собой.

– Я что-то доставлял в Люмнос-Сити. Тот мальчишка нес груши с фермы на западе. Был он не старше четырнадцати, только-только школу окончил. Он переходил дорогу, но из-за ящиков в руках не заметил... – Генри судорожно вдохнул. – Один из них ехал на гигантском коне, таких огромных я в жизни не видывал. Никогда того коня не забуду – белый как снег, с черной отметиной между глазами и высокий, как дом. И с золотой лентой в гриве. Он скакал так быстро. Слишком быстро для оживленной дороги.

Генри содрогнулся, и у меня живот свело судорогой.

– Несчастный случай. Знаю, это был просто несчастный случай. Но Потомок... – Глаза у Генри загорелись от гнева двухлетней давности. – Он едва остановился. Боги, он ругал мальчишку за то, что тот испачкал его красивое, украшенное драгоценностями седло. Когда я сказал ему, что мальчишка погиб, он даже пальцем не пошевелил. Так и сидел на коне, разодетый в золото, и смотрел на труп как на пустое место. Потом он просто стряхнул с седла грязь и ускакал прочь.

Пальцы Генри стиснули луку седла. Ногти вонзились в кожу с такой злостью, что остались крошечные полумесяцы. Генри, вероятно, представлял, как стискивает что-то другое.

– Я носил тело мальчишки в три разные деревни, но ни в одной не знали, кто он. Я похоронил его на нашем участке, чтобы вернуть хотя бы его кости родным, если те когда-нибудь найдутся.

Меня аж мороз пробрал.

– Почему ты мне не рассказал?

– Потому что тогда пришлось бы рассказать и о том, что я сделал дальше. – Генри стиснул зубы, упорно не встречаясь со мной глазами. – Я так злился, Дием. Та трагедия что-то во мне надломила. Они же просто топчут нас, как того мальчишку, и им плевать. Бросают нас в грязь, словно наши жизни ничего не стоят. – Голос Генри взлетел, набрав громкости и страсти. – Я решил, что раз уж они забирают жизни у нас, то и я могу забрать жизнь у них, поэтому вернулся на ту улицу и стал ждать. Целую неделю я каждый день ждал, что тот Потомок снова поедет той дорогой. Я знал, что, когда это случится, я его убью. Мне было плевать на то, что в процессе мог погибнуть я сам. Я хотел, чтобы нас увидели, даже если это будет единственный способ заставить их смотреть.

– Генри... – грустно выдохнула я.

Я чуть не потеряла его и знать не знала об этом. Я дразнила Теллера или, может, работала в Центре, а Генри в нескольких милях от меня обрекал себя на верную смерть.

Я пыталась подобрать нужные слова, чтобы утешить Генри, сказать, что никогда не осудила бы его за это. Что я, как никто другой, знаю, каково этого – настолько потерять голову, что все остальное отходит на второй план и забывается. Но в таком случае мне пришлось бы раскрыть свой секрет.

Поморщившись, Генри рассказывал дальше:

– Меня нашел смертный мужчина. Он взглянул на меня разок и каким-то образом понял, что я затеял. Он сказал, что я могу бессмысленно умереть в единичном акте возмездия, а могу направить гнев на что-то большее. На что-то важное. На что-то, что заставит поплатиться куда больше Потомков. – Наконец Генри посмотрел на меня. Лицо его дышало спокойствием, даже благоговением. – Я говорил серьезно, когда сказал, что сделал татуировку, чтобы почтить Старых Богов. Они сберегли меня в тот день.

– Кто тот мужчина? – спросила я.

Генри быстро оглядел дорогу: не подглядывает ли кто, не подслушивает ли.

– Имени его я назвать тебе не могу. Это одно из правил: никогда не раскрывать личность товарищей даже тем, кому мы всецело доверяем. Мы группа смертных, отказывающихся принять Потомков правителями Эмариона. Мы противостоим им всеми доступными способами и называем себя Хранителями Вечнопламени.

Меня словно парализовало, душа ушла в пятки.

– Но это же название...

– Повстанческого движения во времена Кровавой войны, – кивнув, закончил мою фразу Генри. – Потомки думали, что подавили его полностью, но часть повстанческих ячеек сохранилась. С тех пор они действуют скрытно, собирают информацию и оружие. Мы надеемся, что однажды наберем достаточно силы, чтобы попробовать снова и победить.

Война. Вчера ночью я слышала, как они о ней шептались. Я едва отдышалась, а меня захлестнули новые страхи и вопросы.

– Когда наступит это «однажды»? – спросила я.

– Мы не может позволить себе действовать слишком поспешно и снова потерпеть неудачу, но многие считают, что кровавое солнце на День сплочения было знаком того, что наше время скоро настанет. Но это только если... – Генри замялся. – Только если мы внедрим к врагу больше смертных.

– Поэтому твой отец служит дворцовым курьером?

– Нет. – Черты лица Генри заострились. – Мой отец не верит в движение повстанцев. И не подозревает, что я в нем участвую. – В многозначительном взгляде Генри читалась безмолвная просьба.

– Я ничего не скажу, – быстро заверила я. – Ни ему, ни кому-либо еще.

Генри остановил коня и повернулся в седле так, чтобы смотреть на меня.

– Присоединяйся к нам, Дием. Доступ, который ты получишь во дворец как целительница Потомков, будет для нас неоценим. Ты могла бы нащупать их слабые стороны, выяснить, как пересилить их дар исцеления, или даже испробовать разные яды, сказав им, что это лекарство.

Меня замутило от ощущения чего-то мерзкого и непристойного. Целители дают клятву спасать жизни. Вместо этого использовать свои знания и драгоценное доверие пациентов им во вред...

Какими бы ужасными ни были Потомки, я сомневалась, что могу пасть так низко.

Генри, похоже, заметил мои опасения.

– По крайней мере, ты могла бы передавать информацию, которую услышишь. Любые военные новости – о передвижении войск или об оружии, которое они разрабатывают.

Я посмотрела на простирающуюся перед нами дорогу и вдруг поняла, что у меня наконец появилась возможность выбрать свое будущее. Семья, крохотная деревенька, даже работа целительницей – все эти пути были проторены для меня матерью. В последнее время даже собственное тело казалось пленником непрошеных мыслей и эмоций.

И голосов.

Противостоять богоподобным созданиям вроде Потомков, наверное, полное безумие, но я могла выбрать это сама. Какими бы ни были последствия, отвечать за них буду я и только я.

Разумеется, Потомки, особенно члены королевской семьи, не так глупы, чтобы разглашать ценную информацию в моем присутствии. Но если такое случится, если кто-то проговорится и если та информация не навредит моим пациентам, а защитит невинных смертных...

Может, именно это мне нужно.

Голос требовал, чтобы я боролась. Может, вместо того, чтобы бороться с кем-то, мне нужно бороться за что-то. Может, я сумею направить свой горячий темперамент в нужное русло, чтобы он помогал кому-то, вместо того чтобы медленно сжигать меня дотла. И если принц Лютер или любой другой Потомок несет ответственность за исчезновение моей матери, кто лучше Хранителей поможет мне узнать правду?

Но...

Я дала клятву. Клятву настолько драгоценную и священную, что ее считают основой подготовки целителей. Клятву, за нарушение которой целителя могут навечно занести в черный список. Если меня поймают, это станет концом моей карьеры. Мама устыдится меня, а Мора откажется разговаривать.

Еще хуже то, что это отрицательно скажется на моих коллегах-целителях. Если пациенты перестанут доверять нам секреты, нас не позовут, когда понадобится помощь. Невинные люди умрут ненужными, предотвратимыми смертями.

Нет, я не смогу так поступить. Эта черта слишком важна, слишком священна, чтобы ее пересечь. Но... но.

– Я подумаю, – сказала я наконец.

Генри улыбнулся и закивал с таким восторгом, словно я безоговорочно согласилась. Он снова пустил коня вперед, и мы поехали по тропе дальше.

– Одна ты не останешься. Я буду рядом, и... нет, об этом пока рано. Во дворце есть и другие Хранители. Может, нам и Теллера удастся завербовать. Информация, которую он получает в академии Потомков...

– Ни в коем случае. – Я категорично закачала головой. – Генри, не впутывай Теллера. Он слишком юн. Не хочу, чтобы его в это втягивали.

– Теллер не ребенок, Дием. Он почти уже взрослый мужчина. Возможно, он захочет помочь.

– Мне плевать. Я подумаю над тем, чтобы помогать вам, но только если вы оставите его в покое. Это мое условие.

– Теллер должен сам выбрать...

– Обещай мне, Генри.

В лице Генри мелькнула тень осуждения, но он поднял руки в знак капитуляции и коротко кивнул:

– Хорошо, обещаю.

– Я и татуировку делать не буду. В отличие от тебя и твоих друзей, я не хочу, чтобы с меня живьем кожу содрали, когда ее заметят Потомки.

– Понятно. – Генри обвел мое тело страстным взглядом. – Мне твоя кожа нравится.

Я изогнула бровь:

– Твой клуб деревца принимает женщин? Вчера ночью я ни одной не видела.

– Моим клубом деревца управляет женщина.

– Правда? – Я расправила плечи. – В Люмносе?

Я могла представить подобное в более прогрессивных королевствах, но Люмнос с его устаревшими традициями всегда был непростым местом для женщин, мечтающих о чем-то кроме роли жены и матери, какими бы достойными ни были те священные роли.

– Кто она? Я ее знаю?

– Не могу сказать. Мы не раскрываем личность товарищей, помнишь?

Я ссутулила плечи:

– А мне придется с ней работать?

– Надеюсь, что да, – ответил Генри, взгляд которого вдруг смягчился. – Она серьезная сила, такая же, как ты.

Мы ехали дальше. Генри намеками, но возбужденно рассказывал про их тайную деятельность, напряженно замолкая, когда мимо нас проезжал другой путешественник.

Он охотно делился историями о заданиях, которые выполнил, в основном доставляя сообщения членам группы в Люмносе или ячейкам в соседних королевствах. И о том, как сумел убедить отца передать ему часть обязанностей дворцового курьера, чтобы перехватывать послания членов королевской семьи. Мол, отец достаточно знал о ненависти Генри к Потомкам и вполне мог ему отказать.

Я слушала молча, отмечая, как светится его лицо. Генри был так горд, так уверен в правильности избранного пути. Я знала, что должна тревожиться сильнее и попробовать убедить его не участвовать в том, за что можно легко поплатиться жизнью, но было очень здорово снова видеть его таким воодушевленным. Наверное, цель ему требовалась не меньше, чем мне.

Общая цель – пожалуй, именно в ней мы нуждались, чтобы снова сблизиться и вернуться к отношениям, какие были у нас до исчезновения моей матери.

– Я еще кое о чем хотел с тобой поговорить. – Голос Генри изменился – опасения пересилили радость. – О нас.

Я замерла. Неужели мои мысли огромными буквами написаны у меня на лице?

Сделав глубокий вдох, Генри потянулся ко мне и липкими пальцами сжал мою ладонь.

– Я люблю тебя, Дием. На самом деле я любил тебя всю жизнь. С другими девчонками я просто тянул время, дожидаясь, пока ты дашь мне шанс.

У меня чуть сердце не остановилось. Никогда прежде мы не говорили друг другу такие слова. Ничего близкого к ним.

Генри выжидающе на меня смотрел, а у меня мысли кружились в бешеном водовороте.

Любила ли я его? Да, конечно, любила. Генри был самым старым и близким моим другом, почти родным. Но возможно... возможно, я любила его не так, как он любил меня. Ну, или любила, но при мысли о том, что это значит... что Генри может хотеть от меня...

Большой палец Генри наждаком скреб мне ладонь. Я подавила желание вырвать руку из его тисков.

– Я понимаю, что мы еще не со всем определились. – Генри показал на меня, потом на себя. – Но я точно знаю одно. Ты – моя девушка, Дием Беллатор. Ты та, с кем я хочу провести остаток жизни. И я надеялся, ты окажешь мне честь...

У меня во рту пересохло.

– Ты мне тоже дорог, – выпалила я. – Очень-очень дорог. Мне сейчас приходится принимать столько трудных решений, что я рада тому, что могу быть с тобой и просто... расслабляться. Без обязательств.

Стыд тяжким грузом сдавил мне сердце. Я знала, что собирался сказать Генри. О чем он собирался попросить.

А я, как трусиха, убегала от этого.

Тень разочарования омрачила его взгляд. Он кивнул и сжал мое бедро. Мы продолжили наш долгий путь в Люмнос. Всю дорогу домой я старалась не встречаться с ним взглядом, но его слова – и наше будущее – занимали все мои мысли.

Глава 13

С нашей поездки в Фортос прошло две недели, и впервые за долгое время я почувствовала проблеск надежды.

В день возвращения я ворвалась в Центр и безапелляционным тоном заявила о решении взять на себя обязанности, которые во дворце выполняла моя мать. В память о ней же Мора вполне убедительно возражала, но когда наконец уступила, я почувствовала, как и у нее гора спала с плеч.

В последующие дни я штудировала мамины записи, знакомилась с небольшим арсеналом порошков и снадобий, предназначенных для лечения Потомков, и несколько долгих вечеров выслушивала наставления Моры об особенностях лечения сильных мира сего, от которых меня старательно отгораживали все эти годы.

Мама напустила столько таинственности, что я ожидала какого-то великого откровения, оправдывающего ее усилия, но в итоге лечение Потомков мало отличалось от лечения смертных.

Я узнала о богокамне – смертельно опасном для Потомков редком материале, который изготавливали только члены Клана. Его превращали в снаряд или в клинок, серьезный удар которым может принести мгновенную смерть, и даже легкая рана грозит заражением опаснейшим ядом. Практически безобидный для смертных, Потомкам богокамень грозил страшной, мучительной гибелью, а противоядия целители не знали.

Этот факт задержался у меня в сознании и еще долго не давал покоя. Именно такую информацию захотят получать товарищи Генри по повстанческой группе.

Если я решу им помогать.

Итак, вооруженная целым арсеналом свежеполученных знаний, я приготовилась сопровождать Мору во дворец. Наш первый визит получился простым и быстрым – мы повторно осматривали двух самых младших Потомков, пострадавших при обрушении крыши несколько недель назад.

– Наверное, на этот раз через сад срезать не будем, – задумчиво проговорила я, когда мы проходили участок леса, где Эльрик в прошлый раз провел нас через скрытую брешь в каменной стене.

Вот еще один факт, который повстанцы узнали бы с удовольствием.

– Лучше вообще забыть, что такое было, – предупредила Мора. – Если Потомки выяснят, что ты знаешь про неохраняемый вход во дворец, тебе очень повезет, если отделаешься только потерей должности целительницы.

– Тогда через парадную дверь, – бодро предложила я.

И что это оказалась за парадная дверь!

Если задний фасад дворца будто отлили из сияющего лунного света, то передний напоминал темную сторону великолепной монеты. Вдоль него роились зловеще извивающиеся тени, похожие на растущие без остановки побеги. Темные плети завязывались узлами, обвивали перила и шпиль, напоминая гнездо черных гадюк, свернувшихся кольцом для броска. Казалось, дворец пульсирует от их беспрестанного движения, словно почерневшее бьющееся сердце королевства.

Вне сомнений, дворец намеренно построили таким устрашающим. Я с трудом представляла, как потенциальный противник сможет бросить один взгляд на это мрачное здание и не убежать куда подальше.

Впрочем, дара речи меня лишили не чудеса архитектуры, а существо, их охранявшее. Существо развалилось на площадке у самой вершины дворцовых стен, словно ожившая статуя, и лениво махало пушистым хвостом, оглядывая блестящими глазами окрестные земли.

Гриверна!

Истории о них я слышала в школе, видела их образы, вышитые и вырезанные на разном материале по всему королевству, но встретить гриверну лично было все равно что попасть на страницы сказки.

Шипастая чешуйчатая голова морского дракона. Когти на лапах и крылья орла. Тело льва. Короли моря, неба и воздуха слились в одно чудовище, и в итоге получился герой кошмаров, не похожий ни на одно существо нашего мира.

Много тысячелетий назад, когда члены Клана укрылись в мире смертных, каждый из девяти божественных братьев и сестер привел с собой по гриверне в качестве компаньона и охранника. Заклинанием Сплочения члены Клана обрекли бессмертных чудовищ на вечную службу монархам каждого королевства. В живых остались только семь, потому что гриверны Фортоса и Монтиоса были убиты при восстаниях смертных во время Кровавой войны. Гибель гриверн считалась большим успехом повстанцев, но меня сильно огорчало, что они уничтожили столь великолепных животных.

Солнечный свет мерцал на переливчатых чешуйках чудовища; радуга отражалась на их гладкой темной поверхности, как на луже масла под фонарем. Ветерок раздувал легкий пух под крыльями, плотно прижатыми к спине.

Словно почувствовав внимание, гриверна опустила золотые глаза, чтобы заглянуть в мои. Щелки зрачков то расширялись, то сжимались, пульсируя, пока чудовище меня разглядывало.

Сильный рывок, и гриверна взмыла в воздух. От удара крыльев сухая грязь закружилась воронками – гриверна плавно облетела дворец по красивой дуге, пронзительно крикнув в небеса. Ее тень скользнула над нами – широко расправленные крылья заслонили солнце. Гриверна неожиданно устремилась вниз и приземлилась на подъездную аллею так тяжело, что земля задрожала.

Мора взвизгнула и отступила на несколько шагов, беззастенчиво спрятавшись за меня, как за живой щит. Я не обиделась – какая-то часть меня даже затрепетала от гордости при мысли, что Мора считает меня способной защитить ее от такого чудовища.

Я почтительно опустила глаза, потом подбородок, потом неуверенно шагнула вперед, нащупывая висящий на бедрах кинжал.

Гриверна оскорбилась таким жестом, оскалила клыки и зарычала. Под толстой шкурой завибрировали мышцы, когда она выпустила коготь и царапнула выложенную плиткой дорожку.

Я замерла, потом подняла руки, распластав пустые ладони.

– Мы угрозу не представляем, – прошептала я, гадая, поймет ли чудовище. – Мы пришли помочь.

Я приблизилась на шаг, потом еще на шаг, так что шипастая морда оказалась на расстоянии вытянутой руки от моего лица. Ноздри гриверны расширились. Обнюхивая меня, чудовище наклонило голову в одну сторону, затем в другую.

За спиной у меня всхлипнула Мора.

– Кто-нибудь, п-помогите нам, пожалуйста! – полным отчаяния голосом позвала она стражников и потянула меня за руку, пытаясь оттащить на безопасное расстояние.

Я не сдвигалась с места, завороженно глядя на гриверну. Что-то выразительное, почти человеческое было в чарующей проницательности ее диковинных глаз.

– Ничего дурного я сделать не хочу, – заверила я умиротворяющим голосом, каким обычно говорила с самыми дикими пациентами. Движимая необъяснимым порывом, я медленно и опасливо вытянула руку.

Взгляд гриверны метнулся к моей ладони, затем обратно к моему лицу. Так же медленно и опасливо чудовище вытянуло шею навстречу моему прикосновению.

– Сора, возвращайся на насест! – гаркнул грубый голос.

Гриверна зашипела и оглянулась, яростно хлестнув землю черным пушистым кончиком хвоста. На солнце блеснул золотой медальон, висящий на цепи вокруг ее шеи. Его украшала гравировка в виде переплетенных солнца и полумесяца, эмблемы Люмноса.

Страж подошел к нам, шлепнул гриверну по бедрам и показал на дворец.

– Спокойно, девочка! Это лишь смертные, беспокоиться не о чем.

Я почувствовала укол раздражения.

Гриверна оскалилась на стража, но подчинилась приказу и крадучись двинулась к зданию дворца.

Страж жестом поманил нас к себе:

– Прошу прощения. Сора на нервах с тех пор, как король заболел. Сейчас ее все из себя выводит.

– Она не злилась, просто любопытствовала, – возразила я.

Страж пытливо на меня взглянул; та же пытливость читалась во взгляде Моры.

Я никак не отреагировала.

Войти во дворец через парадную дверь оказалось тем еще испытанием в сравнении с легкостью, с которой мы в прошлый раз проникли на территорию через садовые ворота.

Вооруженные мечами стражи допросили нас, не пытаясь скрыть свое высокомерие. Они потребовали назвать наши имена, должности, обязанности во дворце и продемонстрировать содержимое сумок. Мора, наверняка уже проходившая эту процедуру бесчисленное множество раз, сохраняла полное спокойствие, без капли раздражения отвечая на их все более грубые вопросы.

Моя уверенность в том, что я смогу выполнять ее обязанности, не развязав войну, таяла с каждой секундой.

В итоге стражи одобрительно буркнули и швырнули наши сумки нам под ноги. Мы собрали рассыпавшиеся вещи и уже повернули к просторному, облицованному мрамором фойе, когда меня резко остановили, ткнув в грудь оружием.

Взгляд небесно-голубых глаз Потомка скользнул к моим бедрам.

– Перед входом во дворец смертные должны сдать оружие.

Я стиснула зубы. Даже ледяные чертоги ада не заставят меня войти в логово льва безоружной.

– Кинжалы нужны мне для выполнения обязанностей во дворце, – возразила я.

Потомок презрительно скривил губы:

– Никакие обязанности во дворце не могут требовать наличия клинка.

Я похлопала по рукояти своего кинжала и горько улыбнулась:

– В последний раз, когда я здесь была, этот клинок спас жизнь вашей принцессе Лилиан.

Прищурившись, мы буравили друг друга взглядами, никто не уступал.

– Дием! – шепнула Мора, умоляя и предупреждая.

– Позовите принца Лютера! – приказал один из стражей. – Пусть он тут разбирается.

Мора отчаянно замахала рукой:

– Нет, нет, в этом нет необходимости. Она оставит кинжал здесь, правда, Дием?

Страж посмотрел на меня и ухмыльнулся:

– Именно так и будет. – Он потянулся ко мне и грубо схватил за плечо одной рукой. Другой рукой он потянулся за моим кинжалом и задел грудь. Похотливая улыбка не оставляла сомнений в том, что прикосновение намеренное.

Самоконтроль испарился, включились отцовские тренировки. Прежде чем его пальцы коснулись рукояти моего кинжала, одной рукой я стиснула его запястье, другой – предплечье. Потом, используя его силу против него, я выкручивала его руку до тех пор, пока не заблокировала ее под неестественным углом к его спине. Страж рухнул на колени, кряхтя от боли и шока.

Элементарный прием, один из первых, которому научил меня отец. Эффективный, даже если враг в два раза крупнее тебя.

Вокруг зазвенели мечи, вытаскиваемые из ножен, и меня заключили в круг острых как бритва клинков, нацеленных прямо мне в грудь.

– Отличное начало, – пробормотала я сквозь зубы.

Мора взвизгнула, когда страж схватил ее и приставил нож к горлу.

– Руки прочь от нее или ты покойник! – прорычала я.

Страж у моих ног рвался из тисков, и я сильнее заломила ему руку, вырвав еще один болезненный стон.

Удерживать его на месте оказалось неожиданно легко, а по недоуменным взглядам, которые бросали на меня его товарищи, я поняла, что они тоже удивлены. Отцовские тренировки сделали меня достаточно сильной, чтобы побеждать в драках со смертными мужчинами, но я ждала большего сопротивления от вроде бы мощных Потомков.

Еще один страж ткнул мечом в мою сторону:

– Ты впрямь решила, что одолеешь нас всех, смертная?

– Ну, мне будет достаточно одолеть тебя одного. – Я с жалостью взглянула ему между ног. – Наверное, женщина впервые говорит тебе такое.

Фойе всколыхнуло негромкое хихиканье.

Щеки стража побагровели от злости. Он рванул ко мне.

– Ты смертная шлю...

– Отбой!

Низкий, оглушительно громкий голос эхом отразился от каменных стен.

Все взгляды синхронно метнулись вверх по двойной лестнице к внушительной фигуре, стоящей на площадке второго этажа. Черные замшевые брюки классического кроя, пиджак темнейшего оттенка синего, отделанный посеребренным бисером; меч, инкрустированный драгоценными камнями, и волосы цвета воронова крыла, собранные в тугой хвост.

Принц Лютер!

– Я не повторяю дважды! – рявкнул он.

Голос принца пульсировал неземной силой, благодаря которой его присутствие ощущалось особенно остро. Даже с противоположного конца фойе я увидела, что ледяной взгляд Лютера остановился на мне.

Стражи отступили на шаг и вложили оружие в ножны, Потомок, державший Мору, отпустил ее, оттолкнув с такой силой, что ее трость с грохотом упала на пол.

Я стояла не шевелясь.

Глядя мне в глаза, Лютер спустился по изогнутым ступенькам. Он поднял трость и вручил Море, протянув руку, чтобы она держалась, пока не сможет встать устойчиво. От его рыцарского жеста в груди у меня стало досадно тепло.

– Ваше высочество, – пролепетала Мора, – это недоразу...

Лютер тотчас поднял руку, заставляя ее молчать.

Тепло в груди остыло.

Лютер повернулся и встал прямо передо мной. Его лицо было маской ледяного спокойствия, особенно устрашающей из-за тонкого шрама, пересекающего оливковую кожу, как расселина.

Внимание принца переключилось на мужчину, дрожащего у моих ног.

– Объясняй!

– Мы сказали им «никакого оружия», – пробурчал страж, безуспешно попробовав вырвать руку из моих тисков. – И они на нас набросились.

– Чушь собачья! – зло воскликнула я. – У вас родители не учат сыновей, что нельзя лапать женщину без ее согласия?

– Конечно учат, – отозвался Лютер.

Я снова заглянула ему в глаза:

– Тогда, похоже, не все из вас прислушиваются к родительским советам.

Лицо принца осталось неподвижным, как камень, но от искр и теней, кружащихся в глубине сапфировых глаз, в голове у меня завыли сирены. Светотень очень напоминала голос, несколько недель наводнявший мои мысли, – и то, как предвкушение борьбы будило его и «включало» просьбы дать ему волю.

Лютер немного опустил подбородок.

– Отпустите моего стража, мисс Беллатор. Его поведение получит соответствующую оценку.

Значит, принц запомнил мое имя. Я даже не знала, хорошо ли это или очень-очень плохо.

– Дием, пожалуйста! – пропищала Мора. По голосу казалось, она в отчаянии и вот-вот расплачется. – Пусть принц с этим разбирается.

Я очень сомневалась, что «соответствующая оценка» Лютера совпадет с моей, но я так безыскусно загнала себя в угол, что не знала, как еще поступить.

Я выпустила руки стража из тисков и с откровенным презрением следила, как неловко он поднимается на ноги. Его лицо побагровело от смеси страха и стыда. Направляясь к другим стражам, он задел мое плечо своим и чуть слышно процедил:

– Берегись, смертная сука!

В фойе произошел взрыв магии.

Лютер едва пошевелился, но из его раскрытых ладоней хлестнули плетевидные побеги палящего света и чернильной тени. В неистовом безумии они переплелись, обвили стражу грудь и стиснули ее. Его кости заскрипели от растущего давления, с губ сорвался сдавленный крик.

Я чувствовала ее, достойную сплетен силу Лютера. Воздух вокруг него, густой и пенящийся, словно имел собственную тягу. В ответ внутри меня что-то проснулось. Хотелось верить, что у меня есть капля здравого смысла и это проснулся страх, но любопытное ощущение внизу живота страх совсем не напоминало.

Не успев сообразить, что делаю, я неуверенно шагнула вперед. Моя рука поднялась, словно ведомая зовом. То же необъяснимое притяжение я чувствовала к гриверне: наверное, у меня слабость к опасным, необычным чудовищам. Взгляд Лютера метнулся ко мне, пригвоздив к месту. Его лицо оставалось апатичным, почти скучающим, словно потрясающее действо потребовало от него не больше усилий, чем чтобы отмахнуться от назойливой мухи.

Тем не менее, пока взгляд принца скользил по мне, что-то вспыхнуло – что-то для меня не вполне объяснимое.

Вспышка мигом погасла. Лютер крадучись двинулся к стражу. Светящаяся нить рывком подняла тело стража, так что ноги беспомощно повисли в воздухе, а глаза оказались на одном уровне с глазами принца.

– Эти женщины здесь на службе монарху, – бесстрастно проговорил Лютер. – Так мы относимся к гостям Его Величества?

– Но они...

Кулак Лютера сжался, нити стиснули стражу горло, задушив его протест.

– Нет, ваше высочество, – наконец прохрипел страж.

– Тогда извинись. – Лютер прищурился. – Будь убедителен.

Страж скривился, переключив внимание на нас с Морой:

– Я... мне очень жаль.

Мой взгляд стал еще пристальнее.

Наклонив голову, Лютер рассматривал мужчину.

– Нужно сломать тебе ребра за то, что меня ослушался, но тогда нашим гостьям придется вправлять тебе кости. Возможно, такое наказание стало бы справедливым для вас обоих, – Лютер на миг заглянул мне в глаза, – но я ограничусь ожогами и колючками.

По щелчку пальцев Лютера плети вокруг стража вспыхнули. Крошечные, с булавочную головку, колючки выросли на нитях из тени, отчего по телу стража потекли тонкие ручейки крови. В то же время пульсирующие нити света зашипели, и запахло паленой плотью.

Дрожа всем телом, Мора прижалась к моему боку. Из чистой упрямой гордости я запретила себе реагировать, но в итоге признала, что с ее стороны бояться мудро. Демонстрация силы, и без того вселяющей страх размахом и дикостью, устрашала еще больше из-за каменного безразличия Лютера. За страданиями стража он наблюдал с пугающей бесстрастностью, наводившей на мысль, что все истории о жестоких, бессердечный Потомках – правда.

Но, наблюдая, как страж истекает кровью и обжигается под леденящим контролем Лютера, я не чувствовала себя испуганной.

Я чувствовала себя... завороженной.

– Мисс Беллатор, – проговорил Лютер, поворачиваясь ко мне, – вы можете оставить оружие при себе, пока я вас сопровождаю, но, если попытаетесь использовать его против любого обитателя дворца, это... – Его магия растаяла в дымке, и страж рухнул на пол стонущей окровавленной кучей. – Покажется милосердием по сравнению с наказанием, которое постигнет вас. Мы понимаем друг друга?

Я нервно сглотнула:

– Понимаем.

Нужно отдать Лютеру должное: он был очень убедителен.

– Идите за мной. – Лютер развернулся и пошел в глубь дворца.

Мора словно приросла к месту, лицо у нее стало пепельно-серым. Я взяла ее под руку и повела вперед, перешагнув через тело рухнувшего мужчины. Не удержавшись, я глянула через плечо на стражей, которые остались в фойе, и ответила на их хмурые взгляды торжествующей улыбкой.

Мы последовали за принцем по одному из пролетов величественной лестницы, по бесконечным извивающимся коридорам, каждый из которых был украшен вычурней предыдущего. Затейливые гобелены ярчайших цветов; мрамор, резной, как кружево; блестящие потолки, словно светящиеся изнутри; все, абсолютно все позолочено, украшено драгоценностями. Даже воздух пах богатством, напоенный тонкой сладостью свежераспустившихся роз. Я едва сдерживалась, чтобы не пялиться на окружающее великолепие.

– Насколько я понимаю, мисс Беллатор, вы намерены заступить на должность дворцовой целительницы, – проговорил Лютер по дороге.

Я кивнула:

– В отсутствие матери я буду выполнять ее обязанности.

– Все ее обязанности?

Я перехватила его взгляд так быстро, что едва успела осознать происходящее. В словах принца слышался какой-то особый смысл, разбудивший мои предчувствия. Лицо Лютера оставалось бесстрастным, но я чувствовала, что оказалась на территории куда более опасной, чем мне представлялось.

«Твоя мать согласилась оказывать любые услуги по просьбе монарха» – так утверждала Мора.

Я не ответила.

Лютер привел нас в небольшую гостиную. Два маленьких мальчика играли на полу, хихикали и на вид ничем не отличались от смертных детей.

А вот их матери казались мне чужими, как дикие звери. Каждая была в платье, приличествующем торжественному приему, – жесткая ткань мерцала над слоями нижних юбок, цветастых и пышных. Сидя на крошечных мягких диванчиках, дамы буквально утопали в своих платьях. На шее и на запястьях у каждой сверкали массивные драгоценные камни, волосы неестественного цвета, уложенные в высокие прически, обильно украшали ленты и цветные перья. Сцена была такая абсурдная, что я зажала рот ладонью, чтобы не расхохотаться.

– Кузины, – поприветствовал их Лютер, отрывисто кивнув.

– Ваше высочество, – хором ответили дамы, поднялись и сделали реверанс.

Одна из них, милашка в изумрудах и розовато-лиловой тафте, захлопала принцу ресницами.

– Как мило, что вы пришли посидеть с нами, Лютер! – проворковала она, жеманно улыбаясь.

– Принц Лютер, – поправил он, и милашка порозовела так, что ее щеки стали в тон платью. – Я лишь сопровождаю целительниц.

Я переводила взгляд с него на нее, завороженная сценой. Они что... кузены? Но милашка... флиртует с Лютером?

Ну а кто ожидает от членов семьи формального обращения? Мне стало интересно, есть ли у Лютера супруга, – разве красивое лицо стоит того, чтобы мириться с таким характером? Боги, только представлю его в постели... Он наверняка и от любовниц своих формального обращения требует.

«Сильнее, ваше высочество! Позволите мне кончить, ваше высочество? Давайте я встану на колени и сделаю приятно маленькому принцу моего принца, ваше...»

Лютер откашлялся, и мой взгляд метнулся от места ниже пояса, где ненароком задержался, к его лицу. Я зыркнула на него как можно угрюмее, отчаянно стараясь не покраснеть.

– Кто они? – спросила вторая женщина.

Она была куда старше первой, но по-прежнему красивой. Темно-фиолетовые волосы, уложенные в высокую прическу, поседели на висках. Нас она разглядывала, безостановочно хмурясь.

– Целительницы, которые лечили мальчиков в день инцидента, – ответил Лютер и повернулся к нам. – Мора, Дием, это мои кузи...

– Почему у вон той оружие? – перебила на полуслове старшая женщина. Скривив губы, она вяло махнула в мою сторону. Так показывают на кусок тухнущего мяса. Она подняла взгляд к моему лицу и прищурилась. – Твои глаза... Ты что, из Потомков?

– Она всего лишь смертная, – ответил за меня Лютер. – И получила разрешение носить оружие в моем присутствии.

– Всего лишь смертная? – чуть слышно переспросила я, и Мора локтем ткнула меня промеж ребер.

Лютер тотчас шагнул вперед, встав между нами и кузинами. Я едва не фыркнула, гадая, кого он намерен защищать.

Ответ я получила секунду спустя, когда старшая дама махнула рукой и тонкая стена мерцающего голубого света окружила двух мальчиков.

– Только не рядом с нашими детьми, – отрывисто бросила она.

Лютер стиснул зубы.

Мне отчаянно хотелось настоять на своем и насладиться его конфузом – этот тип ненавидел, когда его авторитет подвергают сомнению, а сейчас оказался между двумя женщинами, занятыми именно этим, – но напряженную ситуацию начали замечать дети. Младший из мальчиков наблюдал за нами с растущим страхом в небесно-голубых глазах. Вопреки неприязни к Лютеру, я не опустилась бы до того, чтобы подвергать ненужному стрессу и без того пострадавшего ребенка.

– Все в порядке, – только и сказала я, отошла в другой конец комнаты, сняла ножевой ремень и с громким бум! бросила его на деревянную столешницу. Кинжал Брека остался спрятан у меня в сапоге. Затем я повернулась к дамам, приторно улыбаясь. – Проблема решена.

Старшая дама презрительно фыркнула, но в следующий миг мерцающий барьер исчез.

Пока напряжение не возросло пуще прежнего, мы взялись за работу. Море досталась задача сложнее – проверить многочисленные переломы младшего мальчика. Я занялась старшим – усадила его в кресло и осмотрела зажившие царапины и ссадины, развлекая мальчишку безыскусными шуточками, которым отец научил нас с Теллером в детстве.

– Как ты назовешь форель в бальном платье? – осведомилась я, заглядывая под повязку у него на колене.

Мальчишка улыбнулся мне щербатой улыбкой:

– Как?

– Бо-о-ольшой орыбагиналкой!

Мальчишка захихикал, едва не выбив мне глаз пяткой. Я засмеялась вместе с ним, придерживая ему ноги.

– А чем щекочут осьминоги?

– Чем?! – едва не закричал он, подпрыгивая от нетерпения.

– О-щупальцами! – крикнула в ответ я и потянулась к его бокам, шевеля пальцами. Мальчишка увернулся и захохотал до колик.

– В этом возрасте они просто прелесть, да? – спросила младшая из женщин.

Я улыбнулась и повернула голову, чтобы ответить, но она стояла рядом с Лютером и с обожанием на него смотрела. Лютер же не сводил глаз с меня, его лицо казалось мягче обычного.

– Просто прелесть, да? – снова спросила дама, положив руку ему на плечо. Лицо принца тотчас посуровело.

– Что?

От такого проявления неразделенной любви я тихонько фыркнула, потом снова посмотрела на мальчишку:

– По-моему, ты в полном порядке, дружище. Что-нибудь еще болит?

Мальчишка покачал головой и улыбнулся мне, а я улыбнулась ему:

– Тогда беги быстрее, не то мне придется... – С озорным гортанным смешком я потянулась, чтобы снова пощекотать его.

Мальчишка взвизгнул, расхохотался и бросился прочь к горе своих игрушек: там безопаснее.

Я встала, подбоченилась и с полуулыбкой повернулась к даме помоложе.

– Шансов было немного, но, думаю, он выживет.

Изящные молочно-белые ладони, которые, вероятно, не знали ни дня работы, взлетели к груди.

– Что? Он был ранен настолько серьезно?

Моя улыбка померкла.

– Нет! Нет, я просто пошутила. Он в полном порядке. Я...

Тонкие черты ее лица скривились в злую гримасу.

– Угроза жизни ребенка хоть в малейшей степени вряд ли может считаться шуткой.

Мои щеки вспыхнули. Я посмотрела на Лютера, который наблюдал за мной, вскинув одну бровь. Губы он сжимал по-прежнему плотно, но при этом выглядел до возмутительного веселым. Настала моя очередь конфузиться, а он упивался местью.

Усмирив гордыню, я кивнула:

– Простите, я не хотела вас расстроить.

Дама скрестила руки на груди:

– Вряд ли мне стоит удивляться, что для таких, как вы, несчастный умирающий ребенок – это смешно.

Горячая волна гнева безвозвратно смыла смущение с моего лица. Я приблизилась на шаг, сжимая руки в кулаки.

– Что вы сейчас сказали?

Веселиться Лютеру расхотелось. Он снова встал между нами, перемена в моем поведении заставила его мышцы напрячься. Проигнорировав Лютера, я глянула ему через плечо, не сводя глаз с женщины, с ее самодовольного, язвительного лица.

– Я каждую неделю лечу детей, умирающих от голода, потому что их родителям не по карману еда. Я боюсь зим и сирот, которых найдут замерзшими насмерть в сугробах, потому что у них нет теплого дома. Тем временем подобные вам сидят в этом нелепом дворце, обвешанные таким количеством золота и драгоценностей, что хватило бы каждую из проблем смертных решить вот так, – прошипела я, щелкнув пальцами. – Так что не смейте читать мне нотации о несчастных умирающих детях.

Женщина фыркнула:

– Не мы виноваты в том, что вы, смертные, не заботитесь о себе подобных.

Глубоко внутри меня нетерпеливый голос завыл из своей клетки.

«Борись!»

Лютер благоразумно перешел к действиям прежде, чем я успела отреагировать. Он схватил женщину за плечо и оттащил далеко-далеко за пределы моей досягаемости.

Я уловила приглушенную перепалку, но была слишком занята – скрипела зубами и боролась с яростным возмущением, – чтобы прислушиваться.

Я собрала вещи и отошла к угловому столику ждать, когда закончит Мора. Снова надела ножевой ремень и зло покидала вещи в сумку, взвешивая за и против удушения члена королевской семьи прямо во дворце.

За лидировало с большим отрывом.

– Прошу прощения за эту сцену. – Голос Лютера донесся у меня из-за плеча. – Она была невежлива.

– Похоже, это семейное, – пробормотала я.

Лютер приблизился ко мне и заговорил тише:

– Я искал вас в Смертном городе. Хотел поблагодарить за то, что вы сделали для моей сестры.

– Очень сомневаюсь! – фыркнула я.

Лютер ощетинился и слегка изменил позу.

– Хотел. А еще... Я хотел извиниться за то, как вел себя во время вашего прошлого визита во дворец.

– Да нет, вы приходили спросить Мору, в самом ли деле я смертная. – Я повернулась к нему, вытащила один из своих кинжалов и прижала кончик к запястью. – Она развеяла ваши подозрения, или мне вскрыть себе вены, чтобы завоевать ваше расположение?

К моему вящему негодованию, Лютер и бровью не повел. Продолжая смотреть мне в глаза, он сомкнул ладонь вокруг клинка. Я не могла не следить за ним затаив дыхание, когда его пальцы сжали острие. Он стиснул его так сильно, что костяшки побелели. Ни капли крови не появилось. Даже ни единой царапины.

– Думаю, мисс Беллатор, можно с уверенностью сказать, что мое расположение вы уже завоевали, – проговорил Лютер, вытягивая кинжал у меня из руки.

Молниеносным движением руки он перевернул его в ладони, чтобы схватить за рукоять. Приблизившись еще на шаг, он ловко вернул кинжал мне на пояс:

– Если бы было иначе, сейчас этот кинжал оказался бы далеко не у вас в ножнах.

Большой палец Лютера скользнул по моему бедру, и кожу как огнем обожгло.

Боги, как я его ненавидела!

Лютер нахмурился.

– Орели должна была мне сказать, – вдруг заявил он.

Я захлопала глазами. Имя матери выдернуло меня из потока непрошеной похоти и вызвало вспышку злости.

– Сказать вам что?

– Если в Смертном городе живется так плохо, ваша мать должна была меня предупредить, чтобы я оказал содействие.

Я зло уставилась на него:

– Однако моей матери здесь нет, не так ли? – От недвусмысленного обвинения в моем тоне Лютер напрягся. – Кроме того, в Смертном городе всегда живется плохо. И всегда жилось плохо.

От напряжения на шее Лютера проступила жилка. Это движение заставило меня присмотреться к шраму, который через губы принца тянулся вниз по его шее, и задержать внимание на месте, где бледная зазубренная линия исчезала под воротом пиджака.

– Если какая-то семья в беде, скажите мне, и я приму ме...

– Каждая семья в беде, Лютер. Не притворяйтесь, что таким, как вы, не наплевать на нас.

Я вызывающе глянула на Лютера, подначивая отчитать меня за обращение без титула, но он лишь таращился на меня. Подбородок у него мелко дрожал.

Я сделала вдох, чтобы успокоиться. Сейчас, когда голос снова звучал внутри, мне не стоило спорить с принцем, и я тем более не верила, что он впрямь желает помочь. Если бы желал, то не нуждался бы в подсказках – даже короткая прогулка по грязным людным улицам Смертного города показала бы ему ужасающие условия, в которых мы живем.

– Как Лили? – сквозь зубы спросила я. – Ей нужен повторный осмотр?

Смена темы заставила принца нахмуриться, его неестественное спокойствие на миг нарушилось, и я беззвучно отпраздновала победу.

– Она в порядке. Выздоровела. Кстати, неожиданно быстро.

– Хорошо. – Я отступила на шаг и почувствовала, как бедро что-то тянет, – ладонь принца по-прежнему лежала на рукояти моего клинка. Лютер медленно убрал руку.

Нервно сглотнув, я повернулась к нему спиной.

Он долго наблюдал, как я собираю вещи. Особая аура, наполнявшая воздух в его присутствии, сгустилась вокруг, словно море накрыв меня с головой.

Принц встал сбоку и понизил голос:

– Я так понимаю, ваш брат и моя сестра очень сблизились.

В голове у меня зазвенели тревожные звоночки.

– Уверен, вам известно об опасности, – продолжал Лютер, – которая возникает, когда отношения между Потомком и смертным пересекают... черту.

Я снова прикусила язык.

– Уверен, вам также известно, что в подобных неприятных ситуациях самую высокую цену платит смертный.

– Насколько я понимаю, самую высокую цену платит малыш, – холодно проговорила я.

Лютер подался вперед, чтобы видеть мое лицо.

– А еще я знаю, что лучший способ заставить кого-то их возраста сделать что-то – строго-настрого это запретить. Принуждение к разлуке лишь сблизит их. – Я повернулась, чтобы смотреть прямо на Лютера. – Мой брат не станет рисковать. Он умный и рассудительный, и я доверяю ему. Возможно, вам тоже стоит доверять своей сестре. – Я постучала пальцем по его груди. – И если вы думаете, что я стала бы...

Ладонь Лютера сомкнулась вокруг моей, и гневные слова вдруг застряли у меня в горле.

Сердце колотилось так громко, что Лютер наверняка слышал. Я ждала, что он меня отпустит, оттолкнет или огрызнется, а не уставится в ответ с безмолвным вызовом. Мы подначивали друг друга: кто отступит первым?

Мне следовало отстраниться. Так почему же я не отстранялась?

Теплое прикосновение его ладони сбивало с толку самым возмутительным образом. Я снова начала говорить, и взгляд Лютера упал на мои губы. У меня пересохло в горле.

Боги, я сильно, сильно его ненавидела!

Наше внимание привлекло негромкое покашливание. Повернув голову, я увидела, что за нами наблюдают Мора и две женщины. Мора разинула рот и вскинула брови до небес, а две женщины из Потомков буравили меня ядовитыми взглядами.

Лишь тогда я поняла, как близко мы с Лютером стоим друг к другу, как близко оказались наши лица – достаточно близко, чтобы я, вырывая руку, ощутила тепло его тихого выдоха.

Будто он тоже перевел дыхание.

Я повесила сумку на плечо. Чувствуя холод и странную пустоту, я шла к двери, а аура Лютера слабела.

– Закончила? – как ни в чем не бывало спросила я Мору.

Она поджала губы и кивнула. Не сказав больше ни слова, мы направились в фойе. Лютер следовал за нами по пятам. Выбравшись из дворца, я неловко спрятала от него взгляд, а Мора вежливо попрощалась.

Мы почти дошли до Смертного города, когда Мора наконец заговорила. Глаза у нее блестели, в голосе слышалась дразнящая усмешка.

– По-моему, визит получился весьма удачным, да?

– Ни слова, Мора, – буркнула я. – Просто. Молчи.

Глава 14

Когда я вернулась домой вечером, в жилах у меня еще полыхал огонь.

Отец разок глянул, как я гневно расхаживаю по дому, и достал два тупых тренировочных меча.

– Во двор! – буркнул он, швыряя один из мечей мне.

Спорить я не стала.

Стареющее тело отца поставило крест на его пребывании на поле боя, но мысленно он никогда его не покидал. Отставной, лишенный подкомандной армии, он превратил в новый батальон своих детей. Пока я не начала работать целительницей на полную ставку, он каждый вечер выводил нас с Теллером во двор – передавать знания.

Как биться врукопашную и на мечах. Как незаметно подбираться и отступать. Как подмечать сильные и слабые стороны врага. Когда отстаивать свои позиции и когда бежать.

Мы были любимыми солдатами Андрея Беллатора, и он подготовил нас на славу.

Процедура уже стала настолько привычной, что мы понимали друг друга без слов. Ностальгический покой согрел мои перенапряженные мысли, когда мы заняли места на поляне. Освещенные лишь луной и мазками света из окон дома, мы начали медленно двигаться по широкому кругу.

Отец поднял меч высоко, слишком высоко – клинок задрожал выше уровня его плеч. Вопреки дурному настроению, я невольно улыбнулась. Он искушал меня плохой формой, решив проверить, насколько гнев помутил мне рассудок.

Довольно высокая для смертной женщины, я тем не менее уступала в габаритах большинству оппонентов-мужчин, особенно неестественно высоким и мускулистым Потомкам. Отец учил меня не бояться этих качеств, а обращать их в преимущества.

«Раз ты ниже, значит, быстрее и неудобнее для удара, – говорил он. – А раз слабее, то тебя недооценят и ты сможешь застать врасплох».

Но я должна была понимать и то, что мне делать нельзя. Например, растрачивать силы, махая мечом над головой, чтобы выглядеть угрожающе.

– Энергия и кровь – два важнейших ресурса в бою, – поддразнила я, повторяя слова, которые он так часто мне внушал. – Выбирай с умом, как распорядишься тем и этим.

Отец улыбнулся:

– Вот умница!

Он похвалил меня, а сам воспользовался решением не атаковать и в выпаде обрушил меч на мою незащищенную голову. Я сделала обманный финт влево, повернула вправо и по широкой дуге махнула мечом к его груди. Я чуть не задела отца, но в последнюю секунду он отклонился.

Мы отошли друг от друга и, тяжело дыша от усилий, снова начали двигаться по кругу.

– Что сегодня случилось? – спросил отец.

Моя улыбка померкла.

– Раненые дети. Несправедливый мир. Все как обычно.

– Должно быть что-то сверх обычного набора, раз ты так взвилась.

Настал мой черед атаковать, вынудив отца перенести вес на одну ногу, когда он уклонился от быстрого удара. Я собралась пнуть его в лодыжку, а он бросился на землю, перекувыркнулся и тотчас вскочил снова.

– Ты все время следила за моей правой ногой, – упрекнул он. – Старайся ничем не выдавать, каким будет твой следующий шаг.

Ошибка новичков, от которой я избавилась много лет назад. То, что отец не напомнил мне об этом, показывало, что он обеспокоен сильнее, чем делает вид.

– Скажи, что тебя тревожит, – не унимался он.

– Все в порядке.

Не успел он возразить, мой меч быстро описал дугу, чтобы полоснуть ему плечо. Отец удар парировал и, используя скорость движения против меня, оттолкнул мой меч на слабую сторону. Я повернулась, чтобы контратаковать, но отец, слишком хорошо зная мои привычки, блокировал удар мечом. Громкий звон металла пробрал до самых костей.

Я сделала шаг назад, чтобы перегруппироваться, но отец не позволил. Он агрессивно напирал – тела наши двигались в ритме, знакомом им так же хорошо, как и голоса любимых – нашим ушам.

С каждым ударом мечей я раздражалась все сильнее, и движения становились все неряшливее. Я знала: нельзя позволять гневу мешать на поле боя, но сдержаться не могла. С тех пор как я перестала пить огнекорень, эмоции превратились в пожар, грозивший спалить все на своем пути.

Навершием эфеса отец ударил меня по запястью, прицельно попав по чувствительному нерву. Обжигающая боль прокатилась по руке, пальцы сами собой разжались, и меч упал на торфянистую землю.

– Скажи мне, – настаивал отец.

Моя решимость дала трещину.

– Как ты это вынес? – рявкнула я. – Как ты мог подчиняться Потомкам, когда был в армии?

Прежде этот вопрос я задавать не решалась.

Зато решались другие. Большинство жителей Смертного города считали его героем, по крайней мере, опытным воином, заслуживающим уважения, но некоторые называли его предателем своего народа. Отец редко обращал на это внимание, хотя изредка особенно надоедливые получали кулаком в зубы от него или от меня.

Лицо отца стало бесстрастным. Взгляд метнулся от моего упавшего оружия ко мне, отдавая безмолвный приказ. Я нахмурилась и подняла меч с земли.

– Я служил не им, – проговорил отец, когда мы снова начали двигаться по кругу. – Я служил Эмариону. Всем его жителям, и смертным, и Потомкам.

– Но ты выполнял их приказы. Ты боролся с повстанцами.

– С Потомками я тоже боролся. Я дал клятву защищать Эмарион от любого врага, какая бы кровь ни текла в его жилах. И я, вне сомнения, сделал бы так снова.

Я остановилась и опустила меч.

– А кто решает, кто друг, кто враг?

– Монархи.

– А вдруг монархи и есть настоящие враги?

– Осторожнее, Дием. – Строгий тон отца соответствовал выражению его лица. – Ты говоришь о предательстве.

Я закатила глаза:

– А когда они явились и захватили наши города и святые места, это не было предательством жителей Эмариона? Когда уничтожили Вечнопламя? Когда стали убивать детей, рожденных от родителей разных рас?

Отец воткнул клинок в землю, затем сложил руки на груди:

– С чего вдруг подобные разговоры? Прежде такие вопросы тебя вообще не беспокоили.

Его слова обрушились на меня как удар меча.

– Еще как беспокоили! – огрызнулась я, но правда меня разъедала.

Такие вопросы беспокоили меня, но беспокоили ровно настолько, насколько меня касались. Они беспокоили, когда страдали я или мои знакомые; когда несправедливости, возникшие стараниями Потомков, вставали у меня на пути, вторгаясь в мой счастливый маленький пузырь. А теперь мне наконец пришлось заглянуть за блестящую радужную призму на окружающий мир.

– Я всю жизнь учу тебя, как вести бой и как выдержать столкновение с противником... – Отец не договорил, кивнув на клинок в руке. – Сила побеждает, Дием. Сила помогает выстоять. Сила на стороне Потомков, и так будет всегда. Нельзя это игнорировать, иначе погибнешь.

– Значит, нужно сдаться и принять? Ты растил меня не так.

– Верно, не так. Но как я учил встречать противника, который сильнее тебя?

Я вздохнула. С губ механически сорвались заученные за годы слова:

– Если не можешь быть сильнее, будь умнее. Тщательно выбирай битвы и врагов. Знай, когда для победы нужно дать бой, а когда – спасаться бегством.

– Совершенно верно. – Отец подошел ближе и положил руки мне на плечи. – Эти уроки пригодятся тебе не только на поле боя, но и в жизни. Никогда об этом не забывай.

Темные глаза отца буравили мои, за грубоватой угрюмостью его лица скрывалась тревога. Я понимала, что, вопреки всей его храбрости, ему страшно выпускать своих детей в этот окаянный мир. Тренировки, уроки и колкие фразочки не только готовили нас к битвам, в которых он не сможет участвовать, но и ему самому помогали справляться с тревогой за нас.

– А если я не хочу больше сидеть сложа руки? – спросила я. – Если я хочу дать отпор?

Отец прижал огрубевшие ладони к моим щекам:

– Я не могу указывать тебе, как распоряжаться своей жизнью, моя дорогая Дием. Но что бы ты ни выбрала, выбирай с умом. И, самое главное, выживи. Я слишком ценю твою жизнь, чтобы терять ее даром.

Вздохнув, я поцеловала отца в щеку, его жесткая, седеющая борода царапнула мне лицо.

– Я люблю тебя, командир.

Плечи отца задрожали от смеха.

– Я тоже люблю тебя, солдат.

Мы взяли наши тренировочные мечи и двинулись обратно к дому; отец обнимал меня за плечи и прижимал к себе.

– Дием, я очень горжусь тем, какой женщиной ты выросла. И твоя мать, где бы она ни была, тоже тобой гордится.

Горло жгло, и я не смогла ответить, но вознесла богам безмолвную молитву о том, чтобы отец никогда не пожалел о своих словах.

* * *

– Давненько вы с отцом не тренировались.

Мы с Теллером развалились на кроватях в нашей крохотной комнатке: брат уткнулся в домашку, а я лежала на спине, апатично глядя в потолок. Мы оба были слишком взрослыми, чтобы жить в одной комнате, но по традициям Люмноса ребенок начинал жить отдельно только после вступления в брак, а в ближайшее время и для него, и для меня подобное было маловероятно.

– Да, с тех пор, как мама пропала, – согласилась я и почувствовала, что взгляд Теллера упал на меня.

– Ты сказала ему про огнекорень? Или про Потомка?

– Нет.

– И не собираешься?

Я не ответила.

Я любовалась завитками света от свечей, которые плясали на потолке. На задворках разума скреблось воспоминание, умоляя выпустить из ящика, в который я его заточила. Воспоминание о случившемся много лет назад, когда я так же лежала в этой самой комнате, наблюдала за той же игрой светотени и представляла, что могу...

Нет.

Мои глаза закрылись. Я запихнула мысли обратно в темный, заросший паутиной угол в глубинах сознания.

Это были галлюцинации. Видения. Ничего больше.

Я сглотнула комок в горле:

– Теллер!

– Да?

– Ты ведь осторожен с Лили, да?

– Осторожничать не в чем, – выпалил он.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на него:

– Даже если было бы в чем, я тебя не виню. Она очень красивая.

Ярко-малиновая краска, залившая щеки брата, говорила сама за себя. Теллер зарылся в свой учебник еще глубже.

– У нас все не так. Мы просто друзья.

– Ладно, как скажешь.

– Любой парень из нашей академии отдаст правую руку за то, чтобы быть с ней. Лили может выбрать кого угодно.

– Могу представить.

– И она принцесса. Единственная принцесса. Ее наверняка выдадут за какого-нибудь кузена, едва она академию окончит.

Я закусила губу, чтобы сдержать улыбку:

– Скорее всего.

Теллер ударил карандашом об учебник, повысив голос:

– А еще она из Потомков, а я смертный. Ты знаешь правила. Никакого брака. Никаких детей.

Теллер взглянул на меня и по злой ухмылке угадал мои мысли. Смяв клочок бумаги, он швырнул его мне в лоб.

– Ладно, ладно, – смилостивилась я и, с трудом стерев с лица радость, переключила внимание на полоток.

Возможно, то, что я сказала дальше, делало меня ужасной сестрой, которая то ли оказывает дурное влияние, то ли безрассудно наивна, но глаза Теллера так сияли, когда он о ней говорил...

– Ты ведь знаешь, что я поддержу тебя, да? – тихо спросила я. – Даже если бы ты был для Лили больше чем «просто другом». Даже если бы украл ее у мужа-кузена, сбежал с ней в Умброс и сделал ей тысячу запрещенных детей – я стала бы им самой гордой теткой на свете.

Я говорила серьезно. Вряд ли я когда-нибудь западу на Потомка – лучше умереть, чем связаться с кем-то из них, – но я поддержу Теллера, какой бы выбор он ни сделал. Даже если брат поведет себя глупо, опрометчиво и нарушит все правила, я поддержу его, потому что знаю: он тоже поддержал бы меня. И всегда поддерживал.

– Будь осторожен, ладно? – попросила я. – Что бы ни случилось, я от тебя не отвернусь. Просто... будь осторожен.

Вместо ответа Теллер кивнул, тысяча невысказанных слов пролетела между нами. Остаток вечера мы просидели в сумрачном безмолвии. Порой тишину нарушал шелест страниц, но я знала: мыслями мой брат далеко-далеко от своей домашки.

Глава 15

На следующий день отцовские предупреждения все еще звучали у меня в мыслях. Я ожидала, что он велит мне смириться с незыблемостью жесткого правления Потомков и пробовать улучшить ситуацию другими, менее заметными способами. Возможно, в какой-то мере он так и сделал.

Но в его словах имелся и другой подтекст, который не шел из головы. В глубине его уроков скрывался некий стимул. Некий призыв.

Я родилась не для того, чтобы бездействовать. Я родилась сражаться.

Пока я обходила пациентов в Смертном городе, занимаясь их переломами и трудноизлечимыми болезнями, голос, поселившийся у меня в голове, шепотом отвечал на отцовские слова.

Голос тоже услышал призыв. Теперь он метался, как дикий зверь в загоне, ожидая, что мне хватит смелости или безумия дать ему волю.

Последний вызов того дня привел меня на окраину Райского Ряда, в проулки, где одинокие пропойцы из местных пабов в каждой подворотне могли найти плотские утехи.

Я знала, что лишние вопросы здесь задавать не стоит. Но когда я зашла в гостиную борделя и увидела очень недовольную женщину, с головы до ног перепачканную кровью, любопытство взяло надо мной верх.

– Огонь Неугасимый, что у вас случилось? Мне говорили, тут только синяки и, возможно, пара переломов.

– Так и есть, – коротко сказала женщина, скрестив на груди руки. – Девушка, к которой тебя вызвали, в одной из задних комнат. Эта кровь не ее.

– Есть еще одна пострадавшая?

– Нет.

– В первую очередь я должна помочь тому, у кого кровотечение. Я вижу много крови, и...

– Кровь тебя не касается. – Женщина изогнула бровь в безмолвной угрозе.

– Ясно. – Я поспешила прочь из приемной.

Женщина махнула рукой в сторону задней комнаты. Там на краю мятой постели сидела голая девушка и рыдала. Она кое-как прикрылась простыней, на медной коже уже проступили синие и бордовые синяки.

Полуголые девушки в кружевном белье окружили ее, держали за руки, гладили по голове и шептали ласковые слова утешения. Несколько девушек испачкались кровью. Они были куда моложе строгой женщины, которая меня встретила, – хозяйка и ее работницы, догадалась я.

Игнорируя настороженные взгляды остальных девушек, я подсела к пострадавшей:

– Я Дием, целительница. Я пришла тебе помочь

Шмыгнув носом, она посмотрела на меня:

– А я... я Пиония.

На самом деле ее звали не так, это я знала точно. Эту часть Райского Ряда с издевкой называли Садиком из-за причудливых цветочных имен, используемых местными труженицами. Эти имена удовлетворяли мужские фантазии о наивных девушках, а еще защищали уязвимых женщин от осуждения и опасно одержимых клиентов.

Я сочувственно улыбнулась:

– Рада познакомиться, Пиония. Мне очень жаль, что такое с тобой случилось.

Слезы дрожали на длинных ресницах, обрамляющих ее большие, золотисто-карие глаза.

– Синяки у меня надолго? Я должна скорее вернуться к работе, очень деньги нужны.

– Об этом не волнуйся, Пиония, – грубо сказала хозяйка, прислонившаяся к двери комнаты. – Мы о тебе позаботимся. Правда, девочки?

Другие девушки закивали в знак полного согласия.

– Можете сказать мне, что случилось? – спросила я.

– Он... он... – Плечи Пионии задрожали, и она разрыдалась.

– Клиент решил переступить черту, – ответила за нее другая девушка. – Пиония сказала ему «нет», но он попытался настоять на своем. Он несколько раз ее ударил, прежде чем мы его уби...

– Довольно, Тюльпана! – оборвала ее хозяйка.

Тюльпана потупилась и поджала губы.

Тут я заметила кровь и на полу – не лужи, а длинные алые мазки, дорожка которых тянулась к двери. Я вдруг поняла, почему столько девушек сильно испачкались в крови и почему хозяйка велела ни о чем не беспокоиться.

Как я уже говорила, девушкам из Райского Ряда не занимать солидарности.

Коротко кивнув, я стала обрабатывать раны Пионии, радуясь, что при осмотре обнаружились только царапины и синяки.

Занимаясь ранами, я втянула подруг Пионии в непринужденную беседу. Когда душа страдает больше, чем тело, смех зачастую полезнее любого снадобья, которое я могу приготовить.

Хватило одной робкой просьбы порекомендовать белье, которое удивит мужчину, с которым я встречаюсь, и девушки затеяли горячий спор о том, что лучше, невесомые лоскутки атласа или утягивающие корсеты. Даже Пиония поучаствовала в обсуждении, выдав монолог о преимуществах костюмов над пеньюарами.

– На самом деле мужчинам нужно притворство, – невозмутимо проговорила она, слезы на ее щеках быстро сохли. – Они хотят того, что не могут получить.

– Какие костюмы им нравятся больше всего? – поинтересовалась я, нанося мазь из арники ей на ключицу.

– Между прочим, они обожают целительниц. – Одна из девушек со стоном закатила глаза. – Хотят, чтобы мы притворялись, что лечим их бедные израненные члены.

Другая девушка улыбнулась мне:

– Может, одолжишь нам что-то из принадлежностей?

Я не знала, смеяться мне или плакать.

– Но больше всего им нравится, когда мы притворяемся Потомками, – заявила Пиония, и другие девушки согласно зароптали.

– Они все твердят, что ненавидят Потомков, но большинство смертных мужчин готовы отдать последний цент за то, чтобы переспать с женщиной из Потомков, – добавила еще одна девушка.

Это меня мало удивило. Для многих смертных мужчин главное в сексе – власть и контроль при том, что в реальном мире им недостает ни того ни другого.

Меня замутило при мысли о том, на что они готовы, чтобы почувствовать превосходство над женщиной из правящего класса.

– А женщины-Потомки... услуги не оказывают? – спросила я.

– Я пыталась кого-нибудь нанять, – с горечью ответила хозяйка. – Но Потомки считают себя выше нашей работы.

Одна из девушек фыркнула:

– Зато они не выше того, чтобы трахать нас. Некоторые Потомки – мои лучшие клиенты.

– И, в отличие от смертных мужчин, они не врут о том, что выпили противозачаточный тоник, – добавила другая. – Слишком боятся короля, чтобы рисковать обрюхатить смертную.

Одна из девушек всмотрелась в меня, ее взгляд показался неприятным и подозрительным.

– Я слышала о тебе. Смертная с глазами как у них.

Под ее пристальным наблюдением я расправила плечи. Даже по прошествии стольких лет внимание к цвету моих глаз нервировало.

– Ты могла бы срубить здесь кучу денег, – проговорила она. – Могла бы брать с клиентов сколько хочешь.

– И тебя они не избивали бы, – поддразнила Пиония, хотя в ее взгляде снова появилась грусть. – Они перепугались бы, что у тебя и впрямь есть магические способности.

– Ну, буду иметь это в виду, – соврала я, сложила принадлежности в сумку и протянула Пионии баночку. – Ну вот, все хорошо. Наноси этот крем на синяки, и они сойдут быстрее.

Длинные ресницы девушки задрожали, словно она вновь сдерживала слезы.

– Сколько я тебе должна?

– Это бесплатно.

На лице Пионии мелькнуло облегчение, хотя она быстро спрятала его за вызывающе надутыми губами.

– Я могу заплатить, – настаивала она.

Я встала и улыбнулась:

– Я не посмела бы принять оплату. Ваши советы стоят куда дороже крема.

Я попрощалась и вслед за мадам прошла в гостиную. Когда мы остались одни, она достала замшевый кошелек из выреза корсета.

– Ты милая девушка, но я не нищенка, клянчащая подаяния. За услуги принято платить, так устроен бизнес, и отказ от оплаты я не приму. Сколько с меня?

Я пристально посмотрела на хозяйку и обдумала свой ответ. Ее принципы были мне понятны, только наживаться на случившемся с Пионией казалось неправильным.

– Если кто-то и должен платить, то мужчина, который ее обидел, – отозвалась я, тщательно подбирая слова. – А у меня чувство, что он уже заплатил.

Хозяйка поджала губы и оценивающе оглядела меня с головы до ног:

– Знаешь, девочки были правы. С такими глазами ты могла бы заработать здесь кучу денег. Я бы брала с тебя в два раза меньше процентов.

– У меня уже есть работа.

– Целительницей будешь, когда постареешь. Красоты и молодости у тебя осталось всего на несколько лет. Лови момент, пока он есть.

– Спасибо за предложение, но мой суженый вряд ли обрадуется, если я его приму.

Маленькая ложь. Генри не был мне женихом – по крайней мере пока. Да у меня от одной мысли об этом сжималось и начинало першить горло. Но такое объяснение казалось удобнее правды.

Дело было не в работе. Я перебрала немало случайных любовников и уважала этих девушек и их профессию. Мужчины продают силу как наемники или убийцы, каменщики и плотники. Почему женщинам нельзя продавать нежность?

Правда, настоящая правда заключалась в том, что я слишком часто посещала Райский Ряд. И своими глазами видела, что здесь случается с девушками, – Пиония еще легко отделалась. И сколько бы злых мужчин ни исчезло стараниями этой хозяйки, непременно появятся другие.

Пока кто-то не изменит наше королевство, непременно появятся другие.

– Скажи мне, деточка, кто твой возлюбленный, фермер? Или кузнец? – Женщина презрительно фыркнула. – Здесь ты могла бы зарабатывать в пять раз больше, чем он. Заработала бы на путешествие или, может, на миленький домик в королевстве получше нашего. Или и вовсе сбежала бы с нашего забытого богами континента.

Я не могла отрицать того, что часть меня возликовала при мысли о заработке, который позволит сбежать из этой дыры и отправиться на поиски приключений. Как целительница я могла только едва сводить концы с концами в Смертном городе.

Но как же отец? Брат? Генри? Мора? Мама?

Я вздохнула:

– Спасибо, но я не могу.

Хозяйка пожала плечами и спрятала кошелек с монетами обратно в корсет.

– Как хочешь. Как бы там ни было, старайся для себя. Не выбирай убогую жизнь ради убогого мужчины. Будь исключительной. Если мужчина стоящий, он тебя не осудит. А если мужчина – тот самый, он пойдет за тобой.

Воздух пронзил душераздирающий крик, прилетевший в открытую дверь.

Хозяйка и бровью не повела.

– Подумай над моим предложением! – крикнула она и вяло махнула рукой, когда я бросилась на улицу.

Я видела достаточно орущих пациентов, чтобы чувствовать разницу между воплями страха и криками мучительной боли. В этом возгласе явно слышалось и то и другое.

Я крутила головой в поисках кричавшего, и тут возглас снова раздался слева от меня, а за ним крики и плач ребенка. Я выхватила кинжал из ножен и понеслась со всех ног.

– Пожалуйста, не надо! Мой малыш! Мой малыш!

Голос женщины, жалобный, отчаянный, и детский плач слились в звук, от которого у меня стыла кровь.

Впереди клубы черного дыма стелились по земле и разворачивались неестественно медленными, намеренными движениями, словно обтянутые перчатками пальцы, тянущиеся к чему-то недосягаемому.

Нет, не клубы дыма – тени.

Еще один крик заставил меня подойти, и я притормозила у места, к которому ползли тени. Там женщина припала к земле, вытянув руки, чтобы заслонить маленького мальчика, который цеплялся за ее талию и истерично ревел.

Над ними возвышался жилистый мужчина, его блестящие золотистые волосы падали на перекошенное от ненависти лицо. На нем был дорогой пиджак цвета густой охры с пуговицами из слоновой кости, расстегнутыми, чтобы продемонстрировать белоснежную кожу на груди.

В темноте проулка его глаза сияли. Злые голубые глаза Потомка.

Размытые извивающиеся тени продолжали течь из его раскрытых ладоней. Разумная тьма окружила женщину и ребенка аркой из парящих ониксовых пиков.

Моя ладонь стиснула кинжал.

– Уйди с дороги! – зарычал на женщину Потомок. – И я сделаю все максимально быстро и безболезненно.

– Это же и твой ребенок! – Женщина не то плакала, не то умоляла его. – Как ты можешь быть так жесток к собственному сыну?!

– Этот полукровка вообще не должен был родиться! – изрыгнул Потомок. – Ты сама виновата: надо было прервать беременность сразу, как она наступила. Ты скрывала от меня ребенка четыре года, и теперь его кровь на твоих руках.

Женщина умоляла Потомка, по щекам у нее текли слезы.

– Давай я пойду к королю и попрошу снисхождения. Или уеду. Я увезу ребенка в Умброс, и ты больше никогда о нас не услышишь.

– Я не могу так рисковать. Моя семья веками добивалась положения при дворе. Мы наконец в числе Двадцати Домов, и я не позволю какой-то смертной шалаве и ее отродью разрушить все, за что мы боролись.

Яд из его голоса словно напитывал подконтрольные ему тени, делая их темнее и безжалостнее. Пальцы Потомка изогнулись, тени легли на них острыми концами.

Во мне ожил внутренний голос. Его магия пульсировала, как эхо сдерживаемого гнева.

«Борись!»

– С дороги, не то я убью вас обоих! – приказал Потомок.

– Разбежался! – рявкнула я, обнажая второй кинжал. – Отойди от них.

Потомок едва обратил на меня внимание и равнодушно махнул рукой:

– Уходи отсюда, смертная. Тебя это не касается.

– Еще как касается! – прорычала в ответ я.

Разумная и рациональная часть моего сознания схватила меня за подол, уперлась пятками и зашипела, что нужно прислушаться к совету Потомка и уйти. Тут не воинственные пьянчуги и не школьные задиры, с которыми я привыкла иметь дело. Тут Потомок. Помимо демонстрации, которую во дворце устроил принц, – она никак не шла у меня из головы, – вблизи их магию я прежде не видела.

Но разумность и рациональность – привилегия немногочисленных удачливых везунчиков, которые могут позволить себе закрыть глаза на несправедливость и уйти.

Людям из Смертного города – моим людям – удача не сопутствовала.

А я не могла просто уйти прочь.

«Тщательно выбирай битвы и врагов», – сказал мне отец.

Так вот, я выбрала эту битву. И я выбрала этого врага. Я решила, что не позволю еще одному ребенку погибнуть от рук Потомка.

Если поплачусь за это жизнью, значит, так тому и быть.

«Борись!»

Я опустила подбородок и двинулась к Потомку.

Сперва он поднял кулак – тени у моих ног удлинились и, став похожими на стальные прутья, преградили мне путь. Я выругалась, отшатнулась, моя рука застыла в воздухе. Голос стек в кончики пальцев и потянул ладонь вперед, наполнив меня пугающей тягой прикоснуться к странной темной материи.

– Это последнее предупреждение! – гаркнул Потомок.

Женщина обратила ко мне красные, полные слез глаза, в которых погасла последняя надежда.

– Спаси моего сына! – взмолилась она. – Пусть я умру, но прошу тебя, спаси его!

Я замерла, внезапно узнав ее. В день исчезновения моей матери она помогла мне – отвлекла гнавшихся за мной мужчин, чтобы я спаслась. Вполне возможно, что в тот день она спасла мне жизнь, а теперь ее судьба была в моих руках.

Потомок взревел, выбросил руки вперед, и кольцо черных как ночь шипов сомкнулось, а уши полоснул крик невыносимой боли. Темные стрелы вонзились женщине в плоть, превратившись в алые брызги на ее теле. Раны разрастались, разрастались и разрастались, кровь несчастной текла на землю каскадом крошечных водопадов.

Я крикнула ему, чтобы остановился, и потянулась к прутьям. Они затрещали, когда я приблизилась, крошечные колючки устремились к моей руке, заставляя отстраниться.

Но пусть я не могла пробиться сквозь прутья, мои кинжалы могли. Я замахнулась и швырнула один из двойных клинков, тщательно целясь в небольшую брешь в обсидиановой клетке.

Сердце запело, когда кинжал попал в цель. Кончик ткнулся в мягкую ткань горла Потомка, прямо над яремной веной – такая рана обрывает жизнь за секунды.

При мысли о том, что Потомок погибнет от моих рук, по телу растеклось холодное, тяжелое онемение, прежде скрытое глубоко под страхом. Не грусть, не сожаление, а мрачное принятие, от которого все мои драгоценные принципы показались далекими и чужими.

Но так же быстро оно сменилось отчаянием. Нож упал на землю, не оставив и царапины.

Мои кинжалы – мои никчемные, дешевые, богами проклятые кинжалы – не могли пронзить кожу Потомка. С таким же успехом я могла бы попробовать насмерть закидать его галькой. Атака получилась такой жалкой, что Потомок даже не повернулся в мою сторону.

Я в ужасе на него взирала.

– Боги, спасите меня, пожалуйста! – рыдала женщина, цепляясь за шипы в тщетной попытке их отодрать.

Появилось второе кольцо шипов и вонзилось ей в горло. Кровь проступила на всей ключице и потекла вниз по груди, словно ужасное ожерелье с рубиновыми подвесками.

Я перехватила взгляд испуганных голубых глаз рядом с безвольно оседающим телом женщины. Мальчик был слишком маленьким, чтобы понимать, что происходит, но он понимал, что его маме плохо, и испугался, не зная, что делать. Я тоже не знала, и это убивало меня. Я не могла добраться до мальчика, не могла спасти его мать, не могла остановить его отца. Как бы я ни бахвалилась, изображая самоуверенность, как бы дерзко ни грозила Потомкам с утра до ночи, в итоге я оказалась очередной слабой, никчемной смертной.

Когда я рухнула на колени, отчаянная идея пробилась сквозь толщу моей боли. Кинжал, который подарил мне Брек, – якобы достаточно острый, чтобы пронзить кожу Потомка. Может, просто может...

Стараясь действовать незаметно, я вытащила кинжал из ножен у себя на бедре.

Мужчина резко вытянул руку вперед. Шипы, пронзившие тело женщины, вытянулись, подняв ее в воздух. Он махнул рукой – и несчастная полетела через проулок и ударилась о толстую каменную стену.

От отвратительного треска я вздрогнула. Звук ломающейся кости я не спутаю ни с чем. И когда наконец набралась смелости посмотреть, я заглянула в пустые, остекленевшие глаза трупа, который больше ничего не видел.

«Борись! – потребовал голос. – Борись!»

Из груди вырвался рык:

– Ты убил ее, гребаное чудовище!

Потомок меня не слышал. Его внимание было полностью сосредоточено на следующей мишени.

Отчаянно жестикулируя, я подзывала мальчика. Если он отойдет, а я сделаю удачный бросок...

– Иди ко мне! – упрашивала я.

Взгляд мальчика метался между мной и приближающимся отцом. Он шагнул ко мне, потом остановился, с опаской посмотрев на прутья, которые меня удерживали.

– Я не хочу этого, но выбора нет, – проговорил Потомок глухо и чуть слышно, и я задумалась о том, кого из нас он пытается убедить. – Я должен. Таков закон.

– Ты не обязан это делать, – взмолилась я. – Я никому не скажу. Я заберу ребенка и скажу, что он мой.

Потомок остановился.

– Если нас обнаружат, расплачиваться буду я, – выпалила я. – Имени твоего я не знаю и не смогу назвать при всем желании. Никто ничего не узнает.

Потомок молча смотрел на своего сына, его взгляд стал задумчивым. Потом он поднял глаза на меня, и мое сердце остановилось.

– Пожалуйста! – шепнула я. – Он всего лишь ребенок. Не делай этого.

Лицо Потомка посуровело.

– Нет.

Он закрыл свои трусливые глаза, чтобы не видеть того, что натворит дальше.

Потомок вытянул ладонь, и стрела тени пронеслась сквозь проулок.

«Борись!»

Я больше не медлила. Кинжал Брека вырвался из руки и полетел к Потомку. Кинжал был еще новым и чужим, изящной сбалансированностью сильно отличаясь от моего тяжелого оружия. Многолетних тренировок хватило, чтобы вогнать клинок в шею Потомку, но он попал слишком далеко от вен, чтобы сразить его насмерть. Потомок отшатнулся, схватился за горло, и между пальцами потекла темно-алая струя.

Среди этого хаоса клетка, которой он меня окружил, замерцала и растаяла. Я бросилась к мальчику и заслонила его собой. Малыш свернулся клубком и, чтобы защититься, обхватил ручками исцарапанные грязью коленки.

– Сучка, ты ранила меня! – Ругань с бульканьем выплеснулась вместе с кровью, но Потомок смог устоять на ногах. Шок в его глазах обернулся чем-то резким и злым.

Потомок выдернул нож из шеи и со звоном швырнул на землю. Я с ужасом смотрела, как рана затягивается у меня на глазах.

Я знала, что они самоисцеляются, но еще не видела этого в деле – как рана, которая могла убить смертного, беспокоит не больше, чем царапина...

Все-таки Потомки – боги. Злые, ужасные, жестокие боги.

Отец был прав. У смертных нет шанса – по крайней мере, если тягаться с ними силой. Чтобы выжить, придется подключать мозги.

«Борись!»

Мало-помалу у меня сложился план. Я наполнила легкие воздухом и выкрикнула что было мочи:

– Пожар! Все сюда, пожар!

Потомок замер, его гнев остыл до замешательства. Я снова выкрикнула слово «пожар», потом еще и еще. Горло засаднило от старания кричать как можно громче.

Потомок полоснул рукой воздух – тенистые шипы вокруг трупа женщины исчезли и один за другим смертоносным кольцом окружили мою грудь.

– Зря ты не ушла, – сказал Потомок. – У вас, смертных, до жалкого короткие жизни, и вы так спешите с ними распрощаться.

– Пожар! – крикнула я снова. – Пожар!

Ничего не случилось. Уверенность в собственном плане понемногу меркла.

Смерть смотрела мне прямо в лицо, с зубастой улыбкой наслаждаясь горечью моей кончины. Я умру в этом мерзком заброшенном проулке. Кто-нибудь удосужится найти родственников или осмотреть мой труп? Или я стану очередной женщиной, исчезнувшей на улицах Смертного города, пройдясь по стопам своей матери напоследок?

«Борись!»

Голос бился у меня внутри и уже не просил, а требовал свободы – рычал, что хочет на волю, спалить мир дотла.

Только мне предложить было уже нечего – ни мальчику, ни себе. Ни оружия, ни магии, только собственное тело, чтобы заслонить его от яростного отцовского гнева.

Я никогда не была по-настоящему верующей. Я никогда не просила наставлений у Старых Богов и, не считая отдельных кощунственных ругательств, никогда не воззвала бы к кому-то из Клана, понимая, что не стоит ждать помощи от существ, которые раскололи мир пополам.

Но если это принесет капельку мира в последние секунды жизни или даст крупицу благосклонности неведомого инфернального создания, правящего загробным миром, – ради этого мальчика и его матери я должна была хотя бы попробовать.

Священные, древние слова полились из меня – Обряд Концов, запрещенная молитва из старой религии смертных.

– «Окончен твой век, пусть свершится обмен. Отдай счастье жизни за мир, человек».

Молитва полилась с моих губ, а ноги Потомка заскользили по грязным камням. Он неспешно приблизился, и слова потекли быстрее, в такт ускорившемуся пульсу.

– «Не бойся, когда мрак развеется, уйдет вся боль, давай надеяться».

– Богохульница! – презрительно усмехнулся Потомок. – Отлично. Я буду спать спокойнее, зная, что ты заслужила смерть.

– «Все тайны судьбы отворятся лишь тем, чьи души покорятся».

– Смертные боги не помогут тебе, девочка. Может, Клан смилостивится над вами обоими.

Я крепче прижала к себе мальчика и зажмурилась.

– «В любви и покое бей челом, и святой наш псалом...»

Потомок нанес удар.

Глава 16

Мое тело сотрясла дрожь. Тот же странный ледяной жар, который я чувствовала во дворце и позже в лесу, залил каждую складочку, каждый изгиб моего тела, распаляя кожу волнами мороза и пламени.

За опущенными веками ярко пыхнуло, потом воцарилась зловещая тишина.

Мне хотелось что-то почувствовать – боль, удар или неведомую легкость, к которой поднимается каждый умерший. Но не было ничего – только мое тяжелое дыхание и уходящее ощущение настигнувшего меня секунды назад.

– Как? – пролепетал Потомок. – Как ты?..

Я разлепила веки.

Ничего не изменилось. Ребенок по-прежнему прижимался ко мне. Его мертвая мать неряшливой кучей по-прежнему лежала у стены. Потомок по-прежнему возвышался надо мной, разинув рот от потрясения.

Он промахнулся.

Промахнулся.

Потомок покачал головой:

– Но... Я ведь тебя ударил.

На свету ярко блеснул металл. Клинок Брека упал неподалеку от ног Потомка, если бы я только могла до него дотянуться, мне нужен всего лишь крохотный шанс...

Потомок проследил за моим взглядом. Почувствовав мое намерение, он бросился вперед с раскрытыми ладонями. Тени материализовались и уплотнились в залп острых как лезвия стрел.

Я подняла голову, когда тьма окружила меня. Снова ледяное покалывание. Снова ослепительная вспышка.

Я зажмурилась. А когда снова открыла глаза, в воздухе таяли струйки мерцающего дыма.

Потомок... снова промахнулся? Но я же видела атаку – стрелы летели прямиком в мое громко стучащее сердце. Они не могли промахнуться.

И тем не менее...

Наши с Потомком недоуменные взгляды встретились, но тут послышались крики и приближающиеся шаги.

Мой план...

– Пожар! – снова заорала я. – Пожар, все сюда, пожар!

В конце проулка собралась толпа, в том числе несколько дородных мужчин с ведрами, в которых плескалась вода.

Несколько лет назад меня вызвали в эти проулки к женщине, которую ударила ножом жена ее любовника. От ран она не умерла, но больше не смогла ходить. Она несколько часов звала на помощь, но никто не откликнулся, и тогда она поняла, что в Райском Ряду нет достаточно храбрых – или глупых, – чтобы откликнуться на зов совершенно чужого человека.

Но если бы она кричала про пожар... сложилось бы иначе. Пожар на этих плотно застроенных улицах за пару минут мог уничтожить целый район. Ради чужого человека местные жители рисковать собой, может, и не станут, а ради своих домов и работы наверняка рискнут.

Люди, сейчас стоящие передо мной, вряд ли будут спасать меня от этого Потомка, но они могут стать зрителями. Достаточно и этого.

Потомок глянул на приближающуюся толпу и выругался.

Я рванула вперед, к своему упавшему кинжалу. Плечо скользнуло по усыпанной гравием земле, и пальцы сомкнулись вокруг холодного металла. Я развернулась и полоснула Потомка по ноге.

Инстинкт подсказывал, что нужно ударить в лодыжку. Благодаря военной и целительской подготовке я знала, что, попав в нужное место, можно перерезать сухожилие и лишить способности ходить; но Потомок, попав в безвыходную ситуацию, мог уничтожить всю эту толпу. Да и я не собиралась его калечить – просто хотела, чтобы он ушел.

В последнюю секунду кинжал ушел вверх, и я вздрогнула от стука металла о кость. Горячая кровь брызнула на пальцы, когда клинок легко, словно теплое масло, прорезал неуязвимую кожу.

Потомок взвыл от боли и отшатнулся. Он выдернул кинжал из ноги и швырнул в мою сторону, но удар был скорее злым, чем прицельным, и кинжал, не причинив вреда, покатился ко мне по земле.

Я схватила его и зло посмотрела на Потомка.

– Уходи сейчас же, не то следующий удар будет тебе в лицо.

Ноздри Потомка раздулись. Он резко поднял на меня глаза, и я поняла, что он запоминает мое лицо, чтобы разобраться потом. Напоследок он бросил на мальчика еще один взгляд, от которого я едва не исполнила свою угрозу, и скрылся в дальнем конце проулка.

В толпе заворчали и зароптали:

– Что происходит?

– Где пожар?

– Мать ее, она нас обманула!

Я пробралась туда, где, свернувшись крошечным клубком, по-прежнему лежал мальчик.

– Ты в безопасности, – шепнула я, легонько потянув его за плечи. – Он ушел. Никто больше тебя не обидит.

Рука мальчика отцепилась от меня слишком легко. Я отпустила его плечо, и его рука бессильно упала сбоку от туловища.

Нет!

Я перевернула мальчика на спину. Его одежду испещрили бесчисленные дыры, а спереди она вся побагровела от крови. Губы посинели, а глаза были...

Открытыми. Безжизненными.

– Нет! – крикнула я и потянулась к тонкой шее. Пульс не прощупывался.

«Думай, Дием! – зашипела я на себя. – Наполни легкие воздухом, колоти в грудь, заведи сердце, заткни рану бинтом и дай медовый кап, чтобы кровь быстрее запекалась. Но с такой кровопотерей...»

Помощь опоздала.

Я опоздала.

Я прижала мальчика к груди и зарыдала: боль вырывалась из моего рта.

Если бы я пришла раньше. Если бы атаковала не мешкая. Если бы вовремя вспомнила про кинжал Брека.

Я прижала лоб к груди мальчика, беззвучно прося прощения за все промахи, и мои горячие слезы вперемешку с еще теплой кровью залили его хрупкое тело.

Чья-то рука коснулась моего плеча.

– Очень жаль твоего сына, – тихо проговорил незнакомый голос.

Не в силах отвести взгляд от мальчика, я едва заставляла себя дышать между сдавленными всхлипами.

– Это не мой сын, – выдавила из себя я. – Его мать... она вон там, у стены.

– Боги... Да примет их Вечнопламя! Ты их знала?

Я покачала головой, не в силах разговаривать.

Пожилой мужчина с редеющими седыми волосами и вьющейся пегой бородой присел рядом со мной и коснулся белого как мел лица мальчика.

– Глупая девчонка, с одним из них спуталась! – пожурил он, цокая языком. – Разве можно спать с существом, которое способно убить своего ребенка?!

Во мне проснулся гнев, порожденный несправедливостью, темный и смертоносный, как колючие побеги тенистой магии Потомков.

– Чем же она виновата?! – рявкнула я. – Посмотрите на мальчишку: она защищала его годами. Она его любила. Она была готова умереть ради него.

Седой мужчина пронзил меня взглядом:

– И какая жизнь ожидала этого мальчика? Над ним до конца его дней висел бы смертный приговор. Наверное, сегодня он впервые вышел из дома.

Я вся дрожала от набирающего силу гнева, который так переплелся с опустошением и чувством вины, что я не знала, где заканчивается одна эмоция и начинается другая.

– Он не должен был так жить! – выкрикнула я. – Он не выбирал в отцы того монстра! Законы у нас неправильные, злые и неправильные, а проклятый богами король...

Седой мужчина зацыкал на меня и встревоженно глянул через плечо на уже заскучавшую и поредевшую толпу. Трупы в этих местах – дело привычное.

– Придержи язык, девица! Из-за чужого ребенка лезть в петлю не стоит.

– Это почему?! – рявкнула я. – Этот мальчик был наполовину смертным, значит, и нашим тоже. Разве не должны были мы защитить его? Разве не должны отомстить и заставить их поплатиться?

Слова я говорила опасные, смертельно опасные. Этот мужчина мог хорошо подзаработать, сдав меня Потомкам как предательницу. В городе бедных они могли звучать как смертный приговор.

Но я держала в руках все еще теплое тело ребенка и не могла заставить себя беспокоиться о таком. Самосохранение отступило перед бесконечным тлеющим гневом, сломав заслон, который сдерживал мои слова.

– Это они ослабили свою магическую силу, чтобы заселить наши города и наполнить наши школы. Почему дети должны страдать, пока они нас игнорируют и снова укрепляют свою магию? Почему кто-то из нас должен преклоняться перед их Пылающим ми...

Седой мужчина вскочил и покачал головой:

– Убивайся сама. Я в этом участвовать не желаю.

Он отвернулся, но я тотчас схватила его за лодыжку:

– Подождите... пожалуйста... Мне... мне нужна ваша помощь.

* * *

Хорошо, что я знала эту тропку так, что могла идти по ней с закрытыми глазами, потому что мысли мои витали в тысяче миль от нее.

Каким-то образом я уговорила мужчину с седой бородой помочь мне отнести тела в лес, чтобы похоронить мать и сына как полагается. Все это время он с опаской на меня поглядывал, и по отсутствию вопросов о цвете моих глаз я заподозрила, что ему известно, кто я такая или, по крайней мере, где меня найти, если понадобится.

Сдаст ли он меня за всплеск предательских эмоций, покажет лишь время.

Без лопаты я смогла выцарапать лишь неглубокую могилу в пронизанной корнями земле. Тела я положила рядом, будто мать прижала к себе сына и они навсегда сплелись в нежном объятии. Я молилась, чтобы в тепле Вечнопламени они обрели безопасность и покой, которых боги лишили их при жизни.

Глядя на могилу, мне трудно было не думать о своей матери – не гадать, ждет ли она их или меня на той стороне. Трудно было не гадать, нашел ли кто-то ее тело и удосужился ли похоронить ее в безымянной могиле.

Вопреки ливню с порывистым ветром, которые, казалось, теперь постоянно бушевали у меня над головой, я вернулась в Райский Ряд, чтобы разыскать знакомых матери и сына. За шесть месяцев, минувших с рокового дня исчезновения моей матери, я отшлифовала воспоминания о других деталях, но краткая встреча с той женщиной затерялась в темных закоулках сознания.

Я блуждала по проулкам целый вечер, надеясь, что что-нибудь из увиденного всколыхнет воспоминания. Через несколько часов я промокла, замерзла и впала в полное отчаяние.

А еще разозлилась. Сильно-сильно разозлилась.

Прежде мой гнев напоминал расплавленный металл, текущий раскаленной разрушительной рекой. Сейчас же он остыл и превратился в нечто жесткое. Во что-то острое и неумолимое.

Самим убийцей мой гнев не ограничивался. Его я, разумеется, ненавидела – перед мысленным взором мелькали картины того, что я с ним сделаю, если встречу снова, и каждый сценарий получался мрачнее и беспощаднее предыдущего. Голос внутри гудел.

Но истинным объектом моей ярости был клятый король Потомков, внедривший эти законы о детях.

Гибель мальчика надломила во мне что-то важное. Как я могла быть такой никчемной? Как могла наблюдать убийство и не суметь его остановить?

Целительство сейчас казалось совершенно пустым занятием. Оно ни к чему не вело. Казалось пассивным. Служить целительницей значило сидеть сложа руки и ждать, когда кого-то ранят.

Ждать мне до смерти надоело.

Пришло время бороться. И я была готова.

Я сфокусировалась на том, куда иду.

«Пожалуйста, будь дома! – подумала я. – Пока я не струсила».

За блестящими, залитыми светом свечей окнами я увидела, как работает отец Генри. В одиночестве он, насвистывая, сортировал посылки для следующего дня доставки.

Я подобралась к заднему фасаду, глядя на непримечательную дверь, которая вела в примыкающие жилые помещения. Прижав ухо к дереву, я услышала приглушенные звуки шагов и баритон, бормочущий себе под нос. В любой другой день я улыбнулась бы и придумала, как его подразнить, но сегодня...

Я тяжело заколотила в дверь, и эхо ударов барабанной дробью отдалось у меня в сердце. Шаги за дверью остановились.

– Это Дием, – тихо проговорила я. – Открой!

Дверь приоткрылась, и на миг лицо Генри вспыхнуло от предвкушающей ухмылки и предположений о том, зачем я явилась к нему в столь поздний час.

Но затем он пригляделся, и промокшая одежда, прилипшая к коже, брызги крови и грязи у меня на руках стерли с его лица все похабные мысли.

– Что случилось? – спросил он.

– Я готова. Я тебе помогу.

– Поможешь мне? – Генри захлопал глазами, потом шагнул в сторону, открывая дверь шире. – Заходи и обсохни.

Я стояла на своем.

– Я хочу помочь тебе. Генри, мне нужно что-то сделать. Что угодно.

– Помочь мне с чем?

– Я готова бороться с Потомками. Чего бы это ни стоило. – Я сделала глубокий судорожный вдох. – Я хочу присоединиться к Хранителям.

Глава 17

Слушать истории о Люмнос-Сити – это одно. Я, разумеется, слышала много сплетен о дикой роскоши городов Потомков и самым краешком глаза видела Люмнос-Сити в день, когда ходила во дворец с Морой.

Но, стоя рядом с Генри прямо в логове Потомков, я, скорее, чувствовала, что мы переместились на другой уровень существования, чем немного прошли по дороге.

– Ты и правда никогда раньше здесь не бывала? – спросил Генри.

Я покачала головой, пытаясь отскоблить челюсть от безупречно чистой мостовой.

– Однажды проходила мимо, но не видела... всего.

Все в столице Люмноса как-то излишне процветало. По разнообразию внешность Потомков не отличалась от внешности смертных, но каждый из них обладал неестественной идеальностью, любые изъяны деликатно сглаживались. Лица Потомков казались невероятно симметричными, кожа безупречной, волосы блестящими и густыми.

Я едва могла оторвать взгляд от точеных подбородков и длиннющих изогнутых ресниц, но что-то во внешности Потомков чуть ли не печалило. Краем глаза я глянула на Генри. Его нос был слегка искривлен после пьяной драки в баре; несметное множество шрамов покрывали кисти и предплечья. Перехватив мой взгляд, он улыбнулся обычной улыбкой – один зуб был кривой, один обколот после падения в детстве.

Тем не менее сердце у меня трепетало. Для меня Генри был так же красив, как и любой мужчина в этом городе не вопреки своим чертам, а благодаря им. Эти маленькие особенности его тела были символами его жизни и его характера, картой его души, которую по-настоящему могли читать только те, кто хорошо его знал.

Когда, лежа ночью без сна, я воскрешала в памяти лицо матери, на ум приходила не ее красота, а родинка на подбородке, морщины в уголках глаз и рытвина на ухе от злого укуса лошади. То, как ее улыбка слегка кривилась влево, когда она смеялась.

Я отчаянно цеплялась за эти детали, страшась, что однажды неминуемо наступит день, когда безжалостное время сотрет их из памяти.

В красоте Потомков чувствовалась пустота, превращающая ее не более чем в униформу. Каждый из тех немногих, кого мне довелось встретить, был ослепительно и завораживающе красив, но, помимо этого, не вспоминалось ни одной детали.

Каждый, кроме Лютера и его чудно́го шрама – вот еще одно лицо, преследующее меня в мыслях.

Я в шутку сказала Море, мол, шрам – доказательство того, что его душа даже для Потомка насквозь порочна, а она тотчас упрекнула меня за жестокость и невежество. Она тогда заявила, что саму рану Лютер наверняка получил в раннем детстве, прежде чем проявился его дар к самоисцелению. Непросто было принять, что малыш получил такую страшную рану и тем более пережил ее. Я теперь невольно представляла себе маленького Лютера всякий раз, когда думала о мальчике из проулка, гибель которого привела меня на это самое место.

Я взяла Генри за руку и быстро ее сжала, прогоняя воспоминания.

– Спасибо, что проводил меня.

– Не за что. Не мог же я пропустить пробы моей девочки.

Я нахмурилась:

– А эти пробы необходимы? Хранители не примут меня, если я не принесу им какой-то подарок?

Генри огляделся по сторонам и за руку уволок меня туда, где не услышали бы прохожие.

– Это не подарок, это испытание. После войны Потомки загнали в угол и казнили всех повстанцев. Теперь Хранителям приходится быть аккуратнее с теми, кому мы открываемся. Ты должна доказать остальным, что не собираешься их предавать.

– Чудесно, – буркнула я. – Но почему мое испытание подразумевает слежку за очень могущественным и, вероятно, очень опасным торговцем оружием, пока я лечу его занедужившую дочь?

Ладони Генри скользнули по моим плечам.

– Мы прицеливались к этому типу несколько месяцев. Он глава одного из самых влиятельных Домов Люмноса. Все, что ты сумеешь о нем узнать... – Генри постучал по моей щеке костяшкой пальца. – Могло бы спасти много жизней.

– Хорошо, будет чем утешиться, когда он поймает меня и убьет на месте, – сухо проговорила я.

Генри ухмыльнулся:

– Не рискуй попусту. Если не удастся безболезненно заполучить информацию, просто постарайся выжить, поняла?

Я кивнула.

– Я буду все время ждать на улице. Если что-то пойдет не так, кричи что есть силы.

Я собралась было напомнить Генри, что для Потомка убить двух смертных ненамного сложнее, чем одного, но подумала об убийствах, которые привели меня сюда, и закрыла рот.

Я сама сделала выбор и не могла струсить на первом же испытании. Сделав глубокий вдох, я снова повернула к мощенной камнями дороге, петлявшей по жилому району.

– Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого.

Генри рассмеялся и прижал меня к себе:

– Ну, они довольно колоритные.

Это он мягко выразился.

Нехватку индивидуальности во внешности Потомки компенсировали диковинной одеждой. Пройти по главной улице было все равно что прогуляться по рынку с изысканнейшими нарядами, объевшись не теми грибами. Цвета состязались друг с другом в яркости, порой я едва не прикрывала глаза ладонью. Попадались ткани, которых я прежде не видела: одни мерцающие и гладкие, как атлас, другие жесткие, покрытые бисером или драгоценностями. Некоторые казались почти живыми – например, юбка, ниспадающая как подернутый дымкой водопад, или пышные рукава, вьющиеся и потрескивающие синим пламенем.

Потомки во дворце одевались так, будто с минуты на минуту начнется бал, на улице же царил полнейший портновский беспредел. Нам попадались мужчины в оборчатых балахонах и в облегающих костюмах и женщины в клочках кружева и нарядах с перьями.

Но опешила я от будничного использования магии. На моей памяти магию использовали как оружие, как способ причинить боль.

Я никогда не видела – и не представляла, что увижу, – женщину в корсете, куда впряли сумерки, или мужчину в накидке из легкой темной дымки.

Всюду вокруг меня и свет, и тень использовали невообразимыми способами. Двое детей прыгали среди светящихся лент, сотканных старшим товарищем. Мимо проплыла женщина, растянувшаяся на палантине из плотного сумрака. Я нервно спрятала глаза от пристального взгляда мужчины с голой грудью, татуировки которого оказались вовсе не татуировками, а живыми чернилами, двигающимися в такт его мыслям.

Город сам по себе сиял, словно драгоценность. Безупречной чистоты улицы совершенно не напоминали грязные замусоренные проулки, к которым привыкла я. За зеленью ухаживали, умело подстригали, ее усеивали пышные цветы, источавшие дивный аромат. Роскошные имения с воротами, увенчанными золотыми наконечниками, и журчащими фонтанами тянулись вдоль каждой улицы, некоторые из них могли бы вместить весь Смертный город целиком.

И на фоне этого была я.

Я наивно надеялась, что серые глаза позволят мне не выделяться среди Потомков. Я даже потратила время на то, чтобы заплести волосы в молочно-белую косу и уложить на макушке, а горстью лесных ягод подкрасила губы. Я от души попыталась выглядеть привлекательно и какое-то мгновение гордилась собой.

Но я оказалась не готова к презрению, с которым окружающие смотрели на мои поношенные, дырявые сапоги, на мятую одежду, безнадежно испорченную пятнами грязи и крови, и на мои мозолистые руки с сухими, обломанными ногтями.

Я держала голову высоко и гордо, но под маской притворной уверенности съежилась, на все сто процентов чувствуя себя мошенницей.

– Надо было мне хоть одеться по случаю, – тихо сказала я.

– Не позволяй их презрительным взглядам тебя одурачить. Потомкам нравится, когда смертные одеты в обноски. – Лицо Генри было жизнерадостным, но какая-то горечь в голосе чувствовалась. – Когда мы слишком чистые и опрятные, они становятся подозрительными. Начинают думать, что мы не знаем свое место.

– Ты когда-нибудь был в доме Потомка? – спросила я.

– Дальше парадной двери меня никогда не пускали. У тебя есть преимущество – тебе станут доверять больше и как девушке, и как целительнице.

Я поморщилась. Как целительнице.

Со своим решением нарушить священные клятвы до конца я еще не примирилась. Всю ночь я лежала без сна, боролась с совестью, безуспешно пытаясь игнорировать воображаемую ругань моей матери.

Сегодня я пересекала черту невозврата. Я молилась, чтобы это стоило всего того, чем я жертвовала.

Шумно выдохнув, я растолкала сомнения по тайникам мыслей, что в последнее время делала настораживающе часто.

– Откуда ты вообще узнал, что его дочь заболела? И откуда узнал, что они пошлют за целителем?

Генри поскреб затылок:

– Мы внимательно следим за всеми основными Потомками. Ждем и следим, не возникнет ли подобная ситуация. Ну, на всякий случай.

– Вы ждете, когда заболеют их дети?

– Мы ждем любого повода, по которому они могли бы пригласить к себе в дом смертного.

Я изогнула бровь:

– Не странно, что он вызвал целителя через два дня после того, как я вызвалась помогать? Странное какое-то совпадение...

– Благословение Старых Богов – вот что это такое. – Генри пожал плечами. – Когда они дают такой шанс, его нужно использовать.

Я нахмурилась, но взгляд Генри был устремлен на роскошное поместье, которое начиналось за поворотом дороги и кончалось где-то очень-очень далеко.

– Эврим Бенетт – глава Дома Бенеттов, одного из Двадцати Домов, контролирующих наше королевство, – пояснил Генри. – Он поставляет большинство оружия в Эмарионе. Если бы мы перехватили одну из партий и передали ее в руки смертных, а не Потомкам, это очень помогло бы уравнять шансы. – Генри повернулся ко мне, прижал ладони к моим щекам и притянул меня к себе. – Сегодня ты можешь спасти много жизней.

Я кивнула:

– Я могу это сделать и сделаю.

– Хорошо. – Генри быстро поцеловал меня и отпустил. – А теперь иди. Я зайду через несколько минут и буду ждать неподалеку. Запомни: нужно просто войти и выйти обратно целой и невредимой. Потасовки не устраивай.

– Разве я когда-нибудь устраивала потасовки? – спросила я и тут же напоролась на недовольный взгляд Генри.

– Я серьезно, Ди. Это не те переплеты, в которые мы попадаем в Смертном городе. Потомки каждый день убивают подобных нам, и им хоть бы хны. Если хочешь сражаться с ними, нужно учиться сливаться с ними, а не выделяться. – Что-то в его словах пришлось мне не по душе, словно далекое пианино взяло фальшивую ноту. Голос внутри меня тоже задребезжал от отвращения.

Я согнула ногу, нащупывая кинжал Брека, давящий мне на икру, – единственное оружие, которое я удосужилась взять с собой. Я никогда не призналась бы Генри, но, если возникнут проблемы, их будем решать я и мой кинжал. Я скорее умру, чем впутаю его.

Я повела плечами и посмотрела на дом Бенеттов:

– Пора стать шпионкой.

* * *

– Ты кто такая, чтоб тебя?

Когда тебе хамит ребенок в шелках – в этом есть что-то унизительное.

Мальчик в дверях взирал на меня из-под шапки кудрей цвета белого золота, кобальтовые глаза смотрели на мой изношенный наряд с откровенным презрением. Судя по виду, он едва вошел в подростковый возраст, но держался с незаслуженной самоуверенностью мужчины куда старше.

– По-моему, кто-то из вашей семьи вызвал целителя, – ответила я.

– И нам прислали тебя?

– Я могу уйти, если хочешь лечить больного сам.

Мальчик промолчал, глядя на меня с прежним высокомерием.

Я пожала плечами и развернулась:

– Как пожелаешь.

– Подожди. – Мальчик открыл дверь шире. – Если прислать больше некого, тогда входи.

Я прошла вслед за ним в переднюю, стараясь не глазеть на бесконечный розоватый мрамор от пола до потолка. В отличие от дворца с яркими красками и броской отделкой, этот дом источал сдержанную элегантность. Все вокруг блестело, натертое до зеркального блеска. Поддерживать чистоту таких оттенков белого и кремового по карману лишь самым богатым. Среди этого великолепия я напоминала комок грязи, упавший на свадебное платье.

– Стой! – приказал мальчик, повернувшись к соседнему коридору.

Я стиснула зубы: мной командовали как бездомной собакой! Чувство вины за то, что предстоит предать эту семью, быстро улетучивалось.

Едва он исчез из вида, я тихо двинулась следом. Длинный, обрамленный колоннами коридор утопал в солнечном свете, льющемся в стеклянные арочные окна. Вдоль стен тянулись раскрытые двери. Большинство комнат предназначалось для развлечения гостей – в одних на добрую милю тянулись обеденные столы из молочного кварца, в других на алебастровых пьедесталах стояли королевские бюсты.

В конце коридор разветвлялся в две стороны. Слева от меня звон кастрюль и сковородок смешивался с летучим ароматом копченого мяса и экзотических пряностей. Я повернула направо и бесшумно углубилась туда, где в дальней комнате гудели голоса.

– В последних трех партиях не хватало половины заказанного. Если в Софосе не поторопятся с исследованиями, нам останется только...

– Отец?

– Не сейчас, Лоррис. О чем бишь я? Ах да, нам придется договариваться с Умбросом. У меня нет желания связываться с их шалавой-королевой и ее армией секс-рабов, но передай Дориэлу, что, если придется, я буду...

– Мм, отец...

– Я сказал, не сейчас. – За недовольным рыком воцарилась пауза. – Если в Софосе не могут найти достойный ответ на взрывчатку повстанцев, я отыщу тех, кто найдет. Слишком много золота я вложил в заказы из Мероса и Фортоса, чтобы позволить чему-то помешать мне...

– Отец, пришла целительница для Эвани.

Громоподобное рычание.

– Парень, я похож на того, кого волнует проклятая Кланом целительница? Мать свою разыщи!

– Но, э-э-э... мама сейчас на ланче в Доме Гановерров.

– Тогда сам этим займись. Я что, должен тебя за руку отвести в комнату сестренки?

– Н-нет, отец, я...

– Тогда убирайся из моего кабинета. И если к нам не постучит сам король Ультер, никогда больше не беспокой меня во время деловых встреч.

Снова пауза, потом тихое: «Да, отец».

Легкие шаги двинулись к двери. Я побежала по коридору в переднюю, вернувшись на место, как раз когда вновь показался мальчик.

Опущенные глаза Лорриса сверкали обидой и гневом. Вопреки тому, что он был со мной груб, в сердце шевельнулось сочувствие. С таким отцом неудивительно, что паренек стал дерзким упрямцем.

Лоррис прищурился, рассматривая мои глаза:

– Не знал, что в Люмносе есть целители-Потомки.

В кои веки я не опровергла такое предположение.

Я пожала плечами:

– Меня мать научила. Интересный способ скоротать пару десятилетий.

«Так ведь выразился бы один из Потомков, да?» – подумала я.

– Из какого ты Дома?

– Что?

– Твой Дом. Из какого ты Дома?

У меня сердце упало. Я достаточно разбиралась в устройстве общества Потомков, чтобы знать: они делятся по семейному наследию; статус каждого Клана определяется социальным положением, но помимо королевского Дома Корбуа, к которому даже мне не хватило бы глупости подвязаться, я под страхом смерти не назвала бы ни одного Дома Потомков.

А смерть грозила мне в ближайшее время. В самое ближайшее.

– Я живу в другой части города, – радостно ответила я, надеясь, что покажусь Лоррису скорее глупой, чем подозрительной. – Дом у нас маленький. – Я негромко присвистнула. – Ничего похожего на эту роскошь.

– Я не про место жительства. Про твой Дом. Из какой ты семьи?

В ушах зазвучал насмешливый голос Генри: «Думай скорее, Беллатор».

На раздраженный взгляд мальчишки я заставила себя ответить таким же:

– Вообще-то я на поминутной оплате. Ты намерен и дальше тратить золото своего отца или позволишь мне наконец заняться своими обязанностями?

При упоминании отца Лоррис побледнел:

– Ну хорошо. Иди за мной.

Я зашагала за ним через дом и даже смогла заглянуть в комнату, из которой чуть раньше доносились голоса. Двое мужчин сидели за столом из красного дерева, заваленным книгами и бумагами. Разговаривали они так тихо, что не расслышишь, и вращали сверкающие хрустальные бокалы с жидкостью цвета карамели. Когда мы проходили мимо, ни один из них и взглядом нас не удостоил.

В конце затемненного коридора мальчик остановился и сконфуженно повернулся ко мне:

– Эвани там.

Я подняла брови. Лоррис молча хлопал глазами.

– Расскажешь, что с ней? – настойчиво спросила я.

– Разве не твоя работа это определить?

Я закатила глаза, даже не пытаясь это скрыть, и протиснулась мимо него в огромную комнату, в которой легко поместился бы наш дом на болоте. Ни ярких красок, ни обильной отделки, которые ожидаешь увидеть в комнате малыша, – меблировка оказалась сдержанной и страшно унылой, под стать аскетичной обстановке всего имения. Даже игрушки стояли идеально ровными рядами на полках высотой до груди, вырезанных из беленого дерева и выкрашенных в разные оттенки бледно-желтого и экрю. Комната получилась элегантно красивой и совершенно бездушной.

«Ну конечно», – сухо подумала я.

В противоположном конце комнаты в горе мягких и толстых пуховых одеял на кровати, как в облаке, утопала девочка. Одеяла сотрясались от хлюпанья носом, а потом раздался слабый болезненный всхлип, разбивший мне сердце.

– Привет, – сказала я, усаживаясь на край кровати. Придвинувшись ближе, я убрала золотистые, влажные от пота кудряшки со лба девочки. Она была маленькой, лет пяти, ее кожа – бледной, но теплой на ощупь. – Ты, наверное, Эвани, а я Дием, целительница. Говорят, сегодня ты не очень хорошо себя чувствуешь.

Девочка распахнула светло-голубые глаза с белесыми ресницами и уставилась на меня.

– Хочу к маме! – захныкала малышка.

– Прости, милая, мамы твоей сейчас нет. Но я попробую сделать так, чтобы тебе стало легче, ладно?

Девочка слабо кивнула и снова захныкала.

Я глянула через плечо на мальчика, который опасливо наблюдал за нами с порога.

– Твоя сестренка больна, но ни один из ваших родителей не пожелал с ней посидеть?

– Наши родители – персоны важные. Им некогда сидеть дома и нас нянчить.

В его молодом голосе уже слышался тембр голоса его отца. У меня сердце екнуло при мысли о том, каким мужчиной он, вероятно, станет.

С трудом стерев с лица жалость, я оценила состояние малышки. А в какую женщину превратится она? Какого супруга выберет? Каких детей вырастит?

У нас, Беллаторов, имелись свои проблемы, но я абсолютно точно знала, какими бывают любящие родители и счастливый брак. Мать с отцом позаботились о том, чтобы мы с Теллером не забывали, что родительская ласка – это почва безусловной любви, которая питает наш рост и не дает потерять корни при любых ненастьях.

До сих пор я не осознавала, насколько нам повезло.

Лоррис подошел ближе к кровати сестры:

– Она поправится?

Мальчишка смотрел все так же хмуро, но в лице появилась тревога.

– Думаю, да, но я помогла бы Эвани куда лучше, если бы знала, что случилось.

Лоррис внимательно посмотрел на сестру, потом скептически – на меня.

– Вчера мы были в городе с мамой, и Эвани потерялась. Когда мы нашли ее, она сказала, что какая-то женщина дала ей цветы. Через несколько часов вся кожа у нее покрылась красными пятнами.

– И вы думаете, что причина в цветах?

– За растениями у нас в поместье ухаживает смертный. Он увидел те цветы у Эвани и сказал, чтобы мы их у нее забрали.

Я нахмурилась:

– Они еще у вас?

– Нет, мы их выбросили.

Я снова посмотрела на девочку. Эвани буквально запеленали в одеяла, но на открытой полоске кожи под подбородком виднелась краснота.

– Эвани, – проворковала я, – можно я посмотрю на твои ручки?

Девочка категорично закачала головой:

– Нет, нет, не трогай!

Я подняла руки вверх:

– Трогать не буду, обещаю! Я просто хочу увидеть, как они выглядят.

Эвани посмотрела на брата, выискивая подтверждение того, что мне можно доверять. Я ожидала, что Лоррис бросится вон из комнаты с каким-нибудь ехидным замечанием, но, мне на удивление, он сел рядом с сестрой.

– Все в порядке, Эв, – проговорил он ровным, спокойным голосом. – Покажи ей, где больно.

Эвани опасливо стягивала с себя одеяла, пока не показались ее руки – толстые и раздувшиеся. Светлую кожу покрывали припухшие волдыри. Я внимательно всмотрелась в ее лицо. Глаза были ясными, без покраснений, а носом она хлюпала не от слез, а от хронического насморка.

– Те цветы были мелкими, желтыми, с крупными восковыми листьями? – спросила я.

– Вроде да, – кивнул Лоррис.

– А пахли они ириской?

От удивления мальчишка даже сел ровнее.

– Да... Откуда ты знаешь?

Я снова нахмурилась, потом потянулась за сумкой и начала перебирать бутылочки и кремы.

– Так, Эвани, у меня есть хорошая новость, отличная новость и фантастическая новость. Которую хочешь услышать первой?

По-прежнему сомневаясь, девочка взглянула на брата.

– Фантастическую, – тихо ответила она.

– Фантастическая новость... – я вытащила горсть ярко-оранжевых и розовых леденцов, завернутых в вощеную бумагу, – заключается в том, что за храбрость ты получаешь конфетки!

Слезы мигом высохли – девочка села в постели и протянула маленькие ручки за угощением, начисто позабыв про свои раны. Я, возможно, умолчала о том, что мои леденцы скорее лекарство, чем конфеты, но это целительский секрет, который я унесу с собой в могилу.

– А в чем хорошая новость? – спросил Лоррис.

– Я знаю, от чего эти волдыри. То растение называется смертотень. – У брата и сестры глаза синхронно полезли на лоб. – У него только название страшное. Если не есть его, ничего хуже волдырей не будет.

– А отличная новость? – в свою очередь спросила Эвани.

– У меня есть крем, который волдыри залечит. – Я подняла баночку со смесью цвета горчицы. – И действует она быстро.

– А плохая новость есть? – поинтересовался Лоррис.

– Ну, крем мне нужно нанести на ранки, отчего может быть немного больно.

– Не трогай! – Девочка снова покачала головой и отпрянула от меня, спрятав ручки под одеяла.

Я с надеждой взглянула на Лорриса.

– Может, подержишь ей руку и покажешь пример непревзойденной смелости?

Лоррис наморщил лоб, глядя то на Эвани, то на меня, – он явно разрывался между заботой о сестренке и желанием казаться отстраненным и очень важным, как отец.

К счастью и к моему удивлению, сочувствие пересилило. Лоррис вытащил руку сестры из-под одеяла и зажал ее ладошку в своей.

– Помнишь, что отец говорил нам, Эв? Мы во главе Дома Бенеттов. Мы должны быть сильными и никогда не показывать слабость. На нас смотрит весь Дом. Нам нельзя позорить отца ревом.

Глядя на брата, девочка медленно кивнула, хотя нижняя губа у нее дрожала.

С бесконечной аккуратностью я зачерпнула крем и кончиками пальцев нанесла его на кожу Эвани. От прикосновения Эвани вздрогнула, ее ручки побелели: так сильно она стиснула пальцы брата.

Стараясь действовать максимально быстро, я покрыла кожу толстым слоем крема.

– Попробуйте подуть на ранки! – посоветовала я им обоим. – От ветерка станет чуть легче.

Девочка окинула меня откровенно подозрительным хмурым взглядом, и я закусила губу, чтобы не расхохотаться. Зато ее брат проглотил наживку, наклонился и подул ей на руку.

Эвани охнула, потом захихикала:

– Лоррис, щекотно!

Вскоре мы все смеялись и по очереди дули Эвани на руки, а она визжала и извивалась на кровати. Даже Лоррис позволил себе улыбнуться: суровая маска наконец спала.

Я воспользовалась весельем и нанесла остаток крема. Несмотря на мои легкие прикосновения, когда я добралась до самых глубоких волдырей, смех девочки снова превратился во всхлипы.

– Эвани, смотри! – выпалил Лоррис, вытягивая руки. – На прошлой неделе я научился этому в школе.

В центре его сложенных чашей ладоней появился светящийся шарик. Первое мгновение он лишь дрожал и крутился, но потом начал медленно обретать форму, превращаясь во что-то вроде подыхающей полусъеденной моли.

– Бабочка! – пролепетала Эвани. Ее глаза стали круглыми, как блюдца, а магическое создание залило ее лицо голубоватым сиянием. – Как красиво!

От стараний лоб Лорриса сосредоточенно наморщился, кончик языка высунулся из уголка рта. Моль – нет, бабочка! – взмахнула одиноким слабым крылышком, Эвани взвизгнула, с чистым восторгом хлопая в ладоши, а я воспользовалась шансом нанести остатки крема.

– Трудно придавать свету такие формы? – спросила я.

Лоррис посмотрел на меня, озадаченно нахмурившись:

– Разве ты не знаешь?

У меня сердце упало, когда я поняла, что забыла свою гениальную – нет, тупую – уловку.

– Ну... У меня другая магия. Хм-м, магия тени.

Лоррис кивнул, словно принимая ответ, и я шумно выдохнула.

– В школе сказали, что свет и тень действуют одинаково, но у моей учительницы магии оба дара, и она говорит, что тени подчинить себе труднее. Мол, свет хочет радовать своего повелителя, а теням бы только сопротивляться.

Я потерла грудь: в ребра стучало странное беспокойство.

– Тогда, наверное, хорошо, что тебе досталась магия света.

Лоррис пожал плечами и с какой-то неприязнью посмотрел на моль – нет, на бабочку.

– Меня она радовать не хочет. Как только у меня проявилась магия, отец нанял репетитора, но ничего больше, чем это, мне пока не удается. – Как по команде магическое творение превратилось в завиток дыма. Лоррис помрачнел, а за ним и Эвани. – Ты наверняка тоже слабая, раз стала просто целительницей.

Я ощетинилась:

– Сильным быть можно по-разному. Чтобы быть лидером или помогать людям, магия не нужна.

– Она нужна, чтобы разгромить врагов, – возразил Лоррис.

Мои губы изогнулись в улыбке. «Ну, это мы еще посмотрим».

– Ты, Лоррис, очень хороший старший брат, раз так заботишься об Эвани.

Лоррис сел неестественно прямо.

– Семья – самое главное. Семья – это все, – механически проговорил мальчишка. Слова его казались вызубренными, а не искренними.

– Тем не менее... сейчас ее семья – это только ты.

– Я же сказал, наши родители – персоны важные. Такой, как ты, это не понять.

– Я лишь хотела...

– Ты закончила? – Лоррис отпрянул от меня и поднялся. – Знаешь, я тоже персона важная. Нянчить маленьких девочек мне некогда. Полагаю, дальше ты справишься сама?

У меня сердце сжалось от обиды, отразившейся на лице у его сестренки.

– Конечно справлюсь, но Эвани наверняка обрадуется, если ты...

– Как закончишь, жди меня в передней. – Не добавив ни слова, Лоррис демонстративно покинул комнату.

Я долго смотрела ему вслед, онемев от его бурных эмоций.

– Он всегда такой. – Тихий голосок Эвани вывел меня из оцепенения. Когда я повернулась к ней, девочка умилительно закатила глаза. – Мама говорит, у него характер переменчивый.

Я придвинулась к ней ближе и ухмыльнулась:

– Мальчишки... Такие бестолковые, да?

Эвани улыбнулась и кивнула. Я дочиста вытерла руки, взяла одну из конфет и сняла с нее хрустящую обертку. Малышка выхватила у меня конфету и запихнула в рот раньше, чем я успела предложить.

– Эвани, твой брат сказал, что те цветы подарила тебе одна тетя. Это ведь вчера было? Ты помнишь, как она выглядела?

Девочка пожевала губу:

– Она просила меня никому не говорить.

Меня замутило от неприятного подозрения. Домой к Генри я заявилась три дня назад, а следующим вечером он предупредил, что вскоре важный Потомок обратится в Центр целителей по поводу заболевшей дочери. Если девочка заразилась только вчера...

– А ты помнишь, какого цвета были глаза у той тети?

Эвани нахмурилась, не понимая мой вопрос. Мне пришло в голову, что такая малышка в своей жизни могла видеть только голубые глаза, особенно если родители оградили ее от общения со своими смертными слугами.

– Они были голубые, как у твоих родителей и у твоего брата? Или вот такого цвета? – Я показала на свои брюки цвета коньяка и на серо-коричневую сумку.

Если подумать, почти все мои вещи были унылого оттенка грязно-коричневого. В мире, где излишняя непохожесть на других может стоить жизни, яркие цвета для смертных были не только роскошью, но и смертельной угрозой.

Эвани замялась, потом ткнула пальчиком мне в брюки.

– Думаю, такие. Темные. – Девочка просияла. – Как шоколад.

Мое подозрение переросло в гнев.

Я подошла к стоящему неподалеку столу и быстро нацарапала записку ее родителям, указав диагноз и рекомендации по уходу за малышкой, потом поставила баночку с кремом и сверху положила еще несколько конфет.

– Приятно было познакомиться с тобой, Эвани. Если к завтрашнему утру тебе не полегчает, скажи маме, чтобы снова послала за мной, ладно?

Эвани кивнула и опустилась на гору подушек, уложенных у нее за спиной. Я аккуратно подоткнула одеяла ей под подбородок, погладила малышку по голове и негромко напевала, пока ее веки не сомкнулись.

Стараясь не разбудить Эвани, я выскользнула из комнаты, закрыла дверь и беззвучно прокралась по коридору до кабинета, мимо которого проходила чуть раньше. Сейчас в нем не было ни души, сверкающие бокалы пустыми лежали на лакированном приставном столике. Кабинет пах табаком, ванилью и старыми книгами, неаккуратные груды которых высились на стоящем рядом письменном столе.

Мне все больше хотелось сбежать из этого дома без оглядки. Из-за того, что, как я подозревала, Хранители сотворили с той маленькой девочкой, я уже сомневалась, что желаю участвовать в их жестоких действиях.

Но я знала Генри. Он никогда не стал бы оправдывать подобную жестокость и не втянул бы в нее меня, особенно без моего ведома. А порочный глава этой семьи, вне сомнений, и сам не без греха. Другого шанса помешать ему у меня может не быть.

Быстро глянув через плечо, я на цыпочках прокралась в кабинет и медленно прикрыла дверь – настолько, чтобы, скрывшись из вида, я могла при этом услышать приближающиеся шаги.

Я подползла к письменному сколу и принялась рыться в документах. Целые листы были исписаны элегантным почерком, но незнакомые слова и непонятные цифры ввели меня в полнейшее недоумение. В самом низу одной из стопок бумаг виднелся уголок чего-то похожего на эскиз, и я осторожно его вытащила.

Это оказалась карта – план здания с отметками разных комнат. Многие значки меня смутили, но некоторые я знала слишком хорошо.

Клинки. Броня. Арбалеты.

Похоже, оружейный склад и, судя по масштабам планировки, крупный. Я сложила лист и спрятала его в сумку вместе со стопкой других документов.

Мой взгляд скользнул к красной бархатной ленточке между страницами учетного журнала в кожаной обложке. Я придвинула его ближе и открыла, обнаружив испачканные чаем страницы с рядами имен, дат и сумм – видимо, мне попалась клиентская книга.

Я взяла со стола почти чистый лист бумаги и начала торопливо списывать имена, между делом устыдившись своего некрасивого крупного почерка и в очередной раз осознав, что мне совсем не место в этом мире богатства и хороших манер.

Я успела списать несколько страниц, когда из коридора послышались тяжелые шаги. Шаги приближались, и у меня душа ушла в пятки. Скрыться из вида я могла только под столом, но, если вошедший сядет за него... оправдаться не получится.

У двери кабинета остановилась фигура, очертания ее тени едва виднелись в щели, которую я оставила, – времени больше не оставалось.

Я опустилась на пол, потом подальше забилась в густую тень стола и зажала рот ладонью, чтобы заглушить сбивчивое дыхание.

Стук ботинок по мраморному полу превратился в шуршание по роскошному толстому ковру. Забулькала жидкость – наверное, кто-то наливал себе выпивку, – потом затрещал затухающий огонь, который пытались развести снова. Потом шаги послышались снова, на этот раз ближе.

Панический всхлип замер у меня в горле. Через несколько секунд меня найдут. Арестуют. Казнят. Может, и вовсе прибьют на месте, хорошо будет, если дадут попрощаться с родными.

Проклятье! Хорошо будет, если моих родных не казнят заодно со мной.

Шаги приблизились настолько, что я увидела кончики блестящих черных ботинок, обогнувших стол. Я зажмурилась и приготовилась к худшему.

– Отец!

Лоррис.

Милый, несчастный Лоррис. Я мысленно отказалась от всех ужасных вещей, которые о нем думала.

– Что тебе?

– Целительница... Я... я не могу ее найти.

– Что значит, ты не можешь ее найти?

– Я велел ей ждать меня в передней, когда закончит, но ее там нет, и у Эвани в комнате тоже.

– Ты оставил постороннего без присмотра? В моем доме?

Последовала долгая, мучительно тяжелая пауза. Лорриса я видеть не могла, но представляла, как он ежится под суровым, осуждающим взглядом отца.

– Глупый, никчемный ребенок! Разве я не учил тебя, что наш дом нужно защищать?

– Да, отец, конечно. Я просто думал...

Воздух рассек звонкий шлепок кожи о кожу, потом раздался слабый всхлип.

– Не думай. Повинуйся. Понял?

– Да, отец, – прошептал Лоррис.

Судя по звуку шагов, оба вышли из комнаты и двинулись прочь по коридору. Я выползла из своего укрытия и наконец позволила себе сделать несколько жадных вдохов. Интерес к исследованию других документов на письменном столе исчез вместе с Лоррисом и его отцом.

Я подбежала к двери, убедилась, что в коридоре ни души, потом бросилась в сторону передней. Но в последний момент вместо того, чтобы свернуть к передней, я решила и дальше идти прямо, на гомон из шумной кухни.

Когда я, толком не отдышавшись, влетела на кухню, на меня с недоумением уставились несколько пар голубых глаз.

– Я ищу хозяина дома, – выпалила я. – Кто-нибудь знает, где он?

Немолодая женщина, обсыпанная мукой, вытерла руки о фартук, приблизилась и наклонилась ко мне.

– А ты кто такая?

– Целительница. Я приходила лечить девочку. Мне бы, ну... оплату получить.

Женщина презрительно на меня взглянула:

– Тебе нельзя здесь быть. Рядом с едой членов семьи посторонним находиться запрещено. Теперь нам придется все выбросить и готовить снова.

Мои глаза закатились сами собой.

– Ой, Пламя пламенное, в этом нет никакой...

– Пламя пламенное?

Я захлопнула рот.

Женщина схватила меня за локоть и грубо поволокла по коридору. С противоположной стороны показались Лоррис и довольно немолодой мужчина. Оба смерили меня одинаковыми хмурыми взглядами.

«Ой, эти двое и впрямь родственники».

Я ответила им робкой улыбочкой:

– Я свернула не туда, забрела на кухню, но эта милая женщина любезно помогла мне найти дорогу.

Кухарка зыркнула на меня так, что я подумала: вдруг и она им родственница?

– Я бы хотела получить оплату, с вашего позволения. – Я поспешила на выход. – Три золотые марки.

Если честно, брать с них деньги я совершенно не хотела, особенно если причиной болезни девочки стало то, о чем я думала. Но отказ от оплаты вызвал бы еще больше подозрений, и в тот момент инстинкт выживания пересилил чувство вины.

С чрезвычайно раздраженным видом отец Лорриса порылся в кошельке, висевшем на ремне-поясе, и протянул мне тяжелые монеты.

Дрожащей рукой я взяла их с его ладони и бросила себе в сумку.

– Я оставила лекарство в комнате вашей дочери. Если ей не полегчает, непременно вызывайте нас снова.

Бенетт-старший долго на меня смотрел, потом изогнул бровь:

– Что-то еще или ты закончила тратить мое время?

Несколько изумительно колоритных комментариев о его методах воспитания я оставила при себе, прекрасно понимая, что моя вспыльчивость аукнется самым уязвимым членам его семьи.

Поэтому я прикусила язык, мило улыбнулась и устремилась к двери в темпе, который можно списать лишь на желание подобру-поздорову убраться из этого дома.

Глава 18

– Генри Олбанон, я тебя убью!

Генри прислонился к каменной колонне у дома, полускрытый древовидной камелией, обильно цветущей кремовыми цветами. Я прошла мимо, не желая задерживаться на моей тропе войны, ведущей на улицу.

Генри побежал следом:

– Что случилось? Ты раздобыла что-нибудь полезное?

Сперва я не ответила, сосредоточившись на том, чтобы успокоить бурлящую в венах кровь.

– Дием, погоди! – Генри схватил меня за руку, но я вырвалась из его хватки. – Ты как, в порядке?

Я резко повернулась к нему:

– Нет, я не в порядке. Меня там чуть не убили. И у меня есть серьезные вопросы о случившемся с той малышкой. Неужели вы?..

– Чуть не убили? – Внимательный взгляд Генри скользнул по моему лицу, потом по телу. – Ты ранена? – Он замер и прищурился. – Он что-то тебе сделал?

– Нет, но едва не застукал меня под своим письменным столом, и если бы он меня там обнаружил...

– Под своим письменным столом? Ты пробралась к нему в кабинет?

– Да.

У Генри аж челюсть отвисла.

– Ты... пробралась... в личный кабинет Эврима Бенетта...

Я сердито на него взглянула:

– Не надо делать такое потрясенное лицо.

– Он был там с тобой?

– Сперва нет.

– Ты что-то нашла?

Фыркнув, я схватила его за руку и потащила вокруг близлежащей изгороди, пока мы не скрылись от чужих глаз. Затем я залезла в сумку и протянула похищенные документы.

Генри медленно их просматривал, а я вдруг почувствовала себя маленькой и неуверенной ученицей, съежившейся в ожидании оценки учителя. Вопреки раздражению тем, как прошло мое задание, я понимала, что, лишь присоединившись к Хранителям, смогу осуществить свое желание и отомстить Потомкам. А эти документы были залогом того, что Хранители меня примут.

– Не знаю, полезны ли они, – проговорила я, заранее готовясь к разочарованию Генри. – Это все, что я успела переписать.

Я сделала паузу, ожидая, когда Генри заговорит, но он лишь просматривал документы в мучительной тишине.

Волнение внутри росло с каждой секундой. Он ожидал большего? Я упустила исключительную возможность?

– А еще я разговор подслушала. Что-то про исследование взрывчатки в Софосе. Плюс он упоминал заказы из Фортоса и...

Генри громко хохотнул.

Я ссутулила плечи:

– Этого недостаточно?

– Недостаточно?! – Генри снова хохотнул и грубо провел рукой по волосам. – Мать твою, Дием, я не ожидал, что раздобудешь хоть что-нибудь. Я даже не ожидал, что он выпустит тебя из вида.

Я склонила голову набок:

– Тогда зачем вообще меня посылать?

– Цель испытания – проверить, на что ты готова пойти. – Генри ухмыльнулся. – Первое задание вообще никто не выполняет.

– Шутишь?! Я чуть с жизнью не рассталась только ради того, чтобы показать, на что готова пойти! Богами клянусь, Генри, я тебя уб...

Он бросился ко мне, порывисто обнял и поднял на руки, заглушив конец моей фразы поцелуем.

– Я так тобой горжусь! – воскликнул он, тяжело дыша. – Большинство Хранителей не отважились бы на то, что сделала ты.

Я застыла. Неожиданные слова Генри парализовали мое раздражение.

– Эти документы... – Генри выпустил меня и снова посмотрел на бумаги в руке. – Ты не представляешь, как они ценны. Это... – Он покачал головой и уставился на меня, едва не ослепляя улыбкой. Его глаза сияли восхищением, в лице читались изумление и благоговейная гордость.

По телу растеклось тепло: никогда прежде Генри не смотрел на меня так, ни разу за все время нашего знакомства. В его взгляде читалось нечто большее, чем дружба или даже любовь. Нечто большее, чем просто восторг. В нем светилось уважение, которое можно заработать, лишь проявив себя в испытаниях.

Я видела похожее выражение в глазах посторонних, когда те смотрели на моих родителей или говорили об их выдающихся достижениях, но никогда не испытывала по отношению к себе. Всю свою жизнь я простояла в тени родителей и их заслуженного величия. И вот теперь я впервые ощутила, что достойна величия сама.

Или, по крайней мере, способна на великие дела.

– Ты правда думаешь, что это пригодится? – спросила я.

– Дием, это одни из лучших разведданных, которые мы получали. Хранители очень давно пытались получить информацию о бизнесе Бенетта. И это не просто информация – этого может хватить, чтобы полностью его уничтожить.

Мои губы медленно изогнулись в улыбке.

– Правда?

– Правда. Если у Хранителей были какие-то сомнения относительно того, стоит ли тебя принимать, это положит им конец.

– Сомнения? – Моя радость померкла. – Откуда у них сомнения относительно меня?

Генри напрягся:

– Они крайне трепетно относятся к приему новых членов. А с учетом армейского прошлого твоего отца и так далее...

– Почему это вдруг важно? Брек служит в армии, и он Хранитель, так? Я видела у него татуировку.

– У нас много армейских, но все они солдаты или техники, а не старшие офицеры. Они не преданы Потомкам.

– Мой отец не предан Потомкам, Генри.

Несколько секунд он пристально меня разглядывал.

– Дием... – Он слегка наклонил голову, и его лицо смягчилось. – Он десятилетиями командовал батальонами. Знаешь, сколько повстанческих ячеек он атаковал? В поимке или гибели скольких Хранителей виновен? – Говорил он спокойно, но я заметила осуждение в его глазах.

Не то чтобы я об этом не знала – я уже слышала такие обвинения, недавно даже выдвигала их сама. Но я вдруг осознала, что, если вступлю в Хранители, отец станет мне врагом...

– Жизнь не всегда черно-белая, – возразила я, чувствуя, как сильно сводит живот. – Мой отец по-своему сопротивлялся. Порой приходится делать ненавистные тебе вещи, чтобы не случилось что-то еще более ужасное.

Я и сама не понимала, кого пытаюсь убедить – Генри или себя.

Когда Генри вместо ответа взглянул на меня с какой-то жалостью, создалось впечатление, что он задает себе тот же вопрос.

– Ты правда думаешь, что меня не примут из-за отца? – спросила я, тяжело вздохнув.

– После того, как ты раздобыла эти документы? Боги, Ди... они не только примут тебя – не удивлюсь, если тебе собственный отряд выделят. – Генри снова расплылся в радостной улыбке. – Ты станешь героиней.

Гордость переполнила меня, слова возражения замерли на языке.

Опасения у меня по-прежнему были – слишком много, если быть до конца честной, – но впервые в жизни у меня появилась цель. И смысл.

Этот путь я выбрала независимо от влияния семьи или ожиданий общества и, двигаясь по нему, могла помочь многим людям, а не только своим пациентам. Если вместе с Хранителями я одержу победу в этой войне, то помогу каждому смертному Эмариона и обеспечу мир будущим поколениям. Никакого больше насилия, никаких страданий – несомненно, это важнее тревог, кричавших из глубины моего сознания, важнее ведь?

Кроме того, я могу действовать и аккуратнее, меньше рисковать. Могу установить правила работы с Хранителями – очертить линии, которые переступать не собираюсь. И если, как считает Генри, я смогу стать командиром, то с помощью своего положения я прослежу, чтобы мы всегда воевали с честью, никогда не жертвуя одной невинной жизнью ради защиты другой.

Я могла бы сделать очень-очень много, а вот бездействовать не могла.

Я набрала полные легкие воздуха и кивнула:

– Ну хорошо. Пойдем знакомиться с Хранителями.

* * *

– Мы пришли сыграть в карты.

Мы с Генри стояли у неприметной двери на заднем фасаде убогой, обветшалой таверны. Вечерний воздух был сырым и прохладным, и мы оба закутались в толстые шерстяные накидки. Я не могла перестать поправлять капюшон на голове каждые несколько секунд, а взгляд мой безостановочно метался по сторонам в поиске любопытных глаз.

У двери, скрестив руки на груди, сидел здоровяк. Он прислонился к стене, широкополую шляпу опустил чуть ли не на глаза и, казалось, умирал со скуки.

– Сегодня ночь тихая, – заявил здоровяк.

Генри понизил голос до шепота:

– Но Древо продолжает гореть.

Здоровяк поправил шляпу и внимательно осмотрел нас обоих, задержав взгляд на мне.

– Сегодня здесь в карты не играют, – в итоге проговорил он, лениво затягиваясь трубкой.

– Да ладно тебе, брат, ты меня знаешь.

– В карты здесь не играют.

Оглянувшись, Генри распахнул накидку и задрал тунику сзади. Ткань поднялась, показалось изображение длинных тонких корней, выбитое на коже, – низ его татуировки Вечнопламени.

– Это тебя устроит? – прошипел Генри, опуская тунику. – Впусти нас.

– Я сказал, в карты здесь не играют. – Здоровяк дернул подбородком, показывая на меня. – Для нее сказал.

Я беспокойно переступила с ноги на ногу.

– Она новенькая, – пояснил Генри. – Отец устроил ей испытание, и она его уже прошла. А еще она несет подарок – и подарок шикарный.

– Да хоть ключи от гребаного королевского дворца пусть несет, мне плевать. Пока кто-то важный не скажет мне, что девушка с нами, она здесь в карты не играет.

– Мне просто нужно поговорить с ним и показать, что она принесла. Дай нам пять минут, Дар...

– Следи за словами! – рявкнул здоровяк, вскакивая. – Помни правила, не то и ты, брат, в карты играть не будешь.

Генри ощетинился:

– Прости, брат, но говорю тебе, Отцу захочется взглянуть на то, что она принесла.

Здоровяк поочередно посмотрел на нас, потом приблизился и встал передо мной. Без предупреждения он сдернул с меня капюшон, схватил меня за подбородок и притянул к себе.

Умница Дием, наверное, вспомнила бы, что нужно быть послушной и благожелательной, дабы эти люди поняли, что я человек достойный. Умница Дием наверняка позволила бы здоровяку чуток ее полапать, чтобы убедить его, что ничего дурного она не задумала.

Но я всегда была из девушек, которые сперва делают, потом думают.

Я стиснула запястье здоровяка, отвела его от своего лица, а кулаком другой руки ударила его в грудь, целясь в мягкую ткань под грудиной. Захрипев, он сложился пополам и застонал от боли.

– Дием, прекрати! – Генри обнял меня за талию, оттащил в сторону и зашипел на ухо: – Ты что творишь?!

Я зыркнула на него, словно спрашивая: «Разве не ты должен защищать мою честь?», но раскатистый хохот пригвоздил нас к месту.

Скрючившись, здоровяк хохотал так, что у него плечи дрожали.

– Вот женщина, понимающая, куда бить кулаком!

Он выпрямился и взглянул на меня с новым, пугающим блеском в глазах. Я не смогла определить, хочет он меня убить или трахнуть.

– Ты, – здоровяк показал на Генри, – войдешь и поговоришь с Отцом. – Он скривил губы. – А она останется со мной.

Генри начал протестовать, но я подтолкнула его вперед:

– Все в порядке, иди.

Он замялся:

– Ты уверена?

Я демонстративно сжала руку в кулак и ухмыльнулась в ответ лыбящемуся здоровяку.

– Не волнуйся, мы с Крохой станем лучшими друзьями.

Здоровяк улыбнулся еще шире.

Генри бросил на меня умоляющий взгляд, в котором паника мешалась с предостережением.

– Просто дай мне пару минут.

Я махнула рукой, и Генри исчез за дверью.

Тишина зазвенела от напряжения: мы со здоровяком пытались запугать друг друга одинаково злыми улыбками.

– Ты девчонка Беллатора, – проговорил он.

Я не ответила.

– Тебе здесь не место.

Страстно хотелось спросить почему, но я не собиралась доставлять ему подобного удовольствия.

– Как ребра? – спросила я вместо этого.

Здоровяк засмеялся, негромко и опасно:

– Так что за невероятный подарок ты принесла?

– Попробуй тронуть меня еще разок, и я тебе покажу.

– Слишком сильные слова для такой мелкой пигалицы, – фыркнул он.

– Уж побольше, чем твой маленький... – Я мельком глянула на его промежность и сочувственно цокнула языком.

Здоровяк скривил губы:

– Не забыла, что тебе нужно мое разрешение, чтобы войти?

– Неужели? – Я вскинула брови. – Ты ведь сказал, что решение примет «кто-то важный». Но когда я наконец поговорю с Отцом, – «кто бы это ни был, мать его», – то непременно поинтересуюсь, получил ли он твое разрешение войти в эту дверь.

Секунду спустя дверь широко распахнулась. Трое мужчин вышли в проулок и обступили меня полукругом. За ними следовал Генри. Воздух так пульсировал от напряжения, что у меня руки зачесались схватиться за оружие.

Мужчина, вставший прямо напротив меня, выступил вперед. Он был намного старше остальных, ровесником моего отца; его грубую кожу испещрили морщины и следы тяжелой жизни. Он казался мне смутно знакомым, но где именно я видела его лицо, сказать не могла.

– Ты целительница, побывавшая в Доме Бенеттов? – спросил он.

– Да, я.

– И ты сумела вынести документы из кабинета Эврима Бенетта?

– Лишь несколько.

– Покажи.

Я глянула на Генри – тот кивнул и жестом показал на мою сумку. Я вытащила документы, на секунду замялась, потом, затаив дыхание, протянула их мужчине.

Трое мужчин встали вплотную друг к другу, бормоча что-то, что я расслышать не могла. Я наблюдала за шоком на лицах двух других мужчин – рты у них раскрылись, ноздри раздулись, – а вот говоривший со мной никак не реагировал.

Я снова засомневалась в себе. Я ненавидела, презирала то, что так сильно нуждалась в одобрении этих мужчин. Я привыкла к иному – к уверенности в себе и своих силах, появившейся вместе с богатым не по годам опытом целительства и всеми полученным знаниями.

Но здесь я была никем и ничем, незнакомой им женщиной, воспитанной человеком, которому они не верили. Для этих мужчин моя ценность сводилась к листочкам у них в руках, и, если она покажется недостаточной, мое членство в Хранителях закончится, даже не начавшись.

Чем дольше продолжалось их бурное обсуждение шепотом, тем сильнее росла моя тревога, и наконец я не выдержала. Слова полились сами собой.

– Те имена... Я взяла их из клиентской книги. Да, кажется, так. Книга большая, но те записи – самые свежие.

Мужчина в центре глянул на меня, потом снова на документы:

– Это все?

Я напряглась:

– Еще... Еще я подслушала разговор. Не знаю точно, кто с кем разговаривал, но они обсуждали доставки и покупки из других королевств. И исследования – чего-то, касающегося взрывчатки.

От такого все трое замерли.

– Расскажи, – потребовал старший. – Рассказывай все, каждую деталь, какой бы мелкой она ни казалась.

Я так и сделала – подробно описала случившееся, изложила увиденное и услышанное, опустив лишь встречу с детьми и то, что они мне поведали. Клятву целительницы я уже нарушила, но некоторые границы казались слишком священными, чтобы их переступать. Когда я закончила, мужчина сложил документы и протянул своим спутникам. Он скрестил руки на груди и смерил меня долгим, нечитаемым взглядом.

– Тебя кто-нибудь узнал?

– Нет.

– Кто-нибудь видел, как ты входила в кабинет Эврима Бенетта или выходила из него?

Я покачала головой.

Один из спутников старшего повернулся к нему:

– Ты же не собираешься ее принять? Ты в курсе, кто она такая?

Старший продолжал разглядывать меня, темные глаза буравили мои.

– Я прекрасно понимаю, кто она.

– Значит, понимаешь и то, что ее принятие – табу.

Старший прищурился:

– Девочка, сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Значит, ты уже взрослая. И способна сама решать, на чьей ты стороне.

На вопрос это похоже не было, но я все равно кивнула:

– Я знаю, за что вы боретесь. И каковы риски, знаю. Я не боюсь. Я хочу помочь.

Что-то покалывало кожу. Озноб от вечерней прохлады или совесть, предупреждающая, что я вот-вот пересеку опасную черту. Или...

Я глянула через плечо во тьму соседнего проулка. Сощурившись, я посмотрела внимательнее: что скрывается в тени?

– Отец, я вынужден согласиться с братом, – проговорил третий мужчина, и я снова обратила внимание на него и его спутников. – Она Беллатор. Ей здесь не место. Слишком много проблем возникнет, когда... – Он осекся, но смерил меня многозначительным хмурым взглядом.

Мужчина в центре – теперь я понимала, что это Отец, о котором они то и дело говорили, – оглянулся на охранника, которому я врезала.

– Ну а ты, брат, что думаешь? Проблем от нее будет больше, чем толку?

Улыбка охранника растянулась от уха до уха.

– Так решение все-таки за мной, а?

Я чуть не застонала.

Он приблизился настолько, что складки моей накидки задели темные курчавые волосы на его полуобнаженной груди. Хотелось стереть самодовольную надменность с его лица, но я заставила себя держать голову высоко и неподвижно.

Охранник поднял руку, будто снова собираясь схватить меня за подбородок. Я отшатнулась и предупреждающе показала кулак. Пусть я уже проиграла, но бороться буду до последнего.

Охранник хохотнул и опустил руку.

– Деточка, а ты та еще штучка. Побольше бы нам таких. – Он повернулся к мужчине в центре. – Я за то, чтобы ее принять.

– Тогда решено, – объявил Отец и скривил губы в мрачной улыбке. – Добро пожаловать в ряды Хранителей Вечнопламени!

Глава 19

Памятуя о друзьях-повстанцах Генри, которых я видела в Фортосе, я представляла Хранителей грубоватыми силачами-солдафонами, вроде тех, что вились вокруг моего отца, как пчелы вокруг свежерасцветшей мяты. И правда, в зале оказалось достаточно мужчин призывного возраста – сбившись в кучки, они хлопали друг друга по плечам и громко хохотали, – но мое внимание привлекли совсем иные люди.

Во-первых, немало женщин разных возрастов, многих из которых я встречала и раньше. Портниха, которая хорошо знала мою мать; несколько девушек, которых я видела в Садике; моя бывшая одноклассница, болтавшая с нашей старой учительницей. Во-вторых, дети – некоторые явно не успели даже окончить школу, и их юные, круглые лица осыпали подростковые прыщи. В-третьих, пожилые люди, слишком старые, чтобы сражаться, но, вероятно, готовые рисковать жизнью другими способами.

Здесь обнаружилась даже одна из моих стажерок из Центра целителей. Лана, девушка, которая сопровождала нас с Морой во дворец во время моего первого визита туда, бросилась к Генри и оживленно с ним болтала, пока не заметила в глубине зала меня.

Ее лицо мертвенно побледнело. Мое, наверное, тоже.

У меня возникло желание подойти и отчитать ее за то, что рискует своим будущим целительницы. С большим трудом я вспомнила, что больше не имею на это никакого морального права.

Я даже в глаза никому подолгу смотреть не осмеливалась. Мое присутствие здесь казалось непрошеным вторжением во что-то, предназначенное только для своих. Хранители следили за мной, как хищники за жертвой. Зачахнув под бесчисленными испепеляющими взглядами, я тяжело опустилась на стул у входа и уставилась на свои раскрытые ладони.

Дверь в передней части зала открылась, вошел мужчина, которого называли Отцом, в сопровождении тех же двоих. Воцарилась тишина, все торопливо расселись по беспорядочно расставленным стульям. Генри скользнул на сиденье рядом со мной, лениво откинулся на спинку и приобнял меня за плечи.

– В центре мужчина, который тебя принял, его зовут Вэнс. Мы называем его Отцом, потому что он возглавляет люмносскую ячейку Хранителей. Слева от него Брент, справа – Френсис. Первый и второй заместители Вэнса.

– Ты же говорил, что Хранителями командует женщина.

– Она на задании в другом королевстве. Сейчас нами командует Вэнс.

Я нахмурилась, заметно приуныв. Часть моего порыва вступить в Хранители объяснялась желанием встретиться с таинственной женщиной, пробившейся на такой высокий пост.

– На каком еще задании? – спросила я.

– Точно не знаю. Вэнс не раскрывает подробности, ждет конца операции. Это уменьшает возможный ущерб, в случае если нас предадут.

Я хотела ответить, но прикусила язык. Откровенно говоря, если кто-то предаст Хранителей, все находящиеся в этом зале и дня не проживут.

– Всех приветствую! – громко объявил Вэнс. – Святится Вечнопламя!

– Вернем себе Эмарион, победа будет за нами! – хором проскандировали собравшиеся.

Я подтолкнула Генри локтем:

– Ты не говорил, что у вас есть секретный пароль.

– Ты узнаешь его после кровавого обряда.

Я тотчас перевела взгляд на него:

– Кровавого обряда?

Генри апатично смотрел перед собой какое-то время, потом кивнул:

– Через минуту тебя вызовут и велят признаться в самых ужасных поступках, которые ты совершила, чтобы, если задумаешь нас бросить, ячейка имела на тебя управу. Потом мы все разденемся догола, капнем в чашу по капельке крови, и тебе придется ее выпить. Это второе испытание верности.

– Пламя пламенное, да ты свихнулся?! – прошипела я. – Ничего такого я делать не буду.

– Поздно. Раз пришла на собрание, без участия в обряде уйти не получится. Ты уже увидела слишком много.

Кровь закипела от гнева и паники. О таком Генри меня не предупреждал. Ни о чем таком.

– Это моя ошибка. Я ухожу. – Моя ладонь скользнула к сапогу, вытаскивая кинжал Брека из ножен. – Если понадобится, силой вырвусь. – Я собралась пробраться мимо стула Генри, но он обнял меня за талию и усадил на место.

– Ты не можешь уйти.

– Еще как могу, – прорычала я, вырываясь из его тисков. – Руки прочь от меня!

– Ди, стой...

– Пусти! Клянусь Вечнопламенем, если думаешь, что я тебя не пырну...

– Да я шучу!

Я ткнула кинжалом в его сторону. Генри поджал губы, чтобы не улыбнуться; плечи у него тряслись от едва сдерживаемого смеха. Несколько человек повернулись на шум и смотрели на меня с неодобрением.

– Я пошутил, – прошептал Генри. – Я не имел права называть тебе пароль, пока Вэнс не примет тебя в Хранители. Никаких обрядов и обязательных признаний у нас нет. – Генри закатил глаза и усмехнулся. – Мы не секта.

От моего свирепого взгляда Генри захохотал еще громче.

У меня густо покраснели щеки, и я откинулась на спинку стула.

– Это было потрясающе, – проговорил Генри, кусая костяшку пальца. – Видела бы ты свое лицо!

– Смейся-смейся. Я припомню тебе каждую секунду в следующий раз, когда ты предложишь поразвлечься в лесу ночью.

Смех Генри тотчас оборвался.

Вэнс продолжал делать объявления, только я слушала их вполуха: его слова почти тонули в участившемся пульсе.

– Несколько успешных операций за последнее время. Сестра Самира сделала рискованную доставку в Люмнос-Сити.

В ответ на жидкие аплодисменты миниатюрная брюнетка, сидевшая в первых рядах, посмотрела по сторонам и застенчиво улыбнулась.

– А сестра Дием, самый новый наш член, добыла важные документы в доме влиятельного Потомка.

Несколько пар глаз повернулись ко мне, последовали аплодисменты и одобряющие кивки. Я покраснела еще гуще.

Сама того не желая, я встретилась взглядом с Ланой и увидела в ее глазах то же осуждение, что я чувствовала по отношению к ней. Как целитель Центра, она знала о моем визите в Дом Бенеттов. Все мои надежды скрыть нарушение клятвы целительницы рухнули окончательно и бесповоротно.

То, что я могла предъявить ей те же обвинения, не значило ничего. Я была ее руководителем, ее наставником, призванным вдохновлять своим примером. Теперь мы обе знали, что я лицемерка.

Желание раствориться в стуле и исчезнуть стало совершенно непреодолимым.

Вэнс заговорил снова, теперь его голос звучал серьезнее:

– С появлением нового человека хочу напомнить каждому наше старейшее и важнейшее правило. Имена Хранителей, ваших братьев и сестер, нужно хранить в тайне любой ценой. Вы меня поняли?

– Да, Отец, – ответили хором собравшиеся.

– Разглашать имена Хранителей нельзя. Исключений у этого правила нет никаких. Вы меня поняли?

– Да, Отец. – На этот раз я ответила вместе с остальными, чувствуя себя неловко.

Взгляды троих мужчин, стоявших впереди, устремились в мою сторону и задержались на мне чуть дольше, чем следовало. Что-то такое было в их внезапной зацикленности на мне, будто они видели смущение, написанное у меня на лице. Спутники Вэнса переглянулись – между ними произошел безмолвный диалог.

Они мне не доверяли. Генри попал в точку насчет тени, которую наследие отца бросало на мою преданность делу смертных. Так называемого испытания, возможно, хватило Вэнсу, но до того, чтобы меня приняли остальные, очевидно, было еще очень далеко.

– Как я уже говорил, – продолжал Вэнс, – сестра Дием принесла нам бесценные разведданные, которые, мы надеемся, пригодятся в будущей операции. Многим из вас известно, что в свете болезни лжекороля Ультера мы планировали более агрессивные действия, и с этими новыми данны...

– Яйца Фортоса, Олбанон, ты сдюжил! Ты уговорил ее к нам присоединиться!

Повернув голову, я увидела, что на стул по другую сторону от Генри сел Брек.

– Брат Брек, далеко же тебя занесло, – негромко проговорил Генри, когда они пожали другу предплечья в знак приветствия.

Брек пригладил темную бороду.

– Мне сказали, в Люмносе водятся дерзкие женщины. – Он подмигнул мне. – Я должен был убедиться в этом лично.

Я перегнулась через грудь Генри и демонстративно положила руку Бреку на бедро.

– Брат, ты как нельзя вовремя, – промурлыкала я. – Несколько минут назад я снова стала свободной женщиной.

Генри схватил меня за руку и зажал ее в ладонях.

– Не слушай ее, она вина Потомков перепила.

Я гневно зыркнула на него, но в лице Генри было столько детского озорства, а глаза до сих пор так сияли гордостью за мое успешно выполненное задание, что я не смогла сдержать улыбку.

– Итак, он убедил тебя стать Хранителем, – подытожил Брек, понизив голос, потому что вокруг нас продолжалось собрание.

– Это мой первый вечер с вами, – проговорила я.

– Она проникла в личный кабинет Эврима Бенетта, – добавил Генри. – Украла у него со стола стопку документов и спокойно выбралась из дома.

– Мать твою, Беллатор! – Брек хлопнул меня по коленке. – Ты и впрямь одна из нас.

От его похвалы немного отступило чувство вины, терзавшее душу.

– А как кинжал, который я тебе подарил? – спросил Брек, кивком показывая на клинок, который, после хохмы Генри, я так и держала в руках. – Успела пырнуть им кого-нибудь из Потомков?

Ухмыльнувшись, я вложила кинжал в ножны:

– Кстати, да, успела.

– Успела?! – громким хором переспросили Брек и Генри.

Какая-то хмурая женщина шикнула на нас, и я с извиняющимся видом вжалась в стул.

Брек подался ко мне:

– Ты впрямь ударила кинжалом одного из них?

Я кивнула:

– Несколько дней назад я увидела, как Потомок напал на смертную женщину и ребенка-полукровку. Он... – Я осеклась от еще болезненных воспоминаний. – Он смог уйти, но пару раз я от души его пырнула.

Брек просиял, будто я сообщила ему, что снова вырастила Вечнопламя.

Генри нахмурился:

– Мне ты об этом не говорила.

Я поморщилась. Бо́льшую часть случившегося в проулке я от Генри утаила. Тем вечером я слишком сильно злилась, чтобы заново все пережить; слишком зациклилась на желании отомстить силами Хранителей.

А отдельные эпизоды случившегося я пережить по-прежнему не решалась. Не решалась, пока не разберусь в них лучше.

– Я забыла, – соврала я, пряча от него взгляд. – День был очень нервный.

– Ты забыла, что ударила кинжалом Потомка?

Я пожала плечами и откинулась на спинку стула, притворившись, что слежу за собранием. Воцарилась неловкая тишина, потом Генри с Бреком тихонько принялись обсуждать реальную причину приезда Брека в Люмнос – что-то связанное с поставкой оружия. Я слушала вполуха – тему оружия я старательно игнорировала, за день предостаточно в нее погрузившись.

Периодически я ловила на себе взгляд Генри. После почти двух десятилетий дружбы я знала малейшие признаки его гнева и понимала: Генри сильно задело то, что я не рассказала ему о схватке с Потомком.

С другой стороны, он сам до поездки в Фортос не рассказывал мне о гибели смертного мальчика, свидетелем которой стал. Похоже, у нас обоих появились секреты друг от друга, по крайней мере, в том, что касалось Потомков.

В передней части зала Брент, первый заместитель Вэнса, искал желающих помочь в предстоящих операциях, и энергия собравшихся переросла в радостное возбуждение. Казалось, все, кроме меня, только и ждут возможности в чем-то поучаствовать.

Требовались кони для посещения окраин Люмноса на западе – на что тут же поднялся лес рук – и доставки в Фаунос, которую Генри застолбил, не дав Бренту закончить предложение.

Один за другим опытные Хранители предлагали помощь. С каждым распределенным заданием я плотнее вжималась в стул.

– Мать Арборосской ячейки прислала весть. В ближайшем будущем она планирует крупную операцию и просит нашей помощи. Нужен Хранитель, который сможет проникнуть в королевский дворец и незаметно передвигаться по первому этажу. Мы снаб...

– Это ты! – шепнул Генри, тыча меня локтем. – Ты могла бы взять это задание.

– Когда я во дворце, принц Лютер глаз с меня не сводит. Я точно не смогу незаметно от него сбежать.

– В доме Бенеттов ты сумела сбежать от всех. Ты сумела выкрутиться. – Он снова легонько толкнул меня локтем. – Ну, давай, задание в самый раз для тебя!

Генри начал поднимать мою руку, но я дернула ее вниз и зашептала ему на ухо:

– Нет, Генри, я же совсем новенькая. Разве мне сперва не нужно немного освоиться?

– Освоиться? – Генри посмотрел на меня так, будто я вдруг стала крылатой, как птица. – Ди, да ты на пробном задании сделала больше, чем многим удается за все время в рядах Хранителей. Ничему тебе учиться не надо. Ты готова.

Генри улыбнулся мне широкой озорной улыбкой, на которую я когда-то запала; глаза светились теплотой. Членство в Хранителях наполнило его страстью, которой я прежде в нем не замечала. Сопротивляться его заразительному возбуждению было сложно.

Генри вскочил на ноги и рывком поднял меня.

– Сестра Дием сможет это сделать, – заявил он.

Взгляды всех присутствующих в зале повернулись ко мне. Брент вскинул брови. Даже Вэнс оторвался от своих бумаг и задумчиво посмотрел на меня.

– Дворец – опасное место для таких, как мы, сестра Дием, – проговорил он. – Если тебя поймают, возможно, нам не удастся спасти тебя от последствий. Ты точно готова это сделать?

Нет. Я была совершенно не готова. Я едва унесла ноги из дома Бенеттов, а каким бы устрашающим ни был Эврим Бенеттт, он в подметки не годился принцу Люмноса. Я спасла жизнь его сестре, обеспечив себе определенное расположение, но если он выяснит, что я шпионю на Хранителей, то наверняка прикончит меня не задумываясь.

Но...

Я всегда мечтала прожить жизнь, достойную наследия. Быть великой – привилегия, которая смертным Люмноса дается не часто. Если я собиралась войти в историю, это задание было моим шансом.

Я вздохнула и громко ответила:

– Я готова. Объясните, что нужно сделать.

Глава 20

– Существует определенный протокол, – объясняла Мора, пока мы шли по длинной дороге ко дворцу. – Приветствуя короля, опустись на колени и жди, когда тебе велят подняться.

– Я думала, король без сознания.

– Так и есть. Но там будет принц Лютер. Из-за ноги мне он позволил просто поклониться, но от тебя будет ждать коленопреклонения. Он очень требователен к соблюдению этикета.

– Ну конечно, требователен, – фыркнула я. – Заранее готовит нас к будущему террору.

Мора пронзила меня взглядом:

– Такие комментарии, дорогуша, оставь при себе. Во дворце они благодарных слушателей не найдут.

– Но Лютер кажется таким простым и веселым. Уверена, он обожает мои шуточки.

Мора возвела глаза к небу:

– Чудом будет, если твои шуточки тебя не погубят.

– Ладно. Вернемся к протоколу. Чтобы порадовать принца Лютера, я должна стоять на коленях, пока Его Будущее Величество не получит полное удовлетворение.

– Дием Беллатор!

Я лукаво улыбнулась:

– Я вся внимание, клянусь!

Мора потерла виски, ее стареющее лицо исказилось от раздражения.

– Первой не заговаривай. Старайся не смотреть ни королю, ни принцу в глаза...

– Да ты шутишь!

– ...не прячь руки и не делай резких движений.

– Мы идем к цивилизованным людям или к бешеным собакам?

– Ни к тем и ни к другим. Это Потомки – существа совершенно особенные.

Я подумала, не напомнить ли Море о том, что во время последних двух визитов во дворец я нарушила все озвученные правила, но ее страдальческий вздох заставил меня замолчать.

Сегодня я нарушу правило куда серьезнее этих.

Вопреки шуточкам, я хотела, чтобы встреча прошла удачно. Этот осмотр должен стать последним визитом во дворец с Морой и первой встречей с королем. Согласие королевской семьи принять меня вместо матери гарантировало успех сразу всех моих планов – я смогу и защитить место Теллера в академии Потомков, и выполнить задание Хранителей, и выяснить, что же на деле случилось с мамой.

– Напомни еще раз, почему королю понадобились смертные целительницы?

– Твоя мать говорила, что целители-Потомки из Фортоса уже сделали все, что могли. Недуг, сразивший короля, их магии не дался.

– Что же должны сделать мы?

– Обеспечить королю максимально безболезненный уход. Болезнь ослабила его дар исцеления, и сейчас он мало отличается от смертного пациента, доживающего последние дни.

За верхушками деревьев показались мерцающие башни королевского дворца. С такого расстояния ослепительно-яркие стены напоминали мираж в пустыне: нечеткие контуры расплывались на фоне нежной пастели рассветного неба.

– Даже странно, что король, который так долго жил и правил, превратился в немощного умирающего старика, – сказала я.

Мора задумчиво хмыкнула:

– Возможно, жизнь у них совсем иная, но в ее начале и в конце они такие же смертные, как мы. Возможно, члены Клана сделали так намеренно.

– Если план был их присмирить, то, по-моему, он не сработал.

Мора рассмеялась, хоть и глянула на меня с неодобрением:

– Легенды гласят, что богиня Люмнос со своими братьями и сестрами хотела, чтобы Потомки защищали смертных. Может, «смертный» конец должен был напомнить им, каково быть уязвимыми и нуждаться в защите.

– По-моему, это тоже не сработало. Единственные, кого стремятся защищать Потомки, – они сами.

– Быстро же у тебя сложилось мнение о тех, кто только-только попал в поле твоего зрения!

– Разве они сильно отличаются от нас? То, что Потомки прячутся в своих роскошных городах, еще не значит, что последствия каждого их поступка не сказываются на нас. Может, я не якшалась с ними всю свою жизнь, но я вижу все, что они натворили. Я знаю, чего они нас лишили.

Мора остановилась и повернулась ко мне.

– Дием, а лечение короля не станет для тебя проблемой? Личное мнение о пациентах мы оставляем за порогом.

Я не могла отрицать, что перспектива лечить короля меня смущала. Закрывать глаза на гнусную оккупацию и личные недостатки – это одно, но видеть, как хладнокровно убивают мать с маленьким сыном, и понимать, что это результат его политики...

Мора строго на меня взглянула, шлепнула тростью по ноге, и я тотчас превратилась в малолетнюю озорницу, которую ругают взрослые.

– Дием, ты выше этого! – заверила Мора. – Ты всегда считалась целительницей, которую можно послать к самым сложным и неприятным пациентам.

– Вы отправляли меня к сложным и неприятным, потому что я не боялась их, в отличие от остальных стажеров.

– Нет, мы отправляли тебя к ним, потому что ты им сочувствовала. Вопреки своей дерзости, ты видишь в каждом пациенте человека, достойного шанса на спасение.

Я отвела взгляд, ежась под пристальным вниманием Моры.

– Ну, ты же сама сказала, что они не люди, а существа совершенно особенные.

– Среди их предков и смертные нашего королевства, верно? Они дети обоих миров. Потомки могли об этом забыть, а вот нам забывать негоже.

Я промолчала, и Мора всмотрелась мне в лицо:

– Это ошибка. Возвращайся в Центр, а королем займусь я.

– Нет... в этом нет необходимости. – Я выпрямила спину и сделала безразличное лицо. – Я справлюсь. Честно.

– Дием, принц проницательнее, чем ты думаешь. Если заподозрит...

– Я справлюсь. С ним я точно справлюсь.

Мору я не убедила.

– Честное слово, – пообещала я. – Мне просто нужно было выговориться. Я ведь профессионал, помнишь? – Я растянула губы в ослепительной улыбке и ткнула Мору в руку. – Училась у лучших.

Мора фыркнула и повернулась к дороге, ее дрожащая ладонь и сутулые плечи по-прежнему источали тревогу. С комом в горле я наблюдала, как она ковыляет вперед.

Знала бы Мора о моих истинных планах на сегодня, тревога была бы спокойнейшей из ее эмоций.

* * *

Первой нас встретила гриверна.

Колени задрожали при виде ее грозной драконьей головы, упругого львиного тела и широких пернатых крыльев, раскинувшихся в небе у нас над головами. Ее внушительная тень носилась туда-сюда, пока мы шли по обсаженной топиариями тропке, которая вела к входу во дворец.

Отваживаясь поднять голову, я каждый раз перехватывала взгляд гриверны Соры – так ее, кажется, звали. Возникло престранное ощущение, что она не просто наблюдает за мной, а старается меня прочувствовать, прочитать, как книгу. Ее золотые глаза смотрели мне не в лицо, а куда-то глубже – на то, что я не была готова показывать.

– Она всегда так себя ведет? – спросила я, покосившись на гриверну.

– Нет, обычно нет. – Лицо Моры побледнело, даже заметно позеленело. – Я из-за нее нервничаю, как одноногая мышь среди кошек.

Мы приблизились к ступенькам, ведущим к двери. Острые, как шипы, когти Соры ударились о камни, когда она резко опустилась на насест у крыши, заставив Мору подскочить от страха.

– Мисс Беллатор, сегодня вы без оружия?

Оторвав взгляд от гриверны, я увидела принца Лютера: он стоял в широком арочном проходе, как всегда с каменным лицом. Инкрустированный драгоценными камнями эфес, торчащий у него из-за плеча, сверкал на утреннем солнце, эффектно подчеркивая мрачный наряд из черного жаккарда. Лютер скрестил руки на груди – плечевые мышцы напряглись, отчего и без того крепкий торс казался еще солиднее.

Ослепительно улыбнувшись, я подняла руки, чтобы показать: на бедрах оружия нет. Два своих старых кинжала я оставила дома, чтобы не привлекать внимания, в надежде, что если меня поймают в разгар операции, то я смогу благовоспитанно заявить, что ничего дурного не замышляла. С собой я взяла только кинжал Брека, спрятав его в сапоге. Если все пойдет не по плану, он станет моим единственным спасением.

– Еще подумаете, что я явилась вредить детям! – мило сказала я.

Лютер не ответил, но не сводил с меня ледяного взгляда, пока я шла мимо него в фойе.

Стражи окружили нас и обыскали сперва наши сумки, потом нашу одежду. Действовали они агрессивнее, чем прежде, то ли потому, что мы пришли к королю, то ли в отместку за мое неповиновение в прошлый раз.

Я заставила себя встретиться взглядом с Лютером, пока его люди шарили по моему телу, словно я была всего лишь вещью, которую нужно оценить; не человечнее сумок, которые они вывернули наизнанку своими грубыми ручищами. Я вздрогнула, когда чужая ладонь без нужды стиснула мою задницу. Страж хихикнул и глубже вогнал пальцы в плоть.

Мышца у челюсти Лютера дернулась.

– Довольно! – коротко сказал он.

Страж поднял на него взгляд:

– Но... ваше высочество...

– Дальше я сам. – Не отводя от меня глаз, Лютер приблизился. Невероятная мощь его магии обрушилась на меня, как физический удар, и, чтобы устоять на ногах, мне пришлось упереться пятками в пол.

Он убрал руки с груди, ладони замерли у моих бедер.

– Вы позволите?

Я изогнула брови:

– Теперь вы разрешение спрашиваете?

– Еще подумаете, что меня не учили заручаться согласием женщины.

Глаза Лютера вызывающе заблестели, словно говоря: «Ты не единственная, кто помнит нашу предыдущую беседу».

Я дернула плечом, скорее приглашающе, чем равнодушно.

– Досматривайте, если это необходимо.

Лютер еще секунду смотрел мне в глаза – как раз успел разглядеть напускное безразличие и обратить его себе на пользу. Ему хватало одного пристального взгляда, пронзительного и острого, словно кинжал, чтобы обескуражить меня. Меня это бесило.

Еще сильнее бесило, что Лютер понимал это и мастерски использовал против меня. Еще один козырь, который я покрыть не могла.

Руки Лютера легли на мои запястья. Тепло крупных ладоней просочилось сквозь хлипкий материал моей туники, казалось, что они касаются голой кожи. Лютер наконец отвел взгляд, вырвав у меня шумный выдох, но я пуще прежнего чувствовала себя его пленницей.

Обжигающе-горячая река текла следом за его ладонью, проворно скользящей вдоль моего хребта. Его пальцы широко распластались у меня на спине, затем скользнули к ребрам. Большие пальцы медленно обвели полукруг под грудью, достаточно далеко, чтобы не нарушать приличия, и достаточно близко, чтобы мы оба затаили дыхание.

Затем ладони Лютера прошлись по изгибу моих бедер к низкому поясу брюк. От интимности происходящего, особенно в присутствии Моры и стражей, у меня жарко защипало в местах, о которых я отчаянно старалась не думать.

– Без комментариев? – спросил Лютер, опускаясь на колени. – Я разочарован.

– Я так наслаждаюсь видом, что комментировать некогда.

Я рискнула посмотреть вниз, ожидая увидеть ту же мерзкую ухмылку, что и у охранника, но в кои-то веки Лютер казался не менее смущенным, чем я. Если бы моя кожа не грозила воспламениться с минуты на минуту, я с удовольствием понаблюдала бы, как он корячится. Да еще и на коленях!

Пальцы Лютера сжали мои бедра, большие пальцы легонько надавили на обтягивающую кожу брюк. Я старалась дышать глубоко и ровно, хотя остро чувствовала, какая именно часть моего тела находится в считаных дюймах от его лица.

– Жаль, я не в платье, – пробормотала я.

Ладони скользнули выше, и у меня перехватило дыхание. На долю секунды наши глаза встретились. Лютер промолчал, но, клянусь, его пальцы сильнее сжали внутреннюю поверхность моего бедра.

Твердая рука скользнула вниз по ноге, на выпуклость икры, коснулась лодыжки, затем переместилась на другую ногу. Принц уже начал подниматься, когда его ладонь задела верх голенища моего сапога.

Мы оба замерли.

«Проклятье! Кинжал Брека».

В отличие от моих обычных кинжалов, этот клинок мог причинить реальный вред и Лютеру, и королю. Если принц найдет его, мне не отшутиться и не оправдаться. Его пальцы легонько очертили контуры ножен, и у меня сердце упало. Брек сделал их поразительно тонкими, почти невидимыми случайному наблюдателю, однако Лютер оказался ко мне слишком близко для случайного наблюдателя.

Я открыла рот, чтобы выдать какое-нибудь сбивчивое объяснение, но, прежде чем успела заговорить, Лютер убрал руки с моей ноги.

Он поднялся, окинул меня долгим, молчаливым взглядом, потом отвернулся:

– Берите свои вещи и следуйте за мной.

Выпученные глаза Моры были красноречивее тысячи слов. Я быстро подхватила наши сумки, Мора вцепилась в мою руку и потащила за принцем к лестнице.

Мой мозг попытался осмыслить то, что я едва-едва не прокололась. Лютер обо всем догадался, в этом я не сомневалась. В его глазах я прочитала четкое понимание ситуации. И предостережение.

Тем не менее... он отпустил меня, не сказав ни слова.

Почему?

Я не могла позволить себе долго раздумывать над этим. Пока Лютер вел нас вверх по разным лестницам, я боролась с беспорядочными мыслями в попытке сосредоточиться на окружающей обстановке.

«Проникнуть во дворец было легкой частью, – напомнила себе я. – Настоящие испытания начинаются сейчас».

Я подмечала все. Расположение стражей на каждой лестничной площадке и вдоль каждого коридора. Темные закоулки, в которые не проникал дневной свет. Потенциальные укрытия – пустые комнаты с приоткрытыми дверьми и плотными шторами, такими большими, что за ними мог укрыться человек.

Я прижала руку к груди – там в узком бандо прятался свернутый лист пергамента, к счастью, не замеченный стражами при обыске. Тихий шорох пергамента о ткань успокаивал мне нервы. Вскоре этот сверток станет мне путеводной нитью.

Мы свернули в коридор, менее оживленный, чем остальные. В дальнем конце на посту стоял страж, но я не знала, сколько нам еще идти, и вариантов оставалось все меньше и меньше. Я сбавила шаг, изобразив интерес к гобелену, и Мора наконец выпустила меня из вида. Как можно незаметнее я затолкнула сумку в затемненную нишу.

«Первый этап пройден».

Я побежала догонять остальных, лихорадочно отмечая каждый шаг. Поворот налево, поворот направо. Двадцать шагов, потом снова налево. Потом снова направо, там, где меньше колонн.

Наконец мы приблизились к металлическим арочным дверям с выгравированной эмблемой Люмноса – палящим солнцем, пронзенным тонким полумесяцем, – увенчанной короной. Их караулили два стража, поклонившиеся в знак уважения к принцу.

Проигнорировав их, Лютер махнул рукой вверх. Темные вьющиеся побеги пробились из краев створок и, оплетая металлическое полотно, обросли шипами и тенистыми листьями.

– Дием! – прошипела Мора.

Я замерла. Сама того не заметив, под действием магии Лютера я приблизилась. Моя рука вытянулась вперед, стремясь коснуться побега пульсирующей тьмы.

– Осторожно! – шепнул Лютер. Он пристально наблюдал за мной, хотя даже не попытался остановить меня или свою магию. – В нашем дворце тени так же опасны, как люди.

В этом я нисколько не сомневалась.

И тем не менее... отступить подальше от теней я не смогла. Смертельной опасности вопреки, что-то возбуждающее было в невероятной власти, которой они обладали; в неслышимой песне, которая подавляла инстинкт выживания и манила к себе.

Возможно, в этом отчасти и заключалась их опасность.

– Как это работает? – спросила я, хмуро глядя на переплетенные побеги. – В мире смертных свет и тень неосязаемы, поэтому вред причинить на могут. Почему в вашей магии все не так?

Возникла долгая пауза, и я была уверена, что Лютер не ответит. Но потом...

– Вам доводилось в погожий день ловить солнечные лучи увеличительным стеклом?

– Когда мы были маленькие, мой брат нашел на улице чей-то монокль. С его помощью мы поджигали в лесу опавшие листья. – Я усмехнулась. – Хорошо, что погода была дождливая, не то мы половину Люмноса спалили бы.

– Дием, молчи! – шикнула Мора, круглыми от ужаса глазами глядя то на меня, то на принца.

Уголок рта Лютера изогнулся в чем-то сошедшем бы за улыбку, если бы остальная часть лица не оставалась ужасающе неподвижной.

– Наша магия работает так же. Мы вызываем свет и сводим его к самой сути. В чистейшем виде он может прожечь почти любую материю.

– А как насчет теней? – спросила я.

Два стража у двери переступили с ноги на ногу, один негромко откашлялся. По неодобрительному изгибу его рта я заподозрила, что эта информация не предназначена для смертных.

Лютер продолжал их игнорировать, не сводя взгляд с моей руки, застывшей у двери. Он нахмурился, когда дымчатый завиток отделился от побега, потянулся к моему пальцу и замер, почти коснувшись.

– Тени действуют так же. Тьма – это не просто отсутствие света, это отсутствие всего. В ней нет ни света, ни тепла, ни воздуха. Истинная тьма способна уничтожить саму жизнь.

Что-то всколыхнулось у меня за ребрами.

Я посмотрела на Лютера:

– Это все равно не объясняет того, как вы придаете им осязаемость. Осязаемости лишены даже чистые свет и тьма.

Губы Лютера изогнулись снова, на сей раз сильнее.

– Потому мы и называем это магией, мисс Беллатор.

Вопреки длиннющему списку причин ненавидеть Лютера, его ответ получился таким неожиданным, таким нетипично подкупающим, что я широко улыбнулась.

На миг столь эфемерный, что не продлился и секунду, в каменной стене, которую Лютер воздвиг вокруг себя, открылись ворота, позволив мельком увидеть человека, который за ними жил. Мужчину, сильно отличающегося от того, кем я когда-то его считала.

Наваждение исчезло, не успела я в нем разобраться. Квадратный подбородок напрягся, и любое подобие человеческой эмоции исчезло. Лютер снова превратился в каменную статую – внешность приятная, характер невозможный.

Лютер поднял ладонь, и черные побеги широко распахнули дверь. Огромная комната за ней была обставлена так же элегантно, как другие части дворца, но казалась теплее и уютнее. В ней было множество мягких кресел, плюшевых подушек. Вдоль стены с арочными проемами висели прозрачные занавески.

Лютер провел нас в зал, где стояла кровать из отполированного до блеска старого дерева с балдахином. На кровати лежала хрупкая фигура, почти полностью закрытая одеялами. Принц остановился в дверях, в знак уважения опустился на колени и наклонил голову.

Король Ультер.

Я никогда прежде его не видела. Временами он появлялся в смертной части города, в основном чтобы освящать храмы богини Люмнос, которые Потомки иногда возводили в Смертном городе в качестве безмолвной угрозы культам Старых Богов, но в тех случаях мама старательно держала меня дома.

Я почувствовала, как меня настойчиво дергают за руку. Мора низко склонилась над своей тростью и многозначительно смотрела на меня.

Ах да.

Коленопреклонение. Пиетет. Протокол.

Я покорно опустилась на одно колено, хотя не могла оторвать взгляд от лица короля. Я даже шею вытянула, чтобы лучше его рассмотреть.

Король казался пугающе молодым. Не юным, конечно, но и не настолько старым, чтобы угасать от того, что у Потомков соответствует естественным причинам. Будь он смертным, я сочла бы его ровесником моего отца.

Только я знала правду. Правление короля Ультера началось давным-давно, задолго до того, как любой из живущих ныне смертных появился на свет. Каково пережить поколения смертных, снова и снова наблюдать, как они стареют и умирают? При мысли об этом становилось очень грустно.

Но разумеется, Потомки ни к одному смертному не проникались симпатией настолько, чтобы скорбеть.

Я почувствовала жар взгляда Лютера. Он поднялся и теперь стоял у постели короля, наблюдая за мной. Наверное, осуждал меня за дерзкий взгляд, от которого я не удержалась даже в присутствии монарха.

Рядом со мной замерла Мора. Она покорно горбила плечи и не сводила глаз с пола, ожидая, когда принц позволит ей подняться. Это зрелище уязвило мою гордость. Чем Потомки заслужили такое повиновение с ее стороны? Их безнравственные законы лишали невинных людей жизни, а Мора людей спасала. Почему она или я должны преклонять колени перед ними, да и перед кем-то вообще?

Не дожидаясь одобрения Лютера, я поднялась, расправила плечи и вздернула подбородок. Затем потянула за собой Мору и дерзко, вызывающе улыбнулась Лютеру: давай, мол, сделай нам замечание.

Принц выдержал мой взгляд, отказываясь реагировать.

– Можете приступить к своим обязанностям, – невозмутимо проговорил он.

Мора впилась ногтями мне в руку и с хмурым взглядом, в котором четко читалось: «Веди себя прилично», поволокла меня к кровати.

«Я и веду себя прилично», – беззвучно ответила я, раздув ноздри.

Сунув мне свою сумку, Мора повернулась к королю. Мы обе принялись за работу – я выкладывала принадлежности из сумки на приставной стол, а Мора оценивала состояние короля.

Закрытые глаза, ровное дыхание – не предупреди меня Мора, что король Ультер не приходит в сознание уже несколько месяцев, я подумала бы, что он просто спит. Лишь серовато-бледное лицо и дряблая плоть в местах, где начали атрофироваться мышцы, выдавали серьезность его состояния.

Вопреки отчаянным попыткам ненавидеть этого типа, я почувствовала укол сострадания. Головой я понимала, что он виновен в бесчисленных зверствах, что от его правления пострадали несколько поколений моего народа, но сердце видело немощного умирающего старика.

Будь он любым другим пациентом, я взяла бы его за руку и посидела с ним, шепча слова утешения уцелевшей части его души. Но принц глаз с меня не сводил с тех пор, как мы вошли, и, стоя в дюймах от ложа монарха с клинком из фортосской стали в сапоге, я уже испытывала судьбу.

Когда я стряхнула оцепенение, Мора уже смазывала королю пролежни целебной мазью и заодно массировала его опухшие суставы. Мне следовало ей помогать. Вообще-то мне следовало заняться королем самой, ведь этим визитом Мора официально передавала мне свою должность.

Но на сегодня у меня другие планы.

Хвала богам, Мора завела какой-то веселый разговор, чтобы разрядить обстановку. Я про себя улыбнулась легкости, с которой она втянула Лютера в будничное обсуждение урожаев с ее собственной семейной фермы, благодаря чему принц ослабил бдительность. Материнское тепло Моры топило лед в самых холодных сердцах. Этот полезнейший навык я переняла у нее одним из первых, пусть мне он и давался куда тяжелее.

Их разговор набирал обороты, и в итоге внимание Лютера полностью переключилось с меня на Мору. Воспользовавшись этим, я медленно, крохотными шажками, попятилась к выходу.

– Проклятье! – выпалила я, делая шаг за порог. – Я оставила сумку в фойе. Совсем позабыла о ней в суете вокруг нашего прихода. – Я укоризненно взглянула на Лютера.

Принц шагнул ко мне:

– Сейчас попрошу одного из стражей...

– Не стоит, я помню дорогу. – Я бросилась бежать, не успел Лютер встать у меня на пути. – Заберу сумку и сразу обратно.

– Мисс Беллатор...

– Дайте мне пару минут!

– Мисс Беллатор, стойте!

– Я мигом! – Я вылетела из королевских покоев и рванула прочь что было силы.

За спиной у меня послышались крики, застучали шаги бегущих. Я неслась во весь опор, вспоминая маршрут, которым нас сюда привели.

Поворот направо, двадцать шагов, точнее, то, что казалось двадцатью шагами на полной скорости. Снова поворот направо, потом... яйца Фортоса, дальше налево или направо?!

Я нырнула в комнату, которую приметила раньше, – в темный кабинет, где опущенные шторы не пропускали свет. Всюду лежал тонкий слой пыли, и я затаила дыхание, чтобы не раскашляться и таким образом себя не выдать.

Секунду спустя мимо двери пронесся страж. Я стояла не шевелясь, пока его шаги не стихли в конце коридора.

Моя авантюра удалась. Я была уверена, что Лютер ни за что не оставит Мору наедине с королем. Покои Ультера караулили только два стража, и я подумала, что вдогонку за мной Лютер отправит лишь одного. Именно от него я только что ускользнула без особых усилий.

На губах у меня расцвела самодовольная улыбка.

«Второй этап пройден».

Уверенность, которую я излучала, наконец перестала казаться наигранной. Сначала я выкрала важнейшие документы у влиятельного торговца оружием из Потомков, теперь свободно бродила по королевскому дворцу. Может, я и впрямь прирожденный Хранитель!

Каким-то чудом богов я разглядела свою сумку, засунутую в темный угол. Выскользнув в опустевший коридор, я повесила ее на плечо.

Я вытащила из-под туники листок и развернула его. Несколько десятилетий Хранители проникали в королевский дворец под видом слуг и торговцев. Перемещение смертных по резиденции монарха всегда было строго ограничено, но повстанцы сумели составить примитивный план многочисленных крыльев и этажей дворца.

Бо́льшая часть карты пустовала или представляла грубые наброски, сделанные по памяти после брошенных украдкой взглядов. Крылу, в которое попала я, на карте соответствовал прямоугольник со словами «Королевская резиденция». На нем отметили лестницы и вероятные посты стражи. В остальном мне приходилось полагаться на себя.

В нижнем углу карты, на несколько этажей подо мной, за лабиринтом поворотов ярко-красным кружком обозначили дверь.

Если верить Вэнсу, за той дверью скрывалась крутая, скользкая ото мха винтовая лестница, спускающаяся к подземному каналу. К причалу там была привязана маленькая, но хорошо укрепленная лодка – личное средство членов королевской семьи для странствий по Святому морю.

Хранители поручили мне найти на лодке место, где можно спрятать человека. Зачем понадобилась такая информация, Вэнс объяснять отказался, упомянув лишь, что она нужна для операции, которую проведет Арборосская ячейка повстанцев. У меня было несколько минут на то, чтобы попасть на лодку, узнать все необходимое и вернуться обратно.

Задание казалось невыполнимым, но я должна справиться.

Я засунула карту в бандо и побежала в заднюю часть дворца, направляясь к лестнице, помеченной на карте как «служебная». Если проберусь в неохраняемые коридоры, которыми пользуется прислуга, возможно, получится...

Шаги.

Тяжелым, медленным шагом кто-то приближался ко мне по коридору.

Я ничего не видела и не слышала, кроме мерной поступи, но каким-то образом... Каким-то образом я знала.

Это Лютер.

Что-то глубоко внутри меня загудело в ответ на рокот его невероятной силы, наполнявшей коридор. Волоски на руках встали дыбом, словно стремясь до него дотянуться.

Я судорожно огляделась по сторонам в поисках комнаты, ниши – любого места, где можно укрыться, но по разные стороны от меня тянулись две длинные гладкие стены.

Я выругалась сквозь зубы. Неужели пару минут назад я хвалила себя за удачливость?

На глаза мне попалась высокая каменная колонна. Она была тонковата и ближе, чем хотелось бы, к свету сияющих шаров под потолком. Если принц пройдет мимо колонны, мне от него не укрыться, но ничего другого не оставалось. Я юркнула за колонну и затаила дыхание.

Шаги Лютера приблизились и замедлились. Казалось, он никуда не спешил, уже зная, что поймал меня, как мышь в клетку.

Затем он остановился:

– Мисс Беллатор.

У меня сердце упало. Я велела своему телу, скрытому тонким барьером, стать как можно меньше. Неужели Лютер уже заметил меня? Он чувствует мое присутствие так же, как я его?

– Что бы вы ни затеяли, уверяю, в ваших интересах немедленно мне показаться.

«Ну да, конечно». Если бы мои легкие не горели от попытки не дышать, я расхохоталась бы.

– Если другие найдут вас раньше, чем я, защитить вас мне не удастся.

Защитить меня? Лютер что, овечкой доверчивой меня считает? Он впрямь ожидает, что я...

– Не идите по стопам своей матери. Она предала меня и утратила мое доверие. Учитесь на ее ошибках.

У меня кровь застыла в жилах. «Не идите по стопам своей матери».

Подозрения огненной лавой хлынули в голову, выжигая все здравые мысли. Какие ошибки допустила мама? Как Лютер ее наказал?

Ладонью я скользнула к кинжалу, спрятанному в сапоге. Лютер сглупил, позволив мне пронести его во дворец, о чем сейчас и пожалеет.

Пальцы задрожали от предвкушения, я так стиснула рукоять кинжала, что чуть не порезалась ее краями. Я представила, как клинок пронзит Лютеру шею – совсем как тому Потомку из проулка, – представила тепло его крови у себя на коже, представила, как свет погаснет в серо-голубых глазах, пока я буду держать кинжал в ране, не давая венам исцелиться. Я почувствовала острый укол чего-то похожего на сожаление, но раздраженно отбросила это чувство куда подальше.

Я уже собралась выйти в коридор навстречу своей – и его – судьбе, когда другие шаги, на сей раз торопливые, донеслись из коридора и остановились.

– Ваше высочество, похоже, нам не удается ее найти. Ее не оказалось ни на главной лестнице, ни возле гостиной.

В ответ на это воцарилась тишина такой глубины, что я могла в ней утонуть.

– Выставьте стражу на каждом этаже, у каждой лестницы, по обеим сторонам каждой входной двери. Утройте охрану у королевских покоев. Свой пост никому не покидать, кто бы что ни увидел и ни услышал.

– Есть, ваше высочество!

– Если отыщете ее, пошлите за мной, и только за мной. В бой с ней никому не вступать. Если не понадобится защищать обитателей этого дворца, на нее не нападать.

– Есть, ваше высочество.

– Ее нужно найти живой. Это ясно?

– Есть, ваше вы...

– Ступайте.

По коридору прокатилось эхо удаляющихся шагов.

Мучительно долго я слышала только тишину. Ни шагов, ни лживых обещаний безопасности с целью выманить меня из укрытия. Я ждала столько, что начала гадать, не пропустила ли уход принца, даже собралась выглянуть из-за колонны, но тут голос Лютера пронзил воздух:

– Вы играете в очень опасную игру, мисс Беллатор. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Размеренные шаги Лютера зазвучали снова, потом стихли вдали.

Прошла целая вечность, пока я наконец не позволила себе сделать глубокий вдох, чтобы уменьшить жжение в легких.

Дерьмо! Дерьмо дерьмовое!

Теперь добраться до цели не представлялось возможным. Даже если я попаду на нужную лестницу раньше, чем стражи займут новые позиции, окажусь заперта в ловушке. Если меня застигнут без сопровождения в коридоре, будет уже плохо, но если застигнут на личной лодке короля или в секретном канале...

Я запрокинула голову и с глухим звуком ударилась о колонну.

* * *

Третий этап... провален.

Едва я свернула к королевским покоям, стражи закричали и бросились ко мне с оружием на изготовку.

Я растянула губы в невинной улыбочке.

– Простите, что задержалась. Наверное, повороты перепутала.

За считаные секунды меня окружили, толкнули лицом на шершавую каменную стену и больно заломили руки за спину. К горлу приставили нож, острый кончик которого уперся в тонкую кожу под подбородком.

Где-то сзади горестно запричитала Мора, оправдывая меня перед стражами. Как и следовало ожидать, им было все равно.

Наверное, мне следовало отбиваться хотя бы потому, что именно этого ждал Лютер, но разочарование неудачей лишило меня бойцовского духа.

Страж сорвал с моего плеча сумку и вспорол дно ножом. Баночки с мазями и порошками попадали на каменный пол и разбились. На получившееся месиво полетели куски бинта, мгновенно придя в негодность. От бессмысленного расточительства мне стало не по себе.

– Что это, яды? – рявкнул страж, вороша носком рассыпанные порошки.

– Лекарства, – ответила я.

– Докажи!

– Как мне это доказать?

– Это твоя проблема, смертная.

– Ладно. Проглоти по ложечке каждого снадобья. Если умрешь к завтрашнему утру, разыщи меня и арестуй.

Страж выкручивал мне руку, пока плечо не повернулось в суставе неестественным образом. Я невольно дернулась, приставленный к горлу нож больно ужалил, и по груди потекли теплые капли. Я стиснула зубы, жалкой стороной души даже приветствуя боль.

Я всех подвела. Нахальством с моей стороны было думать, что я выполню задание и останусь безнаказанной.

Даже голос, неизменно звучавший при самых серьезных испытаниях, почему-то молчал. Я ждала, что он выползет из неведомого закоулка, в котором обитает, призовет бороться и уничтожать, но он даже не прорезался.

Я закрыла глаза и лицом прижалась к холодной стене. Неудача. Полная, бездарная неудача.

В коридоре зазвучала знакомая мерная поступь. Стражи – те, которые не вдалбливали меня в стену, – замерли. Их кулаки поднялись к груди в знак приветствия.

– Ваше высочество, она шпионила в коридорах.

– Врешь! – пробормотала я.

Страж ткнул согнутым локтем мне в спину, и я невольно вскрикнула от боли.

– Ваше высочество, это какая-то ошибка. Дием не освоилась во дворце и пока не знает правил. Прошу вас, будьте милосердны! – дрожащим голосом взмолилась Мора.

На целую вечность воцарилась тишина, прерываемая лишь ее всхлипами.

– Отпустите ее! – прорычал Лютер.

Страж замешкался. Он убрал нож от моего горла, но все еще вжимал меня в стену.

– Ваше высочество, она...

– Я сказал, отпусти ее.

Страж выпустил мои руки, толкнул напоследок и отошел в сторону. Не в силах даже обжечь его злым взглядом, я встряхивала кисти и растирала ушибленное плечо.

В тот момент я была готова на очень-очень многое, только бы не смотреть на Лютера. Я скормила бы себя гриверне. Проползла бы голыми коленками по разбитым банкам.

Медленно и неохотно я повернулась к нему. Да, он был в ярости.

Прежде я видела лишь намеки на эмоции. Тревогу, когда его сестра потеряла сознание. Удовлетворение, когда его кузина отчитывала меня во время моего последнего визита. Досаду, когда... да почти всегда, когда я рядом.

Но сейчас его лицо дышало чистой яростью. И без того суровые черты застыли в несгибаемую сталь, синие глаза сверкали от злости. Аура Лютера напоминала трескучее пламя, обжигавшее кожу совсем не так, как когда его ладони скользили мне по бедрам.

Я нервно сглотнула.

– Что случилось? – рявкнул принц.

– Я нашла свою сумку и вернулась обратно. – Я съежилась: так сильно дрожал мой голос.

– Где вы ее нашли?

– Она соскользнула у меня с плеча в коридоре.

– Почему вас не видели стражи?

– Я заблудилась.

Из центра его ладоней полилась магия. Лучи света и сгустки тени переплелись меж пальцами и заползали на кисти, образуя живую перчатку.

Дремлющий голос внутри меня встрепенулся. Гневный взгляд Лютера метнулся к стражам.

– Я же приказал не вступать в бой.

Страж, толкнувший меня на стену, выступил вперед:

– Мы удерживали ее, пока не появились вы, ваше высочество. Мы начали обыскивать ее вещи, и она на нас бросилась.

Я закатила глаза:

– Неужели? Сам это придумал?

– Тихо!

От громоподобного голоса Лютера все замерли. Его гнев настолько пропитал воздух, что я почти чувствовала острый дымный запах. Эхо его приказа катилось по коридору, а наши взгляды встретились.

«Не идите по стопам своей матери...»

Лютер смотрел на меня, прищурившись.

– Вы...

– Ваше высочество, пожалуйста! – Мора неуверенно двинулась вперед, вскрикнула, когда стражи собрались преградить ей путь, но ее лицо дышало мрачной решимостью, какую я видела редко. – Проступок Дием я оправдать не могу. Она повела себя... – Мора сделала паузу и глянула на меня. – Опрометчиво. И необдуманно...

Я вздрогнула.

– Но я знаю эту девушку с тех пор, как она была младенцем. Дием мухи не обидит. Ничего дурного она не замышляла. За это я поручилась бы жизнью.

Меня замутило. Если бы она только знала...

Никогда в жизни мне так сильно не хотелось погрузиться в тени и исчезнуть.

Подошвы сапог Лютера заскрипели по осколкам, рассыпавшимся по полу, – он приближался, удерживая мой взгляд, пока я не сдалась и не отвернулась. Пусть выиграет эту игру в гляделки, если за счет этого я выберусь отсюда живой.

Краем глаза я заметила, что взгляд Лютера скользнул к моей шее. Он стряхнул магию, обвившую руку, и потянулся ко мне. Я замерла, ожидая, что сейчас меня схватят за горло, но то, что он сделал, обескуражило еще сильнее.

Рану Лютер осматривал, касаясь меня с поразительной осторожностью. Я даже боль не почувствовала – только медленное, аккуратное движение его большого пальца по моему подбородку, вниз по изгибу шеи к старому шраму на моей ключице.

Рука Лютера замерла. Он отдернул ее и посмотрел на багряную кровь, залившую ему пальцы.

– Ригорн. Янник.

Два стража выступили вперед. Одного я опознала как швырнувшего меня на стену. Другой сжимал в кулаке окровавленный нож.

Лютер протянул другую руку, еще опутанную завитками тьмы:

– Ваше оружие.

Едва страж положил рукоять на протянутую ладонь принца, магия тени Лютера окружила ее, зарядив зловещей пульсирующей энергией. Рука стража на секунду застыла, словно не желая отпускать нож, но потом я поняла, что страж дрожит.

Молниеносно, как гремучая змея, Лютер нанес удар – только что нож был у него в руке, а секундой позже уже торчал внизу живота стража. В кожу вокруг вонзились черные колючие побеги.

Целительница во мне мрачно восхитилась местом нанесения удара. Хороших мест для удара ножом не существует, но, если это неминуемо... следует задеть меньше вен и не повредить жизненно важные органы. Болеть будет жутко, но благодаря дару Потомков к самоисцелению страж легко оправится от раны.

Казалось, Лютер поднаторел в нанесении таких ударов.

Принц повернулся к другому стражу:

– Отнеси его в караульную и жди там. С тобой я разберусь позднее.

Страж побледнел, но повиновался – поволок прочь сослуживца, который стонал и хватался за рану.

Не знаю, почему на меня так повлияло увиденное, но слова вдруг полились рекой.

– Это было так необходимо?

– Молчи, Дием Беллатор! – рявкнула Мора.

Голова Лютера медленно повернулась ко мне.

Когда принц молча подошел ближе, то показался на фут выше и на два фута шире, чем прежде. Его блестящие глаза притягивали меня, не давая отвести взгляд.

– Вы защищаете того, кто порезал вам горло? – спросил он тихо и мягко.

Я осторожно коснулась раны на шее и удивилась, обнаружив, что она больше не кровоточит.

– Это царапина. Вряд ли она стоит удара ножом.

Что-то очень похожее на шок мелькнуло в лице Лютера, но быстро застыло в огненную решимость.

– Находящиеся в этом дворце должны усвоить, что неповиновение моему приказу чревато последствиями.

Нагнувшись, Лютер сгреб в охапку мою распоротую сумку, а также листочки и неразбитые банки, разбросанные по полу.

Поднятое он бесцеремонно вывалил мне на руки. Взгляд его стал жестким.

– Вам пора уходить, мисс Беллатор. – Лютер наклонился, гладкой кожей согрел мне щеку и вкрадчиво зашептал: – Будьте благодарны, что с жизнью не расстались.

Мора не стала дожидаться моего ответа. Подбежав ко мне, она схватила меня за запястье, от чего я чуть не выронила вещи.

– Да, конечно, ваше высочество. Мы очень благодарны вам за ваше великодушное милосердие.

Я пробормотала нечто похожее и на «спасибо», и на извинение, и даже, пожалуй, на ругательство. Мои мысли были слишком заняты попытками понять, как этот мужчина от моей защиты дошел до того, что атаковал собственного стража, а затем перетек в угрозы моей жизни, и все за считаные минуты.

Каждый раз, когда мне казалось, что я начинаю понимать этого принца, он выкидывал что-то, удивлявшее меня до глубины души. Именно это – больше, чем его гнев, даже больше, чем его магия, – делало Лютера по-настоящему опасным.

Если Лютер убедил мою мать, что мог бы быть ее союзником, а потом набросился на нее так же внезапно, как только что на меня...

«Не идите по стопам своей матери...»

На обратном пути слова Лютера безостановочно звучали у меня в ушах.

Глава 21

Мора не разговаривала со мной еще долго после того, как мы покинули пределы Люмнос-Сити.

Сначала я была благодарна за тишину и за возможность разобраться в эмоциях, раздирающих меня изнутри.

Стыд. Чувство вины. Злость. Страх. Все неслось по саморазрушительному кругу.

Но чем ближе мы подходили к Смертному городу, тем невыносимее становилась тишина. Прежде Мора никогда на меня не злилась. Безобидные размолвки у нас случались, но они ни разу не выливались в серьезный разлад.

Сейчас Мора на меня даже не смотрела.

Лес поредел, показались здания Смертного города, и я поняла, что еще немного, и мы закружимся в хаосе Центра целителей.

– Прости меня! – выпалила я. – Я знаю, что сегодня сделала ошибку. Много ошибок.

Сперва Мора не сказала ничего, задумчиво глядя на простирающуюся перед нами дорогу. Но она не из тех, кто отмалчивается. Мора – очень серьезна, и я знала, что сейчас она с особым тщанием подбирает слова. Я не знала лишь, с какой целью, – чтобы не сказать того, о чем потом пожалеет, или чтобы разорвать меня на миллион мелких кусочков.

– Это я виновата, – наконец объявила Мора, сделала паузу, потом кивнула, словно приняв решение. – Зря я не доверилась твоей матери. Орели знала тебя лучше всех, и, если она сочла, что ты не справишься, мне следовало уважать ее мнение.

«Значит, разорвать меня на миллионы мелких кусочков».

Я ощетинилась.

– Я справлюсь. Это была ошибка. Такое больше не повторится.

Мора сухо, невесело рассмеялась:

– Конечно не повторится.

Рванув вперед, я встала перед ней, заставив остановиться.

– В следующий раз я буду тщательно соблюдать все правила, обещаю.

– В следующий раз? – Мора скептически на меня посмотрела. – Дием, следующего раза не будет. Даже если каким-то чудом принц Лютер разрешит тебе вернуться во дворец, я точно не позволю.

– Я извинюсь перед принцем. Докажу ему, что мне можно доверять. Мне нужно стать дворцовой целительницей ради Теллера...

– Ради Теллера? – Мора прищурила кофейно-карие глаза и погрозила мне пальцем. – Так это из-за заботы о Теллере ты сопротивлялась стражам? Или сбежала из королевских покоев и дерзила принцу? Твоего брата могли выкинуть из школы за любой из этих проступков.

Я закрыла рот, прикусив язык от чувства вины. Мора была права.

– Уверена, он скорее откажется от образования, чем допустит, чтобы его сестру арестовали и казнили.

Снова правда. Если бы Теллер знал, как я рискую, чтобы выполнить мамину договоренность, он бы без промедления бросил учебу.

А если бы узнал отец... При мысли об этом я содрогнулась. Злость Лютера померкла бы в сравнении с его гневом.

– Ту договоренность заключили твоя мать и королевская семья, – напомнила Мора. – Зря я тебе о ней рассказала. Тебе вмешиваться не следовало.

– Я не могла не вмешаться. И тебе это известно.

– Будь здесь твоя мать...

– Моей матери здесь нет.

– И хвала богам за это! У меня сердце разрывается, стоит представить ее разочарование.

С таким же успехом Мора могла взять мой кинжал и вонзить его прямо мне в сердце.

– Дием, сегодня ты поставила под удар все. Нашу работу в Центре, образование брата, безопасность всей твоей семьи, мою безопасность. Из-за тебя дворцовые стражи сегодня дважды угрожали мне ножом. И ради чего? Объясни, какая важность стоила такого риска.

Я отвернулась, не в силах вынести осуждения в ее глазах.

– Это как-то связано с тем, что происходит между тобой и принцем?

– Между мной и принцем не происходит ничего.

– Ой, только мне эту чушь не втирай. Вы глаз друг с друга не сводите. Он безостановочно касается тебя, а ты безостановочно его провоцируешь.

– Между нами ничего нет! – грубовато рявкнула я.

– Отлично. – Мора сложила руки на груди и наклонила голову набок. – Значит, причина в том, что ты не хочешь быть целительницей.

Я снова перехватила ее взгляд.

– Конечно же я хочу быть целительницей. Это ведь... вся моя жизнь.

– Вот именно. – Судя по выражению лица, Мора чуть оттаяла. – Я знаю, что по-настоящему выбора у тебя не было. Орели решила все за тебя.

– Я могла бы выбрать другой путь, если бы по-настоящему захотела, – возразила я, но судя по пустому взгляду Моры, она верила в это не больше моего. Я шумно выдохнула. – Вот, значит, как? Одна ошибка – и больше не гожусь в целительницы?

– Дело не в «не годишься». Ты очень талантливая. Ты быстро учишься, ты упорно работаешь, ты прекрасно ладишь с пациентами. Добрая половина из них вызывает у меня желание поднести скальпель к ушам, но ты ухитряешься относиться к ним по-доброму. Даже к тем, кто этого не заслуживает.

– Так в чем проблема?

– У тебя душа не лежит к целительству. Или лежит, но не по той причине. Будучи еще стажеркой, ты вечно рвалась бродить по лесам в поисках ингредиентов или болтать с самыми противными нашими пациентами, чтобы услышать истории их жизни.

– Такое можно сказать про любого стажера.

– Нет, Дием. Когда я прошу стажеров сделать что-то подобное, они умоляют дать им другое задание. – Мора взяла меня за руки, и ее лицо смягчилось. – Дием, ты мне как родная. Хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу, чтобы жизнь приносила тебе удовлетворение. И если целительство тебе не по душе...

– По душе.

– Дием...

– Оно мне по душе, Мора. Я счастлива. Честное слово. Жаль, что сегодня так вышло. – Я стиснула ее ладонь и постаралась улыбнуться как можно убедительнее.

Потому что я была счастлива благодаря любящим меня людям, работе, которая у меня получалась, и безопасному, комфортному будущему, за которое большинство смертных готовы убить.

Я была счастлива. Честное слово.

Честное...

* * *

– Я пришла сыграть в карты.

В двадцатый раз за день я растянула губы в приторной улыбочке.

Ни одна из них пока не сработала, но череда моих неудач должна была в итоге закончиться.

Караульный – мне «повезло», и это оказался тот же мерзкий дюжий Хранитель, с которым я столкнулась и в прошлый раз, – буркнул:

– Сегодня здесь в карты не играют.

Я закатила глаза:

– Неужели снова? Ты знаешь, что я член ячейки. Если вдруг забылось, ты сыграл в этом решающую роль.

– Нет, не забылось.

Я смотрела между ним и дверью, выжидающе притоптывая ногой.

– И что?

Здоровяк оглядел пустой проулок, потом придвинулся ближе ко мне:

– Карточные игры для собраний. Сегодня собраний нет.

– Я сегодня была на задании, и Вэнс...

– Отец.

– Точно. Отец попросил встретиться с ним здесь, чтобы обсудить, как оно прошло. Так что... впусти меня. – Я ухмыльнулась. – Пожалуйста.

Толстяк снова откинулся на стену и медленно оглядел меня с ног до головы. В прошлый раз на нем была широкополая шляпа, прятавшая глаза. На губах у него появилась улыбочка, которая мне совсем не понравилась.

– Сегодня ночь тихая, – проговорил он.

Вот дерьмо! Эту фразу я смутно помнила по первому вечеру – какой-то пароль, который Генри использовал, чтобы доказать свое членство, – но ответ забыла. А Генри с Бреком были слишком заняты тем, что дразнили меня из-за «кровавого обряда», чтобы сообщить подробности.

– Все ваши секретные словечки я еще не выучила. Уверена, там что-то про дерево, про горение или про огонь...

– Не назовешь пароль – не войдешь.

– Ой, да ладно тебе! – простонала я. – Это наверняка шутка.

– Я похож на шута?

– А ты шляпу свою видел?

Улыбка толстяка застыла во что-то ледяное.

– Ты всегда можешь снять тунику и показать мне свою татуировку.

– Нет у меня татуировки.

– Тогда просто тунику сними, может, мне хватит. – Глаза здоровяка плотоядно, но без намека на возбуждение заблестели – он просто издевался надо мной потехи ради.

Я забарабанила пальцами по рукоятям двух кинжалов.

– Или можно заколоть тебя, Шляпонос, и войти в тунике.

– Угрожаешь брату? Странный способ доказать свою верность.

– В прошлый раз у меня неплохо получилось.

– Впусти ее, брат.

Обернувшись, я увидела Вэнса: он явно забавлялся происходящим.

Его лицо снова показалось мне на удивление знакомым. Я точно не встречала его до того первого вечера с Хранителями, но что-то в нем будило старые, погребенные где-то глубоко воспоминания. Я потянула было за ниточку, которая нас связывала, но воспоминания словно застряли в недосягаемости.

Толстяк-караульный поднялся и открыл нам дверь. Проходя мимо, я заметила, как он мне подмигнул.

Вэнс провел меня в большой зал, где состоялось мое первое собрание, и жестом велел сесть. Притащив несколько стульев, он как раз ставил их кругом, когда из-за двери в глубине зала показались двое мужчин.

– Сестра Дием, ты помнишь брата Брента и брата Френсиса?

Я улыбнулась, получив в ответ невнятное бормотание одного и молчаливый кивок другого. По неведомой причине они изначально возражали против моего членства в Хранителях и остались при своем мнении.

Я удрученно подумала, что новости, которые я пришла сообщить, это вряд ли изменят.

– Сегодня утром у тебя было задание во дворце, – начал Вэнс. – Как оно прошло?

Я уставилась на руку:

– Не совсем по плану.

– Ты смогла оторваться от стражей и свободно передвигаться по дворцу?

– Да, – медленно ответила я.

– Звучит впечатляюще.

– Каким образом? – Брент подался ко мне. – Почему вдруг они позволили тебе разгуливать одной?

– Они не позволили. Я убежала.

– Ты убежала? – в унисон переспросили Вэнс и Брент.

Я кивнула:

– Во дворец нас вызвали осмотреть короля. Когда мы попали в его покои, я сказала, что оставила сумку в фойе, и рванула за ней, прежде чем они смогли меня остановить.

– И они не побежали следом за тобой? – спросил Брент.

– Один страж побежал, но я от него спряталась. – Странное заявление, которое Лютер сделал в коридоре, я не упомянула. Я по-прежнему собиралась выяснить, какую роль он сыграл в исчезновении моей матери, но не впутывая в эту тайну Хранителей и их планы.

Вэнс откинулся на спинку стула и присвистнул:

– Признаю, девочка, находчивости тебе не занимать.

– Или жить надоело, – буркнул Френсис.

– Ты до лодки добраться смогла? – спросил Вэнс.

Я снова потупилась и рассеянно почесала небольшую дыру на брюках.

– Нет. Прежде чем я смогла попасть на причал, усилили охрану. Пришлось повернуть назад.

Поднять глаза на Хранителей я не отважилась, но почувствовала волну разочарования, прокатившуюся по залу.

– Ты хоть что-нибудь полезное достала? – спросил Брент.

– Нет.

– Она проникла во дворец и выбралась оттуда живой, – сказал Вэнс. – Это все равно успех.

Я глянула на него, и перед мысленным взором вдруг мелькнул образ: Вэнс стоит у Центра целителей и смотрит на меня в окно.

Пациент – точно. Когда-то он был пациентом Центра. Наверное, сама я не лечила его, потому и не запомнила.

Получив рациональное объяснение, я попыталась выбросить вопросы из головы, но что-то внутри все равно царапалось, требуя внимания.

– Так ты бегала по дворцу и тебе не препятствовали? – уточнил Брент.

– Они жизни моей угрожали! – раздраженно отозвалась я. – Не знаю, пустят ли меня во дворец снова.

– Они не обыскали тебя и не нашли карту?

– Они обыскали сумку, а карту я спрятала под одеждой.

– Тебя не арестовали? Не избили? Тебе вообще ничего не сделали? Просто позволили уйти?

У меня лопнуло терпение.

– Мне порезали горло и чуть не сломали руку. Этого достаточно или мне вернуться во дворец и попросить, чтобы меня еще и плетью отхлестали?

– Довольно! – вмешался Вэнс, усмиряя Брента поднятой рукой. – Порадуемся, что все закончилось так, как закончилось. Нам прекрасно известно, что во дворце доверяют целителям. Не стоит удивляться, что ее не заподозрили в самом худшем.

Меня слегка замутило.

– Где тебя ранили? – Этот вопрос задал Френсис. Говорил он вкрадчиво, но на шею мою смотрел хмуро.

Я коснулась рукой горла. В Центре целителей я обработала порез, очистив его от запекшейся крови, но, будучи в плохом настроении, не позволила ни одному из стажеров наложить мне повязку. Сейчас я ощупывала шею, тщетно разыскивая коросту.

Я осмотрела темные пятна крови на вороте моей туники. Может, пытаясь пересилить меня, страж порезался? Может, кровь была его, а не моя?

Но мне так отчетливо запомнилось, как жалит холодный металл клинка. На месте пореза я до сих пор чувствовала призрачную боль, но, когда провела по нему рукой, ощутила лишь гладкую кожу. Словно он просто...

Давно похороненные подозрения прорвались на поверхность, заставив сердце бешено биться.

«Нет! – крикнула я себе, заглушая рокот собственных мыслей. – Это ошибка. Или галлюцинация. Ничего больше. Ничего больше быть не может».

– Братья, мы не так относимся к Хранителям, рискующим жизнью во имя нашего дела, – перебил меня Вэнс. – Мы ведь благодарны сестре Беллатор за риск, на который она пошла?

Он обжег строгим взглядом двух своих товарищей, и те кивнули, хотя смотрели хмуро.

Вэнс подался ко мне и взял за руки, зажав мои ладони в своих.

– Сестра, сегодня ты была очень смелой. Нам это понадобится. Нам нужны Хранители, готовые рискнуть всем, чтобы покончить с правлением Потомков раз и навсегда.

Точно не знаю, что заставило меня сказать то, что я сказала дальше, – легкая жалость в лице Вэнса, собственная ничтожность, которую я чувствовала под скептическими взглядами его товарищей, или же неудача просто разъедала меня изнутри.

– Я могу попробовать снова. Я... я знаю секретный вход во дворец.

Трое мужчин выпрямили спины.

– Какой вход? – спросил Вэнс.

– Брешь в стене вокруг дворцового сада, – ответила я и тотчас об этом пожалела.

В королевском дворце жили дети, и, помня первое задание, я сомневалась, что эти люди не посмеют их тронуть, дабы получить желаемое.

Вэнс что-то шепнул Бренту – тот исчез из зала на несколько секунд, потом вернулся с большой картой территории вокруг королевской резиденции.

– Сестра, можешь показать нам, где этот вход? – Раскрасневшийся от волнения Вэнс расправил передо мной мятую бумагу. Даже Брент и Френсис смотрели на меня с откровенным интересом: их подозрения на время улеглись.

Буквально секунду я надеялась, что не найду на карте нужное место и буду вынуждена сказать, что, если честно, не помню, где оно. Хранители все равно захотят, чтобы я отвела их туда, но, по крайней мере, я смогу выиграть время и решить, как далеко готова зайти.

Глаза предали меня. Едва взглянув на карту, я тотчас заметила нужную тропку и место чуть севернее нее.

«Этого ты и хотела, – напомнила я себе. – Ты подрядилась помогать Хранителям покончить с монархией и всеми, кто ее поддерживает».

Я ткнула пальцем в карту.

– Здесь, – буркнула я, чувствуя, как пересыхает в горле. – Брешь здесь.

Карту вырвали у меня из-под пальцев, затем раздался шорох спешных записей и разговор вполголоса, который я даже не попыталась разобрать.

Меня осенило, что Лана, стажерка-целительница, в тот день сопровождавшая нас с Морой, видела секретный вход и что она тоже Хранитель. Раз этим мужчинам о нем неизвестно, значит, она решила им об этом не говорить. Какие бы клятвы Лана ни нарушила ради них, эту она сдержала.

А я нет.

Я заставила себя вспомнить всех смертных, уничтоженных пренебрежением Потомков. Мать Генри. Мальчишку, которого Потомок на коне затоптал на глазах у Генри. Женщину с маленьким сыном в проулке. Всех детей, убитых по законам о размножении. Бесчисленное множество моих соседей, пациентов, бывших одноклассников.

Может, в их числе была и моя собственная мать.

«Война – это смерть, страдания и жертвы, – предупреждал меня отец. – Война – это решения, которые будут преследовать тебя до конца твоих дней».

– Сегодня вечером я могу попробовать снова, – предложила я. – Могу попробовать проникнуть во дворец ночью. Если стражи не будут знать, что я там, наверное... – Я осеклась. Если честно, я не верила, что смогу попасть во дворец и выбраться из него непойманной, но, по крайней мере, если пойду я, то и последствия использования секретного входа лягут только на меня.

– Сестра, ты уже сделала достаточно. – Вэнс наклонился и легонько похлопал меня по плечу. – Твои разведданные снова оказались чрезвычайно ценными.

У меня сердце забилось быстрее.

– Нет, прошу, позвольте мне попробовать снова. На этот раз я справлюсь. Я смогу...

– Ты не готова. – Брент откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Смотрел он до сих пор хмуро, хотя манера поведения изменилась. – Да, ты смелая, но твоя сегодняшняя стратегия была дилетантской. Любой понял бы, что твой план не сработает.

– Брат Брент имеет в виду, что ты только вступила в наши ряды, – вмешался Вэнс. – Нам нужно многому тебя научить. Со временем ты могла бы стать одной из лучших, но пока...

– Ты не готова, – повторил Брент.

Вэнс скупо улыбнулся, но согласно кивнул.

Я поднялась со стула, чувствуя, как от стыда пылают щеки. Трое мужчин тоже поднялись. Рука Вэнса легла мне на спину и подтолкнула к двери в попытке от меня избавиться.

– Ты должна собой гордиться, – проговорил он. – На следующем собрании мы расскажем всем, как ты рисковала собой.

– Нет! – слишком громко выпалила я. – Пожалуйста, не говорите ничего. – Вэнс вскинул брови, и я поспешно добавила: – Признание заслуг меня не интересует. Я... я просто хочу что-то изменить.

Вэнс одобрительно улыбнулся и подтолкнул меня к выходу в проулок:

– Сестра Дием, у меня предчувствие, что твои сегодняшние деяния изменят больше, чем ты себе представляешь.

Именно этого я и боялась.

* * *

Генри ждал меня у таверны, где собирались Хранители. Он явно заметил мое мрачное настроение, потому что не сразу заговорил. Схватив за руку, он повел меня по тропке к нашим домам.

– Как все прошло? – спросил он через пару минут.

– Задание или встреча с ними?

– Хоть то, хоть другое. И то и другое.

– Плохо.

– Что именно?

– Хоть то, хоть другое. И то и другое.

Генри легонько стукнул меня ребром ладони.

– Ты жива-здорова, так что слишком плохо быть не может.

– Операцию я провалила. Если честно, не понимаю, как еще дышу. – Я ущипнула себя за переносицу. – Мора на меня злится. Думаю, из-за меня целителей больше не пустят во дворец. Наверное, я лишила Теллера места в академии. Твои братья считают, что в ближайшем будущем я к миссиям не готова. А я... – Вес разочарований рухнул на последнюю хрупкую колонну моей выдержки – голос зазвучал хрипло, и я замолчала.

– Ну... я все равно тобой горжусь.

Я подняла взгляд на Генри: в его глазах до сих пор светилось восхищение, то глубокое, с трудом заработанное уважение, появившееся лишь недавно.

– Если братья думают, что ты не готова, они ошибаются. Ди, ты невероятная, и в итоге братья это почувствуют. Знай Мора, чем ты действительно занимаешься, она поняла бы.

– Не думаю, что она поняла бы. Генри, я нарушила клятву целительницы. Если бы она знала... боги, если бы моя мать знала...

– Если бы они знали всю историю, то поддержали бы тебя. Суть той клятвы – помогать людям, верно? Спасать жизни?

– Да, но...

– Этим мы и занимается. Мы не просто спасаем кого-то здесь, кого-то там. Вспомни, сколько смертных ежегодно убивают Потомки. Мы стараемся положить этому конец. Мы стараемся спасти всю нашу расу. По-твоему, это не стоит того, чтобы пойти на несколько компромиссов?

– Но вдруг... – Я не могла подобрать слова, чтобы объяснить Генри суть конфликта, зреющего у меня в сердце, – ощущение, что я не просто иду на компромисс, а жертвую самой своей сутью, той частью себя, которую никогда не верну обратно. Я покачала головой и вздохнула. – Да, конечно. Ты прав.

Какое-то время мы шли молча, вслушиваясь в звуки деревни и в тихий хруст наших шагов по гравиевой дороге.

– Должен признать, меня ты тоже расстроила, – заявил Генри.

У меня сердце упало.

– Расстроила?

– Ты пырнула ножом Потомка и утаила это от меня.

Я повернулась к Генри, готовая оправдываться, но опешила, увидев выражение на его лице. В нем читалось не осуждение, а жар. Похоть.

– Ты шпионила за членом королевской семьи, обокрала торговца оружием, пырнула ножом Потомка... – Генри чувственно улыбнулся и костяшкой пальца провел по внутреннему изгибу моей руки. – Надо было мне раньше рассказать тебе о Потомках.

Я нахмурилась:

– Что же ты не рассказал? Прежде мы говорили друг другу все.

– Из-за твоей матери. – Генри потянул меня за длинную вьющуюся прядь, покрутив ее в пальцах. – Орели и мне как мать. Она хотела отгородить тебя от Потомков, и я должен был уважать ее желания.

В воздухе повисли слова, которые Генри не сказал вслух: «Но раз ее больше нет...»

– А еще тебе вроде бы нравилось обходить их стороной. У тебя был собственный мирок в мире смертных. – Генри похлопал меня по кончику носа. – Я не хотел его рушить.

Я замерла.

– Я не цветочек из оранжереи. Я знаю, как устроен мир.

– Да, знаешь, но сама видишь, как получается. Стоит открыть глаза на ужасные деяния Потомков, и закрыть их обратно не выйдет. Хочется их остановить и трудно сосредоточиться на чем-то ином.

Я видела, как это случилось с Генри. За последний год он ожесточался у меня на глазах, мало-помалу растеряв мальчишескую беззаботность, которой всегда выделялся.

Я объясняла это неизбежным взрослением, но теперь, оглядываясь назад, понимала, что игнорировала многие знаки. То, как мрачнело его лицо, когда в разговоре всплывали Потомки. Дистанция между ним и его отцом, между ним и моим отцом. Рвение к работе во дворце или в Люмнос-Сити, которых он избегал, когда мы были моложе.

Генри прижал мои бедра к своим и обхватил мой подбородок ладонью.

– Сейчас это уже неважно. С этого момента мы боремся вместе. – Генри рассмеялся, грея мне кожу своим дыханием. – Моя прелестная шпионочка!

Губы Генри прильнули к моим, и в каждом ласковом движении его языка я чувствовала обожание. После тяжелого, полного неудач дня здорово было снова увидеть свою ценность в чьих-то глазах.

Он крепче прижал меня к себе, и я со вздохом растворилась в его объятиях.

– Дием Беллатор, выходи за меня.

Мое сердце замерло.

– Будь моей женой. Давай сражаться на этой войне бок о бок.

Мышцы вдруг свело. Капля самоуважения, гревшая меня после его комплиментов, мгновенно превратилась в ледяные тиски ужаса.

– Генри... мы ведь только-только переспали после долгой паузы. Мы даже не встречаемся. Мы едва... то есть времени прошло совсем мало, и...

– Мало? – Генри засмеялся и покачал головой. – Дием, мне не нужно с тобой встречаться и ухаживать за тобой, чтобы понять, как я к тебе отношусь. Мы вместе почти два гребаных десятилетия.

– Как друзья...

– А то, что между нами сейчас происходит, куда больше дружбы. И куда лучше – ты не согласна?

Я не могла перестать хлопать глазами, не могла перестать заикаться. Большой палец Генри снова и снова прочерчивал дорожку у меня за ухом. Я могла думать лишь об этом его движении, представляя, как он медленно стирает мою кожу, пока не образуется кровоточащая ссадина.

Стать женой – значит раствориться в тени мужчины, а не действовать самостоятельно; отказаться от себя и от своих целей ради повиновения авторитету мужа и ради супружеского долга. Такая жизнь ожидала большинство жительниц Смертного города.

Молчание. Покорность. Жертвы.

Эта перспектива давила на меня, как сжимающийся кулак. Но ведь не такой семейной жизни от меня хочет Генри. И не будет ожидать ничего подобного, не будет ведь?

– Ты знаешь меня как никто другой, а я знаю тебя, – проговорил он. – Да, прошлый год получился... проблемным, но нам с тобой... предначертано быть вместе. Старые Боги свели нас не просто так.

Я потупилась, не в силах вынести нежный оптимизм, горящий в его ясных глазах.

– Генри, это очень важный шаг, – прошептала я, нервно сглотнув.

– Да, но шаг хороший. Ты могла бы переехать к нам с отцом. А после победы Хранителей над Потомками перестать работать и сидеть дома, чтобы мы завели детей. Ты стала бы замечательной матерью.

Вот это он зря сказал.

Я буквально на дыбы встала. Обижать Генри мне совершенно не хотелось, но это... К этому я готова не была. И если о такой жизни он мечтает, возможно, не буду готова никогда.

«Борись!»

Голос, Пламя пламенное! Теперь он наконец-то решил дать о себе знать?

– Мне нужно подумать, – выдавила я и растянула губы в умиротворяющей улыбочке. – Это очень важное решение. Дашь мне немного времени?

Генри восторженно закивал:

– Думай сколько нужно. Хочу, чтобы ты радовалась этому шагу так же, как я. – Генри притянул меня к себе для быстрого, но крепкого поцелуя, и впервые в жизни его губы показались чужими. – Это наша судьба, Дием. Нам так предначертано. Я в этом уверен.

Генри проводил меня домой, всю дорогу сияя так, будто я ответила пылким «да», которого он столь страстно желал. Растущее беспокойство я закопала куда подальше – в самую глубокую яму, которую удалось вырыть.

Может, у меня получится быть женой.

Может, мне просто нужно время.

Может.

Глава 22

Мора сдержала слово. За следующие несколько недель в королевский дворец целителей вызывали несколько раз, и, вопреки моим обещаниям вести себя прилично, Мора запретила мне там появляться.

Вместо этого она навещала членов королевской семьи сама, порой в сопровождении Ланы.

Молчаливая напряженность в отношениях с Ланой достигла апогея. Не в силах смотреть в глаза друг другу, мы старались не сталкиваться в Центре целителей. Получалось так неловко, что мы начали ловить любопытные взгляды других стажеров. Понятия не имею, что именно они надумали, но правда заключалась в том, что в Лане я видела свое отражение, которого слишком стыдилась.

Каждый раз, когда они с Морой возвращались из дворца, меня сковывал страх: сейчас скажут, что повстанцы напали на резиденцию монарха, воспользовавшись секретым входом, который я им выдала. Этот сценарий проигрывался у меня в голове каждую ночь, пока я металась в постели без сна.

«Они проникли через брешь в садовой стене и перебили детей, мирно спавших в своих кроватках, – скажет Мора. – Ни малейшего шанса малышам не оставили. Что за чудовище станет участвовать в таком зверстве?!»

Будь я умнее – и смелее, – я отвела бы Лану в сторону и предупредила бы или, по крайней мере, признала бы вину в том, что привела в наш мир Хранителей. Мы никогда не дружили, в основном из-за моей мелкой ревности. На миниатюрную волоокую блондинку Лану засматривались все мужчины, а я рядом с ней вечно комплексовала из-за высокого роста, мускулистого тела и своей грубости в целом.

Но все это были только мои проблемы. Лана отличалась отзывчивостью и единственная из всех могла бы понять, какое бремя я несу на плечах. Замечая совершенно нехарактерную для нее мрачность после каждого посещения Потомков, я гадала, не бушует ли война и в ее сердце.

В ту пору и мудрости, и отваги мне не хватало, поэтому я держалась особняком и брала на себя тех пациентов, что жили далеко-далеко от Центра целителей.

Мора запретила мне посещать королевский дворец, но позволила лечить Потомков из Люмнос-Сити, и их я навещала с особым рвением. Хранители не давали мне новых заданий, вежливо отказываясь от моей помощи, Вэнс лишь посоветовал внимательно смотреть и слушать, когда я посещаю дома Потомков.

Совету я последовала, и, хоть ничего по-настоящему ценного пока не выяснила, это позволяло обманываться тем, что я приношу пользу, не подвергая риску жизнь окружающих.

А вот Генри практически пропал. Его привлекли к секретному заданию, готовясь к которому он почти каждый вечер проводил на собраниях. Я изобразила возмущение, но получилось вяло, потому что, если честно, его отсутствие меня только радовало.

На предложение пожениться я так и не ответила и не чувствовала, что постепенно зрею для такого шага. Я даже не рассказала о нем никому, кроме Теллера, который лишь вскинул брови и загадочно проговорил: «Лишь бы ты была счастлива».

Осень уступила права зиме, яркая листва в лесах Люмноса пожухла, сморщилась и опала на застывшую от холода землю. В морозном воздухе зрело какое-то предчувствие – тихое и опасное, что-то вроде треска, предупреждающего, что скоро ударит молния.

Голос внутри меня тоже насторожился. Он больше не дремал – он выжидал. И во сне, и наяву я слышала его несмолкаемый гул. Он стал таким постоянным, что я почти научилась полностью его игнорировать. Почти.

Но случалось, что призывы бороться звучали так громко и настойчиво, что едва не поглощали меня без остатка. Голос всегда просыпался, когда я чувствовала угрозу, – теперь, благодаря запрету бывать во дворце, это случалось редко, – но я уже поняла, что монотонный ропот становится громче и безумнее, стоит приблизиться к резиденции монарха.

Например, пока я стояла у роскошного особняка в сердце Люмнос-Сити и смотрела на сияющие шпили дворца, находящегося рядом, он звучал так громко, что я не услышала, как меня окликают с другой стороны улицы.

– Дием! Ди-ем! Дием?

Я стряхнула транс. Ко мне шла группа голубоглазых девушек-подростков в нарядах, которые идеально подошли бы для бродячего цирка. Я отметила умопомрачительно пышные рукава из прозрачного шифона, широченные брюки из гладкого шелка, струящегося на пять футов за ними, много голой кожи и цвета – целое безумство цвета.

В Смертном городе школьницы, одержимые правилами приличия, с ног до головы одевались в блеклое и тусклое. Наверное, так они стремились продемонстрировать практичность и отсутствие эгоизма – задатки идеальной жены и матери. Даже слишком яркой ленты могло хватить, чтобы город зашептался: у девицы нехватка добродетели.

Один взгляд на приближающихся девушек свел бы кумушек Смертного города в могилу.

– Дием!

Из стайки девушек вырвалась сияющая жизнерадостная брюнетка, одетая в лавандовое и мятное, с длинными, до самых бедер, темными кудрями.

Я не сразу сообразила, что бегущая ко мне бойкая девчонка – в атласных туфельках, расшитых бисером, представьте! – та самая, что чуть не умерла от кровопотери на полу дворца.

– Ой, Лили, привет! – Я неловко махнула ей рукой.

Подружки Лили заохали и зароптали. Сразу несколько презрительно фыркнули. Лили ослепительно улыбнулась, хотя я заметила, как напряглось ее лицо в попытке не поморщиться.

Я почти наверняка нарушила какое-то правило священного этикета Потомков, но в последние несколько недель подобное случалось с завидным постоянством, так что я разучилась из-за этого расстраиваться.

– Я надеялась, что мы где-нибудь встретимся, – защебетала принцесса. – Хотелось поблагодарить тебя за все, что ты сделала для меня в тот день во дворце.

Мой взгляд метался между ней и хихикающими девчонками у нее за спиной.

– Спасибо за добрые слова, но я не сделала ничего выдающегося.

– Как это ничего? Ты мне жизнь спасла – я всем тебе обязана.

– На самом деле помог твой собственный дар. Но я очень рада, что тебе лучше.

Лили нахмурилась, что казалось для нее неестественным.

– Странно, что он помог так быстро. Все мои раны зажили даже раньше, чем ты ушла из дворца.

– Это необычно?

– Очень необычно. Мелкие порезы заживают быстро, а крупные – за день, за два. – Лили наклонила голову, глядя на меня с любопытством. – Может, одно из твоих снадобий помогло?

Теперь нахмурилась я.

– Я использовала только среброчервь, чтобы утолить боль, и травяную смесь, чтобы остановить кровотечение.

Мы смотрели друг на друга с одинаковым недоумением, а за спиной у Лили зазвенели голоса:

– Может, пойдем уже?

– В самом деле!

– Эй, принцесса, тут холодно!

Лили сардонически улыбнулась мне и повернулась к подругам.

– Вы идите, леди, а я через минуту догоню вас.

Стройная девушка перекинула через плечо копну рыжих кудрей.

– Это дворец, ваше высочество, нас без тебя не пустят.

– А ты, Рокси, просто пофлиртуй со стражами, как обычно, – посоветовала Лили.

Рыжая насупилась, а ее подруги захихикали, кусая губы. Разобидевшись, рыжая отвернулась и повела девушек по дороге – пару раз они с сомнением глянули на меня и исчезли за углом.

– Так что ты делаешь в Люмнос-Сити? – Лили сделала паузу, потом замерла и вытаращила глаза. – Не подумай, что тебе здесь не место, то есть, конечно, здесь рады всем. И повод тебе не нужен, просто...

Я подняла руку, чтобы покончить с ее страданиями.

– Все в порядке, я понимаю. Я навещала пациента.

– А, точно. – Лили обвела взглядом окружающие здания. – Какой это Дом? Может, я их знаю. Если они болеют, нужно послать цветы, или записку, или...

– Не могу сказать. Клятва о неразглашении и так далее. – Собственные слова показались мне ядом.

– Да, да, конечно! Извини, мне даже спрашивать ничего не стоило.

У Лили сделался такой пристыженный вид, что я не смогла сдержать ободряющей улыбки.

– Как твои маленькие кузены? Те, которые тоже пострадали в тот день?

Лили аж лицом просветлела.

– Они чувствуют себя прекрасно. Полностью выздоровели благодаря тебе и твоим коллегам. – Лили потянулась, чтобы коснуться моей руки, потом замялась. – Теллер всегда называл тебя талантливой целительницей, но я не понимала его, пока не увидела тебя за работой. В тот день я страшно перепугалась, но ты была так добра ко мне и легко завоевала мое доверие.

Я не знала, что сказать. С учетом всех обстоятельств поблагодарить Лили было все равно что ее ударить.

– Мой брат тоже так считает, – добавила Лили с намеком на улыбку. Я резко подняла глаза:

– Что?

– Ты поразила его. А это, знаешь ли, дело непростое. Комплименты Лютер раздает нечасто. То есть мне, конечно, раздает, потому что я его сестра, а со всеми остальными он, ну... не то чтобы груб... Просто он очень...

– Комплименты? – Я склонила голову набок. – Что еще за комплименты?

– Ой, Лютер сказал, что ты очень впечатляющая. И интересная. Он спрашивал, что мне известно о тебе и что рассказывал Теллер. По-моему, он ходил в Смертный город тебя искать. Даже несколько раз, но вроде бы не застал тебя на месте, потому что...

– И что ты ему сказала? – спросила я, сдвинув брови. Вряд ли Лютер так глубоко изучал меня, потому что я его впечатлила. Я очень сомневалась, что причина в этом.

Лили пожала плечами:

– Я сказала, что Теллер всегда говорит о тебе только хорошее. Он искренне тобой восхищается. Мы с ним постоянно радуемся, что нам повезло и у нас есть старшие брат и сестра, которые показывают нам такой прекрасный пример.

Нож еще глубже вонзился мне в сердце.

– Знаешь, он хороший человек. – Лили выжидающе посмотрела на меня круглыми, полными надежды глазами.

В ответ я слабо улыбнулась:

– Да, знаю, мне тоже повезло, что он у меня есть. Теллер прекрасный брат.

– Ой, я имела в виду не Теллера. То есть да, он тоже хороший человек, прекрасный, лучший из тех, кого я знаю. – Лили нервно засмеялась, несколько раз пригладила волосы и залилась нежным румянцем. – Он очень добрый, умный и никогда... ну, неважно. Я имела в виду своего брата. Лютера. Ну, то есть принца Лютера. Он хороший человек.

Чтобы сохранить бесстрастное выражение лица, понадобился весь мой самоконтроль, до последней капли.

– Да, конечно.

– Знаю, в тот день во дворце Лютер вел себя с тобой не очень любезно. Это лишь потому, что он беспокоился обо мне и сильно винил себя в том, что пострадали дети. Если опасность грозит тем, кто ему дорог, он становится слегка... – Лили согнула пальцы, изобразив когтистую лапу, оскалилась и зарычала.

Я нервно сглотнула:

– Я думала, тот инцидент спровоцировал Эльрик.

– Да, он. Не нарочно, разумеется. Кстати, Эльрик тоже хороший парень, но ты, наверное, и сама заметила, да? Он сказал, что разговаривал с тобой. Сказал, что ты очень милая и...

– Тогда почему Лютер винил себя? – Наверное, я нарушала целый том правил королевского этикета, перебивая Лили каждый раз, когда она начинала говорить, но было ощущение, что, если этого не делать, мы простоим тут до весны.

– Ну, Лютер – верховный генерал Королевской Гвардии, поэтому отвечает за безопасность всех обитателей дворца. Если с кем-то что-то случается, он винит себя, даже если пострадавшие сами виноваты. – Лили закатила глаза. – Однажды два наших двоюродных брата заигрались и упали с лестницы. По-моему, Лютер не спал неделю. Он бродил по дворцу чернее тучи. – Лили потерла подбородок, с поразительной точностью изобразив старшего брата, и хихикнула. – По его приказу стражи сопровождали каждого ребенка во дворце, пока дядя Ультер, то есть король Ультер, не велел ему отменить приказ. Спасибо Блаженному Клану за это!

Ласковая фамильярность, с которой Лили говорила о Лютере и о короле, выбила меня из равновесия. Слишком долго я воспринимала этих людей чисто номинальными лидерами. Принц, наследник монарха. Король, правитель нашего королевства. Странно было думать о них как о семье – кузенах, дядьях, братьях и сестрах, – как о людях, которые любят и оберегают друг друга. Теперь они казались человечнее, да еще и настолько, что мне было очень не по себе.

– В общем, да, в прошлый раз Лютер вел себя с тобой некрасиво, но он хороший. Никто не верит, когда я так говорю. Его просто неправильно понимают. – Улыбка Лили померкла, лицо омрачилось сестринским стремлением защитить брата, которое я слишком хорошо знала. – Все вечно пытаются использовать его, чтобы подобраться к монарху, или лебезят перед ним, потому что однажды он станет королем. Лютер не может никому доверять. – Лили снова наклонила голову набок, ее лицо стало задумчивым. – Но, думаю, он доверяет тебе.

– Абсолютно уверена, что насчет этого ты ошибаешься.

– Ничего подобного. Думаю, он доверяет тебе, потому что ты ему дерзила. Ему никто никогда не дерзит. – У Лили заблестели глаза. – По-моему, Лютеру это понравилось.

– Я не... Я не дерзила ему. Это он дерзил. А я просто выполняла свою работу. – Я сделала паузу и покачала головой. – В каком смысле ему понравилось?

– Хочешь как-нибудь поужинать с нами во дворце? – Я захлопала глазами. – Можешь даже, ну, Теллера привести. Вчетвером поужинаем. – Улыбка Лили получилась ослепительной и до болезненного невинной.

Тут меня осенила догадка. Лили наверняка известно, что Лютер не одобряет ее отношения с Теллером: ее брат явно проигнорировал мой совет оставить их в покое. И если она насильно подружит нас с Лютером, может, у него поубавится желания вмешиваться.

Идея симпатичная. Абсурдная, невозможная, но симпатичная.

Я собралась отказать принцессе, но в ее глазах сиял настолько бесхитростный оптимизм, что у меня язык не повернулся разбить ей сердце.

Я потянулась и взяла ее за руку. От моего прикосновения Лили вздрогнула, но ее пальцы тотчас сомкнулись вокруг моих.

– Спасибо за приглашение, Лили, ты очень любезна. Я... я подумаю.

У принцессы аж лицо вытянулось.

– Но мы будем рады видеть тебя у нас в любое время, – быстро добавила я. – У нас, конечно, не королевский дворец, но накормить гостя ужином мы всегда готовы. – Я легонько сжала ей руку. – И не будет ни сплетен, ни критики. По крайней мере, это я могу тебе обещать.

Правда, но не вся. Узнай наш отец, что Теллер сошелся с принцессой из Потомков, критику он наверняка выскажет, причем не стесняясь в выражениях, но я была уверена, что он никогда не выскажет ее при Лили. В нашем доме он отнесется к ней с добротой и приятием, которых Теллер в том клятом дворце ни от кого уж точно не дождется.

Лили просияла, успокоенная моим приглашением:

– Правда? Ты не будешь возражать?

– Конечно нет. Друг одного Беллатора – друг всех Беллаторов.

Лили схватила другую мою руку и, подпрыгнув от восторга, прижала обе мои ладони к груди.

– Было бы чудесно! Приду с удовольствием. И может... Может... ты научила бы меня целительству. Если ты не против. Если тебе позволено.

– Ты хочешь стать целительницей?

– Нет, Блаженный Клан, нет! – выпалила Лили, судя по голосу, почти испугавшись такой мысли. – Я не могу. Не потому, что плохо быть целителем. Помогать людям – это очень... очень... – Лили вздохнула. – Просто мне родные не разрешат. Нам просто... не дозволено работать. По крайней мере, за пределами дворца и без охраны Королевской Гвардии.

Не дозволено работать. Я едва не фыркнула.

– Но мне все равно хотелось бы научиться. Если... если ты не против. Такие знания очень пригодятся на случай... на случай, если у меня однажды появятся дети.

В глазах у Лили мелькнула такая боль, что у меня сердце екнуло. Я поняла, что осталось невысказанным, – дети не от моего брата; дети, которые не будут обречены на смерть из-за смешанного происхождения.

Я улыбнулась и стиснула ее ладони:

– Я буду с удовольствием учить тебя, Лили. Приходи в любое время.

«За такое Лютер может меня убить, только когда меня это останавливало?»

Глава 23

– Итак, Теллер... Сегодня я видела Лили.

Теллер замер с вилкой у рта, побледнев как полотно. Взгляд бедняги заметался через стол от отца ко мне, в равной степени выражая «Что ты затеяла?» и «Боги, Дием, что бы ты ни затеяла, не надо!».

– Она пригласила нас на ужин к себе домой, – продолжала я. – По-моему, она пытается свести меня со своим братом.

Теллер подавился едой, и отец как следует похлопал его по спине.

– Что это за Лили такая?

– Наша общая подруга, – ответила я. – Ровесница Теллера и моя бывшая пациентка.

– А ее брат? Я его знаю? – Отец глянул на меня поверх очков для чтения. – Мне следует его знать?

– Не беспокойся о нем, отец. Я скорее руку себе отрублю, чем стану встречаться с этим типом. Правую руку. – Я мило улыбнулась Теллеру, который смотрел так, будто хотел лично провести мне ампутацию. – Зато я пригласила Лили к нам на ужин. Без ее брата.

– Ты пригласила Лили... сюда? – спросил Теллер. – К нам в дом?

Отец просиял, в блаженном неведении о злом взгляде Теллера.

– Какая замечательная идея! Теллер, мы с удовольствием примем у себя твою девушку.

– Она не моя... Мы просто друзья, и только.

– Хорошие друзья. – Я подвигала бровями. – Очень близкие.

Отец явно смекнул, почему я дразнюсь, и медленно расплылся в улыбке:

– Она хорошенькая, эта Лили?

– Отличный вопрос, отец! По-моему, она хорошенькая. Теллер, а как по-твоему, она хорошенькая?

Теперь братишка откровенно буравил меня злым взглядом.

– Да. Она очень хорошенькая.

– Очень хорошенькая! – повторила я, подмигивая отцу.

– Зря ты пригласила Лили к нам, – процедил Теллер. – Скажи ей, что ты передумала.

– Что не так с нашим домом? – спросил отец.

– Да, Теллер, что не так с нашим домом? – эхом повторила я.

Под столом обутая в сапог нога пнула меня по голени. Я закусила губу, чтобы не расхохотаться.

– Ты не хотел приглашать Лили, а вот я пригласила, – сказала я. – Она попросила меня научить ее целительству, и я пообещала кое-что ей показать.

Злость Теллера сменилась недоумением.

– Целительству научить?

– Как здорово! – восхитился отец. – Может, она стажеркой в Центр пойдет. Еще одна целительница в семье явно не помещает.

Теллер побледнел так, что я подумала: сейчас скукожится и потеряет сознание.

– Ну а вдруг? – Я пожала плечами. – Всякое может случиться.

Отец похлопал Теллера по руке и крепко стиснул его плечо.

– Я рад за тебя, сын. Кем бы ни была эта девушка, ей с тобой повезло. И помни: любую, кого ты приведешь к нам в дом, мы с твоей сестрой встретим как члена семьи.

Теллер окинул меня пристальным взглядом, таким печальным и безысходным, что мое веселье улетучилось.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

– Кстати, о новых членах семьи. Как дела у Генри?

Я замерла. «Он не посмеет».

– У него все хорошо.

– Я не назвал бы Генри новым членом семьи, – засмеялся отец, снова в блаженном неведении. – Они с Дием подружились еще до твоего рождения.

– И правда. – Теллер ухмыльнулся. – Они тоже хорошие друзья. Очень близкие.

Теперь отец улыбался мне:

– Этот парень наконец взялся за ум и предложил тебе встречаться?

– Ну, он попросил куда большего, – ответил Теллер.

У отца глаза на лоб полезли.

Я закрыла лицо руками и бессильно обмякла на стуле. Я даже злиться на Теллера не могла: сама во всем виновата.

– Дием Беллатор! – В голосе отца зазвучали командные нотки. – Сейчас же посмотри на меня!

Я застонала, но не ослушалась, убрав руки от лица.

– Этот парнишка Олбанон сделал тебе предложение?

Я кивнула.

– И ты сказала ему «да»?

Я замялась, потом покачала головой.

Отец слегка прищурился, словно мое решение не удивило его, а заинтересовало.

– Ты сказала «нет»?

– Она ничего ему не ответила, – наябедничал Теллер. – И с тех пор прошло три недели.

– Я сказала, что это важное решение и что мне нужно время подумать. И Генри с этим согласился, – добавила я, швырнув кусочком еды в Теллера.

Отец внимательно посмотрел на меня, барабаня пальцами по столешнице. Я жевала нижнюю губу, завороженно глядя на многочисленные царапины, тусклой патиной покрывающие наш старый, потертый обеденный стол.

Отец снял очки, отодвинул стул и подошел к ближайшему буфету. Вытащив пузатую бутыль с жидкостью янтарного цвета и три стакана, он вернулся к столу. Не сказав ни слова, наполнил два стакана, придвинул один ко мне, потом плеснул буквально капельку в третий и поставил перед Теллером, сидящим с раздраженным видом.

– Ну, рассказывай.

Я сделала нарочито медленный глоток, насладилась теплом, растекшимся по горлу, и немного подумала о том, стоит ли потянуть время настолько, чтобы отец потерял интерес, или напиться, чтобы не помнить этот разговор.

– Что рассказывать?

– По какой такой причине ты мешкаешь с ответом, мучая парня?

Я вскинула брови:

– А ты не думаешь, что такое решение я должна принимать без спешки?

– Конечно, без спешки. Но ведь вы двое неразлучны уже много лет. И тебе ли не знать, хочешь ты за него замуж или нет.

Я колупала царапину на столе, ногтем выскребывая древесное крошево. Напротив меня Теллер залпом осушил свой стакан и тут же закашлялся. Я уже открыла рот, чтобы подразнить братишку, но отец прочистил горло, снова привлекая мое внимание. Разок взглянув на его лицо, я прикусила язык.

Я повращала жидкость в стакане, сделала еще один неторопливый глоток, надеясь на храбрость во хмелю.

– Как ты понял? – спросила я. – Когда встретил маму... как ты понял, что она та самая?

Отец внимательно глянул на меня, затем поднял графин и снова наполнил мой стакан.

– Ответ тебе не понравится.

– Долгого знакомства не было, да? – спросил Теллер. – Мама говорила, что до свадьбы вы встречались только месяц.

Папа слабо улыбнулся:

– Я знал о ней задолго до того, как мы начали встречаться. В армии Орели очень уважали, и я частенько слышал, что ее приглашают на важные задания. Многие хвалили ее ум и храбрость. Она даже Потомков изумляла.

Меня не удивило, что моя потрясающая мать очаровывала каждого встречного, но показалось странным, что ум и храбрость подметили в целительнице, пусть даже служившей в армии Эмариона. Мне всегда казалось, что целители приходят, когда слава битвы меркнет и остается жесткая реальность кровопролития.

– Мы встречались лишь несколько раз. Разумеется, я считал ее красавицей – я в жизни не видел женщины красивее, но ее харизма... – Отец погрузился в воспоминания, его глаза затянулись поволокой. – Даже в армии, среди солдат, опасного оружия и еще более опасного самомнения, Орели становилась главной в любой комнате, в которую входила. Чистая стихия, моя Орели. – Буквально на секунду голос у отца сорвался, пелена ностальгии спала с его глаз. Он выпрямил спину и сделал большой глоток из стакана. – Я многажды думал пригласить ее на свидание, но постоянно себя отговаривал. Я твердил себе, что предан службе, а о женщине и семье думать некогда.

– Что изменилось? – спросила я.

– Орели отправили на длительное задание. Она отсутствовала целый год. Информация хранилась в строжайшем секрете, меня в подробности не посвящали, а само задание... само задание было из тех, с которых часто не возвращаются. Я не знал, увижу ли ее снова, и весь тот год думал лишь о том, что передо мной была невероятная женщина и я ее упустил. Я пообещал себе, что, если Орели вернется, я подойду к ней и сразу же признаюсь в своих чувствах.

– И ты признался? – спросил Теллер.

– Нет, – улыбаясь, ответила я за отца. – Эту часть мама мне рассказала. Ты только глянул на нее и сбежал.

Отец робко улыбнулся:

– Мне в жизни не было так страшно. Какой только опасности я себя не подвергал, но перспектива ухаживать за вашей матерью... это был самый настоящий ужас. Я чуть ли не месяц ее избегал.

– Могучего Андрея Беллатора в итоге одолела хорошенькая девушка! – подначила я.

Мы с отцом засмеялись, а вот сидевший напротив Теллер глубоко задумался.

– Откуда же у тебя взялась смелость признаться? – спросил он. – Откуда ты знал, что мама тебя не отвергнет?

– Я и не знал. Но в конце концов решил, что шансы услышать «да» стоят риска услышать «нет». Называть ее своей девушкой – это стоило любого риска.

Теллер кивнул и, хмуро уставившись в свой пустой стакан, стал обводить пальцем кромку.

– Ты предложил ей встречаться... и что дальше? – не унималась я.

– Сначала все шло нормально. Я ухаживал за Орели, как любой мужчина ухаживает за любой женщиной. Водил ее в город на ужин, покупал конфеты и цветы. Я влюбился в нее по уши, но чувствовал, что она себя сдерживает. Я догадывался, что она хочет о чем-то мне рассказать, но пока не готова.

Я сухо, саркастически рассмеялась:

– Наша мама хранила секреты? Вот так сюрприз.

Отец хитро улыбнулся:

– Орели всегда была скрытной, даже тогда. Особенно тогда. Наверное, именно поэтому мы с ней так хорошо поладили. Я всегда знал: если она что-то скрывает от меня, то по веской причине, и это меня устраивало. Я с радостью владел той ее частью, которую она хотела мне отдать. Если честно, то же самое касалось и меня. Большинству женщин нравилось слушать истории о войне и битвах, в которых я участвовал... – По лицу отца скользнула тень. – Но я не желал заново переживать те моменты, и ваша мать не возражала. И постоянно признаваться друг другу в любви нам не требовалось.

Я с трудом проглотила жгучий комок, вставший в горле.

– Ты сказал, что мама себя сдерживала. Что ж привело вас друг к другу?

– Ты привела. – Отец посмотрел на меня блестящими глазами. – Однажды Орели появилась на пороге моего дома с красивой малышкой на руках. Она призналась, что забеременела и родила, пока выполняла задание. Орели решила оставить службу в армии и поселиться с тобой в каком-нибудь другом месте. Она была сильно расстроена, но даже в слезах источала уверенность. Я знал, что никакими словами не заставлю ее передумать и остаться.

– Мама попросила тебя уехать с ней? – спросил Теллер.

– Нет, наоборот. Орели собиралась уехать, ничего не сказав, но в последнюю минуту решила, что не сможет, не попрощавшись со мной. – Отец засмеялся негромко и невесело. – Ваша милая, начисто лишенная эгоизма мать... хотела, чтобы я закрыл тему и жил дальше без нее. И внутри у меня что-то щелкнуло. Я понял, что готов на любые жертвы, лишь бы удержать вас обеих в своей жизни.

Я попыталась сморгнуть горячую влагу, жгущую мне глаза, но почувствовала, что слезы уже текут по щекам. Отец потянулся через стол, оторвал мою ладонь от стакана и зажал в своих ладонях.

– Милая Дием, ты спросила, как я понял, что твоя мать – та самая? На самом деле я просто знал. Решение даже принимать не пришлось. Любой путь, которым шла Орели, был доро́гой, которой шел и я. Вместе с ней и с тобой. Все остальные варианты были немыслимы.

Живот словно свинцом налился. Отцовские слова звучали так красиво. Именно так должен говорить влюбленный. Именно такие чувства испытывать.

– Но тебе же пришлось все бросить? – спросила я. – Свою карьеру, свою жизнь в Фортосе, все свои цели – ты не боялся от всего этого отказываться?

– Нет, – ответил он без колебаний. – Пугала лишь перспектива жить без нее. В сравнении с этим все остальное казалось пустяком.

– И ты знал ее лишь месяц, – тихо сказала я, скорее утверждая, чем спрашивая.

Отец похлопал меня по руке:

– Каждая история любви неповторима. Возможно, вам с Генри нужно... – Он умолк и отвел взгляд.

Тишина и невысказанные слова повисли в воздухе. Я осмелилась посмотреть на Теллера, но мысли брата были где-то далеко, а взгляд затуманен собственным сложным решением.

Внезапно отец выпрямил спину. Лицо его озарила лучезарная, хоть и натужная улыбка.

– Я о том, что торопиться с решением не нужно. Подожди и поговори со своей матерью, когда она вернется. У нее точно будет мудрое мнение на этот счет.

Мы с Теллером как по команде замерли. Наши взгляды на миг встретились, потом обратились к отцу.

– В каком смысле – когда она вернется? – спросила я.

– Когда она вернется домой, – просто сказал отец, словно такого ответа было достаточно. Он встал из-за стола с графином в руке и, повернувшись к нам спиной, начал возиться с кухонной утварью.

Мы с Теллером снова переглянулись. Брат поднял брови, вытаращив глаза в безмолвном вопросе. Я покачала головой в молчаливом ответе.

– Ты знаешь, где она? – Мои слова звучали мучительно медленно, каждое – неуверенно и робко.

Так прямо мамино местопребывание мы не обсуждали уже несколько месяцев, с первых ужасных дней после ее исчезновения. Лишь намекали на это в самых расплывчатых выражениях.

Ее отсутствие.

Наша разлука.

Пока ее нет.

Признание того, что она ушла навсегда, могло сделать это реальностью, поэтому мы просто ходили вокруг да около.

– Какой нелепый вопрос, – отозвался отец. И снова его голос звучал спокойно, непреклонно, словно говорить было больше не о чем.

Я медленно встала из-за стола:

– Отец, если тебе известно...

БУМ!

Оглушительный грохот рассек воздух. Стены дома задребезжали, янтарная жидкость выплеснулась из стаканов.

– Огонь Неугасимый, что это? – пролепетал Теллер.

БУМ! БУМ!

Мы втроем подскочили, потом низко пригнулись. Рама слетела с гвоздя на стене и разбилась о пол, с потолка полетели белые хлопья штукатурки. Годы тренировок заставили всех троих схватить оружие. Звук был далеким, но оглушительно громким.

– Гром? – предположил Теллер. – Грозовых туч я не видел, но может...

Отец покачал головой, меж бровями залегла глубокая складка.

– Я уже слышал такие звуки. Это взрыв.

У меня сердце упало.

– То есть... что-то взорвалось?

Отец встал, подошел к окну кухни и, прищурившись, вгляделся во мрак. Секунду спустя он кивнул и показал пальцем:

– Вон там.

Мы с Теллером опасливо подошли к нему и вытянули шеи, чтобы увидеть.

БУМ!

Мы снова подскочили. Теллер схватил меня за руку и притянул к себе.

Вдали к небу вздымались клубы пламени. Пухлые облака дыма алели в отблесках горящих внизу огней, на чернильном небе ярко выделялось оранжевое пятно.

Отец нахмурился:

– Похоже, это в Люмнос-Сити. Наверное, что-то непредвиденное. Может, склад загорелся.

– Или повстанцы на дворец напали, – добавил Теллер.

Воздух стал непригодным для дыхания – слишком тяжелым, чтобы втянуть в легкие.

«Это я натворила. Это моя вина».

– Мне... мне нужно идти, – пролепетала я, попятилась от окна и врезалась в стол, не в силах оторвать взгляд от красной дымки, поднимающейся над лесом.

Отец резко обернулся:

– Что? Куда идти?

– Я должна помогать. Возможно, там люди пострадали. Я могла бы... Мне нужно...

– Дием, пожар в Люмнос-Сити. Ты же знаешь, что тебе туда нельзя.

Я открыла рот и беззвучно закрыла. Слова и мысли казались далекими, как звезды на небе. Отец понятия не имел, что я не просто нарушила мамино правило избегать Потомков, а окончательно его обнулила.

Отец потянулся ко мне:

– В чем бы ни было дело, Королевская Гвардия наверняка справится.

Я отшатнулась от его руки. Мое тело само превратилось во взрывчатку с подожженным запалом, готовую взорваться в любую секунду.

«Это я натворила».

– Я должна идти, – сказала я хриплым, дрожащим голосом.

– Нет, Дием.

Отец собрался преградить мне путь, но Теллер – благословите его, боги! – встал между нами.

– Отец, там могут быть раненые. Понадобятся целители. Дием могла бы помочь.

– Другие целители найдутся. Мора наверняка слышала взрывы, она кого-нибудь отправит.

Может быть. Мы никогда не отправляли целителей в Люмнос-Сити без приглашения, только по запросу. А теперь, когда у Центра очень сложные отношения с принцем Лютером, Мора, вероятно, решит, что надежнее дождаться формального запроса. И даже если не решит...

Спорить больше не хотелось. Я побежала к себе в комнату, схватила большую сумку, которую использовала для дальних поездок, торопливо надела через плечо и понеслась к парадной двери.

– Дием, немедленно остановись! Твоя мать запретила...

Пока я летела вниз по ступенькам крыльца, над поляной прогремело еще несколько взрывов, заглушивших протесты отца.

За несколько секунд я скрылась среди деревьев.

Глава 24

Я бежала, бежала и бежала.

Я бежала по сумрачному лесу, по проулкам Смертного города, расталкивая толпу зевак, которые собрались посудачить, и не останавливалась, пока не оказалась у двери Центра целителей.

Два стажера на вечернем дежурстве тотчас набросились на меня с вопросами, но их слова казались невнятными и далекими.

Я мысленно перебирала возможные повреждения и отмечала, какое снадобье понадобится для каждого. Среброчервь и ивовая кора от боли, календула и лаванда от ожогов. Гвоздика, чтобы уменьшить чувствительность, тысячелистник, чтобы ускорить свертывание крови. Окопник для переломов и разрывов. И бинты, много-много бинтов.

Пока я бросала в сумку очередное снадобье, перед мысленным взором вставали пациенты, которые могли меня ждать.

Если взрывы произошли на оружейном складе Бенетта, план которого я выкрала, возможно, все не так страшно. Уже довольно поздно, на посту могли оказаться лишь несколько вечерних стражей.

Но если это королевский дворец... если Хранители пробрались сквозь секретный вход и заложили взрывчатку в резиденции монарха...

Это будет катастрофа. Среди погибших окажутся дети, кое-кто из них – мои знакомые.

Эльрик.

Лили.

О боги, Лили!

К горлу поднялась желчь. Я зажала рот рукой и заставила себя глубоко вдохнуть через нос.

Одна из стажерок схватила меня за руку и выдернула из плена темных мыслей.

– Дием, что нам делать? Пойти с тобой?

– Оставайтесь здесь на случай, если кому-то в городе понадобится помощь, – велела я. – Если подойдут другие целители, отправьте их в Люмнос-Сити. Пусть идут на место взрывов и разыщут меня.

Не дожидаясь ответа, я повесила перегруженную сумку через плечо и рванула к двери. Едва переступив порог, я бросилась бежать.

И снова бежала, бежала и бежала.

* * *

Ветер трепал волосы, пока я неслась по длинной дороге, соединяющей города смертных и Потомков.

Бедра горели от напряжения, легкие свело от нехватки воздуха, но я не решалась замедлиться ни на секунду. В такт моим шагам в сознании снова и снова ревели две мысли.

«Это я натворила».

«Это я виновата».

«Это я натворила».

«Это я виновата».

Чем дольше я бежала, тем выше становилось пламя и тем гуще – дым в воздухе. Если бы остановилась, то, наверное, смогла бы определить, откуда вздымается столб огня – из дворца или из города за ним, – но тело отказывалось замедляться.

Навстречу мне шеренгой шли шестеро, тянущие две большие тележки. Фигуры были мужские, широкоплечие, сильные. В любую другую ночь я бы предусмотрительно спряталась за деревьями и пропустила их. Встреча одинокой женщины и группы странных мужчин на темной дороге редко заканчивается хорошо. Но сегодня собственная безопасность волновала меньше всего. Когда мужчины приблизились, я едва взглянула на них – лишь слегка изменила направление, чтобы оббежать шеренгу слева.

– Дием?

Отреагировала я не сразу. Голос был знакомым, очень знакомым.

Но я не могла остановиться, не могла замедлиться даже ради...

– Дием? Не беги, это я!

Один из мужчин рванул вперед и встал у меня на пути. В густом мраке растущей луны лица его я не видела, но голос...

– Не могу остановиться! – выдавила я, хрипло дыша. – С дороги, пожалуйста!

– Дием, это я, Генри.

Я сбилась с ритма, замедлилась, но не остановилась. Я не могла остановиться. Я должна была бежать дальше, к месту пожара, чтобы помочь...

Генри схватил меня за руки, останавливая насильно.

– Что ты здесь делаешь?

Дрожащей рукой я показала на полыхающий вдали ад.

– Взрыв. Пожар. Бегу помогать.

Генри окинул меня странным взглядом, потом обернулся к собравшимся у него за спиной товарищам, лица которых были по-прежнему окутаны мраком.

Его руки у меня на плечах стали слишком тяжелыми.

– Дием, иди домой, – сказал он, понизив голос. – О пожаре не беспокойся.

– Ты не понимаешь. Там могут быть пострадавшие. Мне нужно идти...

– Дием, послушай. – Голос Генри звучал с пугающей серьезностью. – Иди домой и сиди там. Забудь, что видела пожар. Забудь, что видела нас.

Я начала протестовать, но меня перебило глухое бум! Земля задрожала в ответ, огненное облако стало ярче и взлетело выше в небо.

Мужчины тихо засмеялись. Один похлопал другого по спине. При звуке взрыва даже уголки рта Генри дернулись вверх.

Мое тело замерло. Мир замер.

– Генри, что происходит? – прошептала я.

Один из мужчин отделился от группы и подошел к Генри. Теперь далекое пламя горело ярче, и слабые оранжевые отсветы пожара озарили его лицо.

Перед мысленным взором мелькнул обрывок воспоминаний. Мужчина у Центра целителей; профиль слабо озарен светом уличного фонаря. Это не пациент, а посетитель. И он шепчется с мамой.

– Сестра Дием, – поприветствовал меня Вэнс. – Сегодняшнюю нашу победу ты вправе назвать своей. Без тебя у нас ничего не вышло бы.

Окинув взглядом мужчин, я увидела среди них Брента и Френсиса, потом присмотрелась к двум телегам, нагруженным доверху и покрытым брезентом.

– Что на них? – спросила я.

Генри глянул на Вэнса, который после небольшой паузы чуть заметно покачал головой.

– Брат Генри прав, – благожелательно, но твердо проговорил Вэнс. – Тебе нужно вернуться домой и никому не рассказывать об увиденном.

Леденящий страх сковал мне душу.

– Я не могу. Там могут быть пострадавшие... могут быть дети... мне нужно идти. – Я двинулась было прочь, но руки Генри крепко меня держали.

Вэнс шагнул ко мне, его улыбка погасла.

– Сестра, мы не можем тебе это позволить. Смертным лучше не появляться возле целевого объекта.

Я попыталась вырваться, но Генри до боли стиснул мне плечи, чтобы удержать на месте. Я в шоке смотрела на него.

– Дием... – начал он.

– Убери руки, Генри.

Он не шевельнулся.

Другие мужчины молча встали вокруг нас кольцом.

На лице Генри появилось умоляющее выражение.

– Мы планировали эту операцию несколько недель. Мы не можем рисковать, позволив тебе выдать нас своим присутствием. Пожалуйста, не вынуждай меня это делать.

– Не вынуждать тебя делать что? – прошипела я.

Хранители подошли ближе, кольцо холодных, недоверчивых глаз сузилось. Ладони Генри соскользнули с моих плеч и стиснули предплечья.

Сердце бешено билось в груди. Шестеро мужчин. Шестеро крупных, сильных мужчин.

Мне их не одолеть – они схватят меня и поволокут, вопящую, пинающуюся, обратно в Смертный город. Даже если дотянусь до кинжалов, даже если решусь пырнуть кого-нибудь, пырнуть Генри...

Бурный поток мыслей пронзили слова отца: «Как я учил встречать противника, который сильнее тебя? Если не можешь быть сильнее, будь умнее».

Отец подготовил меня к таким ситуациям.

Вопреки нарастающей панике я изобразила на лице спокойствие, шумно выдохнула и расправила плечи.

– Хорошо! Я сперва не разобралась, а теперь все понимаю, – беззаботно проговорила я.

На лице Генри отразилось облегчение; ладони, сжимающие мне предплечья, немного расслабились. А вот Вэнс по-прежнему не сводил с меня глаз.

– Ты вернешься с нами? – спросил он.

Я заставила себя рассмеяться и подняла руки в фальшивой капитуляции.

– Я не хотела наводить суету. Я никогда не сделала бы ничего, что поставило бы операцию под удар.

Вэнс смерил меня взглядом и медленно кивнул:

– Рад это слышать, сестра.

Ладонь Генри легла мне на поясницу и решительно подтолкнула меня к тропе, ведущей к Смертному городу. Я смотрела вперед, но заметила, что другие мужчины встали сбоку от нас, блокируя мне путь к Люмнос-Сити.

– Твоя сумка кажется тяжелой, сестра. Почему бы тебе не отдать ее одному из нас?

Повернув голову, я увидела, что Брент смотрит на меня с протянутой рукой. Его лицо, как и его голос, было холодным, неприятным и полным невысказанной угрозы.

Времени на раздумье у меня не было, и я побежала.

Генри потянулся, чтобы схватить меня, но опоздал буквально на секунду, хотя я почувствовала, как натянулась туника, когда ее край выскользнул из его сжимающихся пальцев.

Вэнс выкрикнул приказы, и двое мужчин встали плечом к плечу, образовав живой барьер. Со своей громоздкой сумкой я была слишком тяжелой, чтобы скользнуть мимо них; равновесие нарушилось слишком сильно, чтобы претендовать на живость и проворство. Я могла только прижать подбородок к груди и обрушить свой вес на их каменные тела.

Я вскрикнула от боли, врезавшись плечом в мышцы и кости, зажмурилась и приготовилась, что сила столкновения сейчас отбросит меня назад.

Но я не отлетела назад. Я бежала, по-прежнему бежала.

За спиной у меня слышались ворчание, ругань, оклики Генри, громкие приказы Вэнса и стук шагов.

Я напрягала ноги и легкие, пока и там и там не стало так горячо, что вот-вот вспыхнет. Но сумка замедляла меня, и, хоть голос Генри стих вдали, мерный звук шагов приближался. Я почувствовала, как чьи-то пальцы скользнули по моей сумке и легонько потянули. Затем потянули снова, резче, так что перекинутая через плечо шлевка впилась в грудь и дернула назад.

– Не убегай, тупая сучка! – прорычал чей-то голос.

Если отдам сумку, у меня не будет принадлежностей, а значит, шансов помочь пострадавшим. Но если не отдам, если Хранители меня поймают...

За сумку снова дернули, едва не повалив меня на землю. Одним плавным движением я вытащила кинжал из ножен и завела его за кожаный ремешок, удерживающий сумку у меня на груди. Шлевка лопнула, груз упал со спины прямо перед моим преследователем. Тот застонал, споткнувшись о рассыпавшиеся принадлежности, упал на дорогу и заскользил по гравию.

А потом наступила тишина. Ни криков, ни шарканья, никаких шагов, кроме моих собственных.

Поэтому я бежала, бежала и бежала.

Глава 25

К моему сильному, до дрожи в коленях, сдобренному чувством вины облегчению, скоро стало ясно, что пожар полыхает не в величественном здании дворца, а где-то западнее него. Выдох, сотрясший тело, поразил меня саму до глубины души.

Впрочем, дальнейшие мои опасения подтвердились, когда я свернула на улицы Люмнос-Сити и подслушала разговор потрясенных Потомков о взрыве на оружейном складе Бенетта. План склада я видела лишь мельком, когда грабила кабинет Эврима Бенетта, а потом, так и не присмотревшись, отдала документ Хранителям. Если не считать струи дыма и языков пламени, манивших меня, как маяк, я понятия не имела, где находится складское помещение и что я обнаружу, добравшись до него.

У меня и принадлежностей не осталось – ни баночки со снадобьями, ни клочка бинта. Остались только два никчемных смертных кинжала на боку, клинок Брека в сапоге и две руки. С таким набором проще лишать жизни, чем спасать.

В довершение всех неприятностей скоро стало ясно, что других целителей я не дождусь. Королевская Гвардия оцепила место нападения, и скольких стражей я ни умоляла пропустить меня помогать раненым, ни один не согласился. Подойди сюда Мора или кто-то из стажеров, их тотчас отправят обратно.

Я смирилась бы с отказом и сама отправилась бы домой, если бы на хвосте у меня не сидели шесть разгневанных Хранителей. Рискнут ли они последовать за мной сюда или просто дождутся моего возвращения, я понятия не имела. Так или иначе, хотелось дать им время поостыть, прежде чем устраивать разборки.

Ну и, разумеется, оставалась небольшая проблема того, что во всем случившемся виновата только я.

Двигаться я могла только вперед с пустыми карманами и раскрытыми ладонями. Я зашла слишком далеко, рискнула слишком многим – я не могла уйти, не попробовав все варианты.

Стараясь отдышаться после бешеного бега в город, я на дрожащих сразу по нескольким причинам ногах осторожно обходила кордон и присматривалась к стражам, держащим оцепление. Каким-то образом они объединили свою магическую силу – всех их связывала толстая веревка сияющего голубого света. Я подозревала, что, если попробую прорваться сквозь нее, потом буду залечивать ожоги.

Сам склад был разрушен почти полностью. Огонь бушевал на задней стене, и, хотя передний фасад еще стоял, пламя быстро распространялось. Какую бы операцию ни провели Хранители, она получилась жестокой и до ужаса эффективной.

Прибившись к толпе зевак, я обошла здание, задержавшись у главного входа, где собралась плотная группа Потомков. Время от времени один из них отделялся от группы, исчезал в горящем здании и несколько минут спустя возвращался с пустыми руками.

А потом я заметила его.

Волосы цвета воронова крыла, черный, как ночь, наряд – его зловещий силуэт выделялся на фоне клокочущей стены оранжевых отблесков. Выражение его лица я разобрать не могла, мощное тело заслоняли собравшиеся вокруг, но даже среди хаоса я его узнала. Более того, я его почувствовала: по коже скользнула странная аура.

Лютер.

Словно услышав мои мысли, он повернул голову в мою сторону. Я тонула в море зевак, но его блестящие синие глаза мигом нашли мои.

Я расталкивала толпу, пока не оказалась нос к носу с ближайшим стражем.

– Я пришла помочь! – прокричала я сквозь гомон. – Позовите принца Лютера. Вон он, он меня знает.

– Меня не интересует, кто ты, – равнодушно отозвался страж. Казалось, ему совершенно безразличен бедлам, царящий у него за спиной. – Никого не впускаем и никого не выпускаем.

– Позовите принца, он объяснит вам...

– Нет.

– Я целительница. Если там есть раненые, я могу помочь.

– Нет.

– Вы и впрямь намерены...

– В следующий раз я пущу в ход меч.

Я глянула через плечо: Лютер по-прежнему наблюдал за мной, хотя с места своего не сдвинулся.

Лицо его было, как всегда, бесстрастным, но в холодных глазах и в стиснутых зубах я почувствовала напряжение. В его чертах читалось что-то жесткое, что-то похожее на...

Подозрение.

По спине пробежала дрожь.

Лютер считает, что это я виновата?

Черт, я и впрямь виновата. Во всем. Может, не в той мере, в какой подозревал Лютер, но чужая кровь все равно на моих руках.

Что ж, раскаиваться буду позже – боги, и еще как, – но сейчас у меня еще был шанс остановить кровопролитие. В прямом и в переносном смысле.

– Лютер! – крикнула я, маша поднятыми руками. – Лютер, я здесь!

Принц не двинулся в мою сторону. Он вообще никак не отреагировал.

– ЛЮ-ТЕР!

Он покачал головой, беззвучно проговорил «Иди домой!» и начал отворачиваться.

– Лютер, надменный ты хлыщ, а ну иди сюда и поговори со мной.

Сотня любопытных глаз взглянула на меня, как на мышь, только что разбудившую льва. Плечи Лютера поднялись, потом резко упали, что наверняка означало раздраженный вздох, но он таки двинулся навстречу мне.

Я уже и забыла, какой Лютер огромный, как возвышается надо мной со своим вечно ледяным взглядом. Распущенные волосы черным занавесом обрамляли острые углы его лица, оливковая кожа блестела от жара. Бусинки пота стекали по шраму и падали на шею. Моя ладонь сжалась от безумного и совершенно неуместного желания стереть хотя бы одну.

– Вам не следует здесь находиться, – предупредил Лютер.

– Я из дома взрыв услышала. Подумала, что, если есть раненые, если ранены дети, я могла бы помочь.

– Детей здесь нет.

Хвала богам! Я едва чувств не лишилась.

– Тем не менее я могла бы помочь с ранеными, по крайней мере пока они не смогут исцелять себя, – настаивала я. – На этот раз я буду соблюдать правила, жизнью клянусь!

Лютер вгляделся мне в лицо, ничего не говоря.

– Я допустила ошибку. Такую, о которой сожалею больше, чем вы думаете. Позвольте мне хотя бы попробовать ее исправить. Пожалуйста!

Я гадала, слышит ли принц в моих словах искренность и знает ли, что за ними кроется куда больше, чем он в состоянии понять.

Лютер поднял ладонь, и вокруг меня образовался мерцающий шар голубого света. Я затаила дыхание, пока проходила через сияющую веревку кордона, дивясь тому, как она шипит и исчезает, сталкиваясь с блестящим куполом.

Я заторопилась, чтобы не отстать от Лютера, – голубой щит вокруг меня исчез, когда я нагнала его, чуть слышно шепнув «спасибо».

– Не лезьте под руку и в огонь не лезьте, – приказал Лютер. – И никуда не убегайте. Попробуете – я лично швырну вас в подземную тюрьму.

– Так точно.

Судя по выражению лица, мой ответ Лютера не убедил.

– Где ваши принадлежности?

– У меня их нет.

– Вы пришли сюда без лекарств и принадлежностей?

– Из Смертного города я унесла столько всего, сколько смогла поднять, но по дороге в Люмнос-Сити на меня напала шайка придурков, которые украли мою сумку. Так что фактически я лишь полпути сюда прошла без лекарств и принадлежностей.

Лютер остановился. Его глаза потемнели, беззастенчиво зарыскав по моему телу.

– Они вас обидели? – прорычал он.

Я заерзала под тяжестью его неожиданно пристального взгляда.

– Нет, мне удалось сбежать.

– Это были смертные или Потомки?

– Я... ну... не разобрала. Было слишком темно. – Я нахмурилась. – Можем мы сейчас сосредоточиться на происходящем?

Судя по взгляду, моя ложь показалась Лютеру еще менее правдоподобной, чем звучала. Впрочем, развивать тему принц не стал, а повел меня к участку, где на траве лежали тела.

Когда мы приблизились, до меня донеслась вонь паленых волос и обугленной кожи, вызвав приступ тошноты, который только усилили измученные стоны. Пострадавших обильно покрывали ожоги тревожащей тяжести, их форма порвалась и сгорела, а у кого-то еще до сих пор дымилась, как затушенная свеча. У нескольких не хватало конечностей. Одна фигура казалась неестественно бездвижной.

– Это самые тяжелые, – тихо сказал Лютер. – Не знаю, сможете ли вы им помочь. Мы собираем кареты, чтобы отправить их к целителям в Фортос.

Я смогла только кивнуть, произносить слова казалось слишком трудно.

Я медленно подошла к пострадавшим и опустилась на колени меж двумя из них. Справа от меня мужчина корчился от боли и зажимал лицо, выкрикивая обрывки слов, которые я не могла разобрать. Я осторожно притянула его руку к себе.

– Здравствуй. Я Дием, целительница, я здесь, чтобы помо...

Рука раненого оторвалась от лица, и у меня судорожно сжалось горло. Его лицо – то, что когда-то было лицом, – превратилось в блестящую массу плоти, кровавой и обожженной.

Его рука, еще горячая от огня, сжалась вокруг моего запястья.

– М-мог...м... – Губ у него не осталось, язык превратился в почерневший обрубок, поэтому речь напоминала вялую невнятицу из крови и боли. Однако слова, которые отчаянно старался произнести раненый, были очевидны.

«Помоги мне».

Сделать я ничего не могла. Была бы при мне сумка с лекарствами, я хотя бы облегчила ему боль или помогла бы заснуть, пока его тело самоисцеляется. Но я отдала все Хранителям.

Почему я не отбивалась от них сильнее, почему не бежала быстрее? В горле застрял сдавленный всхлип.

«Это я натворила. Это я виновата».

Я взяла раненого за руку и наклонилась к нему.

– С тобой все будет в порядке, – прошептала я. – Ты очень быстро поправишься. Скоро от боли останутся лишь воспоминания.

– М-мог м... – снова простонал несчастный. Его пальцы дрожали вокруг моих, или, может, трясло меня.

– Мы переправим тебя к тем, кто сможет помочь. Ты только держись, потерпи еще немного.

Плечи раненого задергались, попытки заговорить превратились в долгие, отчаянные всхлипы. Заметив на его ребрах участок необожженной кожи, я накрыла его другой ладонью и начала легонько растирать большим пальцем.

– Ты не один. Я здесь, с тобой. Все будет хорошо.

Подсознательно я чувствовала тяжесть взгляда Лютера, который, даже вернувшись к группе Потомков, наблюдал за каждым моим движением. Я слышала, как он спокойно, но твердо отдает приказы, не теряя ни капли уверенности даже среди царящего вокруг безумия. Как ни странно, меня его голос успокаивал.

Я сидела с раненым, шепча слова утешения, пока его всхлипы не зазвучали реже, потом не стихли. Его рука стала безвольной и соскользнула с моего запястья. На миг я испугалась, что случилось непоправимое, но его пульс у меня под ладонью оставался сильным и ровным, хотя и настораживающе частым. Боль утянула его в пучину забытья – маленькая милость.

По другую сторону от меня женщина-страж билась в конвульсиях от ожогового шока. Я действовала по тому же принципу, что с ее товарищем по несчастью, – держала ее за руки, обещала, что скоро подоспеет помощь. Очередная ложь – за последние дни врать я научилась даже слишком хорошо – но, видимо, она утешила достаточно, чтобы унять конвульсии и нормализовать сбившееся дыхание раненой.

Я переходила от Потомка к Потомку и, где могла, оказывала несущественную помощь. Временами мне удавалось больше: Лютер приказал стражу принести чистую воду и спирт, с помощью которых я промыла несколько ран. Разрезав кожаный ремень, я получила импровизированный жгут и наложила его раненому, которому оторвало ногу ниже бедра.

Я подошла к последнему стражу, который не шевелился с тех пор, как Лютер подвел меня к раненым. Я старалась к нему не присматриваться, убеждая себя, что лучше сосредоточиться на пациентах, которые в сознании и страдают сильнее, но, по правде, я боялась того, что могу обнаружить, однако трусливо тянуть и дальше я больше не могла.

Страж оказался женщиной, по крайней мере, мне так показалось. Все ее тело обгорело, волосы превратились в пепел. Огонь уничтожил обе стопы и всю левую руку. Трудно было определить, сгорела ли ее одежда или просто вплавилась в кожу.

Я долго наблюдала за ее грудью, моля всех готовых слушать меня богов показать мне малейшее движение.

Но видела только неподвижность. Жуткую, вечную неподвижность.

«Это я натворила. Это я виновата».

Из глаз полились слезы, когда я наклонилась к умирающей и опустила то, что осталось от ее век. Я взяла ее за руку, прошептала слова Обряда Концов и молитву высшим силам смилостивиться над ее душой.

Милости к своей душе я просить не стала.

Со временем жуткая тишина у меня в голове начала отступать, в мысли проникли голоса собравшихся вокруг Лютера.

«...думали, что вытащили всех...»

«...еще заблокировано несколько стражей...»

«...несработавшая взрывчатка повстанцев...»

«...проход может обрушиться в любую секунду...»

Я повернулась к Лютеру. Он по-прежнему смотрел на меня, на его лице отпечаталось хмурое, непонятное мне выражение. Принц захлопал глазами, словно, встретив мой взгляд, вырвался из собственных мятежных мыслей.

Рядом с принцем стояли двое Потомков – здоровенный детина с копной золотистых кудрей и стройная хмурая женщина с индиговым бобом, спускающимся к подбородку под острым как нож углом. Оба смотрели на Лютера с мрачной безысходностью.

– Если окружим здание магией тени, то потушим пожар, но она может убить застрявших внутри, – проговорил детина с мрачным выражением, совершенно не подходящим его лицу.

– В целях безопасности оружейный склад строился лишь с двумя дверями, – добавила женщина и покачала головой так, что несметное множество сережек сверкнуло в отсветах пламени. – Задняя дверь только что рухнула, передняя в таком плохом состоянии, что сквозь нее никому не протиснуться. Можно выжечь новый вход, но целостность здания серьезно повреждена. Новый вход может обрушить его целиком.

Детина уныло кивнул, соглашаясь с такой оценкой.

Лютер зыркнул на них так, что даже я съежилась, хотя, к чести Потомков, ни тот ни другая не дрогнули.

– Хотите, чтобы я бросил людей сгорать заживо? – прорычал он.

– Мы не уверены, что внутри остались живые, – возразил детина. – Даже если удастся запустить кого-то внутрь, возможно, он будет рисковать жизнью ради трупов.

– Я могу войти.

Взгляд Лютера метнулся ко мне.

Встав на ноги, я взглянула на здание, сейчас почти полностью объятое пламенем. Большую железную дверь взрывом сорвало с петель. Упавшие обломки превратили проем в нечто не больше лаза из почерневшего пылающего дерева. Лаз был узкий, но...

– Я могу войти, – повторила я. – Я меньше любого из вас. Я пролезу.

Потомки, стоящие рядом с Лютером, посмотрели друг на друга, потом на меня.

– Ты хочешь туда войти? – спросила женщина.

– Нет! – рявкнул Лютер. – Это слишком опасно.

– Весь последний час вы посылали туда своих стражей, – огрызнулась я. – Это слишком опасно не было?

– Вы не один из моих стражей.

– И что?

– Это слишком опасно. Вы смертная, не забыли? – Голос Лютера звучал сухо, почти язвительно. – Ваше тело слишком хрупкое.

Я обожгла его злым взглядом:

– Во-первых, если еще раз назовете меня хрупкой, я отрежу ваши драгоценные яйца и затолкаю вам в горло.

Группу Потомков накрыла мертвая тишина. Уголок рта Лютера дернулся вверх – едва заметно.

– Во-вторых, даже если я пострадаю, вам-то что? – Я горько улыбнулась. – В конце концов, я лишь смертная. Наши жизни – ничто в сравнении с вашими.

Мышцы шеи Лютера напряглись от усилий, которые он прилагал, чтобы сдержаться и не ответить.

Златокудрый детина посмотрел на Лютера, потом, наклонив голову, на меня, и его губы медленно растянулись в улыбке.

– У тебя может получиться, – задумчиво проговорила женщина. – Если сумеешь пробраться внутрь и переместить живых к выходу, мы поднимем потолочные балки настолько, чтобы вытащить раненых наружу. Но у тебя будет только один шанс – здание рухнет, стоит нам его тронуть.

Я пожала плечами:

– Я справлюсь. Мне не страшно.

– Заметно, – проговорил златокудрый детина и подмигнул мне.

– Нет. – Лютер скрестил руки на груди, поднял и напряг плечи. – Она в здание склада не войдет. Это не обсуждается.

Я посмотрела на него:

– Да ладно вам, Лютер...

– Принц Лютер.

Я выразительно закатила глаза:

– Там люди умирают, а вы переживаете из-за своего вычурного дерьмо-титула?

Лютер что-то зарычал в ответ, но я перебила, толкнув ладонью неподвижную стену его груди:

– Вы готовы сказать родным тех стражей, что шанс их спасти был, но вы его не использовали? Таким лидером вы намерены стать?

Удар пришелся по гордости Лютера, расчетливо, но эффективно. Взгляд принца полыхнул яростью, но куда важнее были пытливые взгляды стоявших рядом.

Лютер оказался в безвыходном положении. Это понимала я, и это понимал он. Не пустить меня на склад значило поставить смертную выше своей расы, а подобное проявление слабости будущий король Люмноса не мог себе позволить.

– Прекрасно, – процедил он. – Убивайтесь. Но не ждите, что я отправлю стражей вас спасать.

– Прекрасно, – парировала я и повернулась к стоящей рядом с ним женщине. – Можете объяснить, куда идти, как только я попаду внутрь?

Она кивнула и вместе со мной зашагала к складу. Я не сводила взгляда со здания, пока женщина описывала комнату, где видели живых. Они были дальше, чем мне прежде казалось, – намного дальше. Лишь моя раздутая гордость не позволила сбежать поджав хвост.

Я оглянулась на участок, где отдыхали раненые, и на глаза попалась та бездвижная женщина. Одни боги знали, сколько таких, как она, внутри – мертвых или умирающих медленной, мучительной смертью.

Из-за меня.

– Если хочешь, попробую найти стража помельче и отправить с тобой, – предложила женщина, наверное почувствовав, что моя отвага испарилась.

Я отмахнулась:

– Некогда. Я справлюсь.

Женщина кивнула:

– Перетащи живых поближе к выходу. Как только всех соберешь, мы поднимем балки и поможем их вытащить.

Признаюсь, меня потрясла ее исключительная целеустремленность. Эта женщина не пыталась меня отговорить и не относилась ко мне так, будто кровь смертной делала меня слишком слабой или глупой, чтобы осознавать риск, на который я шла. Каким бы неразумным ни был мой выбор, она была твердо намерена его уважать. Я сняла с бедер ножевой ремень и передала его женщине, понимая: протискиваться будет проще налегке, без лишних помех.

– Если не вернусь, передайте вашему принцу...

Я оглянулась туда, где стоял Лютер, но он уже исчез из вида.

Обида кольнула грудь, заставив почувствовать себя наивной дурочкой. Разумеется, моя неминуемая гибель не настолько интересна, чтобы удержать внимание Лютера. Почему я ожидала чего-то другого?

– Неважно, – быстро проговорила я, убрала волосы под тунику, опустилась на колени и напоследок набрала в легкие побольше воздуха. – Пора выяснить, любит ли меня Бабушка Люмнос.

* * *

«Жарко» не передавало и сотой доли того, что чувствовалось внутри оружейного склада. «Жарко» – слово чересчур мягкое и совершенно неподходящее.

Горшок с кипящим, дымящимся маслом.

Раскаленное докрасна железо, расплавленное над кузнечным горном. Пылающая поверхность проклятого богами солнца.

Стены и полы склада были каменными – пожалуй, единственная причина, по которой ни одна часть здания еще не рухнула, – а вот деревянные стропила превратились в гигантское клубящееся облако огня. Жар от него давил с почти физической силой, воздух загустел настолько, что каждый шаг я делала словно сквозь жидкое тепло.

Пол впереди усеивали лишь пылающие бруски, но высоко над ним остатки балок трещали, как камин зимой. Звук, прежде приносивший мне столько ностальгического умиротворения, теперь предупреждал о том, что в любую секунду потолок может рухнуть мне на голову.

Я ползла как могла быстро, зажав рот воротом туники, чтобы фильтровать почерневший воздух.

– Эй! – крикнула я, уже хрипя от дыма. – Кто-нибудь меня слышит? Отзовитесь, если слышите мой голос!

Тишина.

Трудно было даже удержать глаза открытыми, а увидеть что-то на расстоянии вытянутой руки – еще труднее.

– Здесь есть кто-нибудь? Я могу вам помочь! – кричала я.

Тишина.

На четвереньках я ползла по маршруту, описанному женщиной, ощупывая стены главного коридора. У входа в большое складское помещение золотая табличка с гравировкой «Клинки» упала на пол. Крыша частично обвалилась, и ночной воздух немного разогнал слепящий смог. Стеллажи вдоль стен оказались до странного голыми; на полу лежали несколько пустых перевернутых ящиков и валялись разбросанные ножи. Бледные драгоценные камни на рукоятях мерцали в танцующих отсветах пламени.

Мой взгляд зацепился за пару сапог, торчащих из-за ящика. К телу, скрючившемуся на боку, я бросилась с бешено бьющимся сердцем, безостановочно повторяя беззвучные молитвы.

Схватив за плечи, я перевернула тело на спину и... отпрянула с испуганным криком. Выпученные голубые глаза ничего не выражали, рот открылся в безмолвной мольбе о пощаде. Кровь залила грудь, рана в горле зияла почти до самой кости.

Этот Потомок не сгорел, не задохнулся от дыма. Он был убит.

Вспомнились Хранители, которых я встретила на дороге, и две телеги, которые они тянули. Я снова посмотрела на пустые стеллажи и перевернутые ящики, складывая одно с другим.

«А ты думала, что случится? Думала, Хранители постучат и вежливо попросят?»

Я обползла помещение, разыскивая живых, но нашла только тела еще двух стражей: одного обезглавили, другого разорвало на части взрывом.

Как минимум четыре стража погибли. Четыре жизни оборвались самым жестоким образом.

Убивать казалось так легко, когда я столкнулась с Потомком в проулке. Увидев, как он лишает жизни смертную женщину, я была готова уничтожить его в мгновение ока. Мой гнев пылал так ярко, что необходимость покончить с Потомком почти не вызывала сомнений.

Тот же гнев почувствовал Генри, увидев смертного мальчишку, затоптанного всадником-Потомком, – потребность в мести, в справедливости, полыхавшую так, что выжигала все остальное.

Я считала, что со мной случилось то же, что с Генри, – встреча в проулке подготовила меня к тому, чтобы стать Хранителем, чтобы вступить в войну, чтобы сделать все необходимое для защиты моей расы.

Чтобы убивать, если понадобится.

Но Потомок, с которым я столкнулась в проулке, заслужил свою участь, убив двух невинных. Насколько мне было известно, те стражи не совершили никаких преступлений – они всего лишь были Потомками, оказавшимися не в том месте не в то время.

«Война – это смерть, страдания и жертвы. Война – это решения, которые будут преследовать тебя до конца твоих дней».

Если таких убийств требует война, я к ним оказалась не готова.

И никогда не буду готова.

Не выдержав дыма и жара, я рухнула на пол рядом с погибшими стражами. На миг показалось, что крыша впрямь обвалилась и огромный вес испытанного за последние месяцы рухнул мне на голову.

Даже переживи я еще один рассвет, моя карьера целительницы закончилась – к ней не осталось возврата теперь, когда я собственными глазами увидела кровавые последствия нарушенной мною клятвы. Моя мать, вероятно, умерла, моя жизнь отныне привязана к службе злобному королю и его жалкому наследнику. Генри, вероятно, ненавидит меня, а даже если нет, не заставят ли его Хранители выбирать между ними и мной? И падет ли выбор на меня, если Генри предан делу Хранителей так, что навсегда набил его символ себе на кожу?

Да и хочу ли я взять верх в подобном поединке?

Кашель от дыма обернулся прерывистыми всхлипами, терзающими горло, кислорода в воздухе оставалось до опасного мало. В голове у меня повис такой же туман, как в воздухе, каждую мысль приходилось вытягивать, как из ямы с липким, пузырящимся дегтем. Я пыталась встать, но всякий раз, когда собирала остатки сил, взгляд падал на безжизненные глаза лежащего рядом трупа, и я вспоминала, сколько крови у меня на руках.

Может, лучше было бы просто... остаться здесь. Свернуться калачиком и ждать неизбежного.

Генри справится и заживет себе дальше. Море и другим целителям станет безопаснее. Отец с Теллером будут горевать, но, наверное, тоже выиграют. Мои решения уже подвергли их слишком большому риску.

Конец мой будет мучительным. Но возможно, именно такой я и заслужила.

«Это я натворила. Это я виновата».

Боевой дух покинул мое тело, и я без сил повалилась на пол. По щеке потекла слеза, когда я закрыла глаза и покорилась тьме.

Глава 26

«Борись!»

Мои глаза распахнулись.

«Как давно я здесь лежу? Я умерла?»

Обнаженные участки кожи опухли и болели, практически поджариваясь на раскаленном каменном полу.

«Борись!»

– Нет.

Энергия неслась по венам, наполняя их ледяным ветром, который успокоил раздраженную кожу и заставил отпрянуть от обжигающей плитки подо мной.

– Огонь Неугасимый! – выругалась я, сев прямо. – Даже умереть спокойно нельзя!

Голос метался внутри, словно хищник по клетке, клацал зубами и побуждал к действию. Он хотел, чтобы я сдвинулась с места, ушла из здания, спасла себя, боролась за себя, – всего того, от чего мои ум и сердце добровольно отказались.

Я сделала глубокий вдох и с удивлением поняла, что легкие чистые и неповрежденные. В помещении до сих пор клубился черный ядовитый дым – я уже наверняка должна была потерять сознание.

«Борись! Борись! Борись!»

– Ладно, – проворчала я, поднимаясь на ноги. – Отстань от меня. Я встала.

Когда я выпрямилась в полный рост, воздух показался расплавленным, куда горячее, чем на земле, но по какой-то необъяснимой причине это больше меня не беспокоило.

Ледяное покалывание растеклось от груди к голове и вниз, к рукам и ногам, сделав меня бесчувственной к огненному аду вокруг.

«Я сошла с ума, – подумала я. – Всего два месяца без огнекорня, и я свихнулась окончательно и бесповоротно».

Я выбралась из помещения и в нерешительности стояла в коридоре, пока мой затуманенный дымом мозг пытался сориентироваться в тлеющей тьме.

Выход был справа от меня.

Но люди, которых я пришла спасать, были слева, если, конечно, они еще не погибли и до сих пор ждали спасения.

Меня словно сами боги услышали – пылающий обломок деревянных стропил упал справа от меня, едва не врезавшись мне в голову. Еще один обломок, крупнее первого, упал рядом – я резко повернула налево и выругалась.

Быстрый взгляд вверх подтвердил, что еще немного, и обвалится остаток крыши. Если искать уцелевших, то прямо сейчас или никогда.

Я побежала по вестибюлю.

– Эй, здесь есть кто живой?! – звала я.

В ответ раздался голос, тихий и слабый, едва уловимый на фоне треска пламени и грохота падающих обломков.

– Эй! – крикнула я. – Ты меня слышишь?

– Пожалуйста... помоги.

Мое сердце бешено застучало.

– Продолжай говорить! Я тебя найду.

– П-помоги мне... Блаженный Клан, пожалуйста, я не хочу умирать...

В комнате сразу за главным коридором я заметила двух мужчин – один бесформенной грудой лежал на земле, другой застрял под упавшей балкой. Тяжелым деревянным обломком ему расплющило бедра, а ноги согнулись под неестественным углом. Меня замутило.

Темные, лишенные надежды глаза перехватили мой взгляд. В пояснении того, насколько мрачная сложилась ситуация, он не нуждался.

– Пожалуйста, не бросай меня! – взмолился он. – Пожалуйста... спаси меня!

– Спасу, обещаю тебе. Все будет хорошо. – Собственные слова казались неприятными. Упавшая балка была такой тяжелой, что мне в жизни не поднять. Может, стоит привести сюда кого-то из стражей-Потомков, а других убедить подержать вход, пока мы не...

В фойе градом посыпался строительный мусор, отчего волна пламени прокатилась по коридору и ворвалась к нам в комнату. Интуитивно я заслонила раненого собой, чтобы защитить от огня.

«Борись!»

Голос снова запульсировал, и поток холода залил мне кожу. Раздалось шипение, и, подняв голову, я увидела, что к потолку поднимается облако пара.

«Впрямь схожу с ума».

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Перт.

– Ладно, Перт... можешь сдвинуть эту балку со своей ноги?

Перт покачал головой, и в лазурных глазах появилось отчаяние.

– Не могу. Нет сил.

Я переключилась на лежащего рядом с ним. Быстро проверив пульс, я удостоверилась, что он жив, но несколько сильных пощечин в сознание его не привели.

Плохо дело. Даже если вытащу Перта из-под балки, придется тащить их обоих под градом горящих обломков. Я сомневалась, что и одного-то смогу протащить.

Меня снова понемногу затягивало в болото безнадежности. «Я не справлюсь, они оба здесь умрут, и виновата буду только...»

«Борись!» – рявкнул голос.

Верно.

Не время упиваться отчаянием.

Я обхватила рукой деревянную балку, придавившую Перта, и поморщилась, потому что кожа запузырилась от непогасших искр на расколотом конце. С громким стоном я обрушилась на него всем своим весом в отчаянной попытке сдвинуть с места. В бытность целительницей я слышала истории о том, как в критические моменты смертные черпали нечеловеческую силу из каких-то скрытых источников. Отчаявшиеся матери сдвигали кареты, чтобы освободить своих застрявших детей, хрупкие леди оттаскивали упавших коней, под которых попали их любимые. В страхе перед надвигающейся потерей дорогого человека было что-то, покрывавшее наши кости сталью и наполнявшее вены огнем – так и появлялась готовность с вызовом смотреть в лицо Смерти и выдерживать нагрузки, казавшиеся непосильными.

Дорогим человеком Перт мне точно не был, но не было и другого объяснения тому, что гигантская балка медленно сползла с его искореженных ног. Красные угольки закружились перед нами, когда обугленный брус с глухим стуком повалился на пол. В тот момент Перт закричал, уж не знаю, от боли или от облегчения.

– Можешь хоть немного ноги нагрузить? – спросила я.

Перт попробовал встать, но едва оторвал грудь от пола, и лицо скривилось от нестерпимой боли, а руки подломились.

– Прости, – сказал он, и в глазах отразилась до боли знакомая мне безысходность.

– Ничего страшного. Ты придешь в себя. – Я смотрела то на него, то на другого стража, и в голове у меня постепенно складывался план. – Мы выберемся отсюда – все трое.

В лице Перта появилась надежда.

– Правда?

– Конечно. Вот только... – Я поморщилась. – Будет очень больно.

Перт кивнул, ничуть не смутившись, и снова толкнул себя вверх. Крик боли вырвался у него из груди, но он сумел подняться на локти.

– Я справлюсь, – проговорил он, тяжело дыша.

– Хорошо. – Я взяла за руки бесчувственного мужчину и вытянула во весь рост, постаравшись подтащить его поближе к Перту.

– Донести вас обоих я не смогу, но, может, сумею доволочь тебя. Твоего друга мы используем как носилки. Сможешь лечь на него?

Перт снова кивнул, черты его лица заострились от сильной сосредоточенности. Он стиснул зубы и задушил рвущиеся из горла крики, когда я обняла его за грудь и уложила поперек спины другого стража. Съежившись, я осторожно устроила его изувеченные ноги и раздавленные бедра так, чтобы мужчины оказались ровно один на другом.

– Держись за него изо всех сил, – велела я, взяла бесчувственного стража за вялые руки и сцепила их у себя на поясе.

Упершись пятками в каменный пол, я бросила вес вперед, пробираясь в коридор со сдавленным кряхтением. Робкая надежда расцвела в сердце, когда мужчины двинулись вперед, потом завяла, когда мы замедлились и остановились.

Сделав глубокий вдох, я попробовала снова. Несколько шагов вперед и снова остановка. Я с криком зарывалась в свои самые глубокие глубины, выскребая со дна души всю силу до последней капли. Еще один фут, потом еще один и остановка.

Казалось, мы уже целую вечность продвигаемся дюйм за мучительным дюймом. Даже Перт, невзирая на чудовищно искореженное тело, старался изо всех сил, ладонями отталкиваясь от каменного пола.

После каждого рывка я чувствовала себя опустошенной и совершенно выдохшейся, уверенной, что больше не вынесу, что в моей усталой, измученной душе не осталось ни капельки силы, но из раза в раз голос внутри меня оживал и открывал новые резервы упорства. Пламя лизало стены, вдоль которых мы двигались, частички падающих обломков покрывали мои руки волдырями и ожогами, хотя я едва их чувствовала. Остался лишь стук моего сердца и зов голоса, гонящего меня дальше.

Прохладный ветерок, наконец скользнувший по моей щеке, был подобен брызгам родниковой воды в пустынях Игниоса. Сквозь дым и языки пламени я разглядела просвет, за которым мерцала звездами ночь, а в том просвете лицо. И ясные серо-голубые глаза.

– Дием!

Лютер.

Голос принца звучал хрипло, чуть ли не испуганно. Ничего общего с ледяным спокойствием, которого я по привычке ждала.

Будто свет потушенной свечи, исчезли остатки моей энергии. Я рухнула на колени, тяжело и больно ударившись о пол.

– Лютер, я не могу... – прохрипела я.

– Стой на месте. Держись! Я иду к тебе.

Раздались крики. Шорох. Скрежет гнущегося металла и треск дерева.

– Я иду к тебе! – снова прокричал он.

Две веревки слепящего света поползли от входа по полу. От дыма у них появился призрачный ореол, который окружил меня, когда они оплели мою грудную клетку и потащили вперед. Я схватила обоих стражей, но мои мышцы оказались слишком слабыми, и удержать раненых не получилось.

– Нет! – простонала я. – Не меня! Их, сначала их вытащи.

Сияющие веревки снова попробовали дернуть меня вперед, бросив раненых.

– Нет, Лютер! – громче прорычала я. – Спасай их!

Я схватила один из светящихся побегов и отодрала от своего тела. Едва коснувшись магии Лютера, я кожей почувствовала пульсацию чего-то совершенно невероятного – словно в руки мне попал затвердевший звездный свет или осколок луны. Казалось, магия проникает в меня и покрывает мне тело мерцающим серебристым сиянием.

Покалывающий поток энергии рванул вверх по рукам и проник в сердце, глуша усталость и усиливая сосредоточенность. Оба светящихся побега я привязала к запястьям бесчувственного стража. Магия Лютера гудела от моего прикосновения, и, клянусь, издали я услышала ответный гул, стихший, едва я отпустила побеги.

– Теперь тащи! – крикнула я. – Тащи!

Веревки-побеги туго натянулись. Я повалилась на бок, и раненые один на другом медленно, но верно заскользили к просвету, а потом вдруг раз и остановились.

Купол искристого голубого света начал поднимать упавшие балки, которые загородили дверь. Дело шло до мучительного медленно, бруски были так повреждены, что, я не сомневалась, могли расколоться в любую секунду. Но вот я с трепетом и огромным облегчением увидела, как сквозь дым тянутся руки и два раненых стража исчезают в ночи.

Из груди вырвался нелепый измученный смех. Я справилась, стражи в безопасности. Тяжело раненные и, вероятно, навсегда изувеченные, но живые.

Возможно, они были ужасными Потомками. Возможно, они пытали смертных или казнили детей по законам о размножении или совершили множество других чудовищных поступков. Возможно, однажды я пожалею о том, что дала им второй шанс.

Но по крайней мере, на сегодня я спасла им жизнь. И в какой-то мере они спасли жизнь мне.

Треск смещающихся брусков предупредил, что долго просвет не продержится. С огромным трудом я встала на ноги и заковыляла вперед, мои перетруженные ноги опасно дрожали.

Лютер шагнул в расширившийся проход – яркие огни города окружали его грозный профиль ореолом, – и наши взгляды встретились во мраке.

Мы оба застыли на месте, когда между нами пробежала искра чего-то древнего и глубокого. Это была сила природы, превосходящая слово и мысль; могучая, как разряд молнии, первый вдох ребенка и бездонная глубина моря. Что-то не от мира сего, но полностью в него внедренное. Оно согрело кровь неведомым прежде покоем и наполнило страхом перед неминуемой участью.

У меня случилось видение. То же самое, что и раньше, – поле боя, пылающее серебристым пламенем, я в доспехах самого глубокого черного цвета, в руке у меня ониксовый палаш с позолоченным эфесом, у ног кольцо безжизненных тел. Только на этот раз я была не одна.

На этот раз я хорошо рассмотрела темную фигуру рядом с собой, словно мой визави скинул необъятную мантию мрака; с меча, эфес которого был инкрустирован драгоценными камнями, капала багровая кровь. Когда я заглянула в знакомые глаза, сладчайшая, душераздирающая боль обожгла левую сторону груди. Я закрыла участок ладонью, и фигура на другом конце поля повторила мое движение.

Видение закончилось – мерцая в воздухе, оно таяло, как дымка на солнце. Поле боя стало горящим складом, серебристое пламя потемнело до красно-оранжевого, разбросанные трупы превратились в упавший строительный мусор, но фигура, которую я видела, осталась. Взгляд моего визави был по-прежнему прикован ко мне, его ладонь по-прежнему лежала на груди, как и моя.

– Дием, – шепнул он.

– Лютер, – ответила я.

Он вытянул другую руку вперед и сделал шаг в мою сторону.

Хрусть!

Звук донесся сверху.

Я разорвала наш зрительный контакт и посмотрела вверх на одну массивную балку, потом на другую, отрывающуюся от несущей.

Они двигались очень медленно. Деревянные стропила приближались ко мне.

Рот Лютера открылся, губы беззвучно прошептали мое имя, глаза расширились от ужаса. Дрожащей рукой я потянулась нему.

Затем небо обрушилось.

И мир погрузился во мрак.

Глава 27

Все болело.

Кожа, кости, мозг.

Болела каждая клеточка моего тела.

Сильные руки держали меня за ноги и за плечи, прижимая к твердой, теплой стене. К стене, которая трепетала и пульсировала, как бьющееся сердце.

Я всхлипнула, и стена замерла.

– Ваше высочество...

– С дороги!

– Вокруг склада осталась несработавшая взрывчатка. Как нам?..

– Разыщите вице-генерала. Дальше с ситуацией разберется она.

– Но ваше вы...

– С дороги, мать твою!

Потом я начала двигаться и подпрыгивать, каждый резкий толчок сотрясал содержимое моего черепа.

Я попыталась открыть глаза, но ничего не получилось. Все очень-очень сильно болело.

– Я с тобой, – куда тише проговорил кто-то. – Ты выживешь, обещаю.

По какой-то причине я в это поверила. Голос казался знакомым, но хранился будто бы не в памяти, я словно помнила его не сознанием, а чем-то более глубоким и сокровенным. Его непоколебимая решимость успокаивала мое слабое сердце, но звучало в нем что-то... потрясенное.

Потерянное.

По телу пробежала дрожь, когда ледяной ветерок коснулся моей кожи в самых неожиданных местах – ужалил ребра, бока, бедра. Я попробовала заговорить, но с губ сорвался лишь слабый прерывистый звук.

Руки сжали меня еще крепче – нежно и при этом отчаянно.

Мне стало спокойно. Очень-очень спокойно. Хотелось заснуть на этих руках и чтобы меня никогда-никогда не отпускали.

Спать...

– Дием, останься со мной! Пожалуйста... останься здесь со мной. Нет, пожалуйста, не ухо...

Темнота.

* * *

– Кто она?

– Это неважно. Мне нужно, чтобы ты ей помогла.

– Помогла ей? Да ты посмотри на нее. Ей не я нужна, а целитель.

– Просто сделай, что сможешь.

– Как я должна?..

– Помоги ей, Элинор, пожалуйста.

– Ладно, ладно. Расскажи, что случилось.

– Хранители напали на оружейный склад Дома Бенеттов. Она вошла внутрь, чтобы вытащить двух стражей из огня. Крыша обвалилась прежде, чем она успела выбраться.

– Блаженный Клан... Почему, ради девяти королевств, спасательную операцию проводила эта девушка?!

Низкий рык.

– Потому что я долбаный идиот.

Тишина.

– Ладно. Тогда я, м-м-м, раздобуду ей платье.

– Брюки. Она обычно носит брюки.

– Брюки? У меня брюк нет... Не беда, найду что-нибудь. Ты побудешь с ней, пока я не вернусь?

– Сама Люмнос не оторвет меня от нее.

Снова тишина.

– Кузен, кто тебе эта девушка?

Пауза, потом долгий, тяжелый вздох.

– Элинор, я... я думаю, она...

Темнота.

* * *

Удобно.

Мне в жизни не было так удобно.

Все мое тело было окутано теплом – не как раньше, на оружейном складе, когда меня, казалось, медленно обжаривают на вертеле. Это тепло было приятным, в таком я с удовольствием задержалась бы и никогда не захотела бы из него выбираться.

И мягко.

Меня окружала мягкость. Целое гнездо мягкости, подоткнутой под меня со всех сторон.

Пахло божественно. Мужчиной, свежестью, землистым мхом и влажным лесом. Старой дубленой кожей и перечным мускусом.

Пахло моим любимым лесом. Пахло домом.

Кто-то держал меня за руку, так что наши пальцы переплелись. Покалывающая нить энергии ползла по моей руке из места, где меня касалась чужая кожа. Кто-то говорил со мной.

На слух казалось, что мне говорят добрые вещи.

Слов я разобрать не могла: в голове по-прежнему была каша, а тот клятый голос внутри меня не переставал бубнить.

Но мне было... приятно.

Спокойно.

Хорошо.

И снова темно.

Глава 28

Свет.

Когда глаза открылись, вокруг оказалось так ярко, что голова тотчас закружилась. Тело потеряло способность ориентироваться и будто начало падать. Я стиснула простыни, когда мир накренился и дико закружился, сбивая меня с толку.

Пальцы скользнули по чьей-то коже. Реальность этого прикосновения привела меня в равновесие и замедляла падение, пока я не остановилась и перед глазами не предстала комната.

Я услышала дыхание, мерное и глубокое. И треск растопленного камина.

Стоило уловить треск горящего полена, как горло судорожно сжалось. На миг я опять оказалась на оружейном складе, нос и легкие забил зловонный дым, пока я беспомощно наблюдала, как вокруг меня смыкается огненный ад. Я снова вытянула пальцы, пока не коснулась чужой кожи, и паника отступила.

Я поморгала, чтобы улучшить видимость.

Я лежала на кровати. Большой, невероятно удобной, но незнакомой. Шелковистые простыни ласкали меня, как руки любовника, ничего похожего на старое грубое постельное белье у меня дома. Меня накрыли грудой пуховых одеял, голова покоилась на горе подушек.

Я обвела комнату взглядом. Просторная, но уютная, обставленная простой, но элегантной мебелью – такая мебель отчаянно старается казаться скромной, но с первого же взгляда на нее понятно, что она стоит небольшого состояния. Свод высокого каменного потолка удерживал многоярусную люстру из неярко светящихся сфер, а свет, ослепивший меня секунду назад, лился слева.

Я медленно повернула голову в ту сторону, и затекшие гудящие мышцы напряглись. Каскадные шторы из бордового шелка раздвинули, и за рядом арочных окон виднелся рассвет над окутанным туманом садом. На небе выделялись всполохи кремово-розового и дымчато-сиреневого, но именно ярко-оранжевое зарево окутывало комнату ослепительным сиянием.

Окутанный солнечным светом, в кресле с высокой спинкой развалился мужчина, склонив голову набок. Его веки были опущены, рот приоткрыт, грудь поднималась и опускалась в медленном ритме сна. Распущенные волосы цвета воронова крыла обрамляли лицо, в дремоте казавшееся еще более красивым: ночь сгладила все его острые углы. Лишь морщинка меж темными бровями намекала, что под бездвижным спокойствием что-то пульсирует.

Кресло он пододвинул вплотную к кровати, одну руку положил на одеяла так, что наши пальцы соприкасались. Раскрытая ладонь смотрела вверх, словно ожидая мою руку, совсем как в те последние секунды на оружейном складе.

Лютер.

Глаза принца открылись, и наши взгляды встретились. Какой-то миг выражение лица Лютера не менялось, и я удивилась его мягкости. Я никогда не видела Лютера таким. Я видела его злым, раздраженным и даже испуганным, о чем вспоминала с содроганием, но никогда таким... умиротворенным.

– Вы проснулись. – Лютер резко сел. Я ждала ледяного безразличия, к которому так привыкла, а он лишь нахмурился. – Как вы себя чувствуете?

Я заставила себя приподняться, покачала головой, чтобы навести порядок в мыслях, но мозги до сих пор вязли в тумане.

– Что случилось? Где я?

– Здание склада обрушилось, и вы... – Лютер сделал паузу, – лишились сознания. Я принес вас во дворец восстанавливаться.

В мыслях вспыхивали пугающие обрывки путаных воспоминаний. Взрывы, Хранители на дороге, мертвые стражи, пылающее здание, Перт...

– Перт, – прохрипела я. – Он как, ничего? Они выбрались? И тот, другой страж, он как?..

– Они оба выкарабкаются. Перта отправили в Фортос к армейскому целителю. Другой страж уже поправляется дома.

Кажется, я целую ночь задерживала дыхание, а теперь шумно выдохнула, снова рухнула на подушки и закрыла глаза, чувствуя, как облегчение разгоняет панику.

– Они выбрались, – пробормотала я.

– Да. Вашими стараниями.

Моими стараниями. Чувство вины звериной лапой надавило на грудь и сжало, острые когти вонзились мне в плоть.

– А другие – те, кто лежал на траве... Как они?..

– Кое-кого отправили в Фортос лечиться, но большинство смогли вернуться домой и теперь самоисцеляются. Кроме...

Кроме женщины-стража.

Я кивнула, выражая молчаливое понимание. Ее страшное, избитое тело мне не забыть никогда. Я не позволю себе его забыть.

– Мне очень жаль, – тихо проговорила я. – Очень жаль тех, кто не выжил.

Лютер не поймет, не сможет понять, как много для меня значат эти слова. Каким тяжелым камнем оборвавшиеся жизни будут лежать у меня на душе до конца моих дней.

Или, может, Лютер понимал. Я вспомнила сомнение, отпечатавшееся у него на лице вчера вечером, когда я только появилась у склада. Неужели он знал? Неужели подозревал?

Если так, Лютер этого больше не показывал. Он зевнул и сонно потер глаза. Длинные волосы взъерошились оттого, что он на них лежал; взгляд, обычно резкий и пронзительный, затуманился от сильной усталости.

– Вы всю ночь тут сидели? – спросила я.

– Да.

– Почему?

Лютер грустно на меня посмотрел, но не ответил.

Раздался пронзительный крик. Нечеловеческий, беспокойный и пугающе близкий, он своей силой заставил окна задрожать, а меня – вскочить.

– Что это было?

Лютер вздохнул и поднялся на ноги:

– Это Сора, гриверна короля Ультера. – Он подошел к окну и прислонился плечом к стене, глядя вверх. – Она все утро взбудораженная. Я беспокоился, что она разбудит вас своими выходками.

Я вспомнила невероятное создание, которое видела во время последних двух визитов во дворец. Сора и тогда казалась расстроенной.

– А она не взбудораженной бывает?

– Обычно она довольно послушная. Даже излишне. – Взгляд Лютера потеплел. – Бесконечное множество раз я пытался использовать ее для боевой подготовки Королевской Гварди, но, как бы ни задабривал Сору, она спит все учения напролет.

– Вы говорите о ней как о домашней зверюшке, а не как о совершенно жутком чудовище.

– Ну, Сора может и напасть. Проблема в том, что она слишком умная. Она чувствует чужие намерения, и фальшивые битвы ее не интересуют. Когда понимает, что противник по-настоящему не опасен, она, скорее, заберет угощение и полетит спать.

Я усмехнулась:

– В этом мы с Сорой похожи.

Лютер рассмеялся – рассмеялся! – и мне пришлось приводить себя в чувство, чтобы челюсть не отвисла.

Я наглядеться на него не могла. Поза расслабленная, почти ленивая. Полные губы изогнуты в улыбке; нежность при упоминании гриверны, от которой в уголках глаз появились морщинки. Свободные шерстяные брюки, чуть помявшаяся рубашка, застегнутая не до конца, так что обнажилось больше шрама, рассекающего его тело пополам. Вид у Лютера был непосредственный, беспечный, совершенно не подходящий бесчувственному наследнику трона, с которым была знакома я.

Кажется, я впервые видела Лютера – не Его Королевское Высочество принца Лютера Корбуа Люмносского, а просто Лютера – и не понимала, как к этому относиться.

Лютер перевел взгляд на меня, и я быстро потупилась, чувствуя, как пылают щеки.

– Почему Сора расстроена? – спросила я.

Беззаботности как не бывало – Лютер снова превратился в ледяного, непостижимого принца. Он выпрямился в полный рост и вернулся к кровати.

– Когда король умрет, Сора перейдет к новому хозяину. Подозреваю, она чувствует близость перемен.

– По-вашему, ей грустно?

– Дело немного в другом. – Лютер сделал паузу и обвел меня взглядом, похоже, не зная, стоит ли продолжать. – Она верно ему служит, но Сора и мой дядя никогда не были близки. Не так, как подобает гриверне и монарху.

– Так что же ее беспокоит?

– Гриверны чрезвычайно умны, имеют собственные взгляды и собственное мнение, но магия заставляет их повиноваться лишь королю. Думаю, она опасается необходимости служить непонятно кому с неясными намерениями.

Я стиснула зубы.

– Кажется, мы с Сорой похожи и в этом.

Лютер нахмурил брови, не понимая, о чем я.

– Соглашение, которое вы заключили, – напомнила я. – Пожизненная служба монарху. Обязательство моей матери, которое вместо нее согласилась выполнить я.

Лютер помрачнел и отвел взгляд.

Мы сидели в тишине так долго, что я почувствовала себя неловко. Фыркнув, я откинула одеяла. Лютер шагнул ко мне, поднял руку, чтобы остановить, но я проигнорировала его, свесила ноги с кровати и... замерла.

Хлопая глазами, я оглядела себя:

– Чьи это вещи?

– Ваша одежда сгорела. Я... моя кузина вас переодела. – Лютеру хватило ума хотя бы изобразить пристыженность. – Моя кузина... молодая женщина. Она вам помогла.

Память воскресила обрывок воспоминаний.

«Брюки. Она обычно носит брюки».

Лютер попросил свою кузину раздеть меня догола. Потом одеть. Хуже того, они меня явно выкупали – я не видела на себе ни следа грязи. Чистые, мягкие волосы ниспадали молочно-белыми волнами. Мне даже ногти выскребли и подпилили аккуратными овалами.

И меня в самом деле переодели в брюки. Элегантные, темнейшего синего цвета, из плотного эластичного материала, какой я никогда прежде не носила, еще и со слоем брони на бедрах, напомнившем мне форму Королевской Гвардии. Туника, размера на три больше нужного, свисала с моего голого плеча и источала тот же древесно-мускусный аромат, который я уловила ранее.

– Боль прошла?

Я резко подняла взгляд:

– Боль?

– Я не смог определить, насколько серьезно вы ранены. Собирался вызвать Мору, когда вы проснетесь.

– Ранена? – хмуро переспросила я.

Я поочередно согнула руки и ноги, задрала рукава, чтобы осмотреть предплечья, провела пальцами по лицу и по шее – ни повреждений, ни опухолей. Помимо небольшой разбитости и затекшей шеи, я чувствовала себя не хуже, чем наутро после сильной попойки.

– Кажется... кажется, я в порядке. Ночь я пережила, так что внутренние органы вряд ли повреждены. – Я беззлобно на него поглядела. – Знаете, смертным целителя нужно вызывать безотлагательно. Мы не такие, как вы, Потомки. Наши тела не всегда восстанавливаются только потому, что рана нас не убила.

Лютер странно на меня посмотрел:

– Вы на самом деле в это верите?

– Во что верю?

– Что вы не... – Лютер осекся, в его голосе зазвучала печаль, а в лице появилось что-то слишком похожее на жалость.

Неистовый гул наполнил голову – какофония шепота, воспоминаний, вопросов и обвинений. Я спрятала глаза от Лютера – заправляя тунику в брюки, я боролась с ненужными подозрениями, угрожавшими пробить старательно возведенные стены.

Закончив, я смущенно переступила с ноги на ногу:

– Мне пора домой. Отец уже, наверное, улицы прочесывает, разыскивая меня.

– Я отправил вашим родным сообщение.

Я замерла:

– Что-что вы сделали?

– Я подумал, что они будут волноваться, если вы не вернетесь, и поговорил с дворцовым курьером. Он сказал, что знает вашу семью. Я попросил его передать вашим родным, что вы в безопасности и переночуете во дворце.

Застонав, я потерла виски. Дворцовый курьер – отец Генри. Хуже того, что мой отец узнал о моей ночевке во дворце, было лишь то, что о моей ночевке во дворце узнал еще и Генри. Я даже не представляла, кто из них взбесится сильнее.

– Что-то не так? – спросил Лютер.

Я вздохнула и ссутулилась.

– Нет, это... это очень предусмотрительно с вашей стороны. Спасибо.

Я заметила свои сапоги, лежащие у кровати, но даже не шевельнулась, чтобы их взять. Внезапно мне расхотелось покидать дворец и встречаться с внешним миром.

Снова раздался пронзительный крик Соры. Лютер был прав: грусти в нем не слышалось, впрочем, как и тревоги. Ее протяжная трель звучала нетерпеливо, настойчиво.

– Пожалуйста, осмотрите короля, пока не ушли, – попросил Лютер. – С прошлой ночи он странно себя ведет.

Я замялась:

– Мне категорически нельзя...

– Даже провести быстрый осмотр?

– Я... У меня нет принадлежностей. И Мора, она не... Мне нельзя...

– Просто загляните к нему и скажите, стоит ли мне, по-вашему, послать за Морой. Хотя бы это сделаете?

Если скажу «нет», понадобится слишком многое объяснять. Объяснять, что мне запрещено навещать пациентов во дворце; что мне нельзя доверять пациентов-Потомков, особенно короля.

Я растянула губы в улыбке:

– Быстрый осмотр проведу.

Лютер дал мне минуту, чтобы я могла надеть сапоги и, к моему огромному удивлению, ножевой ремень, который он забрал у женщины-стража. Даже кинжал Брека оказался привязан к обычному месту у меня на голени. Я посмотрела на кинжал, гадая, не сам ли принц его туда прикрепил, и по ноге словно побежала горячая лава.

Я обдумывала массу колких комментариев о правилах ношения оружия во дворце, но Лютер смотрел на меня с такой спокойной искренностью и даже протягивал руку, чтобы поддержать, стоило мне пошатнуться, что не хотелось нарушить непринужденный мир, каким-то образом воцарившийся между нами. Я прошла за Лютером по коридору и через железную дверь королевских покоев, где двое стражей поклонились ему и зыркнули на меня, вне сомнений, вспоминая мой последний приснопамятный визит. Я растянула губы в приторной улыбке, хоть и без обычной едкости. Слишком эти стражи напоминали тех, кому я помогала минувшей ночью; тех, чьи душераздирающие стоны до сих пор звучали у меня в ушах.

Едва мы вошли, покои огласил пронзительный вопль Соры, теперь звеневший куда громче и ближе, чем раньше.

Мой взгляд упал на дальнюю стену с рядом широких арок. Во время моего прошлого визита двери в проемах были закрыты, а сегодня оказались распахнуты. Газовые занавески трепетали на утреннем ветерке, а за ними мелькали оперенные крылья и мощное, покрытое шерстью тело, развалившееся на каменной террасе.

– Это?..

Лютер проследил за моим взглядом и кивнул:

– У Соры насест на террасе, чтобы монарх всегда имел к ней доступ, на случай, если она понадобится.

Словно услышав свое имя, гриверна просунула свою шипастую драконью голову за тонкие занавески. При виде меня черные щелки-зрачки расширились.

Почти неосознанно я направилась к ней, влекомая той же странной тягой, что прежде. Ноздри гриверны раздулись, когда она вытянула шею и обнюхала меня. Моя рука поднялась к ее морде, клыкастая пасть открылась с глухим рыком и...

– Нет, Дием! – Лютер бросился ко мне и крепко обхватил руками талию.

Не размыкая тисков, он повернул меня, вклинившись между мной и гриверной.

– Не надо, – предупредил он меня, слегка запыхавшись. – Если нападет, лишь король сможет приказать ей остановиться.

Я хотела возразить, но слова растворились под судорожной хваткой его рук, под теплом его кожи, под внезапной близостью его лица к моему и под отчаянием в его чертах. Точно так же он смотрел на меня, когда обваливалась крыша оружейного склада, – словно мог потерять нечто важное. Нечто ценнее того, что он или я были способны осознать в полной мере.

Лютер ослабил хватку, но меня не выпустил.

– Блаженный Клан! – выругался он, вглядываясь мне в лицо загоревшимися глазами. – Вы что, вообще ничего не боитесь?

Я очень даже боялась того, как пылали мои нервные окончания; как кровь приливала ко всем многочисленным точкам соприкосновения наших тел.

А еще сильнее я боялась того, что не могла уговорить себя отстраниться.

Через плечо Лютера я посмотрела на гриверну, золотой взгляд которой упал на спину принца – туда, как я внезапно догадалась, где мои руки цеплялись на него так же крепко, как его руки за меня.

Чудовище наклонило голову набок, и негромкое урчание, доносившееся из его горла, прозвучало чуть ли не обвиняюще.

Я наскребла достаточно самоконтроля, чтобы вырваться из объятий Лютера. Лицо пылало, я не могла смотреть в глаза ни принцу, ни гриверне.

Король Ультер выглядел практически так же, как во время моего предыдущего визита, – неподвижно и мирно лежал под высоким балдахином своей кровати. По привычке я взяла инициативу в свои руки – решительно шагнула к пациенту, едва не споткнувшись о Лютера, который остановился преклонить колени в знак уважения. Я поймала себя на том, что неловко копирую его, хотя заметила тень улыбки на склоненном лице Лютера.

– Извините, – буркнула я. – Формальные приветствия обычно не слишком волнуют моих бесчувственных пациентов.

– Знаете, протокол существует не просто так, – отозвался Лютер, когда мы оба поднялись. – Он проводит границу между ролью находящегося на государственной службе и личностью того, кто на ней находится. Он помогает понять, что Его Величество король Ультер Люмносский и Ультер Корбуа, дядя, брат и друг – два совершенно разных человека. Это не просто – как же вы выразились вчера ночью? – «вычурный говно-титул».

Я зыркнула на него:

– Продолжайте себя убеждать, ваше высочество.

– Трудно поверить, как непривычно мне слышать от вас такое обращение, – пробормотал Лютер, заставив меня громко, от души рассмеяться. От моего смеха принц напрягся, в его лице вспыхнуло что-то нечитаемое.

Я подошла к королю и присела на край его кровати, наблюдая, с каким трудом, судорожными рывками, поднимается и опускается его грудь. Теперь, приблизившись, я со страхом отметила, насколько ухудшилось состояние короля – кожа посерела и истончилась, тело периодически дергалось от спазмов.

Я осторожно прижала ладонь к его щеке и с досадой обнаружила, что она холодная и липкая вопреки сильному теплу покоев, освещенных пламенем камина. Прикосновение к сонной артерии подтвердило, что пульс слабый, словно каждый удар сердце выдавало с большой неохотой.

– Все почти кончено? – тихо спросил Лютер.

Я кивнула:

– Думаю, да. Хотелось бы чем-то вас обнадежить, но мы с Морой практически ничем не сможем ему помочь.

Лютер подошел к другой стороне кровати и сел к королю. Он прижал ладонь к дядиной груди и уставился на него с не вполне понятной мне тревогой.

– Вы были близки? – спросила я.

– Это... непростой вопрос.

Лютер стиснул зубы, и на лицо легла обычная каменная маска. В любой другой день я проворчала бы под нос, что так обрывать неприятные разговоры грубо, и сдалась.

Но сегодня его панцирь казался скорее стеклянным, чем стальным. Если смотреть достаточно долго и достаточно глубоко, если сосредоточить внимание не на притворном безразличии, которое он излучает, а на спрятанной за тенями правде...

Я накрыла ладонью ладонь принца, лежащую на груди у короля.

– Расскажите, – настойчиво попросила я.

Лютер немного раздвинул и согнул пальцы, и мои легли между ними; наши руки скорее переплелись, чем соприкоснулись.

– Мои дядя и отец были довольно близки, – медленно начал Лютер. – Когда Ультер стал королем, отец посвятил себя его правлению. Меня даже назвали в его честь. Но потом... ситуация изменилась. – На лбу у Лютера залегла складка. – Дядя взял меня под свое крыло, когда я был совсем мал. Он стал мне отцом больше, чем мужчина, который меня зачал. Это принесло разлад в нашу семью, но никогда не отпугивало Ультера. Пожалуй, он был единственным человеком в королевстве, который не мог получить от меня никакой выгоды, но относился ко мне лучше всех остальных.

Маска стоика держалась на Лютере крепко, но голос пронизывало душераздирающее одиночество. Я поняла, что быть наследником трона – значит держаться обособленно и вечно думать, сколько в любых отношениях искренности, а сколько желания застолбить себе положение с расчетом на будущую выгоду.

– Но? – настойчиво спросила я.

– Но... мы соглашались не во всем.

Я ждала продолжения, но на сей раз его слова иссякли, оставив тревожное, сумрачное выражение на лице. Большой палец Лютера скользил по моей кисти, и я гадала, понимает ли Лютер, что делает.

– После его смерти корона перейдет к вам?

– Это неизвестно.

– Но все думают, что к вам, да? Она переходит к самому могущественному из Потомков, а это и есть вы?

– Наше могущество не так легко оценить.

Я закатила глаза:

– Лютер, я никчемная, ни над чем не властная смертная, можете избавить меня от ложной скромности.

Принц снова засмеялся, его пальцы сжали мою кисть.

– Да, ожидается, что корона перейдет ко мне.

Представить Лютера на завидном месте своего дяди было несложно. Он уже держался с авторитетностью монарха и мог не говорить ни слова, требуя подчинения одним своим представительным видом. А в гневе был однозначно страшен. Не верилось, что многим хватит смелости – или дурости – рисковать, вызывая его ярость.

Разумеется, исключая присутствующую здесь меня.

Но добротой Лютер тоже обладал, как ни претило мне это признавать. Он ни разу не наказал меня за дерзость, а к целителям относился с бо́льшим уважением, чем любой другой Потомок. Он даже предложил направить помощь нуждающимся семьям Смертного города, но я отвергла его предложение из мелочного желания досадить, о чем сейчас вспоминала, сгорая от стыда.

– А каким королем собираетесь стать вы? – спросила я. – Таким, как Ультер?

Лютер слегка наклонил голову набок:

– Вы считаете его плохим королем?

Я сильно прикусила язык. Пожалуй, лучше не разражаться тирадой об ужасах политики короля Ультера в присутствии человека, только что назвавшего его вторым отцом.

Я пожала плечами:

– Не забывайте, я ничтожная, ни над чем не властная смертная. Что я могу знать о мире королей?

– Ответьте мне, – попросил Лютер, копируя мою недавнюю настойчивость.

Его пальцы обхватили мои, и на сей раз не было сомнений в том, что это сделано нарочно.

– Будьте честны, – велел он.

Мой вздох мало чем отличался от стона. Ужасная затея, за которую я почти наверняка поплачусь жизнью. Но в глазах Лютера читались совершенно неподдельный интерес и готовность слушать, порожденная искренним любопытством, а не желанием обвинить. Да и вдруг я больше никогда не получу возможность высказать все будущему королю Люмноса?

– Он совершал плохие поступки, – наконец проговорила я. – Принимал плохие законы.

– Например?

Я переступила с ноги на ногу:

– Законы, которые вредят детям.

– Законы о размножении, – предположил Лютер.

Я кивнула.

– По-вашему, те законы нужно отменить?

– По-моему, ни один ребенок не должен умирать из-за того, кто его родители.

– Даже если такой ценой мы можем сохранить наше королевство сильным?

– Если гибель невинных – цена, которую мы готовы заплатить, то мы не заслуживаем права быть сильными.

Лютер ничего не ответил, хотя в глазах у него загорелся голубой огонек. В воцарившейся тишине мы оба снова переключили внимание на короля.

Вопреки моему отношению к Ультеру, его приближающаяся смерть затронула чувствительную струнку в моей душе. Я стала гадать, есть ли у него дети или внуки. Сидят ли они когда-нибудь с ним, как сейчас я. Обнимают ли они его, ждут ли с тревогой боли, которая нахлынет после его ухода. Способны ли жестокие сердца Потомков на такие чувства?

Я вырвала ладонь из руки Лютера, стараясь не думать о том, какого колоссального волевого усилия потребовало это простое действие. Пальцам тут же стало слишком холодно, слишком одиноко, и я нашла им занятие – убрала волосы королю с глаз и поправила край ночной сорочки там, где ткань сбилась и врезалась ему в кожу.

– В последнее время вы не приходили во дворец вместе с Морой, – проговорил Лютер.

– Я брала перерыв.

– Почему?

Я изогнула бровь:

– Нужно напоминать, что случилось во время моего последнего визита во дворец?

– Справедливое замечание. Приказам вы следуете поразительно плохо.

– Спасибо, – сказала я сухо.

Лютер улыбнулся:

– Зато хорошо выполняете свою работу.

Щеки залились румянцем ложной скромности, и я с презрением подумала, что могла создать впечатление девицы слишком застенчивой, чтобы знать свои достоинства. Застенчивостью я не страдала совершенно и прекрасно знала, что я хорошая целительница. Я просто не заслуживала быть хорошей целительницей.

– Так и есть, – настаивал Лютер. – Я видел, как вы успокоили мою сестру, когда ей было страшно, и как вы рассмешили моих маленьких кузенов, когда им было больно. Вы отнеслись к ним по-доброму вопреки невежливости их матерей. – Принц кивнул на своего дядю. – Я вижу, как вы сейчас осматриваете короля, притом что его не любите. Почти каждый ваш визит во дворец мои стражи вас задирали, а вы отчитали меня за то, что я ранил их. Вы попытались с боем прорваться в горящее здание, чтобы спасти их.

Я отвернулась, не в силах вынести уважения, с которым Лютер на меня смотрел, – совсем как Генри в день, когда я выкрала документы из дома Бенеттов.

В день, когда я обрекла погибших вчера Потомков на их участь.

Лютер вытянул шею, пытаясь перехватить мой взгляд.

– По-моему, у вас редкий дар видеть внутренний облик людей, а не только внешний.

– Если бы вы знали меня лучше, то, наверное, думали бы иначе, – тихо сказала я. Ничего больше я раскрыть ему не осмеливалась.

Возникла долгая пауза, во время которой Лютер не сводил с меня внимательных глаз.

– Дием... во время вашего последнего визита сюда, в день, когда вы убежали из этих покоев... Что вы искали на самом деле?

Плечи напряглись, но я заставила руки продолжать двигаться, а лицо – принять безразличное выражение.

– Я же объясняла вам, что оставила сумку в фойе.

– Вы выполняли задание Хранителей?

Кровь застыла у меня в жилах.

– Мне известно, кто они, – продолжал Лютер. – Знать, что происходит в этом королевстве, – мой долг, а они действуют не так скрытно, как им хочется думать.

Я медленно подняла голову и посмотрела Лютеру в глаза. Волосы у меня на затылке встали дыбом: из его взгляда исчезла вся мягкость, осталась лишь жестокая, непоколебимая неподвижность. Разговор принимал опасный оборот.

– И мне доподлинно известно, что нападение на склад – их рук дело.

Смертельно опасный поворот.

Казалось, воздух в покоях взорвется, стоит проскочить искре, поэтому я стиснула зубы и задала вопрос, который терзал мое сердце с того рокового полудня.

– Где моя мать? – процедила я.

Лютер невесело рассмеялся:

– А я гадал, когда вы решитесь спросить меня об этом.

– Что вы с ней сделали? – прошипела я.

– Я ничего с ней не делал, – ответил он, судя по тону, едва не оскорбленный моим обвинением. – Что вы искали во дворце?

Градус эмоций поднялся, поэтому, сжимая руки в кулаки, поднялась и я.

– Не пытайтесь отрицать! В день, когда пропала моя мать, я видела, как вы с ней ругались. Я знаю, что она грозила предать огласке какой-то ваш секрет, и вы сказали...

Лютер прищурился:

– Так вы не знаете, что это за секрет?

– А если бы знала, вы и меня заставили бы исчезнуть?

В глазах Лютера полыхнуло что-то темное. Он стремительно обошел кровать и двинулся на меня. Моя рука метнулась к висящему на боку кинжалу, и я, попятившись, врезалась в большой деревянный комод.

Лютер остановился и поднял ладони:

– Уверяю вас, между вашей матерью и мной ничего не произошло, о каких бы ужасах вы ни думали.

– А что произошло?

Лютер смотрел на меня, беззвучно двигая челюстью.

– Что произошло, Лютер?! – Теперь я едва не орала.

В дверь покоев громко постучали.

– Войдите! – рявкнул Лютер, по-прежнему глядя мне в глаза.

Вошли два стража, оба настороженно поглядывали на меня. Один приблизился к Лютеру и что-то шепнул ему на ухо. Тот тихо выругался, повернулся к стражу, и они перекинулись парой неслышных мне фраз.

Лютер двинулся к двери, второй страж последовал за ним.

– Мне нужно решить один вопрос. Ждите здесь. На этот раз никуда не убегайте. Вам ясно, мисс Беллатор?

Мисс Беллатор. По какой-то причине это меня уязвило.

– Вы оставите меня наедине с королем? – спросила я.

Два стража смотрели на Лютера с изумлением, будто собирались задать ему тот же вопрос.

– Я оказываю вам доверие. Не заставляйте меня об этом пожалеть.

Дверь захлопнулась, оставив меня и мои кинжалы наедине с королем Люмноса.

Глава 29

Целую минуту я таращилась на закрытую дверь.

Хотелось то ли дождаться Лютера в главной гостиной, то ли уговорить стражей проводить меня в фойе, то ли даже сдать им оружие до возвращения принца.

Пламя пламенное, неужели я и впрямь настолько отчаялась?

Странно не доверять собственному сердцу. Скорее всего, я в принципе не способна убить короля. Если вчерашняя ночь что-то мне доказала, так это то, что для убийств у меня кишка тонка.

Если честно, я больше не знала, как я к чему отношусь.

Месяц назад я ни в чем не сомневалась. Передо мной стояли четкие, достижимые цели.

Найти свою мать. Оставить Теллера в академии. Служить дворцовой целительницей. Помогать Хранителям.

Может, я была не слишком довольна своим местом в мире, но, по крайней мере, знала, где оно и кто я такая.

А сейчас будущее казалось темным, туманным и зловещим, грозя задушить, если я не найду выход.

Сейчас будущее казалось... пустым.

В детстве, когда я расстраивалась, мама закутывала меня в одеяло и мы сидели у камина с глиняными чашками горячего сладкого чая. Мама рассказывала мне истории о старом Эмарионе, о временах до Клана и его губительного правления; истории, которые передавались из уст в уста, от поколения к поколению после того, как Потомки сожгли все написанные смертными книги, до которых смогли добраться.

У мамы был красивейший голос. Мелодичный, сильный, полный уверенности и пропитанный таинственностью всех ее секретов. Но тех, кто находился рядом, она могла очаровать даже молча.

Но при всем великолепии она оставалась моей мамой. Женщиной, которая успокаивала меня после кошмарных снов, кормила супом и гладила по голове, когда я болела. Во времена, когда мир погружался во мрак и я не знала, куда идти, она была моим маяком.

Для всех она была Орели Беллатор, а для меня просто мамой. И я скучала по ней. Боги, как же я по ней скучала.

Я вытерла со щек слезы, радуясь тому, что хоть сейчас меня никто не видит. К постели короля я возвращалась опасливо, как дикий зверь, который приближается в лесу к другому такому же зверю, не зная, кто страшнее.

Подобно Лютеру, король своим присутствием источал могущество. Да, ослабшее, но все равно впечатляющее. Каково быть самым влиятельным человеком королевства? Каково знать, что у тебя есть не только полномочия, но и возможность казнить и миловать одним движением пальца?

Но сейчас он был не устрашающим потомком богов, а просто умирающим стариком. Одиноким умирающим стариком.

Тело короля свело судорогой, потом еще раз. Веки легонько трепетали, словно ему снился сон. Он быстро дышал – слишком быстро и слишком поверхностно. Ультеру осталось совсем немного.

Я взяла короля за руку и положила ладонь ему на запястье, пульс к пульсу. Это был старый целительский прием: когда ни одно лекарство не помогает, ласковое прикосновение порой способно убедить умирающее сердце биться сильнее и быстрее, в такт с сердцем близкого человека. К родным и близким Ультера я, возможно, не относилась, но в данный момент только мы друг у друга и остались.

Я легонько сжала его запястье и прошептала слова Обряда Концов:

Едва последнее слово слетело с губ, между нами пробежал электрический разряд, от которого волоски у меня на руках встали дыбом.

Узловатые пальцы короля схватили мои. Ни слабым, ни хрупким Ультер больше не был – его хватка сковала меня стальными наручниками.

Король открыл глаза, уже устремленные на меня, словно он наблюдал за мной даже во сне. Глаза цвета темной лазури. Пугающе ясные. Осмысленные.

Нет, не просто осмысленные. Он не просто смотрел на меня – он видел меня насквозь.

– Ты... Ты наконец пришла, – проговорил Ультер хриплым от истощения голосом.

Я отшатнулась и дернула рукой, безуспешно пытаясь вырваться из тисков.

– Нет... извините. Я... пожалуйста, отпустите меня.

– Они предупреждали, что ты придешь за мной.

– Что? Кто?

– Они сказали, что твоя кровь разрушит наши основы и сметет наши границы.

– Тш-ш-ш! – шепнула я, стараясь погасить его вспышку. Бедняга, похоже, просто бредил. – Все хорошо, я вас не обижу.

Кожа Ультера засияла неестественным светом. В дюйме над его головой возникло дымчатое черное кольцо из шипастых побегов, внутри и снаружи испещренное мерцающими звездами. Оно поднималось к точке высоко надо лбом короля. Потрясающее, воздушное изделие, созданное не из осязаемых материалов, а из самих света и тени.

Корона Люмноса.

Король охнул и еще сильнее стиснул мою ладонь:

– Я не боюсь, о Пожирательница Корон, Разрушительница Королевств, Вестница Мщения.

Да, Ультер определенно бредил.

Я погладила его руку и тихо заворковала:

– Ваш племянник, принц Лютер, – я приведу его. Просто... отпустите меня, хорошо?

– Лютер, – пролепетал король.

Он сиял все ярче и ярче, словно умирающая звезда, вспыхнувшая в последний раз. Ультер выпучил глаза, яркий цвет его радужки поблек до тусклого бледно-голубого.

Из горла вырвался придушенный хрип, голос внезапно изменился. Теперь он звучал старше – намного старше. Такого не могло быть.

Голос был потусторонним.

И однозначно женским.

– Подари ему наш подарок, Дочь Забытого. Когда настанет конец, прольется кровь, подари наш подарок моему верному наследнику и передай, что это мой приказ.

Король выгнул спину под неестественно острым углом, потом снова рухнул на кровать. Его рука безвольно обмякла, наконец выпустив мою.

Сердце громко стучало в предчувствии беды. Попятившись от кровати, я споткнулась о стоящий рядом стул, отчего я упала, а кинжал Брека вылетел из ножен и, гремя, покатился по каменному полу. Я подняла его и выставила перед собой, готовая обороняться.

За дрожащим вдохом Ультера последовал судорожный, дребезжащий выдох – такие я слышала лишь перед неминуемой смертью пациентов.

Вместе с сиянием его кожа потеряла последние капли цвета. Бледность стала пепельной, агония перекосила лицо, рот широко открылся в безмолвном крике.

– Блаженный Клан, что ты натворила?!

В открытом дверном проеме теперь стоял страж. Его полный ужаса взгляд метался между мной и королем.

«Ой, плохо дело».

– Ничего, – быстро ответила я, поднимаясь на ноги. – Порой... порой такое случается. Когда смерть близко, может...

– Что здесь происходит?

Голос Лютера.

«Очень плохо. Очень-очень плохо».

Принц и еще два стража появились в главной гостиной, глядя на мои руки.

На мои дрожащие руки, испуганно стиснувшие клинок из фортосской стали.

Любому только что вошедшему наверняка подумалось, что я затевала что-то недоброе. Например, измену короне.

– Ничего не случилось, – возразила я. – Ничего. Король просто... Ничего не случилось.

Лютер протиснулся мимо стражей к кровати Ультера. Бросив один взгляд на перекошенное от боли лицо, он откинул одеяла и стал высматривать раны на его теле.

– Я его не трогала, – выпалила я. – Страж застал меня врасплох.

– Я слышал голоса, – вмешался страж. – Крики и звуки борьбы. – Он показал на перевернутый стул у моих ног и с ненавистью посмотрел на меня.

– Звуки борьбы? – Я категорично покачала головой. – Клянусь, я ничего не сделала!

Я умоляюще взглянула на Лютера, но темное подозрение, которое я видела прошлой ночью перед зданием склада, снова появилось в его глазах.

Худшим во всем этом казалось то, что мне стало больно. У принца не имелось причин мне верить – на деле у него имелось множество причин не верить мне, – но в тот момент, увидев, что он смотрит на меня, как на убийцу беззащитного умирающего старика, я почувствовала, будто это он вонзил кинжал мне в грудь. На миг, только на один миг, я наивно поверила, что мы чуть ли не друзья.

В горле жгло, и я ненавидела себя за это.

И я превратила обиду в ярость, замаскировав раненое сердце хмурым видом.

– Я вообще не хотела навещать короля. Вы сами умоляли меня к нему заглянуть, помните?

Никто не сказал ни слова.

Лютер молча закончил осматривать тело короля, а я буравила стену злым взглядом, часто моргая, чтобы подавить эмоции, давящие мне на грудь. Лютер убедился, что вреда королю не причинили, и замер. Изменившись в лице, он двинулся ко мне.

– Дием...

– Для вас мисс Беллатор! – рявкнула я, упорно отказываясь встречаться с ним взглядом. – Или арестуйте меня, или позвольте уйти. Не желаю иметь больше ничего общего ни с этим дворцом, ни с любым из его обитателей!

Надолго воцарилась тишина.

– Вы можете идти, – тихо сказал Лютер.

Я протиснулась мимо него, выбралась из королевских покоев и зашагала по длинным коридорам. Услышав, что он идет следом, я с трудом подавила инстинктивное желание побежать и перешла на быстрый шаг – торопливо спустилась по винтовой лестнице фойе, перескакивая через две ступеньки за раз.

Приближаясь к парадной двери, я попалась на глаза стражу, которого поставила на колени во время своего первого официального визита. Глянув на нож, до сих пор зажатый у меня в руке, страж шагнул ко мне с мстительной ухмылкой.

– Только тронь ее, и я оторву твои гребаные руки! – зарокотал голос Лютера, и страж побледнел.

Он мельком посмотрел через мое плечо, потом снова на меня. Съежившись, он вернулся на свой пост, но, будь его злобный взгляд оружием, мои кишки украшали бы люстру у нас над головами.

Быстрым шагом я вышла на крыльцо и спустилась по ступенькам. Даже прохладный утренний воздух не охладил бурлящие эмоции, едва не извергающиеся из меня.

Сердце болело, и я не понимала почему. Почему меня волнует, что подумал обо мне Лютер? Он же Потомок, а Потомки мне враги. Пусть я не готова хладнокровно их убивать, как Хранители, это еще не означало, что мы можем стать союзниками.

И конечно, не означало, что мы можем стать друг другу чем-то большим.

Я как можно решительнее отказалась от этой мысли. Мне нужно убраться подальше отсюда и никогда-никогда не возвращаться.

Я бросилась бежать – за дворцовые ворота, по безлюдной тропе, что тянулась вдоль защитных стен к Смертному городу. Я почти долетела до главной дороги, когда за спиной раздался голос Лютера:

– Дием, подожди!

– Не смейте так меня называть! – рявкнула я, не сбавляя скорости.

– Пожалуйста, перестань бежать!

– Катись в ад!

Он вдруг стиснул мое запястье и притянул к себе.

По инерции я дернулась назад и врезалась Лютеру в грудь. И тут же рефлекторно вскинула руку с кинжалом, а второй рукой, вопреки годам тренировок и здравому смыслу, вцепилась в него, чтобы удержать равновесие. Рука Лютера обвила мою талию и крепко прижала к его телу.

Миллион злых слов тотчас возник на языке, но почти сразу исчез, потому что ладонь Лютера легонько надавила мне на поясницу.

– Пять минут, Дием, пожалуйста, дай мне всего пять минут.

Мы оба тяжело дышали и при каждом вдохе касались друг друга грудью.

Волнение я замаскировала испепеляющим взглядом.

– Я же сказала, не смейте меня так называть!

Уголки рта Лютера поползли вверх.

– Похоже, мы оба плохо следуем приказам. – Он посмотрел на кинжал, застывший у его горла. – Ты его не уберешь?

– Ну, по-моему, кинжал там, где надо. – Я ответила ухмылкой на его ухмылку, но моя получилась куда холоднее. – Осторожность девушке не помешает. В этой части города каких только чудовищ нет.

У Лютера заблестели глаза.

– Ты даже не представляешь.

Я попыталась отстраниться, но Лютер двигался вместе со мной, пока я спиной не уперлась в высокую каменную стену. Он изогнул шею и поднял подбородок так, что острие клинка задело тонкую кожу его горла.

Я нахмурилась и усилием воли удержала руку с кинжалом на месте.

– Странный способ извиниться.

– Я пришел сюда не извиняться. Конечно же я тебя подозревал. Разве можно меня винить?

Нет, конечно нет. Как я могла его винить? Я и сама в себе сомневалась.

– Просто взять и отпустить тебя было бы оскорбительно, и я не посмел бы проявить к тебе такое неуважение. Угрозу я распознаю сразу. – Взгляд Лютера медленно двинулся вниз по моему телу, такой осязаемый, словно он и правда тщательно меня ощупал за все самые интимные места, как в тот день, когда искал у меня оружие. – А ты девушка исключительно опасная.

– Тогда зачем ты здесь, Лютер?

Он снова заглянул мне в глаза, открыл рот, но ничего не ответил.

Я могла лишить его жизни в считаные секунды. Одно движение кисти, и три дюйма фортосской стали рассекут самую важную для жизни артерию. Смерть будет страшная, мучительная, но быстрая. Такая быстрая, что даже целители-Потомки не спасут. На безлюдной тропе, по которой почти никто не ходит, его тело могут не найти несколько часов, а то и дней. К тому времени меня след простынет.

И все же...

Та сосредоточенность, с которой Лютер рассматривал меня, завороженный каждым моим движением, каждым моим вдохом. Жадность, с которой он все крепче сжимал меня, хотя я все равно не смогла бы вырваться из его мускулистых рук. Казалось, что, стоит мне моргнуть, его лицо оказывается ближе. Ближе. И ближе.

Я держала в руках его жизнь, но чувствовала себя скорее жертвой, чем хищницей.

– Если ты считаешь меня настолько опасной, – начала я, хриплым голосом выдавая больше, чем собиралась, – наверное, мне стоит устранить тебя сейчас, пока есть такая возможность. Убить тебя, прежде чем ты убьешь меня.

– Давай, – без малейших колебаний проговорил Лютер.

Он наклонил голову, насадившись на заточенное острие клинка, прежде чем я смогла этому помешать. У меня перехватило дыхание, когда струйка теплой жидкости потекла на пальцы.

Лютер даже не вздрогнул.

– Думаешь, я боюсь смерти? – шепнул он мне на ухо. – Каждый вдох для меня не дар, а, скорее, проклятье. Я живу взаймы дольше, чем ты можешь представить. Если в итоге судьба доберется до меня твоими руками, то конца прекраснее и быть не может.

Резкий тон Лютера бросал мне вызов, но за его словами пряталась острая боль; раненый зверь выл, желая быть увиденным.

– Давай, – повторил Лютер. – Убей меня, раз, по-твоему, я это заслужил. Но прежде окажи мне одну услугу.

Сердце Лютера билось у моей окровавленной руки, его пульс ускорился и сравнялся с моим.

– Услугу? – умудрилась спросить я, хотя густой туман путал мысли.

Не отстраняясь от кинжала, Лютер повернул голову и горячим дыханием обжег мне щеку, его губы очертили мой подбородок. Он посмотрел мне в глаза:

– Дай мне умереть, почувствовав вкус твоего поцелуя.

Наши губы встретились, и я пропала.

Растворилась в прикосновении его сильной, грубой руки, нежно обхватившей мое лицо. В том, как скользила его ладонь по моей спине, по бокам, по бедрам. В рокоте, который вибрировал у него в горле и доходил до меня сквозь кровь, блестевшую у меня на пальцах.

Растворилась в танце его языка, смаковавшего меня, как самый изысканный десерт, как последнюю трапезу умирающего.

Его бедро скользнуло между моими ногами, я почувствовала давление чего-то твердого.

И жадно изогнулась ему навстречу.

Я даже не понимала, что выронила кинжал, пока не обхватила Лютера руками, скользя по его телу, путаясь в его волосах. Хриплый стон сорвался с моих губ, подгоняя его; я спиной врезалась в каменную стену, когда он меня обнял.

Никогда прежде меня так не целовали. Мне даже в голову не приходило, что поцелуй может быть таким.

И это пугало сильнее, чем кинжал у горла.

От возбуждения, перемешанного со страхом, мои вены загорелись огнем. Я лихорадочно вспоминала тренировки, пытаясь вызвать в памяти подходящий урок о том, как бороться с врагом, перед которым не можешь устоять, но в сознании всплыла совсем другая фраза отца, бесполезная и пугающе безумная: «На самом деле я просто знал».

Не хочу признавать, какого труда мне стоило передвинуть ладони Лютеру на грудь и оттолкнуть его.

– Не представляю, кем вы меня считаете, – прохрипела я, стараясь собрать воедино гнев, разбившийся на мелкие осколки. – В Смертном городе полно женщин, которые с радостью раздвинут ноги перед богатым кавалером, но я не из их числа.

Большего отвращения Лютер не смог бы продемонстрировать при всем желании.

– Вот чем ты это считаешь? Настолько плохо обо мне думаешь?

По его лицу скользнуло что-то темное. Внимание я переключила с трудом – на кровавые следы у него на груди, предплечьях и подбородке, багряные подтеки от которых тянулись вдоль шрама.

– Откуда мне знать? – Я пожала плечами как ни в чем не бывало. Словно наш гребаный поцелуй ничего не значил. – Вы мне практически незнакомы. Настоящего себя вы мне никогда не показывали.

Лютер стоял противоестественно неподвижно. Последние осколки ледяной личины растаяли под действием гнева; его пламенная душа теперь полыхала красиво и пугающе бесконтрольно.

Догадка сразила меня, как удар под дых. Все это время я считала Лютера холодным как лед, бессердечным, слишком бездушным, чтобы по-настоящему что-то чувствовать.

А Лютер холодным никогда и не был. Лютер пылал.

Я глядела на него, словно смотрелась в самое кривое зеркало на свете. Я пряталась за фальшивой бравадой и едкими шуточками, в то время как щит Лютера был выкован из угрюмых взглядов и стиснутых зубов, но внутри мы ничем не отличались.

Внутри мы гремели прутьями клетки, запертые в плену жизни, которую мы не выбирали. Мы выли от неутолимой жажды большего. Мы мерили клетку шагами, мы строили планы, мы ждали.

Внутри мы горели.

– Знаешь, Дием, я много думал о тебе, гадая, здорово ты врешь или совершенно бездарно. И кажется, наконец нашел ответ. – Лютер прижал ладони к стене, заблокировав меня между своими руками. – Единственный человек, которому ты врешь умело, – это ты сама.

С раскаленным треском обломки гнева слились воедино.

– Да как ты смеешь?..

– Скажи, что не чувствуешь ее. – В глазах Лютера вспыхнули сапфировые искры, когда энергия вокруг каждого из нас запульсировала в одинаковом ритме. – Посмотри мне в глаза и скажи, что не чувствуешь мою магию.

Из ладоней Лютера не лилось ни намека на призрачный свет или мертвенную тень, но казалось, что я в них тону. Гул его магии был подобен замаху меча в темноте, зловещему шторму, который пока не виден, но уже ощущается в дуновениях ветра. Он был везде и нигде конкретно, пропитывал сам воздух, держал меня в тисках и тысячей рук ласкал кожу.

Голос у меня в груди заурчал, узнавая его.

– Давай, соври мне, – шепнул Лютер. – Ответ я уже знаю. Знаю, что ты чувствуешь мою силу. – Он поднял подбородок, и наши губы оказались очень-очень близко. – Потому что я чувствую твою.

Нет.

Нет!

Лютер ухмыльнулся:

– Ты такая же смертная, как я.

– Нет, – шепнула я. Возразила. Взревела. Взмолилась. – Ты ошибаешься. Ты... Ты ошибаешься.

– Дием, если ты боишься законов о размножении...

– Я не боюсь. Просто ты... ошибаешься. Ничего я не чувствую. И ты тоже.

Лютер отстранился настолько, чтобы встретить мой испуганный взгляд; я практически ощущала вкус его разочарования – кислый, как у давно испортившейся еды. Ссутулившись, он с тяжелым вздохом отступил и опустил руки.

– Что ж, если ты так желаешь, – проговорил он тихо. Грустно.

«Если ты так желаешь...»

Желала я очень много. Боги свидетели, очень-очень много. И получить это все я могла, лишь рискнув всеми и всем, что мне дорого. Лишь пожертвовав собой. Но как такому, как Лютер, это понять?

– Мне... Мне нужно идти, – пролепетала я. – Мои родные...

Лютер опустил голову:

– Погоди. Я не стану требовать от тебя исполнения договоренности с твоей матерью. Это наше с ней дело. Ты за нее не в ответе.

– Но мой брат...

– И он тоже не в ответе. Он может закончить учебу, я об этом позабочусь.

В груди защемило.

Мне следовало обрадоваться, услышав такое, а я... чувствовала себя сбитой с толку, слишком уязвимой и жестоко обнаженной. Губы Лютера украли всю мою уверенность, оставив лишь вопросы, на которые у меня не хватало мужества ответить.

Я не могла заставить себя уйти, да и магия Лютера меня не отпускала. Побеги его невероятной силы оплели мне конечности и замерли, будто хотели притянуть меня ближе, но сдерживались.

– Будь дворцовой целительницей, – сказал он резким голосом. – Займи место Моры. Не из-за матери и не из-за договоренности. А потому что я тебя прошу. Потому что мне нужно...

– Я больше не стану служить целительницей! – выпалила я.

Я поняла еще в ту секунду, когда увидела взрывы в окно своей кухни, но до сих пор не решалась это признать. Озвучив эти слова, я превратила их в настоящее решение. Окончательное и бесповоротное.

Лютер изменился в лице – теперь он выглядел так, как в мое первое утро во дворце, когда у него на руках Лили потеряла сознание.

– Что? Почему?

Я не могла объяснить Лютеру то, что не до конца понимала сама. Меня одолевало сожаление о нарушенных клятвах и участии в атаке Хранителей, но дело было не только в этом.

В душе словно что-то сдвинулось. Ветер поменял направление, толкая мои паруса по новому, неопределенному курсу. Как и зачем это происходит, я не знала, но остановить не могла.

Более того, я не хотела это останавливать.

– Так нужно. Для меня.

– Тогда... тогда мы вряд ли увидимся снова.

– Да, вряд ли, – согласилась я.

Лютер церемонно кивнул, выпрямляя спину. Его магия отступала – ее струйки очертили контуры моего лица, и ресницы затрепетали от ее нежного прикосновения. Она тепло льнула к моей коже, пока в самый последний момент не отпустила меня.

Я сделала шаг назад и, казалось, в первый раз за несколько минут глубоко вдохнула.

– Прощайте, принц, – шепнула я.

Лютер улыбнулся печальнейшей улыбкой на свете:

– Прощайте, мисс Беллатор.

Я развернулась и пошла прочь.

Лютер почти исчез из вида, когда его голос раздался снова.

– Ты ведь это тоже видела, да?

Я замерла, но не оглянулась.

– Вчера вечером, – продолжал Лютер. – Перед тем, как обрушилась крыша. Видение. Поле боя.

Я не могла пошевелиться – тело парализовало, мысли замерли от шока.

– Вдруг наша история еще не закончилась, Дием Беллатор? Вдруг это только начало?

Как и в видении, сладкая боль обожгла левую сторону груди. Я бездумно подняла ладонь и прижала к больному месту.

Немного поколебавшись, я оглянулась. Ладонь Лютера плашмя лежала под левым плечом, в глазах застыла мольба.

Я не могла дать Лютеру ответ, который ему наверняка хотелось услышать. Наши миры были слишком далеки, наши цели слишком тесно связаны со взаимным уничтожением. Если нам суждено встретиться на поле боя, то наверняка как врагам, а не как союзникам. Но один шаг навстречу я все-таки сделать могла. Потому что изначально не должна была вводить это оружие в игру.

– Во внешней стене вокруг дворцового сада брешь, – проговорила я. – Скрыта плющом в юго-восточном углу. Заделайте ее поскорее, лучше всего сегодня, если получится.

Лютер кивнул, в его взгляде снова появилась ярость.

Наконец я развернулась и побежала по длинной гравиевой дорожке в Смертный город. По тишине за спиной я понимала, что Лютер меня не преследует, но не могла избавиться от чувства, что его пронзительный взгляд безостановочно буравит мне затылок.

Глава 30

Мора восприняла новости лучше, чем я предполагала. Я ждала злости или, возможно, слез. Я думала, она начнет меня воспитывать, или кричать, или скажет, как стыдилась бы моя мать. Я думала – вспоминать об этом неловко, – что она может даже упасть на колени и умолять меня остаться.

Вместо этого Море будто полегчало.

Полегчало не оттого, что она хотела от меня избавиться – мой уход так скоро после исчезновения мамы затруднит работу Центра, стажерам придется быстрее становиться полноценными целителями, – а оттого, что я послушала зов сердца, даже если он вел меня в туманную неизвестность.

Мора принесла чайник горячего чая, и мы несколько часов просидели в служебном помещении – делились байками о том, как я росла в Центре; дразнили друг друга из-за давних визитов к пациентам, которые пошли наперекосяк; плакали, вспоминая маму.

Мора не спросила, что я намерена делать дальше. Наверное, чувствовала, что я сама пока не знаю ответ.

В теплых карамельных глазах блестели вопросы, но она не спросила ни про мои опухшие от недавних поцелуев губы, ни про запекшуюся кровь у меня на руках, ни про то, что на мне туника явно с мужского плеча.

Когда чай остыл, а день стал понемногу клониться к вечеру, я умылась, и мы попрощались. Мы обнялись так крепко, что я едва дышала, и пообещали друг другу не пропадать из вида.

Я вышла из Центра целителей, наверное, в последний раз в жизни, но частичка моего сердца навсегда осталась в этих четырех каменных стенах.

* * *

С Генри получилось совершенно иначе.

Я битый час стояла на шатком деревянном крыльце его дома, смотрела на дверь и набиралась смелости постучать.

Я придумывала, что можно сказать; вопросы, которые можно задать; ответы, которые можно предложить, и поднимала кулак к двери. Но едва костяшки задевали облупленную белую краску, как все мысли вымывало из головы, будто отливом.

Попытки с двадцатой я решила, что наконец составила нужные слова в нужном порядке. Резко выдохнув, я расправила плечи. Подняла кулак до уровня глаз и...

– Дием?

Я развернулась на пятках. Генри стоял в нескольких футах у меня за спиной с мешками, туго набитыми свертками, аккуратно обернутыми желтоватой бумагой и перевязанными веревкой.

Наши взгляды встретились.

Пусто. В мыслях у меня стало совсем пусто.

Генри тяжело поднялся по ступенькам и сбросил мешки. Насупившись, прижался плечом к стене и сунул руки в карманы. На каменном лице не читалось ни единой эмоции.

Его взгляд скользнул по моему телу, задержавшись на брюках, в которые меня переодела кузина Лютера.

– Ты теперь носишь форму Королевской Гвардии?

– Моя одежда сгорела.

Генри нахмурился, сквозь брешь в его мрачном настроении просочилась тревога.

– Ты пострадала?

– Нет, то есть, кажется, нет.

– Ты сомневаешься?

– Я была без сознания.

– Сейчас что-то беспокоит?

– Нет, все нормально.

Лицо Генри посуровело.

– Значит, ты не пострадала, но переночевала во дворце и принарядилась у Королевской Гвардии?

Я вздрогнула и потупилась. Пальцы нервно теребили рукав туники – туники Лютера. Сделав глубокий вдох, я почувствовала его древесный аромат.

– Не надо было убегать, – категорично заявил Генри. – Ты только все испортила.

– Похоже, у меня такая склонность, – буркнула я.

– Ты солгала Вэнсу в лицо. Мне в лицо. Сделала вид, что ты с нами, и удрала, едва я тебя отпустил. Знаешь, на что это похоже?

Я стиснула зубы:

– Пленницей вашей я не была. Ты вообще не имел права меня останавливать.

– Я пытался помешать тебе сделать то, о чем ты наверняка пожалела бы.

– Жалею я лишь о том, что согласилась вступить в ваши ряды.

Голова Генри дернулась назад.

– Одна ночь во дворце, и ты вдруг на их стороне?

– Нет, конечно. Но Хранители перегнули палку. – Я покачала головой. – Генри, прошлой ночью погибли люди. Они умерли страшной, мучительной смертью.

– Смертные каждый день умирают страшной, мучительной смертью по вине Потомков.

– И это тоже неправильно. Страшной смерти не заслуживает никто, ни смертные, ни Потомки.

– Эврим Бенетт заслуживает. Король заслуживает. Они плохие люди и заслуживают того, чтобы заплатить за свои деяния. Чем скорее они исчезнут из этого мира, тем безопаснее будет каждому смертному.

– Но прошлой ночью погибли не они. Убитые стражи просто выполняли свою работу...

– Палач, который казнит детей по законам о размножении, просто выполняет свою работу. Солдаты, которые уничтожали смертных во время Кровавой войны, просто выполняли свою работу. Армейские наемники, которые выслеживают и убивают Хранителей, просто выполняют свою работу. И ни один из них не остановится, пока мы не заставим их ответить за последствия.

– Если Хранители рвутся к власти, причиняя боль невинным, то они не лучше Потомков.

– Не лучше Потомков?! – Генри с презрением отпрянул. – Как ты можешь говорить такое? Потомки – чудовища, Дием. Хранители стараются защитить наших людей и вернуть то, что они у нас украли.

– Знаю, ты им доверяешь, но... – Я поморщилась и потерла виски, чтобы унять пульсирующую боль, которая в них появилась. – Генри, я думаю, они отравили маленькую дочь Бенетта, чтобы организовать вызов целителя.

Генри отвернулся, по его лицу пробежала тень. Такое выражение я у него уже видела, и оно вводило меня в полный ступор.

– Скажи, что не знал об этом.

Генри вытащил руки из карманов и выпрямил спину, но его взгляд оставался отрешенным, губы – плотно сжатыми.

– Генри.

Молчание.

– Огонь, мать его, неугасимый, Генри, скажи, что не отправил меня в тот дом, зная, что малышку отравили только ради моего...

– Она не пострадала! – рявкнул он – Это была всего лишь смертотень.

Я таращилась на него, не в силах дышать.

– Ты знал?!

– Девчонка проболела лишь сутки. Мы знали, что ты придешь и вылечишь ее и она ничем не рискует.

– Смертотень приводит к летальному исходу, если ее съесть. Попади те цветочки ей в рот или в еду...

Глаза Генри вспыхнули от гнева, щеки покрылись злым румянцем.

– Они убили тысячи наших детей. Тысячи.

– И, по-твоему, это дает Хранителям право изводить их детей?

– Девчонка сейчас в порядке, так? Риск был просчитан, и ты не представляешь, сколько жизней это спасет. Мы застопорили поставки на несколько месяцев. Мы отбили столько оружия, что хватит повстанцам половины ячеек Эмариона. Да, ради этого одной избалованной дочери Потомка пришлось немного помучиться от сыпи. Но разве это высокая цена?

Я посмотрела на него, беззвучно двигая челюстью.

– Ты должен был меня предупредить. Я ни за что не взялась бы за задание, если бы знала...

– Дием, а ты думала, чем занимаются Хранители?! – взорвался Генри, от злости у него на шее вздулись вены. – Думала, мы будем держаться за руки и распевать застольные песни? Или что мы сокрушим Потомков благодаря проклятой богами силе дружбы?

– Больше насилия не может быть верным решением.

– Это единственное решение! – Генри двинул кулаком по стене, и от места удара расползлись мелкие трещинки. Его голос и плечи дрожали от бушующей ярости. – Лишь насилие и работало всю нашу смертную историю. Каждое из имеющихся у нас прав приходилось выскребать, выцарапывать и выбивать, лишая врагов жизни. Имеющие власть не отдают ее по доброте душевной. Они отдают ее, когда мы не оставляем им выбора. Когда боятся того, что мы иначе с ними сделаем. И они точно не отдадут нам родную землю, пока мы не приставим им нож к горлу – нож, которым действительно можно пустить им кровь.

Перед мысленным взором мелькнул образ Лютера – мой клинок у его горла, его кровь у меня на руках. Его губы у меня на губах.

Генри схватил меня за подбородок и приподнял мою голову, заставив посмотреть ему в глаза, горящие лихорадочным огнем.

– Дием, скажи, что я не прав. Скажи, что искренне веришь, что в этой войне можно победить без кровопролития.

Сказать так я не могла.

И по мрачному удовлетворению, отразившемуся на лице у Генри, поняла, что он это понял.

Генри отпустил мой подбородок, судорожно выдохнул и сдавил ладонью собственный затылок, внезапно показавшись уставшим душой и телом.

– Я люблю тебя, Дием. И не виню тебя, но твоя мать берегла тебя от Потомков, а благодаря репутации отца твою семью никогда не держали под прицелом. Тебя защищали от них всю твою жизнь. Остальным не так повезло.

Я потупилась, чувствуя, как горят щеки:

– Знаю.

Я впрямь это знала. Во всем Люмносе вряд ли нашлась бы хоть одна семья, не пережившая трагедию или несправедливое отношение по вине Потомков.

Доказательства тому я видела каждый раз, когда шла по Смертному городу и слишком часто замечала траурные флаги в окнах. Я видела их каждый раз, когда лечила обнищавшего пациента, вынужденного рисковать жизнью ради еды, или когда проходила мимо больших кладбищ, полных могил времен Кровавой войны. Я видела их каждый раз, когда заглядывала в глаза Генри: гибель его матери оставила в них неизгладимый след.

Рука Генри обвила мою талию и притянула ближе. В ответ мое тело инстинктивно напряглось. Я отчаянно старалась отрешиться от понимания того, что Лютер делал то же самое, а мое тело реагировало совершенно иначе.

Я повела плечами, расслабляя мышцы. «Именно здесь я должна быть, – напомнила я себе. – Здесь мое место».

Костяшкой пальца Генри постучал по кончику моего носа.

– Ди, у тебя большое сердце. Ты хочешь, чтобы все жили спокойно и счастливо, вне зависимости от того, о ком речь. Но ты не представляешь, насколько скверная ситуация в других королевствах. У нас в Люмносе довольно мирно, но часть проблем, с которыми сталкиваются другие повстанческие ячейки...

С минуту я наблюдала, как его челюсть двигается от едва сдерживаемого гнева.

– Я хочу знать, – подбодрила его я.

– Тебе известно, как избавились от смертных, когда Игниос закрыл границы?

– Я слышала, что они отправились в Умброс.

– Да, горстке счастливчиков удалось туда добраться, но король Игниоса не доверяет королеве Умброса. Ему не хотелось, чтобы игниосские смертные рассказали ей о его средствах обороны. Он приказал своим гвардейцам загнать смертных в дюны и... – От убийственной ярости, полыхнувшей у Генри в глазах, по спине побежал холодок. – Гвардейцы стояли там неделю, пока смертные умирали под палящим солнцем. Несчастные молили о пощаде, но король не пожелал даже использовать свою огненную магию, чтобы даровать им быструю смерть. Он назвал это наказанием за Кровавую войну.

– Нет! – шепнула я, качая головой: чудовищная жестокость ужасала.

– Но даже такой конец гуманнее того, что ждет смертных Софоса. Тебе известно, что случается с теми, кого приглашают заниматься исследованиями в их институты?

– Хочешь сказать, им не дают учиться?

– Дают. Какое-то время. – В голосе Генри зазвучала злость. – Ты хоть раз встречала смертного, который отучился в Софосе? Хоть раз слышала о смертном, вернувшемся в свое королевство после визита в Софос?

Я нахмурилась:

– Вообще-то нет, но...

– Потому что они никогда не возвращаются. Всегда находится причина – болезнь, или трагическая случайность, или их родные умирают при таинственных обстоятельствах, – чтобы они не вернулись. Ни один из смертных, попавших в Софос, оттуда не выбирается.

– Но зачем это Потомкам? Если они не хотят видеть смертных в своем королевстве, зачем приглашают их к себе?

Генри пожевал щеку изнутри и вгляделся мне в лицо, похоже, определяя, насколько стоит быть откровенным.

– Исчерпав свою полезность в проведении исследований, смертные становятся... объектами исследований.

Под ложечкой отвратительно засосало.

– Не понимаю.

– Потомки ставят на них опыты. Смертных держат в клетках и проводят разные испытания. Иногда испытывают лекарства, а иногда – магию и оружие.

Наполнить легкие воздухом мне удалось с огромным трудом. Думалось о том, что туда мог отправиться Теллер... Как бы он радовался, получив приглашение! Как я бы гордилась тем, что мой братишка в числе немногих избранных!

Боги, да я молилась об этом годами.

Как получилось, что на свете творится так много зла, а мне о нем известно так мало? Сегодня утром во дворце... я сочувствовала Лютеру, даже королю. Я жалела их. Держала их за руки. Неужто я впрямь настолько слепа?! Неужто не разглядела зло прямо у себя под носом?

Я отстранилась и принялась расхаживать туда-сюда, зажав глаза ладонями. Голова шла кругом, в животе бурлило.

– Мне нужно время подумать. День выдался тяжелый.

– Да что ты?! – подначил Генри. – Я целый день пытался убедить Хранителей не вонзать нож тебе в спину еще до того, как ты нас предашь. Объяснял, что ты просто выполняла свой долг целительницы, но они не в восторге.

– Я тоже от них не в восторге, – буркнула я.

– Дием, ты должна отнестись к этому серьезно. Не нужно напоминать тебе, как опасны могут быть Хранители, если их спровоцировать.

– Так Хранители теперь охотятся за мной?

Генри замялся:

– Им понадобятся какие-то гарантии того, что ты нас не выдашь.

– Нет, не выдам. Передай Вэнсу и его Братьям, что я не желаю, чтобы из-за меня погиб кто-то еще. Все, что я у вас узнала, – считайте я уже забыла.

– Все не так просто. Одного твоего слова может не хватить.

Я наклонила голову набок и прищурилась:

– Генри, о чем это ты?

Он открыл рот, но ответил не сразу – судя по помрачневшему лицу, какую-то правду ему говорить не хотелось.

– Просто затаись на время. Сторонись Потомков. Не появляйся в Люмнос-Сити и ни в коем случае не приближайся к дворцу.

Я отмахнулась:

– Ладно. Повода туда возвращаться у меня все равно больше нет.

Сердце грустно екнуло.

Несколько тяжелых минут мы простояли в тишине – прятали глаза друг от друга и медленно варились заживо на неприятном огне всего случившегося с нами за эти последние месяцы.

Наша детская любовь была простой и чистой. Мы гонялись друг за другом по лесам, собирали там ягоды, плавали голыми в море, дразнили друг друга и представляли большие приключения, в которые однажды вместе отправимся. Больше всего на свете мне хотелось вернуться в те дни беззаботной радости, но чем сильнее я за ними тянулась, тем дальше они уплывали, сжимаясь в точку на солнечном горизонте.

Что останется от меня без целительства и без Генри? Кем я стану?

– Генри, а что, если... – Я нервно сглотнула раз, потом другой. – А что, если мы уедем из Смертного города? Можно начать где-то заново. Где-то далеко от этого хаоса.

Большие карие глаза Генри удивленно замигали.

– Можно отправиться в Умброс, – предложила я. – Можно даже накопить денег и уехать из Эмариона. Где-то ведь живется лучше, чем здесь, иначе и быть не может.

– Ты хочешь сбежать? – спросил Генри, хмурясь.

– Это не побег, – возразила я, оправдываясь. – Это начало нашей совместной жизни, как ты сам хотел. Жизни, которая принадлежит только нам. Подальше от Хранителей, от Потомков и от...

«И от принца Лютера».

Я с силой прикусила язык.

– Раньше мы постоянно об этом говорили, помнишь? О том, чтобы сбежать и вместе отправиться в большое приключение...

– Да, говорили, когда были детьми.

– А сейчас мы взрослые и можем об этом не только говорить.

Я несла вздор. Слова лились быстрее и быстрее, будто я могла убежать от правды, если бы двигалась достаточно быстро. Я бросилась к Генри и обеими руками стиснула ткань его рубашки.

– Мы могли бы найти миленький домик на берегу или часть дома в большом городе. Ты мог бы работать курьером, а я... Я могла бы готовить целителей.

Я кивнула себе. Да, я могла бы заниматься хотя бы этим. Я могла бы передавать свои знания, учить стажеров быть хорошими, честными и верными. Развивать в них те качества, которые отсутствовали у меня.

– Моя жизнь здесь, Дием. У меня здесь отец и работа на почте. Твоя жизнь тоже здесь. Ты и впрямь хочешь оставить Теллера одного после того, что я только что тебе рассказал?

– Я расскажу ему про Софос, и он сможет приезжать к нам в гости в любое время. Кроме того, один Теллер не будет. С ним останется отец.

У Генри заходил кадык, забегали глаза. Я застыла.

Очередной секрет. Очередная ложь.

– Генри! – Он отказывался на меня смотреть. – Что еще ты от меня скрываешь?

Генри аккуратно оторвал мои пальцы от своей груди и отодвинул мои руки.

– Возможно, ты знаешь своего отца не так хорошо, как думаешь. Он не герой, каким ты его считаешь.

Горечь в его голосе распалила мою дочернюю гордость.

– Знаю, ты не одобряешь то, что мой отец делал в армии. Но на свой лад он боролся с Потомками за смертных.

– Ты же не думаешь, что он и вправду против Потомков? – Генри раздраженно глянул на меня и, когда я лишь нахмурилась, поднял руки вверх. – Дием, твой отец принадлежит им. Он марионетка Потомков. Он делает все, что они ему велят.

– Марионетка?! – Я отшатнулась на шаг. – Генри, да как ты смеешь?! Мой отец – хороший человек.

– Да как я смею? – Генри резко рассмеялся. – Он говорил тебе, что его снова призывают в армию?

– Его... что?

– Приказ поступил на прошлой неделе. Ему поручили командовать группой, противодействующей повстанческой ячейке в Меросе. Он будет убивать смертных, таких же, как я. Таких же, как ты.

Я покачала головой – сперва медленно, потом отчаянно.

– Отец в отставке, его не могут вернуть на службу насильно. Может, его попросили, но он отказался. Он сообщил бы мне, если бы уезжал.

– Андрей уже отправил свое согласие. Брек лично его доставил. Твой отец написал, что явится в Мерос до конца месяца.

– Ты не прав. Не прав. – Колени задрожали, и я схватилась за поручни крыльца. – Отец не поступил бы так с нами. Только не после того, как мы потеряли маму.

– Андрей выбрал их, Дием. Он предпочел Потомков тебе, Теллеру, твоей матери и всей своей расе. Все равно он не сможет и дальше скрывать это от тебя. Не веришь мне – спроси у него.

Я отчаянно искала в чертах Генри хоть каплю неуверенности.

– Может, ты ошибаешься. Может... может, тут какое-то недоразумение. Такое не исключено, правда?

Генри скупо улыбнулся:

– Конечно. Иди домой и спроси его.

Но его взгляд, настороженный и жалостливый, заранее сказал мне, какую правду я найду дома.

Глава 31

За свою жизнь я тысячу раз проходила по тропке, ведущей в родной дом, и неизменно чувствовала облегчение. Конечно, бывали случаи, когда я ссорилась с Теллером или уклонялась от нагоняя кого-то из родителей, но наш домик на болоте всегда был моей тихой гаванью, местом, где меня любят и по-настоящему принимают.

Даже после маминого исчезновения, когда ее пустующий стул стал постоянным и до жути болезненным напоминанием о ее отсутствии, наш дом оставался местом надежды – маяком в темном, бурном море, который однажды благополучно вернет маму домой.

До сегодняшнего дня.

Сегодня впервые каждый шаг словно приближал к замерзшей тундре ада.

Все было не так. Все.

Моя карьера окончена. У меня не было никаких перспектив устроиться на новое место, а благодаря стремлению брать самых нищих пациентов Центра – никаких сбережений.

Хранители теперь видели во мне врага. От предостережений Генри я отмахнулась, но, должна признать, они меня напугали. Слишком хорошо я знала, на что готовы Хранители, дабы остановить того, кого считают опасным.

Поставить крест на своей цели свергнуть Потомков я не могла. Убийство, увиденное в Райском Ряду, зажгло во мне пламя, которое ничем не задуть. Из глубин души я слышала зов – на этой войне я должна сражаться; этот кровавый долг я рождена вернуть, – но ради этого опускаться до уровня Хранителей я отказывалась. Я найду собственный способ восстановить справедливость в Эмарионе, даже если придется делать это одной.

Но меня беспокоило не только собственное будущее.

Мечта Теллера разбилась, а он еще даже не знал об этом. Он с головой ушел в учебу, стремясь стать лучшим и умнейшим, в надежде, что в награду получит приглашение в Софос. Лишь такой результат стоил разрыва с Лили. Правда уничтожит моего братишку.

Отец собирался на войну. Подрастая, я, как губка, впитывала каждое слово его историй о битвах, но все угрозы из тех историй существовали только в его воспоминаниях и в моем воображении. Враги, противостоящие ему сейчас, были очень реальны и, моими стараниями, очень хорошо вооружены. Мама так и не объявилась, и к тому, чтобы ее найти, я так и не приблизилась. Доступа во дворец я лишилась, значит, шансы найти ответы в лучшем случае невелики.

А еще Лютер...

И то, что он говорил. Что делал. И что я чувствовала.

Обессиленно переступая порог, я все еще пыталась разобраться в своих сложных, беспорядочных мыслях о нем. Хотелось лишь рухнуть в ближайшее кресло и сдаться переутомлению и мигрени, с которыми мне никак не удавалось справиться. Один взгляд на отца, который сидел за кухонным столом, переплетя руки и нахмурившись, заставил меня остановиться как вкопанная.

– Садись.

Тон я узнала. И стальной блеск в глазах. И напряженность в плечах.

Голос командира.

Я понимала: такому Андрею сопротивляться себе дороже. Тем или иным путем его следовало слушаться.

Я молча отодвинула стул, стоящий напротив, и тяжело на него опустилась.

– Сегодня я узнал кое-что интересное.

«Я тоже», – подумала я, но удержала рот на замке.

– Вчера вечером, решив тебя найти, я отправился в Люмнос-Сити, но смертных туда не пускали. Тогда я пошел в Центр целителей, думая, что ты там ждешь, когда тебя вызовут, но ты так и не появилась. Я решил, что ты вернулась домой, но тебя не было и здесь.

Я заерзала на стуле.

– Это напомнило мне еще один день, когда я так же прочесывал город в поисках члена нашей семьи.

Я виновато потупилась:

– Я не хотела тебя беспокоить.

– Получается, волновался я без причины, ведь ты была во дворце в весьма хороших руках.

Я с пристальным вниманием смотрела на стол, лишь бы сосредоточиться на чем угодно, только не на отце.

– Дием, возможно, ты не в курсе, но я немного знаком с королевской семьей. Король Ультер часто обращался ко мне, когда между Потомками и смертными возникали трения.

Я слегка нахмурилась. Я не знала. Ни сам отец, ни мама об этом не рассказывали, да и Лютер ни разу не упомянул имени моего отца.

– Почти два десятилетия я работал с королем и его советниками, поддерживая мир у нас в Люмносе. Я помог ему остановить много повстанческих мятежей и выступал в его защиту, когда в Смертном городе возникали недовольства.

«Дием, твой отец принадлежит им. Он марионетка Потомков. Он делает все, что они ему велят».

– И за все это время меня не допускали дальше гостиной. Мне ни разу не предложили поужинать или воспользоваться прислугой. И уж тем более меня никогда, ни единого раза, не приглашали переночевать во дворце.

Я открыла рот, но отец поднял руку, прерывая меня, и достал из кармана рубашки конверт.

– Поэтому представь мое удивление, – продолжал он голосом, с каждой минутой звучащим громче и злее, – когда я получил письмо, собственноручно написанное принцем Лютером, о том, что моя дочь поправляется под его личным присмотром и получает – за чем он следит – лучшее лечение, которое доступно в Эмарионе.

– Он всего лишь проявил доброту...

– У Лютера Корбуа немало качеств, но доброта не из их числа.

Необъяснимый порыв защитить Лютера охватил меня, пришлось прикусить язык, чтобы слова не сорвались с губ.

– Может, королевская семья просто захотела отблагодарить тебя за служ...

– Я не закончил! – рявкнул отец, и я закрыла рот.

Он вытащил письмо из конверта, чтобы прочитать.

– Далее принц поблагодарил меня за то, что я вырастил дочь, как он изволил выразиться, «настолько отважную и самоотверженную, что она за считаные секунды до обрушения крыши забежала в горящее здание, дабы спасти жизнь двум стражам». – Отец бросил листок на стол и сжал кулаки. – Ты сказала, что собираешься лечить раненых.

– Так и есть, я лечила.

– Забежав на горящий склад? Что это за лечение такое?

Я не могла сказать отцу правду – что я спасала тех стражей не из храбрости, а из чувства вины. Что я чуть не сгорела вместе с ними по той же причине.

– Стражи были ранены, – быстро проговорила я. – Им надо было помочь выбраться.

– И ты единственная, кто мог им помочь? Смертная, которая могла погибнуть тысячей разных способов?

– Но я же в полном порядке, так?

Сузившиеся темно-ореховые глаза отца впились в меня.

– Если бы на этом письмо заканчивалось.

Страх понемногу сжимал меня в тисках. Я откашлялась, ерзая на стуле.

– Принц также упомянул, что он в неоплатном долгу перед тобой... – я закрыла глаза, зная, какой компромат сейчас услышу, – за спасение жизни Лилиан в ходе службы новой дворцовой целительницей.

Я прижала голову к твердой деревянной спинке стула.

«Лютер, дурачина ты эдакий!»

– Пламя пламенное, ты из ума выжила?! Даже не знаю, какими словами тебя ругать!

– Давай сложим их в шляпу, и ты вытянешь что-нибудь наугад, – пробормотала я.

Отец шарахнул кулаком по столу, и я подскочила.

– Дием, это не шутка.

Я открыла глаза и выпрямила спину:

– Нет, отец, это не шутка. Это моя жизнь. Моя, а не твоя.

– Все эти годы мы с твоей матерью шли на большие жертвы, чтобы защитить тебя от этих людей, а ты свела наши усилия на нет.

– Не надо было меня защищать. Почему меня щадили, пока все остальные смертные королевства страдают?

– Так ты желаешь страдать?

– Чего я желаю, так это прожить свою жизнь как считаю нужным. А тебе пора мне доверять: я сама решу, что для меня лучше.

Отец сжал кулаки так, что костяшки побелели от напряжения.

– Как давно ты работаешь во дворце?

– Несколько недель.

– Почему мне не сказала?

Я стиснула зубы:

– Конечно, ты же сейчас абсолютно спокоен, с чего я вообще решила, что ты расстро...

– Ты заменила мать в качестве дворцовой целительницы?

– Да.

– Зачем? Мне казалось, Мора прекрасно справляется.

– В то время я думала, что Теллер потеряет место в академии Потомков, если один из Беллаторов не выполнит условие соглашения.

– Какого соглашения?

– Соглашения, которое заключила мама: она служит во дворце, а Теллер поступает в академию.

На отцовском лице промелькнул целый калейдоскоп эмоций, но самым ярким было удивление. Я села ровнее, хмуро глядя на него. Он впрямь не знал о маминой договоренности?

– Ты сказала «в то время». Что это значит? Что изменилось?

– Сегодня утром Лютер сказал, что не настаивает на выполнении обязательств. Теллер может закончить учебу, даже если я не стану служить во дворце.

– С чего бы вдруг?

Провокационный вопрос.

Я взглянула на старый дубовый стол и кончиком пальца провела по его неровностям.

– Не знаю.

– Члены королевской семьи действуют исключительно в личных интересах. Какая выгода для принца?

– Ты же видел письмо. Он считает себя моим должником.

– Потомкам плевать на долги перед смертными. Они считают, что имеют полное право пользоваться нашими услугами просто так. Почему с тобой должно быть иначе?

– Ты же эксперт по Лютеру, ты мне и скажи, – пробурчала я.

Отец снова ударил кулаками по столу, напугав меня и заставив снова заглянуть ему в глаза.

– Кто такая Лилиан?

– Сестра Лютера, принцесса.

– Что с ней случилось?

– Во дворце случилась беда. Пострадало несколько детей, и нас с Морой позвали на помощь. Я лечила Лили...

Отец замер, и я тотчас поняла, что допустила большую-пребольшую ошибку.

– Сколько лет этой Лили? – тихо спросил он.

– Шестнадцать, – ответила я, морщась.

Лицо отца густо покраснело.

– Теллер! А ну, иди сюда! – заревел он.

Теллер прошмыгнул на кухню из коридора почти моментально – так быстро, что я догадалась: он незаметно для нас подслушивал где-то рядом. Судя по хмурому взгляду, брошенному на меня, он паниковал и считал меня предательницей.

Отец ткнул в него дрожащим пальцем:

– Сын, скажи мне, что это недоразумение. Скажи, что ты не ухаживаешь за гребаной Принцессой Люмносской!

– Он за ней не ухаживает...

– Я разговариваю с твоим братом! – зарычал отец. – А с тобой и с твоими поступками я разберусь чуть позднее.

«Борись!»

Нет. Нет, нет, нет, нет, нет.

Я тщетно пыталась заткнуть голос, пока отодвигала стул и вставала из-за стола.

– Оставь Теллера в покое, – запротестовала я. – Вчера вечером я лишь дразнила его. Они просто одноклассники, Теллер не сделал ничего плохого.

– Ты сказала, что пригласила ее к нам домой.

– Да, потому что так поступают с друзьями.

– Теллер не будет дружить с Принцессой Люмносской.

Я прищурилась:

– Он будет дружить с кем пожелает.

– Дием, я сам справлюсь, – вмешался Теллер.

Отец обошел вокруг стола и оказался лицом ко мне.

– Ты поощряла это безумие? Вообще-то ты должна быть для него примером для подражания.

«Борись!»

– Равно как и ты, – огрызнулась я. Мой крутой нрав вдруг зажил собственной жизнью, сливаясь с голосом, он извивался и раздувался, словно змея. – Скажи мне, отец, когда ты собирался сообщить нам, что возвращаешься в армию? Сегодня? На следующей неделе? Или покидая дом в следующем месяце?

Теллер отшатнулся, его недоуменный взгляд метался между между мной и отцом.

– Кто тебе об этом сказал?

– Лучше спросить, почему я изначально услышала об этом от другого человека.

– Это правда? – прошептал Теллер.

Отец помрачнел от чувства вины.

– Я хотел обсудить это с вами обоими вчера вечером, но помешали взрывы.

– Обсудить? – резко рассмеялась я. – Ты отправил согласие на прошлой неделе. Что мы могли обсудить вчера?

Мышцы, скрытые редеющей бородкой, заходили ходуном.

– Согласие было формальностью. Это не тот приказ, который хочешь – выполняешь, хочешь – нет.

– Плевать на приказы! – проорал Теллер. Я резко повернула голову в его сторону: в жизни не слышала, чтобы он кричал на отца; даже чтобы голос повышал, не слышала. – Мама пропала, а теперь и ты уезжаешь? Как ты мог так с нами поступить?!

Боль на его лице разбила мне сердце. В нашей семье Теллер всегда был самым уравновешенным – после маминого исчезновения отец замкнулся в себе, я одно за другим принимала разрушительные решения, и только Теллер остался верен себе. Его позитивный настрой, доброта, сосредоточенность на учебе – ничто из этого не пошатнулось даже в горе.

– Сын... – начал отец, теперь голос дрожал у него, – у меня нет выбора.

– А ты скажи им нет. – Глаза Теллера наполнились слезами, и он покачал головой. – Скажи, что не можешь поехать. Скажи... Скажи, что у тебя ребенок, о котором нужно заботиться.

– По меркам смертных ты взрослый. Армию не волнует, что ты еще учишься.

– Тогда просто не уезжай, – заметила я. – Тебя не могут призвать на службу, если не объявлена война.

– Так война объявлена. – Взгляд отца снова скользнул ко мне, и его глаза зло полыхнули. – Вчерашнее нападение не единичный случай. Подрывы случились в нескольких королевствах. Монархи хотят подавить сопротивление, пока дело не пошло дальше.

«Борись!»

– И ты собираешься их убивать?! – взорвалась я, не в силах скрыть убийственное осуждение. – Ты собираешься убивать людей своей расы, потому что тебе приказали Потомки?

– Я пытаюсь сохранить мир. Если нападения продолжатся, другие королевства тоже могут изгнать смертных со своей территории. Погибнут тысячи, ограничения, под которыми мы живем, усилятся. Если, остановив группу повстанцев, можно предотвратить уничтожение нашей расы, я с радостью этим займусь.

Его слова звучали так похоже на речи Генри, что меня замутило. Каждая сторона непоколебимо верила, что борется за правое дело; каждая считала, что убийства, которые она совершает, добродетельны и оправданы сохранением жизни невинных. Как же случилось, что я сильно люблю тех, кого эта война сделала непримиримыми противниками?!

И на что придется пойти каждому из нас, пока это все не закончится? Отец протяжно вздохнул и ссутулился, теряя запал.

Он стиснул плечо Теллера, потом мое.

– Понимаю, вы оба беспокоитесь, но меня туда вызывают лишь потому, что будет благовиднее, если приказы станет отдавать смертный. Реальная опасность мне не грозит.

Теллер глянул на меня, вскинув брови, точно просил разрешения поверить отцу, но у меня в голове было слишком много мыслей, чтобы его успокаивать: голос успел превратиться в постоянный требовательный гул.

«Борись!»

Отец добродушно толкнул Теллера:

– Думай об учебе, сынок. Не успеешь оглянуться, а я уже вернусь. Ну а ты... – Он посмотрел на меня и прижал ладонь к моей щеке. – Знаю, Дием, ты думаешь, я тебе не доверяю, но это совсем не так. Уверен, в мое отсутствие ты хорошо позаботишься о брате. Тебе придется брать больше работы в Центре целителей, чтобы свести концы с концами, но как только я...

Я замерла и постаралась удержать бесстрастное лицо, но по блеску в глазах отца поняла, что он заметил мою тревогу.

– В чем дело? – спросил Андрей.

Я отступила на шаг так, что его ладонь соскользнула с моей щеки. Отец сильно насупил брови:

– Дием...

– Я уволилась из Центра целителей.

Теллер разинул рот. Даже он отступил подальше от отца.

Отец закрыл глаза, и его грудь поднялась: он сделал нарочито медленный вдох. Мои мышцы напряглись, словно в ожидании удара.

– Тогда ты вернешься в Центр, – тихо сказал он. – И попросишь Мору восстановить тебя в должности.

«Борись!»

Я стиснула зубы:

– Нет.

Отец распахнул глаза:

– Да.

– Нет.

– Почему?

– Потому что сейчас я не могу быть целительницей. И не хочу. Я служила в Центре ради мамы, потому что этого она от меня ждала, но... Я не могу. Больше не могу.

От кулаков дрожь перекатилась отцу на плечи: ярость он сдерживал с заметным трудом.

– Тогда ты выйдешь замуж за Генри, – процедил он. – Его семья сможет обеспечить вас обоих.

Я охнула. Или, может, это охнул Теллер. Отделить происходящее передо мной от нарастающего внутри хаоса становилось все сложнее.

«Борись!»

Проклятый голос, словно злой зверь, неистово расхаживал внутри меня, впивался когтями в кожу и вопил, требуя освобождения, как случалось уже многократно.

Но этот раз ощущался пугающе иначе.

Надежного контроля над голосом у меня не было никогда, но, по крайней мере, я могла контролировать себя. Когда он донимал меня с особенным упорством, я укрывалась за стенами одиночества, пока нервы не успокаивались, а голос снова не погружался в дрему.

А сегодня я поддалась собственному гневу.

Все инстинкты и оттенки здравомыслия предупреждали, что нужно уйти, запереться у себя в комнате или сбежать из дома, пока страсти не улягутся. Только я не могла убегать. Больше не могла.

Я не могла ничего, кроме как...

«Борись!»

– Выйду я за Генри или нет, решать мне, – огрызнулась я. – А не тебе.

– Ты потеряла право решать, когда уволилась из Центра целителей.

– Ничего подобного. Будь здесь мама, она не позволила бы тебе так со мной разговаривать.

– Ее сейчас нет, – прорычал отец, – и мы все приносим жертвы.

– Вы, оба, перестаньте, пожалуйста! – взмолился Теллер.

– Тогда я принесу другую жертву. Я могу найти работу в Райском Ряду.

– Моя дочь не будет работать барменшей или проституткой. Это не обсуждается.

«Борись!»

– Это не тебе решать. – Лицо горело огнем, воздух кипел, словно я вернулась во вчерашний пылающий ад. – Я взрослая женщина, а давно не ребенок.

– Тогда прекрати вести себя как ребенок.

– Ты не имеешь права...

– Довольно! – проревел отец. Даже ножи и вилки в ящике буфета звякнули от его громоподобного голоса. – Я твой отец, и ты будешь мне подчиняться.

«Борись!»

– Ты мне не отец!

Слова отравили воздух гнилостным запахом. Стойким. Тошнотворным.

– Как бы то ни было, никого больше похожего на отца, чем я, у тебя не будет, – проговорил отец резким дрожащим голосом.

«Борись!»

– Ну и прекрасно, – процедила я сквозь зубы. – Так скажи мне, дорогой отец, где наша мама?

Он замялся. На миг, почти незаметно.

– Не знаю.

«Врешь!»

– Я тебе не верю. – Мои глаза сузились в щелки, за которыми бушевал серебристый огненный шторм. – Почему ты перестал искать ее, а, отец? Почему едва пальцем пошевелил с тех пор, как она исчезла?

Никогда раньше я не видела, чтобы он так на меня злился. Никогда. Мне бы испугаться, но его гнев подпитывал пламя моей собственной ярости. У меня затряслись руки: в них пульсировали мороз и пламя.

«Борись! Борись! Борись!»

– Почему ты не горевал по ней, отец? Почему говоришь так, будто она вернется с минуты на минуту? Ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

Покалывание потекло вверх по руке и обожгло грудь. В ушах затрещало, по краям поля зрения потемнело – стены дома исчезли из вида, оставив лишь бесконечную, злую тьму.

«Борись!»

«Уничтожь!»

Как и много недель назад, когда я поссорилась с Генри в Фортосе, меня захлестнуло непреодолимое желание причинить боль – раздавить его тело и его дух, нанести такую страшную рану, от которой он никогда не оправится.

И я нанесла, пусть словами, а не оружием.

– Наверное, ты не ищешь ее, потому что тебе все равно. Наверное, это из-за тебя она исчезла.

– Дием! – охнул Теллер.

Отец взорвался – перевернул стол так, что посуда и стулья разлетелись по полу.

– Убирайся! – прорычал он. – Убирайся из моего дома!

– С радостью! – гаркнула я и протолкнулась мимо Теллера за порог, захлопнув за собой дверь.

Глава 32

Через участок вокруг дома я пронеслась к водянистому болоту. Наступила ночь, и лес едва просматривался в слабом мерцании лунного света, но земля у меня под ногами сияла серебром. Думалось по-прежнему с трудом, с трудом даже дышалось.

Далеко за спиной Теллер окликал меня, но остановиться я не могла.

Гнев не утихал – он рос. Мутировал. Я окончательно потеряла контроль и не представляла, на что способна.

Я неслась сквозь деревья, едва чувствуя, как непокорные ветки хлещут в лицо. Споткнувшись о корень, я упала на колени на полянке у самого берега.

Мне стало жарко. Почему мне так жарко?

Звуков было слишком много.

Мое неровное, затрудненное дыхание. Приглушенный голос Теллера. Какое-то шипение у меня в ладонях.

И внутренний голос. Он уже не просто бубнил – теперь он дразнил, пел, умолял, кричал. Я зажала уши ладонями, чтобы от всего отгородиться, но голос лишь зазвучал громче и в итоге заглушил остальные звуки.

«Освободи меня, Дочь Забытого!»

– Дием, ты как? – Какофонию прорезал голос Теллера, осторожно приблизившегося ко мне.

Братишку я не видела: свет чересчур ослеплял. Даже под покровом ночи казалось, что надо мной стоит само солнце и разочарованно качает головой.

– Что со мной происходит? – всхлипывала я.

Пальцы зарылись в сырую, торфяную землю, и я услышала шипение пара. Земля под ладонями превратилась в слой кромешной тьмы, на миг мне почудилось, что я проваливаюсь в вечернее небо и больше никогда не приземлюсь.

Где-то далеко ночь прорезал крик, нечеловеческий и пронзительный.

Древний звук.

И рыдание, и призыв.

«Выпусти меня».

Макушка пульсировала от накатывающих волн давления и боли.

Мало-помалу они становились плотнее, твердели, а затем на их место пришло невыносимое тепло. И тяжесть – огромный вес, грозящий раздавить мне кости в звездную пыль.

– Дием, ты... Ты!.. – воскликнул Теллер. – О боги... О боги мои...

Внезапно я начала кричать. В горле саднило и першило: наверное, я орала все это время. Связь с реальностью истончилась; тело было слишком перегружено противоречивыми ощущениями, чтобы отделять реальность от воображения.

«Прими меня! Я твое право по рождению и твоя судьба».

Терпеть я больше не могла.

Боль, жар, тяжесть, голос.

Они меня убивали. Я и хотела умереть, только чтобы все это прекратилось.

Я воздела руки к богам, и большой луч света метнулся из моих ладоней в небеса.

– Забери меня, – шепнула я голосу. – Я сдаюсь.

Все мои ощущения свелись к теплу, собравшемуся у меня на макушке, и на миг окружающий мир странным образом замер.

Свет поблек. Голоса притихли. Покалывание исчезло.

Я посмотрела на брата – его силуэт стал нечетким и размазанным. Я плакала – я поняла, что плакала. Пришлось моргать, пока слезы не стекли по щекам и видимость не улучшилась.

С дикими глазами и полным ужаса взглядом Теллер прошептал слова, которые навсегда изменят мою жизнь:

– Дием... на тебе корона. Магия выбрала тебя. Ты – новая королева Люмноса.

Эпилог

Шесть месяцев, две недели и четыре дня.

Она крутила белый меловой камень в руке, пересчитывая кривые линии, нацарапанные на стене из богокамня.

В прошлый раз она поняла, как быстро убегают дни. Неделя может показаться годом, а месяц – одним днем. Когда два десятилетия назад солдаты прибыли, чтобы забрать ее отсюда домой, они могли бы запросто убедить ее, что она провела здесь годы, если бы не младенец у нее на руках.

На этот раз она была осмотрительнее. Каждый закат она отмечала одиночной белой линией и группировала их по семь, отсчитывая проходящие дни.

Шесть месяцев, две недели и четыре дня.

Когда она уходила, король уже был очень слаб, его сознание помутнело, а могущество таяло. Она заранее приготовилась и морально, и в более практичном смысле в одиночестве переждать его предсмертную агонию в течение пары недель, максимум месяца-двух.

Она не рассчитывала, что король продержится почти целый год. Как часто случалось в эти дни, неуверенность охватила ее. А вдруг король полностью выздоровел? А вдруг она неправильно истолковала симптомы, и его одолела какая-то излечимая болезнь?

Задачу она решала опасную, поэтому о своем плане смогла рассказать лишь троим; и лишь двое знали, где она находится. Хотя один из них был готов рискнуть жизнью ради ее спасения, дорогу сюда она искала целых двадцать лет. Когда такой шанс представится снова?

Она могла застрять здесь на годы. На десятилетия. На века. Ее тело могло превратиться в прах и развеяться по ветру прежде, чем на эту землю снова ступит нога смертного.

Она спрятала мел в сумку и замаскировала листьями свой импровизированный календарь. Терзаться разными «а вдруг» не имело смысла. Она знала, чем рискует, когда пришла сюда. Если здесь она найдет последнее пристанище, значит, так тому и быть.

Она засвистела, чтобы успокоиться, и занялась ежедневными или, точнее, еженощными делами. Разгуливать среди бела дня было слишком опасно – вдруг заметят, – и она научилась жить исключительно в темноте. Все шло неплохо теплыми летними вечерами, когда она могла лежать под звездами, но быстро приближалась зима. Дни становились короче, еды – меньше. Скоро ей предстояло принять нелегкое решение – остаться незаметной или остаться в живых.

«Но не прямо сейчас, – пожурила она саму себя. – Скоро, но не прямо сейчас».

Она обошла дорожки, пересекающие местность, и проверила каждую точку, заранее подготовленную для последнего этапа плана. Она очистила от листьев и веток тропинки и осмотрела все свои схроны – с пресной водой, с едой, с оружием, с драгоценными сюрпризами, которые ей чудом удалось сюда пронести. Она приблизилась, насколько хватило смелости, к каждому из входов, поправляя кое-что там, где силы природы нарушили ее подготовку.

Она даже немного поохотилась, в кои-то веки обеспечив себя горячим ужином, на участке, где водились кролики, присутствие которых здесь объяснялось лишь милостью Старых Богов. Обильная еда привела ее в такое хорошее расположение духа, что она уговорила себя подойти к двери из блестящего черного камня.

Эту дверь она проверила первым делом по возвращении в это ужасное место. Во время мучительного путешествия она могла думать лишь о нем. Что она найдет здесь? Кого она найдет?

Вскоре по прибытии сюда она встала у двери, окликнула его и получила окончательный ответ – ничто и никого.

Тем не менее она так и не уговорила себя спуститься по ступеням темной витой лестницы. Раз в неделю она через силу возвращалась сюда и, крепко прижимая к груди кинжал из богокамня, гадала, что ждет ее в кишащей крысами комнате.

Когда-то там был ее дом. Давным-давно. В ту пору она была совсем другой женщиной с совсем другими целями.

– Эй! – позвала она, заставив себя спуститься на первые несколько ступеней. – Ты... ты еще здесь?

Она напрягла слух – от каждого шелеста и шороха замирало сердце, – осторожно спустилась на одну ступеньку, потом еще на одну, пальцами ног задев линию, где серебристый свет луны сменялся зловещей тьмой. Из сумки она вытащила маленький коробок спичек. Вопреки жесткой экономии их оставалось до опасного мало. Нехватка даже одной спички могла сыграть решающую роль, особенно с учетом ее планов.

Но она должна узнать.

Она чиркнула спичкой – оранжевый свет от шипящей головки заплясал по стенам и озарил небольшое пространство. Она сделала еще несколько шагов, отсчитывая каждый. «Девять, десять, одиннадцать...»

Пятнадцать шагов. Если оставаться в пределах пятнадцати шагов, она в безопасности. Вне досягаемости. Ценой горького опыта она узнала это еще в прошлый раз.

Сегодня она остановилась на двенадцати шагах и вгляделась в бездонные тени.

– Это я. Я пришла за тобой.

Лишь тишина была ей ответом.

Она бросила спичку вперед и затаила дыхание, когда крошечное пламя затрепетало, падая вниз. Спичка ударилась о пол и неудачно отскочила назад – недостаточно далеко, чтобы разбавить мрак комнаты.

Но достаточно, чтобы разглядеть край старого почерневшего пятна на полу.

Кровь.

Она развернулась и побежала обратно вверх по ступенькам. В ушах раздавался бешеный стук сердца: это облегчение боролось с дурным предчувствием.

«Его больше нет, – напомнила она себе. – Он мертв. Ты его убила. Ты в безопасности, и она тоже».

Когда она вышла на прохладный ночной воздух, в атмосфере... что-то изменилось.

Гул в воздухе напомнил ей напряженные секунды между поджиганием запала и взрывом – те драгоценные мгновения, когда изменить уже ничего нельзя, можно лишь затаив дыхание ждать последствий.

Поддавшись порыву, она направилась к другому месту, которое еще не посещала. До сих пор она всегда находила оправдание, чтобы держаться от него подальше, но сегодня в осеннем воздухе слышала, как оно зовет ее.

Сжимая в руке кинжал, она поднялась по тропке к широкой каменной платформе. Под арками, окружившими периметр, она проходить не хотела, поэтому использовала большую брешь в ограждении по северному краю.

Странная дрожь сотрясла ее, когда ноги пересекли край платформы и ступили на черный плиточный пол. Лунный свет блестел на гладком камне, делая видимым символ, на котором она стояла, – десятиконечную звезду.

Находиться здесь казалось принципиально неправильным, словно сама кровь в ее жилах знала, что ей здесь не место.

Это ощущение только разозлило ее. Искусственная неправильность, ворованная святость, на которую строители не имели права, – все это распаляло дух противоречия и заставляло двигаться к центру платформы.

Взгляд упал на каменную арку на другой стороне круга. Как и прочие, ее венчал высокий обелиск. На обелиске стоял неглубокий котел, края которого лизало голубое пламя. В центре мерцающей ониксовой колонны был выгравирован еще один символ – пылающее солнце, пронзенное полумесяцем. Неяркий свет сочился из краев символа, озаряя ее лицо светло-сапфировым.

Она тихо стояла, глядя, как языки пламени тянутся к небу; ночное безмолвие нарушало только потрескивание девяти огней в котлах вокруг нее.

Под ногами вдруг зарокотало, заходило ходуном, и от внезапного движения ее качнуло к центру. Одна рука резко дернулась вперед, чтобы сохранить равновесие, и уперлась в невысокий постамент в центре окружности, на котором стоял большой камень, блестящий и дымчатый. Едва ее ладонь коснулась грубого края, по венам пронеслась обжигающая боль.

Она упала на колени и прижала пульсирующую ладонь к груди, жадно глотая воздух, пока тело сотрясали волны агонии. От соприкосновения с камнем на коже появились красные следы, и теперь она с ужасом наблюдала, как они распухают и покрываются волдырями неестественного оттенка серого.

Далеко вдали раздались протяжные, режущие слух крики, явно нечеловеческие, как ей подумалось сквозь пелену боли.

Взгляд скользнул в направлении источника звука, но зацепился за нечто другое.

Обелиск, на который она смотрела несколько секунд назад, потемнел; символ в его центре поблек и слился с тенью; котел на вершине теперь испускал лишь струйки дыма.

Из далекого леса к облакам взметнулся столб света. Словно отвечая ему, с неба, прямо у нее над головой, упал двойной луч. Он ударил в блестящий камень на постаменте, наполнив его сапфировым сиянием.

Хоть рука еще болела, она расплылась в ликующей улыбке. Король умер.

Шесть месяцев, две недели и четыре дня она провела в ожидании, в разлуке с семьей и паническом хождении по своим следам – и вот король Люмноса наконец-то, наконец-то умер.

Это могло означать лишь одно.

Через тридцать дней Орели Беллатор вернется домой.

Продолжение следует

От автора

Невозможно описать чувства, которые испытываешь, когда выходит твоя первая книга. Это волнует, пугает, мучает, выматывает нервы, вдохновляет, устрашает, озадачивает – но для меня это, прежде всего, значит исполнение самой заветной мечты.

За это я в первую очередь должна благодарить тебя, дорогой читатель. Наша жизнь коротка и драгоценна, и то, что ее частичку ты потратил на Дием и ее приключения, для меня неимоверно важно. Надеюсь, моя книга стоила каждой потраченной на нее секунды.

Благодарю моего мужа, который многим пожертвовал, чтобы эта книга увидела свет. Ты главный читатель, моя группа поддержки, мой генератор идей, инвестор и психоаналитик в одном лице. Однажды ты сказал, что твоя мечта в том, чтобы сбылись все мои мечты, и, дорогой мой, ты исполнил их уже миллион раз. Выйти за тебя навсегда останется моим лучшим решением. Слово «любовь» совершенно не передает всех моих чувств к тебе, но я все равно тебя люблю.

Спасибо Айви, моей бета-ридеру и писательнице, ставшей и моей лучшей подругой, которая берегла мое здравомыслие и поддерживала каждый раз, когда синдром самозванки сжимал меня в когтях. В работе над этой книгой ты была моей путеводной звездой, и, даже если дружба с тобой станет единственным, что я получила от этой книги, оно того стоило. Не терпится узнать, куда нас все это приведет!

Спасибо моим бета-ридерам: Айви, Киле, Селин, Кики, Таше, Адите, Элле, Элли, Тиффани, Бьянке М., Бьянке С., Джой, Анаси, Ханне, Хелен, Отем, Саммер, Лине, Адрианне, Анушке, Алексии и Элизе. Вы дали шанс совершенно незнакомому человеку, за что я вам невероятно благодарна. Благодаря вашим замечаниям эта книга стала намного лучше.

Спасибо моему редактору Келли, без участия которой эта серия не обрела бы окончательный вид. Твоя забота, доброта и указания были просто неоценимы на протяжении всей работы. Я очень рада, что тебя нашла!

Спасибо Марии за прекрасные обложки. Ты невероятно талантливая, работать с тобой легко и весело.

Спасибо моим родным и близким, которые потеряли меня на год с лишним, когда я зарылась в темную нору, чтобы написать эту серию, и терпеливо ждали, когда я из нее вылезу. Дием с ее веселыми выкрутасами очень это ценит, как и я.

И напоследок, раз нам всегда советуют разговаривать с собой, как с лучшим другом, скажу так: Пенн, мы с тобой едва не провалились! Порой мы становились заклятыми врагами друг другу, но мы верили в историю, которую хотело рассказать наше сердце, и нашли силы справиться. Я очень-очень тобой горжусь. Никогда не переставай в себя верить. Пока готова трудиться, ты способна на великие свершения.

Всем остальным, кто это читает: сияйте, маленькие искорки! Нет предела тому, как ярко вы можете разгореться.

Об авторе

В жизни Пенн случалось немало взлетов и падений, но любовь к литературе всегда оставалась ее путеводной звездой. С самого раннего детства она исписывала горы блокнотов историями с хитроумным лором, отважными женщинами и щемящей душу романтикой.

Попробовав себя в качестве художницы, юриста и владелицы небольшого бизнеса, Пенн наконец воплотила в жизнь свою заветную мечту, став писательницей.

Пенн родилась и выросла в Техасе, но сейчас живет с мужем во Франции, где ее частенько видят потягивающей вино и объедающейся пирожными.