Журнал «Рассказы». Окна погаснут

Литературное редактирование Александр Сордо

Крафтовый литературный журнал «Рассказы» 33

Авторы

Лев Рамеев, Даша Берег, Рита Красная, Яков Разливинский, Илья Монгилёв

© Крафтовая литература, 2024

© Коллектив авторов, 2024

Предисловие

Приветствую, друг. Закрывай дверь в убежище, присаживайся. Крысы почти дожарены, чай уже готов. Сейчас достанем грибного самогона и начнем рассказывать истории.

Но подожди торопиться. Поговорим о том, как все произошло. Мы все здесь из разных миров, у каждого был свой конец света. Нас объединяет то, что он не смог нас одолеть. Не убил в нас надежду, понимаешь? Ну, ладно. Подставляй кружку.

Мы всё гадали: каким он будет, этот загробный мир цивилизации? И главное – какой будет его новая надежда? Пока мы были еще живы, то могли фантазировать на эту тему, пугать друг друга рассказами о зомби-вирусах и ядерных грибах. Изощряться в остроумии, придумывая фантастические миры на краю взрывной волны. Размышлять о судьбе маленького человека на фоне большой катастрофы.

Помнишь, друг? Еще недавно постапокалипсис был в моде. Целые фантастические серии в цветастых обложках разлетались по полкам книжных магазинов безумными тиражами. Игры, книги и кино сыпались на нас, как огненный дождь. Все пылали интересом, каково это – жить в мире «Фоллаута», «Безумного Макса» и «Метро». Сейчас мысли об этом мире вызывают страх.

Ты не задумывался, друг, что человеческий разум – очень странная штука? Само слово «постапокалипсис» являет собой парадокс и оксюморон. Ведь Конец Света – это буквально конец. Точка, «выкл», титры. После него не должно быть уже ничего, иначе какой же это конец? Но человечество упрямо верит в выживание. В то, что конец никогда не наступит – и даже после титров еще будет какая-то сцена с пасхалкой.

Неспособность поверить в собственную гибель приводит иногда к ужасным последствиям. Безрассудство и безответственность губят человечество гораздо эффективнее вирусов и катаклизмов. «После нас хоть потоп», помнишь? Но, с другой стороны, будущее невозможно без настоящего. Поэтому так важно напоминать себе, как тот кесарь: «Помни, что и ты смертен».

Эти истории напомнят тебе о вкусе жизни. О чистой воде и сытной еде. О том, что большая катастрофа когда-то могла произойти, а могла и не произойти. Как бы ни было тревожно жить в сложный век на пороге коллапса, это все еще легче, чем жить в мире, где этот коллапс уже произошел.

Да, мы живем в непростое время. Хотя, если задуматься, бывало ли оно хоть когда-нибудь простым? Человечество пляшет на острие ножа уже больше полувека – с тех пор как атом перестал быть мирным. Люди пережили на своем веку немало катастроф – и до сих пор верят, что не последний день ходят по Земле. Что по ней еще будут ходить их дети и внуки. Что вода станет чище, озоновый слой укрепится, а хомо сапиенсы станут умнее и рано или поздно покинут колыбель цивилизации, повзрослев...

Эти истории – напоминание о том, что думать о будущем никогда не рано и никогда не поздно. Напоминание о том, что если каждый проживет сегодняшний день капельку правильнее, то, быть может, не придется нашим детям прозябать в пустошах, считая патроны и сухари.

Вирусы, природные катаклизмы, ядерная война, пришельцы, да хоть пробуждение Ктулху – не важно, как этот мир закончится. Не важно, к какому жанру ты отнесешь очередной сюжет о выживании: к научной ли фантастике или магическому реализму; навесим ли ярлык «драма» или «боевик». Декорации конца света обострят любой конфликт. И хотя все сейчас, от авторов до героев, будут балансировать на грани вымирания, напомню главное.

Эти истории – не о погибели и безнадеге. Не о консервах и патронах. Не о вирусах, не о бомбах, не о катаклизмах и смертях. Они о надежде. И о людях, которые живут надеждой, даже когда последняя черта уже пройдена.

Заглянув туда, за край, мы увидим посреди мертвых пустошей настоящих себя. Мы спросим себя: кем бы я был там? Мародером? Топливным магнатом? Фермером? Или каннибалом? Хватило бы мне духу бороться за жизнь? А хватило бы человечности?

Нелегкое это дело – странствовать по угасающим мирам. Подставляй кружку, друг. Плесну еще.

И это... Удачного путешествия.

Александр Сордо, составитель

Лев Рамеев

Окна погаснут

Лим

– Папа!

– Чего тебе, Тём?

– Кто такой зиат?

– А?

– Тот злой дядя с больными уками... он сказал, что он зиат.

Макс приобнял сына и тихо рассмеялся.

– Азиат же. Лим не злой. Просто так выглядит. Он мой друг.

– Нет, злой. Он обещал ассказать сташную тайну и не ассказал.

– Да ерунда, сына. Помнишь салют?

– Очень гомкий.

– Да. Очень громкий. Лим хотел рассказать, как делают такие салюты. Но это тебе и я расскажу. Завтра. А сейчас спи.

– Асскажи сейчас.

– Ну, только глаза закрывай.

Мальчик пяти лет повернулся набок и сделал вид, будто засыпает, а Макс принялся говорить, растягивая каждое слово на сказочный лад:

– Очень много пороху нужно для такого салюта. И светящихся звездочек. Отважные смельчаки идут в далекое-далекое путешествие и спускаются за порохом в... в пасть огромного дракона. А звездочки для салютов достают с самого верха неба...

Маленький Артем спал. Макс сел на кровати и тяжело вздохнул. Лим приходил неделю назад. Выпроводить его было трудно. Но все обошлось. Обошлось.

Макс закрыл детскую и вернулся в большую комнату. Жена лежала на диване, смотрела в потолок. Макс прошел мимо, не глядя, открыл окно и закурил. В голове пронеслось привычное и страшное: чик-чик, чик да чик. Семь раз.

С прихода Лима прошло полгода. Мальчик почти шести лет лепил динозавра из пластилина – очень уж он их любил. Мама мальчика, Варя, сидела рядом, но не вмешивалась. Тёма предпочитал все делать сам – выходило криво, но что-то править он не разрешал, довольствуясь плодами своих и только своих трудов. Он болел, и болезнь делала его детское лицо красным и опухшим. Сам мальчик не особо переживал по этому поводу, в детстве вообще легко живется что здоровым, что больным.

Макс копался в своем кабинете. Это и не комната была даже – так, четыре квадрата, украденных у общей залы.

– Мам! А папа скоо выйдет? Он обещал машину собать!

– Да, Тёма. Сейчас соберете. – Голос у Вари был размеренный, однотонный какой-то.

– Мам! А пошли гулять?

– Нет, тебе нельзя гулять, Тёма.

– Почему?

– Больным нельзя гулять.

Тёма мечтательно посмотрел в окно. Там солнце сияло и пролетал снег. Жаль, что нельзя.

Макс притащил доски, расчистил пол в детской от кучи полусломанных игрушек и принялся выпиливать нужные детали. Четыре двери, корпус, внизу дырка под ноги.

– А тебе место? – спросил Тёма, и Макс выпилил вторую дырку под ноги, чтобы бегать, изображая езду.

– А капот?

И Макс сделал открывающийся капот на дверных петлях, а внутрь засунул остатки старого вентилятора – вместо двигателя.

– А багажник?

И Макс сделал багажник, куда позже они вдвоем впихнули все игрушки с пола. А потом весь вечер бегали в этой машине, сбивали мебель, «уезжали» от погони. Тёма коленку сбил, но радости от машины, конечно, было больше, чем неприятностей. Радость вымотала и сбила с ног, и Тёма уснул почти сразу.

Вечером Макс курил в кухонное окно. Снаружи что-то гудело – наверное, потому что жили рядом с заводом, где Макс раньше и работал. Жена безучастно сидела за столом.

– Ты как? – спросил Макс.

– Вообще, все неплохо.

– Пусть будет неплохо. И все время-то он болеет... ой, е-мое... что скажешь? Чем лечить?

– Максим, он всегда болеть будет. Ты понимаешь?

– Конечно. Но... бляха. Детство – самое счастливое время в жизни. Самое, Варь! Если... – Говорить ему явно было тяжело, он путался и сбивался: – Если в детстве... короче, либо человек счастлив в детстве, либо не счастлив вообще никогда.

– Почему?

– Не знаю. Так как-то устроено... в детстве коли радости не было – потом уж не будет. Ну а если была – то и во взрослой жизни все горести нипочем. Я так думаю. – Макс затянулся. – У меня не было ничего такого, знаешь. Детства не было. Отец так бил, что... звезды из глаз. А мать спивалась и не жалела. Радости не было. Одна какая-то тупая и непробиваемая живучесть. Без эмоций даже. В общем, мы должны сделать так, чтобы у Тёмки было... чтоб, знаешь, счастлив и беззаботен, несмотря ни на что. Хотя... – Макс вдруг злобно сплюнул: – Кому я, на хрен, это рассказываю!

Дверь скрипнула, и на кухне появился заспанно-несчастный Тёма.

– Папа! Не угайся на маму!

– Да я ж не ругаюсь, Тёмка. Ты чего встал?

– Да вот. Не уснется никак что-то. – И он смешно пожал плечами.

– Тёма, я с тобой полежу. – Безучастная Варя поднялась, подхватила ребенка и вместе с ним исчезла за дверью.

Макс курил долго. Слышал, что сын плакал. Плакал, плакал, но уснул. Тишина пришла, только гудение за окном ее нарушало. Оно, впрочем, не особо беспокоило – дело привычки.

Чтобы не разбудить ребенка, Макс лег в большой комнате. В очередной раз он подумал: «Лим сделал свою работу не очень хорошо. Япошка сраный, схалтурил все-таки. А может, лучше и не вышло бы».

Он уже закрыл глаза, он почти провалился в бессодержательный сон, когда его вдруг придавила мысль, и стало от нее пусто и страшно. «Макс, рано или поздно генераторы вырубит. Когда их вырубит – окна погаснут».

Тёма

Беззаботная у Тёмки жизнь шла, хорошая. Одно огорчало – нельзя гулять. Он, бедный, уж и не помнил толком, как улица выглядит. Видел, что у родителей серые лица. Слышал, как они говорят про его, Тёмкины, постоянные болячки. Сам он не сказать чтобы плохо себя чувствовал. Игры побеждали и жар, и боль.

Если становилось скучно – выручали мультики на большом телевизоре. Как-то, пока никто не видел, Тёма пощелкал каналы. Ему попались нудные серьезные дядьки с разговорами. И пустыни. Это было даже скучнее, чем просто сидеть без дела, и Тёма вернул скачущих котиков.

А папа как-то смотрел про солдат и взрывы. Тёмку очень впечатлил «самый большой взрыв на свете» (так папа объяснил). От него оставался дымный гриб. И Тёма теперь почти всегда играл в войнушку и лепил эти грибы направо и налево – то из пластилина, то из клочков бумаги.

Вот и сейчас, когда папа был на работе, а мама копошилась в соседней комнате, у Тёмки разворачивались целые баталии – на планету Кошкириус, подсмотренную в мультике, нападали злобные тенёты. Про тенёты когда-то говорила бабушка. Тёме это слово совсем не понравилось, темное оно какое-то, так что с названием злодейской стороны он определился быстро. А ведь всегда должна быть злодейская сторона, иначе как же. Хотя мама как-то пошутила, что злодейская сторона тут только он, сам Тёма, потому что именно он разломал три машинки и испачкал всю комнату тайком стащенной с кухни мукой. «Это же взыв!» – объяснял радостный Тёма, но убираться его все равно заставили.

И вот по атакованной планете поехали целые обозы беженцев – на раздолбанных гоночных машинах, на игрушечном уазике и вертолете без винта бежали плюшевые зайцы, резиновые ящерицы, динозавры, кубик по имени Рубик – да-да, и он был живой, хоть без ручек да без ножек. Злобные отряды тенётов высаживались с огромных лего-кораблей, десант пластмассовых солдатиков и пауков стрелял по обозам со страшным «пиу-пиу-бум», резиновые ящерицы разлетались в стороны, раненый плюшевый заяц падал под телегу, сделанную из гоночной машины без колес, а неуклюжий трицератопс бросался ему на помощь, отбиваясь от солдат и пауков. Лего-самолетики, они же космические корабли, сбрасывали бомбы, машины разлетались и ломались, от старого уазика отлетела дверца. Беженцы побросали вещи, загрузились в свой спасительный шатл, в коробку для белья, и тут...

И тут Тёма обнаружил, что гриб делать не из чего. Пластилин он перевел на кривого спинозавра, по кривости, то бишь по инвалидности не участвующего в военных действиях, ломать его было жалко. А бумагу после прошлого захламления от него спрятали в шкаф. Вообще, папа разрешал крушить и захламлять комнату, но папа-то на работе. Тёма подумал немного, оценил неутешительное свое положение и побежал к маме.

– Мама! Мам! Поигай со мной! Надо взыв, взыв делать!

Мама на диване сидела и ничего не делала, хотя Тёма думал, что она занята. Мама вообще после лечения вела себя странно. Полгода назад мама упала посреди улицы. Тёма помнил, как папа объяснял: «Мама поехала на лечение, чтобы больше не падать. Через две недели вернется здоровая. Потерпишь?». Тёма, конечно, потерпел, но мама с тех пор другая сделалась. Уставала часто и просто сидела. И лицо у нее было грустное. А еще отвечала иногда невпопад. Папа призвал Тёму жалеть маму, и Тёма жалел, гладил ее по голове, лез обниматься. И не обижался, если та отдыхала.

Самое, конечно, грустное было, что после лечения мама неизвестно как обидела бабушку (ну ту, с тенётами), и бабушка уехала к себе домой и давно-давно уже не приезжала. Тёма слышал, как бабушка шепотом говорила папе: «Не буду я с такой жить под одной крышей». Тёма догадался, что это про маму. Плохо-плохо было без бабушки. Но мама все-таки лучше, даже если и устает.

– Из чего нам сделать взрыв, Тёма? – спросила мама, как бы приходя в себя. Будто спала долго и только проснулась.

– Ну из муки. Из муки же! – ответил Тёма, это же самая очевидная вещь на свете.

Из муки взрывы очень хорошо получались. Насыплешь кучу, хлопнешь громко – почти гриб выходил. Еще и вся «планета» потом в «пепле» – красота!

– Тёма, из муки нельзя.

Мама зависла на минутку, а потом выдала:

– Если тебе папа разрешает, хорошо. Но убираться будешь сам.

Счастливый Тёма согласился.

Мама, конечно, сделала все как надо – белая взрывная волна захлестнула всю планету, отчего планета сошла со своей оси (Тёма показал это прыжками на одной ноге с громким «ой» и падением понарошку – попе, впрочем, было больно совсем не понарошку, зато реализм!). Зайчики и динозавры успели спастись, а вот флотилию злобных тенёт разрушило. Осталась от войны только мешанина из муки и лего.

– Уборка? – спросила мама.

– Нет, мам! Тепей надо вызывать спасателей в костюмах! Они чистить будут! Бульдозом!

Мама помогла сделать костюмы химзащиты из цветного картона, Тёмка нарядил в них резиновых ящериц и одного лего-человечка и пополз игрушечным бульдозером чистить пол.

Бульдозер ехал сквозь белую пустыню, собирая в кучи пепел и обломки кораблей, и выехал в коридор между комнатами.

А там обнаружилось страшное! Заражение через порог проникло на неизведанные земли! Были эти земли неизведанными, потому что заходить в папин кабинет запрещалось. Но сейчас белое пятнище мучной пыли попало внутрь, под дверь.

Тёма на деревянных от волнения ногах повернул ручку. Конечно, дверь всегда запиралась, но вдруг... И «вдруг» случилось, дверь подалась вперед.

Тёма встал в нерешительности. Там, в кабинете, что-то гудело точно так же, как на улице, и жутко любопытно стало! Да ведь нельзя.

Мальчик осторожно заглянул в детскую, посмотреть, что же делает мама. Та монотонно и скучно подметала муку, ни на что больше не обращая внимания.

Тёма решился. Распахнул дверь, юркнул в тесное помещение. Дотянуться до выключателя не удалось, но здесь и так было светло – что-то мигало красным.

Тёма бросил бульдозер, тихонько обошел рабочий стол и оказался в крошечной мастерской, где свалены доски, детали от мебели, куча коробочек с гвоздями и шурупами. Между этим хламом был совсем узенький проход к стеллажу с инструментами, а вот из-за стеллажа, где по идее должна стоять стенка, пробивалось то самое красное свечение. И гудело за ним что-то, громко гудело.

Тёма испугался, но любопытство победило. На цыпочках сделал он четыре шага к стеллажу, заглянул за него и узнал, что неизведанные земли широки.

И далеки.

И огромны.

Там, за стеллажом, открывалось необъятное пространство. В темноте чудилось, будто уходит оно в бесконечность. Все это пространство забито было огромными мигающими ящиками. Тёма уж хотел ломануться к огонькам и ящикам, но со стеллажа что-то упало.

Тёма взвизгнул, обернулся и увидел папу. Тот явно разозлился, но улыбку на лицо натянул.

– Папа!

– Я же говорил, сюда нельзя, ты чего?

– Ну двей откылась! – Тёма обнял отца и весь в него вжался. – Двей откылась! Извини, папа.

– Да... сам я, выходит, виноват. Не закрыл, что ли?

Позднее выяснилось, что дверь-то он запирал, но вот замок предательски сломался, так что дверь открывалась, стоило лишь надавить на ручку чуть сильнее. А детское любопытство придает сил.

– Папа! Пап! А что там? – Тёма указывал пальцем в огромное сверкающее пространство за стеллажом.

– Да... – Папа мялся и не знал, как рассказать. – Серверная это, Тём.

– Что такое се... сел... – Тёма и выговорить не мог такое, – севелная?

– Ох... много компьютеров. И генераторы. Я просто... это для тепла. Чтобы во всем доме было тепло. И все-все соседи сюда подключены. А я это все ремонтирую, когда нужно. Такая у меня работа.

– А на аботу ты тада зачем ходишь?

– Там другая работа, Тём. Ты сюда не заходи больше, ладно? Опасно тут. Электричества много. Давай лучше... давай пойдем мультики посмотрим? Кстати, Тём... доктор говорит, тебе скоро гулять можно будет. Через неделю. Ты рад?

О, Тёма был очень рад, предвкушение уличных игр даже отвлекло его от открытия какой-то серверной. Ну работа у папы такая, скучные взрослые дела.

Маленький Артем сообщил новость маме и потянул ее на диван, мультики смотреть, – та поддалась, села рядышком, приобняла ребенка.

Папа щелкнул телевизор, но явно что-то напутал.

И вот на фоне флага монотонно вещает диктор в дорогом костюме: «Мирный договор был необходимостью. Стороны подписали новый пакт – о совместном контроле над территорией пу...». Папа давит на кнопку, не позволяя диктору закончить. На другом канале мужчина за трибуной надрывает глотку: «Вы говорите, все закрыть, все обрубить! Уму непостижимо! Ну какие же это паразиты? РФО – такие же наши граждане...».

– Папа! Ну пееключи!

И папа, чем-то очень обеспокоенный папа врубает яркий мультик, странно и долго смотрит на маму и бежит курить.

Чернота

Тёмка считал дни до своей прогулки. Считать он благо умел, и умел хорошо. Через шесть дней можно на горку во дворе.

– Мама, а когда гулять?

– Через шесть дней, – говорила Варвара, и Тёма был доволен и скорым играм на свежем воздухе, и тому, что не ошибся.

– А дугие мальчики и девочки будут на кататься на гоке? – спрашивал он у папы, но тот загадочно пожимал плечами.

И Тёма мечтательно смотрел в окно с высоты третьего этажа – там была горка, и качели, и старое-престарое дерево с расщелиной в стволе, куда можно прятаться. На качельке веселился какой-то ребенок, явно младше и меньше самого Тёмы. Поговорить бы с ним!

Артем открыл окно и позвал мальчика, но тот почему-то не ответил. Наверное, из-за шапки не слышит. Тёма до сих пор помнил, что и сам на улице часто ничегошеньки не слышал из-за шапки.

Так тянулся день. Подбежит Тёмка к окошку, проверит, что мальчик на месте, и айда в комнату дальше свои дела делать. Покатает машины полчаса (от восторженности другие игры не шли, и даже войнушка не шла) и снова к окну, а там уж мальчик в сугробы закапывается или снеговика неумело лепит. А снеговик рассыпается – видимо, снег не липучий, не такой, какой нужен.

И мама мальчика бежит к нему, запускает руки в перчатках в снег, пытается помочь. Но и у нее снежки не лепятся – видно, и правда ну совсем не липучий сегодня. Тогда мама и мальчик играют в догонялки. Ребенок бежит медленно, запинается, валится в сугробы. Тёмка видит, что мальчику смешно, по лицу видит, но звука смеха почему-то нет.

Вообще-то, никогда не было с тех пор, как они переехали – он это сейчас понял, а раньше как-то и не задумывался. Нет и нет – значит, надо так.

Не успел Тёмка осмыслить свое открытие, как небо дважды мигнуло. Странно это было – небо в секунду стало черным, потом вернулось солнце и ясный день, и вновь небо стало черным, и вновь вернулось солнце. Только мальчик с мамой куда-то делись. Тёма знал, что такое затмение, знал из мультиков, и решил, что это оно.

Вечером он рассказывал о затмении папе, тот хмурился и очень много всего спрашивал: как долго длилось это затмение, совсем ли было не видно солнца, что еще происходило и прочее, прочее. Тёма понял, что папа испугался, и оттого сам испугался тоже.

Они обнимались, успокаивали друг друга, мама пришла и тоже их обоих обнимала, а потом приключилось кое-что необычное. Гул затих. Ночная холодная тишина с непривычки оглушила.

Папа с бледным лицом кинулся в кабинет. Тёма – к окошку. А в окне не было больше ни горки, ни качели, ни старого дерева. Там была какая-то непроглядная, сырая чернота...

Тёма выл, выл и орал во всю глотку, от страха и оттого, что его обманули, и никакого двора нет, и гулять тогда незачем. Варя таскала его на руках и убеждала, что это все понарошку, это все от болезни привиделось.

Вернулся гул, и вернулась ночь за окном, со звездами и туманом, только Тёма не успокаивался. Детское горе вообще настоящее. Он выл и выл и уснул от бессилия.

Папина работа

Макс проснулся рано, как всегда. Без будильника, по привычке. Минут десять тупо сидел на краю дивана, без движения. Голова была пуста и тяжела.

Поплелся лениво в ванную, заставил себя умыться холодной водой. Вода текла желтая. «Фильтр надо менять», – подумал Макс и посмотрел в зеркало. Оттуда на него глянуло изможденное старое лицо в серовато-седой щетине. А глаза впалые и черные – и по природе, и с тоски.

Макс оделся, покурил по обычаю в кухонное оконце.

Вышла Варя. На нее Макс поглядел с опаской и сказал:

– Сегодня давай без происшествий. И так все по швам расползается.

– Ты просто устал.

Варя тронула его за плечо, желая приободрить, но Макс отдернулся и как будто испугался. Варя никак на это не отреагировала, спокойно принялась делать кофе.

– Дальше строить?

– Да, – ответил Макс после очередной жадной затяжки. – Только Лима сначала проведаю.

Не глядя на жену и отказавшись от кофе, он вышел в коридор, обулся и скрылся за дверью.

Привычные декорации подъезда.

Макс стоял на бетонной площадке с перилами и смотрел на лестницу, ведущую вниз. Только он знал, что никакого второго этажа там нет – там хранилище и тупик, утыкающийся в земную твердь. Другая лестница, которая, по легенде (для ребенка, все для ребенка), вела на четвертый этаж, на самом деле вела к лифту и дальше, на поверхность. Лифтом последний месяц Макс не пользовался – механизм стал заедать, а починить руки не доходили. Он и так чинил слишком много – генераторы, серверную, небо, весь крошечный мир.

Их «квартира» уходила вглубь на шесть метров. Пять семьдесят, если точнее. Всего-то два этажа прошагать. На кой ляд вообще нужно было городить здесь лифт? Но бункер начинал строить Гриша, и никто не знал, что творилось в голове у Гриши. Вот Гриша лифт и выдумал, а Макс с семьей уж довольствовались тем, что досталось.

Ну, Гриша, конечно, был чокнутый. Есть такие параноики – консервы тоннами скупают, запасы делают на случай конца света. Вот такой он и был. После первых же упоминаний о войне принялся бункер рыть под заброшенным полигоном. Вроде как наследство получил да и пустил все на это детище. Ну и с завода, где они работали, много чего натырил. Его бы, наверное, даже посадили, если б не Инвестор...

Вообще-то, многие к строительству подтянулись. А Лим... Лим тогда не строил. Лим считал всю эту свору «строителей бункера по вечерам» долбанутыми. И Макс считал, но все-таки строил. Договорился, что можно будет потом сына приводить, и строил как большой аттракцион. Аттракцион стал жизнью, сына он привел навечно.

Макс поднялся на нулевой уровень, со скрипом открыл тяжелую герметичную дверь и оказался в помещении, которое они с мужиками некогда окрестили отстойником. Уж наверняка писатели-фантасты называли такие вещи покруче или, может, более научно, но Макс-то с мужиками кто – работяги, не до зауми. Может, Лим бы помог назвать более вычурно, Лим не был простым рабочим. Но Лим поначалу не участвовал. Лим вообще думал, что в случае чего сумеет убежать на родину.

В отстойнике размещалась душевая, и Макс помылся, хотя обычно делал это после возвращения с поверхности. Тут же стоял убитый в хлам кухонный стол – старый, советский. На нем пепельница, вполне живая микроволновка, бесконечный завал блоков сигарет (хотя эти заразы подходили к концу, видно придется все-таки бросать).

Макс сел за стол, снова закурил. Он страшно ссутулился – немудрено, весь верхний мир давил ему на плечи. Тревожно было, а в голове пустота. «Нет, – подумал он, – все-таки сраный япошка мог сделать лучше».

Затушил окурок, раздавил его о дно пепельницы в труху и вошел в следующую дверь, сразу за душевой. Здесь висело несколько РЗК желтого цвета и кислородные баллоны. Наверх, к люку, вела лестница. Макс переоделся в защитный костюм, открыл люк и вылез наружу.

Над ним громоздился заброшенный склад, где когда-то хранились материалы для обеспечения полигона. На этом полигоне испытывали технику, которую и сам Макс, и все «строители бункера по вечерам», и еще множество безвестных людей создавали на местном оборонном заводе. Военную технику, в основном самоходки, но было и что поинтересней. Этим «поинтересней» в секретной части предприятия как раз Лим и занимался. Точнее, он это возглавлял.

Путь до места, где сейчас Лим, был не очень близкий – около часа ходьбы в одну сторону. Сразу за границей полигона.

Макс осмотрел склад – просторное помещение с потолком на уровне двухэтажного дома, обшитое металлопрофилем, серое и тусклое. Под ногами мусор и осколки. В отдалении вход в еще одно убежище. Там, впрочем, не жил никто, да и убежища под вторым люком уже не было, одни развалины. Гриша строил на свои, так что первоначальный бункер на семнадцать семей (именно столько было строителей) делали, что называется, из говна и палок. Наследство, конечно, хорошо, но оно не особо спасало. Деньги ушли на то, чтобы выкупить саму землю.

Проблем не было только с котлованом, который Гриша вырыл в одиночку за неделю собственным экскаватором. Потом в ход пошли самые дешевые материалы, пустотельный бетон, ржавые трубы.

Через пару месяцев строительства кое-что поменялось. Появились деньги. Коммуникации быстро заменили, озаботились внешним видом и системой виртуальных окон для имитации улиц (чтоб детям было комфортно, и это тоже Гриша предложил, хотя, как позже стало понятно, и не Гриша вовсе). Рабочие допытывались, конечно, откуда деньги, но Гриша отшучивался – богатого инвестора, мол, нашел.

А потом выяснилось, что и вправду нашел. Какой-то сумасшедший, разбогатевший на виар-технологиях (то ли на разработке, то ли на продвижении на отечественный рынок – уж этого никто толком не понимал), вложил деньги в это сумасбродство. Кажется, он тоже был из долбанутых, завсегдатай форумов выживальщиков с бомбоубежищем под собственным особняком. Эти виртуальные окна он же и выдумал. Вроде как пилотная версия бункера с щадящей средой, комфортной для жизни и восприятия, – чтобы делать вид, будто ничего не произошло и жизнь идет прежняя, беззаботная.

Вот и вышло, что под складом появилось два спуска: один вел в полноценную имитацию квартиры, созданную по заказу Инвестора, а второй – в общий бункер, более тесный, менее красивый, чисто для выживания в суровых условиях. А как взрыв грянул – вся эта конструкция на дешевом полулегальном бетоне просто обвалилась. И под собой похоронила почти всех «строителей бункера по вечерам». Кто-то позже сумел выбраться. Но судьба их была незавидна.

Макса при осмотре склада второй люк, конечно, не волновал. Его волновал купол, возведенный неподалеку от второго люка – там Макс обустраивал подобие их старого двора, чтобы наконец-то погулять с сыном. Горку дома не поставишь, верно же. Работы оставалось не много, напрягало только, что бугристая серость, тянущаяся по всем стенам склада, пустила несколько корней и на купол.

Макс руками в защитных перчатках сорвал эти уродливые пульсирующие ростки. Из них потекла жидкость, похожая на густеющую кровь.

– Макс, здоро́во!

Это прозвучало сзади. Макс обернулся и увидел перед собой одного из тех, кому удалось выбраться из рухнувшей части бункера.

– Привет-привет, Лёх.

Вряд ли, конечно, появившуюся фигуру можно было назвать Лёхой. Скорее это было человекообразное продолжение серых бугров, ползущих по стенам. Руки вроде были на месте, темно-серые, опоясанные вспухшими венами, вместо ног тянулось что-то улиточное, и несколько тонких жил через все помещение крепились прямиком к буграм на складских стенах.

– Лёх, я ж вас всех просил – не надо мой купол гадить. Это для ребенка.

– Макс, ну тут сам пойми... по отдельности мы всё соображаем, но как единая штука мы безмозглые...

– Ну ты-то всегда безмозглым был, – пошутил Макс.

Серое месиво издало глухой смешок и продолжило:

– Да-да-да. Мы, слесаря, вообще тупые. Так это... клетки делятся бесконтрольно, ты давай уж сам чисти, убирай, отрывай... Ты знаешь, затягивается у нас все мгновенно.

Вот она, раковая форма жизни. Или раковые формы организмов, РФО. Такие же наши граждане, как говорили по телеку. Как какой-то сраный мегамицелий, ей-богу (Макс играл, Макс помнил).

Никто особо не понимал, как эта ерунда на свет появилась. Вроде от радиации один больной в местном хосписе переродился в огромную опухоль, которая постоянно росла и мутировала. Всех раковых больных она мгновенно заражала, принимала внутрь себя и уж не отпускала больше. Но сознание каждого отдельного человека в ней сохранялось, а вот была ли эта растянувшаяся через весь город «грибница» разумной в качестве единого организма – неизвестно. Да и вообще, черт разберет, как это работало. Просто в любой момент из этих серых бугров могло выползти переплетение щупалец с подобием головы и рук и представиться твоим знакомым. Жутковато, но Макс привык.

Из обвалов бункера выбралось пять человек. Лёха, слесарь с завода, раком заболел за год до катастрофы, и РФО его тут же приняла как родного. У его маленькой дочери, вероятно, мгновенно развился рак из-за воздействия ионизирующего излучения. Трое остальных выживших в обвале просто умерли от лучевой болезни. Прямо здесь, их трупы до сих пор валялись позади склада. Никто им не помог – некому было.

– Дядя, а я тозе тям буду игать?

Это появился другой серый сгусток и представился дочкой Лёхи. В прежней жизни они с Тёмой были ровесниками. А сейчас она не росла – ее речь не менялась, новых навыков не появлялось. Это наталкивало на мысль, что никакого настоящего сознания людей в раковой форме жизни не остается – так, отголоски чьей-то нервной системы, которые отомрут и заглохнут, как только клетки достаточно сильно перемешаются с общей массой. Хотя, может, это просто ползучий рецепт вечной молодости и сознание действительно жило внутри серой массы, просто не развивалось.

– Слушай, Катюх... Тёмка – он не такой, как вы. Вас нельзя сталкивать. – А про себя Макс подумал, что вот сын же вечно требует других детей. Чего бы и нет? Защитный костюм – и ну кататься с не пойми чем. Наверное, ему это было бы весело.

Конечно, такие мысли Макс быстро душил. Он строил вокруг сына старый мир, старый дивный мир, и ни о чем другом не думал.

– Жалко. Я бы хатела тям игать.

– Давай, знаешь... мы с твоим папой тебе тут горку забабахаем, хочешь?

– Дя.

И отросток с голосом девочки бешено задергался во все стороны – видимо, от детской радости.

– Зря ты тут построил, – сказал «Лёха». – Столько сыну придется объяснять...

– Ну не было внизу места! Сам уже всего себя извел. Ну не было! Скажу, что дом наоборот перевернулся, не знаю...

– Ему ж шесть, а не четыре. Не поверит.

– Ой, отстань! Не трави душу. Главное – соединить, чтобы галерея была от люка досюда. У нас не оставалось баритовой штукатурки?

– Да пес ее знает. Разве что вон, в развалинах. – «Лёха» немного отполз в сторону второго люка, как бы указывая на него.

– Надо найти. Только я... знаешь, к Лиму схожу. Хотя кому я это опять...

– Не гони. Много раз уже обсуждали – это я, Лёха, и пофигу, как мы выглядим. Чего тебе к Лиму? Душа требует?

– Вроде того.

Макс вышел на свет. Перед складом стояло штук пятнадцать искореженных автомобилей и шесть вполне исправных. Бензин в них кончился – надо было искать новый, ездить никуда пока не приходилось, и Макс пошел пешком. Через выжженный полигон к вышкам охраны и дальше, через двойной забор.

А за забором простиралось то, что по телевизору называли Пустошью – остатки пригорода. От застройки, выросшей вокруг оборонного предприятия и секретной лаборатории при нем, остались полуразрушенные здания с выбитыми окнами и черными от копоти стенами, кучи обломков, вывороченный наизнанку асфальт. И несколько ссохшихся трупов. От самого́ города в отдалении и вовсе осталась воронка. И трупов никаких там не было – взрыв своих покойников забрал с собой, буквально расщепил их на атомы.

Да, ядерная война была страшна. Но, пожалуй, не так страшна, как писали фантасты. Около полусотни городов по всему миру превратились в руины. Стало холоднее, на улице и вправду была зима. Летом. Хотя и не шибко лютая – минус пять и редкий снежок. Во всех крупных городах удары были отражены. Поговаривали, например, что в Москве вообще помнят разве что световую вспышку. Несколько десятков человек ослепли, но в целом там живут как раньше. Чуть беднее, чуть скромнее, но это мелочи.

Крупные очаги радиоактивного заражения окрестили Пустошами, всего их появилось пять по миру. И правительства, враждующие вчера, сегодня уже подписывали пакт о совместном контроле за такими очагами. Это, конечно, были огромные площади. Макс оказался посреди Пустоши, простиравшейся от Хабаровска до самого Урала. Непосредственно взрывы разрушили лишь четырнадцать городов, остальную территорию накрыло радиационным облаком. Его как-то контролировали, не давали идти дальше, на «живые» земли, – Макс в этом не разбирался.

Через неделю после того, как долбануло, восстановилось телевещание. Там обыкновенные люди в пиджаках демонстрировали обычную жизнь и рассказывали про мирные соглашения, про совместные действия. Кто-то без зазрения совести признавался, сколько заработал на произошедшем. Кто-то доказывал, что это принесло пользу. И не важно стало, кто ударил первым. И не важно стало, кто чьи интересы защищал.

Макс отыскал закуток между двумя разрушенными зданиями – там он после войны обустроил импровизированное кладбище. Там земля хорошо шла. И было-то всего три могилы.

На одной стояла деревянная табличка из горелого обломка с надписью «Лим Чэнь». Дата смерти – через месяц после бомбардировки.

Накатило что-то на Макса, нахлынуло – стащил он с головы защитный шлем, сел на каменный обломок возле могилы и затянулся – очень уж курить захотел. Да, Лим тогда совсем раскис, после взрыва. На родину хотел. Макс не такой был – очень быстро принялся строить, чинить, латать, создавать рай на земле вокруг сына, и весь рай-то – просто как прежде, ничего больше. Как прежде, солнце за окном, как прежде, люди во дворе, хоть и на голограмме. Живучесть. Непробиваемая и тупая живучесть Макса, проявившаяся в детстве, заставила его работать и цепляться за осколки старого мира.

– Лучевую болезнь захотел?

Макс обернулся.

– А... ты уж и сюда дополз, падла, – сказал он беззлобно.

– Надень шлем.

– Да. Курить захотел, Лёш. Просто курить.

– Дело привычки. Макс, а ты как, вообще, по ночам хорошо спишь?

– Не жалуюсь.

– С Лимом... зря ты, Макс.

– Ну-ну, сейчас буду перед навозной кучей оправдываться. – Макс надел шлем. – Извини. Просто этот япошка сраный плохо сделал свою часть работы.

– Сделал, как мог. Ничто не вечно, ты знаешь. И, Макс... я тебе все пять лет, что мы с Лимом работали, говорил одно и то же. Китаец он. Ки-та-ец, Макс.

– Да разница какая? Мертвый он, вот в чем суть.

Раковая форма жизни уползла. Макс посидел еще немного на обломке, выдохнул тяжело и больно и на негнущихся ногах подошел к другой могилке. Это мама его. Для Тёмки – бабушка, которая уехала домой. А может, и вправду домой – кто знает. Но Макс, конечно, в загробную жизнь не очень верил. В нее мало верится посреди Пустоши. Еще меньше верится в людей. А в себя... в себя вовсе не верится. Ты-то всегда знаешь, какая ты гниль. Никто не знает, можешь прикидываться заботливым отцом и добропорядочным строителем. Но сам ты всегда знаешь.

И к третьей могиле подошел Макс, и разревелся. Там даже настоящее надгробие вкопано было. И было на нем неумело и неаккуратно высечено «Варя моя».

Варя

Макс шел обратно через пустынный пепельный полигон. От химзащиты он вспотел, но снимать ее на улице больше не планировал. Вообще не стоит поддаваться минутным приступам отчаяния, думал он. Рядом ползло то, что называло себя Лёхой, и со всех сторон к нему тянулись серые жилы, вспахивая землю.

– Макс, – говорило оно. – Ты не думал, что дальше?

– Нет никакого дальше.

– Люди живут. За Чертой до сих пор живут нормально.

– Но нам путь туда закрыт.

– А ты пытался? Знаешь, Макс, по-моему, ты слегка помешался. Ты зачем все это настроил? Горку, двор? Думаешь, твой сын будет счастлив?

– Он болеет.

– И ты уверен, что его не вылечат там? Макс, у тебя два варианта. Всего два. Но ты уперся в создание иллюзии старой жизни посреди пустыни. Ты помнишь последние дни стройки? Мы думали, всему миру каюк. Мы строили это, потому что думали – всему миру каюк. Но это не так. А у тебя... вроде как затык, Макс.

– Он болен, – повторил Макс и дальше шел уже молча.

Внутри склада он осмотрелся, прежде чем поднять люк, зыркнул недобро на серые бугры, представляющиеся маленькой девочкой и бывшим сослуживцем, и сказал:

– Отползайте.

– Макс, да мы... – начал было Лёха, но Макс его перебил:

– А ну отползли все! И купол мой не смейте трогать!

Раковая форма жизни послушно скрылась в развалинах второго бункера, и Макс спустился в свое убежище.

Душ, перекур и быстрее вниз, быстрее к Тёмушке.

А Тёмушка вжался в угол, спрятался за тумбочкой и сидит ни жив ни мертв. И трясется.

– Ты чего здесь? – Макс схватил сына на руки.

Тот глянул на него мутно и спросил:

– Папа, ты настоящий? Ты настоящий папа?

– Да, да, – сказал Макс рассеянно и так, с ребенком на руках, ломанулся в комнаты.

– Там... – прошептал Тёма и заплакал.

Варя сидела на полу в кухне, вращая глазами. Нижней части лица у Вари не было, а была белая пластиковая челюсть на шарнирах, вмятина сбоку и куча шестеренок под кожей. Некоторые шестеренки валялись на полу, гнутые, ломаные, и Варя механически пыталась их собрать и вставить обратно в свое лицо.

– Нарушение целостности, – говорила Варя. – Нарушение целостности. Нару...

Макс поставил трясущегося Тёму на ноги, подошел к роботу, дернул у того что-то в шее. Робот поник и вырубился.

– Ну вот... вот, – невнятно сказал Макс и развел руками. К сыну не подходил. Вообще не знал, что делать. А Тёма все повторял и повторял:

– Ты мой настоящий папа?

Полулегальная стройка вскоре превратилась в настоящий инвестиционный проект, а «строители бункера по вечерам» – в нанятых рабочих. Инвестор давно уже искал случая проверить свою технологию «семейного убежища». Но, как любой фанатик, он искал не исполнителей, а единомышленников. И нашел в лице Гриши.

С любительской стройкой второго бункера закончили быстро и полностью переключились на воссоздание проекта безумного богача. Полная имитация старой жизни, одна двухкомнатная квартирка почти стандартной планировки под землей и бесчисленное множество помещений и технологий, имитирующих реальность вокруг. Почти – поскольку необходимо было сделать аварийный вход в серверную для экстренных настроек погоды, подачи тепла, температуры воды, картинки за окном. Так появился «папин кабинет», скрывавший вход в огромную серверную и генераторную.

Эти два помещения занимали такую же площадь, что и сама «квартира». Хранилище на двести квадратов ярусом ниже – запас питания и прочих материалов на пятьдесят лет вперед. Еще одно столь же огромное помещение для сохранности этого самого питания. Там же были котельная, выходы всех коммуникаций для обслуживания, контроллеры систем подачи воды и очистки и подачи воздуха, доступ к канализации (подключились к общегородской).

Лим, глава отдела интеллектуальных систем на их заводе, присоединился к проекту. Все они, все семнадцать строителей и Лим, подписали бумаги о неразглашении.

Война в мире стала делом привычным. И к завершению строительства уже никто, кроме Гриши, не боялся ядерной войны всерьез. Люди привыкли. Люди ко всему привыкают.

Инвестор принялся искать одобрения своего проекта в официальных кругах. Стройка была практически завершена, оставалось доработать систему виртуальной улицы, чтобы не сбоила, и провести испытания. На этапе испытаний, конечно, всем рабочим перекрыли бы доступ к проекту, вот только не дошло ни до каких испытаний.

Вновь об угрозе вспомнили за пару недель до взрывов. Резко сменилась телевизионная риторика – сытые ведущие стали говорить о том, что это необходимо, что апокалипсис предрешен самим Богом, что он красив и величественен.

Макс гнал от себя пугающие мысли, и жена его тоже. Жизнь шла и шла своим чередом, пока однажды не взвыла воздушная тревога. Ледяной голос с черного телеэкрана по всей стране транслировал одно и то же: выпущены боеголовки, запас времени двадцать семь минут, отыщите ближайшее убежище.

Так началась ядерная война. Пугалка из сомнительных антиутопий и дорогих блокбастеров стала явью.

Макс, внезапно собранный, соображающий, безэмоционально-живучий Макс погрузил в машину свою мать (они жили вместе с тех пор, как отец Макса умер), жену и пятилетнего сына и погнал в сторону бункера. Он знал, что половина подвалов заперты и никто не успеет их открыть. Знал, что в подвале можно и не выжить, попав в эпицентр ядерного взрыва. Знал, какая толкучка сейчас начнется на подступах к подземным бомбоубежищам. Да их и было-то два на весь город – никто всерьез к апокалипсису не готовился. Ну, кроме Гриши, кроме благословенного Гриши и Инвестора с прибабахом, дай бог им выжить.

На улицах творился какой-то ад. Люди бежали, люди обносили разбитые витрины магазинов. Впрочем, Макс заметил, что в магазинчике на углу продавец раздавал продукты сам. И груженные баулами жители бежали от него к близлежащим подвалам, надеясь там пережить катастрофу.

Крики, шум, столпотворение, ужасные заторы на дорогах. Водители сигналили как безумные. Несколько машин упали с виадука, через который надеялся проехать и сам Макс. Но проехать было невозможно. И все бросали свои автомобили и бежали, бежали что есть сил, в панике, не разбирая дороги.

Макс тоже решился бежать. Благо полигон начинался сразу за мостом, и склад, скрывающий под собой убежище, находился у ближайшей границы полигона. Его мать бежала первой, страх придал ей силы, несмотря на возраст. Сам Макс бежал с Тёмой на руках и потому немного отставал.

Варвара, испуганная и хлипкая, никогда не способная к борьбе, еле за ним поспевала. На спуске с виадука она угодила носком в решетку водоотводного лотка, крошечный размер обуви сыграл с ней злую шутку, ведь и вся Варя была тоненькая и миниатюрная. Да, Макс инстинктивно выбирал женщину, которую нужно защищать, но защитить в итоге не сумел.

Она подвернула ногу и упала на землю. Макс и сейчас это помнит урывками.

Крик Тёмы:

– Мама! Мама!

И Тёма бьет Макса крошечными кулачками по спине с требованием вернуться за мамой. Макс, тяжело дышащий, с залитыми потом глазами, загнанный, сосредоточенный, бежит, бежит и ускоряется. Он кричит на ходу:

– Подвал! Любой подвал!

Варя исчезает, Варю скрывает трепыхающаяся от паники толпа.

– Тёма, – сбивающимся, всхлипывающим от усталости голосом говорит Макс. – Мама... нас догонит. Мама... спрячется в другом месте. Мама...

У Макса толком и времени не было осознать, что он сделал. Инстинктивный выбор – спасай себя и потомство. Живи, любой ценой живи.

Тёма в его руках бьется в истерике, дергается во все стороны, детский гнев огромен. Макс сжимает его так крепко, что делает больно. А ребенок орет навзрыд, орет на второй громкости, до отрицания себя, кажется глаза вот-вот лопнут:

– Мама! Мама! Мама!

У полигона их ждет бабушка. Она не знает, куда идти. Макс показывает ей лазейку в заборе, еще несколько человек видят это и следуют за ними. У таких последователей нет плана, совсем нет, – эти бегут, чтобы к кому-то прибиться, чтобы спастись с кем-то.

На подходе к складу все и происходит.

Гремит далеко, в самом городе, в центре, но мир все равно озаряется слепящей световой вспышкой на несколько секунд. Воздух вокруг рвется в клочья, и дует ветер – бешеный горячий ветер. Макс видит, как у мужчины, бегущего рядом, сама собой загорается одежда. Повсюду взрывается бензин в машинах. Макс толкает ослепшую мать внутрь склада, Макс бежит, ему даже страшно смотреть на притихшего Тёмушку – ослеп, умер, переломало кости волной, потом, все потом, главное – добежать.

У Макса не было доступа в «семейное убежище», его отобрали на этапе завершения строительства. Макс бежал в общий бункер. Но краем глаза на лету он видит опускающийся люк именно «семейного убежища», он орет что есть мочи, надрывая всего себя изнутри: «Жди! Жди!..»

И вот он у края люка. Он бросает ребенка в чьи-то руки, он не соображает в чьи, прыгает сам, падает, съезжает задом по лестнице, кого-то сталкивает вниз, успевает схватить мать, буквально роняет ее (потом, все потом, разобьется о бетонный пол – черт с ним, черт с ним!), закупоривает люк и не верит, что смог. Он дышит. Дышит, главное – дышать. Оглядывается. У его матери разбита голова, но старуха жива. Жива и плачет. Тёма, ошалелый, безумный от грохота и света Тёма с ожогом под глазом таращится во все стороны и ничего не соображает. Его держит Лим.

– Почити готоуо, – объясняет Лим, коверкая слова до неузнаваемости (русский он знал хорошо, а вот акцент подводил). – Почити готоуо. У хиланилище есть запасы на тли года.

Тёма спит и похож на покойника. Мать Макса что-то напевает – она как будто слегка тронулась.

Лим спокоен. Пока еще спокоен.

– Гиде твоя Уаля? Жена?

Макс в ответ глядит молча и дико.

Лим все понимает, и он все еще спокоен:

– Не надо голеуать. Она сплячеся в подиуале, уидишь. Не надо голеуать.

Потом Лим ушел жить в отстойник.

– Уам надо пиливикнуть к обситаноуке, – сказал он. – Побудьите своей семьей.

Конец света случился в три часа дня. Тёмка проспал беспробудным, провальным сном весь день и всю ночь и проснулся только в полдень. Макс принялся было его успокаивать, но Тёма просто потребовал завтрак и спросил, когда мама вернется с работы. Спросонья он даже не понял, что не дома. И Макс догадался, что день, когда мир рухнул, вылетел из детской памяти – не было его. Тогда он рассказал, как привез Тёму спящего в их новую квартиру, а мама будет чуть позже. Хотя где брать маму, он пока не знал и принялся судорожно обдумывать версии.

Потом мальчик вспомнил, как мама упала посреди улицы, но без подробностей, и Макс выдал:

– Маме плохо стало. Мама поехала на лечение, чтобы больше не падать. Через две недели вернется здоровая. Потерпишь?

Тёма согласился. Собственный ожог под глазом его не очень беспокоил. Через два дня ожог разболится, с него слезет кожа кусками, и Макс расскажет Тёме, что тот заболел вместе с мамой, поэтому на улицу ходить очень долго будет нельзя. Ожог затянется со временем, но Тёма и вправду начнет постоянно болеть.

Макс, когда врал ребенку, надеялся отыскать Варю в каком-нибудь подвале и привести сюда. И на третий день после катастрофы они с Лимом влезли в РЗК, вооружились инструментом и вышли. Первое, что они увидели, – три трупа рядом со входом во второй бункер и сами развалины. Люк треснул и провалился, под ним начиналась горелая каменоломня. Трупы отнесли за склад – это были их бывшие коллеги и, как тогда казалось, единственные, кто сумел выбраться из-под обвала.

Начались долгие поиски выживших. Поначалу пешком, поскольку машины на поверхности разбиты вдребезги. Эпицентр взрыва, по расчетам Лима, был километров в пятнадцати от склада, но взрывной волны хватило, чтобы разрушить часть зданий, спалить все горючее в округе и выжечь землю.

Позднее они обнаружили несколько уцелевших автомобилей на одной из подземных парковок, а бензин раздобыли на придорожной заправке дальше от города – туда разрушения не дошли, хотя все было так же пусто и мертво. Несколько желтых тел на улицах намекали, что радиоактивное облако протянулось гораздо дальше пригорода.

Еще Макс обнес магазин детских товаров – точнее, то, что от него осталось. Надо же было Тёмушке во что-то играть. Во избежание расспросов Макс соврал, что старые игрушки потерялись при пересылке.

Нашли и Варю. В подвале жилого дома, совсем близко к виадуку. И еще несколько десятков тел вместе с Варей.

– Плими мое сочуситивие, длуг, – сказал поникший Лим, но Макс, обезумевший Макс думал лишь о том, что сказать сыну. И воспаленный его мозг выдал идею – маму ребенку можно вернуть.

– Лим. Сделай Варю, – попросил он как-то наивно и совсем по-детски.

– Пилиди у себя, Макис. Это неуозможино. Ласскажи все сыну.

– Нет, Лим, послушай, нет! – Макс уже целиком был заражен своей идеей. Идеей построить маленький старый мир. – У вас же есть эта... у вас в лаборатории есть ШАПА!

ШАПА, как ее назвали создатели, она же Шагающий Адаптивный Помощник-ассистент – типичный проект для пускания пыли в глаза. Лим, как специалист из Китая, изначально был приглашен ради ее создания. Оборонный завод, на котором все они работали в мирные времена, проектировал роботов для военных нужд – в основном гусеничных манипуляционных роботов, которые уже не первый десяток лет служат человечеству в качестве подсобных механизмов.

Для привлечения инвестиций разработали лишь одного человекоподобного робота, по сути – голосового помощника на ножках с функцией принеси-подай. Руководству предприятия не давали покоя лавры зарубежных компаний, которые уже давно воплощали подобные эксперименты в жизнь. Вообще-то, и технологические возможности по созданию такого робота существовали давно, правда, из отечественных составляющих там была только искусственная кожа с уральского завода.

Робот вышел страшноватый, воспринимал себя как женщину и почти всегда бездействовал. Включали его разве что для развлечения инвесторов и иностранных партнеров, чтобы те поумилялись немного тому, как кукла на тонких ножках с почти человечьим лицом научилась держать равновесие и отвечать миленьким женским голосом на заурядные вопросы.

– Лим, Лим, там и делать ничего не нужно! Архитектуру лица – это легко, это сраный 3D-принтер! И программу, конечно, – она должна не анекдоты рассказывать, а отвечать, как мать!

– Это неуозможино, – повторял Лим.

– Да она ж даже нашу речь анализирует! Есть... есть программы робота-няни, есть... что угодно есть! Лим, помоги, а!

Лим согласился. Больше от безысходности – он был спокоен и уверен в первые сутки после катастрофы, а потом сдал. От безлюдья и непонимания, что делать дальше. Поиск выживших оказался бесполезен – это придавило Лима.

Он перебрался на предприятие. Часть здания была разрушена, но конкретно лаборатория не пострадала. Макс радовался такой счастливой случайности, но Лим сказал, что никакая это не случайность – лаборатория изначально проектировалась устойчивой к взрывному и радиационному воздействию, и если бы у кого-то, кроме Лима, имелся к ней доступ... да, если бы был доступ – спаслось бы много людей. Но код доступа для входа знал только Лим, а он предпочел укрыться в «семейном убежище».

– Уот это сичасливая силучайность, – подытожил Лим.

ШАПА походила на человека ровно настолько, чтобы пугать, но Макс надеялся, что Тёма будет слишком счастлив увидеть мать. К тому же болезнь могла повлиять и на внешность, почему нет.

А потом вернулось телевещание. Лим ожил и решил добраться до Китая.

– Макис, – говорил он. – Уежай тоже. Миного голодов целые.

Макс, глупый Макс, он не выдавал этого, не признавался ни себе, ни матери, ни ребенку – но втайне был уверен, что создает для Тёмушки нечто вроде последней картинки, провожает в последний путь. Что умрет его любимый Тёмушка через два-три месяца от дозы, полученной при ожоге, – да ведь и болел он все время. Зациклился Макс и не думал ни о чем, кроме создания крошечного уголка старого мира.

– Доделай Варю. Усовершенствуй программу, чтобы она отвечала хоть нормально. Ребенка могла носить на руках. Чтобы могла с ним посидеть. Доделай и катись, куда хочешь!

Лим был непреклонен и начал готовиться к отъезду. А Макс... Макс как-то напился от безысходности, благо алкоголь и тонны сигарет они взяли на той же автозаправке, избил Лима и запер его в лаборатории. Утром, протрезвев, он вдруг решил, что это, вообще-то, не самый плохой план.

Зашел к Лиму и объявил, что просто его не отпустит, пока Варя не будет готова.

Лим пошел на принцип.

– Ласскажи все сыну, – сказал недобро и попытался уйти.

Завязалась драка, хваткий, как паук, Макс вышел в ней победителем, связал Лиму руки, чтобы тот больше не кидался, бросил его в угол, закурил и, пуская дым в лицо бывшему другу, заговорил хрипло, безжизненным каким-то голосом:

– Ты доделаешь мне Варю. Или ты вообще отсюда не выйдешь.

– Нет. – Лим от злости плюнул Максу в лицо.

Слетевший с катушек Макс поднял Лима, усадил его на офисный стул и вкрадчиво произнес:

– Делай, тварь, иначе я тебе...

Лим брыкался, кричал и угрозы не услышал.

Макс взял кабелерез, взял Лима за руку, заставил его вытянуть пальцы.

– Тебе ж мизинчики не нужны, да, чтоб программировать? Вот и посидишь без них.

Как это часто бывает, Макс долго решался. Не смел причинить вред тому, кто его когда-то спас. Видел плаксивое, скорченное лицо перед собой, видел сопли и слезы. И эти слезы вдруг пробудили такую безотчетную ярость. Макс стал отсекать Лиму фаланги – не весь палец целиком. Одну, вторую, третью, чик, чик, чик – третью с особым хрустом, уж больно крепок там сустав. Полилась кровь, заскулил Лим.

– Плошу, хуатит... хуа... а-а-а...

Макс уже не слышал ничего.

– Ты мне, гнида, сделаешь Варю, ясно? Сделаешь, япошка сраный. Сделаешь.

Вся злость на мир, на войну, на тех, кто эту войну развязал, на собственное бессилие вдруг обратилась к Лиму – там было лицо всех горестей и несправедливостей, лицо зла, и Макс, как заведенный, как твердолобый механизм, схватил вторую руку жертвы, не чувствуя вообще никакого сопротивления, никакой ответной силы, и отсек еще три фаланги. Бедный Лим с окровавленными руками подвывал – сил на крик уже не осталось.

А Макс никак не мог успокоиться. Поднес кабелерез к лицу Лима, увидел слабый, но отчетливый ужас в его глазах и отсек самый кончик носа. Чик-чик, чик да чик...

Макс оглядел корчащегося Лима с удовлетворением. Внутри у него торжествовала вскормленная с детства и так всегда выручавшая плотоядная живучесть.

– Вот тебе, а не дом.

Вечером Макс обрабатывал Лиму раны, бинтовал ладони и говорил до странности спокойно:

– Давай, дружище, крепись. Сейчас я тебя подлатаю, а ты мне Варю мою подлатаешь, да? И заживем как прежде. Все заживем как прежде.

– У тебя клиша едет, – тихо и жалобно откликался Лим.

А крыша и вправду ехала, и все время дома Макс срывался на мать, которую ненавидел. Только Тёму он любил.

И появилась в доме новая Варя, и Тёма сиял от счастья. Хоть и нельзя теперь играть с мамой столько же, сколько раньше (она ведь болеет), – а все равно счастлив.

Мать Макса, как эту новую Варвару увидела, места себе не находила. Максу, в общем, и самому некомфортно было – эффект зловещей долины никто не отменял, он только на маленьких детей не действует.

Много было скандалов, ругани, Тёма боялся озлобившейся бабушки и жался от нее по углам. Через неделю бабушка, по словам папы, уехала домой.

На самом деле она повесилась в отстойнике, и Макс похоронил ее рядом с телом Вари. Похоронил без сожалений – своего детства он ей так и не простил.

А потом Лим пришел. Оставленный на произвол судьбы в лаборатории, с забинтованными руками, без носа, загнанный, размякший Лим пришел. Варя впустила его. Лим вообще себя странно вел. Он думал, что пришел похитить ребенка, но увидел его спящего (дневной сон по расписанию даже в постапокалипсис) и не осмелился разбудить. Послушно ждал, когда мальчик проснется сам. Макс с очередных раскопок должен был вернуться нескоро.

И мальчик проснулся, и Лим обещал рассказать ему страшную тайну, но Макс вернулся сильно раньше обычного – будто почуял что.

– Тёмка, мы с дядей пойдем поговорим. Беги в свою комнату.

Тёма исчез, Макс выволок трясущегося Лима наружу, бросил на бетонный пол «подъезда».

– Зачем ты приперся, а? Мы живем, живем хорошо, че ты тут забыл?

– Отвези меня домой, – странно и глупо попросил Лим, хотя вроде должен был понимать, что ребенка Макс не бросит.

– Хорошо.

Он помогал Лиму в сборах, он создавал для него имитацию побега. Вообще-то, он собирался немного последить за Лимом, чтобы обезопасить покой своей семьи, и бросить, да только Варя после незваного гостя стала сбоить и зависать. Вероятно, оттого, что слишком сложна была эта технология, сложна и необкатана, но Макс, конечно, решил иначе.

Лим клялся, что ничего не делал. Озверевший Макс, искренне веря, что так защищает сына, проломил ему голову обломком бетонного заграждения.

– Ты прости, Лим. Прости. Но я должен быть уверен, что ты больше не придешь.

Теперь Варя лежит посреди комнаты. Макс прервал ее попытки механическими манипуляциями вернуть в свое лицо потерянные шестеренки, которые имитировали мимику. Адаптивный алгоритм поддержания равновесия дал сбой, и Варя стесала себе пол-лица о кухонную плиту.

Тёма неделю не разговаривал. Потом вдруг попросил Макса включить робота, потому что «все авно мама». Он даже попытался приклеить ей обратно куски искусственной кожи на ПВА. Конечно, это не помогло, ПВА вообще к пластику не клеится. Тогда Макс починил лицо робота при помощи строительного степлера. Тёма гладил ее и иногда разговаривал, но играть больше не звал.

Путешествие

– Тёмка. – Макс погладил сидящего у него на коленях ребенка по голове. – А ты знаешь, что такое путешествие?

– Когда далеко-далеко едут?

– Да. Когда далеко-далеко едут. – Макс руками чувствовал, что сын безволен. В последние дни он стал очень быстро уставать и ходил грустный – уж это, наверное, из-за ненастоящей мамы. – И мы с тобой далеко-далеко поедем, хочешь?

– А мама с нами?

Макс поглядел на сидящего напротив робота со скобами в лице.

– Да. Да, конечно. Мама с нами.

– Ну тогда хочу. – Тёма слабо улыбнулся.

– Только слушай, мы с тобой в игру поиграем. Будем играть в... в сталкеров!

– Кто такие сталкеы?

– Ну это... это такие люди, которые совершают таинственные путешествия. А в таинственных путешествиях много опасностей, и от всех их нужно спасаться. Поэтому сталкеры ходят в особых костюмах. Хорошо?

– Да, папа.

– Только снимать такой костюм ни в коем случае нельзя – сразу невидимое чудовище нападет и съест! Ам!

Тема засмеялся и согласился.

– Ну вот. Славно. Только на тебя у меня костюма нету, придется за ним сходить. Посидишь тут с мамой?

– Посижу, конечно.

– Давай только... кое-что... – Макс ссадил сына с коленок, подошел к Варе и попросил ее наклониться. – Смотри. Вот тут у нашей мамы такой небольшой рычажок. Давишь его вниз – и мама спит. Понял? Ну это... мало ли, пригодится.

В подтверждение своих слов Макс надавил на крохотный рычажок, и робот-Варя вырубился.

– Подойди, посмотри.

Тёма внимательно изучил рычажок, потрогал его несмело и сказал:

– Ну все! Включи маму!

Внутри у Вари тихонько затрещало, она расправила плечи и выдала медным голосом (с тех пор как челюсть перестала двигаться без некоторых нужных шестеренок, голос у нее стал чуть более роботизированным, чем раньше):

– Доб-рое утро! При-вет, Макс! При-вет, Тёма.

Макс вышел на поверхность. Как Варя поломалась – он будто прозрел. Пелена спала, и он осознал, что все это время занимался не тем. Были варианты, были пути отхода – да только он их не видел, как слепой во тьме. Нет, Макс, никого ты не любишь. Ты ж не сына спасаешь – ты свое детство исправляешь. Старый мир, ты строишь старый мир, и в нем маленькому Максику все позволяют и никто не бьет. А старый мир скопытился, и это уже не важно.

И давит на тебя не ответственность за весь иллюзорный мирок. На тебе вериги висят. Брошенная Варя, хоть ты и не мог иначе. Вздернувшаяся старуха, которую ты вроде не любил, но чувствовал привязанность к ней. Бедный Лим с пробитой головой. Просто ты сошел с ума. Или всегда был не в себе, и вот безумие твое нашло выход. Условия подходящие.

– Макс, ау!

Подполз Лёха.

– А?

– Ты вроде как завис. Шел-шел да и замер. Ты в себе?

– Да. Уедем мы, Лёх. Спасибо, что не бросил. Я же...

Макс расплакался.

– Да не кисни, Макс. Я давно говорил – вариантов у тебя два. Это ты, как заведенный, тут дивный новый мир сколотить решил. Береги Тёмку. И это... Макс, вдруг пригодится: пока ты в Пустоши – мы везде. Значит, и я везде. Мы ж так бесконтрольно делимся и все оплетаем, что... единая сеть.

– Ага. Навозный орифлейм.

Оба посмеялись.

– Короче. Нужна будет помощь – найди любой наш отросток и позови меня. Лёх, конечно, много, но я-то тебя услышу. И узнаю.

– Спасибо тебе, Лёш. Я бы... знаешь, я бы не помогал такому, как я. После Лима... нет, не помогал бы.

– Ты просто отец хороший. Человек – говно. Но отец хороший. Давай дуй.

Лёха вместе со всеми отростками заполз в развал под землей, а Макс подумал немного и открыл вход под купол – туда, где старательно выстроил детскую площадку. Пусть уж девочка Катя играет, хоть она и серый комок.

В полуразрушенном заводе было темно. После Лима некому стало поддерживать работу коммуникаций. Конечно, детской защиты не существовало в природе, но все РЗК в отстойнике имели третий размер. Макс надеялся раздобыть костюм первого размера – меньше придется штанины подворачивать. Еще в лаборатории имелся переносной саркофаг с высоким уровнем защиты от радиации. Подачу воздуха в него не проведешь, а вот запас продуктов лучше перевозить в нем, путь-то неблизкий. Парочку защитных экранов на автомобиль тоже не помешало бы прихватить, если попадутся.

Экраны на глаза не попались. Кругом было разорение. Когда Макс уже выходил из здания, в темном коридоре ему встретился незнакомый человек, поглощенный РФО – серый, в зеленых прожилках, с бесформенной головой. Макс знал, что его можно не опасаться, и они спокойно и молча прошли мимо друг друга.

Раковая форма жизни появилась почти сразу – вероятно, пациент-первоисточник приобрел мутацию прямо во время взрыва, получил огромную дозу облучения. Насколько Максу было известно, стать частью раковой формы мог только тот, кто болен раком на любой стадии. Здоровых она не поглощала. Сетью серых маслянистых жил она опутывала весь город. Жилы шли и дальше, в другие города, – это невообразимая масса, будто сеть нейронов, стремилась вырастить связи со всеми подобными элементами, и останавливала ее только Черта.

Внутри РФО сохранялось сознание каждого человека, и если человек был зол или являлся преступником – он, как прежде, хотел напасть, украсть, убить и все что угодно. Но РФО на каком-то примитивном уровне вела себя и как единый организм. И этот единый организм избегал агрессии. На уровне инстинкта первородной клетки РФО избегала опасности, неведомым образом понимая (или чувствуя), что за нападением всегда последует ответное нападение. И поэтому она гасила любые проявления вражды своих участников.

Макс понял это два месяца назад, когда какой-то явно недавно обращенный подросток попытался на него напасть. Макс уже принял оборонительную позу, но вдруг нападавшего остановили из него же ползущие жилы – опутали, перебороли и проглотили в общую массу. Впрочем, происходило ли это от инстинкта самосохранения или по другим причинам – Макс не знал. Вообще-то, глупо бояться агрессии, если ты бессмертен. А РФО явно обладала бессмертием. То есть, конечно, никто не знал, сколько просуществует это нагромождение беспорядочно делящихся клеток и отмирают ли когда-то отдельные его участники, но было известно, что любые повреждения для РФО не страшны и не ощутимы.

Выехали в полдень с запасом бензина, воды и еды. Путь предстоял неблизкий – почти два дня. Тёма смешно смотрелся в защитном костюме – шлем у него постоянно спадал куда-то набок и ухудшал обзор, завязанные внизу узлами штанины болтались, рукава собирались мешком. Неудобно было Тёмке и жарко, но он терпел.

Черные выжженные развалины привели их к огромному кратеру в земле. Лим не ошибся, воронка начиналась именно в пятнадцати километрах от «семейного убежища». Черная зияющая пропасть таращилась в небо, как огромный глаз, вдруг выросший у потревоженной планеты.

Дальше тянулась пустыня, и даже растения в ней были мертвы. Трупов поблизости от эпицентра не было – все они расщепились и исчезли в день взрыва. Будто и не существовало их.

Чернота уходила, земля становилась понемногу желтой, там и тут лежали уже мертвые люди, жертвы радиации. А с заднего сидения все время доносилось то испуганное, то удивленное: «Папа, а это что? Папа, а это что? А это что? А это?» Макс старался отвечать какими-то детскими вариантами, вроде «люди прилегли отдохнуть» или «это муляж», но, кажется, ребенок все уже понимал. От избытка грусти и впечатлений он уснул на втором часу пути. Положил голову на застывшую, погруженную в ждущий режим Варю и уснул. Машина тряслась страшно, особенно там, где асфальт разбит, но это мальчику не мешало.

До конца дня успели проехать еще две воронки. Тёмка стал сильно кашлять.

Макс спал часа три, тревожно и беспокойно, и двинул дальше среди ночи – лишь бы быстрее. Еще одну воронку проехали.

То и дело слева или справа от машины из земли вырастали странные серые волны и обретали очертания людей – это протянувшиеся через пустыню жилы РФО рождали образы. Вот летят птицы по небу (хотя настоящих нигде не было, даже мертвых), вот бежит собака о двух головах, вот стайка детей гонится за автомобилем.

После пятой воронки мир стал преображаться. Потеплело, кое-где попадались живые хвойники.

К следующей ночи Макс увидел на горизонте что-то странное, вроде стены, и обрадовался, решив, что вот она – Черта заграждения, которую договорились контролировать правительства всех стран. Он остановился и дождался рассвета, но утром выяснилось, что это та конструкция, которую по телеку называли «первым кругом». Высоченные защитные экраны, упирающиеся в самое небо и спасавшие живой мир от большей части радиоактивного облака. Говорили, что планируется и второй круг, но его пока не строили.

Макс заметил, что каменные колонны, удерживающие экраны, сплошь увиты плющом и жилами раковой формы жизни. «Насколько же далеко разрослась», – подумал он. Тянулись жилы и дальше, за защитный барьер, и Макс понял, чего так опасаются обитатели живых регионов: раковая форма жизни упрямо и безотчетно штурмует Черту. Оттого вечные дебаты и срачи по телеку, оттого призывы выжечь или усеять бомбами все Пустоши. А может, РФО и это переживет – кто знает.

От барьера ехали еще два с лишним часа и остановились наконец у сплошного ограждения под сильным напряжением. Ток и вправду отпугивал РФО – Макс успел заметить, как несколько жил потянулись к сетке и с искрами ушли назад. Повсюду у заграждения стояли брошенные машины, некоторые успели заржаветь. И были трупы – много, разной давности, никто их не забирал. Поняв, что у всех имеются следы огнестрельных ран, Макс запаниковал. Впрочем, он все еще верил, что спасет сына.

Через каждые пятьсот метров стояли вышки с солдатами. Макс включил Варю, чтобы оберегала перепуганного ребенка, вышел на улицу и направился к одной такой вышке. Тут же он услышал: «Внимание! Соблюдайте дистанцию десять метров! Держитесь на расстоянии не менее десяти метров от забора. Внимание! Соб...» Это была запись. Видимо, срабатывала при приближении к опасной границе.

Солдаты на вышках наблюдали за Максом с интересом. Подобравшись ближе, Макс крикнул:

– Как пройти на ту сторону?!

– Вали на хрен! – крикнули в ответ.

– Мне надо пройти! Я здоров, и у меня ребенок!

– Вали, пока не выстрелил!

Макс вернулся в машину. Видимо, из-за дискуссии о том, что РФО – тоже граждане, стреляли теперь не во всех подряд, а только в тех, кто подходил ближе десяти метров к Черте. Судя по расположению трупов, раньше это было не так.

Макс еще надеялся отыскать проход или что-то вроде КПП, где можно договориться, и повел машину вдоль забора, держась подальше. Но никакого КПП не было – да и по телеку вещали, что исследователи преодолевали черту исключительно на вертолетах. Теперь стало ясно почему – на той стороне боялись всего, что ползет и передвигается по земле.

– Ну все, – сказал он обреченно. – Домой.

Сразу после экранов запас бензина кончился, и машина намертво встала посреди леса. Макс вспомнил, что перед лесом проезжали заправку, и отправился туда пешком. Но заправка уже была разворована. Не зная, что делать, он вошел в автомагазинчик, дверь которого сняли с петель выживающие сограждане, сел за один из двух круглых столиков, снял шлем и закурил. Сигарет оставалось двенадцать штук. И все. Запасы в отстойнике тоже истощились. Вообще-то, совсем близко стояли экраны, а воронки, наоборот, далеко, так что, пожалуй, здесь можно было снимать защиту без опаски.

– Зря все, – сказал сам себе Макс и тупо уставился перед собой. Тяжелая, почти неподъемная усталость навалилась, придавила к столику, и Макс ссутулился и закоченел с сигаретой в руке – даже не затягивался, силы кончились. Взгляд его обратился вовнутрь, а внутри ничего не жило.

Тут он услышал звон осколков стекла, разбросанных по полу, и очнулся. Перед ним вырос Лёха.

– Ты чё? Я ж говорил – помогу.

Отростком-рукой Лёха протянул канистру с бензином.

– Ты как здесь?

– Да решил проводить. Так, на всякий. Мы ж тоже за твоего пацана переживаем. Понравилось шоу?

– А?

– Ну, птицы, пёсель! Два дня ехать! Думал, все повеселее Тёмке твоему.

– А, да. Да, он был в восторге. – Макс говорил ровно, без окраса. И глухо совсем.

– Домой?

– Домой.

– Это ничего, Макс. Правда. У тебя еще есть второй вариант, ты сам знаешь.

Тёма сидел на коленях у Вари. В их «квартире». Иногда он задыхался от кашля – Варя, запрограммированная жалеть, жалела и по голове гладила. Макс курил одну за одной, уже не переживая и не открывая раму ненастоящего кухонного окна.

– Тёмка, – позвал он. – А пошли гулять? – И подмигнул хитро так, будто тайком разрешал то, чего нельзя.

– В костюме?

– Ну его! Давай собирайся. Варь, собери его.

Варя переодела ребенка, ловко орудуя механическими руками, и вдвоем с папой они пошли наверх. Оба без костюмов.

– Я тут тебе двор строил. Клевая горка?

Горка задыхающемуся Тёме понравилась, счастье даже победило болезнь, он катался, бухался вниз и был доволен.

Приползла серая маленькая Катя, оплетая все вокруг жилами.

– Папа! Девочка на улитку похожа!

– Тёмка, это не повод ее обижать! Играйте давайте.

И катались они оба, маленький бледный мальчик с горящими глазенками и серая девочка-комок без человеческого обличия.

Потом Тёма прибежал испуганный, показал руку. Она стала зеленой.

– Пап, мне сташно...

– Это, Тём, ерунда, это... – Он прижал сына к себе как можно крепче, вжал его всего в себя и прошептал, всхлипывая: – Ты прости меня, а?

– За что?

– Не справился я. Пройдет ручка, ты беги играй.

Вот он. Второй вариант. Жизнь для ребенка. Или подобие жизни. Или замедленное умирание. Макс не знал. Но лучше, чем ничего, правда же?

Тёма кричал громко и навзрыд. Увы, переход в РФО был болезненным. Рвалось у Макса все внутри, рвалось и выло. Он затрясся и закрыл уши руками – он не мог этого слышать.

Когда детский крик затих, Макс вытащил последнюю сигарету.

– Не справился, – повторил он. В голове гудело и шумело. Сам он ничем не болел. Живучий был, ужасно живучий. Может, это и не конец вовсе. Может, и не стоило вот так, без костюма...

– Папа! – счастливый прозвучал голос. – Смоти! Я тепей сам как девочка-улитка! Мне тепей гулять можно! Всегда-всегда можно!

Жилы оплетали Макса – так новый Тёмушка обнимался.

Даша Берег

Дельфины говорят

– Почему оно так воняет?

– Кто?

– Молоко.

– Потому что это простокваша.

– Просто что?

– Кваша. Кислое молоко.

– А есть нормальное? От кислого только кишки скрутятся.

– Какое нормальное? Молоко даже в погребе киснет.

– Ну чтобы скиснуть, оно ведь сначала должно быть некислым. Перед тем как стать этой вонючкой. Где ты его берешь? У тебя корова есть?

Видно было, что Скрин уже утомился этим разговором. Его брови словно приклеились друг к другу на переносице, а нижняя губа, выглядывающая из густой бороды, как из домика, едва заметно подрагивала.

– Какой коровы? – буркнул он и отпил своей просто-кваши. Усы у него сразу стали белыми, и выглядело это почему-то противно.

– Вот все мне стало понятно, – сказал Ли.

Нормального молока он бы выпил, потому что в молоке много кальция – таких белых таблеток, похожих на мел. Кальций нужен, чтобы укреплять кости и зубы. Это весьма кстати, потому что после трехдневного похода по лесу кости обмякли и, казалось, держали прозрачную кожу на себе из последних сил, а зубы шатались у Ли давно, раскрашивая десны по утрам в ярко-красный цвет. Сглатывая кровь, Ли думал о железе – железо полезно просто невероятно, особенно для крови, вот только непонятно, остается ли оно таким же полезным, если жрать кровь заново.

Мама тем временем с аппетитом принялась за просто-квашу. Ее верхняя губа тоже стала белой, и Ли вздохнул.

– А лепешки из чего, из дерева?

Лепешки действительно были похожи на декоративные подставки под суп – такие обычно ставили на новогодний стол и на всякие другие праздники. Ли попробовал отщипнуть кусочек засохшего теста двумя пальцами, но тот никак не отщипывался, и пришлось подключать вторую руку.

– Из морквы. Они же оранжевые, – снова буркнул Скрин, хмуря брови. Ли представил его в виде большого мохнатого краба, такого же оранжевого, как дурацкие лепешки.

Жевать твердую пищу Ли было тяжело, но в морковке каротин – очень полезная штука для зрения. Глаза у Ли постоянно слезились, и каротин бы ему точно не помешал, поэтому он решил размачивать лепешку во рту, пока та не станет приемлемой для жевания.

– Как ты их жаришь? – спросил Ли с набитым лепешкой ртом.

– Обыкновенно.

– Отлично.

– На углях. Днем. Все такое надо делать днем.

– Боишься ксенобов?

– Ксенобы тут редко. Но лучше днем. Не привлекать внимания.

– А такие, как мы, приходили к тебе после взрыва? – спросил Ли, расправившись с лепешкой. Железо и каротин определенно должны придать ему сил.

– Подземные? Подземные были. Одних я отправил на восток.

– Почему на восток?

– Потому что здесь наша земля. Выше идти нельзя.

– А другие?

– Те злые. Не хотели меня слушать.

– И?

Скрин кивнул в сторону окна, не меняя выражения лица. За окном был сад, где росла всякая всячина.

– Замочил их, что ли? – смело хохотнул Ли, но в лепешках вдруг стало больше железа, чем каротина.

– У них оружие было. Что мне делать? Спрятались в свою норку – и сидите в своей норке. А тут наш мир.

– Норки у нас больше нет, – заметил Ли, искоса поглядывая на маму. Та жевала лепешку, глядя в одну точку, и продолжала сжимать свою лампу в руках.

– Так вам и надо. Почему вдвоем? Тех было больше.

– А больше вроде никто и не выжил. Такое зрелище, я тебе скажу... руки, ноги, кровища...

– Почему вы взорвались? – спросил Скрин. – У вас ведь там все продумано.

– Ага. Не знаю. Нам говорили, что подземные города рассчитаны на пятьдесят лет автономной работы. Прошло сильно меньше. Не знаю. Я даже не знаю, все города подорвались или только наш. Ты в курсе, сколько лет прошло с заражения? У тебя есть календарь? Читать умеешь?

Про календарь явно можно было не спрашивать – дом Скрина, хоть и срубленный из дерева, как на картинках из старых книжек, напоминал психушку. Стены и пол голые, ни одного украшения. Из мебели только самодельная кровать с какими-то мешками вместо белья, стол, стулья и низкий шкаф. Неудивительно, что Скрин такой недалекий – в таком месте и нормальный человек отупеет.

– Календарь не здесь. Читать умею, но не люблю. – Скрин начал собирать посуду со стола. Фигура у него была широкая, крепкая, одним каротином с простоквашей явно дело не обошлось.

«Значит, есть еще белок, – подумал Ли. – Белок – самая вещь. Все живое на свете появилось из белка».

– Прошло тридцать четыре года и шесть месяцев с тех пор, как вы спустились под землю, – сказал Скрин чуть погодя, когда Ли уже и не ждал ответа.

– Ты презираешь нас? Ненавидишь? – спросил Ли с интересом.

Скрин молчал, гремя тарелками. Те были сделаны из глины – Ли знал, как такое делается, потому что на праздники им обычно организовывали мастер-классы и те, кто мог вставать, пекли пиццу, складывали журавликов, лепили из глины. Ли всегда мог вставать, но получалась у него одна ерунда – смесь пиццы, бумажного журавля и лепехи из глины. Ли не любил мастер-классы. Ли вообще не любил больницу. И подземный город тоже, хотя другого никогда не видел.

– Богачи и умники, – сказал Скрин, снова сев напротив Ли, – так мне говорили про вас. Богачи и умники заигрались. Богачи и умники изобрели болезнь, от которой можно превратиться в злое существо. Богачи и умники построили города под землей, чтобы спрятаться от болезни и злых существ. Пока люди наверху превращались в ксенобов, пока ксенобы жрали людей. Что потом хотели богачи и умники?

– Слушай, я не знаю. Мы с мамой тут точно ни при чем. Мы родились уже в Городе.

– И мать?

Ли оценивающе глянул на маму, сжимавшую лампу и смотревшую в невидимую пустоту перед собой. Спутанные волосы, затравленный взгляд, бледная, нечистая кожа. Ей могло быть и двадцать лет, а могло и пятьдесят. Ли вообще не умел определять возраст на глаз.

– У меня молодая мать, – сказал наконец он. – А тебе сколько лет?

– Между двадцать два и двадцать пять.

Ли присвистнул. Все-таки он точно не разбирался в возрасте: Скрин выглядел на все сорок, если не больше.

– А мне пятнадцать, – сказал Ли.

– Ты больной?

– Нет. Почему больной?

– У тебя лицо опухшее. И желтяк под глазом.

– А это я упал.

– У тебя нет волос.

– Зато у тебя слишком много. Да ладно, не злись. Мне просто нравится бриться. Как начну, не могу остановиться. И вообще, лысая голова – это стильно.

– У тебя и бровей нет. И ресниц.

– Их я тоже брею, – дерзко сказал Ли, – ты тоже как-нибудь попробуй.

– Я стригусь раз в год. И бреюсь иногда, – сказал Скрин, даже как будто бы смущенно. – Без волос холодно. Тебе не холодно? У твоей матери в кармане вязаная шапка. Почему не наденешь?

– Да на фиг она нужна, – соврал Ли. Холодно было, и очень сильно. Ли вообще мерз последние пару лет, но шапку – чудесную, мягчайшую шапку в виде лягушачьей головы, только с одной стороны будто бы испачканную чем-то красным, – мама не давала, начинала падать и кричать.

– Что за штука у нее в руках?

– А, это лампа для ногтей. Ну, знаешь, женщины делают ногти...

Скрин смотрел на него не мигая. Ли поднес к его лицу свою руку, но ногти на ней были – одни слезы, а не ногти.

– На ногти наносишь цветной гель, потом суешь в лампу, она светит синим светом, и гель застывает. Ногти получаются твердыми и цветными.

– Зачем? – только и спросил Скрин.

– Красиво.

– И все так делают?

Ли подумал. Медсестрам и врачам было нельзя – ногти рвали перчатки, а это расходный материал. Но остальные женщины – чьи-то мамы, например, – всегда были с цветными ногтями. Ли тоже хотелось такие, они даже купили в палату лампу и парочку гелей, но ни у кого не держалось покрытие: отваливалось пластами, иногда вместе с собственными ногтями. Потом медсестра их наругала и лампу забрала.

– Многие, – сказал наконец Ли, – вот мама была мастером маникюра. Ну, по ногтям. Мастер ногтей. А это ее любимая лампа. И она очень хочет ее включить. У нее шок, ты же видишь.

– Почему у нее шок?

– Так наш Город взорвался. А нам всегда говорили, что наверху очень опасно и кровожадные ксенобы только и ждут, что мы выберемся наружу, и всех пожрут.

Скрин продолжал выжидающе смотреть, и Ли понял, что это для него не аргумент. Он подумал и сказал:

– На ее глазах отца разорвало на мелкие кусочки.

– Какого отца?

Ли снова подумал.

– Моего отца. Представляешь?

– У тебя шока почему нет?

– У меня психика крепче. Я по жизни огурцом. А мама помешалась на лампе. Думаю, если ее включить, маму отпустит. А для этого нужно электричество.

– Вы ищете лектричество, чтобы включить синюю лампу для ногтей и чтобы твоя мать смогла заговорить?

– Ну да.

Скрин запрокинул голову назад и расхохотался. Ли терпеливо ждал, пока его веселье закончится.

– Что смешного? – зло спросил он, как только стало тихо. – А чего нам делать? Лечь и сдохнуть?

– Те, другие, пытались выжить, – сказал Скрин сквозь смех, а Ли подумал, что лучше бы он съел еще пару своих деревянных лепешек с каротином и подавился. – И те, что ушли на восток, потому что я сказал им, что ксенобы никогда не приходят с востока. И те, что хотели меня убить. А вы только хотите включить лампу?

– Ну, у нас тебя завалить явно не получится, мы и пытаться не станем. На восток тоже не пойдем. Я хорошо знаю карту этого места. Там, за этой горой – город. Нам надо туда.

– Выше я вас не пущу. Это наша земля, чужие здесь не ходят.

– Чья ваша?

Скрин снова угрюмо замолчал. Ли думал о корове или козе, той, что где-то дает молоко, превращающееся в погребе у Скрина в мерзкую просто-квашу. Еще Ли думал о тех людях из их с мамой Города. Родились под землей, чтобы быть закопанными под землей, только уже в огороде у придурочного Скрина, действительно будто скрина с нормального человека. Надо было что-то придумать. Не зря же они остались в живых и прошли весь этот путь, чтобы успокоиться посреди каротина.

– Нам нужно электричество. Включить лампу. Нам не нужна земля. Тот город – он ведь не твой. Нам просто нужно туда.

– Слушай, ты, – вдруг резко наклонился к нему Скрин, отчего-то рассвирепев, – никакого лектричества больше нет, оно все у вас под землей. Тут ничего не осталось. Тут не нужны лампы и цвет на ногтях. Город за горой есть, и в нем целые стаи ксенобов.

– А люди еще где-то есть? Не наши, из-под земли, а такие, как ты. Ты ведь человек?

– Не знаю, не видел. Давно не видел. Выше живет мой дед. А еще выше – мой брат. Других я не видел уже много лет.

«Так вот где корова», – обрадовался Ли.

– А дизель у вас есть? Генератор? Ну, такая штука, если ее запустить...

– Нету, – отрезал Скрин.

За окном начинало смеркаться. Ли вспомнил, каким это чудом казалось в первую ночь наверху. Как кружилась голова от запаха трав и листвы, как утром они покрылись росой и холодили руки, как днем пекло солнце, а вечером нырнуло за горизонт, и вдруг появилась луна. А дальше все снова и по кругу, потому что земля тоже круглая, как глобус в школьном классе, и крутится со скоростью четыреста шестьдесят пять метров в секунду, а он, Ли, сцеплен с ней невероятной силой и нипочем не сорвется.

Потом эйфория прошла. Ягоды в траве были вкусными, ничего вкуснее Ли не ел, а сочными красными яблоками они с мамой набили все карманы до отвала. Но сил становилось все меньше, и голова кружилась уже от слабости, а не от запахов. По ночам было холодно, мама стонала и шуршала ногами по траве, и Ли спалось плохо. Снились капельницы – от них тошнило, но все говорили, что это хорошо. Потом снились таблетки с дурацкими названиями и продукты, в которых они должны быть. Фолиевая кислота. Рутин. Токоферол.

– Что у тебя на кофте нарисовано?

Ли очнулся от раздумий и посмотрел на свою футболку.

– Дельфин.

– Рыба?

– Типа того. Вообще-то, нет. Дельфин – животное.

– Выглядит как рыба.

– Это морское млекопитающее. Понимаешь? Как лиса или волк, только живет в море. Поэтому похож на рыбу. Но у него нет чешуи. И он очень умный. Ну, так пишут. Под землей дельфинов не было, только маленькие зверьки.

– Млеко...

– Это класс живых существ. Те, кто питается молоком. Дельфины. Животные. Люди.

– Козьим?

Ли внимательно посмотрел на Скрина, нелепой волосатой горой возвышающегося над столом.

– Нет, не козьим, – медленно сказал он, – и не твоей вонючей просто-квашей, конечно. Слушай, а ксенобы сюда приходили?

– Давно уже. Дохнут они. Чего им жрать в пустом городе?

– И что ты с ними делал?

– Ксенобов только жечь. Закапывать нельзя. Земля плохая будет.

– А какие они на самом деле?

– Не знаю. Ксенобы и ксенобы.

– Это были мужчины или женщины?

– Не знаю. С ними надо быстро решать.

– Ага, – сказал Ли, не отрывая взгляд от Скрина. Мама справа сидела беззвучно, как мышка. – Слушай. Нам надо к твоему деду. Или к брату, кто там первый. Ты отведи нас, и мы тебя больше не побеспокоим. А я тебе за это что-то покажу.

– Что покажешь?

– А вот. Ты такого не видел еще. Только надо снять штаны.

* * *

По ощущениям Ли они выдвинулись в путь рано утром, но солнце уже палило, пришлось снимать куртку и накидывать на голову. На руки, оставшиеся без защиты, сразу налипли сотни мошек, и хотелось кататься по траве, чтобы их стряхнуть. Мама шла справа и что-то тихо мурлыкала себе под нос. Лампу она несла перед собой, как флаг. Скрин шел впереди, уверенно перекинув через плечо аккуратный топорик.

– Неужели у вас нет ружья? – Ли тяжело дышал и невольно думал, что при хорошем раскладе придется идти до скриновского брата, а это на самой верхушке горы. Ноги стали весить по полтонны каждая и будто проваливались в землю по колено. Пахло цветами, как в больничной теплице, в которой однажды устраивали танцы. Для тех, кто мог танцевать.

– Есть, но не у меня. Это дело надо экономить.

– То есть ты – шестерка, а тузы живут повыше?

Скрин на секунду обернулся, но по его пустому взгляду Ли понял, что все мимо.

Дом деда напоминал домик лесной ведьмы – была у Ли в детстве такая книжка, настоящая, старая, видно принесенная в Город из какой-то старинной библиотеки. Даже со штемпелем – 1986 год, с ума сойти. Лесная ведьма жрала детей, которых отправляли в лес уставшие от них родители. Когда Ли сам стал ребенком, от которого все устали, он часто вспоминал эту книжку. Только в домике его ведьмы был белый кафель, капельницы и бахилы с масками, да и главная ведьма отличалась, хотя тоже жрала всех подряд.

Дед поджидал их на пороге. Без ружья, что уже неплохо. Впрочем, тут все ясно: «это дело» надо экономить, а они – всего лишь обезумевшая женщина и лысый паренек без бровей. Что Скрин, что дед уделают их голыми руками.

– Кто это? – спросил дед, а из глубины его дома Ли услышал чудный звук – слабое, почти неразличимое блеяние. Такой издавала коза в детской книжке «Кто как говорит».

– Это снизу, – быстро ответил Скрин.

Прошлой ночью Ли стало даже интересно, что же он скажет после всего случившегося, но тот спросил только про дельфинов – какого они размера, как разговаривают и почему считаются умными. Ли рассказал, как в одном видео дельфин нарисовал картину, зажав кисточку в зубах, и не хуже, чем всякие Пикассо, а Скрин засмеялся, но как-то странно, полуплача, и потом резко провалился в сон.

В доме с наглухо закрытыми ставнями было темно и безжизненно, будто кто-то замазал все пространство черной краской. Мама, как обычно, стонала и двигала ногами во сне, а Ли думал, что где-то совсем недалеко лежит топор, которым Скрин грозился их замочить, и что неплохо было бы замочить самого Скрина, потому что неизвестно, что завтра придет этому придурку на ум. Но потом почему-то представил, каково это – жить в таком страшном доме одному-одинешеньку, считать нормальным кислое молоко и деревянные лепешки, не знать про дельфинов, не видеть ничего дальше своего леса и не понимать, чем мужчины отличаются от женщин.

– Я вижу, что снизу, – терпеливо сказал дед, который выглядел не сильно старше Скрина и был точно таким же волосатым и большим. – Я говорю, зачем ты их сюда привел.

Скрин тяжело вздохнул, явно догадываясь, как странно будут звучать его оправдания.

– У них там синяя лампа, чтобы ногти делать цветными. Это мать. Она чокнутая. Хочет включить в эту лампу провод. Они в город хотят. За проводом. Чтобы лектричество.

Дед перевел взгляд со Скрина на маму, с мамы на Ли. На лампу он даже не посмотрел. В глубине дома снова раздалось блеяние.

– Это коза? – не выдержал Ли.

Дед посмотрел на куртку, свисающую с его головы, на футболку с дельфином и в глаза. Скрин старался в глаза не смотреть, а дед смотрел прямо, и взгляд у него был ясный, умный.

– Ты иди, – сказал он Скрину, – а вы – в дом.

Внутри дедовский дом оказался совсем не таким, как скриновская берлога. Здесь было много тканей – пледов, одеял, половиков и рюшечек; на полках красовались керамические слоники, книги и – о чудо! – фотографии в рамках. Правда, люди на них не казались похожими на Скрина или деда, но определенно из той жизни, когда все жили снаружи, а ксенобов показывали только в ужастиках. Ли видел такие фильмы – смешные до коликов. Ксенобов в них называли зомби. Занимались зомби всякой ахинеей и крушили людей почем зря. Впрочем, как и настоящие ксенобы.

Мама, не дожидаясь приглашения, прошла вглубь комнаты и села на высокую, явно с нормальным матрасом, кровать. Та заскрипела и слегка прогнулась под ее весом. Мама улыбнулась и начала тихонько на ней подпрыгивать. Дед прокашлялся, но про кровать ничего не сказал.

– Ты ведь девка? – обратился он к Ли. – Зачем прикидываешься парнем?

– Мне больше нравится слово «девушка», – сказала Лина, – только я никем не прикидывалась. Он сам стал разговаривать со мной как с парнем.

– Почему Скрин провел вас сюда? Никого до вас он не водил.

– Я воспользовалась своим гендерным преимуществом.

– Чем?

– Показала, чем и зачем мальчики отличаются от девочек. Правда, он, похоже, все равно не понял. Может, он подумал, что я – особенный вид мальчиков?

– А, это? Скрин дурак. Он сразу был недалеким, а пять лет назад еще и лихорадило его, еле выходили... Но свое дело все равно делает.

– Мочит всех подряд, чтоб тебе тут с козой хорошо жилось?

Мама все подпрыгивала на кровати. Тикали часы-будильник на полочке. Чтобы часам тикать, нужна батарейка. Лина думала, какой запас батареек нужно иметь, чтобы часы продолжали тикать больше тридцати лет подряд?

– Почему часы тикают?

– Еще вопросы?

Дед сел за стол, накрытый серой пятнистой скатертью, и жестом показал Лине, чтобы та села напротив.

– Вопросов много, – честно сказала она. – Первый: у тебя есть генератор? Давно ты был в городе? Если ты не собираешься нас убивать прямо сейчас, я не прочь попробовать молока. Внук твой какую-то кислятину предл...

– Как тебя зовут?

– Лина. Можно Ли.

– Что у тебя с волосами?

– У меня лейкоз.

– Это что?

– Ничего хорошего. В костном мозге много бластов, которые не дают расти всем остальным клеткам. В крови много лейкоцитов, мало эритроцитов и тромбоцитов.

– Новая болезнь?

– Да не очень. У нас в семье периодически кто-то ею болел. Да ею вообще всегда болели, еще до всяких заражений. Иногда ее называют рак крови, но это неправильно. Рак – это когда...

– И вас все равно взяли в подземный город?

– Ну меня-то еще не было.

– Ты говоришь, в семье всегда кто-то болел.

– Так всех брали, кто купил себе номер. Не на медкомиссии же отбирали, ха-ха-ха! Ты представляешь, во сколько обошлось строительство каждого подземного города?

– И представлять не хочу. Куда вы идете?

– Так внучок все сказал.

– Теперь ты скажи.

– Маме нужно включить лампу.

– Что потом?

– Не знаю. Наверное, ей станет лучше.

– А тебе?

– Мне не станет.

– Болячка смертельная? Выглядишь паршиво.

– А я себя со стороны не вижу.

– Волосы от болезни выпали?

– От лечения. От лечения иногда еще хуже, чем от самой болезни. Но раньше оно хотя бы помогало. А потом все лекарства кончились.

– Слишком много заболело?

– Может. А может, никто не планировал так долго сидеть под землей. В последний месяц нам давали одни витамины. Они не противные, но и не делали ничего.

Лина помолчала. В этом доме, несмотря на имитацию уюта, тоже не было жизни, одно одиночество. Но если одиночество Скрина казалось безнадежным, то это словно еще можно нарушить и прогнать.

– А я давно уже мечтала, чтобы Город взорвался ко всем чертям. Все надоело. И я даже обрадовалась, что так получилось. Я ведь раньше думала, что никогда не увижу мир, так и сдохну в этой больнице.

– А мать?

Лина посмотрела на маму, качающуюся на пружинистой кровати, как на волнах. В детстве они с родителями ходили в бассейн с искусственными волнами. В Городе чего только не было. Потом Лина заболела, и бассейн запретили.

– Да какая она мне мать. Я вообще не знаю, кто это. Своих предков я уже года два не видела. Сначала они по очереди жили со мной в больнице, потом приходили по выходным, а потом и совсем перестали. После взрыва я долго искала лестницу наверх, а когда вылезла, она уже сидела на траве с лампой в обнимку. У нее шапка в кармане детская, в виде лягушки. Я хотела ее забрать, потому что было холодно, но она дала мне в глаз – вон опухоль еще есть, видишь? Я походила туда-сюда, но больше никого не увидела, ни живых, ни мертвых. Мне стало страшно одной, и голова кружилась...

– Боялась ксенобов?

– Да я всего боялась. Травы, потому что она холодная. Солнца, потому что оно печет. Теней от деревьев. Птичьего писка. Ну я к ней и вернулась.

– Про лампу ты наврала?

– Нет. Видно же по ней, что она хочет ее включить. Она вокруг каждого дерева ходила, все искала розетку.

– И ты готова вести ее в город ради несчастной лампы?

Лина улыбнулась, и нижняя губа у нее треснула. Железо.

– А чего мне терять? Врачи обещали, что с хорошим лечением можно дотянуть до тридцати. А может, и больше. Потом хорошее лечение кончилось, и срок сильно сократился: мне сказали, что классно будет отметить Новый год. А тут такое событие – весь Город накрылся... Нас столько книжек заставляли читать, а я читать не люблю. Я люблю схемы. Карты. Я план эвакуации больницы знала наизусть. Поэтому все там сдохли, а я выбралась. И карту я знаю. Там – город. И что мне делать, закопаться теперь тут, на полянке? Нет уж. Нас учили не замахиваться на большое, а ставить маленькие, понятные цели. Высидеть сеанс химии и не наблевать. Испечь съедобную пиццу. Дожить до Нового года. Это все теперь не нужно. Поэтому я хочу включить маме лампу. Надо же ради чего-то жить.

– Почему ты не называешь ее по имени?

– А я его знаю?.. Пусть «мама» будет именем. Твой внук вообще Скрин.

– Он мне не внук.

Дед встал и ушел куда-то вглубь дома. Лина еще раз оглянулась по сторонам и вдруг поняла, с чем у нее ассоциируется этот дом – с музеем. В музее полно всяких старых вещей, но от этого он все равно не становится похожим на дом. Можно даже сказать, что в музее всегда жутко.

Дед вернулся с большим стаканом – не уродским, как у псевдовнука, а настоящим стеклянным стаканом, полным белого нормального молока.

– Часы тикают, потому что они механические, – сказал он, – хороший механизм работает долго. Надо только не забывать их заводить. Как видишь, я не забываю. Пей.

Он снова сел за стол напротив Лины и продолжил:

– Мне было пять, когда вы ушли под землю.

– «Мы» говорить неправильно, потому что «нас» еще не было, – вставила Лина.

– Не все люди сразу становились ксенобами. У кого-то заражение протекало долго и почти незаметно. Мы с родителями бежали из города, но не из того, в который ты хочешь попасть, а с запада. Выше уже стоял дом, там живет мой старший, Сан. В нем жили те, кто потом меня вырастили, дед с бабой. Они нас не прогнали и дали кров. Но родители оказались заражены. Их пришлось убить.

– А почему ты не заболел? – спросила Лина, оторвавшись от молока. Оно было не таким уж и вкусным, но Лина думала о кальции и фосфоре, и сразу становилось легче. Белок в молоке тоже есть, называется казеин.

– Дети редко заболевают и редко становятся ксенобами. Не знаю почему. Обычно детей лихорадит, и если они выживают, то остаются людьми. Я выжил. Меня вырастили как своего. Ксенобов первое время было много, очень много. Страшное время. Но мы выжили. А деда с бабой убили люди, а не ксенобы. Они хотели нашу землю.

– И ты с ними, конечно, тоже расправился. А откуда появились дети? Это ведь и не дети тебе тоже?

– Нет. Они пришли в разное время, так же как когда-то мы с родителями. Все повторилось. Я распределил наши участки так, чтобы можно было обороняться.

– Почему Скрин называет тебя дед?

– Потому что мне так привычно.

– А как тебя зовут на самом деле?

– Гор. Так называли меня дед с бабой. А свое настоящее имя я не помню.

Тик-так. Мамино вжух-вжух по кровати. Птичье фьють-фьють за окном.

– Нам надо в город, Гор, – повторила Лина, – даже не знаю, как тебя уговорить. Про мальчиков и девочек знаешь? А про дельфинов?

– В городе делать вам нечего. Тридцать четыре года прошло. Там ничего нет. И вовсе не значит, что там никого нет, понимаешь? Сан говорил, что ксенобы еще добегают иногда. Странные, слабые, но добегают. И люди мало чем от них отличаются, если еще остались.

– Подожди, твоих внучков зовут Сан и Скрин?

– Я видел эти слова на креме у бабушки, – пожал плечами Гор. – Сан и Скрин, что такого.

– Вообще, ничего. Так кто убил твоих бабушку с дедушкой?

– Другие выжившие люди. Мне было четырнадцать.

– И ты с четырнадцати живешь тут один?

– Да. Потом появился Сан. Потом Скрин.

– И ты не захотел, чтобы вы жили вместе? Разве вместе не веселей?

– Я здесь не для веселья.

– А для чего?

Вопрос повис в воздухе. Гор беззвучно пошевелил губами, и его густая борода заходила ходуном, как от землетрясения. А может, внутри Гора и происходило его личное землетрясение.

– Я так привык. Так надежнее, – сказал наконец он. – Раз в неделю они приходят – каждый в свое время. У меня коза. Сан охотится на птиц. Скрин – на крупную дичь и рыбалит.

– И про город вам не интересно? Остались ли там люди? Может, ксенобы уже давно сдохли? Может, переехать туда? Все-таки город. Я читала...

– Ты же не любишь читать.

– Я читала, что многие коммуникации могут существовать очень долго. Разумеется, если эти твари не перегрызли провода.

Гор расхохотался, как старая ворона:

– Ты их не видела. Они перегрызут все что угодно.

Лина выждала, когда он успокоится. Все-таки одиночество всех превращает в психов. В психов, которые очень любят поржать.

– Ты не ответил про генератор. У тебя столько всякого хлама. И настоящая коза. Должно же быть еще что-то полезное.

Гор встал из-за стола и сел рядом с мамой на кровать – та под их весом просела почти до пола. Мама не обратила на него внимания, только сжала лампу покрепче. Гор, не пытаясь отнять лампу, осторожно вставил в нее ладонь, словно проверяя рассказ Лины на правду.

– Да, кстати, я тебя обманула – это атомная бомба. Ты до нее дотронулся, и теперь мы все умрем, – сказала она, допивая молоко.

Гор цокнул в бороду.

– Ладно. С тобой все понятно – тебе терять нечего и ты готова помереть хоть сейчас. А она? С чего ты решила, что лампа ей нужнее жизни?

– А мне кажется, ей тоже больше нечего терять. Наверняка у нее был хорошенький ребенок с маленькой головой. А теперь осталась только шапка.

– А мне зачем вам помогать?

Лина повернулась к нему всем корпусом и сощурила глаза без ресниц:

– Да чтобы доказать, что ты сам вместе со своими внучками не превратился в ксеноба.

Тик-так, фьють-фьють.

– Кому мне что доказывать?

– Самому себе, глупый.

Гор молча вышел из комнаты.

– Сейчас он с козой посоветуется, – объяснила Лина маме.

– Я все слышу, – раздалось из соседней комнаты.

– Передавай привет козе! – крикнула совсем расхрабрившаяся Лина. – Может, она тебе ска...

– Собирайтесь, – прервал ее вернувшийся Гор, – генератор есть, но он в доме Сана. Надо успеть дойти туда до темноты.

От неожиданности такого простого решения Лина даже не нашлась, что сказать.

– Можно погладить козу? – спросила она.

* * *

– А какой он, твой Сан? Скрин очень тупой.

Домик вдали становился все четче и больше, а силы, чтобы идти, словно утекали с каждым шагом. В траве, как сумасшедшие, пели то ли цикады, то ли кузнечики, и от их гомона все гудело, как в большой центрифуге.

– Сан умер полгода назад от простуды, – не оборачиваясь, глухо сказал впереди идущий Гор.

– А от простуд еще умирают?

– Иногда умирают, если нет лекарств.

– А откуда у вас лекарства?

– От деда с бабой оставались. Просроченные, но все равно еще работали. Последние ушли на Скрина в его прошлую лихорадку. Скрин не знает, что Сана нет.

– Какой он был, этот Сан?

– Умный. Метко стрелял. Любил читать. Я их обоих учил, но нравилось только Сану.

– Если все вернуть назад, ты бы не лечил Скрина, верно?

– Назад ничего не вернуть. Пришли.

Внутри дом Сана был таким же, как у Гора, но все же другим. Вроде бы те же половички, салфеточки, слоники и фотографии – но выглядели они уместно, не по-бутафорски. Словно они тут и должны быть.

– Это дом моих деда и бабы, – пояснил Гор. – Тот, где я живу сейчас, мы строили с дедом вместе. А обставлял я его уже сам – забрал кое-что отсюда, чтобы украсить. Дом Скрина мы построили восемь лет назад. На него не хватило ни мебели, ни тканей, поэтому какой получился.

– Да и вы не старались особо, чтобы получился, – заметила Лина, обессиленно падая на скрипучий диван.

– Я включу генератор, а ты ничего не трогай. У нас будет минут десять. Дизель надо экономить, а после заката не издавать лишних звуков и не светить.

– За глаза, – сказала Лина.

С улицы раздалось веселое гудение генератора. Услышав его, мама тоже весело улыбнулась и начала деловито искать розетки.

– Давай свою лампу, – сказал ей вошедший Гор, и мама послушно отдала. – Эй! Что-то не включается она.

– Надо зарядить, наверное. Минут пять хотя бы. Оставь ее пока в покое. Слушай, а это что? Проигрыватель? О! Тут и пластинки есть! Я никогда их не видела взаправду. Какие полосатые на ощупь! – Лина засмеялась, проведя пальцем по поверхности пластинки, будто та щекотала ее пальцы. – А давай включим?

– С ума сошла?

– Перестань! Ты же сказал, что есть десять минут. Лампа пока заряжается, а мы тихонечко включим. Ну на минутку хотя бы! Я уже офонарела от всей этой вашей естественной прекрасной тишины. Мама молчит. Из вас слова лишнего не вытянешь. Птицы эти. Цикады. Надоело. Немножко музыки, ну пожалуйста! Тихо-тихо! Ты сам когда включал его в последний раз?

– Не знаю, – растерялся Гор, – может, никогда.

– Ну тем более давай включим.

Видно было, что Гор, как и Скрин, уже утомился от общения с кем-то, кроме своей козы. Он вздохнул и обреченно махнул рукой. Лина взвизгнула от радости и поставила пластинку в проигрыватель. На ней не было никаких опознавательных знаков, впрочем как и на остальных, поэтому оставалось только надеяться, что там что-то хорошее.

Проигрыватель зашипел, и тихо заиграла музыка. Гор сел прямо на пол, сложив ноги друг к другу, как йог на картинке, а Лина осталась стоять.

Музыка была восхитительна. Перед Линиными глазами словно разлилась цветная краска – почему-то небесно-голубая, с золотистыми и серебряными переливами. Потом в нее капнуло нежно-розовым, а потом детский голос запел:

– Говорят, дельфины говорят...

Лина встрепенулась, хлопнула в ладоши и счастливо рассмеялась, ударяя себя в грудь рукой и показывая Гору футболку.

– Говорят, и в правду говорят...

Глаза снова заслезились, то ли от яркого света, который был совсем не ярким, то ли от чего-то еще.

– Как блестят на солнце спины, это к нам плывут дельфины, вот сейчас они заговорят!

Сзади Лины комната озарилась синим, а мама закричала.

Она смотрела на свет лампы и захлебывалась рыданиями, не в силах отвернуться от этого света.

– Да что же это... – пробормотал Гор и выключил проигрыватель. Крик стал невыносимым.

– Она что-то видит, – прошептала изумленная Лина, – как в видеопроекторе... Что-то очень страшное...

Мама вытащила из кармана лягушачью шапочку и в крике начала биться головой об пол. Лина не выдержала и бросилась к ней, придавив ее своим телом.

– Выключи, выключи! – закричала она Гору.

Мама билась под Линой, как выброшенная на берег рыба, и заходилась рыданиями, и судорожно глотала воздух, и задыхалась от него.

– Успокойся, успокойся... – Лина обняла ее и, не отпуская, гладила по голове, чувствуя всем телом землетрясение, бушевавшее в маме.

Гор выключил лампу, и мама сразу замолчала, поникла, словно с нее сняли заклятие. Лина встала, а та закрыла лицо руками и осталась лежать. В комнате сразу стало тихо, как в гробу, по крайней мере так принято было говорить. В настоящем гробу Лине еще только предстояло побывать.

– Что теперь будешь делать? – спросил у нее Гор.

– Не знаю... Выключай генератор. Десять минут прошли, не будем тратить дизель.

Проблема маленьких целей в том, что они легко достигаются. В стеклянном корпусе проигрывателя Лина впервые за долгое время увидела свое отражение – некрасивую, худую девочку с лысой головой. Потом Гор выключил генератор, и в комнату хлынули сумерки, поглотившие все самые страшные отражения и кошмары. Надо было придумать что-то новое – не ложиться же в сад рядом с Саном, или где там его Гор закопал, – но силы кончились.

– А город внизу видно?

– Видно, только что там смотреть...

– Как что – город...

– Сегодня здесь переночуем и пойдем назад.

– Не хочу назад. Пойду в город. Ты прав – что мне терять? Когда я была маленькой, я мечтала, чтобы все исчезли, а я бы одна ходила и все разглядывала...

– Дурацкая мечта.

– Для кого как.

Мама лежала на полу неподвижной тряпочкой. Гор потер виски и хрипло сказал:

– В городе точно кто-то есть. Ксенобы стали разумными. И они размножаются – Сан рассказывал, что видел ксенобов-подростков, – хотя сначала все говорили, что это невозможно. Но в природе все растет и развивается.

– Почему ты думаешь, что они стали разумными?

Гор вытащил из кармана круглые часы.

– Пойдем.

У горизонта еще догорала красная полоска, но небо уже стало почти черным. Пахло чем-то влажным, холодным и зловещим, наверное самой ночью. Цикады замолчали, и только слева что-то тихо ухало. Может, сова.

– Сейчас, – сказал Гор, – смотри туда.

Они стояли на самой вершине горы, и очертания города внизу тонули во влажной ночи. Вдруг вдали справа загорелась стайка огоньков. Гор вложил Лине в руку бинокль, и она поднесла его к лицу.

Это оказались большие буквы, подсвеченные лампочками.

– «С Новым годом!» – прочитала Лина. В горле у нее пересохло, а в голове снова заиграла та прекрасная музыка и звонкий голос: «Говорят, дельфины говорят...» – Это само по себе загорается?

– Нет, кто-то включает их каждый вечер в одно и то же время. Ксенобы разобрались с электричеством. Они стали разумными.

– Может, это люди?

– Нет, – покачал головой Гор, – проще было ксенобам поумнеть, чем людям выжить в той мясорубке.

– А может, и люди, – сама себе сказала Лина, – но тогда мне точно надо туда. Я хочу туда. Хочу к этой надписи. Как чудесно звучит: с Новым годом!

Сзади подошла мама и надела ей на макушку лягушачью шапку. Та и вправду оказалась совсем маленькой и пахла железом, но все равно грела.

– Замерзнешь, – сказала мама. Голос у нее был детский, словно это она пела песню про дельфинов.

– Спасибо.

Пахло холодной ночью, и ухала сова, и Гор молчал, как идиот, но горели буквы «С Новым годом!», а вокруг них умерла и снова началась жизнь из полной темноты. В голове Лины звучала музыка, а из глаз текли слезы, потому что глаза у Лины ни к черту. Лина сама вся разваливалась на куски. Но ей хотелось поплыть к этому свету, потому что это был единственный путь, который она видела.

– Я пойду с тобой, – словно услышав ее мысли, сказала мама. – Пойду с тобой в город.

– Спасибо, – еще раз сказала Лина и теперь уже заплакала по-настоящему, только совсем не понимала отчего.

Тогда, наутро, Скрин признался ей, что видел во сне дельфина.

– Я редко вижу сны, – сказал он, – а тут видел его так четко, будто на твоей кофте.

Лина ответила ему какую-то гадость. Но теперь поняла, что они все жили абсолютно бесполезно и бессмысленно, а теперь словно увидели его – блестящего, прекрасного, говорящего дельфина. Потому что говорят, дельфины говорят. А значит, все было не напрасно.

– Давай включим еще раз эту песню? – попросила Лина Гора. – Хочу узнать, что там дальше. Что они говорят.

– Кто?

– Да дельфины же.

Гор вздохнул и сердито пошел в дом. Лина и мама остались стоять на горе и смотреть в темноту, сквозь которую пробивались чьи-то огни.

– Знаешь, вообще-то я совсем не хочу умирать, – сказала Лина, – почему я должна умирать?

Мама ничего не сказала, только взяла ее за руку. Загудел генератор. Свет не пробивался сквозь ставни, но от домика Сана будто повеяло теплом.

– Пойдем? – спросила мама.

Лина облизнула губы, чтобы те не лопнули, когда она улыбнется. И улыбнулась. И они пошли к невидимому свету.

Рита Красная

Дорогой господин Президент

«Дорогой господин Президент» – Кряж раз тридцать перечитал ставшие почти заклинанием слова, сложил листок бумаги вчетверо и сунул его за отворот плотной гидрокуртки. Четыре недели он пытался написать это письмо, но дальше первых трех слов так и не продвинулся. Даже обращение Кряж одолел только на пятый день.

«Вся проблема в бумаге, – нашел он причину. – Ее мало и нужно беречь, да и ручки не продают на каждом углу. Надо продумать каждое слово, ведь потом уже не исправить. Не будешь же Президенту посылать почеркушки – это неуважительно».

Вообще, Кряжу было что сказать Президенту. Про себя он произносил пламенные речи, достойные самых великих ораторов прошлого. Сказать он мог: с мимикой, с жестами, с интонациями! Но когда сказанное облекалось в написанное, то выходило неубедительно.

Два из ценных трех листов бумаги были испорчены.

«Только бы найти правильные слова – так, чтобы он прочитал и сразу все понял», – размышлял Кряж.

Находилось все: еда, укрытие, люди, даже вода, но вот со словами была напряженка.

– Эх, господин Президент, господин Президент, – безнадежно пробормотал Кряж и поддел ногой большую раковину, под которой копошилась какая-то живность.

Кряж собрал все, что шевелилось, в пластиковый бачок с кустарно проделанными отверстиями для вентиляции и двинулся дальше вдоль берега.

Океан не жадничал, еды он давал вдоволь – чистый белок, водоросли, мясо рыбы. Вот только плата оказывалась непомерной: все, что осталось от Евразии, – клочок земли размером с теперь несуществующую Австралию. Ходят слухи, что осталось еще что-то от Америк... В любом случае и там, и там ненадолго, если наступление океана продолжится.

«Жизнь за жизнь – все как в Ветхом завете», – вздохнул Кряж.

Небольшой островок, на котором он ютился сперва вместе с неполной сотней таких же бедолаг, теперь почти обезлюдел. Карантин закончился два месяца назад, а их – троих, оставшихся в живых, – так и не забрали. Кряж подошел к ветке, которую он воткнул в песок неделю назад в двух шагах от кромки воды: теперь расстояние было не больше ширины ладони. Скоро океан снова покроет этот плевок суши.

Кряж нервно дернул молнию куртки и вынул листок – единственную ниточку, соединявшую его с Оставшейся землей, с той жизнью, которая теперь казалась сном и, наверное, растворилась бы в соленом влажном воздухе, если бы Кряж время от времени не чувствовал шероховатую поверхность бумаги, не видел написанные им самим слова. Сначала он так удостоверялся, что не болен, теперь – что не безумен.

– «Дорогой господин Президент», – с выражением прочитал Кряж первые три слова, поставил запятую и следующей строкой быстро написал:

«Карантин закончился, нас осталось трое, и мы хотим вернуться домой».

Он поморщился: вышло немного ультимативно, и Кряж попытался смягчить, приписав «Вы обещали».

Эти два предложения не могли вместить в себя всю боль, страх и безумие, которые он испытал, ожидая то наступления болезни, то затопления острова. Вышло сухо.

«Зато по-мужски, без соплей», – попытался оправдать Кряж самого себя, но, в общем-то, понимая, что и этот листок он испортил.

Не таким должно быть его послание Президенту, который в своем обращении к выжившим призывал людей к терпению, осторожности и самопожертвованию.

И Кряж был осторожен и терпелив. Он не сопротивлялся и не пытался бежать, когда весь их дом из-за подозрения в заражении красной чумой погрузили на вертолеты и высадили здесь, на этом островке, чтобы переждать карантин. Он пережил гибель девяноста пяти человек, сначала беззвучно воя от страха и отчаяния, затем – равнодушно подсчитывая количество оставшихся дней и людей.

Первые полгода раз в месяц вертолет прилетал, сбрасывал кое-какие бесполезные лекарства, консервы, воду, отмечал количество живых и забирал письма. Однажды летчик – милосердная душа – оставил им приемник с запасной батарейкой, старенький, с шипящим звуком, но ловивший волну с Оставшейся земли, если поместить его на самой высокой точке островка. По радио передавали только одно – обращение Президента к выжившим, раз за разом, а в промежутках между ними звучала «Лодка в океане» Равеля. Кряж сначала этого не знал – для него доносившаяся музыка была не более чем треньканьем на пианино, но Грета знала, она и сказала. Грета училась в консерватории «по классу фортепиано» – она с каким-то особым удовольствием выделяла слог «пи», тщательно его проговаривая. Кряж тогда еще сторонился остальных, прятался: боялся заразиться.

– Лодка в океане, – произнесла Грета, когда он наткнулся на нее, в темноте пробираясь к приемнику, чтобы послушать, не скажет ли чего нового Президент.

– Где? – Его сердце ушло в пятки: лодка, какая, заберут ли всех – роем пронеслись испуганные мысли в голове Кряжа.

– Музыка, – показала Грета на вершину холма, где хрипел приемник. Теперь сердце Кряжа ушло в пятки от рухнувшей в одночасье надежды.

Вскоре батарейки сели, и приемник умолк. Примерно в это же время навсегда умолкла и Грета.

«Пи-а-ано, пи-а-ано», – прощально пропел океан, унося ее тело. Волны, как живые щупальца неведомого морского чудища, призывно манили оставшихся на берегу, словно намеревались открыть им тайну. Так змей гипнотизирует свою жертву перед тем, как поглотить ее.

Какие правильные слова найти Кряжу, чтобы рассказать Президенту о Грете и ее жалобном «пи-ано»? Правильно, наверное, сможет рассказать только музыка...

После смерти Греты Кряж больше не избегал людей: он либо заразился от нее и уже болен, либо у него иммунитет. Так и жили вместе, провожая в океан одного за другим, пока их не осталось трое.

Пластиковый бачок заполнился, и Кряж повернул от берега к кучке голых деревьев, покрытых слоем соли, отчего они были похожи на сверкающие соляные столбы странной ветвистой формы.

– Вот, – поставил он бачок рядом с сидевшей на корточках перед небольшим костерком женщиной.

– Хорошо, – ответила она. – Вода уже закипела.

Женщина подвинула черную от копоти кастрюлю ближе к огню.

– Где Чин? – спросил Кряж.

– Сеть проверяет. – Женщина ополаскивала принесенную добычу в глубокой миске и бросала ее в кипящую воду.

– Вода прибыла, – заметил Кряж.

Женщина ничего не ответила.

– Хоть бы Чин чего-нибудь поймал, – сделал он заход с другой стороны. Рядом с Галкой – так звали эту черноволосую молчунью – он чувствовал себя болтуном, хотя никто из знакомых Кряжа не мог упрекнуть его в излишней разговорчивости.

Третьего их товарища звали Чин Ли. Он часто лопотал на своем языке, стоя у океана, молился, надолго припадая к земле, и все время карантина плел сеть для ловли рыбы из всего, что напоминало веревку, иногда даже вплетая свои волосы. Сеть была для Чин Ли его листом бумаги.

– Еды хватает, – клюнула Галка на крючок Кряжа. – Воды бы побольше, дождя давно не было.

– Как-нибудь выкрутимся, – с готовностью ответил Кряж. – Думаю, продержимся до того, как нас заберут.

– Все строчишь свое письмо, – усмехнулась Галка. – За это время можно было уже «Войну и мир» написать.

– Ну, знаешь! – немного обиделся Кряж. – Вот именно, что я не «Войну и мир» пишу, поэтому сразу надо подбирать правильные слова.

– Да не заберут нас, – равнодушно бросила Галка, – хоть что ты напиши.

На этот раз промолчал Кряж. Он отошел в сторону, сел на небольшое бревно, которое сушилось на солнце, снова вытащил замусоленный листок бумаги и написал:

«Я продолжаю Вам верить, хотя это становится трудно».

Из-за пригорка показалась хрупкая фигурка Чина, который тащил что-то большое. Кряж вскочил с бревна и побежал ему навстречу.

Добыча Чина – а она была, к удивлению всех троих, даже самого Чина, – оказалась большой рыбой или каким-то морским млекопитающим.

– Это акула, – сказала Галка, внимательно рассматривая гладкую белесую кожу, на которой совсем не было чешуи.

– У акулы зуб большой и много, – пояснил Чин, – это дельфин. Белуха, – провозгласил он, подняв вверх указательный палец.

– Не знаю... – с сомнением протянул Кряж. Он бывал в дельфинарии с сыном – в то время, когда еще были и сын, и дельфинарии. – Не похоже на дельфина, у них морда острая. Может, морская корова? Или тюлень?

– У тюленя усы, – отбросила эту версию Галка.

Все трое сошлись лишь в одном – что рыба мясистая, а значит, съедобная, в конце концов они не ихтиологи, чтобы разбираться в живности океана.

Чтобы отпраздновать первый улов, решено было устроить пиршество. Галка развела большой костер, не жалея дров, которых на острове было не так уж и много, учитывая, что большинство деревьев уже спилили; Чин выпотрошил и разделал рыбу, а Кряж был ответственным за «стол». Он расстелил покрывало и разложил на нем всю имеющуюся снедь: салат из водорослей, закуску из моллюсков, запеченных на углях улиток и воду. Одноразовая посуда, которая давно уже стала многоразовой, была тщательно перемыта и прижата к покрывалу галькой.

Рыба оказалась вкусной и жирной.

– Дорада, – сказала Галка, облизывая лоснящиеся пальцы.

– Почему? – удивился Кряж.

– Потому что название необычное и потому что я рада, – ответила она, смеясь. – Впервые за все время на острове.

Быстро стемнело, оранжевое пламя костра выделяло на фоне заходящего солнца три черных силуэта. Воздух был пропитан запахом жареной рыбы и сонливостью. Никто из троих не хотел, чтобы этот день заканчивался, потому что завтра для них, возможно, не существовало.

– А давайте танцевать? – предложил Кряж.

Чин и Галка удивленно переглянулись и с неохотой встали с насиженных мест. Они долго танцевали – каждый о своем и каждый под свою мелодию, звучащую у него в голове. А затем, рассмеявшись друг над другом, они снова рухнули на засыпанное песком покрывало.

– Жаль, пропадет, – сказал Чин, глядя на прожаренные куски оставшейся рыбы.

– Зато погуляли, – заметила Галка и ободряюще похлопала Чина по плечу. – Нам ли, Чин, делать запасы?

Настроение у Кряжа было приподнятым, и хотя остров был для него все равно что тюрьма, он чувствовал, что его дух простирается гораздо дальше водных границ – он ощущал себя свободным.

Под подтрунивания Чина и Галки он вытащил свое письмо.

– Дорогой господин Президент... – Кряж прочитал им вслух те три предложения, которые дались ему с таким трудом.

– И это все?! – спросила Галка.

– Нет, я в процессе. Надо только слова нужные найти, а это нелегко.

– Напиши ему, что мы любим своих родных, – сказал Чин.

– Все любят своих родных, – пожал плечами Кряж.

«Даже те, у кого их не осталось», – подумал, но не произнес он вслух: его боль уже утихла, а вот Чин потерял жену пять месяцев назад и по-прежнему каждый день вынужден ходить по тому берегу, с которого он отдал ее тело океану.

– Тогда, что мы отработаем, – предложил Чин. – Что мы будем верно и преданно пахать, как буйволы.

– Вот еще! – хмыкнула Галка. – Напиши, что если он не прикажет нас забрать, то мы его проклянем! Нашлем на него порчу или еще что похуже, и будут он и все его потомки гореть в аду!

– Если я так напишу, то он прикажет быстренько взорвать весь этот островок к чертям собачьим, чтобы ты не успела проклясть его перед смертью, – засмеялся Кряж.

– Тогда напиши просто: что мы люди и с нами нельзя так – нельзя нас бросать...

Галка замолчала, и они долго сидели, глазея на огонь.

– Давайте куснем за письмо Кряжа, – предложил «тост» Чин – за неимением спиртного, они подняли тост кусками рыбы. – За то, чтобы оно дошло, Президент его прочитал и сразу приказал забрать нас отсюда.

– За письмо! – согласился Кряж, схватив первый попавшийся в руку кусок.

– За письмо! – поддержала Галка, приподняв руку с золотистым ломтем рыбьего мяса.

Каждый из них откусил от своего импровизированного кубка, и они, довольные только что придуманным Чин Ли шутливым тостом, с удовольствием жевали остывшую рыбу.

– Ой! – воскликнула Галка и выплюнула содержимое рта в мятую пластиковую тарелку. – Я, кажется, зуб сломала!

– Кость? – Кряж с участием взял Галку за плечо, пока та прикрывала ладонями рот.

– Что-то твердое, – мотнула она головой.

– Не кость, – произнес побледневший Чин. Обгоревшей палкой, которая выполняла роль шампура, он разворошил пережеванную Галкой рыбу. На тарелке в мягком свете костра матовым золотом поблескивало обручальное кольцо.

Забыв про Галкин зуб, втроем они уставились на него, не веря своим глазам. Чин Ли медленно протянул руку, взял кольцо, вытер его о свой рукав и произнес:

– Это кольцо Луаньши.

– Не может быть, – сказал Кряж. – Ты ошибаешься, Чин. Ты просто не можешь смириться с потерей, вот тебе и мерещится. Это не может быть ее кольцо.

– Он прав, Чин, – сказала Галка, ей почему-то вдруг стало очень холодно. – Это чье-то чужое кольцо.

– Ее, – кивнул Чин. – Видите иероглиф? – Он указал пальцем на загогулину на внутренней стороне кольца. – Он говорит: «И после смерти». Это значит, что не только до самой смерти, но и после нее мы будем вместе.

Кряж с Галкой переглянулись: они не могли найти для Чин Ли правильных слов.

Костер давно погас, но трое людей на маленьком острове в двухстах морских милях от Оставшейся земли не спали. Каждый лежал, таращась в темноту, и все, не сговариваясь, думали только об одном: чтобы все скорее закончилось.

«Дорогой господин Президент, – мысленно подбирал правильные слова в свое письмо Кряж, не замечая, как сон начинает его одолевать, – иногда на нашем пути встают неожиданные испытания, но мы не отчаиваемся...»

С этого дня Чин Ли с самого раннего утра уходил к океану и не возвращался назад дотемна. Через неделю у него проявились симптомы красной чумы: он хватался за грудь, словно не мог нормально вздохнуть – и так оно и было, – подолгу тер шею и грудь, пытаясь облегчить режущую боль.

– Скоро откроются раны, – сказала Галка Кряжу, наблюдая за тем, как Чин Ли снова бредет к берегу, согнувшись от боли.

– Я не понимаю. Даже с учетом заражения по очереди, последний из нас должен был умереть два месяца назад. Они всё подсчитали, – проговорил Кряж, имея ввиду санитарную службу.

– Брось. Они знали, что мы тут все сдохнем.

– Получается, они неправильно определили инкубационный период, – продолжал рассуждать Кряж. – И если они ошиблись, то, возможно, там, на земле оставались больные, и, может, нас не забирают, потому что... – Кряж не мог произнести последние слова вслух.

– Потому что там тоже все умирают и им не до нас? – закончила Галка.

– Да.

– Господи... – пробормотала Галка.

– Не думаешь, что Чин заразился от рыбы?

– Тогда и мы тоже. Все-таки странное совпадение, что в его сеть с первого раза попалась та самая рыба, которая съела тело его жены. Так не бывает.

– Мы часто сбрасывали трупы в океан, – пожал плечами Кряж. – Может, прикормилась.

– Представляешь, а мы ее ели...

Кряжа замутило.

– А кольцо?

– Не знаю. У меня самого больше вопросов, чем ответов.

– Зато, – Галка насмешливо сверкнула темно-карими глазами, – теперь не надо тужиться над письмом, правда?

Через несколько дней Чин Ли не смог встать. На его шее и груди открылись длинные поперечные раны, источавшие кровь, гнойную слизь и жутко вонявшие. Чин лежал с открытым ртом, пытаясь вздохнуть, словно выброшенная на берег рыба, но почти весь вдыхаемый им воздух со свистом выходил из ран – Чин Ли задыхался. Это была медленная и мучительная смерть. Кряж и Галка ничем не могли ему помочь, разве только изредка вытирать выступающую из носа и рта желто-зеленую тянущуюся пену.

– Пить, – хрипел Чин покрытыми налетом губами.

Галка приподнимала его черноволосую голову, чтобы напоить из помятого стаканчика, но почти вся вода, окрашенная в ярко-красный цвет, выливалась из ран.

Кряж кипятил тряпки и прикладывал эти своеобразные стерилизованные бинты к открытым ранам, чтобы хоть как-то защитить их от песка и пыли. На острове совсем не осталось лекарств.

– Бессмысленно, – сказала Галка после того, как Кряж сменил пропитанные кровью и гноем повязки свежекипячеными.

– Предлагаешь просто его бросить? – зло произнес он.

– Предлагаю избавить его от страданий, – в тон Кряжу ответила Галка.

Они долго смотрели друг на друга, чтобы удостовериться, правильно ли каждый понял другого. Кряж первым отвел глаза.

– Я не смогу, – сказал он.

– Ты видел девяносто пять смертей. Одну за одной, и все одинаковые. Ничего не изменится, Кряж. Чуда не случится: раны не затянутся, а Чин в одну прекрасную минуту не встанет и не пойдет. Господи, Кряж! У него уже через дыры сердце видно! Он был нашим товарищем. Быстрая смерть – это последнее, что мы можем для него сделать.

– Как можно?! Он был нашим другом! – Предложение Галки казалось Кряжу чудовищным.

– Вот именно! Если бы я заболела... когда я заболею, то хочу, чтобы ты это сделал. Понял? Не надо мне менять кипяченые пеленки.

– А если первым буду я?

Галка промолчала, но Кряж почему-то был уверен, что она с ее бесчеловечной решимостью выглядит сейчас милосерднее, чем он с его дряблой жалостью.

Вопрос стоял «Как?» – каким способом это сделать. Даже мысли об этом вызывали у Кряжа взрыв мозга и панику, не говоря уже об обсуждении вслух. Весь процесс обсуждения между ним и Галкой происходил полужестами, полунамеками, с помощью общих туманных фраз, никто из них прямо не произносил слово «убить».

Галка предлагала нож, но Кряж сразу отверг это: он боялся, что рука дрогнет в последнюю минуту и он причинит Чину еще больше страданий, а добить его – как бы это страшно ни звучало – уже потом не сможет.

Оставалось два варианта: задушить и утопить – оба варианта не самых быстрых и безболезненных для Чина, но умирать от болезни было несравнимо мучительнее и дольше.

Бросать еще живого человека в океан казалось Кряжу кощунственным – все равно, что хоронить живого. Тогда Галка молча протянула ему свернутый спальник.

Они подошли к Чин Ли с обеих сторон. Галка наклонилась, заглянула в его помутневшие глаза и ласково проговорила:

– Все будет хорошо, Чин.

Чин Ли потянулся к ней, словно хотел что-то сказать, из его горла вырвался булькающий звук.

– Что? – наклонилась Галка ниже.

– Океан... отнесите... жене... хочу...

– Скоро ты будешь с ней, Чин, – успокоила она его и, подняв глаза на Кряжа, кивнула.

Чин Ли долго не умирал – откуда только взялись силы в этом иссушенном болезнью теле. Он извивался, колотил руками и ногами по земле. Из ран на груди и шее со свистом вырывался воздух. Казалось, что это будет длиться вечность. Галка не выдержала и тоже навалилась на спальник, который Кряж обеими руками держал на лице Чина. Через пару минут все было кончено.

Кряж и Галка отвалились в разные стороны, тяжело и шумно дыша, не решаясь снять спальник с лица умершего. Чин Ли лежал, широко раскинув руки и ноги, со спальным мешком на голове еще примерно полчаса. Затем Галка сомкнула обе боковины покрывала, на котором лежал умерший, прикрыв его тело и голову, и только после осторожно вытащила спальник.

Вдвоем они отнесли Чин Ли к океану. На Оставшейся земле трупы больных сжигали или заливали кислотой, но на острове дрова экономили, а кислота считалась чем-то вроде волшебного зелья.

Кряж зашел в теплую соленую воду по пояс, держа на руках завернутое в покрывало тело. Волны были совсем небольшие, поэтому Кряж пошел глубже, стараясь найти течение: он не хотел, позже выловив какую-нибудь рыбу, найти в ней что-нибудь от Чина. Ощутив движущийся поток воды, Кряж отпустил друга. Волны плавно подхватили легкую добычу и, укутав ее плещущимся покровом, унесли в дар неведомому чудищу.

В эту ночь Галка и Кряж спали, тесно прижавшись спинами друг к другу, как будто вместе готовились отбиваться от визита незваных гостей.

«Дорогой господин Президент, – раз за разом проговаривал про себя Кряж, всматриваясь в темноту широко раскрытыми от ужаса глазами. – Убейте меня на Оставшейся земле, казните, сожгите, как зараженного, – мне все равно, только заберите меня отсюда. Я хочу к людям!»

Забылось произошедшее быстро: теплый океан и солнце делали свое дело. Галка и Кряж наслаждались жизнью на острове, словно проводили здесь отпуск или медовый месяц, за тем лишь исключением, что он слишком подзатянулся.

Они много купались, дурачились, занимались любовью и смеялись, словно беспечные влюбленные. Еды было вдоволь, хотя обоих уже тошнило от ее однообразия, воды тоже хватало, одежда была практически не нужна. Они чувствовали себя эдакими Адамом и Евой, только наоборот: последними людьми на этом клочке земли.

Кряж снова принялся за письмо, наполняя его осторожными надеждами на будущее.

«Дорогой господин Президент, – писал он, зачеркнув все начатое выше, – сегодня на островок прилетела птица. Галка считает, что это альбатрос, а я могу сказать одно – это точно не аист. Но это не главное. Главное то, что она ПРИЛЕТЕЛА, а значит, где-то рядом есть еще суша, возможно много. Оставшаяся земля не одна!»

Спустя месяц Галка ощутила симптомы. Сначала она лежала по ночам в темноте с открытым ртом, пытаясь вдохнуть воздух, сделавшийся слишком плотным, чтобы проникнуть в легкие. Потом скрывать стало невозможно. Она часами сидела в тени, мучаясь от боли в груди, сначала ноющей, затем режущей. Галка чувствовала, как ее тело лишается кислорода и словно наполняется мутной жижей: взор размылся, загорелая кожа покрылась бледной синевой, конечности отяжелели, силы иссякли – даже на сопротивление болезни.

Кряж не находил себе места. Он сбегал на другой конец острова, который значительно приблизился из-за все прибывающей воды, и рыдал там от бессилия и злобы. Он помнил о просьбе Галки и знал, что она ждет от него этого, но все оттягивал. На что он при этом надеялся, он не понимал.

Довольно быстро открылись раны, и Галка перестала даже стонать. Практически все время она лежала без сознания, и только сипло вырывавшийся из ран воздух давал знать Кряжу, что она еще жива.

Терпеть это у Кряжа не было никаких сил. Он не мог смотреть на мучения Галки и безмерно страдал сам. В голове против его воли начали ворочаться мысли – тяжелые и страшные, они искали решение для одной задачи: «Как?».

Кряж сразу отмел мысль о спальнике: пережить второй раз он этого не сможет, не сможет чувствовать под своими руками агонию женщины, которая еще совсем недавно сливалась с ним в наслаждении.

Нож он отмел по той же причине, что и в случае с Чин Ли. Оставался только один вариант – отпустить Галку в океан.

Кряж долго смотрел на ее лицо, которое болезнь и страдания изменили до неузнаваемости, и вдруг для него стало ясным, что нужно утопить Галку, пока она без сознания, – тогда она просто как будто уснет.

Он осторожно взял ее сильно полегчавшее тело на руки и понес на берег. Галка застонала от боли, на миг открыла глаза, но тут же снова потеряла сознание. Это было хорошо.

Кряж зашел в воду. Он плакал, и его слезы смешивались с морскими брызгами – такими же солеными. Он опустил Галку на воду и тихонько придерживал руками, чтобы она покачивалась на волнах. Кряж не решался, он просто стоял и держал ее, не в силах отпустить, пока солнце не высушило воду на его лице, оставив только соль. Затем, против его воли – он правда этого не хотел, – его рука нажала на живот Галки, и прозрачный тонкий слой воды покрыл ее, как жидкая вуаль.

Кряж убрал руку. Он еще долго видел в воде белеющее пятно – вместе с ним из Кряжа уходили все чувства, желания, воля к жизни. Он очень ясно осознал, что умрет, что он уже умирает, и хотел этого. Кряж жалел лишь об одном – что его некому будет проводить в последний путь. Его приваренный солнцем к песку труп будет долго лежать на острове, пока тот не покроется океаном. Никто о нем, Кряже, не пожалеет, никто не скажет последнего слова. Ему вдруг захотелось забежать в плотную соленую воду, доплыть до тела Галки, обхватить его руками и нырнуть вместе в темную глубину – туда, где покой, тишина, туда, где они вдвоем будут парить в мутной неподвижной взвеси, навсегда соединенные вечностью, из которой нет возврата.

Кряж достал свернутый листок, разорвал его на две половины, сжег исписанную часть, а на другой написал:

«Дорогой господин Президент, спасения нет».

Ему оставалось только ждать смерти.

Скоро симптомы дали о себе знать. Еще до их появления Кряж понял, что небольшой выбор у него все-таки есть. Лежать иссохшей мумией на острове ему не то чтобы не хотелось – он знал, что мертвому ему это будет безразлично, – но он мог уйти сам, сознательно, и так, как хотелось бы ему – в океан, к Чину, к Галке, и, возможно, когда-нибудь его останки прибьет волной к Оставшейся земле, и он сольется с ней в прощальном объятии, наконец вернувшись домой и обретя покой.

Воздуха становилось все меньше, сил тоже. Кряж добрел до берега и больше не уходил с него, дожидаясь, когда конец будет неминуем.

Когда открылись первые раны и воздух застыл, превратившись в жидкое стекло, Кряж дополз до воды, оставляя за собой кровавый след. Песок и высохшие водоросли забивались в его раны, но Кряж об этом не беспокоился – он знал, что жидкий гигант все смоет, очистит его и растворит в себе, разложив на элементы. Он станет частью огромного мыслящего (Кряж теперь был в этом уверен) существа, по какой-то причине решившего поглотить всю землю.

Все остальное сделал Океан: он подхватил человека и плавно понес, передавая от волны к волне. Он не захлестнул, а осторожно накрыл теплой пеленой воды покорившегося ему человека – Океан уважал его решение. Кряж возвращался в чрево древнего Отца, когда-то подарившего им жизнь. Это было не чудище, несущее смерть, а чудо перерождавшейся жизни.

Вода заполнила легкие и вытолкнула последние пузырьки воздуха. Кряж дернулся и закрыл глаза, послушно принимая милосердный покой.

– Пи-ано, пи-ано... – услышал он голос Греты.

– И после смерти... – шепнул откуда-то Чин Ли.

– Я люблю тебя... – сказал кто-то любимым голосом так и не произнесенные слова.

Кряж не понимал: звучали голоса в Океане или в его голове? А может, он умер и так звучал загробный мир...

Он открыл глаза и вдохнул соленой бирюзовой воды. Дышать ею оказалось просто и даже естественно. Вдалеке показалось что-то белое и большое. Кряж узнал рыбу, которую выловил Чин, но странное дело – у рыбы были знакомые темно-карие глаза. Она взмахнула полурукой-полуплавником, призывая плыть за ней, и Кряж поплыл – это было легче, чем ходить, передвигая тяжелыми ногами-столбами. Он посмотрел на свои ноги и не удивился, потому что так и должно было быть: его ступни вытянулись и напоминали то ли ласты, то ли сильно раздвоенный хвост.

Та рыба... Все вдруг сделалось так отчетливо ясным, что Кряж даже рассмеялся, издав странный протяжный звук: Луаньши бросили в океан, ошибочно решив, что она мертва, а она просто плыла на голос Чин Ли, когда тот разговаривал с ней на берегу.

Галка проплыла совсем рядом, ласково коснувшись Кряжа упругим гибким телом. Их ждала новая необыкновенная жизнь – и после смерти.

«Дорогой господин Президент, – в последней вспышке умирающего человеческого мозга вдруг выпукло и четко обозначились нужные слова, – я вернулся домой...»

Ян Разливинский

Называйте его Адам

1

«Золотые острова: достойны они – достоин и ты!»

Полноукомплектованная молодая семья – папа, мама, дочка и сын – смотрели на Павла Королева с откровенным восторгом. За их спинами возвышались белоснежные пирамиды домов, а еще дальше горбатились крутые, поросшие вековыми соснами холмы. Это был российский вариант рекламы – ближайшие Золотые острова находились за Уралом, в Красноярской Автономии. Для американцев фоном служили джунгли Амазонки.

Королев повторил про себя слова рекламного плаката и хмуро усмехнулся: туфта и лажа. Он, со своей немалой капитанской зарплатой, за пятнадцать лет службы не накопил и половины взноса, а с плаката пялился почти юноша – откуда, спрашивается, у него такие деньги?

Между тем постер-система поймала взгляд Королева, и люди на плакате ожили, радостно взмахивая руками. Обычно после этого глава семейства обращался к смотрящему по имени и начинал короткий пафосный рассказ о жизни совсем хорошей. Но на этот раз все ограничилось простым помахиванием дланей.

«Выкуси», – беззлобно подумал капитан, направляясь дальше по коридору. Личные данные всех бойцов спецназа были засекречены, и модули персональной рекламы попросту «висли», не зная, как к ним обращаться.

Коридор в Управлении был широкий, с бронированной будкой поста в центре и подвешенными у лестниц турелями автоматических пулеметов. Пришедшего со стороны один вид этой дороги в ад может привести в ступор – и это он еще не знает про огнеметы, установленные через каждые десять метров. Но Королеву здесь было уютно.

Что только человек не придумал для оповещения – с той поры, как была изобретена дверь, – но простого стука все равно ничто не заменит... Услышав громкое «Входите!», капитан распахнул дверь кабинета.

За широким столом, на котором сейчас мерцала электронная карта, сидели генерал и какой-то невысокий остроносый тип, одетый невзрачно и немодно. По тому, как он горбился, было понятно – не военный.

– Садись, – отмахнулся генерал от уставного приветствия.

Королев осторожно уместил массивное тело в офисное кресло. Покосился на незнакомца. Рядом с двумя военными тот казался корабликом Одиссея между Сциллой и Харибдой. Странно, но при этом почему-то показалось, что сейчас в генеральском кабинете главным был именно он.

– Как бойцы? – тихо спросил генерал.

Он был так же массивен и крепок, как Королев, только ершик волос отливал сединой да черты скуластого медно-красного лица заметно поплыли. Зато на широких плечах по-прежнему можно было легко пристроить стальной рельс. Руки с ладонями-лопатами генерал положил на стол перед собой – словно отключил на время за ненадобностью. Королев перевел взгляд на свои – они лежали точно так же. Привычка.

– Нормально, товарищ генерал, на отдыхе.

– Уже нет. Пока ты шел, группу вызвали сюда.

Вопросы задавать тут было не принято, но взгляд Королева потребовал ответа.

– Такое дело, капитан... Есть задание. Доставить груз в Белгород. Ты в том районе бывал, обстановку знаешь.

– Мы не доходили до Белгорода, товарищ генерал. Это четыре паузы, через них ходят только колоннами.

– А то я не знаю. Пойдете через Липецк. Немного длиннее, немного спокойнее. Там только две паузы.

За узкими бронированными стеклами окон полыхнул разряд молнии. Она осветила кубы и иглы высоток, с приходом ночи погруженные во тьму. Ждать грома можно было сколько угодно – звукоизоляция здания была идеальной.

– Так что дойдешь. Доставишь Николая Федоровича Алтухова, – остроносый торопливо кивнул, – и его груз. – Генерал движением подбородка указал на массивный черный контейнер из структурированного пластика, стоявший на стуле у окна. Королев сразу обратил на него внимание: из такого материала делали компоненты для танковой брони.

– Есть доставить груз. Разрешите приступить к разработке операции?

– Никаких разработок. – Впервые за все время генеральская ладонь приподнялась над столом и опустилась, убивая невидимую муху. – Выступаете немедленно. Транспорт, запас горючего, снаряжение и боеприпасы уже собраны.

– Товарищ генерал, это же часов пятнадцать в дороге, а у нас нет вводных по перемещению групп и...

За окном в темном небе снова полыхнуло.

– Метеосводку и прогнозы на первые пару сотен километров получишь перед отправкой. Бойцам о цели минимальная информация, о грузе – никакая, ясно?

Королев кивнул, чувствуя, как от солнечного сплетения вверх поднимается волна холода.

– Николай Федорович, – сказал генерал, нажимая кнопку связи, – отправляйтесь в ангар, вас проводят.

Когда невзрачный, легко подхватив контейнер, вышел в сопровождении дежурного, генерал встал, вразвалку подошел к окну. Вспышка от молнии на миг превратила стекло в зеркало, отразив в нем нахмуренное лицо.

– В общем, так, Павел. Если бы приказ шел по нашему ведомству, я бы их послал – и послал дальше Камчатки, понял? Не то сейчас время, чтобы бойцами разбрасываться. Но это – прямой. От президента. Поэтому, Павел, не для красного словца: хоть всех положи, а ученого этого доставь.

Слово «ученый» прозвучало впервые – но ничего не объяснило.

– А что в контейнере, товарищ генерал?

Генерал повернулся, исподлобья глядя на Королева.

– А в контейнере – надежда и спасение всего человечества. Надежда на то, что наша цивилизация продолжится на многие тысячи лет. – Генерал не любил высокие слова, и сейчас он явно повторял чьи-то, может быть «самого». – Это продолжение нас с тобой, вот что это. Ученые называют это Адамом. Все, больше ничего тебе не скажу.

Он вернулся к столу, взмахом руки сделал карту на нем ярче.

– Смотри сюда. Выдвинетесь в сторону Новомосковска. Там вас встретит пехота с бэтээрами, сопроводят километров тридцать через лес. Держите связь с Ефремовым – там хороший пост, дадут сопровождение еще на полсотни километров. От них же получите разведданные по обстановке в районе. В Ельце, если нужно, вас встретит усиление. В Липецк, понятно, не захόдите, идете сразу на Воронеж. Дальше – сами. И после Липецка – никакой связи, полная тишина. Ни одним писком не привлекайте внимания, слышишь – ни одним писком!

Тяжело ступая, Королев вышел в коридор. Холод добрался до груди, цепко сжал сердце. Он вспомнил, как со взводом пробивался к Старому Осколу и что из этого вышло. Двоих просто-напросто не смогли забрать, так и лежат где-то там... И это взвод. А теперь его отправляли с десятью бойцами.

Он тупо смотрел перед собой, не сразу поняв, что ему радостно машет с плаката счастливое семейство.

– Твари, – сказал он ни в чем не повинным людям и широким шагом пошел к лифту.

2

То, что двигалось по давно не ремонтированной дороге, явно не тянуло на образ спасителей человечества. Сюда бы танковую колонну да эскадрилью «аллигаторов», чтоб в случае чего залить все огнем до самого горизонта, – а вместо этого по колдобинам тихо порыкивали три бронехода. Первый вез смену на блокпосты в район Киреевска и шел временным щитом. Группа Королева занимала два других.

Николай Федорович, впервые оказавшийся внутри боевой машины, чувствовал себя неуютно и растеряно поглядывал по сторонам: панорамная трансляция создавала полную иллюзию, что они ехали в кабриолете, а не под защитой стомиллиметровой комбинированной брони. А ребятам ничего, ребята давно привыкли.

Грант, чернявый, с худым лицом проповедника-аскета, меланхолично хрустел сухариками. «Малышка Настя» мерно покачивалась в такт движению машины и о чем-то думала. Белокурая головка с двумя девчачьими хвостиками высовывалась из скорлупы бронежилета, как маленькая матрешка из половинки той, что побольше. Симон, которому всегда было мало места, вообще дремал, впечатав широкие плечи в борт бронехода. За его спиной скользили, теряясь в сумерках, редкие рощи. Водитель еще не переключился на ночное видение, и деревья казались частоколом с навешенным на него грязным тряпьем.

Собственно, этот сектор был еще относительно безопасен. К тому же инженерные части постарались, чтобы растительность не подходила близко к дороге, не позволяя людям устраивать засады, а агрессивно настроенным хищникам – прятаться в ожидании добычи.

На экранах все еще частым забором белели березы, но их все уверенней перекрывали, вытесняя, более теплолюбивые растения: дикие яблони, акации, барбарис... На широтах Волгограда уже несколько десятилетий высаживали кактусы и баобабы, чтобы заместить стремительно отступающую к полюсу привычную растительность средних широт. До Тулы баобабы еще не добрались...

– Вы не волнуйтесь, – сказал Королев Николаю Федоровичу, и тот торопливо кивнул. – Такого не бывает, чтоб сразу – бах! Это постепенно начнется.

– Я читал... – Он поперхнулся, кашлянул. – Вначале всякая мелочь.

Мелочь...

В общем-то, он был прав. Через посты прорваться большими группами было невозможно, их засекали еще на подходе – да и не южные это все-таки районы, центр страны. А вот одиночки-смертники вполне могли просочиться. С фауной та же штука. Энергетические заслоны, инфразвуковые пушки и прочие чудеса науки успешно отражали массированные атаки, но для отдельных особей все эти чудеса – как решето для воды. Какая-нибудь чумная муха могла укусить тебя и посреди Красной площади... Хотя нет, там-то вряд ли.

– Вы прививку от бешенства ставили? – заботливо спросил Королев.

– Да, – снова торопливо кивнул Николай Федорович. – Мне сделали весь комплекс. А что там?

Павел посмотрел за плечо Симона. Вдалеке мерцала тусклая россыпь – словно болотные огоньки. Огоньки то исчезали за деревьями, то появлялись вновь.

– Там фермерские хозяйства. Почти автоматизированные, но без людей никак.

– Господи, – тихо сказал Николай Федорович, – жить за городом... не представляю...

– Половина страны живет снаружи, – не открывая глаз, сказал Симон. – Если бы не жила, городам нечего было бы кушать. Верно, Грант?

Грант помахал у него перед носом сухариком и отправил себе в рот.

– Грант вот жрет за троих, – сказал, втянув ноздрями аромат, Симон. – Для него где-то отдельная ферма должна работать.

Мир вокруг вдруг вспыхнул дневными красками. Огни фермы померкли, зато стали видны сами здания – приземистые бетонные коробки, окруженные колючей проволокой и столбами энергетической защиты.

– А там что? – снова спросил Николай Федорович.

Почти на горизонте, за фермой и лесом, в бледно-голубом с темными точками звезд небе плыло облачко. Там были и другие облака, но это вело себя неспокойно, постоянно меняя очертания и, судя по всему, приближаясь.

– А там – саранча.

– Это не много, – подала голос Настя. – За блокпостами они, бывает, налетят – неба не видно.

– Жрут все подряд, – равнодушно уточнил Симон. – Как Грант.

– Иди на фиг, – сказал Грант.

Облачко достигло границ фермы, и на столбах вспыхнули бледно-сиреневые огоньки. Николай Федорович увидел, как облачко, начавшее снижаться к полям, стало резко таять, словно кто-то невидимый отхватывал от него широкие куски. Павел на это не смотрел, он глядел вперед. Бронеходы перевалили через широкий покатый холм, и впереди замаячили прямоугольники блокпоста.

– Никсон, вы как?

Николай Струев, старший на втором бронеходе, отреагировал тут же:

– В порядке.

– Никсон, буди народ, подходим к паузе.

3

Уже отец Павла не помнил времени, когда границы областей смыкались друг с другом. Теперь между ними, съежившимися, как шагреневая кожа, лежали паузы – десятки и десятки километров ничейной земли. Люди ушли оттуда под защиту постов, вышек, лент колючей проволоки. Оставлялись не только деревни и поселки – эвакуировались целые города. Но природа не терпит пустоты, и паузы тоже не были только пространством между границами.

Николай Федорович убедился в этом очень скоро, когда прямо под колеса бронехода выскочил какой-то огромный зверь. Водитель не притормозил, и машина, получив чувствительный удар, прошла дальше. Бронеход тряхнуло. Павел успел рассмотреть массивную прямоугольную голову с целой зарослью рогов. У лосей был гон, и они бросались на всех и вся, без разбора. В прошлом году Павел видел на дороге пикап, который лось вскрыл, как консервную банку, – весь салон был в бурых пятнах. Он даже не стал узнавать, кто там ехал...

– Э, не дрова везешь! – укорил Симон, хотя даже не вздрогнул от чувствительного толчка. Глыба.

– Да видел я его, – пробухтел в шлемофонах голос водителя. – Куда ему с бодалками против брони!

Симон хмыкнул.

– А это что? – спросил любопытный Николай Федорович, кивая на полуразрушенное, с узкими окнами-бойницами, закопченное здание, густо заросшее бурьяном. Было видно, что второй этаж обрушился не от времени.

– Старый блокпост. Там, километров через двадцать, еще один будет.

Впереди вспыхнули огни, и вскоре мимо, обдавая волнами тяжелого гула, прошла колонна: бронеход, с дюжину грузовиков, автобус с людьми и, замыкающим, колесный танк с решетчатым парусом энергетической защиты позади башни. Королев бросил взгляд на часы: колонна шла с опережением минут на десять – видимо, получили корректировку из Ельца. Вот странно: почему Липецк в свое время оставили, а Елец держится до сих пор?

Рощи постепенно подходили к дороге, промежутки между ними становились все меньше, и вскоре лес сошелся плотным коридором. Водитель немного сбавил скорость, бронеход пошел более плавно. Симон открыл глаза и, протяжно вздохнув, положил себе на колени автомат.

– Никсон, вы как?

– Норм, капитан...

– Вижу объект, – перебил его голос водителя.

Николай Федорович вздрогнул: с хаотичным лязгом все вокруг него вдруг ощетинились оружием. Он судорожно вцепился в контейнер, стоящий между ног.

Навстречу бронеходу по шоссе, смешно перебирая ногами, бежала девочка лет семи-восьми.

Бронеход резко затормозил.

– Вот черт... – с досадой бросил водитель, и они услышали, как лязгнул люк кабины. – Стой там! Слышишь? Стой там!

Николай Федорович вытянул шею. Он увидел улыбку растерянности и надежды на лице девчушки, а в следующий миг картинку с экранов смела волна огня.

Казалось, что звук взрыва все еще стоял в ушах, а в бронеходе остался лишь Николай Федорович.

Лежа у заднего колеса бронехода, Королев пристально вглядывался в лес по ту сторону шоссе.

– Никсон!

– Движение по нулям.

– У меня тоже, – доложила Настя.

– Тепловизоры по нулям, – добавил Грант.

– Никсон, держите периметр, мы посмотрим, что там.

Симон вскочил первым. Рывком, вцепившись в бортовые скобы, взлетел на крышу бронехода, в два шага-прыжка добрался до кабины водителя. Водитель лежал, наполовину высунувшись из люка.

– Двести, – скучным голосом сказал Симон. – Осколок в горло, осколок в грудь.

– Два колеса в хлам. – К Павлу подошел Грант. – И одно посекло здорово. Это что-то новое, капитан, от обычной бомбы такого не было бы.

– Сильно?

– Ну... На подкачке дойдем. Нам куда?

Павел еще не называл конечной цели.

– До Белгорода.

Грант тихонько присвистнул:

– Если на половину хватит – наше счастье. А потом – терем-терем-теремок, кто в тереме живет... – Он кивнул на второй бронеход.

– Давай за руль, – вздохнул Павел. Он поднял один из осколков. Металл грел даже через перчатку. «Надо отдать в нашу лабораторию», – подумал он.

– Шесть сек, капитан... – расстегивая на ходу штаны, Грант спрыгнул в кювет.

Через пять минут бронеход нервно дернулся и снова пошел вперед, набирая скорость. Он немного заваливался на правый бок, но компрессоры гнали воздух в пробитые шины, и Грант все время возвращал машину на центр пустого шоссе.

– Что это было? – тихо спросил Николай Федорович. – Вы... как будто ничего не случилось... Капитан, там была девочка, я видел.

Павел хмуро вглядывался в экран тепловизора. Программа отсекала всю мелочь, как помехи, оставляла лишь крупные объекты – волков, лосей. Людей не было. Хотя диверсант мог быть обряжен в комбинезон-невидимку – тогда вся надежда на Настю, которая контролировала детекторы движения.

– Мы все видели, – сказал Королев. – И он видел. – Он кивнул в сторону длинного черного вакуумного мешка, который Симон придерживал ботинком. – И если бы проехал не останавливаясь, был бы жив.

– Как не останавливаясь?.. – сглотнул ученый. – Как с тем лосем?

– Как с тем лосем.

– Я заметила лямки от рюкзака, но не успела... – сказала, не отрываясь от экрана, Настя.

– И водила заметил не сразу. Это – девочка-бомба, Николай Федорович. Девочка-бомба. Настя, пробей варианты.

– Уже. В двух километрах есть хутор. Семичевы: мама, папа, дочка. Судя по всему, она оттуда. Света, девять лет. Есть еще семейный хутор Ильиных, но он намного дальше и там народу побольше.

– Вот, – сказал Павел, словно это все объясняло. Он помолчал, глядя на побелевшие тонкие пальцы ученого, сжимавшие ремни контейнера. Трясло намного сильнее, чем раньше, и говорить не хотелось. – Чей-то диверсант просочился сюда. Вышел на хутор. Убил или взял в плен родителей. А девочку отпустил, повесив на спину ранец: беги к людям, девочка, спасайся. И девочка должна была выйти к колонне, которую мы встретили, – только колонна прошла раньше. Они так часто делают – с детьми. А тех, кто постарше, или взрослых накачивают наркотиками и отправляют в сторону блокпостов.

– В прошлом месяце на Калужской трассе подросток подорвал бронеход с патрулем. Два трупа, один инвалид, – снова подала голос Настя. – А может, это ультра?

Павел подумал.

– Не, те вот так не поступают. Им нужны персоны, личности. Чтобы о них говорили. А тут лишь бы побольше замесить. Будем проходить Елец – сообщим местным, пусть прочешут.

– Подождите... Так может ее... девочки... родители еще живы? Может, их можно спасти? Две боевые машины... Вы же... – Николай Федорович сник под взглядом Павла. – Или сообщите сейчас...

– Мы не можем без нужды нарушать режим молчания, Николай Федорович. Не можем сворачивать с маршрута. И умейте расставлять приоритеты. Те люди уже мертвы или будут мертвы в течение ближайших часов, а мы должны остаться в живых. Вот так.

– Вы им не даете даже шанса... И... и почему вы думаете, что правильно расставили приоритеты?

– Потому что их уже правильно расставили за меня. Там. – И палец в перчатке показал на крышу бронехода.

Королев подумал.

– И вы сами, когда поехали.

4

Небо – реальное небо, а не картинка, которую видели бойцы внутри бронехода, – серело. Воздух, не успевший остыть за короткую ночь, снова нагревался. Кляксы туч с запада наползали, сливаясь в мутный полог. Наступало время утренних сухих гроз. Вспышки, еще редкие и далекие, резали небо у горизонта, но фронт приближался, и скоро бронеходы окунулись в канонаду грохота.

Ветвистые ослепительные столбы возникали внезапно, мгновенно, совсем рядом, распарывая пространство светом и звуком. Небесный снайпер целился в металлических жуков, мчащихся по шоссе, но промазал, и очередная молния подрубила высокую ель. Николай Федорович видел, как, словно в замедленной съемке, могучий ствол, срезанный наискось, начал падать поперек шоссе... Бронеход проскочил под ним, словно под ножом гильотины. Второй затормозил, врезаясь в крону, его отбросило на край дороги, но водитель чудом сумел выровнять машину. Оставив после себя длинную черную дугу на асфальте, бронеход снова вышел на прямую линию.

Николай Федорович подавленно молчал, уставившись на прыгающую линию горизонта. Лес закончился, бронеходы вырвались на равнину. Пространство сразу развернулось во всю ширь. Плавно перекатывались на теплом ветру широкие волны подвядших трав, за каймой дальних рощ вставали, покачиваясь, серые ленты дыма – последствия прошедшей грозы. Небо прояснело, солнце вышло из-за горизонта почти чистой дорогой. Было даже красиво от ярких контрастных красок одичавшей природы.

Павел перевел дыхание. Открытый сектор позволял немного расслабиться. Он опустил забрало шлема, вывел на него карту местности. Через двадцать километров начиналась граница Елецкого округа. По логике свои блокпосты ельчанам нужно было сместить гораздо глубже, к Ельцу, потому что периферийные территории давно не контролируются, но они все равно оставили часть, чтобы не терять выход к шоссе. Посты были как островки вдали от берега. Там встретят коллеги, сопроводят какую-то часть пути. Это хорошо: дальше, до самого Липецка, целый ряд поселков, уже полностью заброшенных, и вплотную подступают дремучие рогожинские леса. В таких местах не только зверью, но и бронеходам лучше держаться стаей.

– Капитан, – подал голос Грант. – Мы в Елец заезжаем?

С колесами, конечно, стоило бы разобраться, но это потеря времени.

– Как у нас со временем? – спросил он Николая Федоровича.

– Что? – не сразу понял тот. – Ну... Нам нужно поскорее... Да, если можно, поскорее.

– Едем прямо! – сказал Павел. Он внимательно посмотрел на ученого. Освещение внутри бронехода было дневным, но лицо Николая Федоровича все равно казалось серым. На широкой залысине поблескивали капельки пота. Да, это вам не по лабораториям сидеть...

– Укачивает?

– Нет, в порядке. – Ученый словно не хотел выныривать из своих мыслей.

– Вы все думаете про ту девочку?

– А вы нет? Вы – серьезно – нет?

Павел смотрел поверх головы ученого. Рощица берез выскочила из-за холма наперерез бронеходам. Листья блестели на ярком солнце, как тысячи крохотных зеркалец. Жара еще не замутнила их, не покрыла серо-желтой пленкой увядания. Было бы приятно полежать под березами, послушать их тихий шелест.

– Вы ведь никогда не выезжали из города? – спросил Павел.

– И что это меняет?

– Для вас все это, – Королев махнул рукой на поле, – картинки в новостях. Дают сирену – вы спускаетесь в убежище. Начинают дезинфекцию – закрываете окна. Объявляют газовую волну – надеваете респиратор. И все. Почему? Потому что вы внутри. А мы – снаружи. Настя, сколько тебя кусали змеи?

Настя, не отрываясь от экрана, неопределенно покрутила в воздухе растопыренной пятерней.

– Она не помнит. Ну хоть реанимация-то сколько раз?

– Три, капитан.

– Три... У Никсона вся спина сожжена огнеметом. Симон попадал под кислотный дождь. Сотни боевых групп рвутся к нам от экватора – не беженцев, а именно боевиков – и будут дальше рваться из своего пекла. Сахара уже сожрала Египет, Алжир и Марокко, в Эмиратах за пределами бункеров – ничего, кроме песка и нефтяных вышек. А у нас своего дерьма хватает. Даже те, кто когда-то проповедовал мир и согласие, взялись за оружие – потому что иначе будут уничтожены другими. Нацики, «вольные стрелки», просто шайки отребья, «новые амазонки»... А кто не грызет глотку другому, тот просто по-своему тихо сходит с ума. Общины веганов, мясоедов, девственников, хиппи, солнцепоклонников и солнцененавистников, становища панков, городища язычников, лагери проповедников со своей паствой... Война за территорию, война за ресурсы, война с природой... Мы варимся в этом котле ежедневно. И мы не каменные, Николай Федорович, мы просто как врачи – они спасают жизнь, но при этом становятся циниками. Потому что нельзя брать на себя всю боль, что есть. Мы – не для этого. Мы отвезем вас, доставим, куда надо, и вы снова будете жить в своем мире. А мы будем тут...

– И долго?

– Что долго?

– И долго, думаете, мы будем жить? Вы – тут, а я – там? Вы словно не видите, что мир сжимается, вот так. – Наверное, впервые за все время Николай Федорович выпустил ремень контейнера и сжал костистый кулачок. – Мы же проезжали ваши... блокпосты. Брошенные. Мы отступаем, все ближе к городам, ближе, ближе. Мы высыхаем, как лужи на солнце. И внутри тоже высыхаем. Пыль вместо эмоций. Девочка? Строка в списке. Водитель? Труп в мешке. Думаете, я другой? Я такой же – только по-своему... Уже двести-триста лет назад, во времена по нашим меркам райские, люди уверенно шли к тому, что нас окружает сейчас: уничтожали природу, убивали друг друга по любым поводам. Потом стало хуже – но остановило ли это нас? Сплотило? Как же! В нас словно заложили код уничтожения всего вокруг – и самих себя тоже. Сколько поколений у нас впереди? Наше, следующее... А будет ли третье? Может, только в Золотых островах... Может, мы тогда высохнем? – Кулак разжался, словно выпуская облачко пыли. – Фу-у-ух! Я понимаю, вы представитель власти, защитник порядка. Я тоже... на службе у власти... Но вот пусть это будет кухня, – он повел рукой вокруг, – и мы с вами сидим на ней, говорим не как официальные люди, а как мужчины. И я вам говорю: сейчас единственное, что сдерживает нас от вымирания, – это власть. Она еще есть, она держит области и края, и благодаря этому все функционирует. Но края расходятся, районы расползаются, их все сложнее контролировать, сложнее брать, сложнее давать. Возьмите нас: нам надо танковую колонну в сопровождение, прямой коридор до Белгорода, а нам дают две машины. Вы поминали Африку... Там, по сути, не осталось государств, все расползлось на какие-то союзы и племена. То же в Центральной Америке. Вместе с климатическими изменениями от экватора расходится хаос – все дальше, – и ничто от этого не спасает...

– А вот это, – показал глазами на контейнер Королев, – это нас спасет?

– А это спасет человечество... – Николай Федорович, словно спохватившись, вновь вцепился в контейнер. Он хотел продолжить, но тут его перебил Грант:

– Вижу блокпост!

– Они бы нам еще велосипед дали в подкрепление, жмоты... – пробормотал, привстав, Павел.

Возле бетонного короба блокпоста стоял одинокий старый бронеход. Судя по характерным линиям, это был «Авангард-47», из тех, которые если еще не в металлоломе, то ползают на внутрирайонных маршрутах, сопровождая грузовые колонны. Или генерал перемудрил с секретностью, или коллеги чего-то не поняли. Ну или прав Николай Федорович, говоря, что решения центра значат на местах все меньше.

– Мы заезжать будем? Колеса бы поменять, передохнуть...

– Дома передохнешь... Е-6, говорит капитан Королев, Тула-12, код «Астра». Готовы к сопровождению?

Вдруг Грант резко рванул руль влево, и в следующий миг бронеход у блокпоста вздрогнул, выпуская ракету. Она прошла в метре от борта и вбилась в лоб Никсоновской машины.

Настя кошкой запрыгнула на сидение башенного пулемета, и уже первая очередь срезала гранатометчика, вставшего во весь рост на крыше блокпоста. Симон разворачивал скорострельную пушку в стороны вылетевших из близкой рощи «пауков» – так называли приземистые, с широко расставленными колесами, похожие на багги машинки с легким вооружением на борту. Снаряд в клочья разорвал ближайшего «паука», но остальные, развернувшись широким веером, сходились к блокпосту, поливая огнем второй бронеход.

Павел оглянулся. Никсоновская машина горела погребальным костром, из-под колес тускло мерцали вспышки выстрелов – кто-то еще был жив, кто-то еще был жив...

А вот их не трогали – просто отсекли от Никсона. Но ведь не для того, чтобы отпустить? Значит, брали в клещи, чтобы взять живыми, или...

– Капитан! – крикнул Симон.

– Не-ет! Грант, жми! – рявкнул Королев под злобный рык Симона. Решение пришло сразу: – Грант, уходи с дороги! Через километр будет поворот на Задонск – давай туда!

Бронеход Никсона буквально утонул в облаке разрывов, и вся свора тут же повернула вслед за оставшимся. Понимая, что на узкой трассе они просто идеальные мишени, «пауки» разлетелись по полю вдоль дороги, не прекращая стрелять. И тем не менее вскоре еще один вспыхнул черно-желтым клубком огня, перевернувшись в воздухе, потом еще один.

Тяжелый удар толкнул бронеход вперед – снаряд прошел по касательной. Экраны правого борта ослепли, превратившись в матовый черный пластик. На левом сумасшедше подпрыгивали березы и сосны, словно не бронеход скакал по кочкам, а сама земля тряслась, пытаясь сбросить со своей шкуры этих кусачих блох...

Павел лихорадочно просматривал план Задонска. Городок лежал на границе паузы, а на самом деле он уже являлся ее частью. Энергетические установки давно сняли, блокпосты демонтировали, дроны, патрули, пункты биологической защиты – ничего этого не было. Задонск эвакуировали лет восемьдесят назад, за это время сады и парки одичали и вышли за свои границы, заполонив все пространство, расколов асфальт улиц, повалив плиты заборов.

Надо было прорваться в юго-западную часть городка, скрыться в жилых районах и ночью, в обход, выдвинуться по старой трассе на Воронеж. Это была обширнейшая пауза, а вместо трассы – лишь пунктир более-менее проходимых участков. Но другого пути не было.

5

«Пауки» не отставали. За ними в клубах пыли мчался тот самый «Авангард».

«Пройдите незаметно... Полное молчание...» – Павел заскрежетал зубами. Кто их слил? И как? Этот «Авангард»... Тяжелое вооружение на паузе встречалось только у помешанных на оружии националистов, но они не нападают на военных. Иногда прорывались отряды южных соседей, однако это был явно не их случай: Павла с бойцами поджидали специально, не побоялись снять дежурных на блокпосте. Это кто-то из своих. Из генеральских? Кто знает...

Павел заглянул в кабину. Грант припал к рулю, изредка поглядывая на мерцающий по правую руку план города.

– Гони в сторону собора, здесь мы как в тире.

Дома в районе новостроек стояли слишком далеко друг от друга. Спрятаться здесь мог бы какой-нибудь Финист-ясный сокол, ударившись о землю да превратившись в мышку малую, но никак не многотонная ревущая громада бронехода.

Машину трепало из стороны в сторону, и труп водителя, который больше никто не придерживал, неторопливо перекатывался от стены к стене. То они немного отрывались, то по броне снова частым дождем барабанили пули.

– Сколько их там? – крикнул Павел.

– Десять... двенадцать «пауков» и броник за ними!.. – голос у Насти сорвался.

– Не оторвемся...

– Командир, я сейчас...

Ствол пушки, как пьяный, заходил из стороны в сторону, выбрал цель. Коротко стукнуло – и покосившийся железобетонный столб рухнул поперек улицы.

– Красавчик, Симон!

Они уже въезжали в старый район, над которым главенствовали купола нескольких церквей. Дома тут словно осели, превратившись в полуразрушенные кирпичные двухэтажки, которые стыдливо закутались в буйную зелень.

Грант сразу увел бронеход в проулки, но Павел понимал, что этого было недостаточно. Когда двухэтажные дома стали перемежаться одноэтажными, он приказал остановить бронеход.

Николай Федорович, очумевший от тряски и пальбы, не мог понять, зачем покидать надежную скорлупу машины, но послушно вылез и едва не упал – у него тут же подкосились ноги. Павел подхватил его.

– Контейнер не тяжелый? – скорее утвердительно сказал, чем спросил Павел. Ученый кивнул. – Отлично. Возьмите сумку с патронами – лишние нам не помешают.

Симон с сожалением покосился на скорострельную пушку и легко поднял на плечо пулемет. Пушка ему нравилась больше.

Королев направился в сторону ближайшего двора – точнее, того, что когда-то было двором частного дома. За ним двинулся Грант. Ученого поставили в центре.

Надо было навязать противнику свои правила боя. Теперь тем оставалось или тупо метаться по улицам на «пауках» в надежде перехватить беглецов, или спешиться и попытаться догнать, идя по следам.

Скорее всего, они выберут второй вариант и тем самым сразу сравняют возможности по оружию. А когда двинутся вглубь зарослей – потеряют оставшееся превосходство. Сколько их? Всего-то человек тридцать. А их аж четверо, ну и...

За домом начиналось то, что когда-то было огородом: нетронутая трава в человеческий рост, разросшиеся кусты, молодые деревья. Павел решительно нырнул в дебри. Если не получится отсидеться где-нибудь тут, то совсем рядом Дон и пристань, и можно было прорваться туда. Пристань не использовалась со времен эвакуации города, но какие-то плавающие предметы там остаться могли – в такой ситуации можно ухватиться и за коровью лепешку, но лодка или катер были бы предпочтительнее...

Дон, сделав петлю, уходил на юг, в сторону охраняемых земель.

Но не успели они миновать первый участок, как улица позади наполнилась гулом машин. Рокот быстро затих: не оставалось сомнений, что их уже нашли. Почему так быстро?

А если это сам ученый? Если соблазнился на большие деньги?.. Конечно, он был все время на виду, но что мешало сообщить заранее? Иуда позарился на тридцать сребреников – а сколько пообещали этому, новоявленному? «Мы с вами последнее поколение...» Или не он?

Пуля просвистела – высоко и в стороне – но все равно в правильном направлении. Преследователи начинали «морской бой», стреляя пока наугад. Почему их нашли так быстро?..

За деревьями мелькнуло какое-то большое строение. Павел повернул туда. Через несколько минут они вынырнули из зарослей на широкую залитую солнечным светом поляну к дверям двухэтажного длинного здания. На сколотой табличке у входа можно было прочесть: «...няя школа №...». Ну что, подумал Павел, тридцать – не триста. На каждого всего-то по семь душ. Или даже меньше: нападающие никогда не дерутся до последнего – в этом нет никакого смысла, мертвым не нужна победа. До последнего сражаются только защитники.

От школы до ближайших деревьев было не меньше тридцати метров, незамеченным не подберешься, это уже хорошо. Грант и Симон заняли позиции в классах по обе стороны от входа, Королев устроился в фойе, Настя контролировала коридор на случай, если враги пойдут в обход. Николая Федоровича не хотелось выпускать из поля зрения, но ставить под пули тоже было нельзя – и Павел приказал ему сесть в маленькой комнатке около гардероба – бог знает, для чего она предназначалась, но мебель там была. А Павел теперь, пригнувшийся за столом напротив широкого окна в бывший двор, мог держать ученого в поле зрения.

Преследователи не заставили себя ждать: на поляну в азарте погони вывалились сразу трое. Щелкнул выстрел справа – и один схватился за плечо. Симон был точнее, его пуля разорвала у второго шею чуть выше бронежилета. Оставшийся невредимым нырнул в высокую траву, отползая в кусты. Симон выстрелил снова и, судя по вскрику, попал. Остальных они уже не увидели, но по зарослям прокатилась волна выстрелов. Зазвенели стекла, запели, влетая в фойе, пули.

За спиной Королева на широкой стене была нарисована карта России – такой, какой она была полтора века назад, – цельная, выкрашенная в триколор. Пули вбивались в стену, кроша карту, отбивая кружки городов, скалывая районы и области. В горячем воздухе поплыли облачка белой пыли. Павел не торопился стрелять, не обозначая свое присутствие. По бокам экономно били бойцы: слева, словно молотом, ударял пулемет Симона, справа постукивал автомат Гранта.

Заметив движение в кустах, открыл огонь и Павел. Сколько у них было времени до того, как «Авангард» пройдет в обход? По этим закоулкам – минут сорок, час. Слишком мало. Вот если бы только продержаться до вечерних гроз...

Выстрелы справа вдруг прекратились.

«Минус один... Надеюсь, ученый брат получил инструкции, что делать, если есть угроза попадания груза не в те руки...»

Павлу показалось, что он услышал из коридора тихий вскрик. Он попятился назад, выглянул – и увидел дуло, нацеленное в грудь. За спиной Гранта распласталась Настя.

Павел вскинул свой автомат, но Грант опередил: очередь вонзилась в тело стаей раскаленных гвоздей, отбросила к стене. Словно со стороны, уже не в силах находиться в пылающем теле, он увидел, как, приподнявшись, Настя стреляет в спину Гранта.

...Боль была невероятно сильной. Она выворачивала тело наизнанку, отключая все функции. Но Настя не в первый раз сталкивалась с ней. Всю боль, раздирающую тело, она смяла в пульсирующий огненный ком и направила в руку, заставив снова поднять пистолет.

Потом она, поскуливая от выжигающей боли, проползла мимо упавшего Гранта, задержалась, выпустив еще одну пулю ему в горло, и прислонилась к стене рядом с обмякшим телом капитана.

За стеной одиноко постукивал пулемет Симона.

Сознание уходило, окружающий мир тускнел, его засасывало в темную воронку. Какое-то время она пыталась сконцентрироваться, но коридор перед глазами тут же начинал двоиться, темнеть. Она смаргивала – но через несколько секунд все повторялось. Пистолет в руке был невесом, неощутим и одновременно невероятно тяжел.

Настя поджала колени и положила руку с пистолетом на них. Выстрелы становились все глуше. Ей хотелось позвать того странного дядьку с контейнером – но не было сил, не было голоса. Не в силах бороться, Настя закрыла глаза, проваливаясь в спасительный мрак, где не было боли... Она не видела, как на поляну перед школой выполз, припадая набок и астматично взрыкивая, пожеванный бронеход, как широкая волна пламени из огнеметов окатила кусты и, словно блохи, запрыгали прочь оставшиеся в живых, а единственный целый пулемет бронехода посылал вслед им широкий веер пуль.

6

– Вы будете долго жить, капитан, – тихо сказала Настя. Коллагеновый пластырь уже действовал, соединяя разорванную скулу, но улыбаться все еще было больно, и вместо улыбки вышла жалкая гримаса.

– Ты так говорила и после Смоленской операции. – Королев улыбнулся – он-то мог это себе позволить: слой пластырей покрывал грудь под комбинезоном, справившись с обширными гематомами и теперь восстанавливая клетки в глубине мышц. Он раскатал рукав, закрывая следы от дюжины уколов.

– И я была права: вы до сих пор живы. Не знала, что вы у нас хоббит...

То, что не смог остановить бронежилет, остановила тончайшая митрильная кольчуга, которую он однажды не поскупился приобрести в дополнение к стандартной амуниции. Плели ее не гномы, но стоила она так дорого, словно и вправду была выкована в их подземных мастерских...

– Документы Гранта. – Настя протянула карточку и разноцветный листок, с которого смотрела знакомая счастливая семья. Билет на предъявителя в Золотые острова. Несмотря на жару, билет приятно холодил ладонь – значит, был оплачен и активирован. Павел даже не стал переворачивать его, чтобы посмотреть время активации, – он и так знал его.

Именную карточку Павел спрятал в нагрудный карман, а билет вернул Насте.

– Так будет правильно.

– Бери, малышка, это твой трофей, – прогудел Симон, не открывая глаз. Хотя нет, разумеется, он подглядывал из-под опущенных век.

– Конечно, берите, – закивал Николай Федорович. Он единственный в этой компании был невредим и даже не помят.

– Но это же не значит...

– Да никто тебя не гонит, – снова улыбнулся Королев.

Бронеход прошел блокпост на въезде в Белгород. Позади остался частокол вышек энергетической защиты. Они миновали несколько заброшенных кварталов и въехали в жилую зону.

На улицах стали попадаться люди, потрепанный бронеход двигался в потоке машин, как лайнер в окружении лодок. Их водители не обращали внимания на соседа, редкое удивление вызывал разве что чересчур битый вид: он ехал почти на осях, раскачиваясь корпусом, сплошь погрызенным пулями, с проплешинами сбитой динамической защиты, покрытый черными полосами копоти.

Группе Никсона удалось продержаться ровно столько, чтобы дожить до подхода патрульного бронехода из Ельца. Правда, дожили только двое – сам Никсон и пулеметчик Болотов.

Бронеход тряхнуло – на этот раз не из-за общего состояния машины: он переехал широкий металлический комингс, за которым начинался полого спускавшийся туннель с узкой дорожкой ламп вдоль стен. В глубине туннеля уже поднимались стальные ворота. Панорамные камеры бронехода были полностью уничтожены, они ехали как в коробке, но Никсон, сидевший рядом с водителем, смилостивился и информировал их:

– Приехали, народ!

7

Обстановка вокруг напоминала чистилище перед Золотыми островами – еще не они, но уже прибрано, свежо, безопасно. Ноздри жадно вдыхали прохладный озонированный воздух. На лицах проходящих людей не было озабоченности – только задумчивость или сосредоточенность. Здесь не думали о том, как выжить, здесь просто размышляли о своих задачах. И Николай Федорович, очутившись в лаборатории, сразу стал одним из них – он словно бы даже чуть посвежел.

Оставив бойцов в комнате отдыха, он с Королевым спустился еще на три уровня ниже. Мягко сиял дневной свет ламп, в псевдоокнах шелестел свежей зеленью цветущий яблоневый сад, а небо над ним было не оранжево-желтым, а голубым.

Их путь закончился в небольшой уставленной какой-то аппаратурой комнате. Там уже ждали два средних лет человека в бледно-голубых халатах. В их глазах Павел вдруг заметил блеск азарта – то редкое состояние, которое там, за периметром, он видел только у своих бойцов.

Контейнер был поставлен на металлический стол в центре комнаты.

Можно было уходить, но Павел все еще почему-то стоял. Николай Федорович, успевший обменяться с коллегами несколькими фразами на их непонятном птичьем языке, оглянулся.

– Вы... – Он вдруг понял. – Хотите взглянуть на него?

Павел кивнул.

– Знаете, он может вас... Ну, вы можете не так это воспринять.

– Я хотел бы его увидеть. Вашего Адама.

Николай Федорович покусал губу.

– Понимаете, мы довольно давно пришли к выводу, что все наши попытки изменить ситуацию к лучшему бесполезны, потому что разбиваются об их непринятие самим человеком. К примеру, мы завтра предъявим миру план, как спасти планету и себя, стопроцентно верный план, но из семи миллиардов людей наверняка найдутся несколько сот тысяч тех, кто будет против даже такого идеального варианта. И они не будут спокойно сидеть, они будут активно мешать выполнять этот план – и, скорее всего, погубят его. Мы двести с лишним лет загрязняли атмосферу, потом двести лет кричали о том, что надо ее очищать, – и посмотрите на небо. Мы говорим, что нельзя отравлять воду, – и продолжаем ее отравлять. Исключительно все думают о благе, а планета между тем гибнет.

– Но вы сказали, что ваш Адам спасет нас.

– Он спасет... Да, он спасет... но не нас, а нашу цивилизацию.

Королев не отрывал взгляда от контейнера.

Николай Федорович вздохнул, передернул узкими плечами:

– Знаете, вы рисковали... Думаю, вы имеете право.

Люди в халатах отщелкнули замки контейнера, Николай Федорович набрал код на крышке и сделал шаг назад, к Павлу. Они смотрели, как вывинчивается крышка, как осторожно в четыре руки поднимается полупрозрачная колба.

– Вы издеваетесь? – глухо сказал Павел. – Я потерял пять бойцов. – Он сознательно не посчитал Гранта. – Пять бойцов. Из-за этого?

– Я же говорил, что вы можете воспринять не совсем так, как...

– Я очень хорошо все воспринимаю. Воспринимаю с предельной четкостью. И я вижу, что это такое.

На дне колбы копошились несколько крупных, размером с ладонь, тараканов.

– Да, – сказал Николай Федорович. – Это тараканы. Наши Адамы. Нас вряд ли уже спасти, капитан. Мы сами вырыли себе могилу и теперь закапываем себя. Сколько поколений осталось до конца? Три? Пять? На нас будут давить снаружи, мы будем выгрызать сами себя изнутри. Золотые острова... сейчас они некий символ спасения, надежда на лучшую жизнь. За них можно работать, служить. Предавать... Но жизнь будет продолжать ухудшаться, и через какое-то время правила перестанут действовать. Люди рванутся туда, чтобы занять места без билетов, без оплаты, с криком «Почему им можно, а нам нельзя?». То, что не сделала природа, сделаем с собой мы сами. И наш Адам – это последний шанс сохранить человеческую цивилизацию. Я хотел сказать вам это там, в бронеходе.

Один из тараканов встал на задние лапки, упершись в стенку колбы. Лапки были не тараканьи – они заканчивались четырьмя растопыренными палочками-пальчиками. Таракан словно бы смотрел на людей, изучая, – а может, и правда смотрел?

– Как он может заменить нас? Вас, меня, их! – Павел показал на ассистентов.

– Человеческая цивилизация – это не только люди, это совокупность того, что люди сделали. Здания, техника, достижения науки. Адамы созданы, чтобы сохранить все это – и приумножить. У них для этого почти человеческий мозг – не такой, как наш, но почти. У них нет главного: тяги переделывать мир под себя и убивать себе подобных. Если представить, что люди сейчас вдруг исчезнут, Адамы сделают так, чтобы через несколько столетий природа вернулась к состоянию, в каком пребывала в эпоху Крестовых походов. Им не нужно вырубать леса, им не требуются новые заводы. Они не будут плодить горы мусора. Эпоха потребления? Пф-ф-ф! – Николай Федорович разжал кулак, словно выпуская облачко дыма. Видимо, любил он этот жест. – Им не нужны машины, модная одежда, новые гаджеты. Им не нужно путешествовать, отдыхать на курортах...

– Любить...

– Что? Да, тут вы правы, но я сразу казал, что их мозг почти такой, как наш. Любви у них не будет, так же как и ненависти. У них будет осознание себя как части единого целого, а значит, не будет страха смерти, который ведет к предательству, уничтожению ближнего, обману. В их мозгу на уровне инстинкта заложена забота обо всем, что создали мы. «Джоконда» сохранится и через тысячу лет, пирамиды будут так же стоять, как сейчас. Цивилизация останется прежней, исчезнет лишь составляющая, разрушающая ее, – мы сами.

– Но почему они? Почему не... обезьяны? Собаки?

– Тараканы... Они одни из древнейших обитателей планеты. Они смогли выжить в течение миллионов лет, в самых экстремальных условиях, – и будут жить миллионы лет после нас. Так разве они не лучший вариант для продолжения? Когда-то природа сделала ставку на динозавров – и где они? А тараканы пережили всё. Они живучи, всеядны и быстро плодятся. С их ритмом жизни, который вращается вокруг циклов линьки, им почти не страшна радиация... Но это, впрочем, свойство всех членистоногих, это я уже ухожу в детали. Очень скоро мы закончим с доработкой первой модификации и выпустим их на волю. Несколько групп в разные отдаленные, уже заброшенные, районы. В организме Адамов есть некоторое количество веществ, делающих их малопригодными в пищу птицам и зверям, а нынешняя средняя температура позволит самкам откладывать каждые три-четыре дня по дюжине яиц – так что очень скоро мы получим множество жизнеспособных популяций. Они не будут влиять на наше существование – забудьте байки про агрессивных «жукоглазых пришельцев». Они будут просто размножаться, копить силы, заселять давно покинутые города и села – и ждать своего часа. Земля постепенно перейдет к ним, под их опеку. Они вернут ей былую красу, освоят другие планеты нашей Системы, полетят к звездам – разве это не прекрасное продолжение нашей цивилизации? Они смогут то, что не смогли мы.

– Но это будем не мы...

– Мы тоже многое не успеваем в жизни, но надеемся, что это сделают наши дети.

– Вот только не называйте это нашими детьми.

– Да бросьте вы, это так, образ. Я ведь понимаю ваши чувства... Если бы у нас был другой вариант, мы бы выбрали его.

Павел кивнул. Таракан за стеклом вдруг поднял одну лапку – словно приветствуя великана.

– Всего доброго, – сказал Павел и, неловко ткнувшись плечом в косяк, вышел.

Бойцы ждали его в комнате отдыха. Умытые, расслабленные. Все в бинтах и пластырях. Банда инвалидов. Никсон подсел к Насте и что-то тихонько ей рассказывал.

– Не смеши меня, идиотина, – хлопнула она Никсона по бронежилету, и Никсон ойкнул. Ну да, банда инвалидов, по-другому не скажешь.

– Ну что, орлы, в обратный путь. – Королев постарался придать своему голосу максимальную бодрость.

Бойцы не торопясь поднялись, поправляя амуницию. Его бойцы, его люди.

– Капитан, вы его видели? Адама... – спросила Настя.

Королев, помедлив, кивнул.

– И как он?

– Наш мир в надежных лапах, – ответил он, первым направляясь к выходу.

Когда они садились в бронеход, началась вечерняя гроза.

Илья Монгилёв

Расслоение

Михаил взобрался на обломки дома и окинул взглядом улицу. Среди кусков бетона, арматуры и металла очень сложно узнать черты Кировского района. Иногда под обломками можно разглядеть расплавленные и застывшие кузова машин и фонарные столбы. И обуглившиеся тела.

– У меня счетчик барахлит или здесь меньше тысячи микрорентген? – раздалось в ухе. Михаил посмотрел вниз на Ивана в ярко-желтом РЗК, который пытался перезапустить счетчик.

– У меня шестьсот, – отозвался Михаил в рацию.

– Рентген?

– Нет, микрорентген...

– Хочешь сказать, на пять порядков меньше, чем на окраине? – уточнил Ваня.

– Я не хочу ничего сказать, я читаю показания, – раздраженно ответил Миша.

– Странно же. Не мог так сильно упасть. Только что под сотню рентген было. Может, пробой?

– Может, и пробой. Вернись на предыдущую точку, сравни показания по радиации и воздуху.

– Хорошо, будь здесь, если связь откажет, – сказал Ваня и зашагал назад.

Михаил решил пока осмотреться. Он стоял на уцелевшей бетонной плите, на уровне второго этажа, и пытался разглядеть землю. Взгляд не мог ни за что зацепиться, все сливалось в темно-серую массу строительного мусора и мелких кусочков цивилизации. «Атмосфера мгновенной смерти», – пронеслось в голове. Вдруг он увидел внизу что-то блестящее, на земле, в куче раскрошенного забора.

Миша начал медленно спускаться, осторожно ступая на острые обломки и камни. Если он упадет и напорется на арматуру, то здесь его и похоронят. А это не то, чем он хотел закончить экспедицию.

Подобравшись ближе, Михаил смог рассмотреть цилиндрический кусок металла, впечатанный в землю. Извлечь его не составило проблем. В руках оказалось что-то напоминающее термос, небрежно вылитое из прочного сплава. На корпусе под слоем грязи он разобрал выцарапанную дату: 07.05.2071. Пять лет назад. День уничтожения.

– Я тут капсулу времени нашел, походу, – сказал Миша в рацию, – датированная днем бомбардировки. Музей с руками оторвет.

– Не поверишь, но я что-то подобное подобрал минуту назад, – ответил Ваня, – цилиндр с выбитой датой. Той самой. Не смог открыть. Решил кинуть к себе, потом вместе глянуть.

– Как там счетчик?

– Без изменений, но я пока... О, еще одну нашел, – обрадовался Иван, – почти такая же. Видно, захоронение этих капсул где-то недалеко было.

– Ты погоди их брать, может они пустые все, – усомнился Миша, – может, на складе лежали приготовленные, а использовать не успели.

– Может, и пустые. Эту вроде можно открыть. Погоди секунду.

Михаил решил проверить и свою капсулу. Крышка с трудом поддалась и начала отвинчиваться. Через несколько оборотов цилиндр разделился на две части, обнажая тугой рулон из листов. Несколько сотен страниц. Миша аккуратно вытащил бумаги и развернул многостраничные рукописи. Заголовок гласил «Chapter 41. Revisiting Einstein Field Equations». Ниже располагалась плотная простыня текста, прерывавшаяся формулами и схемами. Все было написано от руки, печатными латинскими буквами, ровно под линеечку, без отступов и абзацев, словно экономя место. Миша заключил, что держит в руках научный труд.

– У меня тут рукописи чьи-то, – сказал он в рацию. – Что у тебя?

Ответа не последовало.

– Иван, как слышишь? – повторил Миша.

– Тут что-то очень странное, – через несколько секунд отозвался Ваня.

– Подробнее!

– Фотографии. Много фотографий, снятых на полароид или что-то вроде... еще несколько рисунков. Они все очень похожи.

– Что на них?

– Взрыв.

– Просто взрыв?

– Нет... – замялся Иван, – город... сам момент взрыва... с разных углов. Со взрывной волной, падающими зданиями. Знаешь, как будто через секунду после взрыва... И их здесь просто куча.

– Как будто кто-то сфотографировал взрыв за мгновение до смерти?

– Не знаю. Как будто кто-то сделал это очень много раз, выбирая ракурс и выдержку. Их здесь сотни, Миш! И несколько картин. Везде один и тот же пейзаж! С взрывающимся городом и бегущими людьми.

– Не пугайся, этому можно найти объяснение.

– Черт! На одной из них позируют люди! На фоне того же взрыва. Они улыбаются!

* * *

Ядерная тревога. Гул сирен доносился из каждого открытого окна, смешивался в одну вязкую звуковую массу и давил на голову. Дыхание перехватило. Включенный телевизор в соседней комнате прервал показ телешоу и переключился на экстренное обращение. Алексей вскочил с кровати и, шатаясь, подошел к экрану. Мозг еще не проснулся. Перед глазами стоял туман.

– Внимание, граждане! – транслировал телеканал. – Это не учебная тревога! Противник нарушил воздушное пространство Ленинградской области. Угроза применения адронного оружия. Всем немедленно эвакуироваться в ближайшее бомбоубежище! Не покидайте убежище до дальнейших указаний...

– Быстро! Одевайся! – скомандовал Алексей жене и схватил дорожную сумку со шкафа. Впрыск норадреналина. Туман развеялся за секунду, а чувства обострились. Замешательство сменилось четким планом.

Собрать тревожный чемоданчик можно было сегодня утром, вчера или пять лет назад, но сейчас было уже слишком поздно. Алексей в панике закинул в сумку охапку лекарств из домашней аптечки, одежду, что первая попалась под руку, и блок сигарет.

– Паспорта! – крикнула Таня, натягивая джинсы на выбритые полчаса назад ноги, – на столе под бумагами!

Алексей подбежал к столу, откинул стопку листов, но переборщил, и груда заявлений, справок и договоров разлетелась по комнате.

– Здесь нет! – крикнул он.

– Посмотри в первом ящике.

Выдвижной ящик открылся на несколько сантиметров и застрял. Картонная папка, лежащая наверху, уперлась в верхнюю часть и не давала ходу. Алексей со всей силы дернул ящик на себя. Со звуком ломающегося картона ящик открылся еще на десять сантиметров и остановился.

– Нашел свой, – отозвался он. – Где твой?

Таня, надевая футболку, подбежала и начала дрожащими пальцами перебирать документы в едва приоткрытом ящике, пока Алексей выворачивал найденные на полу штаны.

– В сумочке! – вспомнила она.

– Я возьму, обувайся. – Алесей закинул сумочку жены в свою дорожную сумку и застегнул молнию. – Бомбоубежище где у нас?

– В метро ближе всего. – Таня говорила четко, стараясь сохранять хладнокровие.

– Беги вперед, я догоню. – Леша натянул кроссовки на голые ноги и подобрал ключи с комода. Закрыть за собой квартиру казалось чем-то само собой разумеющимся.

– Ядерная бомба? – выходя, поинтересовалась Таня.

– Если бы только ядерная...

Сирены на улице звучали еще громче. Голос диктовал адрес ближайшего ведомственного бомбоубежища, но эта информация никак не помогала понять его местоположение. Из подъездов выходили люди. Большинство шли быстрым шагом по направлению к станции метро, кто-то бежал трусцой. На выезде со двора образовалась пробка.

– Подсядем к кому-нибудь? – спросила Таня.

– Нет, они там встряли.

Действительно, пробка намертво остановилась. Семьи выходили из машин и продолжали путь пешком. Брошенные машины перекрывали проезд окончательно. К гулу сирен прибавился звук вертолетов, пролетающих прямо над крышами домов. Паника усиливалась.

* * *

– Домкрат с собой? – спросил Михаил.

– В вертолете, – ответил Иван.

– Давай так попробуем приподнять. Немного, чтобы сама свалилась. Не порви костюм.

Мужчины стояли возле бетонной плиты, из-под которой выглядывал открытый сейф с цилиндрическими капсулами. Половина плиты выходила за пределы разрушенного здания и висела в воздухе так, что ее можно было столкнуть вниз.

– Раз, два, три!

Плита с треском рухнула со второго этажа, подняв облачко пыли. Михаил выгреб капсулы из сейфа на пол. Их было около пятнадцати. Иван откинул мусор и мелкие обломки к углам комнаты, приготовив место.

– Унесем с собой самое важное. Остальное только сфотографируем, – сказал Миша, открывая первую капсулу.

Снова стопка исписанных бумаг – с заголовком «Chapter 25. Solid-state photovoltaic cell for energy production via time-accelerated zone». Внизу страницы располагался подробный чертеж какой-то установки.

– Выработка энергии с помощью... чего? – спросил Иван.

– Не знаю, ускоренной зоны... Я никогда не слышал такого термина. Но я и не физик.

– Тоже датированная семьдесят первым годом?

– Да, они все.

Михаил открыл следующую капсулу. «Chapter 31. Water consumption in time-accelerated agriculture».

– Потребление воды в... времяускоренном сельском хозяйстве? Звучит чудаковато, – нахмурился Иван.

– После тех фотографий уже ничто не звучит чудаковато. Здесь страниц двести, не меньше...

* * *

Супруги побежали под гул сирен. До метро оставалась пара кварталов. Поток людей двигался слишком медленно, приходилось маневрировать между пожилыми и выдохшимися. Где-то вдалеке прозвучали взрывы. Залп. Алесей не мог понять, что происходит. Не ясно, то ли ракеты достигали целей, то ли работает ПВО. Во всяком случае, полпути уже пройдено, назад дороги нет. Если он еще жив, значит, надежда есть. Но есть ли время? Прозвучал еще один залп.

Алексей остановился и поднял голову, но не увидел ничего, кроме клубов дыма и летящих ракет. Шум усиливался и превращался в единый непрерывный звук.

– Сюда! – прозвучало сбоку, со стороны пятиэтажки.

Мужчина стоял в дверях подвала и зазывал пробегающую мимо толпу. До метро можно не успеть, надо искать укрытие здесь и сейчас.

– Леша! В подвал! – крикнула Таня, оценив ситуацию.

Алексей кивнул и махнул рукой, пропуская Таню вперед. До подвала было метров тридцать. Звук начал плавно нарастать и становиться все выше и выше. Удар. Леша упал на землю.

Вскочив, он увидел лежащего парня, с которым они только что столкнулись. Бежали перпендикулярно друг другу. Парень явно потерял сознание после столкновения. Алексей посмотрел вперед и увидел Таню, которая уже подбегала к укрытию. Она не заметила, как отстал муж.

Звук усилился, переходя в писк. Со спины что-то ярко вспыхнуло на пару секунд. Осталось совсем чуть-чуть. Всего лишь добежать до подвала, свернуться и неистово молиться всем возможным богам. Нестерпимый писк в ушах колебался волнами, то и дело превращаясь в лязг. Это уже не было звуком сирен, ракет или взрывов. Это было чем-то другим.

Добежав до дверей, Таня обернулась к мужу. Приближаясь, Леша успел разглядеть ужас на ее лице. Однако она смотрела не на него. Она смотрела выше. Еще вспышка.

Пришло осознание, что подвал не спасет. Не спасет ничего. Теперь Алексей бежал не столько в подвал, сколько к супруге, чтобы закрыть ее своим телом и подарить лишнюю секунду жизни перед полным испепелением. Вспышка. Совсем рядом. Пространство перед глазами поплыло. Уши уже не выдерживали шума на всех возможных частотах. Алексей зажмурил глаза, продолжая бежать. В лицо ударил обжигающий воздух. Вспышка.

Тишина.

Шум прекратился настолько внезапно, что Алексей решил, что он либо оглох, либо умер. Лицо больше ничего не жгло, а яркий свет не просачивался сквозь веки. Вдруг нога за что-то зацепилась, и, продолжая движение, Алексей потерял равновесие. В тишине и темноте он инстинктивно выставил вперед руки и приготовился к встрече с асфальтом, но ожидания его обманули.

Он оказался в чьих-то объятиях. Теплых, крепких объятиях.

Алексей открыл глаза и обнаружил себя в объятиях Тани. Он узнал ее руки, ее запах, ее волосы. Она смеялась и рыдала.

– Все хорошо, зай, все хорошо, – повторяла она, – ты добежал, ты успел.

Голос Тани показался Алексею странным. Тут же показались странными и ее руки, и волосы. Все было очень родным и знакомым, но совсем не таким, какое он ожидал. Послышались аплодисменты. Он поднял глаза и увидел толпу бомжеватого вида людей, обступивших их. Один из них похлопал его по плечу.

– Добро пожаловать в чистилище, – сказал он.

– Закрой пасть, Олег! – сорвалась на него Таня. – Он только что убегал от взрыва! Не слушай его, зай, он так шутит, ты жив. Мы живы. Мы все живы.

Взгляд Алексея упал на лицо супруги, и он опешил. Это определенно была его жена, но ее лицо покрылось морщинами, кожа потускнела, появились пигментные пятна. Таня выглядела лет на двадцать старше своих лет. Она заметила замешательство мужа и выпустила его из объятий. Алексей от шока попятился назад. В этот момент Олег прыгнул к нему, взял за рукав и резким движением потащил его к себе. Алексей оказался на асфальте.

– Назад нельзя, – сказал Олег, – погибнешь за секунду.

Алексей наконец увидел, от чего бежал. Горизонт окрасился в смесь серого, желтого и красного цветов. Вдалеке виднелось огромное застывшее пылевое облако вместе с языками пламени. Жилые дома на противоположной улице вместе с фонарными столбами, машинами и дорожными знаками были объяты клубами разноцветного газа, вздымавшимися вверх. Как будто их верхний слой медленно испарялся. Как будто испарялись они сами. Но без малейшего движения или звука.

Чуть дальше под пылевой завесой Алексей разглядел девятиэтажку. Кроме того, что были выбиты все стекла, здание словно переломали в двух местах и наклонили. Шестой и седьмой этажи целиком сдвинулись в сторону, а в воздухе застыли куски бетона, арматуры и оконных рам. Здание явно падало. В стороне от него падало семиэтажное здание университета, рассыпавшееся на кусочки. Страшнее всего было то, что оно, как и всё вокруг, замерло. Замерли и люди, которые бежали вслед за Лешей. Он их увидел только сейчас. Там же лежал и парень, с которым он только что столкнулся.

– Привыкай, – прокомментировал Олег.

– Как это возможно? – спросил Алексей. – Время остановилось?

– Нет, просто сильно замедлилось. Вернее сказать, очень сильно ускорилось. Макар тебе конкретнее за это пояснит.

Таня снова зарыдала и кинулась обнимать мужа.

– Я помню этот день так же хорошо, как и ты сейчас, – говорила она, всхлипывая, – он снится мне каждую ночь. Мы бежали в подвал. Перед тем как зайти, я обернулась и увидела тебя. Ты не успевал. Я увидела яркую вспышку, и все вдруг стихло. А ты замер на месте... Все, кто оказался за границей, замерли. Взрыв остановился. Все остановилось. Только мы продолжали жить и двигаться...

У Алексея в голове появилась масса вопросов, но он не смог сформулировать ни один.

– Мы мало что понимаем, – произнесла бабушка, стоящая в стороне, – но мы находимся в зоне, где время течет намного быстрее, чем вне его. Макар думает, это из-за того, что мы оказались между двумя адронными взрывами. Мы здесь уже давно.

– Я каждый день сюда приходила, – продолжала Таня. – Ты двигался на несколько сантиметров в год. И взрыв тоже! Я боялась, что ты не успеешь!

– Ну ладно, хватит, – отозвался Олег, – хватит человека грузить. Пусть отойдет от шока. Возьмите кровать Ангелины. Она отдалась судьбе.

– Геля?! – вскрикнула Таня. – Ты ее не остановил?

– Она приняла решение.

Алексей вскочил на ноги.

– Надо бежать... надо покинуть город, пока взрыв не добрался до нас... – шептал он.

Люди лишь рассмеялись.

– Граница со всех сторон, – пояснил Олег. – Пробежишь пару километров – и снова зависнешь в воздухе. Ну или сгоришь за секунду. Зависит от точки зрения.

* * *

Десять из пятнадцати капсул были уже вскрыты. На полу разложены стопки бумаг. Каждая страница была кропотливо исписана текстом, формулами и схемами. Мужчинам не хватало технического образования и контекста, чтобы понять, имеют ли они дело с прорывными исследованиями или с бредом сумасшедшего. Chapter 6. Physics and Mechanics of the Interphase Between Time Zones... Chapter 10. Time-phase separation... Chapter 17. Problem of Light in vicinity of Time Surface... Chapter 60. Model of Post-Apocalyptic Society...

– Наконец-то земное, – пробормотал Михаил, открывая тетрадь с длинным списком имен.

Возле каждого имени были написаны дата рождения и еще несколько цифр. «Алена Воробьева – 12.01.2049–1204, Татьяна Вострикова 10.10.2041 – 10012», – прочитал он две случайные строчки. Цифры после даты рождения были написаны другой ручкой и другим почерком.

– Это точно забираем с собой, – сказал Миша, – надо будет пробить по реестру.

– Стой, открой первую страницу, – попросил Ваня, – смотри.

Вверху первой страницы приводились названия столбцов: «Имя», «Дата рождения», «Дата смерти».

– Дата смерти в каком-то другом летоисчислении, – заключил Михаил.

– Может быть, день с момента взрыва?

– Сейчас где-то тысяча девятисотый день, а в тетради есть и пятизначные числа.

– Тоже верно.

– Расслоение времени... – задумчиво прошептал Миша.

– Как это возможно?

– Не знаю. Это просто название десятой главы.

Михаил взял в руки следующую капсулу.

* * *

– Ну как, оклемался? – спросил Макар у Алексея. Он сидел за столом с ручкой и линейкой. Что-то записывал на листе А4. Слева возвышалась стопка исписанных листов, а справа – пустых. Макар был довольно стар, но подтянут и строен.

– Смирился, – ответил Леша.

– В таком случае ты продвинулся дальше, чем половина здесь живущих, – улыбнулся Макар.

– Сколько прошло времени с того дня?

– Снаружи – пара секунд. Здесь – порядка восьми тысяч дней. В дырах – сотни лет. Придется отвыкать от старой концепции времени...

– В дырах? – не понял Алексей.

– Тебе рассказали, откуда мы берем энергию и как выращиваем еду?

– Таня сказала, что вы за несколько лет построили реактор и теплицу.

– Да, построили на дырах. На нашем островке времени есть островки поменьше, около метра в диаметре. Там время течет еще быстрее. На первом мы построили реактор. Кидаем туда детекторы дыма, некоторую посуду, минералы, некоторые орехи... все то, что имеет повышенный радиационный фон в нашей зоне. Еще можно облучать обычные предметы внешней радиацией, но пока не дошли до этого. В общем, когда эти объекты в дыре, для внешнего наблюдателя распад многократно ускоряется, а значит, и количество испускаемых частиц из дыры в единицу времени. Их мы и используем для выработки электроэнергии через тепло. Та же история и с выращиванием еды. Просто надо точно рассчитать время пребывания почвы в искаженном времени, количество питательных элементов, воды и фотонов. В целом, еще никто не отравился.

– Ты сам это придумал? – удивленно спросил Алексей.

– С коллегами. Мы преподавали в Петергофе до взрыва. Я физику ядерную читал, Гриша тоже, а Марина занималась инженерным делом.

– Они еще с нами?

– Пока да, но уже нет.

– Это как? – не понял Леша.

– Можешь прогуляться к восточной границе и посмотреть на их гордые спины, – иронично ответил Макар. – Они добровольно вышли из зоны. Лет десять назад.

– Здесь так совершают суицид? – поинтересовался Алексей.

– Вопрос настолько философский, что я даже думал написать об этом статью, – улыбнулся Макар. – Они, скорее, принимают судьбу. Заглядывают в будущее. Шагают навстречу неизбежному. Скипают диалоги. У каждого своя метафора, но суть остается та же. В город прилетели ракеты и уничтожили его целиком. Для кого-то это произошло за секунду. Для кого-то эта секунда растянулась на много лет. Мы заперты на клочке земли в ожидании, когда эта секунда закончится. Мы не знаем, когда именно. Мы знаем лишь то, что взрыв накроет и нас. Если, конечно, мы не умрем от старости раньше. А если умрем раньше, это значит, мы спаслись от взрыва? Нет, не думаю.

– Ты не рассчитал время до уничтожения?

– Я пытался. Загвоздка в том, что наша временная зона все еще меняется под действием взрывов. Да, их несколько. Мы расположились между двумя эпицентрами, что, скорее всего, сыграло свою роль в нашем... везении. Разница снаружи и внутри увеличивается, и это увеличение непредсказуемо. Слишком много переменных. Нас может накрыть взрывом как завтра, так и через сотню лет. Нельзя сказать точно.

– И люди сдаются?

– Сколько ты уже здесь? – вздохнул Макар.

– Не знаю. Несколько дней. Сложно считать без солнца.

– Что делал все это время?

– Разговаривал с женой, курил... смотрел за границу, по хозяйству помогал.

– Что будешь дальше делать?

– Сигареты скоро закончатся, – улыбнулся Леша.

– Нет, это важный вопрос. Что будешь делать дальше? – настаивал Макар.

– Не знаю. Жить... пока это возможно.

– Знаешь, что́ Таня делала целыми днями?

– Приходила к границе и ждала меня.

– Да, и в этом был ее смысл жизни. Теперь ты здесь, и я за нее боюсь. Жизнь на островке остановилась во всех смыслах. Мало кто смог с этим справиться. Знаешь, за первые два года население сократилось в пять раз, и только четверть из них погибла в традиционном смысле. Последние, кстати, до сих пор летят на дно своих могил, ведь нижняя граница на глубине двух метров под землей.

– А как же продолжение рода?

– Ангелина недавно потеряла своего девятого ребенка. Этот прожил на две недели больше остальных. Мы можем справиться с достигающей нас радиацией, но плод, увы, нет. Возможно, это даже к счастью. Мы ограничены в ресурсах. На тот же реактор нужны полупроводники. Срок их действия не бесконечен, из говна и палок их не собрать. Доступа к полезным ископаемым нет, а значит, мы ограничены той техникой, которая осталась в зоне. Даже если мы решим проблемы с полупроводниками, реактор надо чем-то кормить. Да, можно найти способ брать обогащенные материалы извне, через границу расслоения, но тогда мы будем увеличивать радиационный фон внутренней области, пока он не станет опасным для нас. Если проблема с энергией будет решена, выращивание еды тоже доставит неудобства. Для взращивания нужна питательная среда и много воды. Нам повезло, что треть зоны пришлась на канал, и мы научились перерабатывать отходы, но влага неизбежно уходит в виде пара и не возвращается осадками. Можно пытаться делать еду из отходов на молекулярном уровне, но для этого нужны вычислительные мощности, а с этим все еще хуже.

Повисла пауза. Алексей смотрел в пол, а Макар продолжил писать.

– Надежды на спасение нет совсем? – наконец спросил Леша.

– Если остальной мир не превратился в пепел, через сутки сюда пришлют дроны, чтобы проверить, есть ли выжившие, но дроны расплавятся в воздухе, не долетев до нас. Через несколько лет, когда уровень радиации снизится, будут отправлять небольшие экспедиционные группы, чтобы собирать пробы и восстанавливать хронологию событий. Пока что не прошло и минуты. Понимаешь?

– Да, – хрипло ответил Алексей.

В комнате снова стало тихо. Макар дописал страницу, положил лист под стопку и начал умиротворенно разминать шею.

– Что ты пишешь? – поинтересовался парень.

– Все, что я видел и слышал. Все, что мы придумали, построили и выяснили. Свои предположения, гипотезы и теории о том, как работает вся эта чертовщина. Результаты опытов и наблюдений. Назовем это исследовательским проектом длиною в одну секунду.

– Зачем?

– На благо человечества. Если оно не самоуничтожится, конечно.

– Пишешь для потомков?

– Именно. Можно сказать, что мы оказались в уникальных условиях. Столкнулись с тем, с чем мир прежде не сталкивался. Расслоение времени – это нечто настолько новое, что оно ломает все ранние представления о реальности. Мир не имеет понятия, какая у этого явления природа и каков потенциал. Не говоря уже о том, что никому раньше не приходилось выживать на клочке земли за секунду до взрыва. Понимаешь... все, что мы сейчас видим, чувствуем и думаем, это бесценное знание само по себе, которое будут долго анализировать, трактовать и исследовать. Вдобавок я двадцать лет ставил опыты над границами времени, искал закономерности, выводил численные уравнения, создавал модели и адаптировал технологии. Так как вряд ли кого-то в ближайшее время будут засовывать с блокнотом в эпицентр адронного взрыва, мы за одну секунду дадим науке больше, чем она получит на протяжении нескольких десятилетий.

– Это то, что придает тебе смысл? – спросил Алексей.

– Это то, что мне осталось.

– Зачем делать что-то на благо человечества, которое тебя и убило? Неужели нет никакой... досады?

– Это то, что мне осталось, – повторил Макар и улыбнулся.

* * *

– Здесь их еще штук тридцать, – махнул Михаил на яму с капсулами, – надо вызывать грузовой транспорт. Все не увезем.

– Может, оставим здесь, а потом вернемся?

– Ощущение, что это все слишком важно, чтобы оставлять здесь.

– Будем вскрывать каждую и фотографировать монографии? Так и память закончится, – заметил Иван.

– Вижу еще две, – перебил Миша, – эти прям странные. Изрисованные. Тут, должно быть, сотни этих капсул по округе разбросаны. Прямо останки второй цивилизации.

– Слушай, – встрепенулся Ваня, – дай тетрадь с именами, надо срочно глянуть.

Михаил вынул тетрадь из нагрудного кармана и отдал напарнику. Иван начал изучать списки, быстро перелистывая страницы.

– Один... – пробормотал он и продолжил листать.

«Два» и «три» так и не последовало до самого конца тетради, и Иван вернулся на несколько страниц назад.

– Что?

– Один человек без даты смерти. Сейчас... Алексей Востриков.

– Ну, сам себя не впишешь, – резонно заметил Михаил.

* * *

Алексей сидел на балконе, свесив ноги вниз, и смотрел на желто-серый горизонт. Он затянулся трубкой и выдохнул сладковатый дым. Повезло в свое время найти семена табака вместе с книгой садовода. Внизу неподалеку стояла Таня и с улыбкой смотрела ему в глаза. Их отделяли несколько метров и граница зоны. Она улыбалась Алексею уже около пяти лет, когда тот приходил на балкон покурить. Лейкемия. Хотела остаться в этом мире именно такой. Снисходительно улыбающейся с высоко поднятой головой.

Два года назад Макар закончил свой последний труд по поддержанию стабильности локальных дыр и контролю временной разницы. Через две недели сердце отказало. Благо он предусмотрительно написал подробные инструкции по пользованию реактором и теплицей – просил хранить их в капсулах и вытаскивать только по необходимости.

После смерти Макара в живых осталось восемь человек. Большинство попали сюда еще детьми.

Лева, Игорь, Настя и Кристина скончались от рака чуть позже. Аркаша умер от аппендицита. Леня свалился в могилу, пока хоронил Аркадия. Упал за нижнюю границу и падает до сих пор. Шесть месяцев назад погиб и Толя. Ему было под восемьдесят. Держался до последнего.

Алексей вытряхнул пепел, забил свежий табак и закурил снова. Не вынимая трубку, он неторопливо встал и вошел в здание. По полу были разбросаны капсулы. Сначала Макар складывал их в сейфы, а те расставлял в каждое здание на каждый этаж, чтобы максимизировать вероятность того, что их найдут. Скоро сейфы закончились. Закончился и металл, чтобы отливать металлические ящики для хранения капсул. Тогда Макар переплавлял старые ящики в новые капсулы и складывал их в могилы.

«Если там не чертежи вечного двигателя, то оно того явно не стоило», – подумал Алексей и подобрал капсулу с пола. Провернув, он отделил крышку и вытащил стопку листов. Chapter 203. Solutions: Diffusion of Electrolyte through Time Surface.

– Не выразительно, Макар, – обратился Леша в пустоту, вытряхивая содержимое на пол, – потомки могут не уловить суть.

Алексей покинул комнату, прихватив цилиндр. Через несколько часов он вышел на улицу, держа в руках запечатанную капсулу. Затянувшись в очередной раз, он пошел вперед. Перед ним предстал знакомый пейзаж. Люди в ужасе продолжали бежать в подвал. Парень в десяти метрах лежал без сознания. Бегущая за ним толпа вот-вот его затопчет. Алексей сделал последнюю затяжку, расставил руки в стороны и шагнул вперед.

* * *

Мужчины собрали все найденные капсулы в грузовой вертолет. Набралось больше сотни.

– Затарились артефактами, мужики? – пошутил пилот по рации.

– По ощущениям, грабанули Эльзевир, – посмеялся Миша.

– Радиоактивность какая у ваших железяк? Уровень опасности надо выставить.

– Процентов на двадцать выше безопасного. А вот грязь на них фонит в пять тысяч раз выше нормы.

– Ну дела... могли бы и рукавчиком протереть, – проворчал пилот.

Вертолет взлетел и отправился на перевалочный пункт в Гатчине. Уже смеркалось. Михаил и Иван включили фонари и зашагали в сторону своего транспорта.

– По-прежнему не покидает чувство, что все это чья-то шутка, – поделился Ваня. Он успел прочесть несколько найденных дневников выживших.

– Я очень хочу верить, что это чья-то шутка, – ответил Михаил. – Если эти люди действительно прожили десятки лет под надвигающимся взрывом... я не могу себе представить...

– Последние записи читать сложнее всего. Они либо обрывочные и бессвязные, либо депрессивные и прощальные...

– Матерь Божья! – перебил Миша, увидев под ногами гору обгоревших тел. После вертолета пятилетнюю пыль смахнуло с поверхности земли и разбросало дальше по обломкам города. Теперь Миша увидел под ногами то, что все это время старался не замечать.

– Ну, я примерно это и ожидал, – отозвался Иван. – Вон, смотри, этот в руках капсулу держит.

Он посветил фонариком на труп.

– Один из застрявших в зоне, – заключил Михаил.

– Похоже на то.

– Погиб с капсулой в руках. Что-то очень личное...

– Нет, больше мы с собой ничего не возьмем. Уже выше крыши набрали. Там и так работы на несколько лет.

– Те были разбросаны, а эта прям в руках.

– Мне хватило на сегодня, Миш. Да и тебе тоже.

– Хорошо, просто положу бумажки к себе, читать не буду. – Михаил наклонился и вытащил из руки трупа цилиндр. – О, а эта тяжеленькая.

Ваня в знак протеста пошел дальше. Миша провернул и с усилием отсоединил крышку. Ниточка натянулась и порвалась.

– Бл... – раздалось в ухе у Ивана, и он обернулся.

Прозвучал взрыв.

...

Индейским было лето, и пироги уже поплыли по небесным рекам.

Сидели в понедельник у дороги четыре несерьёзных человека.

Один – в широкой клетчатой рубахе. Совсем седой, хотя ещё не старый. Он рассуждал про вирусы и баги, любил попеть, но глупо без гитары. А может, без гитары он стеснялся и забывал слова любимых песен.

Пищал комар, мариновалось мясо в какой-то совершенно адской смеси.

Другой – прямой, красивый, загорелый, в бандане и с пацификом на майке. Сидел, из тонких веток делал стрелы. Так хохотал, когда они ломались и корчил уморительные рожи.

Неслись по трассе пыльные машины. Из леса вылез недовольный ёжик и скрылся по делам своим ежиным.

А третий – тоже очень несерьёзный – забыв про антисептик, брал руками из лужи чуть мерцающие звёзды,

чтоб ночью их развесить светляками.

Носил не по погоде толстый свитер и шмыгал носом: парни, аллергия. Все трое – незначительные с виду, нелепые, дурацкие, другие.

Четвертый – просто пугало, скелетик. На нём болталась кофта, как на палке. Таскал конфеты (думал – не заметят), жевал печеньки (думал, что не спалят).

Но – замечали. Вкусно пахло сено, горел костер, травились анекдоты.

Бесились у обочины Вселенной четыре несерьёзных идиота.

На горизонте красовался город: дома-костяшки, улицы-морщины.

Болтали Смерть, Война, Чума и Голод, примерившие новые личины.

Ржавели танки, застывала лава, тонули голоса в весёлом шуме.

Сидели чудаки. Им было славно. Во вторник на земле никто не умер.

– Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Дорогой читатель!

Спасибо, что выбираешь для своего досуга литературный журнал «Рассказы». В его составлении принимает участие много людей. Фокус-группы, состоящие из читателей со всех стран СНГ, оценивают присылаемые произведения разных авторов, и только лучшие из них попадают на эти страницы. Надеемся, что наши старания не проходят даром. Если выпуск тебе запомнится, спасибо за это нашим авторам и читателям отборочной группы. Если по каким-то причинам выпуск не оставит ярких впечатлений – это только наша вина. Как бы то ни было, нам приятно, что твой выбор пал на журнал «Рассказы». Надеемся увидеться снова. До новых встреч!

#журналрассказы

Мы в сети

Интернет-магазин: kraftlit.ru

Наша страница: vk.com/rasskazy_zine

Поддержать журнал: boosty.to/rasskazy

Подписной индекс на сайте Почты России: ПМ637

Благодарности

Спасибо нашим друзьям: Даниле Белову, Алексею Пешехонову, Чингизу Мингазову, Екатерине Фроловой, пользователям Svet, Китайский лётчик Джао Да, nevenkitasuno и Robert Greenberg, поддерживающим журнал «Рассказы»!

Выражаем отдельную благодарность литературному сообществу «Большой проигрыватель» и писателю Александру Сордо за участие в создании выпуска.

Благодарим всех, кто помогал нам в работе над выпуском: Вячеслав Куракин, Ксения Гордиенко, Светлана Капулина, Дарья Тищенко, Федор Батулин, Алина Бондаренко, Ярослав Бондаренко, Юлия Капустина, Виктория Усова, Назар Мельник, Дарима Мархаева, Оксана Ларьева, Лариса Кравцова, Валерия Мартыненко, Свет Лучистый, Оксана Цыбульник, Ярослав Степанов, Кравец Антон, Ольга Любимова, Анна Лоскутова, Даниил Дементьев, Елизавета Обухова, Юлия Коньшина, Виктор Смирнов, Константин Зелин, Дмитрий Фролов, Лилия Тарасова, Мария Лысых, Ли, Оскар Зин, Тимур Валеев, Степан Мандюк, Рина Фролова, Царь Леонид, Мария Михайлова, Карина Политова, Алиса Горшкова, Диана Гущина, Богдан Хохлов, Софья Пономарёва, Карина Политова, Полина Разникова, Игорь Хмельницкий, Тимур Ярол, Тора, Ирина Берц, Елизавета Еремина, Faust, Антон Куркин, Александр Баев, Лариса Осторожная, Семён Иванов, Евгений Духанский, Ольга Петрова, Алина Касаткина.

Без вас мы не смогли бы творить чудеса.

Другие выпуски литературного журнала «Рассказы»

Выпуск 10. Доказательство жизни

Выпуск 11. Изнанка сущего

Выпуск 12. Разлетаясь в пыль

Выпуск 13. Дорога в никуда

Выпуск 14. Потёмки

Выпуск 15. HOMO

Выпуск 16. Милая нечисть

Выпуск 17. Запечатанный мир

Выпуск 18. Маска страха

Выпуск 19. Твой иллюзорный мир

Выпуск 20. Ужастики для взрослых

Выпуск 21. Иная свобода

Про_замерший мир(спецвыпуск)

Выпуск 23. Странные люди, странные места

Выпуск 24. Жнец тёмных душ

Выпуск 25. Гипотеза мироздания

Выпуск 26. Шаг в бездну

Выпуск 27. Светлые начала

Выпуск 28. Почем мечта поэта?

Выпуск 29. Колодец историй

Выпуск 30. Жуткие образы ночных видений

Выпуск 31. Шепот в ночи

Выпуск 32. Ложный след

По цене издателя на kraftlit.ru

Журнал Рассказы

Окна погаснут

Лев Рамеев, Даша Берег, Рита Красная,

Яков Разливинский, Илья Монгилёв

Составитель Александр Сордо

Главный редактор Максим Суворов

Литературное редактирование Дина Рубанёнок

Компьютерная верстка и техническое

редактирование Валерия Богун

Художник и обложка Endinsy

Оригинал-макет подготовлен в издательстве

«Крафтовая литература»

По вопросам распространения info@kraftlit.ru

Редакция журнала Рассказы rasskazyred@yandex.ru

Приобрести книги издательства kraftlit.ru

Журнал издается и распространяется ИП Суворов Максим Александрович. Учредитель и издатель ИП Суворов Максим Александрович. 125195, Москва, ул. Фестивальная 29 Тел.: +79257870860

Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография», филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ» 432980, Россия, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

Журнал Рассказы зарегистрирован в Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций. (Свидетельство о регистрации ПИ № ФС77-81118 от 25 мая 2021 г.) 16+. Главный редактор М. А. Суворов. Адрес редакции 125195, Москва, ул. Фестивальная 29 Тел.: +79257870860 Подписные индексы в каталогах: «Почта России» – ПМ637

Тираж 1000 экз. Цена свободная. Номер 33. Вышел в свет 29.04.2024