Глава 1

Разбитый телевизор

Антон не хотел переезжать. Все ему говорили, что он боится, а он просто не хотел. Он прожил в этом доме – пусть небольшом и обветшавшем, но зато окруженном любимыми с детства цветами и деревьями – четырнадцать лет. Аргументы мамы, конечно, были весомыми: новая большая квартира, собственная отдельная комната, стеклопакеты вместо растрескавшихся рам... Правда, нет своего двора, зато какой вид из окон с седьмого этажа и балкон...

– Жалко сад... – вздохнул он.

– Ага, ты как у Чехова, этот, который страдал, что черешневый сад надо продавать, – прыснула Женя.

– Вишневый, – поморщился Антон.

Его раздражало, что Женя такая веселая и его тревоги по поводу переезда не разделяет. А ведь она не только его одноклассница и соседка, но и лучший друг. Могла бы и посочувствовать.

– Ой, нет, знаю, знаю – ты как домовенок Кузя! – снова засмеялась она. – Помнишь, когда его избушку снесли. Ну вылитый ты!

Это тоже было не смешно, но Женя прямо заливалась.

А теперь в школу Женя будет одна в маршрутке ездить, без Антона. А раньше так хорошо было: пропустил нарочно свой автобус – и в лес, до самого шестого урока. Они прогуливали всегда вдвоем, с самого первого в своей жизни прогула, и с утра до середины дня по будням лес был только их, и поле, и начинающийся за полем орешник.

Уже потом, проводив Женю до соседнего дома, угнездившись в кровати, отправив ей тошнотный смайлик, он признался себе, что все-таки боится. И больше всего его пугают не сами перемены, а неизвестность, которая эти перемены сопровождает. Что все, что сейчас впереди, – все это какое-то невнятное. И на самом деле для него это событие мирового масштаба, а не какой-нибудь там пустячок. А потому он совершенно полноправно может разрешить себе не разделять общих восторгов: расширение, городская квартира, новая жизнь. Ему и в старой было хорошо. А скажи он это вслух – все бы начали упрекать его в недальновидности, неблагодарности и эгоизме.

А ведь если бы не этот переезд, Антон бы не нашел ту самую проклятую коробку и не рухнула бы в одночасье их с Женей тихая, мирная жизнь. И не пришлось бы из-за коробки потом переезжать не просто в другой город – а в столицу. Не пришлось бы целый год жить в бегах, каждый день опасаясь, прячась, ожидая неминуемой расплаты.

Но всего этого Антон тем вечером не знал, поэтому немного погрустил о прошлом, пожалел себя, а когда Женя наконец прислала ему в ответ танцующий смайлик, он уже заснул.

* * *

Женя говорила – это все потому, что мать Антона снова вышла замуж. И отчим – Сергей Александрович – привнес в их жизнь перемены: в том числе надоело ему ждать обещанного расселения, и придумал он продать Антонов старенький дом. Не только придумал, но и продал за неприличные какие-то деньги, такие, что на эти деньги они могли себе позволить сделать в новостройке ремонт, поменять машину, на образование Антону и сестре отложить и еще на отпуск в конце учебного года оставалось.

Антон против Сергея Александровича ничего не имел. Не называл его папой, обращался к нему «Сергей» или «Сергей Александрович», но мирился с его существованием и даже по-своему уважал. Например, когда они с Женей однажды обмазали все машины на стоянке голубой глиной и расписали словами «Бойтесь, к вам идет полтергейст» (это они, насмотревшись новой части «Астрала», якобы от имени полтергейста сделали), машину Сергея Александровича он даже предложил пощадить. Но Женя уверила, что тогда это будет слишком явная, указывающая на них улика. Так что тачку они все-таки упачкали, и Сергей Александрович всыпал тогда обоим, потому что Женя – она, считай, как член семьи...

На смотрины новой квартиры Женю, как почетного «почти что члена семьи», тоже взяли. Ей квартира страшно понравилась, особенно лоджия – крытый балкон с умопомрачительным, по ее скромному мнению, видом – и Антонова пятиугольная просторная новая комната. Но из уважения к лучшему другу она как могла напускала на себя унылый вид и изо всех сил искала недостатки в новом жилище.

В тот день Женина мама работала в вечернюю, и они, как всегда бывало в таких случаях, куковали у Жени. Смотрели сериалы и ели бутерброды с сыром без хлеба – это когда топишь сыр в микроволновке прямо в тарелке, а потом ешь его как спагетти, наматывая на вилку. Мешали колу с растворимым кофе, чтобы проверить достоверность слухов о том, что это якобы бодрит лучше любого энергетика.

Женя гнула свое: кофе – это такой взрослящий напиток. Гадость редкостная – без сахара горчит. Сахара пересыплешь – тогда и горчит, и зубы от приторной сладости при этом сводит. Добровольно эту жижу можно пить, только чтобы казаться себе самому, а заодно и всем вокруг страшно важным и серьезным.

Антон, весь в себе и в своих личных, связанных с переездом переживаниях, пробормотал что-то насчет того, что взрослеть как-то особого резона нет. И так неплохо все. Женя потребовала: аргументируй. В ее понимании, чем скорее они вырастут, тем скорее начнут уже наконец путешествовать по миру. Полетят в Таиланд посмотреть на обезьянок – их там, если верить передачам, столько же, сколько у нас голубей на улицах. И они там прямо по улицам и прыгают.

Да потому что чем старше он становился, тем больше неинтересных или ненужных ему вещей приходилось делать.

Например, каких?

Например, ухаживать за сестрой. Ей-то вообще хорошо, быть младшим всегда лучше, чем старшим, – так думал Антон. Все лучшее – тебе. А Антон здоровый конь, пусть занимается всем, чем никто заниматься не хочет: дома убирай, за сестрой смотри, по кружка́м ее води, за огородом следи, машину Сергея Александровича мыть помогай, листовки летом раздавай, учись хорошо, заканчивай школу, куда-нибудь поступай.

К Жене мама настолько крепко не приставала. Хорошо иметь все-таки одного родителя, а не двоих.

Их мамы познакомились много лет назад – две одинокие дамочки, одна с двумя детьми, другая с одним (зато с оторвой). И оказалось, что они живут практически по соседству. Только мама Антона, на его взгляд, все-таки была гораздо строже, а вот у Жени дома хоть на голове ходи, хоть перебей все окна – ее мать только ругалась, и то скорее устало, чем сердито, и практически никогда ни за что не наказывала.

Женя очень любила розыгрыши, а Антон любил Женю, поэтому розыгрыши они устраивали в основном вместе, и довольно скоро за их парочкой закрепилась слава яростных шутников, которых побаиваются в школе, но уважают. Соседи (которые уже скоро станут для Антона соседями бывшими) отзывались о них крайне неодобрительно, а все уличные собаки и коты шарахались при одном их виде.

В общем, всякого рода подставы и шутки – от тупых, простых и безобидных до сложных и даже опасных – это была такая привычная часть жизни, что Женя сначала решила, будто Антон ее насчет переезда разыгрывает. Потому что, когда им было лет по девять, она однажды устроила целый спектакль: собрала все их с матерью имущество, которое смогла сдвинуть с места, расставила по углам принесенные из магазина «Продукты 24» коробки, скорчила скорбную мину и объявила замогильным голосом остолбеневшему от удивления Антону, что «уезжает насовсем, целиком, далеко и навсегда». Тут она, видно, решила, что Антон организовал ей такую вот запоздалую ответочку.

И потому, из-за этих самых извечных подколов, она сначала долго не верила, что эта коробка – настоящая.

* * *

За несколько недель до того, как Антон обнаружил у них дома ту самую коробку, Женина мама впервые, кажется, за все время их знакомства разозлилась на Женю по-настоящему. Потому что они с Антоном разбили телевизор.

Они поспорили: бейсбол – дурацкая игра или все-таки нет? Сначала спорили в теории, а потом перешли к практике. Так и влетел в плоский экран телевизионного приемника круглый металлический подсвечник с нарисованным пузатым петухом, который с чего-то им показался достойной заменой бейсбольному мячу.

Сначала Женина мать ругала ее при Антоне, потом ругала и Антона тоже, а после выставила его за дверь. Он было испугался, что обо всем узнают родители, но Женина мать так им ничего и не рассказала.

А Женя все выходные просидела дома, на телефон не отвечала, и увиделись они только в школе в начале новой недели. Женя была горем убитая, злая и тихая. Она злилась все уроки до большой перемены, а на перемене сообщила Антону, что ненавидит свою мать. Так прямо и сказала. С такой глубиной, что он даже испугался. Ну помирятся они, с кем не бывает. Тогда Женя обозвала его поленом и дураком с эмоциональным диапазоном как у чайной ложки или вообще зубочистки, и расплакалась. Антон аж отшатнулся – он терпеть не мог, когда плачут, особенно женщины, тем более Женя, которая не плакала практически никогда.

Плача, Женя пересказала все самые обидные места их разговора с мамой. Антон подавленно молчал. С тем, что Женя злой, недобрый и бесцельный человек, он был категорически не согласен, но оспаривать эти обвинения не мог – во-первых, Женя не затыкалась и не давала ему и слова вставить, во-вторых, Женина мама эти обвинения довольно логично аргументировала.

Она телевизор покупала в кредит, очень старалась, еле его закрыла – получается, просто чтобы собственная дочь его раскурочила. Мама пророчила Жене походы если не к психологу, то в детскую комнату полиции точно и прочие неприятности. Сетовала на то, что, если в свои-то годы Женя так себя ведет, что же ждет ее и заодно ее бедную маму в будущем.

Антон похлопал ее по плечу. Его сочувствие не утешило убитую горем Женю – ей хотелось бежать из дома и никогда не возвращаться, чтобы мама кусала локти, плакала и жалела, что лишилась из-за своей черствости единственной дочери.

Антон понимал, что все это бред, но из солидарности не прерывал Женины фантазии. Это было глупо и не всерьез. Женя никогда не убегала дальше его дома, а все ее «уходы насовсем» не продолжались дольше одной ночевки в гостях у Антона.

* * *

В конце той недели они всей семьей пошли смотреть балет на льду: по мнению Антона – бред сумасшедшего. Но мама любила фигурное катание, Сергей Александрович любил маму, сестренка любила фиксиков, так они на это двухчасовое занудство и попали. Антон свою семью тоже любил и от бесконечных сборов и запаковок устал не меньше остальных, так что, когда дядя Сережа торжественно объявил субботу «днем отвлечения от переезда», он и не возражал.

Он сидел в холодном зале стадиона в куртке и шапке, несмотря на апрель месяц, и украдкой писал Жене. А Женя, которая все еще была под арестом, украдкой ему отвечала.

Из-за отвратительного звука Сергей Александрович не мог разобрать ни одного вылетающего из огромных колонок слова, а без слов действо на катке было в принципе не понять. Увлеченную созерцанием каких-то замысловатых околобалетно-фигуристских па мать отвлекать не стоило. Сестренка искренне заинтересовалась судьбой собравшихся на войну то ли с демонами, то ли с коренными – в человеческий рост – зубами фиксиков. И Сергей Александрович, сочувственно наблюдая за околевающим от скуки Антоном, предложил ему прогуляться, заглянуть в буфет спортивного комплекса.

– Что, подружка твоя все еще в опале? – сочувственно спросил он, пока Антон яростно жевал бутерброд с укропом и сыром, обжигаясь горячим чаем.

Антон согласно промычал в ответ и рассерженно пожал плечами – сколько уже можно Женю наказывать. Неужели Женина мать не понимает, что страдает от этого и он тоже.

Весна выдалась какая-то поздняя. Везде лужи и серый кашеобразный снег. Это вам не Таиланд.

– Ты извини меня за это, – Сергей Александрович кивнул в сторону зала, – но наши женщины устали от бесконечных сборов и прочих побочных эффектов переезда. Ты молодец, держишься стойко, я хочу сказать.

Они немного еще постояли, полные мужской солидарности и даже какой-то уверенной ответственности за благополучие их семьи. Антон тогда еще подумал, что есть же все-таки и свои плюсы в том, чтобы быть взрослым. Как же он ошибался.

– Уже две машины вещей перевезли, твоя с Лизой комнаты осталась, – вернул его с небес на землю Сергей Александрович. – Помоги сестренке и свой хлам разбери, там наверняка столько всего придется повыкидывать...

– Не надо выкидывать, – пробурчал Антон.

– Ну, тебе, конечно, виднее. До понедельника управишься?

Антон хмуро кивнул.

* * *

C виду коробка напоминала обычный жесткий диск, только ни проводка́, ни разъема у нее не было. А на ощупь была теплая, как нагревшийся от долгого разговора мобильник, и тихонечко вибрировала. Даже не вибрировала – еле слышно гудела.

Из чего она была сделана – непонятно. Металл – не металл, пластик – не пластик. Гудение не прекращалось. По бокам коробки виднелись выпуклые кнопочки. Антон наугад нажал на одну из них – гудение смолкло, но больше ничего не произошло. Она по-прежнему оставалась теплой – чуть больше смартфона, чуть меньше карманной книжки.

Откуда она взялась у Лизы под кроватью и сколько времени там пролежала, оставалось загадкой. Судя по слою пыли – немало. Антон встал на колени и в третий раз подряд заглянул под кровать, посветил фонариком туда, где раньше стояла Лизина корзинка со старыми игрушками. За ней-то и обнаружилась коробка. Паркет в том месте был темнее, но это давно уже стало так – осталось темное пятно от шкафа, стоявшего когда-то у стены. Потому-то сюда и поставили Лизину кровать во время ремонта – чтобы закрыть пятно.

Значит, коробка появилась тут уже после ремонта. А ремонт был два года назад, после переезда к ним Сергея Александровича.

Антон вылез из-под кровати и отправился искать Лизу. Потом пошел звонить Жене, потому что разговор с сестрой ничего не прояснил: она знать не знала, откуда у нее под кроватью взялось непонятного рода устройство, и посоветовала рассказать обо всем маме. Антон обозвал Лизу неразумным дитем, и на этом их разговор завершился.

Женя говорила шепотом, потому что все еще была наказана. Находка ее не заинтересовала совершенно, зато, отсидев дома целые выходные, она, по ее словам, «высидела» потрясающий план розыгрыша их с Антоном излюбленной жертвы – соседки Марии Семеновны, зануды и сплетницы.

Та, как порядочная одинокая женщина средних лет, отлично разбиралась почти во всем, в особенности в вопросах воспитания детей, и считала своим долгом как можно тщательнее просветить в этих вопросах если не всех людей, то хотя бы ближайших соседей.

– Ей, типа, придет письмо от Первого канала. Что ее к Малахову приглашают в студию. Рассказать о нравственности и морали.

– Ну и?

– Ну и чего, она же всем сразу хвастаться побежит. Во-от, мол, какая я высокоморальная, меня аж на телевидение приглашают. Наверняка еще придет к маме злорадствовать, что я телик разбила и мы ее там не увидим...

– Ну а в чем розыгрыш?

– Ну в чем, в том, что никакого письма нет. Это я его написала. Не переживай, я его уже отправила, пока ты там на льду прохлаждался.

– Жень... ну я не знаю, Жень, там же можно по айпи проверить, с какого компьютера отправлено...

– Да будет она проверять, ага, конечно. Не бойся, чего же ты боишься? Мы ее на телефон снимем и в интернет выложим. Она проснется знаменитостью!

В ту ночь Антон спал очень плохо. Продолжающую гудеть коробку он положил под подушку, и мысли его вращались в основном вокруг этой непонятной машинки. Процессор не процессор. От чего он? Зачем? Жаль, в технике он не разбирался. И непонятно, для чего ему эта штука, но почему-то он решил, что оставлять ее под кроватью сестры нельзя. И выкидывать нельзя: то ли жалко, то ли еще что-то, и непонятно толком что, но беспокойно. Было как-то тревожно. Потом мысли перетекли к Жене – и стало еще тревожнее. Наконец он заснул, но тревога проследовала за ним в сон, и ему приснилось, что Женя предлагает на спор зацементировать себя в большом, огроменном котле посреди бесконечной серой стройки, и он вроде как не соглашается, но уже ступает в вязкую тяжелую жижу, и тут гаснет свет.

Глава 2

Остановка времени

В первый раз коробка заработала на уроке истории. Историчка – божий человек – бубнила себе под нос то, что ей было положено бубнить, и урок фактически из раза в раз превращался в «окно». Правда, год подходил к концу, и неплохо было бы уже попытаться взять себя в руки и что-то учить. Они потому и пришли на урок сегодня – историчка вообще спокойно относилась к отсутствию трети класса, и Женя предлагала вовсе прогулять, но Антон, хмурый с утреца от ночных кошмаров, настаивал – мол, год на исходе, надо бы сходить, и так далее и тому подобное.

Теперь оба маялись от скуки в привычной для себя дислокации – середине классной комнаты, и не совсем задние ряды, к которым у нормальных учителей повышенное внимание, и не первые парты, где тоже все замечательно видно. А родная золотая середина. Вот тогда-то Антон и достал из рюкзака коробку.

Женя поднесла коробочку к уху на манер телефона, чтобы услышать гудение. Но гудение в классе, видимо, полностью перекрывало гудение коробочки. Потом потрясла. Потом попыталась сковырнуть ногтем припаянную крышечку.

– Цвет еще тоже какой-то непонятный, – старался донести свое удивление Антон, – и не серый, и не коричневый, не знаю, бесцветный какой-то...

– А чего за кнопочки сбоку?

Кнопочки были похожи на пупырышки воздушно-пузырчатой пленки, которой обычно укутывают бытовую технику. Такие же вот мягонькие и будто бы наполненные воздухом. Женя понажимала на все три кнопочки по очереди, потом на все три разом – коробка загудела как бешеная, и мир остановился.

* * *

Замерло абсолютно все – даже пылинки, которые еще вот только что, секунду назад, медленно плавали в луче утреннего солнца. Антон сначала тоже замер, но от удивления – не удивился даже, а буквально остолбенел. Время шло, а все вокруг оставалось совершенно неподвижным – одушевленное и неодушевленное, начиная с хомяка Егора, который жил в клетке в их классе уже год, и заканчивая историчкой. Одноклассники застыли в нелепых и странных позах: кто ковырялся в носу, тот так и остался с засунутым в ноздрю пальцем, кто шептался – замер, склонившись к уху соседа.

Время шло, коробка гудела, Антон никак не мог наглядеться на то, что творилось вокруг. В глубине души он сразу подумал: «Коробка», – хотя это было и невозможно, и тупо, и в реальной жизни так не бывало.

Но ведь оно так было.

– Это что, шутка такая? – сказала Женя.

Она выпала из оцепенения быстрее и теперь со смесью раздражения, восхищения и чего-то еще во все глаза пялилась то на Антона, то на застывший в разных позах безмолвный класс.

– Это ты устроил? Как ты их уговорил?

Антон продолжал ошарашенно молчать.

– Эй, народ, браво! Я действительно купилась!

И снова вот ничего не произошло.

Женя вскочила, Антон машинально встал вместе с ней и, как болванчик, потащился следом по классу. Женя выглянула в коридор, и дверь – старая дверь с держащимися на добром слове пластами облупившейся белой масляной краски, которая при каждом движении издавала душераздирающий визгливый всхлип, – открылась беззвучно.

Коридор был пуст и тих. Но это еще ничего не объясняло: урок же, кому сейчас скакать по коридорам? Антон ринулся в рекреацию с окном, но и на улице не было видно ни одного движения. Заморозился весь мир. Где-то сзади и слева Женя взвизгнула. Она заглянула в туалет для девчонок и обнаружила там какую-то младшеклассницу, застывшую над раковиной. Вода из открытого крана висела единой соплей – без брызг и без движения.

– Офигеть, – простонала Женя.

«Кошмар какой», – подумал Антон.

Антон понимал, что это все глупо и так не бывает, но все равно изо всех сил вдавил все три кнопочки на матовом теплом боку агрегата обратно – так вдавил, что аж костяшки пальцев побелели. Коробка пискнула и затихла, стоящая перед раковиной девочка испуганно пискнула тоже и отшатнулась от плюющегося водой крана.

* * *

– Это не я! По чести, по совести, не я! Говорю же тебе, это коробка!

Женя только закатила глаза:

– Хорошо, ладно. Не ты. Но все-таки как ты это сделал? Вы все сговорились, да?

– Да нет!

– Так таки да или таки нет?

Антон застонал.

Они сидели на полу в Антоновой без пяти минут бывшей комнате – он привел Женю сюда, чтобы показать место, где нашел коробку. Чувствовал он себя при этом так, будто не спал два дня, потом глотнул шампанского, как в Новый год, затем заснул на десять минут, проснулся – и теперь все мерцает и болит и голова ничего не соображает.

– Хорошо, ладно. Давай тогда проверим. Дай ее сюда.

– Нет, что ты, не трогай, не надо, – заволновался Антон.

– А-а-а, так все-таки это твоих рук дело? Это фокус, да? Нет? Тогда давай сюда коробку!

Женя схватила первую попавшуюся вещицу – Лизкину мягкую игрушку – и подкинула ее к потолку, надавив другой рукой на кнопочки коробки. Игрушечный песик застыл в полете.

Женя присвистнула и восхищенно посмотрела на Антона. Антону показалось, что у него болят зубы.

После того как песик снова упал на пол, Женя залилась счастливым смехом. Таким, как будто все у них с Антоном отлично и они только что не останавливали время.

Остановили. Время остановили. Они. При помощи коробки. Время. Застыло. У Антона эта мысль никак не желала умещаться в голове. Он даже руками свою кудрявую голову обхватил для верности – все равно не умещалась.

– Тони, это офигеть!

Антон кивнул.

– Это просто офигеть что такое!

Женя справлялась с шоком по-своему – она больше не могла усидеть на месте и потому хаотично носилась по комнате, временами припрыгивая и разве что не подвывая от восторга.

– Нет, ты можешь себе это представить?

Антон не мог.

– Это... это так круто, что у меня реально нет подходящих слов. Все слова не подходят.

Она взвизгнула:

– Ты представляешь, как мы теперь заживем?! Теперь начнутся совсем другие песни!

Женя нажала на кнопки, сунула коробочку в карман и побежала на улицу. Антону ничего не оставалось, как кинуться следом.

* * *

Cколько времени – сколько реального времени – длились следующие дни, Антон точно определить не смог бы. Они с Женей как бы просто отрывались, не думая ни о чем, и в какой-то момент он тоже так увлекся, что, как говорится, «отпустил ситуацию» – не то чтобы все понял и смирился, а просто временно забил. «Я подумаю об этом завтра», – сказала бы обожаемая мамой Скарлетт О'Хара.

Они только и делали, что нажимали на кнопки и глядели, как останавливается мир. Проверяли. Антон все ждал, когда коробка перестанет работать и это все окажется их с Женей общей галлюцинацией. Они даже записывали весь процесс на видео – и видео никуда не девалось, так и оставалось в памяти телефона, раз – и мир замирает, гудение, раз – гудение смолкает и мир шевелится вновь.

Женя трогала застывших в нелепых позах людей, на ощупь они были обычные, не из камня.

Потом они осмелели и расширили радиус действий – добрались до торгового центра «Счастье» на главной площади, слева от вокзала. Наелись сдобной выпечки, потом закусили бургерами и картошкой на этаже фастфуда. Заходили во все магазины подряд – от «Детского мира» – где был ого-го какой отдел импортной канцелярии – до «Спорттоваров», откуда вытащили из витрины два новеньких самоката и гоняли по этажам, пока не устали.

В холле второго этажа стояли мини-аттракционы, аппараты для сладкой ваты и попкорна, электронный дартс, плейстейшн.

– Цапалка игрушек! – взвизгнула Женя и выронила пакет с булочками. Пришлось плестись следом. Женя прижалась щекой к стеклу и умоляюще посмотрела на Антона: – Есть монетка?

Монетки не было, зато в углу за кассой стоял огнетушитель. Антон разбил стекло только с третьего удара, и все игрушки были спасены. Оказавшись на воле, они, наваленные горой, стали падать на пол.

– Это волшебство, – завороженно прошептала Женя.

Только дома Антон снова разморозил мир. На память о походе в «Счастье» у них осталась куча полезных в хозяйстве вещей и провианта.

Было весело – действительно весело – разыгрывать по мелочи людей во время «паузы» (термин, может быть, и дурацкий, но лучшего они не придумали, да и вообще каждый раз называли это по-разному). А потом снова жать на кнопки и с безопасного расстояния, ухохатываясь до болей в животе, наблюдать, как прохожий выливает кофе себе на голову и, обжегшись, обнаруживает, что у него до кучи связаны между собой шнурки на кедах.

Потом они заморозили мир во время контрольной. Она была мерзкая – начинались всякие там репетиции впереди маячившего ЕГЭ, и контрольная как раз была из их числа. Посмотрели, кто что пишет, порылись в столе у классной доски, но и там не нашлось никакой бумажонки с ответами на тест.

– Знаешь, Тони, какое нам теперь вообще собственно дело до всяких там контрольных? – вздохнула Женя. – Вот зачем они нам? Когда есть это. Мы же... я хочу сказать, мы можем воплотить все наши мечты.

– Гм. А какие?

– Так сразу и не придумаешь. Ну, например, посмотреть весь мир!

Антон кисло уставился на Женю:

– Самолеты не летают, машины не ездят, забыла? Ты что, пешком весь мир обходить собралась?

Было очень непривычно разговаривать во весь голос, сидя посреди полного класса, и не бояться при этом, что тебя кто-то услышит. Женя зашуршала конфетой, открыла обертку.

– «Марс», – прочитал Антон на этикетке. – Тебя совсем не волнует, что это?

– Не, не особо. Какая разница. Знаешь, когда имеешь дело с волшебством, если начинаешь копаться в деталях, все может сломаться. Так всегда бывает.

– Где бывает? Откуда такие познания?

– Ну, в кино, например, бывает.

Антон хмуро молчал. В кино обычно так: кто-нибудь что-нибудь находит, какой-нибудь ключ по управлению миром или инопланетный артефакт, а потом сразу начинаются неприятности. У вещицы находится хозяин, или целая армия желает заполучить в безраздельное пользование такую необыкновенную реликвию. Ну а дальше уже в зависимости от жанра – то ли полеты к иным мирам, то ли смерть.

– Но ведь знаешь, даже в сказках... как там в прошлом году говорила нам эта, с лошадиными зубами...

– По литературе, что ли, которая?

– Ну да. Как ее, не суть. В общем, в сказках же там этот, волшебный треугольник пути. Дороги. Там герой нарушает запрет, и затем все оборачивается архиплохо.

Женя потом спросила, что это за слово-то такое – «архиплохо», где он его нарыл.

* * *

Тем не менее Антон продолжал мрачно тяготиться находкой, оттого стал, по мнению Жени, излишне мнительным и занудным. Он настаивал на том, что они должны сделать какое-нибудь доброе дело, хоть одно. И если не из личных побуждений, то из инстинкта самосохранения – когда за ними придет правительство или прилетят представители внеземной цивилизации (как вариант – законные хозяева коробки), у них хотя бы будет аргумент в свою защиту: не покладая рук творили добрые дела, помогали страждущим и все в таком духе.

Женин наказ «не думать о плохом» оказался для него невыполнимым.

В конце концов они сторговались на том, чтобы еще разок сходить в «Счастье» и принести Жениной маме оттуда телевизор взамен разбитого.

Телевизор, тонкий и плоский, но огромный и тяжелый, они в итоге повезли в чемодане, прихваченном в одном из магазинов на том же втором этаже супермаркета. И если по застывшим эскалаторам можно было спускаться как по обычным лесенкам, то маневрировать с чемоданом между безвольно стоящими в нелепых позах людьми никак не получалось. Зато теперь они знали, где в торговом центре находится аварийный выход.

И тихо-тихо вокруг. Только шуршание колесиков чемодана по асфальту, какие-то Женины реплики, их с Женей шаги – и все. Антон принялся думать, можно ли считать изъятие телевизора из магазина кражей и, если да, можно ли как-то вычислить, кто именно его упер и где теперь телевизор находится. Так он додумался до видеокамер и чуть не споткнулся. Хотел было поделиться соображениями с Женей, но ничего не сказал – она наверняка бы беспечно отмахнулась в таком духе, что, даже если за ними придет полиция, всегда можно просто нажать «стоп».

Поскольку он все-таки промолчал, домой они добрались в мире и согласии и в общем-то без происшествий. Распаковали телик, Антон, снова поддавшись смутной тревоге, настоял на том, чтобы сжечь в саду картонную коробку с броским логотипом известной марки. Хотели было настроить каналы, но Антоновых познаний в технике для такого рода занятий оказалось маловато. Так что они просто убрали в Жениной гостиной мусор, перекусили, убрали мусор после перекуса и стали ждать. Сначала, разумеется, запустили время, а потом уже уселись в ожидании Жениной мамы.

Темнело теперь, конечно, гораздо позже, чем, например, месяц назад, но темнота была еще какая-то зимняя, глубокая и неуютная. Страшась встречи с ней, Антон загодя полез включать верхний свет, пусть еще даже и не сумерки. На душе у него по-прежнему было неспокойно. Теперь, в свете лампы, ему казалось, что Женино лицо как-то изменилось. И эта мысль не давала ему покоя. Тревожила она его не настолько, чтобы кидаться к зеркалу в ванной проверять собственное отражение, но и не так, чтобы просто расслабиться и перестать думать об этих едва уловимых переменах.

На следующий день они встретили недалеко от Жениного дома сумасшедшую старуху, сморщенную, как курага, и отчего-то смутно знакомую. Старуха довольно бодро для своего возраста гналась за ними аж до самого магазина и почему-то настаивала на том, что она их соседка Мария Семеновна. Мария Семеновна, конечно, была дама не первой молодости, но это невменяемое существо выглядело явно лет на тридцать старше.

Женя тогда просто испугалась, а Антону следовало бы догадаться, что так оно и бывает, когда начинаешь воровать время, но он не догадался.

Глава 3

Карлик

В книжках, которые читал Антон, почти всегда описывалась узколобость взрослых. Чаще всего у нее были оправдания: работа, чтобы прокормить семью, усталость от этой работы и каждодневного решения сотни мелочных и глобальных проблем, ответственность, которую несли взрослые за самих себя и за своих же детей. Но именно из-за этой узколобости взрослые (в книгах) часто не видели дальше своего носа и понять происходящее были не способны. А увидев – все равно не верили. Женька, сбежавший с острова Двид^[1], не нашел никакой поддержки у взрослых и спустя полгода борьбы сам чуть было не решил, что ему все примерещилось и приснилось.

Именно это удерживало Антона от того, чтобы рассказать родителям о коробке. А так никого умнее Сергея Александровича он в жизни не знал.

Еще он боялся, что при взрослых коробка просто не станет работать и, опять же, в итоге ему никто не поверит.

Но в тех же книжках всегда – всегда – за волшебными вещами кто-нибудь приходил.

Женя веселилась, а Антон тревожно ждал. Женькиной маме новый телевизор объяснили тем, что, дескать, долго и старательно копили деньги – оба. Мама, кажется, поверила.

Воодушевленная доселе неизведанным чувством – маминой восхищенной благодарностью, – Женя возжелала немедленно отправиться в торговый центр, чтобы снова унести оттуда кучу полезных в хозяйстве вещей, но теперь уже не для себя – а для родных и близких.

А это был выходной день. Народу столько, что панорама разворачивалась жутковатая – остановившиеся люди плотными неровными рядами застыли вплотную друг к другу, как фигуры в шахматах. Приходилось то и дело проталкиваться через них, продираться, как через кустарник в лесу, в котором нет ни единой тропинки.

Наверное, если бы Антон так сосредоточенно и отчаянно не ждал подвоха, он бы не сразу заметил. Но он ждал – и потому на резкое движение в самом центре застывшего мира отреагировал мгновенно: взял себя в руки, потом схватил за руку Женю и серьезным, не допускающим возражения голосом велел бежать. Вышло до того убедительно, что Женя послушалась.

На бегу Антон умудрился оглянуться, периферийным зрением ухватив картину еще более жуткую, чем остановка всего белого света вокруг: по этажу, минуя замерших сотрудников, продавцов и посетителей, быстро шел человек.

* * *

Они, не сговариваясь, бежали домой к Антону. Еще на выходе из торгового центра Антон сообразил, что мир необходимо запустить заново: просто потому, что, возможно – возможно, – так им будет легче затеряться, влиться в общий поток разномастных разнонаправленных действий.

Наверное, именно это и помогло. До Антона только дома дошло: больше за ними никто не гнался. Они в безопасности, здесь горит свет и двойная дверь, такая родная и надежная, крепко защищает их от остального мира – неважно, остановившегося или продолжающего движение.

Женя сидела с растерянным видом, как будто, перестав бежать, она только сейчас опомнилась и не могла теперь решить, что делать дальше – плакать или просто бояться.

Первые три раза, когда Антон вглядывался в улицу через окно, ничего страшного там не происходило. Когда он прижался носом к стеклу в четвертый раз, он увидел – совсем близко и как-то слишком уж быстро, как бывает в хоррорах, – фигуру, которая целенаправленно приближалась прямо к окну. Минуя дорожку, через огород. Это как в кошмарном сне, все замедляется само по себе, не надо даже доставать волшебную коробочку, и ты очень хочешь заорать, но в снах это обычно не получается. Так что, вместо того чтобы пытаться выдавить из себя хоть какой-нибудь звук, Антон просто схватил Женю за руку и резко дернул на себя, поднимая с дивана.

Так они и встретили это существо – посреди комнаты, вцепившись друг в дружку, готовые рвануть что есть мочи, не придумав даже пока куда. Оно просто втекло в комнату единым плавным движением, будто и не шагало вовсе, а просто приближалось. Ростом оно оказалось немногим выше Антоновой Лизки и несильно крупнее, но ужасно отвратительное. От него становилось нечем дышать и начинала болеть голова, как болит от слишком яркого света или мерзкого звука, – сплошное, ирреальное такое гудение.

И не выходит ничего осмыслить, запомнить, даже если очень напрячься – не описать. Антон потом долго думал об этой встрече, о внешности этого человека, и более-менее сносно получаться у него стало далеко не с первого раза.

У коробки не было определенного цвета. Вернее, у нее был цвет, не особенно существующий в природе. У остановившегося перед ними существа не было возраста и пола. Не было языка, на котором оно могло бы доступным для людей образом изъясняться, но явилось оно за коробкой. Потому что больше не за чем. Или вылезло из нее, или бог весть что еще, но пока вся эта стая мыслей, налетая и отпихивая друг друга, проносилась у Антона в голове, существо протянуло к Жене свою конечность – бесцветный обрубок – и коснулось Жениной руки, обхватив запястье. Женя стояла между Антоном и этим и кричала. На одной ноте, и, наверное, кричала она совсем недолго, только Антону потом все время казалось – какой обманчивой бывает наша память, – что ор этот длился вечность и не забудет его Антон теперь уже никогда.

И когда Антон отпустил ее руку, крик ее даже не усилился и вовсе не изменился – может, она уже и не заметила ничего, или это Антон потом сам придумал. А тогда, в комнате, теплым майским вечером, в совершенно обычном и знакомом много-много лет доме, во время необычной ситуации голова Антона не без весомого усилия воли с его стороны стала пустой и прозрачной, чистой настолько, чтобы в нее уместилась ровно одна необходимая мысль: надо оторвать это от Жени. Надо чем-то это двинуть. Срочно. Сейчас.

Может быть, бейсбол и был дурацкой игрой. В том споре они с Женей так и не пришли к единому мнению. Но слово «бита» укрепилось у Антона в голове столь прочно, что он смог его оттуда извлечь. Поэтому, судорожно окинув взглядом комнату, он пытался очень быстро найти что-то максимально на биту похожее. На диване, где еще недавно восседала Женя, валялся ноутбук Сергея Александровича – семнадцатидюймовый, из замечательно прочного алюминия. Вроде бы такой сплав даже в самолетах используют.

Антон замахнулся и попал по тому месту, где, вероятно, у существа была голова. Оно отлепилось от Жени и упало. Оно не шевелилось, не гудело, при взгляде на него больше не болела голова и не слезились глаза. Антон посмотрел на свои руки – руки были на месте и сжимали ноутбук.

Из оцепенения его вывели Женины рыдания. Она продолжала стоять на том же месте, баюкая руку в другой руке. Сначала ему показалось, что рука обожжена. А потом дошло: при ожоге не бывает полупрозрачных пигментных пятен наподобие крупных веснушек. От ожогов не меняется структура руки – пальцы не становятся узловатыми, скрюченными, как при артрите, не вспухают вены, трещинки морщин не изрезают кожу, да и кожа сама не стареет на глазах.

От ожога рука обгорает. А от старости становится такой.

Такие руки Антон видел у стариков.

Женя стояла и плакала. Больше ничего не происходило. На полу между Женей и Антоном лежало существо.

* * *

Антон прокручивал в памяти этот момент своей жизни так часто, что через год он тотально ему опостылел. Ушел страх, почти покадровый анализ действий и состояний всех участников этой встречи навяз в зубах. Он перемалывал снова и снова, чтобы понять. И все равно не понимал.

Обдумывал раз за разом: правильно ли он действовал, эффективно? Адекватно событию или все-таки нет? И не понимал.

У него так и не получилось все это как-то осмыслить или принять, и для себя он пометил этот вечер как точку невозврата.

А тогда, в комнате, он сказал себе: это Женя. Ей больно. А это – тело. Оно неживое. Значит, оно – труп. Карликов, которые старят людей прикосновением, не бывает, а время останавливать нельзя. Невозможно. Нереально.

Но все так и было. Произошло и продолжало быть.

Это была гостиная его дома. Дом, как и мир вокруг, продолжал существовать. Болело плечо, потому что, наверное, он потянул мышцу, когда замахнулся на существо ноутбуком.

Сюда вернутся люди, которые тут живут. Лиза, Сергей Александрович и мама. И увидят существо.

Не зная, как освободить руки (чтобы заставить себя прикоснуться к существу), куда деть, скорее всего, нерабочий уже ноутбук, Антон шагнул к столику у серванта. В столик было встроено здоровенное зеркало – пыльное, но, в отличие от ноутбука, неразбитое, целое. Положил на столик ноутбук и поднял глаза на свое отражение.

Вместо себя он увидел в зеркале незнакомого мужика с каштановой щетиной и совершенно безумными глазами.

Так люди, наверное, и сходят с ума: мозг их сталкивается с чем-то совершенно запредельным, настолько инородным, что бедняга не в силах это переварить. И человек съезжает с катушек. Впадает в ступор или слышит голоса. Личность раздваивается или множится. И в отражении ты видишь кого-то, кто уже не ты.

Он все смотрел и смотрел на мужика в зеркале и никак не мог осознать, что это он сам. Потом посмотрел на свои руки. Руки были на месте. Царапина, полученная в битве с кустом шиповника, тоже была на месте. Руки были его, родные, антоновские, не сморщенные, как Женина правая ладонь. Но ремешок от часов впивался в запястье так, что перекрывал движение крови. Антон подумал, что, наверное, ему должно быть больно, но ничего не почувствовал. Машинально попытался снять часы, но это оказалось непросто, и он оставил все как есть. Надо было поднять глаза и посмотреть на Женю.

Женя стояла к нему спиной, так как он отошел к зеркалу. И лица ее не было видно. Зато было видно, что свитер, мешком висевший на Женином обычно худом хребте, стал почему-то облегающей водолазкой, а не как обычно, не оверсайз.

Антон подумал, что ему, наверное, сейчас страшно.

* * *

Они шли молча. Антон тащил палатку, в которую было завернуто существо. То, что пришло в дом и украло у них время жизни, на поверку весило килограммов десять, может быть, двенадцать.

Женя шла за ним, всхлипывая. Она несла на плечах рюкзак с фонариком и складной саперной лопаткой, на ходу баюкая изуродованную руку, с низко опущенной головой.

До нее еще не дошло. Когда она поднимала глаза и смотрела на Антона, она не видела его. Потому что была в шоке, наверное. В общем-то, она более-менее понимала: вот ее рука, вот ожог, вот Антон, Антон говорит ей взять из кладовки рюкзак и лопатку. Вот они идут куда-то в сторону леса. Понятно, понятно.

Больше в нее, наверное, сейчас не умещалось.

Получается, у Антона было время для того, чтобы попытаться что-то придумать.

А мысли у него скакали так, что приходилось скрипеть зубами, чтобы хоть как-то их структурировать. Не очень-то получалось.

Впившийся в кожу ремешок от часов пришлось срезать. Было больно и все равно. Перочинный ножик он положил в карман. Интересно, а сколько еще существует таких карликов? Как скоро они заметят пропажу своего... э-э-э... друга? Как быстро найдут его и Женю (Женя!), что делать, когда они придут?

Еще в рюкзаке лежала бутылка воды и пузырек корвалола. И валидол в таблетках. Что-то из них – то ли валидол, то ли корвалол – вроде бы было успокоительным, Антон только не помнил, что именно. Это все для Жени, для момента, когда до нее дойдет.

Сколько человек может плакать? Антон боялся – вдруг Женя умрет от плача (ну, когда до нее дойдет и она увидит), легкие не выдержат нагрузки и не смогут перегонять столько воздуха сразу. Вдруг у нее поедет крыша – сходят же люди с ума от шока.

Стал думать о маме. При мыслях о маме начиналась истерика.

– Заткнись, – сказал он сам себе. Голос у Антона теперь был чужой, хриплый и какой-то далекий.

Женя всхлипнула. Лес стоял – не их уже теперь, холодный, равнодушный.

* * *

На самом деле Антона спасла тогда любовь. В смысле, его любовь – к Жене. Наверное, еще тогда, в те дни, он в нее влюбился, только пока не знал об этом.

Потому что, если ты в кого-то влюбился по-настоящему, не важно, сколько чудовищ и карликов на тебя напало, ты найдешь способ защитить свою любовь. Если эта любовь настоящая, конечно.

Чудовищный карлик был точно настоящий. Он никуда не исчезал, лежал, завернутый в брезент палатки. Антон копал яму. Женя подвывала. Антон осмотрел ее внимательно: за теткой, вытирающей сопли тыльной стороной ладони, высматривалась при большом усердии та, прежняя Женя, обычная и знакомая. У нее оставались те же самые глаза, жесты. А так – тетенька лет двадцати, и волосы теперь темнее, и брови, и подбородок стал острым, а шея – длинной. Выше ростом, обтекаемее как бы... как бы без острых углов, как было раньше. Раньше были локти и колени, а теперь плавность, как у лебедя. И щеки куда-то втянулись, теперь скулы выступают. И брови стали шире. Много всего изменилось – почти все по мелочам, но если суммировать, то вот: почти что другой человек теперь.

И никто не поймет. И никто не поверит – это Антон уже понял, еще пока ковырял саперной лопаткой яму. В рюкзаке также лежали проклятая коробка и мамин кошелек. Потому что Антон даже в таком состоянии понимал: что бы ни случилось дальше, деньги им пригодятся.

Он решил, чтобы не впасть случайно в истерику, как можно тщательнее стараться контролировать ход своих мыслей и вообще мыслить маленькими шажками, никуда далеко вперед не забегая. Сейчас они докопают (он докопает)... э-э-э... это (могилу), уже начинает темнеть, так что пойдут обратно, но не к себе по домам, а, скажем, до фастфуда. Там многолюдно. Там, наверное, напасть на них будет сложнее.

А может, это он все потом придумал, а тогда, в лесу, ни до чего такого и не додумался бы.

Они ни в коем случае больше не будут включать коробку. Даже если Женя начнет орать, если до нее дойдет, что случилось. Когда до нее дойдет.

О пункте «б» надо думать, когда достигли пункта «а». И далее, и далее.

Женя дотрагиваться до тела отказалась, даже через брезент. И Антон все сделал сам – оперативно и ничего параллельно не комментируя. Ноутбук он оставил там же, в яме.

Фастфуд был на вокзале, и туалет там был общевокзальный, платный. Женю тошнило, и она ничего не стала есть, только отрешенно смотрела, как зверски расправляется со вторым по счету бургером Антон.

– Я, наверное, схожу с ума. Ты жутко изменился. На себя непохож, – в ужасе сказала она.

Он вкуса не чувствовал, но при этом его одолевало жгучее желание жрать. Прямо вгрызался и глотал не жуя.

Как когда он в первый раз в жизни летел на самолете. Сергей Александрович, тогда еще только мамин жених, вывез их всех за границу, в Турцию. Лететь надо было на двух самолетах с пересадкой в столице. Вот этот первый – коротенький – перелет Антон со страху и ввиду вылета ранним-ранним утром как-то проспал. Затем очухался, пришел более-менее в себя в столичном огромном зале ожидания и как глянул в окно – а там это. Цилиндр с крылышками. И им сейчас придется в этот цилиндр лезть. И потом он как оторвется от земли, и что-то... в общем и целом, это все виделось Антону крайне небезопасным и донельзя противоестественным действом. Его аж замутило на нервной почве.

Маме он, конечно, ничего не сказал – он же взрослый человек, – но в хлипкого вида подлокотники на своем посадочном месте вцепился обеими руками мертвой хваткой. В голову лезли неприятные мысли про самолетный туалет. Воображение рисовало туалет в поезде, как там открывается окошечко, когда нажимаешь на педаль, и видны мелькающие под поездом рельсы.

Так что, когда им во время перелета стали выдавать обеды в прозрачных пластиковых боксах, Антон жрал как не в себя. Пока мама успела опомниться, он уже доминал ее порцию, вкуса еды при этом не чувствуя и вообще отчета в своих действиях не отдавая.

Вот как прямо сейчас.

Такая вот история про Турцию и самолеты.

Бургер царапал нёбо, руки слушались плохо и все норовили во что-нибудь вцепиться. Каждые пару секунд он косил глазами на рюкзак. В рюкзаке лежала коробка, останавливающая время.

– Сколько времени? – Женя впервые за вечер подала голос. Голос был у нее теперь тоже чужой, и она все еще этого не замечала.

– А?

– Который сейчас час? Темно уже. Мама волнуется.

Антон набрал в грудь воздуха так, что легкие заболели, но в последний момент поперхнулся, и вышло очень сдавленно, что-то вроде «мгм».

Женя не унималась.

– Надо двигать уже домой. Дай десять рублей, я в сортир, и потом быстро возвращаться надо. Да? Ты слышишь меня вообще?

Десяти рублей у него не нашлось.

– Тетенька, а у вас можно оплатить картой?

Усталая дама посмотрела на него с презрением. Женя маячила за широким теперь Антоновым плечом и отрешенно осматривала узоры на кафеле.

– Моей подруге очень надо.

Дама скривилась. У нее были сиреневая помада и два подбородка.

– Ну пожалуйста...

– Пусть идет так.

Антон остался стоять у турникета, дама в окошке косилась на него, такое у нее во взгляде неодобрение с примесью беспокойства отпечатывалось. Антон глянул в зеркало. У мужика в отражении рот был измазан кетчупом, аж на щетину попало. Он вытерся, тип в зеркале повторил его жест.

Жени не было долго. Дама-билетерша поглядывала на часы и явно думала, что с девчонкой что-то не то – то ли ее тошнит, то ли она там упала в обморок.

Потом наконец хлопнула дверь кабинки. Вокзал шумел за толстыми стенами едва различимым гулом. Почти как гудит волшебная коробка в Антоновом рюкзаке, когда останавливает время.

Женя закричала. Антон этого ожидал – по его прикидкам, она как раз наконец добралась до зеркала, моет руки, поднимает глаза на свое отражение – и понятно, в общем.

– Ей плохо там, – рявкнул он дамочке за стеклом и перемахнул через турникет.

– У-у-у! – Это Женя глухо воет куда-то в Антоново плечо, пока он тащит ее на воздух, к выходу.

Он ее сначала долго крепко держал, пока не кончились силы рыдать и удивление хоть немного не улеглось в ее голове, потом долго тряс, больно сжимая плечи, и даже, наверное, надавал бы по щекам (в кино это помогает), если бы не площадь и народ вокруг.

Потом поил Женю из пластиковой бутылки, загодя припасенной из кафе. Половина воды вылилась еще по пути к Жениному рту, но что-то все-таки в нее попало и пошло носом от возобновившихся рыданий: потому что Женя наконец распрямилась и внимательно посмотрела на Антона. Разглядела в нем щетинистого мужика, и снова понеслось.

Антон взял ее за руку и пошел вперед. Женя еле переставляла ноги. Они брели в сторону дома.

Глава 4

Кто-то, кто не ты

Они бродили по городу до утра, до самого рассвета. До своего района и потом обратно в центр, потому что Антон не представлял, что теперь делать. Посмотрели через улицу на то, какой дома у Антона творился тарарам – и беготня, и соседи вокруг, и кто-то призывает звонить в полицию. Свет везде горит, дети пропали, возгласы, слезы.

Вот тогда они с Женей развернулись и пошли обратно в центр. Вернее, Антон шел, а Женя, вцепившись в его руку, двигалась на буксире.

Ноги болели, и болела голова, но он всего этого не чувствовал. Сначала в его мозгу никаких новых мыслей, как он ни старался сосредоточиться, ну никак не появлялось. Так и заклинило в едином ритме: «Никто не поверит. Никто не узнает. Никто, никогда», – аж начало тошнить, как от укачивания. Он даже остановился.

Ну, надо было все-таки как-то попробовать. Вдруг получится. Ну неужели мама в том, чем он стал, своего родного сына не углядит?

И сразу становилось ясно: пропал ребенок вместе с соседской подружкой. Наутро объявляется мужик, говорит: «Мама, я твой Антоша».

Можно, конечно, заморозить время, когда мама начнет кричать и звать на помощь и вызовет скорую, полицию, врачей. Но пользоваться коробкой больше нельзя – вдруг появится еще один карлик?

Антон подумал о детской игрушке: квадратная шарманка, крутишь ручку, крышка распахивается и вылезает крючконосый Петрушка. В кино такое видел. В ужастиках.

И потом, пока он будет объясняться с мамой – пытаться, предпринимать попытки, – куда деть в это время Женю? Оставлять ее нельзя ни на секунду, вообще больше никогда. Вдруг она исчезнет? Вдруг сломается? Вдруг постареет?

В этот момент до Антона дошло, кем на самом деле была безумная старуха, подловившая их у дома. Он снова остановился. Дело было на днях, а как будто несколько лет назад, не здесь и вообще не с ними.

И потом – даже если есть какой-то микроскопический шанс, что мама опознает в нем своего сына: сколько еще таких карликов? Сколько коробок? Как быстро чудовища смогут их найти?

Если карлик снова придет к ним в дом, а там будет мама, будет Лиза? Антона передернуло.

Надо уехать, далеко, настолько далеко, чтобы карлики не смогли их найти. Нужно что-то сделать, предпринять, чтобы Женя оказалась в безопасности. Найти какое-то здание, какую-то комнату – в общем, место, где будет тепло и светло, где Женя сможет сесть или в идеале прилечь и перевести дух, а Антон – понять, как такое – вот то, что случилось, – вообще возможно и как это исправить.

Надо вернуться домой, взять паспорт и к Жене незаметно пробраться, взять ее паспорт тоже. И деньги – все, какие есть, – тоже взять. И придумать что-то для родителей, написать, может быть, какое-то письмо. Что причинит больше тревог и страданий – оставить письмо или просто так исчезнуть, без единой записки?

В конце концов он остановился на варианте с гостиницей. И слава богу, что в пять утра люди еще толком не проснулись, мало что их интересует и вопросов о внешнем виде на стойке регистрации особо никто не задает. И что паспорт забыл – ничего страшного, раз наизусть помнишь свои данные, а подруга твоя вот-вот в обморок от усталости упадет. Конечно, надо скорее дать ключ.

И да, Антон понимает, что если день по-гостиничному начинается только в час (заезд то есть), то вроде как они себе лишний прошлый день оплатили. И кончится день в двенадцать утра, начнется выездом, потому лучше им, конечно, оплатить двое суток сразу.

Перед тем как уйти, он немного посидел в номере, собрался с духом. Еще раз все в голове прокрутил: и ходку домой, и паспорта́, и где именно и как взять деньги. Потом проверил окна – они запечатаны на зиму и не открываются. И этаж далеко не первый.

Потом пошел умыться, внимательно и долго рассматривал в зеркале того, кем он стал.

Коробку из рюкзака переложил в карман и заколол еще для верности булавкой (мама ему так деньги и ключи раньше в кармане закалывала, чтобы не потерялись во время беготни или, скажем, незапланированной драки).

Посмотрел на Женю. Тетка, которой теперь стала Женя, лежала на спине ровно посередине двуспальной кровати и пялилась в потолок. Антон вернулся в ванную, наполнил стаканчик для зубных щеток водой и вылил туда несколько капель корвалола. Вроде бы успокоительное – это корвалол, а не валидол. Он надеялся, что так. Размешал и пошел к Жене просить ее выпить это.

Оба ключика от гостиничного номера он взял с собой. Осторожно захлопнул дверь и потом еще долго дергал ручку, стоя в коридоре. Вроде крепко, надежно.

Теперь – в путь.

* * *

Клиника, где работал Сергей Александрович, открывалась в десять, но рабочий народ там, естественно, собирался раньше: привести себя в порядок, подготовиться к новому дню. Антон для начала устремился туда, пока дядя Сережа и вправду не приехал на работу. А прием у него был во вторую смену, но, с другой стороны, мало ли... Сын все-таки пропал, может быть, он вообще сегодня в клинику не явится.

Антон нажал на звонок, повторил про себя еще раз все, что придумал сказать, и выдал как на духу (главное – говорить убедительно, держаться уверенно). Он – сын Сергея Александровича от первого брака. Проездом в городе. Приехал раньше запланированного времени, не знает, куда пойти. Можно, он в кабинете у папы подождет? И позвонит отцу, конечно, что он тут, жив-здоров. Он вообще студент. Никогда в этом городе не был. Зовут Колей.

При этом Антон периодически робко улыбался, на щеках образовывались ямочки. Он отрепетировал еще перед зеркалом в гостинице, получалось замечательно. А помятый вид – ну он же с поезда, понятное дело.

Его милостиво пустили и обещали чай, как только согреется бойлер.

Но времени чаи гонять не было. Оказавшись в кабинете Сергея Александровича, он первым делом ринулся к сейфу. Код – дата свадьбы. Август, конец недели, гуляли все выходные. Фотографировались.

Уходил Антон через черный ход, минуя регистратуру и ресепшен.

С вылазкой домой оказалось сложнее. Пришлось долго мяться на расстоянии, следить, когда дом опустеет. Мама никуда уходить не собиралась. А вот дяде Сереже позвонили, видимо, с работы, рассказали о произошедшем. Нет у него никакого сына Коли, и бывшей жены тоже нет. Так что ему все-таки пришлось ненадолго отъехать на разборки. Он грел машину, опершись локтями о руль и зарывшись пальцами в волосы. Переживал.

У Жени дома никого не было, потому что Женина мама была у Антоновой мамы, а сама Женя – в гостинице. Так что сначала Антон залез к Жене, с третьей попытки нашел в ящике письменного стола ее паспорт и, не зная, что еще надо с собой прихватить, выбрал наугад какие-то шмотки из шкафа Жениной мамы.

Ведь собственные вещи теперь Жене малы.

Обратно вылезал тем же путем – через окно и сразу за домом в сад.

Потом долго ждал и надеялся, что его мама все-таки куда-нибудь уйдет. Но она никуда не уходила, Антон осторожно заглядывал в окна. Обе женщины – обе их с Женей мамы, белые как мел, – бродили по кухне, то плакали, то не плакали, хватались за телефоны. Дядя Сережа мог вернуться в любой момент. Антон рискнул.

– Да? – Мама смотрела на него невидящим взглядом.

– Это... э-э... я? – Получилось ужасно глупо. Антону пришлось даже немного склониться, чтобы заглянуть маме в лицо, – он теперь был выше ее ростом.

– Вам кого?

– Я, э-э...

Другом представляться нельзя. Не может быть у Антона таких взрослых бородатых друзей. А ее сын Антон как раз пропал. Мама вызовет полицию, мама не поверит!

– Я сын, – промямлил Антон и зажмурился. Бывают же на свете чудеса. Если можно, оказывается, остановить время, почему, например, нельзя узнать во взрослом мужике своего сына-подростка?

Но мама не узнавала.

– Я Коля, сын, – нашелся Антон, – сын Сергея Алексаныча. К папе. Приехал. Вот.

– А у нас сын пропал. Дети пропали, – прошептала мама и разрыдалась.

Антону защипало глаза и горло сжало. Он держался.

– Проходите, проходите, конечно. – Мама плакала просто ужасно. И все это происходило по его, Антоновой, вине.

Антон постарался взять себя в руки, напомнил себе о Жене – о том, что она совершенно не в безопасности и надо действовать четко, как часы. Надо было что-то такое сейчас сказать маме, чтобы она не звонила Сергею Александровичу. Он не нашел ничего лучшего, чем толкнуть проникновенную речь о том, что телефон занимать нельзя – вдруг из полиции позвонят.

Женина мама рассказала ему, во что Женя была одета накануне исчезновения.

Антон попросился в туалет, уверив, что сам прекрасно найдет дорогу, а мама пусть посидит – надо беречь силы, постараться успокоиться и держаться. И пулей рванул к себе в комнату за паспортом. На ходу споткнулся о коробку с зимними дяди-Сережиными вещами, упакованными для переезда. Откопал в коробке куртку и вышел через окно.

* * *

Потом он купил два мобильника, на всякий случай без симок. А билеты до соседнего городка пришлось взять на автобус, потому что там паспорт не нужен. Покупал в спешке – может быть, их с Женей пока еще не объявили в розыск, трое суток ведь еще не прошло. Или это касается только розыска взрослых?

Автобус выезжал в полдень. В соседнем городе можно будет купить билеты на еще один автобус. Оттуда – еще что-то придумать, он в дороге поразмыслит над этим.

В паспортах, новеньких, недавно полученных, на фотках были симпатичные такие подростки – вернее, симпатичная Женя и не очень складный с виду Антон. Никто в здравом уме не признал бы в этих милых детках то, во что они превратились. Особенно если взглянуть на графу с годом рождения.

Коробку в кармане Антон проверял поминутно. Ему казалось, что она нагревается, но на самом деле это только казалось.

Жене он дал в итоге, видимо, слишком много корвалола (он тогда еще не знал, что могло бы быть и отравление), и ее вырвало. Из гостиницы они вышли, когда до отправления автобуса оставалось полчаса, благо идти было всего-то через площадь.

А потом они уехали. Вот так.

Глава 1

Как стас влюбился

Стас не сразу понял, что влюбился.

Когда он это понял, он уже был влюблен какое-то время, но что с ним происходит – не замечал. Друзей он заводил легко, происходило это примерно так: ему нравился человек, он с ним знакомился, если человек нравился Стасу все больше – он все больше с ним общался. Неважно, кто это был – девчонка или пацан. Это одинаково работало и в школе, и вот теперь в институте.

Если человек в результате общения нравился Стасу все меньше, он просто переставал выходить на связь. Не звонил первым, не отвечал на сообщения и не ставил в соцсетях лайки. Это ведь нормально – ты сам решаешь, на кого ты готов выделить время, а на кого у тебя времени нет.

А до этого момента Стас ни в кого никогда не влюблялся, поэтому и сравнить ему было не с чем. А когда он все-таки понял, что влюблен, он до того удивился, что стало даже смешно. Он мнил себя умным, умнее окружающих. Забавно как-то вышло.

Ему не очень нравился институт, потому что казалось: вот окончит он школу, и все сразу изменится, станет по-новому, начнется совсем другая жизнь. В кино – кстати, много так фильмов снимают про студентов, про их вечеринки, общежития, похожие на загородные дачи неплохо обеспеченных людей, – со студентами все время что-то случается. И в комедиях, и в ужастиках, и в мелодрамах (мелодрамы он не любил). Десятки фильмов про сотни студентов и студенток (если считать их по несколько за фильм) – и все время, из фильма в фильм, они в эпицентре всякого. Паранормального, парадоксального, интересного.

Может, это только в Америке так?

Потому что у Стаса получалось как-то все по-другому. Вернее, как раз не по-другому – а по-старому. С той только разницей, что школа была гораздо ближе к дому, в их районе, а в институт теперь приходилось ездить почти через весь город.

Он боялся, опять же судя по фильмам, что домашних заданий теперь будет гораздо больше. Но, по сравнению с пережитым адом ЕГЭ, лекции в институте оказались совершенно ненапряжными. Так что времени хватало даже на то, чтобы поковыряться со своим «железом» дома: попаять микросхемы, послушать на фоне интересные видео. Иногда он даже чинил кое-что за деньги, в основном для своих старых друзей из школы. Новые «универские» про это его хобби еще не знали.

А еще теперь можно было выбирать, на что ходить, а на что – нет. Но в остальном, к большому недовольству Стаса, его образ жизни кардинально не изменился: что «школа, кружки, дом, уроки», что «универ, уроки, дом». Он даже думал: может, зря он остался с мамой, а не переехал в общежитие? Он сначала хотел, но, увидев это самое общежитие и поняв, насколько разительно оно отличается от тех американских пригородных домов, полных веселящихся студентов, сразу как-то передумал.

А жили они с мамой вдвоем в двухкомнатной квартире в центре старого города. И было ей лет семьдесят, не меньше – квартире, не маме. Маму он очень любил и дружил с ней, но держал это в тайне – стеснялся. Казалось, взрослому парню, студенту, как-то странно должно быть, если мама – его лучший друг.

Он боялся, что это может вызывать жалость.

* * *

– Мам, а как ты поняла, что любишь папу?

Этот вопрос он задал не сразу с порога, а в самый подходящий и благоприятный момент: после ужина. Давным-давно у них дома так повелось: Стас накрывает на стол, греет заранее подготовленный мамой ужин – ему несложно, а маме будет приятно, ведь она, какой бы разбитой после длинного рабочего дня себя ни чувствовала, заранее знает, что дома ее ждет уютная, с приглушенным верхним светом и тихим гудением холодильника кухня, где уже накрытый стол, теплая еда и Стас.

Они едят, перекидываясь короткими, ничего не значащими фразами. Если и нужно будет обсудить что-то плохое или просто важное – всегда успеют сделать это позже. Ужин окончен, но мама и Стас никогда не расходятся сразу по своим комнатам, продолжают какое-то время сидеть, читать – каждый что-то свое, зато рядом. Или смотрят на ноутбуке какой-нибудь ролик или фильм, интересный им обоим.

В этот раз Стас тоже поднял крышку ноутбука, но включать кино не торопился. Он осторожно задал свой вопрос как бы между прочим, а на самом деле сгруппировался и внутренне притаился.

Как бы он ни старался действовать деликатно, маму этот вопрос застал врасплох.

– С чего ты взял, что я любила твоего...

И осеклась – как будто проснулась. Посмотрела куда-то на стену, где цвели нарисованные на обоях розы.

– Твой отец был самым красивым юношей на курсе. В него все девчонки влюблены были, я думаю. А он почему-то выбрал меня. У нас была практика сложная тогда – химия, химия, сплошная химия и куча названий лекарств, все на латыни. У меня в голове вертелись одни эти названия, а твой отец подошел ко мне, улыбнулся – у него просто очаровательная улыбка была – и предложил мне хоть на вечерок отвлечься от этих бесконечных таблиц, пойти на танцы в парке. Я поддалась...

Стаса в этом монологе многое насторожило. И «почему-то выбрал меня» (неужели у мамы до сих пор проблемы с самооценкой?), и это «поддалась», и «с чего ты взял, что...». Но он улыбнулся в ответ на это мамино откровение.

Мама тоже улыбнулась Стасу:

– Стаска... ты извини меня за такой вопрос... А тебе она нравится, да? Эта девочка, которая к нам приходила.

Стас на всякий случай пожал плечами.

Когда Стас был маленький, он был уверен, что у мамы к его отцу любовь на всю жизнь, потому что отец уже много лет не жил с ними, а мама оставалась одна и ни в кого больше никогда не влюблялась, сколько Стас себя помнил. «Значит, очень папу любила», – думал маленький Стас.

А большой Стас вдруг задумался: хорошо ли он выглядит? Нормально ли одевается? И почему раньше ему до этого не было никакого дела?

* * *

Лекция шла для целого потока, так что в аудиторию со старинными деревянными кафедрами, расположенную наподобие амфитеатра – полукругом, народу набилось битком.

Девочка, сидевшая рядом со Стасом, в течение, наверное, получаса бурчала что-то себе под нос. Он смотрел на лектора, пытался сконцентрироваться, и бормотание его здорово отвлекало. Стас скосил глаза на соседку. По телефону она говорит, что ли? Но нет, девочка то вскидывала голову, то снова склонялась над тетрадью, отчего ее тяжелые волосы, кое-как собранные в ненадежного вида пучок, поднимались и опускались, поднимались и опускались, грозя рассыпаться по плечам в любой момент. И еще она комментировала почти каждую фразу профессора.

По ее словам, обращенным к самой себе, профессор был не кто иной, как старый дурак, и о времени не знал ровным счетом ничего.

– На самом деле понятие времени придумано нашей цивилизацией, – говорил профессор.

– Ну уж явно не тобой, пень ты старый, – зло шептала соседка Стаса.

Сердилась она смешно.

– Время – это последовательность сменяющихся моментов. Нам, людям, последовательность кажется непрерывной, мы не замечаем зазоров и думаем, что их нет.

– Ага, непрерывной, как же. Спорим, что нет? – тихо буркнула она. – А еще профессор, специалист. Даром что столько книг написал, а толку... – Это она сказала с какой-то неподдельной обидой, как будто профессор чем-то задел ее лично, в тот самый момент, когда после звонка, ознаменовавшего конец пары, аудитория ответила профессору бурными аплодисментами.

– Ой, ладно, – вздохнула незнакомка.

Стас молча смотрел, как она собирает вещи. Симпатичная девчонка, только на руке у нее был какой-то жутковатый ожог.

Глава 2

Обманщики

Как оно бывает обычно? Человек рождается и даже не очень помнит, что там было в самом начале. Ничего этот маленький человек не может делать сам, даже перевернуться. Поэтому другие, большие и взрослые люди, помогают маленькому человеку во всем. Они носят его на руках и возят в колясках.

Оставаться живым маленькому человеку довольно легко, потому что в этой битве он не один.

А если представить человека, который шагнул из пустоты сразу взрослым – сотворенного, появившегося, – выживет ли он? Если у него нет ничего своего и нет вокруг никого из взрослых?

Антона поражало, сколько усилий, оказывается, нужно прикладывать, чтобы просто оставаться живым.

Чтобы тело продолжало функционировать, требовалась еда. Ее нужно было достать: принести не всегда съедобные по отдельности сырые части, а потом скомпоновать их, подвергнуть термической обработке, разложить по посуде и только потом употребить в пищу.

Посуда, которая до всей этой эпопеи с приготовлением была чистой и нормальной, становилась грязной и ненормальной. Если ее не помыть – она так и останется грязной. Будет плохо пахнуть, и ее нельзя будет использовать, пока ты что-то с этим не сделаешь.

То же самое с одеждой. Ее нужно было подбирать по сезону: если на улице холодно – требовалась одна одежда, и ее нужно было больше, чем, скажем, для лета. Если тепло – уже другая.

Одежду необходимо было стирать, а потом сушить. Она могла испачкаться, порваться и потеряться.

Все эти необходимые для выживания действия требовалось совершать в каком-то месте, где было бы сухо и тепло. Чтобы там было электричество, а дверь запиралась. Нужен был туалет и вода в кранах.

И самое главное – за все за это, за свет, за воду, за свободу, как любил говаривать Сергей Александрович, надо было чем-то платить.

Мы платим за все эти необходимые для выживания ритуалы и так немалую цену, думал Антон. Мы тратим на это время. Жертвуем его всем предметам и вещам, возимся с ними. Тратим бесценные часы на всю эту чушь. Снова, снова и снова, как тот парень из греческих мифов, который пытался поднять на гору камень.

Каждый день. Каждый.

Но этого, оказывается, мало – всеми этими предметами необходимо обладать. А для этого надо купить их за деньги.

Человек треть жизни – от пятнадцати до тридцати лет в зависимости от того, сколько он прожил, – проводит во сне.

От полутора до трех лет – в туалете.

Полтора месяца – тысячу часов за жизнь – чистит зубы.

И еще – чтобы оставаться живым, человеку нужны деньги.

Все это Антон говорил себе тысячи раз. Прямо мысленно расписывал, заучивал, как стих по литературе или считалку: еда – купить, приготовить, съесть. Посуда – купить, разложить на ней еду, потом помыть. Одежда – купить, надеть, снять, постирать. Доводил эту мысль до абсурда – потому что так она его меньше пугала.

И Жене он то же самое часто повторял, чтобы до нее дошло уже как-то.

– Блин! Не заходила на кухню целых два часа, а оно там все как валялось, так и валяется! – возмущалась Женя. – Нет, чтобы само как-то рассосалось. Ладно, давай это будет как пластырь отодрать – быстренько на нее (посуду) с-с-с-сейчас как накинемся. Только надо перчатки, а то мерзко.

Как в книжках – «еда и кров».

– Ага, еда и кровь, а не кров! – переиначивала Женя.

Они выживали. На то, чтобы выжить и замаскироваться, прикинуться взрослыми – какими-то чужими, незнакомыми взрослыми, – ушел год. Целый страшный и тяжелый год.

* * *

Год назад, когда они бежали из своего городка, у них еще были деньги. Они покупали билеты с поезда на поезд, с поезда – на автобус и снова на поезд. Антон очень боялся, что по паспортам их можно отследить, если родители объявили их в розыск (а они наверняка это сделали), но ехать без билетов было еще страшнее.

На середине пути между столицей и их городком они сделали остановку. Потому что почти не спали несколько дней, потому что этот кошмарный бред, в который в одночасье превратилась их жизнь, все не заканчивался. Может быть, если они лягут наконец-то спать, есть шанс проснуться и обнаружить, что все снова стало нормально, как было?

Сойдя с поезда и перекусив, первым делом они отправились на поиски магазина с туристическим снаряжением, чтобы купить палатку. Потом сели на автобус до ближайшего пригорода, а оттуда пробрались в лес. Он был похож на тот их родной лес, но не совсем такой же. Деревья те же, а цветы и кустарники другие.

До их родного леса – несколько дней пути.

И тут не было орешников.

Зато запах – мягкого мха, теплой, словно живой, земли, прозрачного воздуха плотной невообразимой свежести – он был как дома.

Все это как будто давало силы. Этим можно было наесться, как едой.

Они развели костер и приготовили еду засветло, чтобы ночью огонь их не выдал. Потом залегли в палатку и провалялись до самой темноты. Поспать не удалось, но все равно Антон чувствовал, лежа с закрытыми глазами, как проясняется голова, а жуткий комок в горле, от которого было больно дышать последние несколько дней, отступает.

– У меня как будто из груди вытащили какое-то железное блюдо, которое облепило легкие и мешало дышать, – прошептала Женя.

Антон кивнул, не открывая глаз. Они лежали на спине, взявшись за руки.

Когда окончательно стемнело, осторожно вылезли из палатки. По очереди посветив друг другу фонариком, вооружились вилками и мисками с едой. Ели в темноте.

Сергей Александрович рассказывал как-то про ресторан в столице – дорогущий такой, в котором посетители едят всякие деликатесы в полной темноте, а обслуживают их слепые официанты. Или даже про целую сеть таких ресторанов.

Антон тогда решил, что это дикость и что столица – то еще место. Никогда его туда не тянуло.

Первую ночь в лесу он все ждал, как из-за какого-нибудь стоящего рядом с палаткой темного ствола дерева вот-вот выглянет карлик. Но все было тихо, и деревья как будто молча и незаметно кивали ему: мол, все в порядке, дружище, ты поспи, мы же тебя окружили высоким забором. Мы вас в обиду не дадим.

Женя с Антоном долго совещались. О событиях последних дней говорить не получалось – в горле снова вставал ком, поэтому точкой отсчета стало здесь и сейчас, а предметом совещания – вопрос, что делать дальше.

Они решили дальше пробираться до столицы. А там затеряться в человеческом море. Им казалось, что такое расстояние можно будет назвать безопасным.

Родни в столице ни у Антона, ни у Жени не было. Знакомых тоже. Про столицу в школе всегда рассказывали, что это место небывалых возможностей. Что хорошо бы окончить их школу с приличными оценками и отправиться туда поступать.

Они оставались в лесу еще несколько дней. Там было хорошо, насколько вообще могло быть хорошо в такой ситуации. Как будто бы лес, как обычно, помогал им.

Антон потом много раз мысленно возвращался к этим тихим палаточным дням в сердце леса и думал, что вот так они и совершили очередную ошибку, уехав оттуда. Лучше бы остались там навсегда.

Их сомнительный план зиял огромными изъянами. Если билеты на поезд можно было купить по паспорту – тому самому, в котором значилось, что бородатому высокому Антону пятнадцать лет, то жилье, даже номер в гостинице, не говоря уже о квартире, разрешали снимать только с восемнадцати. И неважно, что выглядишь ты на все двадцать пять.

Они очень боялись – не только этих существ, но теперь еще и полиции. Им казалось, что каждый встречный мужик в форме (причем неважно в какой, военной, полицейской или даже моряцкой) смотрит на них с подозрением и наверняка имеет при себе список пропавших, в котором они оба – в алфавитном порядке по фамилиям – занимают первые строчки.

Интернет в телефоне без симки работал только по вайфаю.

– Помнишь, мы смотрели передачу про волонтеров, – сказала Женя.

Они сидели на скамейке в столичном парке. Вайфай тут растекался прямо по воздуху, охватывал и пешеходные дорожки, утыканные скамейками, и детские площадки, и даже небольшой, населенный утками пруд. Женя прижалась виском к плечу Антона. Последний раз они нормально спали в купе поезда, казалось, это было очень давно.

Антон перестал смотреть сквозь голубую водную рябь на дрейфующих уток. Скосил глаза на Женю.

– Там же как раз все для людей, попавших в трудную жизненную ситуацию. А мы с тобой люди. И ситуация у нас трудная.

Больше они все равно ничего не придумали. Остаток дня провели все на той же скамейке, уткнувшись каждый в свой телефон, разыскивая и изучая благотворительные организации столицы. Было решено, что Антон отправится на обход трех самых более-менее подходящих под их «трудную жизненную ситуацию» волонтерских центров (на нас напало страшное существо из фильмов ужасов, мы постарели на десять лет, а еще мы умеем останавливать время), а Женя будет ждать его в условном месте, на случай если Антона там схватит полиция или служба по пропаже детей, задержит, отправит в тюрьму и будет пытать, чтобы выяснить правду о том, кто он такой и что сделал с веселым подростком Антоном.

И им помогли.

Глава 3

Один день их взрослой жизни

Как теперь проходил один день из жизни Антона.

Звонил один из трех поставленных на телефоне будильников, потому что первый и даже второй вечно уставший Антон мог запросто проспать.

Темно, потому что лето давно кончилось: теперь в столице, как и в их родном городке, темнело уже в три часа дня, а светало только к полудню. Антон включал свет и шел варить себе кофе. Теперь, в этой новой жизни, они с Женей довольно быстро выяснили, зачем нужен кофе и почему люди его пьют: может, это и взрослящий напиток, но пьют его вовсе не для того, чтобы казаться серьезными. Его пьют, чтобы хоть как-то продрать глаза. Чтобы не дать себе упасть прямо на пол и снова заснуть. Потому что теперь Антон почему-то чувствовал усталость в любое время дня и ночи, а не только вечером, после уроков физкультуры, как было раньше.

Антон кипятил чайник и заливал горячей водой молотый кофе. Он уже выяснил, что растворимый бодрит гораздо слабее заварного. А еще – что растворимый при этом гораздо дешевле.

Антон заливал горячей водой кашу из пакетика, две порции – себе и Жене. Они перепробовали есть по утрам кучу всякого, и удивительно, но тот завтрак, который раньше они оба дружно ненавидели и всеми силами старались пропустить, – каша – оказался самым приемлемым по сытости, дешевизне и вкусу.

Они что, правда так постарели?

Потом Антон шел бриться, и это была для него одна из самых противных задач дня. Он делал это, потому что надо – потому что, если он не побреется сегодня, и завтра, и еще несколько недель, превратится в дядюшку Ау из мультика, только темненького. В здоровенного такого бородатого лесоруба. А если поживет без бритья еще какое-то время – уже в старика Хоттабыча.

Антон одевался и будил Женю. Ему казалось, что если она поспит хоть немного подольше, то будет чувствовать себя настолько же немного получше.

Антон уходил, а Женя оставалась. Они снова встретятся вечером. А может быть, если повезет, даже днем.

Он вываливался из освещенного коридора квартиры в гулкую темноту подъезда, как космонавт из ракеты в открытый космос, такой далекий от дома, что в нем не светит ни одна знакомая с детства звезда.

У Антона теперь была работа. На работе его окружали цветы, целое море очень разных цветов, половину которых он раньше никогда не видел, а две трети названий не знал.

Девушку с цветами звали Эя. Это были ее цветы и ее магазин, который она долго мечтала открыть – и открыла. Может быть, учителя в школе были правы и столица – это правда место невиданных возможностей? А может быть, это только для настоящих взрослых, а не для тех, кто просто притворяется?

Эе было двадцать лет и в конце зимы исполнялось двадцать один. Она училась в университете на книжного художника-иллюстратора. Ей очень нравились старые детские книги, то, как они проиллюстрированы. Периодически они с Антоном ходили по книжным, потому что в этом их интересы совпадали – Эя искала книжки с красивыми картинками, Антон – книжки, в которых говорилось про время.

Магазин у Эи был напополам с подругой. Эя отвечала за цветы, подруга – за их продажу. У магазина не было адреса, но была страница в интернете. Там совладелица Эиного магазина по имени Ада каждый день писала много постов о цветах, выкладывала кучу красивых фотографий (Ада училась на фотографа).

Антон запрещал Аде использовать снимки, на которых ей удавалось запечатлеть его лицо. Это был единственный повод для споров с девушками, в остальном Антон был всем доволен и вообще большую часть времени молчал. Он боялся брякнуть что-то не то, выдать какую-нибудь информацию о себе или проговориться о том, сколько всего он не знает о жизни в столице или даже о жизни вообще.

Из-за того, что он молчал, он автоматически становился внимательным и терпеливым слушателем. Эя говорила, что это очень редкое качество, особенно у людей его возраста. Он молчал и на это, и Эя была уверена, что ему искренне интересно ее слушать. Она очень хорошо относилась к Антону, скорее всего, он ей даже очень нравился.

Еще из-за его постоянного молчания всем окружающим казалось, что с Антоном произошла какая-то страшная трагедия. Что за плечами у него тяжелое и, может быть, даже героическое прошлое. Это и помогло ему найти работу – его пожалели и спасли. Целая вереница неравнодушных людей, передавая Антона друг другу как талисман, привела его в эту точку наполненного цветами пространства, в это «здесь и сейчас».

Работа Антона заключалась в том, чтобы развозить по городу букеты цветов, которые покупатели и покупательницы заказывали в интернет-магазине Ады и Эи. Передвигался он на электросамокате – чуде современной техники, по мнению Антона. В их родном городке они только стали появляться, стоили как крыло самолета и продавались лишь в торговом центре «Счастье». В столице куча людей ездили по своим делам на таких самокатах. Ну и просто катались.

Как-то они с Женей видели на улице даже электровелосипед.

Выручка Антона зависела от количества проданных цветочных композиций. Это было справедливо – точно так же рассчитывается выручка Эи и Ады.

До того, как девочки взяли его к себе, Антон перепробовал несколько других способов заработка. Обе подработки кончились тем, что ему не заплатили. Это было так неожиданно и обидно, что Антон аж опешил, а Женя долгое время не могла поверить в происходящее и все твердила: это какая-то ошибка. Нечестно же. Так Женя и Антон впервые столкнулись с нечестностью.

– Так жаль, что цветы вянут, – призналась однажды Эя, – вот бы заморозить время, чтобы они остались цветущими навсегда.

Они были тогда в «холодильнике» – большом помещении, где оптовик хранил свои запасы цветов.

Антон поперхнулся воздухом и промолчал. Эя решила, что, видимо, он с ней согласен. Поразительно, как они похожи с этим загадочным добрым парнем, который так хорошо умеет слушать.

Рабочий день Антона заканчивался по-разному, иногда заказов было много, и он возвращался домой очень поздно. Иногда освобождался уже днем, но все равно, как ни старался, не успевал домой до обрушивающейся на город зимней темноты.

Потом его время крали вопросы пропитания. Приходилось идти в магазин, покупать там всякое, нести домой и готовить. Сначала они с Женей пытались действовать посменно – сперва этим всем занимается один, а потом, на следующий день (или через несколько дней, если еды наготовлено много), другой. Но довольно быстро они поняли, что, действуя вместе, справиться легче. Вместе все становится выносимее.

Дома Антона ждала еще одна подработка, уже напополам с Женей. За деньги они писали рефераты для тех, кто учился в колледжах и вузах. Что, по мнению Антона, было весьма иронично.

Они искали информацию по заданной теме в интернете, а потом пересказывали ее своими словами. Удивительно, что кто-то не может выполнить эти нехитрые действия сам и готов за это платить. В интернете есть все обо всем – и это просто потрясающе.

Только про жутких карликов и пульт по управлению временем никакой информации не было.

А Антон ее искал каждую свободную секунду. Казалось, эти поиски тянутся вечность, и в самые мрачные минуты он думал, что все это впустую.

Сначала они читали статьи и заметки в словарях. Потом смотрели документальные фильмы. Потом художественные фильмы и даже мультики. Потом принялись за романы, повести и рассказы. Они искали краткие содержания и пересказы этих фильмов и книг в интернете и, если не находили, изучали произведения от начала и до конца.

Но ничего не было.

Антон так уставал, что нередко пил кофе и днем. Часто он не мог заснуть, несмотря на усталость, вставал и подолгу смотрел ночами в окно. Для этого он проковырял дырочки-глазки в полиэтилене, которым были затянуты окна. Вокруг тянулись уродливые одинаковые новостройки, но над ними было много неба. Антон смотрел на него и думал о том, что мама – возможно, даже в этот самый миг – тоже смотрит на это небо, одно и то же для них обоих. Эта мысль могла бы его утешить, но не утешала.

Они жили на седьмом этаже. Это было высоко, по меркам Антона. С улицы карликам ворваться будет непросто (если они, конечно, не умеют летать).

В квартире была двойная дверь. Дверь в подъезде тоже выглядела надежной. Но в безопасности они все равно себя не чувствовали.

* * *

А вот как теперь проходил один день из новой Жениной жизни.

Иногда она оставалась дома, иногда дома становилось настолько невыносимо, что она старалась придумать какие-то не требующие сидения дома дела. Она предложила Антону записаться в библиотеку – но он боялся использовать паспорта.

Оставалось только продолжать искать в интернете информацию о времени.

Она смотрела фильмы, где герои попадали в петлю времени – и их жизнь после этого превращалась в один бесконечный день сурка. Причем первый такой фильм, оказывается, сняли еще в 1947 году, и назывался он «Повторное представление». Женя его посмотрела целиком, перематывая только самые скучные моменты.

Петли времени в фильмах и книгах образовывали причинно-следственные цепочки и приводили к парадоксам, иногда совершенно мозговыносящим. Герой мог быть, например, одновременно и собственным убийцей, и собственным отцом.

Она нашла даже фильм^[2], где временные парадоксы создали такую генеалогическую головоломку, что найти концов было невозможно, и на этом решила – все, с нее хватит на сегодня кино.

В начале месяца Женя наткнулась в интернете на информацию о том, что в один из столичных вузов приезжает с серией выступлений профессор – большой специалист по темпоральной фантастике. Ее еще называют хронофантастикой. Фантастикой о времени, проще говоря.

То, что с ними случилось, могло бы произойти только в книгах – так они рассуждали. После года поисков у них все еще оставалась надежда на то, что кто-то из когда-либо живших или живущих на земле прямо сейчас людей хотя бы одним глазком мог все это увидеть и объяснить, осмыслить, описать.

Женя решила во что бы то ни стало проникнуть на лекцию профессора. Их было запланировано несколько. Женя посетила две из них, а на третьей – встретила Стаса.

* * *

Дома у Стаса Женя бывала несколько раз, а вот к себе пригласить – не решалась. Слишком много вопросов вызвало бы у Стаса – да и вообще у кого угодно – их жилье. Оно напоминало декорации к фильмам про апокалипсис, где герои устраивают себе жилище в разоренных торговых центрах или опустевших офисах и складах. Квартира была новая, недоделанная и совершенно пустая. Вот почему стеклопакетные окна и в комнате, и на кухне обтянули полиэтиленовой пленкой. Там были электричество и вода, но не было газа. Поэтому пришлось сходить в магазин за дачно-походной электрической плиткой.

Ванная комната имелась, раковина тоже, а вот зеркала не оказалось, поэтому бриться Антону приходилось особенно неудобно, несмотря на маленькое зеркальце, которое они там установили.

Хозяева квартиры уже купили стиральную машинку, и она работала исправно, но сушить одежду было негде. Антон натянул временную веревку от одной голой бетонной стены до другой, прилепив концы скотчем. Под тяжестью повешенного белья веревка постоянно обрывалась.

Они купили большой надувной матрас, но иногда им становилось так грустно, что они ставили прямо в комнате палатку. Это их успокаивало. Но делали это они нечасто, чтобы ночевка в палатке оставалась чем-то наподобие праздника, неким ритуалом, к которому они прибегали по особым случаям, когда срочно требовалось себя подбодрить, а другие способы уже не работали.

Квартира выглядела не совсем жилой. А Женя и Антон были жильцами-призраками, временно поселившимися в этом неуютном пока еще месте за смешную для столицы плату. Еще один подарок судьбы от их феи-крестной Эи – таинственному и несчастному Антону и его «младшей сестренке», которую никто в глаза не видел.

* * *

При помощи железного, выверенного и заранее спланированного распорядка дня Антон спасался от страшных вопросов, на которые у него не было ответов. Он максимально старался сделать все возможное, чтобы на них просто не оставалось ни места в голове, ни времени.

Самыми пугающими из них были:

Что, если однажды утром они снова проснутся повзрослевшими (постаревшими) на какое-то количество лет? То есть случится этот «времяскок», как называла его Женя?

Что, если эти существа хватятся своего погибшего... э-э... сородича? Товарища? А может, вообще вождя?

Что, если местонахождение Антона и Жени можно вычислить по коробочке? Вдруг в нее встроен какой-то магический маячок или навигатор? Стоит ли в таком случае от нее избавиться? Избавляться они не решались – вдруг разбивший или выкинувший коробку человек вообще умирает?

Как им жить дальше? Чем заниматься? Как и когда воссоединиться с семьей? Сколько еще надо скрываться?

– Достань эту чертову коробку! Дай мне ее сюда, кому говорят! Должен же быть способ отмотать все назад! Дай, или сама возьму! – раскричалась однажды Женя, но ее силы быстро кончились еще до того, как она успела сделать движение в сторону лежавшего на дне походного рюкзака злосчастного устройства.

Она просто заплакала, зло и бессильно. А потом затихла.

* * *

Но самым невыносимым, самым горьким и уничтожающим все светлые моменты для Антона были даже не эти ужасные вопросы без ответов. Самым страшным оказалась разлука с семьей и горькое осознание того, что разбита не только его жизнь, но и жизни его родных – перееханы жестоким бульдозером, полны тревоги и горя.

Он нашел их в соцсетях, всех: и маму, и Сергея Александровича, и Лизу. Из них троих только Лиза более-менее регулярно обновляла свою страницу – загружала новые фотки, писала короткие заметки о мыслях и музыке, которую слушала.

Мама посещала свою страницу раз в несколько дней, но ни новых фото, ни записей у нее не появлялось. Дядя Сережа вообще, судя по всему, завел страницу в этой соцсети несколько лет назад и с тех пор только пару раз заходил ее проверить. А может, и вовсе забыл пароль?

Незадолго до Нового года Антон создал себе фейковую страницу, выбрал для аватарки персонажа компьютерной игры, которую, как теперь он узнал, любила Лиза. И написал ей: «Привет! Ты тоже тащишься по “Городу бессмертных”, как и я?»

Лиза ответила.

Глава 4

Бумажная елка

Неделю Стас высматривал в толпе свою случайную соседку. Институт – это тебе, конечно, не школа, тут людей и лиц столько, сколько, наверное, наберется в десятке школ. А может, и больше.

Сначала он искал ее среди первокурсников. Потом на всякий случай изучил и второкурсников тоже – профессор, который вел ту злосчастную лекцию, был человеком видным, говорили, чтобы его послушать, даже из других университетов приходили.

Вольный слушатель! Незнакомка могла оказаться вольным слушателем. Значит, шанса увидеть ее еще раз нет, решил Стас.

Но ровно через неделю, перед самым началом второй из шести запланированных лекций профессора, она появилась вновь. Как ни в чем не бывало уселась, теперь на другом месте – через несколько рядов от Стаса.

Он плохо слушал профессора, потому что мысленно репетировал, как перехватит ее после звонка, как представится и заведет разговор. Можно будет как-нибудь пошутить, например, что-то вроде «хорошо, что ты сегодня сидела далеко и мне не мешали твои комментарии». Нет, не то. Может быть, лучше наоборот: «мне сегодня не хватало твоих комментариев»? Под конец лекции он вообще только и делал, что готовился по первому звуку звонка вскочить и не дать незнакомке навсегда раствориться в толпе.

И у него получилось.

– Ты из какой группы? – вместо искрометной шутки выпалил Стас.

– А-а... А я не учусь здесь на самом деле. Видишь, даже куртка с собой, – доброжелательно ответила девочка.

Стасу это сразу понравилось. Так, запросто, обычно начинают разговор в школе.

– Я просто пришла этого пня с ушами послушать. Думала, что-то ценное скажет. Хронофантастика, надо же... а толку, – продолжила разговор она.

Так, разговаривая, они незаметно спустились на первый этаж, забрали Стасов пуховик из гардероба и вышли из университета.

– Ты сейчас куда?

– Да погуляю... думала в книжный зайти, посмотреть там всякие книжки... знаешь, который тут рядом, «Старая книга» называется.

– Книжки про время, – улыбнулся Стас.

– Конечно, – серьезно, как само собой разумеющееся, ответила она. – Хочешь со мной? Меня Женя зовут, кстати.

С тех пор они успели посетить не только книжный – были и в «Аквариуме», и даже в музее старинных игровых автоматов. Шатались по широким центральным проспектам и узким старинным улочкам. Изучали торговые центры и крошечные магазинчики. Два раза ходили в кино. Родной город вдруг предстал перед Стасом во всем великолепии – все его дома казались какими-то родными, особенно прекрасными, во многих окнах уже светились новогодне-рождественские огоньки. Многие явления и предметы приводили Женю в восторг, и Стас невольно заражался этим восторгом. Он носился по городу с Женей как гид с туристом – причем такой гид, который души не чает и в своем городе, и в экскурсоводческой работе.

Он поделился этой мыслью с Женей, она показалась ему смешной.

– Турист – как это ты верно так подметил. «Мы туристы во взрослой жизни...» – неопределенно сказала она.

Обычное метро произвело на нее неизгладимое впечатление. И Стас тогда впервые задумался: это из какого же места надо приехать, чтобы тебе так понравилась подземка?

Вообще со временем он стал замечать за Женей много странностей. Чем больше он их подмечал, тем загадочнее она казалась.

То же самое подмечала и Эя, которой очень нравилось проводить время с Антоном – он был таинственен, внимателен и молчалив и, как мы помним, прекрасно умел слушать.

Женя так внимательно слушать не умела. Зато на ходу сочиняла смешные стихи. «Чтобы куда-то деть эмоции», – поясняла она.

Стихи были чудовищные.

Женя бывала у него дома уже несколько раз, но к себе упорно не звала. С большим трудом из отголосков бесконечных разговоров, которые они вели, Стасу удалось по крупицам собрать кое-какую информацию о своей новой подруге: она приехала издалека, из совсем маленького городка. Жила с братом. Дома у них был ремонт.

* * *

Можно было бы сказать, что жизнь Стаса изменилась к лучшему. Он больше не чувствовал себя разбитым стариком, начал радоваться жизни, получал удовольствие почти от всех событий (особенно если рядом была Женя).

Но после того разговора с мамой – в тот день он еще как раз понял, что Женя ему очень нравится, – его стала мучить неуверенность. Теперь он все время видел себя со стороны и постоянно оценивал каждое действие: а это он сейчас смешно пошутил или не очень? А вот когда он сказал, что не понимает людей, которые нигде не учатся, – не прозвучало ли так, будто он весь такой из себя умник-разумник и не любит людей? Или нормально сказал?

А выглядит он как, хорошо? Руки, кажется, слишком длинные относительно общего роста. И что теперь делать? Он же себе новые руки не отрастит.

И самое главное – а что, если он не нравится Жене? Вернее, он ей нравится, это очевидно, иначе бы она не проводила с ним столько времени. Но если он нравится ей не так, как она ему?

И почему она не любит, когда ее фотографируют?

В фильмах обычно неприятности начинались тогда, когда по уши влюбленный главный герой в припадке чувств совершал какой-нибудь недальновидный и необдуманный поступок, ведомый неуемным любопытством к объекту своей любви. И чем это обычно заканчивалось?

Надо будет действовать очень осторожно, решил Стас.

– Пойдем, может, на каток или что-то типа того? – выбрав подходящий момент, как можно более лениво (а не так, будто ему безумно хочется пойти) как бы между прочим закинул идею Стас.

– О! Надеюсь, на метро поедем?! – тут же загорелась Женя.

Так они и оказались на главном катке города на Центральной площади в самый канун Нового года. Круглая, как циферблат часов, в обычное время мощенная старинными квадратными булыжниками, площадь превратилась в одну большую елочную игрушку, которая крутилась вокруг своей оси и сверкала, как бред сумасшедшего.

Десятки ларьков с сувенирами и соответствующая сезону закуска – здесь тебе и безалкогольный глинтвейн, и рогалики, и сосиски в тесте, и ватрушки. В одном ларьке даже подавали особую северную уху по старинному рецепту.

Блестящий – чистят и полируют каждый час – огромный каток, в центре которого такая большая ель, что кажется, будто высотой она сравнима аж с главной башней столичного Дворца дружбы народов, стоящего прямо здесь, на площади. И, как и елку, ее остроконечную крышу венчает алая сияющая звезда.

Стас отдыхал у бортика, а Женя заканчивала наворачивать уже второй круг без него. Он снова привычно всматривался в лица в толпе: сейчас, еще минута – и должна показаться Женя. И это просто замечательное чувство – снова ее увидеть.

– У-у-х, слушай, сейчас такое произошло. – Она говорила и пыталась отдышаться одновременно, держась руками за тот же бортик и задумчиво ковыряя мыском конька блестящий лед. – Я каталась, каталась и на какой-то миг вообще все забыла!

Стас не понял, о чем она, но на всякий случай согласно кивнул.

Но Женя увидела, что он не понимает.

– Ну то есть вообще все плохое, что случилось и что может еще случиться, – забыла. Даже, может, на долю секунды забыла, кто я есть... – мечтательно добавила она. – Прям такое счастье, знаешь ли, быть здесь и сейчас, и все – этого достаточно. Просто быть живым, понимаешь? И как будто еще вся жизнь впереди...

– Типа юным и беззаботным?

– Ну да, что-то вроде того. Только это всего на минутку, и понарошку...

– А ты придешь, может, к нам на Новый год? Мы с мамой дома отмечаем... Приходи, будет круто, а?

Женя грустно улыбнулась:

– Нет, ну ты что, у меня же брат...

– Ну с братом приходи!

– Не, он не пойдет, не захочет. Ладно, Стас, давай, наверное, еще кружок вокруг елки – и домой пора. Какая интересная все-таки штука – время: когда делаешь что-то неприятное или тупое, оно тянется и тянется. А сейчас вот на катке раз – и пронеслось, как будто снова времяскок случился.

– Время что?

– Времяскок. Ладно, лучше не будем об этом.

Женя тогда подумала, что надо следить за языком, и тему «времяскоков» они больше не затронут. Но через два дня Стас воочию убедился в том, что время может не только скакать, но и останавливаться.

Хотя, если учесть, что это уже после новогодней ночи, получается «но уже в следующем году Стас воочию убедился...»

Интересная штука – время.

* * *

Женя пришла домой в глубокой задумчивости, с неприятным, гаденьким каким-то осадком. Как здорово было забыться, забыться настолько, что... Забыться – значит, забыть вообще обо всем: о маме, о доме, об исчезнувшем времени, о карликах.

Стоп, об этом думать нельзя!

И как ужасно теперь возвращаться в эту реальность – реальность, в которой ей пятнадцать лет, а выглядит она на все двадцать, если не больше. Реальность, в которой мама – бедная мама – наверняка уже уверена, что Женя давно умерла. Реальность, где они с Антоном ведут бесконечную войну и никаких перемен не предвидится. Разве что в один прекрасный (ужасный) момент они просто сдадутся, карлики придут за ними – и все прекратится. Сделают их дряхлыми стариками, и тогда уже ни на что не останется ни времени, ни желания, ни сил.

Фу, знала бы, что после большой радости станет так грустно, – лучше вообще не ходила бы на этот дурацкий каток. На пороге квартиры настроение испортилось еще больше – там смертельно уставший Антон после тяжелого дня разъездов по городу туда-сюда с вагоном новогодних букетов наверняка до невменяемости фанатично продолжал свои бесперспективные поиски книжек про время и про то, как его останавливают.

А она тут вся такая прямиком с катка, вы только посмотрите: щеки раскраснелись, лицо от булок и ватрушек округлилось, да еще и Стас ей игрушку в карман куртки сунул – специально для нее выиграл в тире маленького плюшевого зайца.

И стало Жене до того стыдно и тошно, что как-то автоматом она сразу вся сгруппировалась и приготовилась яростно защищаться. Нападать на опешившего Антона, ведь нападение – это лучший вариант защиты, так всегда было.

Только Антон не меньше ее был измучен мрачными страхами и гнетущими мыслями, не меньше устал и так же тяготился чувством вины – ему казалось, что он неуклонно, все больше и больше подводит Женю, единственного близкого ему сейчас человека, которого поклялся защищать любой ценой (Антон не понимал, но, кстати, именно эта клятва придавала ему силы).

Потому он моментально завелся и ответил Жене так же агрессивно.

И началась – по сути, ни с чего, с пустого в общем-то места, – ужасная ссора. Нелепая в своей бессмысленности.

Женя кричала – ну и что с того, что у нее наконец появились друзья, с которыми она пропадает. Имеет право. Не обязана все время думать только о деньгах, еде и проклятых карликах, может и повеселиться.

Опешивший от таких новостей Антон не менее громко отвечал, что это просто в голове не укладывается, – оказывается, у нее появились друзья, на тусовку с которыми она променяла поиск жизненно необходимой разгадки тайны остановки времени.

Задним числом сообразив, что сама только что преподнесла всю эту историю со Стасом в таком неприглядном свете, от обиды на себя Женя окончательно потеряла самоконтроль. Ей казалось, что самое важное сейчас – как можно больнее задеть Антона. Почему, зачем – неясно, главное было это сделать.

– А ты, ты – вор! И обманщик! Ты всех обманываешь, на этой твоей дурацкой психологической группе у волонтеров! И Эю свою обманываешь тоже, да! – крикнула она.

– Я – вор? Я – вор, да?! Это еще почему? – взорвался наконец Антон.

– А ты время украл! При помощи этой дурацкой коробки! И теперь время украли у нас! И это все из-за тебя!

Не успев до конца выкрикнуть эти слова, Женя поняла, что это ужасно нечестно и несправедливо. Ведь в основном время останавливала она, а Антон, наоборот, с самого начала опасался проклятой коробки и не желал жать на кнопки.

Но, накричавшись, она вдруг испытала странное горькое удовлетворение.

– Делай что хочешь, – бросила она, как пощечину отвесила, настолько равнодушно это прозвучало.

Развернулась, принялась трясущими руками натягивать куртку. Потом в наглухо застегнутой куртке неловко наклонилась, силясь завязать шнурки.

– Ты это куда? – крикнул откуда-то из глубины полутемной и такой неуютной квартиры Антон.

– Не твое дело! Иди ты... к Эе, Антон!

И хлопнула дверью.

Громко протопала по лестнице до самого первого этажа. Ей и вправду в тот момент казалось, что во всем виноват только Антон. Более того, казалось, что он может все исправить. Просто не хочет, видимо. Ну и пусть исправляет все сам.

* * *

К Эе он действительно пошел. Вернее, поехал, потому что она, очень извиняясь и расшаркиваясь, попросила помочь ей отвезти один последний-распоследний в этом году заказ. Кто-то заказал ребенку на Новый год флорариум – красивый стеклянный аквариум, только не для рыб, а для цветов.

Флорариум стоял на столе в их цветочной «студии» – кухне-столовой в просторной и светлой квартире Эи. Представлял он собой стеклянный куб с острыми гранями, внутри которого была земля вперемешку с цветным песком – наподобие слоеного пирога. Из земли рос мох, а в центре композиции – крошечное какое-то растение, как карликовый ананас или алоэ, что ли...

Все это великолепие подсвечивала весело мигающая гирлянда.

– Это суккулент, – пояснила Эя, наблюдая, как Антон разглядывает это карликовое алоэ в стеклянной гробнице. Вид у Эи был виноватый и заискивающий – дернула человека на работу днем 31-го числа, когда он, отпахав все утро, только-только отсюда уехал.

– Ты знаешь, вот смешно, что на Рождество елку наряжают, да? Ведь Иисус родился в пустыне, откуда там взяться елям? Там лавр растет, олива... ну не ель. Забавно, да? – наученная опытом общения с Антоном, ответа она не ожидала.

И Антон промолчал.

Уже потом, когда они бережно упаковали цветочный аквариум в коробку и Антон донес его до машины, устроившись на заднем сиденье такси рядом с Эей и крепко обхватив драгоценный груз, он неожиданно произнес:

– Там, откуда я приехал, лес совсем рядом с городом. Мы с сестрой жили почти на его границе. Елки родители срубали прямо там, сколько себя помню. Тогда никаких штрафов за это не было, не то что у вас тут. Нам даже в голову не приходило, что елку можно покупать на елочном базаре или, там, в магазине.

Эя смотрела на него во все глаза. Казалось, эти пять предложений – самая длинная речь из всех, что Антон произнес в ее присутствии если не за год, то с самого лета точно.

Антон, видимо, тоже это понял. И как-то смолк.

– В нашем лесу – я всегда считал его лично нашим, моим лесом – рос такой же мох. Вот что я хотел сказать, – подытожил он, немного стесняясь самого себя и этой своей неожиданной откровенности.

Дальше они ехали молча, боясь нарушить хрупкое доверие.

Обратно добирались на метро. Антона подземка неизменно впечатляла, так же, как и Женю.

– У нас сегодня вечеринка, – решилась наконец Эя. – Будут Ада и еще пара общих друзей. И ребята из университета.

Антон понимал, что промолчать еще и на это было бы совсем уж жестоко и некрасиво.

– А... родители?

– Ой, ну с родителями Новый год встречать – одна скука, ты же знаешь.

Антон про себя подивился, как это интересно получается: он бы все на свете отдал, чтобы провести эту ночь с мамой. Увидеть Лизу и Сергея Александровича.

А Эе вот с родителями справлять – скучно.

Но она же в этом не виновата. Все очень разные.

– Э... Спасибо тебе за приглашение. – (Это же было приглашение – он правильно понял?) – Мы празднуем вдвоем с сестрой.

Дальше им нужно было ехать в разные стороны. Эя тоже жила в новостройках – только с другой стороны от старого города. Но они стояли и не прощались.

– Ну возьми тогда ветку. – Эя склонилась над пакетом в руках. – Знаешь, еловые такие лапки. У вас же нет елки, я правильно понимаю?

– Есть елка, – улыбнулся Антон.

– А. Ну, – Эя замялась, – раз мы уже точно больше не увидимся – возьми тогда вот от меня подарок.

И протянула ему небольшой сверток в яркой оберточной бумаге, перевязанный знакомой Антону ленточкой. Этими лентами они украшали букеты, маскируя резинки.

А у него ведь ответного подарка нет! Какой дурак! Вот опять сейчас будет неудобно.

– А у меня... – начал было он, но Эя улыбнулась и замахала руками: мол, ничего не надо. Бери и все тут. И заторопилась – как раз подходил ее поезд.

Так что Антону ничего не оставалось, как взять сверток и улыбнуться.

Говоря «раз уж мы больше не увидимся», Эя имела в виду «не увидимся в этом году». Но вышло так, что они действительно больше не увиделись. Никогда.

* * *

Дома у Стаса стояла искусственная елка. Поскольку она была вечной и никогда не вяла, они с мамой могли ставить ее заранее, не боясь, что иголки осыплются раньше времени. Так что елку они доставали из коробки и наряжали обычно в самом начале декабря, чтобы продлить ощущение праздника. На ней были даже блестки и искусственный снег, что из года в год придавало ей нарядности и блестючести.

Елку ставили в маминой комнате – она была просторнее, с двумя окнами. Вот как раз между этими двумя окнами они ее и ставили.

Такая замороженная во времени елка. Но ненастоящая.

И стол накрывали там же, чтобы во время праздничного ужина любоваться елкой.

За этим столом сейчас сидела Женя и чистила мандарин. Делала она это под столом, стараясь действовать незаметно, потому что стеснялась своей покалеченной руки и боялась расспросов.

Напротив сидела мама Стаса, и ей как раз хотелось задать Жене миллион вопросов. Но она сдерживалась, уважая и сына, и его личные границы, и его подружку, которая, несмотря на юный возраст, тоже была личностью со своими границами.

Мама Стаса вообще считала, что дети – любые, и чужие, и свои, – это просто маленькие взрослые и относиться к ним следует соответственно.

Так что расспросы она вела максимально ненавязчиво и осторожно. Откуда Женя приехала? Издалека. Где Женины родители? Далеко, дома. Вообще-то у Жени одна мама. Как одна мама? А как же брат? А, ой, да, и брат. Но брат тут, в городе. Они просто празднуют отдельно. У него там, кажется, появилась подруга, и все такое. А где Женя учится? Да в общем-то на данный момент нигде. Но учиться любит, просто не придумала пока, чем хочет заниматься, когда вырастет. Но она же уже выросла? Да? Ой, ну да, оговорилась.

Потом наконец к ним присоединился Стас. Потом они зажгли бенгальские огни, которые догорели чуть раньше, чем закончился бой курантов. Потом открывали подарки, и оказалось, что и для Жени Дед Мороз принес кое-что и запрятал под елочку.

Нетерпеливо содрав яркую бумажную упаковку, Женя поперхнулась воздухом – в картонном гнездышке с логотипом фирмы лежали... часы.

– Ты же, ну... «интересуешься временем», – пояснил довольный Стас.

– Ага, – еле выдавила из себя Женя. Она держала коробку с часами обеими руками. И были видны и ее «ожог», и странно накрашенные ногти: ярко, с блестками, но неаккуратно, как будто маникюр ей делал ребенок или она красила их сама впервые.

Стасу Дед Мороз принес электронную книгу. Маме Стаса – гребешок и красивые украшения.

Новогодняя ночь текла своим чередом, как было заведено с самого детства Стаса – тихо и уютно, не очень долго: чтобы не устать ни от праздника, ни друг от друга. Женя и Стас отправились в его комнату.

Он все ждал, что Женя наденет часы. Но она почему-то медлила. Разглядывала комнату, хотя бывала тут уже раз десять. Потом посмотрела в окно. Потом отвернулась и несколько долгих минут стояла молча спиной к Стасу.

Что-то было не так. Минуты тянулись, тянулись, в воздухе вместо запаха мандаринов сгущалось какое-то неловкое смущение.

И вдруг Женя разрыдалась.

* * *

Антон не соврал Эе: елка у них действительно была. Бумажная – они вместе вырезали ее из большого листа цветного картона и разрисовали ручками и фломастерами. Живую покупать не хотелось: дорого, да и игрушек у них не было.

Потом прикрепили к голой бетонной стене в комнате. Тем же скотчем, которым Антон приладил веревку для сушки белья к той же стенке. Ту самую, что все время отваливалась.

Потом написали на треугольных «ветках» имена всех, по кому они скучали. «Мама». Еще раз «Мама». «Серг. Александ-ч» (потому что место на «ветке» кончилось). «Лиза».

– Как бумажный огонь в камине у папы Карло, помнишь? – попытался улыбнуться Антон, но в горле снова стоял ком. Он мешал дышать, говорить и думать – не то что улыбаться.

– Ага, а потом Буратино проткнул этим дурацким носом огонь, и все очень плохо кончилось, – огрызнулась Женя. У нее было паршивое настроение.

А теперь было уже 0 часов 15 минут, наступил Новый год, Антон сидел на матрасе напротив этой дурацкой елки, и ему хотелось плакать. Что он и сделал, потому что был один и никто его не мог увидеть.

Плакал он минут десять. До того, как заплакать, он много времени провел снова и снова обновляя страницу Лизы в социальной сети. Ждал, не напишет ли она еще что-то. Лично ему (то есть тому парню, с которым Лиза «вела переписку») она написала просто: «С Новым годом, новым счастьем, ура». Но сама не была счастливой. На своей страничке она разместила новую фотографию: кухня в их новой квартире, где Антону так и не удалось пожить, еловые ветки в старой, знакомой с детства, стеклянной вазе. Мама и Сергей Александрович за столом, по обе стороны от этой вазы. Лизы в кадре не было – она фотографировала, а селфи, как уже давно заметил Антон, она не любила.

Одной этой фотографии было достаточно, чтобы зареветь. Но добила Антона подпись. Вот что в ней говорилось: «Первый Новый год без брата. Антон, мы тебя любим и всегда будем помнить. Берегите себя и своих близких».

Вот поэтому Антон и заплакал, сидя на надувном матрасе в недостроенной квартире за тысячу километров от них.

Время шло, и больше ничего не происходило. Слезы перестали оставлять мокрые дорожки на щеках, и теперь в глаза просто будто бы насыпали песка.

Антон снова обновил страницу Лизы. И вновь промелькнула в голове мысль, от которой моментально захотелось плакать: почему он так мало общался с Лизой, когда эта возможность еще была? Почему считал ее маленькой и глупой?

Но Антон теперь уже знал, что мысли, при очень большом желании и тренировке, тоже можно контролировать. Поэтому он заглушил эту ужасную мысль другой, заранее подготовленной для таких экстренных случаев: «Хорошо, что коробку нашел именно я. Ее могла найти Лиза, ведь она лежала у нее под кроватью. Лиза могла нажать на кнопки. И тогда пострадала бы она, а не я. А это было бы гораздо хуже».

Он проговорил эту мысль несколько раз, не понимая даже, вслух или про себя. И через какое-то время ему полегчало настолько, что он даже вспомнил о подарке от Эи.

Встал, потянулся (в последнее время у него постоянно болели то шея, то спина). «Что ж, ждем, когда из тебя от старости посыплется песок», – шутила Женя. Вытащил из рюкзака cверток.

Подарок оказался книгой – тоненькой и потрепанной. Судя по иллюстрациям, издали ее очень давно, несколько десятилетий назад так точно. На обложке витиеватым, стилизованным под горящий фитилек шрифтом было выведено: «Сказка про хранителей времени».

* * *

– Жень... что случилось, Жень? – неуверенно бормотал Стас. Такого поворота событий он никак не ожидал.

– Мама... А-а-а, мамочка, мама, – всхлипывала Женя. Она сидела, сгорбившись на самом краешке его кровати, и все еще сжимала в руках свежеподаренные часы. – Я очень... скучаю, по маме... – плакала она. – Ты себе даже не представляешь, как сильно я по ней скучаю.

– Может быть, позвонить ей? – осторожно начал Стас.

– Нет, не могу. Я могу... я могу никогда больше ее не увидеть...

– С ней что-то случилось? Что-то плохое? Жень?

– Не-е-т...

– С тобой что-то плохое случилось? – наконец Стас озвучил давно терзавшие его догадки.

– Да. Можно и так сказать. Послушай... посидим тут сейчас в тишине немного, ладно? Мне надо взять себя в руки, извини.

И они сидели. За окном гуляли веселые компании, их было слышно. Потом по улице проехала скорая, ее сирена смешалась с веселыми криками и буханьем хлопушек.

– Стас, ты извини меня, Стас, – начала вдруг Женя совсем другим голосом. Стас аж вздрогнул от неожиданности. – Я просто... Спасибо тебе, но я зря приехала. Я там оставила брата одного. Я плохо это сделала. Мы, знаешь, мы с девяти лет всегда вместе. И каждый Новый год с самых этих девяти лет вместе всегда встречали.

Почему они были вместе с девяти лет, если это ее родной брат? И Стас вдруг понял, что ему это надоело. Может, он сам придумал себе свою Женю, таинственную героиню какой-то волшебной сказки.

– Нет, это ты меня извини, – сухо сказал он, – мне почему-то в последнее время все больше кажется, что ты морочишь мне голову. Брат, ремонт, не можешь позвонить маме.

Он смотрел на Женю в упор, а она – в пол, что только подтвердило самые неприятные Стасовы опасения.

– Я думал, ты мне друг. А друзей ведь не обманывают. Я к тебе с добром – а ты ко мне с одними тайнами и обманами. Этот твой Антон – он вообще тебе брат? Тебя точно Женей зовут или это тоже неправда?

Женя снова заплакала.

– Я... я расскажу тебе, Стас. Только ты все равно мне не поверишь.

– Предоставь мне возможность самому решать, во что верить, а во что нет, – чопорно отрезал Стас. Ему было очень обидно. Как будто его предали.

Женя вскочила.

– Так пойдем! Поедем прямо сейчас! Познакомлю тебя с Антоном и все-все тебе расскажу! Ты мой друг! Мой лучший друг после Анто... после брата! Я докажу тебе, что я не лгунья.

Стас был польщен. Тоже вскочил, кровать аж крякнула. Кинулся было в коридор за верхней одеждой и смутился:

– Я это... Жень, давай подождем открытия метро. Сегодня в честь праздника даже раньше откроют. Я просто все деньги на подарки спустил, такси сейчас дорогое, нам не хватит.

Женя улыбнулась. Лицо опухло от слез, глаза покраснели, но все равно она была очень красивой.

* * *

Утро первого января – особое время. Это такое междувременье, а может быть, и междумирье – когда старый год ушел навсегда, исчез из реальности в освещенной праздничными огоньками темноте, а новый – он еще не начался в полную силу, только обозначился. Все вокруг чистое, новое и прозрачное. И большинство людей во всех городах мира этим утром спят. А если не спят, то вскакивать, чтобы что-то делать и куда-то бежать, не торопятся.

Настоящее чудо, как будто кто-то нажал на кнопку на пульте управления временем – мир замер, и новый, не омраченный никакими событиями год только собирается произойти.

И по этому застывшему миру несся на всех парах Антон. Он так и не ложился – до самого открытия метро снова и снова перечитывал коротенькую сказку. Это было оно – то, что они так остервенело и безуспешно искали, – полное, совпадающее во всех мелочах описание существ и их невозможных приборов.

Книжка была старенькая и малотиражная – на последней странице скромно указана смешная цифра: 100 экземпляров.

О писателе Яне Пастере не было вообще никакой информации. Даже если это псевдоним – должны же остаться хоть какие-то упоминания. Но их не было.

Издательство «Лучик» действительно существовало, и находилось оно в столице. Только вот закрылось еще пятнадцать лет назад.

Не в силах усидеть на месте, позвонив по видеосвязи Жене не менее тысячи, кажется, раз (она так и не взяла трубку), Антон решил срочно увидеться с Эей.

Но они так и не увиделись.

* * *

Женя приняла решение ровно на полпути к дому, засомневалась, подходя к подъезду, и окончательно все решила, когда они вызывали лифт.

– Я докажу тебе. У меня действительно есть доказательство. Тебе будет трудно уместить это в голове... Да ты просто... офигеешь! И поверишь мне. Клянусь.

Стас с удивлением смотрел на Женю. Такой он ее еще не видел. Да что он вообще знал о ней, в сущности? Они знакомы-то каких-то пару месяцев, да, виделись почти каждый день, но все-таки что из рассказанного ею было ложью?

Квартира его поразила. В ней не шел ремонт. Она была нежилой.

От вида расставленной посреди пустой комнаты палатки и закрытых пленкой окон стало страшно. От наклеенной на стену бумажной елки – вообще почему-то жутко.

Женя, стоя на коленях, сосредоточенно рылась в огромном походном рюкзаке.

– Так, вот оно. Послушай, послушай меня, Стас. Или лучше на улицу выйти, чтобы ты увидел... тут и так все как будто замерло... Нет, безопаснее все-таки дома...

– Что? Что такое, Жень? Ты кто вообще такая? – заразившись ее какой-то обреченной решимостью, запаниковал Стас.

– Послушай. Ну посмотри на меня! Моя рука – это не ожог. Это старость. Старость, понимаешь? Вот. Вот смотри: эта шутка – она останавливает время. Поверь мне, посмотри, ну, смотри, я сейчас нажму на эти три кнопки разом, и тогда...

* * *

Окна дома Эи выходили на широкий проспект с двойной сплошной автомобильной дорогой. По ней ехали автобусы и легковые машины, люди уже проснулись и спешили по своим делам – первым делам в новом году.

И все замерло. И голуби, выклевывающие из снега зернышки, которые насыпал какой-то сердобольный житель, и люди – с собаками на поводках и без собак, спешащие из магазинов с пакетами и идущие налегке. Полупустые автобусы, такси и личные автомобили – все застыли прямо посреди дороги.

Даже еле видная на свету мелкая и колючая снежная крошка перестала падать с неба и повисла на полпути к земле.

Даже ветер заморозился.

Живым оставался только один Антон, но и он остолбенел от страха и неожиданности.

СКАЗКА ПРО ХРАНИТЕЛЕЙ ВРЕМЕНИ

В некотором царстве, некотором государстве так заведено: когда маленькие мальчики и девочки ложатся спать, к ним в комнаты приходят хранители времени и кладут под кровати маленькие коробочки. Эти коробочки гудят и ускоряют время. Дети растут во сне и постепенно становятся взрослыми.

Хранители времени одновременно и старые, и молодые, и высокие, и низкие, и толстые, и узкие. Потому что они находятся во всех временах одновременно: в прошлом, настоящем и будущем.

Если их увидеть, можно сойти с ума. Потому что человеческий глаз не способен воспринять их истинный облик и видит уродов. И мозг от такого зрелища может просто сгореть. А если к ним прикоснешься – сразу состаришься.

Поэтому нужно рано ложиться в кровать, слушаться маму и сразу засыпать.

Спокойной ночи, дружок!

Глава 1

Разительные перемены в жизни стаса

Несколько дней подряд Стас был за рулем, и, даже когда он засыпал, ему снилось, что он продолжает вести машину. Предполагалось, что в дороге нужно будет провести всего двое суток, но вышло иначе.

Он злился – рядом, на пассажирском месте, восседал Антон, и было бы неплохо, если бы тот подменял Стаса хоть изредка. Но у Антона не было прав, да и вообще, если верить их рассказам, ему недавно исполнилось пятнадцать.

Женя спала на заднем сиденье, свернувшись калачиком. Антон молчал, Стас тоже. Слушать радио было невозможно, потому что они мотались по такой глухомани, что сигнал то и дело пропадал и из колонок вместо музыки доносились першения и покашливания – помехи.

И в голове у Стаса вместо мыслей тоже были сплошные помехи. Один белый шум.

Несколько месяцев назад, в тот день, когда его жизнь безвозвратно изменилась, он стоял в плохо освещенной недостроенной квартире напротив девочки, которая ему нравилась, и ничего не происходило. Она совала ему под нос небольшую коробочку и несла дикий бред про то, что при помощи этого устройства ей под силу остановить время. Стасу тогда стало не по себе, а еще его резко захлестнула волна раздражения. Он развернулся и пошел домой.

Нажал кнопку вызова лифта. Где-то за спиной хлопнула дверь, Женя звала его по имени и явно бежала следом. Стас бросил ждать лифт и потопал пешком.

Только бы выйти, вырваться из этой бредовой ситуации, где его пытаются держать за идиота. А что, если дело обстоит еще хуже – и Женя сумасшедшая? Она знает его адрес, она бывала у него дома...

Он изо всех сил хлопнул дверью в подъезд... и остолбенел. Люди застыли в нелепых позах, как во время флешмоба «прикинься манекеном», или как он там называется. Остановились машины. Остановился снег, и казалось, что весь двор заполнен густым туманом – такая вот плохая видимость.

Из подъезда выскочила Женя, она пыталась что-то сказать, но все никак не могла отдышаться.

– На, нажми! – прохрипела она и снова сунула ему под нос коробку.

Коробочка умещалась на раскрытой Стасовой ладони, была горячей – но не настолько, чтобы обжечься. А еще она тихо гудела.

Стас нажал на выдавленную сбоку кнопку.

– Од-но-вре-мен-но... – выдохнула Женя, и тогда Стас нажал все три кнопки разом.

«Помутнение» кончилось, отступило, яростно повалил снег. Как будто игрушку – стеклянный шарик с домиком внутри – снова встряхнули.

Стас молча протянул Жене коробку и пошел к метро. Он шел не оглядываясь.

А спустя несколько дней он вдруг понял, что не может думать о произошедшем, как будто мозг упорно блокирует эти воспоминания. Как только в его сознании всплывало имя «Женя», у него начинала болеть голова и появлялось непреодолимое желание отвлечься на что угодно, лишь бы заглушить это жгучее «Ж-ж-е...».

Женя звонила ему много раз и оставила не меньше десятка сообщений. Все они были напечатаны капслоком, и от них тоже сразу начинала раскалываться голова.

ВОЗЬМИ ТРУБКУ

ПЖАЛСТА

ЭТО СРОЧНО

Я НЕ ШУЧУ

И тогда Стас принял волевое решение игнорировать эти сообщения тоже. Просто не читать их.

Но потом Женя стала присылать одно и то же.

ТЫ В ОПАСНОСТИ

ТЫ В ОПАСНОСТИ

ТЫ В ОПАСНОСТИ

ТЫ В ОПАСНОСТИ

ТЫ В ОПАСНОСТИ

* * *

ОНИ ПРИДУТ ЗА ТОБОЙ

ДАВАЙ ПОГОВОРИМ

ПОЖАЛУЙСТА

ТЫ В ОПАСНОСТИ

* * *

Началась сессия, и он попытался сделать все, чтобы полностью сосредоточиться на экзаменах. С друзьями общаться не хотелось. По вечерам он старался увлечь себя просмотром кино, но происходящее на экране не цепляло. Сначала он подумал, что дело в фильмах. В одном, в другом, в третьем? Нет, дело было в нем, в Стасе.

В воскресенье снег валил точно так же, как в тот день, когда Женя показала ему эту коробочку. Мама была дома, и Стас, ни о чем ее не предупредив, бросил абстрактное «Я ненадолго», вышел из дома и поехал к Жене.

Обошел весь двор. Двор как двор, ничего необычного. Паранормального. Многолюдный, потому что самый центр целого нового живого квартала, и расстояния там огромные, и живет сразу много семей. «Пчеловейник», – говорила обычно мама.

В окнах Жениной квартиры не горел свет. Никого не было.

Через несколько дней, когда у него зазвонил телефон, он все-таки взял трубку.

А теперь Стас уже который час подряд сидел за рулем. Машина ему не нравилась – они взяли ее напрокат. Антон не нравился тоже. И, судя по всему, это чувство взаимно – была у него такая смутная догадка.

Стас уже знал, что никакие они с Женей не брат и сестра, а друзья, соседи-одноклассники, запертые в телах взрослых, лишившиеся в одночасье и дома, и семьи, и своей привычной жизни. И что их преследуют страшные существа, способные за секунду состарить человека, а может, даже и лишить его жизни.

– Я не верю вам, – сказал тогда Стас.

Женя задохнулась от возмущения и расстройства и уже была готова разразиться тирадой, но Антон опередил ее:

– Разве у нас есть причины тебе лгать? Ну подумай – какая нам от этого польза?

Но это уже было после того, как Стас ответил на Женин звонок. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь.

Когда Женя все-таки до него дозвонилась, она чуть не кричала от волнения и радости, пришлось держать телефон подальше от уха. Выяснилось, что они уехали из города в тот же день. Бросили все, прихватив с собой только эту коробочку.

Пока что они были еще недалеко, и, если Стас сейчас же соберется, они встретятся уже сегодня вечером. Всего-то соседний город. И Стас обязательно должен приехать – потому что он же в опасности.

И все же теперь он вел машину, удаляясь от столицы все дальше и дальше. Потому что в конце концов действительно к ним поехал. Тогда-то он и увидел Антона впервые, и тот ему сразу не понравился. Он был выше и казался крепче, весь – одни сплошные туго утрамбованные в туловище мышцы. И у него был бесячий такой тон, полный снисходительности и подавленного раздражения ко всем, особенно к нему, к Стасу.

На самом деле Стас просто еще тогда, с первой самой встречи, начал ревновать. Только он никогда раньше с ревностью не сталкивался и не сразу понял, что это такое.

– Докажите, – спорил Стас.

Антон качал головой с таким видом, как будто увещевает неразумное дитя: мол, нет, ты что, это слишком опасно.

Кстати, об опасности, о которой постоянно твердила Женя и при помощи которой выманила его сюда к ним, в обшарпанный гостиничный номер.

Так Стас впервые услышал о карликах, хозяевах коробки.

– Неужели ты не понимаешь, что они теперь придут за тобой. – Женя от волнения заламывала руки, чуть ли не до хруста их выкручивала.

– Она говорит, ты видел, как остановилось время, какие доказательства тебе еще нужны? – давил Антон.

– Я не знаю, что я видел. Мне что-то показалось, вот и все.

– Давай еще раз нажмем на кнопку, ради Стаса!

– С ума сошла? Ни за что.

– Вы сумасшедшие, вы оба! – возмутился Стас. – Идите вы знаете куда... А я – домой.

Женя было кинулась к нему, но Антон удержал ее за плечо.

– Стас, постой! Мы завтра в полдень уезжаем. Поехали с нами!

Но Стас уже хлопнул дверью.

А дома задумался. Женя действительно ему очень нравилась. И это, оказывается, не проходило – даже после всего, что она выкинула, и несмотря на весь бред, который несла. Вот он сейчас ее увидел – и чувства к ней были те же, они пробивались даже сквозь раздражение. У нее на руке висели те самые часики. И это было приятно, что она носит его подарок.

Стас поймал себя на неприятной мысли о том, что, получается, он в каком-то смысле трус. Хотел сказки, чуда – получил. И столкнувшись наконец в жизни с чем-то необычным, чем-то не как у всех – тут же сдался? Живешь, чахнешь от серой обыденности, от того, что ничего не происходит, жаждешь чуда, а получив его – бежишь?

А если он больше никогда не встретит такую, как Женя? Или встретит, но ничего к этой, такой, как Женя, не почувствует?

В конце концов, у него как раз каникулы.

В конце концов, он копил на сноуборд, и ничего страшного не будет, если он возьмет сам у себя в долг и немного потратит из сноубордного фонда.

В конце концов, есть крошечный, микроскопический шанс, что все, о чем они ему говорили, – правда.

* * *

Они колесили по стране, но не видели и не замечали ее красот.

Антон жутко злился на Женю. Размышлял о том, какая она эгоистка, и об эгоизме вообще. Одна грустная мысль цеплялась за другую, и складывался целый ворох тревожных и печальных раздумий. Начал думать о Женином эгоизме, а мысли в итоге потекли в сторону Лизы – и того, какой он жалкий дурак, не ценил свою сестру, часто на нее раздражался или попросту ее не замечал. А ведь мог быть с ней рядом, говорить сколько влезет – и все это не ценил.

Теперь, переписываясь с Лизой под выдуманным именем несуществующего парня, он узнал о ней столько нового! Оказывается, она тоже была человеком, а не просто каким-то статистом на заднем плане его прошлой жизни. У нее были любимые и нелюбимые занятия, цвета и книги. Был свой взгляд на мир и собственные жизненные ценности, планы и мечты.

Антон скучал по ней чудовищно. По тому общему прошлому, которое у них могло бы быть, но по его вине – не было.

Лучше бы он с ней круглосуточно тусовался, а не с Женей.

Мысли шли дальше, нанизываясь друг на друга, как петельки в вязании. Ведь это Жене захотелось бездумно жать на кнопки и замораживать время, а он, Антон, ей поддакивал. И зачем – чтобы воровать вещи в торговом центре «Счастье», которые они не могли себе позволить купить. А в итоге заплатили слишком высокую цену.

Он столько всего делал, из кожи вон лез целый год, чтобы им с Женей как-то выжить. Сходил с ума от страха, падал от усталости. А Женя тем временем нашла себе нового друга и показала ему коробку. Это безответственно, недальновидно, эгоистично, глупо. Мало того что она могла навредить им (и навредила!), она подвергла опасности этого самого Стаса.

Огромного труда стоило убедить Стаса уехать с ними. А ведь он Антону даже не нравился. Но выбора теперь, благодаря Жениной дурости, не было – вдруг карлики придут за Стасом? И будет разрушена еще одна жизнь?

Хотелось ссориться, кричать и драться. А вместо этого он молча сидел на переднем сиденье и невидящим взглядом смотрел в окно, не замечая сменяющихся пейзажей.

Трудно давить в себе желание поссориться. Но важно одно – выжить. На остальное нужно закрыть глаза. Это и значит быть взрослым.

Очередная гостиница, очередная кофейная бурда из автомата. Антон продолжал молчать и в номере, в стотысячный раз перелистывая коротенькую сказку про хранителей времени. Она была дурацкая и жутковатая, написанная человеком, напрочь лишенным таланта. Но в ней была описана правда.

Ян Пастер – значилось на обложке.

И теперь они втроем которую неделю колесили по стране, все удаляясь от столицы, в поисках Яна Пастера. У них был список адресов всех Янов Пастеров, проживающих в стране. Но этого было мало.

Все трое устали от дороги, неизвестности и друг от друга.

Чтобы заглушить гнетущую тишину, какая бывает в помещении, где яростно молчат сразу несколько человек, Женя включила старенький пузатый телевизор. Там шли новости – раньше Антон считал это самой неинтересной и душной передачей в мире, даже телемагазин и то веселее. Теперь он настороженно следил за сводками, которые могли хоть как-то пролить свет на тайну остановок времени.

Но в новостном выпуске показывали ролик про какую-то суперодаренную тетку, «яркую звездочку, ворвавшуюся в мир политики и большого бизнеса в столь юном возрасте». Да что они вообще могут знать о возрасте?

«Если Стас решит свалить домой – ну и сам дурак, значит, не буду его останавливать», – в сердцах подумал Антон.

* * *

В этой глухомани, куда они забрались, не оказалось ни одной гостиницы. Зато здесь должен был жить предпоследний Ян Пастер из их списка.

Антон предложил переночевать в палатках, и Женя его поддержала. Стас остался в меньшинстве, и перспектива такой ночевки ему не нравилась совсем. Он ни разу этого не делал.

– Тогда спи в машине, – бросил Антон с той же задавленной агрессией, которая даже в мимике отражалась, стоило ему заговорить со Стасом.

– А если мимо проедет полиция? – возразил Стас. – Разбудят, станут допрашивать: что это я посреди дороги сплю?

– Кто говорит спать на дороге? – парировал Антон. – Заедем в поле или лучше на поляну, найдем кустики.

– Какие поляны, какие такие кустики? – не сдавался Стас. – Это как вообще, это какая нужна машина, чтобы она проехала в эти самые кустики? Трактор? Джип? У нас-то – арендованная легковушка-развалюха. Ее портить нельзя, вообще потом не расплатимся.

Вот в такие моменты особенно верилось, что и Женя, и Антон действительно подростки во взрослых телах. Очень уж многого они или просто не знали, или слабо себе представляли, как что устроено и работает.

И когда у Антона вылезало это незнание, он смущался и злился еще больше, причем почему-то не на себя, а на Стаса.

К тому же Стасу не хотелось, чтобы Женя сидела с Антоном в палатке, а он – отдельно, где-то там в машине.

Тогда было решено оставить машину на ближайшем съезде, ведущем в лес, раз не за кустиками, то хотя бы за деревьями вдоль дороги. Дальше шли пешком, нагруженные вещами и палаткой.

«Вот тебе и очередной новый опыт», – кисло подумал Стас.

Когда они нашли симпатичное и относительно безопасное, с точки зрения Антона, место для лагеря, заартачилась Женя – мол, мальчики должны ночевать отдельно от нее.

– Ну где я тебе сейчас вторую палатку достану? – в отчаянии покачал головой Антон.

Желая досадить Антону, Стас вызвался вернуться обратно в машину и там же переночевать, прихватив его с собой, но и этот вариант Антону не понравился категорически. Разделяться – опасно; оставлять Женю одну в лесу, пусть и не в самой его глуши, – тоже.

Пришлось набиваться не в такую уж надежную и совершенно точно тесную для троих людей палатку. Ночевать на земле, от которой Стаса отделяли только дурацкая пенка и не менее дурацкий спальный мешок – последний ему милостиво уступил Антон. В холоде и унынии, не лето ведь. Да и летом такое времяпровождение точно не для него, решил Стас.

– Смотрите, ребята! Подснежники! – совсем как-то по-детски восхитилась Женя.

Вторую палатку добывать не пришлось. Писатель Ян Пастер был от них меньше чем в километре, но они об этом не знали.

Глава 2

Заброшенная деревня

Утром они отправились в деревню, где предположительно должен был найтись дом Яна Пастера. Она оказалась в двух шагах от их места ночевки, и Стас уже было возмутился, что вот, не послушай они Антона, могли бы в деревне переночевать, но осекся: что-то было не так.

Они шли по полю, и с каждым шагом становилось понятнее, что дома заброшены, а деревня разрушена. В некоторых домах зияли дыры в крышах, у других крыш вообще не было. Покосившиеся строения с давно облупившейся краской, выпячивающие на всеобщее обозрение оголенные, посеревшие от времени доски. Заборов не было, участки заросли травой и деревьями, вокруг некоторых домов лежали непроходимые буреломы из поваленных деревьев, корней и веток.

«Как в компьютерной игре в жанре постапокалипсис, – подумал Стас. – Земля после вторжения пришельцев или какой другой катастрофы, еще более катастрофичной. Жутковато. Скорее бы вернуться на трассу».

Женя держала его за руку и двигалась с испугом, поминутно оборачиваясь на дорогу, по которой они пришли.

Стас скосил глаза на Антона. Тот, видимо, из последних сил пытался сохранить лицо, но на нем явственно читались усталость и горькое разочарование.

Деревня была небольшая – всего одна улица. За полчаса они добрались до ее конца и прошли половину пути назад.

Антон остановился, полез в свой рюкзак. Достал бутылку с водой и долго, сосредоточенно пил. Потом набрал воды в ладонь и брызнул себе на лицо. Стасу надоело.

– Пошли к машине, – раздраженно бросил он.

Антон не стал спорить.

– Стойте! – крикнула Женя, вырвав свою ладонь из руки Стаса. – Вы что, не видите? Там – дым!

* * *

Вдалеке за деревней, где снова начинался лес, кто-то топил печку. Они, не сговариваясь, кинулись туда со всех ног, спотыкаясь и поскальзываясь на грязной земле, покрытой корочками тающего льда и снега.

Ближе, еще ближе. Это был даже никакой не лес, а всего несколько деревьев – таких старых и огромных, что они скрывали от посторонних глаз и дом, и печку с дымом, и стоящую перед домом машину.

Дверь была не заперта. Где-то в доме бубнил телевизор.

– И что нам делать? Войти? – почему-то шепотом спросила Женя. На Антона тоже навалилась непонятная робость, он нерешительно застыл на крыльце.

– А что, если это не его дом? – нерешительно начал он.

Стаса такая медлительность удивила. Ну и что, если даже это дом не того самого писателя, скорее всего, здесь живет кто-то вменяемый. Тот, кто как минимум топит печку и водит машину.

– Спросим дорогу, узнаем, не живет ли здесь этот несчастный писатель, – что такого?

– А если тут маньяк? – Женя произнесла это, и сама испугалась. Как будто уже поверила, что здесь точно маньяк обитает.

Ну а кто еще будет жить на задворках заброшенной деревни?

– Давайте обойдем дом, – вышел наконец из оцепенения Антон. – Может, он на заднем дворе.

Не уточняя, кто такой этот он – маньяк или несчастный писатель. Или и тот и другой одновременно.

Они всей толпой неловко спустились с крыльца и отошли на два шага назад. Сразу стало как-то легче и безопаснее.

За домом действительно обнаружился огород внушительных размеров. Со стеклянной теплицей и двумя пленочными парниками. Пустыми, как и положено ранней весной.

На табурете спиной к ребятам сидел, сгорбившись, человек, одетый в коричневую кожаную куртку, – незаметный на фоне сырой земли. И ковырял что-то палкой. Он их не слышал.

– Надо к нему подойти, – неуверенно начала Женя. Они всё медлили.

– И что ему сказать?

– Что ищем Яна Пастера и все такое.

– А если он начнет ругаться?

– И что ты тогда предлагаешь? Пойти обратно к машине?

– Нет... я просто думаю... глупо, да? Но я так боюсь, что это не он. А пока мы не спросили, это может быть и он, пока мы точно не узнали, понимаешь?

Женя не поняла. А Стас – понял. Представил так ясно все надежды Антона, держащегося за этого призрачного писателя как за соломинку и потому страшащегося эту соломинку потерять, что у него в душе шевельнулось что-то вроде сочувствия. Ну, если не сочувствие, то понимание точно.

– Давайте я подойду, – вызвался Стас.

Он сделал несколько шагов по направлению к человеку и вдруг представил, как глупо они выглядят со стороны. И как глупо – со стороны – себя ведут. Вломились на чужую территорию, причем к тому, кто очевидно ищет уединения. Зачем, почему – на эти вопросы не ответишь так, чтобы тебя не приняли если не за сумасшедшего, то за кого-то с явным прибабахом. Сказка, видите ли, про время. Пульт по управлению временем. Писатель. Карлики.

Стас так и стоял позади сидящего к ним спиной человека. И отчетливо услышал, как Антон пробурчал: «Трепло и слабак». Стасу стало обидно. Он уже повернулся к Антону, чтобы высказать все, что о нем думает. И про то, как Стасу не нравится, когда его выставляют дураком, и про то, что со стороны они действительно ведут себя как дураки, все трое. Но тут человек в куртке наконец обернулся:

– Вы кто такие? Что вам надо? Это частная собственность!

Голос у него был низкий и зычный, плохо сочетающийся с его внешностью – человек в куртке оказался дряхлым стариком с пронзительными голубыми глазами. Все его лицо было прорезано глубокими морщинами, спина сгорблена так, что ее уже не распрямить просто потянувшись. Руки тоже были скрюченными и какими-то узловатыми, их покрывали такие же бледные веснушки, что и Женину правую руку.

Двигался при этом старикан стремительно и всем своим видом показывал, что совсем не рад непрошеным гостям.

– Это вы – Ян Филипп Пастер? – сделал шаг навстречу старикашке Антон.

– Не знаю никаких Пастеров. Уходите!

– Это вы написали книжку про хранителей времени? – крикнула Женя.

Старик на мгновение замер, а потом еще больше разозлился и стал прогонять ребят с удвоенной силой:

– Полицию вызову! Пошли отсюда! Ну!

– Послушайте, да послушайте же! Мы знаем про время, – отбежав на безопасное расстояние, надрывалась Женя, – у нас есть с собой эта коробка. Пульт для управления временем!

Услышав эту фразу, старик схватился за сердце. Антон схватил Женю за руку и встряхнул, увлекая за собой.

– Вон пошли! Вон! Убирайтесь!

* * *

– Зря мы ушли, может, ему нужно было вызвать скорую? Он так орал...

Они сидели в машине. Стас нервно барабанил пальцами по рулю. Антон на заднем сиденье грыз ногти. Это выглядело комично – такой здоровый дядька с такой детской привычкой.

– Нет, ну вы видели, как у него переменилось лицо, когда я крикнула про коробку?

Ни Стасу, ни, видимо, Антону сказать на это было нечего.

– И что нам теперь делать?

Будь воля Стаса – они бы вернулись на шоссе. Но наверняка сейчас Антон выкинет что-нибудь вроде «давайте возьмем дом в осаду», «будем ночевать в палатке на крылечке» или что-нибудь еще. Стас помнил про Антона и его соломинку.

Люди в отчаянии способны на совершенно невообразимые вещи.

– Ребят. Давайте я с ним поговорю. Я не знаю, он это или не он. Но про коробочку он совершенно точно что-то знает. – В итоге Женя их уломала. В сумерках деревня и ее окрестности выглядели жутко. Не хотелось даже представлять себе, как здесь все будет с наступлением темноты.

В домике, куда им вход был заказан, приветливо и уютно горел свет. Старые пыльные окошки светились желтым.

И снова они топтались на крыльце, глядя на эти самые окошки. Стасу пришло в голову глупое сравнение с колядками – как это описывалось в книжках, где деревенские дети в каком-нибудь лохматом году точно так же, наверное, мялись на порогах чужих избушек.

Женя решительно постучала. Потом еще и еще. Она уже было хотела затарабанить в дверь со всей силы, но Антон остановил ее. То, что Антон то и дело ее останавливал, Стасу не нравилось совсем.

Тишина вокруг была удивительно пронзительной. Такой же, как когда они ночевали вчера в лесу. Телевизор в домике – и то молчал.

Женя решила разбавить эту тишину пламенной речью. Слова она не произносила, а выкрикивала с такой отчаянной интонацией, что очень хотелось ее обнять, лишь бы не слышать этих негодующе-трагичных ноток в ее голосе:

– Послушайте! Вы же написали эту книжку, я точно знаю – это вы. Потому что я видела, как изменились ваши глаза, когда я сказала про эту проклятую коробку. Вы точно знаете, что она такое. Вы вот написали книжку – для чего? Чтобы предупредить людей, чтобы уберечь их? Это ведь не сказка совсем, это – правда. Пожалуйста, вы должны нас выслушать. Мы так давно вас ищем. Мы не были дома уже год. Мы нажимали на кнопку, и у нас отняли много лет. Не знаю сколько, но это было ужасно! Я не могу вернуться домой, у нас отняли нашу жизнь, и я хочу ее обратно!

Потом, размышляя о том, почему старик открыл дверь и пустил их в свой дом, Антон пришел к выводу, что, когда не помогает уже вообще ничего, единственное твое оружие – это искренность. Но тогда он даже не подозревал, насколько мощное это оружие и сколько жизней, включая свою, при помощи искренности можно спасти.

ГЛава 3

В доме

Старика звали Ян Филипп Пастер, и ему было тридцать пять лет. Он не хотел, чтобы его нашли, и думал, что это невозможно: все его книги были изъяты из библиотек и магазинов, на людях он почти не появлялся, социальных сетей не вел и на редкие письма не отвечал.

– Удивительно, – покачал он головой, – как к вам могла попасть эта книжонка?

Антон рассказал ему про Эю – про то, как они «ходили на охоту» по букинистическим лавкам и магазинам старых книг.

При мысли об Эе стало грустно – он с ней не попрощался, ничего не объяснил, а ведь она сделала для него столько хорошего. И с работой помогла, и эту самую книгу подарила.

Он встряхнулся:

– Главное, мы вас все-таки нашли.

Старик посмотрел ему в глаза, и Антон не отвел взгляд. Все, что он говорил, было правдой, какой бы безумной она ни казалась.

– Бедные дети, – теперь он смотрел на Женину покалеченную руку, – бедные-бедные вы мои дети.

Они остались у Яна надолго. Его дом был очень старым, когда он его приобрел, уже почти нежилым. Участки здесь продавались по такой смешной цене, что на эти деньги в столице не купишь даже комнату. Причем участки были огромными. Просто заброшенными.

Первое время старик ворчал, что с появлением ребят в доме теперь яблоку негде упасть, что они шумят и делают слишком много резких движений. Но очень быстро стало понятно, что ворчит он больше для вида. Его выдавало то, как внимательно он слушал, какие вопросы задавал и как время от времени проговаривался о том, что это большое счастье – быть не одному.

Незаметно, как-то само собой они распределили домашние обязанности, и каждому нашлось занятие по силам и относительно по душе. Антон скучал по своему дому, где у них тоже был огород и кухня была похожа. И тоже была печь, хотя в последние годы они ей почти никогда не пользовались. Здесь царил простор, а близко посаженных друг к другу многоэтажек, давивших на Антона своей безликостью и объемом, не было. Здесь даже дышалось легче.

Они обедали все вместе – и все вместе потом убирали со стола, мыли посуду. А вечерами подолгу беседовали и даже горячо спорили. В основном о том, что делать дальше.

Старик подсказал им одну идею, заключалась она в том, что, при всей фантастичности ситуации, надо быть реалистами: если ничего не изменится, им нужно подумать о том, как жить дальше. Жить с этим. Он же приспособился, придумал, как выжить, смогут и они.

– Да я все время об этом только и думаю! – пожал плечами Антон.

– Да? И что надумал?

Антон промолчал. Слишком уж жалко прозвучало бы: «Ну, я придумал, что нужно найти вас, а там видно будет».

– Как дальше жить? Как легализоваться, м-м? Есть у меня одна мысль.

Две пары глаз уставились на Яна. Только Стас смотрел не на старика, а на Женю – на то, как она смотрит на Яна. Как в ее глазах загорается огонек надежды.

– Самое простое, что приходит на ум, – дождаться совершеннолетия, тогда вам можно будет вернуться к родным. Ну или семнадцати лет хотя бы. Когда ваш возраст будет более-менее, пусть и с натяжкой, совпадать с тем, как вы теперь выглядите. Понимаете? План не без минусов, конечно. Ждать еще долго. Но другого выхода я пока не вижу.

Женя чуть не заплакала. Как долго еще ждать этого момента.

– То есть как, просто взять и заявиться домой? Как мы к вам явились? – допытывался Антон. – А если нам не поверят? Ну, что мы – это правда мы?

– Тест ДНК же можно сделать... Доказать, там же вылезет, что вы – это вы, – подал голос Стас.

Они обсуждали, обсуждали и обсуждали. Спорили, радовались, когда появлялись новые идеи, и сникали, когда очередной план рассыпался при детальном разборе – был хорош в теории, но неосуществим на практике.

Иногда, устав от мозгового штурма, они нарочно переходили на нейтральные темы. Но все они так или иначе сводились к одному – к их общей трагедии и страданиям, которые она принесла.

– Вы бы собаку завели, было бы не так одиноко здесь...

– Вот еще, – качал головой Ян. – Люблю, конечно, собак. Но не хочу отвечать за кого-то, кроме себя. И так уже дров наломал... понимаете?

И снова становилось грустно.

Или:

– А огород вам такой огромный зачем? Вы же тут один. А этим всем заниматься одному – умучаешься...

– А, ну это просто. В общем, считается, что овощи домашние полезнее, без всяких там пестицидов и прочего, – вдруг дольше проживу на них?

И снова становилось неуютно.

О том, что конкретно случилось с Яном, они до сих пор не знали. Он выдавал информацию урывками, перескакивая с темы на тему, и было ясно, что о некоторых моментах ему слишком больно думать, не то что говорить.

Но такое прямое и активное участие, такое неравнодушие к их судьбе напоминало Антону родителей. Их бесконечную заботу, их постоянное беспокойство, которые раньше так его бесили. А оказалось, это было бесценно.

Интересно, что им с Женей вообще как-то очень везло на людей – все это время им попадались на пути в основном интересные, смелые люди, которые искренне пытались им помочь, ничего не требуя взамен. Ну, тот же Стас... как бы сильно он ни раздражал Антона, но он ведь тоже старался помочь. Бросил все свои дела, свой привычный распорядок жизни – и вот он тут, за сотни километров от дома, с ними.

Или – волонтеры в столице. И – Эя...

* * *

Антон и Стас ночевали теперь в одной комнате. Антон засыпал первым, вернее, притворялся, что засыпал, чтобы на корню обрубить все возможные разговоры.

А потом лежал с закрытыми глазами, изредка поглядывая на Стаса, и думал о том, что понял еще при первой встрече с ним, а Женя не осознает до сих пор. Что у Жени может не быть к нему, Антону, тех чувств, которые уже давно появились у него.

Что теперь он навсегда останется для Жени частью всей этой шизоидной эпопеи – страхов, страданий, выживания и разлуки с домом. Не самые приятные ассоциации.

А может быть, и нет. Сейчас это неважно, говорил себе Антон, главное – выведать у старика все что можно о хранителях времени. Придумать какой-то выход для всех. Для него, для Яна, для Стаса и Жени.

Думай, думай, думай...

– Конечно, я тоже их ищу... хотя бы слухи какие-то, упоминания, – разводил руками писатель. – Вот ты, Антон, ищешь год, а я – десять лет уже. Кое-что нашел, но этого мало.

– И? – вытягивала шею Женя, и настороженно прислушивался Антон.

– Ну что – и... Видите ли, когда кто-то останавливает время, он ворует его у других. Это я уже точно выяснил. Каждый раз именно так и происходит. Вот и слежу – вдруг где-то люди пропали без вести. А в другом месте в это время – появилась из ниоткуда группа стариков без документов и без памяти. Был и такой единичный случай. И не в нашей стране. Мы такие не одни, я это точно знаю.

– А что же вы делали все эти десять лет? – спросила Женя. Она старалась не смотреть на Яна. Ее пугала его внешность, его немощность, и, когда он говорил, она невольно трогала свою «состаренную» руку.

– Ищу информацию про них. А в остальное время пишу. Я много уже написал на самом деле.

– О чем?

– Об ограниченности времени, о том, что у всех людей существует этот лимит. И каждый раз, у каждого живущего в мире человека настает момент, когда кончается его время. И он умирает. Никаких исключений.

– Получается, вы пишете о смерти?

– Нет, только о том, что хорошо бы как можно лучше потратить отведенное время. Потому что оно рано или поздно кончится. Надо бы его беречь. Все, что я написал, – об этом. Я и о вас напишу, если вы не против.

Глава 4

Блестящая писательская карьера яна пастера

Для Яна Филиппа Пастера писательство представляло не что иное, как способ взаимодействия с окружающим миром. Весь мир был создан для того, чтобы Ян мог о нем написать, описать его, со всеми его плюсами и минусами. Иначе зачем это все?

То, что он будет писателем, он знал еще в детстве. Путь этот он выбрал себе еще подростком, и с годами его намерение только крепло.

Он рано понял, что талант – это еще не все. Если к таланту присовокупить упорный труд, настойчивость и начитанность, вот тогда уже будет «что-то». А если при этом ему улыбнется удача, это «что-то» может вылиться в писательскую карьеру.

Момент с удачей его беспокоил. Но он решил, что «подумает об этом завтра». Когда это «завтра» пришло – он убедил себя в том, что, в принципе, он человек удачливый, более-менее везучий. И больше об этом не думал (до поры до времени).

Своей непоколебимой уверенностью он заразил и маму. Поначалу она, конечно, сомневалась, но ведь все мамы убеждены, что их дети самые-самые – самые талантливые, самые остроумные и самые прекрасные на всем белом свете, разве нет? В любом случае у Яна была именно такая мама.

Она поддерживала сына всеми силами, на какие была способна. И не только в школьные годы, когда ей приходилось работать сразу в двух местах – на официальной работе и вечерней подработке, чтобы у ее сына все было не хуже, чем у других, и чтобы никто из жестоких детей (а дети действительно порой бывают жестоки) не смеялся над Яном.

Поддерживала она его и в институте, где Ян изучал историю и теорию литературы, историю кино, историю страны и еще много разных историй. Работать при такой нагрузке он, конечно, не смог бы.

Ему надо было писать – это самое главное.

Мамино крепкое плечо ощущалось и после института. Ведь у Яна все еще не было времени на то, чтобы пойти работать. Он – писал, а когда не писал – занимался тем, что пытался пристроить куда-то то, что уже было написано.

Ему хотелось последовать примеру своего знаменитого однофамильца: войти в историю и сделать при этом мир лучше. Или хотя бы просто войти в историю. О нем Ян, кстати, написал целый роман. Но оказалось, что издателей по каким-то причинам совершенно не трогают романы о знаменитых химиках, даже если в них вложены часы, недели и целые годы упорного труда.

В какой-то момент, после бесконечной вереницы отказов от издательств – маленьких и крупных, некоммерческих, коммерческих и даже иностранных, – Яну начало казаться, что книгоизданием занимаются не очень умные люди. Как иначе объяснить все эти отказы?

На самом деле он просто никак не мог попасть, что называется, в струю. Ведь на книги, как и на одежду, существует своя мода. Когда Ян закончил свой роман о химике Луи Пастере, в моду как раз вошло фэнтези. Пока он безуспешно пытался продать роман, на смену этой моде пришла уже совсем другая.

Ян не сдавался и засел за написание детектива в стихах. Детективной поэмы. Такого в литературе еще не было, и он очень рассчитывал на фурор.

Детектив получился аж на триста пятьдесят страниц. Но издатели по-прежнему оставались дураками. И все, что ему удалось сделать для своей новой книги (не считая того, что написать ее), – с большим трудом опубликовать ее крошечный отрывок в одном малоизвестном столичном журнале, который выходил раз в несколько месяцев и имел довольно узкий круг постоянных читателей.

Зато теперь с натяжкой можно было сказать, что Ян продается в книжных магазинах.

Время летело. Кардинально ничего не менялось. Он был одинок, но не чувствовал этого. Он нравился окружающим – своей экзотической профессией, своей начитанностью и кругозором, решительной упертостью на пути к поставленной цели. Некоторые из них могли бы стать для Яна друзьями. Но у него либо не хватало времени на подобные глупости, либо он считал этих людей ограниченнее и бесталаннее себя, а тратить время на них казалось ему ниже собственного достоинства.

Потом, спустя годы изнурительной борьбы, которая отнимала все его силы и не оставляла времени даже на творчество, Ян одержал победу: вышел первый его сборник рассказов. К тому времени он так перенервничал и устал, что не мог даже порадоваться. За него радовалась мама, но ее радость раздражала Яна – вот до чего он был разбит.

К тому же быстро обнаружилось, что радоваться особо нечему: тираж был до смешного мал – настолько, что Ян уговорил издателя вообще не указывать его в книге. И – самое главное – даже наличие изданной наконец книги в его биографии ничего особенно не меняло. Гонорары были смешными, еще смешнее тиража.

В глубине души Ян начал понимать, что это – то, чего он добился, – и есть его «потолок». Его любят читатели и критики – правда, читатели немногочисленные, а критики не самые махровые, не мирового уровня, но вполне себе профессионалы. У него теперь есть пара премий, ну как премий – дипломов. Денежных призов не предусматривалось, это вам не миллионы за Нобелевку. Которую он вряд ли получит. Как не получит и гонорара, достаточного для покупки машины, не говоря уже о квартире. А значит, он так и будет жить с мамой.

Понимание этих перспектив его ожесточило. Он злился на всех, на мир, который был так несправедлив, но главным образом на себя – что-то он такое сделал не так, чего не предусмотрел и не учел. Может, надо было упорно следовать моде и писать то, что продается? Может, следовало проводить дни и ночи не над книгами и не за экраном ноутбука, который он использовал исключительно как печатную машинку? Надо было общаться с людьми, обрастать нужными знакомствами и связями? Просить, уговаривать, предлагать свою помощь, чтобы всем было выгодно, как это говорят – ты мне, я тебе? Баш на баш?

А потом к нему в руки попала та самая коробка.

* * *

Вышло это так. Пребывая в прескверном настроении, Ян бесцельно брел вдоль проспекта. Проветривал голову и пытался отделаться от горьких мыслей: почему всяким неумным и бесталанным людям везет, а умным и трудолюбивым вроде него не везет совсем? Как это несправедливо. Дело было ранним-ранним утром, улицы в такой час пусты – и ничто не отвлекает от раздумий. Минувшую ночь Ян провел без сна, и это добавляло его прогулке некую зыбкую сюрреалистичность. При этом он так измучился бесконечными вопросами к самому себе, что сил удивляться чему-то у него уже не оставалось. В тот период жизни он пил много кофе и очень мало спал.

Поэтому, когда по пустынной улице бодро промчалась одинокая машина, Ян совершенно не удивился. Машина резко затормозила прямо посреди дороги – будто врезалась во что-то невидимое или что-то сбила. На капоте появилась здоровенная вмятина. Да и звук при столкновении был соответствующий – отчетливый удар о какое-то препятствие.

Машина сбила переходящего дорогу (или проплывающего над ней) хранителя времени. Но ни сидящий за рулем водитель, ни Ян тогда об этом не знали.

Ян знал только то, что видел собственными глазами: сразу после удара ему под ноги упала маленькая гудящая коробка. Она не разбилась, даже не поцарапалась.

Ян повертел ее в руках, осмотрел, сунул в карман пиджака и пошел дальше.

Хранители времени явились к нему почти сразу. Он не испугался их внешнего вида, потому что за свою жизнь успел навидаться такого, что карлики с лицами младенцев мало его удивляли. К тому же последние несколько лет Ян упорно и бесперспективно писал исключительно фантастику.

Удивительнее всего было то, каким способом они с ним общались: они смотрели на Яна, Ян – на них, и прямо у него в голове раздавались их голоса, а может, это был даже один, единый на всех голос. Ян не смог описать его, сколько бы потом ни старался, – он был одновременно и тихим, и громким, темп был и быстрым, и растянутым во времени, словно скороговорка, поставленная на замедленную скорость воспроизведения.

– Пульт. Наш. Время. Мотать. Контролируем, – сообщили Яну эти существа.

От звука их голоса у Яна ужасно разболелась голова, аж глаза заслезились.

– Ошибка. Не должен знать. Секрет. Помогают людям.

Имелось в виду, что эти монстры помогают людям. Следят за человечеством, контролируют время.

Например, когда человеческие дети растут, для них то ускоряют, то замедляют его течение. Растут дети во сне быстрыми скачками. Потому что под кровать им кладут пульт по управлению временем.

– Я тоже... помогаю людям... – еле выдавил Ян, – пишу... книги... Это важная работа. Делаю мир лучше.

Карлики были поражены таким поворотом дел и очень заинтересованы.

Оказалось, таких вот людей, как Ян, они особенно уважают и всегда стараются поддержать. Например, был такой молодой человек по имени Альберт Эйнштейн. Он долгое время стоял на пороге удивительного открытия, но последний шаг давался ему с большим трудом. Время шло, открытие не свершалось. Оно, кстати, было завязано на ремесле хранителей – дело там было как раз во времени и его человеческом восприятии.

Тогда они решили вмешаться. Растянули для молодого человека время. Чтобы он все успел – и подумать, и наконец додуматься. Так что теорию относительности он открыл, когда ему было всего двадцать шесть лет.

– Я бы тоже мог совершить что-то такое! – горячо взмолился Ян. – Ведь литература делает наш мир прекраснее. При помощи книги можно бороться со злом, достаточно описать его, рассказать людям о том, как оно опасно. Куда могут привести человеческие пороки. Как важно оставаться людьми, сохранять в себе человечность! Книги избавляют от одиночества. Книга, если это действительно хорошая книга, даже способна спасти человеку жизнь, остановить непоправимое, вытащить из петли...

– Помогать... – эхом откликнулись карлики.

– Вы только представьте, э-э-э... если вы умеете представлять, конечно. Представьте, сколько бы хороших книг я успел написать, помоги вы мне так же, как помогали Эйнштейну. У нас с ним очень много общего. Вы, может быть, не знаете, но я один из лучших писателей своего поколения. Да что там, один из лучших на Земле.

Это была самая пламенная речь в жизни Яна. И, как ему казалось, одна из самых искренних.

Так он обзавелся – не навсегда, но на какое-то время точно – волшебной коробкой и покровительством то ли высших, то ли потусторонних сил.

И началась у него совсем другая жизнь.

* * *

Теперь он подошел к делу с умом. Ведь практика показала, что мало написать хорошую историю – важно ее продать. Именно на этом сконцентрировал все свои силы Ян.

И пульт по управлению временем значительно облегчил и ускорил это дело.

Теперь Ян знакомился только с нужными людьми, тщательно продумывая каждый свой шаг. Он останавливал время, чтобы успеть изучить важного для него человека – понять, как ему угодить и получить от него желаемое. И останавливал снова – чтобы срежиссировать якобы случайную встречу, удивительное совпадение.

За модой он теперь внимательно следил, и за книжной, и вообще: важно было грамотно себя преподнести. Он собирался вот-вот стать публичным человеком.

Книжная мода совершила очередной прыжок, теперь на пике популярности оказались ужастики, и Ян взялся за дело с особым рвением. Это шло вразрез с его пламенной речью о том вечном и важном, что следует описывать в настоящих книгах. Но тогда он этого как-то не замечал.

Даже с учетом того, что он обладал теперь волшебным пультом, на само написание книг времени оставалось все меньше. Ян самостоятельно занимался рекламой, продажей и представлением своих творений. А если не занимался рекламой и продажами – налаживал связи, нужные для продвижения.

Он теперь прекрасно ориентировался в том, чего хочет – от него и вообще – публика, какие сюжеты раскупают активнее и охотнее всего, и писал только это.

Его первая известная книга, продвижением которой он занимался от и до, переросла в трилогию, а потом обзавелась предысторией-приквелом и собственной линией сувениров.

Внушительный доход ему принесла вторая книга, которая тоже получила предысторию и продолжение.

Теперь он уже жил отдельно от мамы в просторных апартаментах, которые были к тому же искусно обставлены – он специально приглашал дизайнера интерьеров.

Для того чтобы проходить курсы ораторского мастерства, разработки имиджа и искусства самопрезентации, приходилось снова и снова останавливать время.

В какой-то момент идеи у него закончились. А издатели, теперь сами закидывающие его звонками и письмами, просили, требовали и чуть ли не умоляли его выдать что-нибудь новенькое. Они даже между собой конкурировали: кто назначит больший гонорар за новую книгу Яна Пастера? План новых изданий был расписан Яном надолго вперед. А вот идей не было.

Он решил написать о самих хранителях времени – его безмолвных и невидимых покровителях.

И тогда к нему пришел мировой успех.

* * *

– Погодите. Мы целый год искали хотя бы упоминание о хранителях времени. А вы говорите, у вас был свой огромный фан-клуб и переводы на другие языки... И что фильм собирались про хранителей снимать, и в прессе это все подробно освещалось.

– А вы бы ничего не нашли и за десять лет поисков, – горько усмехнулся старик, – их больше нет. Ни одной книги. Эта вот книжонка чудом каким-то уцелела.

А тогда, на пике своей блестящей карьеры, Яну казалось, что наконец ему улыбнулась большая, просто громадная удача, как компенсация за все годы отказов и унижений. Ему казалось, что у него в руках не пульт по управлению временем, а пульт по управлению миром.

С мамой он виделся все реже. Теперь он и сам вел курсы – как написать бестселлер, как научиться писать книги за две недели и еще отдельный курс его личных секретов писательского мастерства. Особо злобные критики отмечали, что он «обмэтрился».

Мама звонила, но он был постоянно занят. Тогда уже готовился фильм ужасов по его книге «Часовые монстры», в которой он довольно детально изобразил реальную работу хранителей времени – то, что он знал от них самих, – но каким-то образом в конечном своем виде «Часовые» действительно стали скорее монстрами, чем помощниками. И главные «герои» с ними «героически» сражались.

Он твердо сказал себе, что, как только начнется производство фильма и все бесконечные правки-поправки-переговоры будут завершены, он наконец устроит себе выходные. Он их заслужил. И в первую очередь поедет к маме, подарит ей что-нибудь дорогое, о чем она давно мечтала. Это загладит вину за все эти неотвеченные звонки и отмененные встречи – и ему самому станет легче.

Он отсыпался, абсолютно убитый и измотанный, – накануне он надолго остановил время, чтобы все успеть. Но человеку все равно нужно есть, отдыхать и спать, иначе долго он не протянет. Перед сном молился, чтобы никто его не разбудил, потому что боялся отключать на телефоне звук, вдруг снова позвонит агент или редактор, появится какой-нибудь срочный вопрос по поводу грядущей экранизации. На кону были очень большие деньги, не только по меркам Яна, а вообще.

Но звонок, который его разбудил, был не от редактора и не от агента. И даже не от особо настойчивого фаната, каким-то образом узнавшего личный номер Яна.

Ему звонили из больницы, потому что его мама умерла.

* * *

Мамы не стало, потому что ее время на Земле кончилось. Мама, на которую у него так долго не было времени. Которая была всегда и, казалось, всегда будет. Где-то в отдалении, но в любой момент он сможет приехать к ней, обнять, увидеть.

Мама, которая была его единственным другом, которая была с ним с самого начала и всегда, до последнего была за него.

После похорон Ян надолго заморозил время и выл от бессилия и плакал, один, в остановившемся мире. Теперь, спустя много лет, думать о маме по-прежнему было очень больно.

Особенно не давала ему покоя одна конкретная мысль. Мысль настолько пугающая, что он так никогда и не решился ее озвучить: а не была ли ее смерть расплатой за остановленное время? Не сокращал ли он ее жизнь, снова и снова нажимая на кнопки? Ведь когда кто-то останавливает время, он ворует его у других.

Или – что было еще страшнее – не сократил ли Ян время ее жизни своим безразличием и отдалением?

* * *

А потом однажды утром все исчезло. Ян проснулся, всем телом чувствуя разбитость и какую-то новую пронзительную усталость. Привычно засунул руку под подушку – именно там он хранил пульт по управлению временем. Но там ничего не было.

Еле-еле добредя до ванны, он увидел в зеркале дряхлого старика. И сразу все понял.

Это он превратился в этого старика.

А почему он думал, что с ним такого не случится? Потому что обещал написать много полезных и стоящих книг? А вместо этого настрогал за это время кучу глупых и неоправданно кровавых ужастиков?

Он сидел на полу в ванной долго-долго, и казалось, что мир остановился сам по себе, без всяких вспомогательных устройств и коробок.

Исчезли не только пульт и годы жизни Яна. Все его книги, все упоминания о нем растворились вместе с ними. Остались только две книги – про химика Луи Пастера и ранний сборник рассказов, да еще журнал с отрывком из детективной поэмы.

То, что было написано до встречи с хранителями времени. И паспорт, где значилось, что смотрящему из зеркала на Яна старику – двадцать пять лет.

Он не хотел рассказывать эту историю ребятам, потому что ему было слишком больно и стыдно. Единственная книга, над которой он плакал с тех самых пор, – это «Сказка о золотой рыбке». Чудовищно грустная вещь, если вдуматься.

Кое-что он рассказал, кое-что – например, про маму или про то, как он обманул хранителей времени, наобещав им одно и сделав при этом совсем другое, – утаил.

Впервые в жизни при таких странных обстоятельствах у него появились друзья. Он боялся, что, узнай они правду, они тут же от него отвернулись бы.

– Если бы можно было отмотать время назад и исправить что-то одно, что бы вы сделали? – спросил его как-то Антон.

– А ты?

– Я бы оставил этот пульт лежать у Лизы под кроватью. Я бы его не трогал. И проследил бы за тем, чтобы и она его тоже не трогала. И мы переехали бы из этого дома, как и собирались. Вот что больше всего на свете мне хотелось бы изменить.

Антон повторил свой вопрос, но ответа на него у Яна не было. Ему казалось, что слишком многое надо было бы менять, тут чем-то одним уже ничего не исправишь.

Сейчас ему было тридцать пять. А выглядел и чувствовал он себя на все семьдесят. Про себя он давно уже сдался и не верил, что они смогут хоть что-то изменить: ни эти несчастные подростки во взрослых телах, ни он сам. Он считал, что плана лучше, чем он предложил, им не придумать. Хорошо бы они остались с ним на эти несколько лет, которые им нужно будет переждать до совершеннолетия. А если повезет, может, они и потом его не оставят.

И все, что ему теперь по силам, что он должен – хранителям и самому себе, – да и, в общем-то, все, что ему теперь остается, – это писать. Обо всем, о чем он обещал написать и не сдержал слово.

О времени. О том, как быстро и безвозвратно оно уходит. О том, что за него потом приходится платить. Что, пока человек жив, у него еще есть шансы успеть. И что это самое важное.

Глава 5

Эффект бабочки и парадокс убийства дедушки

– Это, кстати, полный бред, то вот, что ты сказал. Насчет вернуться назад и исправить что-то одно в прошлом. Ты про эффект бабочки когда-нибудь слышал?

Антон смерил Стаса уничижительным взглядом и ответил, что да, конечно, он слышал об эффекте бабочки, но...

– А еще есть эффект дедушки, это такое официальное название, я не шучу. Это – чтобы тебе объяснить понятным языком – парадокс примерно о том, что если отправиться в прошлое и убить своего деда, то он никогда не встретит бабушку, следовательно, и ты не родишься.

– Это ты откуда узнал, из фильмов? – взорвался Антон. – А то я что-то не припомню, чтобы у тебя была ученая степень по физике!

– Ребят, хватит уже, – вмешалась Женя, – расскажите лучше, в чем заключается эта ваша теория относительности.

Антон уже было открыл рот, но Стас и тут успел первым:

– Ну, если попроще, чтобы даже Антон понял: действительность не одинакова для всех, каждый воспринимает ее по-своему. Все зависит от системы отсчета, в которой находится человек. Например, час с любимым пролетает как секунда, а секунда, проведенная в кипящем котле или на раскаленной сковороде, длится целую вечность. Все относительно.

– Это так считается, – вставил Антон, – а еще считается, что нельзя останавливать время.

Час со Стасом для него и правда был как вечность в кипящем котле. Или в горящем костре. То еще удовольствие.

А еще он заметил, что, говоря о любимом человеке, час с которым проходит как секунда, Стас покраснел и отвел глаза от Жени.

А сам Антон как-то незаметно и неуклонно отдалялся от Жени и не понимал, как это остановить. Ему было хорошо со стариком, если с Эей ему приходилось все время молчать, то теперь, наоборот, он говорил не переставая. И не только для того, чтобы выведать все, что Ян знает про время, а просто потому, что его правда слушали. И ему самому правда было интересно. Еще ему было жаль старика – он чувствовал, что тот чего-то недоговаривает, но как его разговорить – не понимал.

– Больше всего меня мучает вопрос: был ли я плохим человеком? – произнес, поморщившись, старик, когда они остались с Антоном наедине. Смотреть на Антона он избегал, изучал свои сморщенные руки.

– Вы знаете... – Антон задумался. – Мне кажется, никто не просыпается однажды утром с мыслью «А стану-ка я плохим человеком. Или вором. Или даже убийцей». Все получается само собой. Не знаю, это ли вы хотели услышать, но я думаю примерно так. Все относительно.

– А по тебе и не скажешь, что тебе пятнадцать лет, – улыбнулся Ян.

– Так по мне и не видно, что мне пятнадцать.

– Что есть, то есть, твоя правда.

Антон заметил, что после этого разговора Ян повеселел. Он даже дал Антону почитать свои рукописи. После прочтения той злополучной огрызочной сказки про хранителей времени Антон опасался, что все остальные произведения Яна так же беспомощно бесталанны. Но оказалось, что нет.

Природа оживала, вместе с ней оживал и Антон. Впервые за все время скитаний он чувствовал себя почти нормально. Если бы не Женя...

У него с Женей случилась очень неприятная ссора, такая же крупная, как под прошлый Новый год, когда он думал, что потерял ее навсегда.

Причем Антон искренне не понимал, почему Женя его не понимает. Дело в том, что Женя (Антону казалось, что не без помощи Стаса) узнала о его переписке с сестрой. И вроде даже сначала обрадовалась – как он это все ловко придумал, что хоть как-то, пусть и таким кривым способом, поддерживает связь с родными. И тут же захотела проделать этот же номер сама – написать своей маме под каким-нибудь выдуманным именем.

Антон категорически запретил ей это делать. Женя заартачилась – как он может вообще что-то ей запрещать?

Если она не понимает, почему нельзя писать маме, значит, ей действительно надо что-то запрещать, а что-то разрешать, взорвался Антон.

Все его нутро кипело от ярости. Неужели Женя не осознает таких очевидных вещей – как тяжело сейчас приходится не только самой Жене, но и ее маме? Маме, у которой Женя была одна на свете. Маме, которая, скорее всего, Женю уже похоронила и до сих пор оплакивает. И будет оплакивать еще долго, всю жизнь, если они что-то не придумают.

Но Женя его и слушать не хотела. У нее вообще в последнее время появилась странная глухота ко всему, что было важно для Антона и – как ему казалось – для них обоих.

Он попытался взять себя в руки. Подышал. Как мог, постарался смягчить голос, но тон все равно получился резким.

– Жень. Поверь мне, пожалуйста. Это. Очень. Больно. Это неимоверно, невыносимо больно – общаться с Лизой и не иметь возможности написать ей ни слова правды. Узнавать от нее крохи информации о маме и дяде Сереже. О том, как они страдают. Я ни за что не допущу, чтобы ты пережила подобное.

Женя возмутилась: с какой стати он решил, что у него есть полномочия что-то там допускать или не допускать?

А потом они просто перестали разговаривать, и каждый остался при своем мнении. Но ведь именно мнение Антона было правильным! Это же очевидно.

Стас последовал примеру Жени и тоже перестал общаться с Антоном. Тут у Антона возражений не было, потому что любой, даже самый короткий, разговор на самые нейтральные темы давался им очень нелегко. Как будто между Стасом и Антоном лежал тяжелый, непроходимый бурелом, как на заброшенных участках в деревне.

* * *

Стас вообще ушел побродить по той самой заброшенной деревне в гордом одиночестве, что было совсем на него не похоже. Обычно он избегал и уединения, и подобных жутковатых мест.

Но ему надо было подумать. И понять – принимать или не принимать одно трудное решение. И вроде бы сейчас представился наконец случай, но выбор давался мучительно тяжело.

Стас решил разложить все по полочкам с самого начала. Чем больше он раскладывал – тем быстрее шагал. Это тогда, ранней весной, единственная улица деревни была одним сплошным месивом из глины, земли и грязи. А сейчас, в разгар лета, глина сухая, в трещинках, и, если наступить на эти корочки, поднимается легкая голубая пыль.

Они торчали здесь уже очень долго, а толком ничего не происходило. Ну узнали они кое-что от Яна, но разве им это хоть в чем-то помогло? Сколько еще продлится их отсидка? Он уже сто раз позвонил маме и даже взял в университете академический отпуск, но к чему это все в итоге приведет? К тому, что Стас шаг за шагом потеряет все, подобно Антону и Жене? И ох уж этот Антон... крайне неприятный тип. А Женя так его расхваливала, была о нем такого высокого мнения. Ага, и о нем, и о его сомнительных умственных способностях.

Логичнее всего поступить так, как им сразу посоветовал старик, – просто ничего не делать, ни в коем случае не жать больше на кнопки и спокойно дождаться того момента, когда Жене (ну и Антону, ладно) можно будет, как это сказал старик, «легализоваться». Вернуться домой, к нормальной жизни. Подумать о будущем.

И «пережидать», по мнению Стаса, следовало дома, в столице. Он был уверен, что мама его в этом поддержит. Поможет Жене всем, чем только сможет. А Стас вернется к прежней жизни. Он вообще почему-то даже как-то неожиданно для него самого больше всего скучал по своему старенькому, еще от дедушки доставшемуся паяльнику. Сколько микросхем он реанимировал при помощи этого верного друга...

Ян Женю пугал (вернее, пугал не сам он, а его возраст), а Стасу просто не нравился – каким же надо быть идиотом, чтобы так бездарно распорядиться полученным даром.

Сколько бы Антон ни твердил, что жизнь в доме старика идет им на пользу, у того был свой, довольно специфический образ жизни, и они неумолимо его перенимали. Вставали чуть свет, ложились так рано, как не ложатся даже дошкольники. Как будто, общаясь целыми днями с дедушкой, они сами постепенно превращались в стариков.

Надо было уезжать. Возвращаться к маме, к привычной жизни, которую Стас, оказывается, очень любил, какой бы серой и обыденной она ни казалась. Женю – взять с собой. Но как бросить старика и куда девать Антона?

И вот пазл наконец сложился сам собой благодаря этой дурацкой перепалке, которая случилась между Женей и Антоном.

Стас остановился. Узнав о том, что Антон под чужим именем переписывается с сестрой, он наконец придумал, как его нейтрализовать. Не то чтобы сильно ему навредить, но вот как-то так, чтобы Антон дал им уехать.

Он решил написать Антоновой сестре сам. Рассказать про Антона, прислать его телефон и адрес хибары, в которой они живут со стариком. А там пусть Антон сам со своими родственниками разбирается.

И он так и сделал. Прямо этим же вечером, чтобы не тянуть с неприятным и трудным делом, а раз – и как пластырь содрать. Ничего не подозревающий Антон смотрел в это время новости вместе с Яном. Они смотрели новости каждый день, все еще надеясь услышать там что-то такое, что станет зацепкой.

Речь снова шла об уже знакомой Антону «яркой звездочке на политическом небосклоне». Теперь диктор рассказывала про то, как эта одаренная особа получила большой грант, а вместе с ним приглашение стать самым молодым представителем своей страны в Организации Объедине...

– Да как она все успевает, – покачал головой развалившийся в кресле Ян. Спина болела зверски, видимо, погода собиралась портиться.

– Не знаю, – откликнулся Антон, не отрываясь от экрана.

«Яркую звездочку мира политики и бизнеса» звали Ива Стах.

Глава 1

Разминувшиеся поезда

Дни стали короче. А земля по ночам остывала, и пустая деревня тонула в тумане. Он окружил и дом писателя – теперь казалось, что дом стоит в белесой пустоте, а мира вокруг нет.

Женя снова разговаривала с Антоном и вообще повеселела. Настолько, что снова начала писать короткие и нескладные стихи, по своей несостоятельности не уступавшие той сказке Яна. Было у нее, например, такое:

Мотив убывающего времени был неизменной константой всех ее ужасных стихотворений.

Повеселела оттого, что у них впервые появилась зацепка. В то, что зацепка может оказаться ложной, Женя не верила. По ее расчетам, им не везло так долго, что сейчас как раз должно уже повезти – самое время.

Она даже несколько раз гадала на ромашке: «Правда-неправда-правда-неправда-правда». Ромашечное предсказание подтвердило ее уверенность.

Зацепка заключалась в той девушке, которую они видели по телевизору.

Антон заинтересовался Ивой Стах. И чем дольше изучал ее, тем сильнее погружался в детали. Странности окружали всю ее карьеру – нужно лишь знать, куда смотреть и что искать. Взять хотя бы стремительность ее взлета. Человек физически не способен быть в стольких местах одновременно, разве что у него есть телепорт.

(Или пульт по управлению временем.)

Антон окончательно убедился в мысли, что Ива Стах связана с остановками во времени, когда он откопал расследование одного журналиста. После публикации материала автор пропал без вести. Исчез начисто: социальных сетей не вел, статьи после того расследования у него не выходили. И само расследование было удалено отовсюду. Только, как говорят, интернет все помнит, надо лишь поискать: фотографии его материалов нашлись на одном не очень популярном форуме.

В статье журналист указывал на множество белых пятен в биографии Ивы Стах и такое количество противоречий, что в финале пришел к выводу: возможно, речь идет о похищении чужой личности. Потому что до определенного года госпожа Стах была одним человеком, а потом в мгновение ока стала совершенно другим.

Антон всматривался в ее фотографию до тех пор, пока у него не заслезились глаза. Она чем-то неуловимо напоминала ему Эю – но чем?

Мнения разделились – Антон считал, что нужно встретиться с Ивой Стах, Женя его поддерживала, а Ян махал руками.

Стас в обсуждении не участвовал – переписывался с кем-то в сети, и дело было, по его словам, очень серьезное и срочное. «Лишь бы ничего там с его мамой не случилось», – подумал Антон. При всей неприязни к Стасу, он все равно умудрялся переживать и за него тоже.

– Хорошо, предположим – только на секунду предположим, – что ты прав. И у этой особы есть пульт, которым она небезуспешно пользуется, – горячился старик, – но из статьи того журналюги выходит, что странности преследуют ее уже очень давно. Как ей это все сходит с рук, ты как себе это представляешь? Да за ней давно уже пришли бы хранители времени!

– Не знаю. – От напряжения Антон запустил обе руки в свою кудлатую шевелюру – появилась у него с некоторых пор такая привычка. Расчесать это потом не было никакой возможности. – Может, они ждут? Наблюдают? Вы сами говорили, хранители видят все, что было, есть и будет, одновременно. Может, все случается в свое время, как и должно? Тем более хорошо бы нам тогда поторопиться, успеть до того, как они придут за Ивой.

– Слушайте, а может, она все делает правильно и они вообще за ней не придут? – вмешалась Женя. – Они же вам тогда прямо официально разрешили пользоваться пультом? Может, этой Иве суждено совершить что-то такое... ну, стать великой?

Она с трудом посмотрела в лицо Яну. Уж очень ее пугали его морщины.

В конце концов Антон твердо решил поехать на выступление Ивы Стах, которое должно было состояться в начале осени. Там предполагались фото– и автограф-сессия, лучшего момента обратится к ней лично и не придумаешь.

Женя была полностью за и хотела составить ему компанию, но Антону удалось уговорить ее остаться. Памятуя недавнюю ссору, он и не пытался больше ничего ей не позволять или не разрешать. Пошел от обратного, убедил, что тут, пока он будет в отъезде, она совершенно незаменима и якобы даже остается за старшего.

Хотя, конечно, за старшего оставался Ян, во всех смыслах. И он по-прежнему был против поездки.

– Постой, а если это тебе ничего не даст? – волновался старик. Он очень не хотел отпускать Антона. Ему прямо физически виделось – быть беде.

Тем не менее он купил билеты для Антона и даже снял на всякий случай номер в гостинице на свое имя. Когда тебе тридцать пять, это во многом развязывает руки в плане выбора действий, которые ты можешь совершить.

– Тогда просто вернусь. Нажмем на кнопку – и будь что будет. – Это они беседовали уже наедине, втайне от Жени.

– Знаешь, когда вы только появились... Ну, не совсем в самом начале, тогда-то я просто хотел вас всех прогнать. В общем, признавать это трудно, но... Когда вы тут уже прижились, я смалодушничал. Не хотел, чтобы мы какие-то зацепки нашли, чтобы ты нашел. Мне нравилось все как есть: поживете у меня, пока вам не стукнет восемнадцать. Может, и потом, после, не захотите меня оставлять. И тогда я умру не один. – Он схватил Антона за руку и до боли сжал ее, несмотря на мучивший его жуткий артрит.

– Но ведь сейчас ты так не считаешь? – не замечая, что впервые обращается на «ты», спросил Антон.

– Нет. Конечно нет.

– Вот видишь. Люди могут меняться. Я вернусь. Обещаю. А ты, пожалуйста, последи за Женей. Я за нее беспокоюсь. Если она тише воды ниже травы – значит, в следующую минуту что-то исполнит.

– Но ведь люди меняются, Антон? Мне кажется, изменилась и Женя.

– Да... – неопределенно ответил Антон. Получилось то ли – «да», то ли «да?». – Я в любом случае скоро вернусь. Обещаю.

* * *

Так странно бывает в жизни – неслучайные случайности, совпадения, которые кажутся людям провидением Судьбы, предзнаменованием и даже иногда (особо одаренным) – результатом их околоэзотерической деятельности, силы намерения.

Так или иначе, в определенный момент времени Лиза и Антон оказались в одном и том же пространстве, очень близко друг к другу – их разделяли только стекла в окошках купе. Эта близость длилась не больше секунды, и – по иронии судьбы – Лиза именно тогда отвернулась от окна, в которое смотрела битый час не отрываясь. А Антон как раз закрыл глаза, прижимаясь пылающим виском к прохладному стеклу окошка.

Антон ехал в одну сторону – в столицу, Лиза – в противоположную. Для нее пунктом назначения была ближайшая к разрушенной деревне железнодорожная станция. Она ехала к брату, еще не зная, что ближе, чем они были в те минуты, когда их поезда встретились, они не будут уже никогда.

И что с Антоном она никогда уже больше не увидится.

Именно с Лизой последние дни переписывался и даже созванивался Стас. Вернее, она сама ему позвонила.

– Если это такая глупая шутка... то я... я найду вас. И убью, – взволнованно зашептала она. Нельзя было допустить, чтобы мама хоть что-то услышала. – У вас правда есть информация о моем брате? Чего вы хотите? Денег?!

Стас выбежал на улицу. Ему тоже было важно сохранить Лизу в тайне. До поры до времени.

– Не нужны мне никакие деньги. Я просто хочу помочь. Я знаю, где он. И он, и ваша соседка, Женя. Они оба живы, с ними все хорошо.

И Лиза, стойкая Лиза, которая не проронила за этот год ни одной слезинки, разрыдалась. От облегчения, от какой-то нереальной, никогда до этого ей не ведомой радости. Не от надежды – от самой возможности ее появления.

Мама все-таки что-то услышала.

– Ничего, мамочка, ничего. Это я от радости, правда. – Лиза улыбалась сквозь слезы. – Кажется, случилось что-то очень-очень хорошее, вот я и не выдержала. Так обрадовалась, что аж слезы потекли. Я потом все-все тебе объясню.

Антону (то есть «Гоше Гудини» – именно под таким именем с ней, возможно, переписывался Антон) она больше не писала. Вдруг есть шанс, что это действительно он? Вдруг она все испортит, если выдаст себя, если даст понять, что все знает, и Антон снова исчезнет?

Теперь оставалось как-то убедить дядю Сережу и маму, что ей нужно поехать... куда? К подруге? К бабушке подруги, пока не начались занятия в школе? Это будет выглядеть очень тупо или как?

Мама с ума сойдет. Она вообще ее никуда не отпускает и успокаивается только тогда, когда Лиза находится в ее поле зрения.

В новой квартире, как бы они ни старались, они все равно жили так, будто вся радость мира исчезла навсегда. За год мама постарела сразу лет на десять. Она теперь была похожа на тень прежней себя. Старалась не выходить из дома без самой крайней необходимости – боялась, вдруг вернется Антон, а ее не будет.

Периоды полного уныния сменялись у нее приступами яростного отчаяния. В такие моменты она ужасно злилась: на полицию, которая так и не смогла помочь, на Женю, которая, по одной из бесконечных маминых теорий, была во всем виновата. Если они попали в какие-то неприятности, то точно по Жениной инициативе. Она та еще оторва.

Они с Жениной мамой хотели сначала держаться вместе, но очень быстро обнаружилось, что общее горе не сблизило двух женщин, а, наоборот, разъединило.

Лиза навещала Женину маму одна, втайне от домашних. У той никого не было, кроме дочки. И теперь она умирала одна – по чуть-чуть, с каждым новым днем. Слава богу, здоровье у нее было крепкое, но это необратимое умирание касалось ее души. Так виделось Лизе.

Их прежний дом снесли. Началась та самая новая жизнь, которую они так ждали, о которой мечтали. Но эта новая жизнь была без Антона и потому обернулась кошмаром.

Дядя Сережа пережил инфаркт.

Лизе разрешили не писать четвертные контрольные, но она все равно каждый день ходила в школу и ни разу не прогуляла. Дома было невыносимо.

Надо ехать. Если есть хоть один микроскопический шанс, что это действительно Антон.

Как уговорить? Что такое сказать, чтобы ее отпустили?

Думай, думай, думай...

Глава 2

Пленник

После полугода, проведенного в доме писателя, столица казалась огромной. Высушенная за лето, в пыли и смоге, как в их первое лето здесь. И слишком шумная. В метро везде очереди – в кассы, перед турникетами, в вагоны. Антон вспомнил, как метро раньше восхищало Женю. Да и ему тогда представлялось, что это прямо-таки какое-то чудо инженерной мысли, когда он спустился туда в первый раз.

Казалось, что с того момента прошла целая жизнь. Все, что с ними произошло, распадалось на отдельные маленькие жизни: жизнь дома, жизнь в бегах, жизнь в столице, снова жизнь в бегах, теперь со Стасом, жизнь у писателя.

И вот, совершив полный круг, он снова был в столице.

Выступление Ивы Стах должно было состояться в конференц-зале старейшей гостиницы. Но оказалось, что все желающие там никак не разместятся – а это только те, кто записался на встречу в сети и выразил свое намерение прийти. На деле же народу могло быть гораздо больше.

Пришлось в спешном порядке переносить мероприятие на городскую площадь, где стоя могло разместиться гораздо больше людей.

Каким образом удалось мгновенно согласовать и в кратчайшие сроки переорганизовать такое масштабное мероприятие? Неужели Ива действительно обладательница пульта по управлению временем?

Пульт был у Антона с собой. Это был его план Б – если что-то пойдет не так, на свой страх и риск нажать на кнопки.

Выступление началось без задержек. Ива как будто возникла ниоткуда, сразу на краю сцены. Толпа при виде ее маленькой, хрупкой фигурки – казалось, что микрофон и то шире ее запястья, – взорвалась приветственными криками и аплодисментами.

Аплодисменты гремели всякий раз, когда она делала паузу в своей речи. И, что самое поразительное, речь была довольно дикая. Как своевольная, щепетильная и свободолюбивая столичная публика могла оказывать такую мощную поддержку каждой фразе о необходимости сокращения привилегий и об ущемлении свобод, в голове совершенно не укладывалось.

Она их загипнотизировала, что ли?

В толпе было очень много молодежи и даже школьников. Не меньше – людей среднего и старшего возраста. Будто бы обращаясь отдельно к ним, Ива кричала со сцены о том, как трудно старшему поколению привыкнуть к новой реальности, где нужно буквально выгрызать себе место под солнцем. Потому они, может быть, даже больше остальных заслуживают поддержки и понимания.

– Все, что происходит, – это никакая не демократия – власть каждого! А все то же классовое общество – власть большинства, – которое якобы давно отменено! Но оно здесь, мы видим его, мы в нем живем! Мы живем в стране, где власть элиты находится под прикрытием власти большинства! Не дайте себя обмануть, откройте глаза, проснитесь!

Эхом разливался по круглой площади ее звонкий, почти детский голос.

И толпа скандировала: «И-ва! И-ва! И-ва!»

Антону стало жутко.

* * *

Лиза отвесила Стасу пощечину.

– Ты свинья! Ты ведь знал, знал, что я еду! Я же тебе все время писала, мы же постоянно были на связи!

Пощечине предшествовала немая сцена, как в кино, когда на героев, а вместе с ними и на зрителя обрушивается неожиданный финал.

Женя молча, открыв рот, смотрела на Лизу. Ян тоже уставился на Лизу, он смутно помнил эту девочку, но откуда? Очень знакомое лицо. Он забыл, что Антон показывал ему сестру на фотографиях.

Лиза так и стояла на пороге со своим огромным рюкзаком за плечами и не чувствовала его тяжести.

– Где Антон? – вместо приветствия спросила она.

Повисшее молчание было таким же тяжелым, как ее рюкзак.

– Уехал, – наконец выдавила Женя.

– Куда?!

– В столицу!

С каждой новой репликой обе девочки говорили все громче, пока не перешли на крик.

– Когда?!

– Да только что!

– Как?!

– Не знаю!

– И что теперь делать?!

– Не знаю!

– Женя?!

– Да!

В следующее мгновение Женя кинулась Лизе на шею, и обе они разрыдались.

– Это сестра Антона, – тихо пояснил старику Стас.

Когда эмоции поутихли и Лизе удалось взять себя в руки, она обратила наконец внимание на Яна и поздоровалась и с ним.

– Я Лиза, Лиза, сестра...

– Знаю, девонька, я понял...

– Погодите, – вдруг очнулась Женя, – ты ведь знал, что Антон уезжает. Почему ничего не сказал?

Стас молчал. Этот момент он как-то не продумал. Его план заканчивался на том, что он отлучится по одному срочному делу, возьмет машину и поедет за Лизой на железнодорожную станцию. А потом вернется уже вместе с ней. Он совсем не хотел нарочно причинять боль ни Антону, ни его сестре. Так получилось само. Ну и зачем раздувать из этого целую трагедию? Антон и так вернется со дня на день, он же вообще на сутки всего уехал.

И ему всегда можно позвонить.

Когда он высказал эти свои мысли – в ответ ему в первый раз в его жизни прилетела пощечина.

Женя прижала ладонь к груди. Там, под свитером, на рубашке был карман. А в кармане лежала коробочка. Женя незаметно вытащила ее из рюкзака Антона в самый последний момент, уже после того как он в очередной раз перепроверил все, что брал с собой, – и деньги, и билеты, и зарядку для телефона, и коробочку, и куртку.

Ян заразил ее своими плохими предчувствиями. Если с Антоном что-нибудь случится, она остановит мир и даже из-под земли его достанет. Придет на помощь.

Для этого же и нужны друзья.

Они звонили Антону много раз, но он не отвечал.

* * *

Очередь за автографами была огромной и двигалась ужасно медленно, потому что Ива говорила с каждым подошедшим к ее столу. Антон топтался на месте, вытягивал шею, но даже при его высоком росте толком ничего не разглядел.

Когда он наконец подобрался ближе, он увидел, что Ива не только хрупкого телосложения, но еще и совсем невысокая, ниже Жени. И действительно чем-то она напоминала Эю, но чем?

Когда очередь дошла до него, он выдал заученный заранее текст:

– Нам надо поговорить.

– Да, я вас слушаю. – Ива подняла голову, оторвавшись от составления надписи на очередной открытке со своим портретом. Рядом высилась опасно покосившаяся стопка ее книг.

Глаза у нее были серые.

– Не здесь, я предпочел бы более тихое место, – продолжил Антон и стушевался, понимая, как тупо это прозвучало, будто он какой-то маньяк.

– К сожалению, вынуждена отклонить вашу просьбу. Не задерживайте очередь, – холодно отчеканила Ива.

– Нет, стой! Стойте! – Антон не сдвинулся с места. – Я... это очень важно, но я...

Ива осторожно отклонилась назад, их разделял стол, но при желании Антон мог бы до нее дотянуться, дотронуться.

– Погоди, я знаю про время! – рискнул он.

– Охрана!

– Стой! Я знаю про коробку! Знаю про остановку времени!

Теперь от него пятились и люди в очереди. По толпе пошел гул.

– Я должен с тобой поговорить. У тебя есть пульт! Пульт по управлению временем!

Ива вскочила. Все пошло не так, как должно было пойти. Антон судорожно скинул с себя рюкзак и полез за коробкой. Чтобы что? Показать ей? Остановить время, если ситуация окончательно выйдет из-под контроля?

– У него пистолет! – крикнул кто-то.

А потом все произошло очень быстро. Его скрутили люди в синих костюмах и, расталкивая толпу локтями, куда-то поволокли.

* * *

Сначала его пихнули в какую-то крошечную каморку. Судя по вещам, которые находились в комнатке, это была подсобка: гора принтеров, набор для мытья полов, несколько десятков одинаковых бутылок с моющим средством, выстроившихся рядами вдоль бежевых стен.

Обыскали, отобрали рюкзак и телефон. А потом заперли.

Часов Антон не носил и без телефона не мог определить, сколько прошло времени.

Может быть, не так уж много – если оно тянулось. Или действительно несколько часов, если ощущения Антона не врали.

Потом дверь открылась, и те же амбалы в синих костюмах снова куда-то его повели. Или, скорее, потащили – так быстро они шли. Когда они выволокли его на улицу, Антон краем глаза увидел ту же площадь, на которой проходило выступление. Теперь там бродили только редкие пешеходы и небольшие стайки туристов.

Больше он ничего разглядеть не успел, потому что его запихнули в фургон, а окон там не было. И куда-то повезли.

Он не мог определить ни в какую сторону они едут, ни сколько времени длится поездка. Сначала он считал про себя, но сбился несколько раз подряд и отбросил эту затею.

Дальше вообще уже начался какой-то сюр: перед тем как вывести его из фургона, ему завязали глаза. Как в кино.

Когда с него сняли повязку, он оказался уже в камере. Решеток на окнах там не было, потому что не было самих окон. Одну из четырех стен занимало толстое стекло, в нем же были и дверь, и узкое горизонтальное окошко размером с тарелку. Видимо, чтобы еду через него просовывать.

Была кровать – обычная, полуторная, а не тюремная койка.

Были даже стол и стул. И кондиционер в углу под потолком с режимами подачи и холодного, и теплого воздуха.

Антон пробыл там в одиночестве так долго, что успел и полежать на кровати, и пораскачиваться на задних ножках стула, упершись коленом в край стола.

А потом двойная дверь неожиданно открылась – и вошла Ива. Она подошла вплотную к стеклу. Антон – тоже. Они стояли друг напротив друга, и теперь он мог как следует ее рассмотреть.

«Камера» оказалась звукоизолированной, потому что, перед тем как обратиться к Антону, Ива нажала на кнопку прямо в стене.

– Привет, Антон. Я уже все про тебя знаю. Зачем ты хотел на меня напасть?

Глава 3

Хранители времени

– Что ты узнал про них? Про хранителей? – спрашивала Ива.

Теперь Антон считал время по тому, сколько раз в день его кормили и выводили в туалет. По его подсчетам, сидел он здесь уже не менее недели. Если только Ива не останавливала каким-то новым способом время.

Она приходила к Антону каждый день. Она уже убедилась в том, что Антон вовсе не пытался на нее напасть, но выпускать его из этой стеклянной камеры не спешила.

Ива утверждала, что знает об Антоне все, но на самом деле ей удалось раскопать только название его родного города и то, что вот уже почти два года он числится пропавшим без вести.

А еще – что у него, скорее всего, есть сообщница, исчезнувшая из того же города одновременно с Антоном.

Исходя из этого, действительно было похоже, что Антон не понаслышке знает и про пульт, и про заморозку времени, и про хранителей.

И последнее – что Антону сейчас должно быть около шестнадцати лет.

Но вела себя при этом Ива так, как будто ей известны не только все мельчайшие подробности жизни Антона, но даже его мысли.

Она думала, что выглядит непроницаемой, как скала. А на самом деле даже сквозь толстое стекло было замечательно видно, когда она говорит искренне, а когда врет и блефует.

Антон не боялся. Ива не была похожа на совсем уж сумасшедшую. Вообще, может быть, она сама боялась Антона, потому и заперла его.

Только уж очень Антон волновался, как там старик и ребята. Сколько он уже отсутствует? Они наверняка там с ума сходят (старик и Женя точно, насчет Стаса уверенности не было).

И вот опять он обрел дом и опять пропал, оставив дорогих ему людей в неведении и в одиночестве, – от этой мысли его аж передернуло.

Ива это заметила и поняла по-своему.

Нажав на кнопку, она произнесла:

– Ты боишься их? Хранителей?

Антон нажал на точно такую же кнопку со своей стороны стекла:

– Да, боюсь.

И это была правда. Два года подряд он жил с постоянным ощущением страха – который то чуть-чуть затихал и отходил на второй план, то наваливался на Антона волной парализующего ужаса.

– А я – нет, – с достоинством произнесла она. Потом добавила изменившимся доверительным тоном: – Я ведь останавливала время уже столько раз, знаешь, почему они не приходят за мной? Потому что я все делаю правильно.

* * *

– Ты меня здесь всю оставшуюся жизнь собираешься держать? – вздохнул Антон.

Из разговоров с Ивой ему с большим трудом удалось выяснить, что они находятся в ее резиденции, в одном из небоскребов элитнейшего квартала в самом центре столицы.

– Я искал тебя только затем, чтобы попытаться помочь! Догадался, что у тебя тоже может быть этот пульт. Хотел узнать, вдруг ты в курсе, как все исправить!

Ива не поняла, что именно он собирается исправлять, если и так все идет прекрасно.

– А где твоя коробка? – недоверчиво спрашивала она уже, кажется, в сотый раз.

Она считала, что Антон мог потерять свой пульт по управлению временем. Или его у него отобрали. И теперь он явился за пультом Ивы.

– Да я от своей не знаю, как избавиться, зачем мне твоя? – в сотый раз стонал Антон.

* * *

– Я расскажу тебе все, что знаю, если сначала ты расскажешь все, что известно тебе, – заявила Ива после двухдневного отсутствия.

Антон лежал на полу и демонстративно качал пресс.

– Я с тобой разговариваю!

– А наши разговоры ни к чему не приводят, – не отрываясь от своего занятия, сказал Антон. Она его, конечно, не услышала – звукоизоляция помешала. Но посыл поняла.

Ива настойчиво постучала костяшками пальцев по стеклу. Антон нарочито нехотя поднялся и проковылял к кнопке. Нажал на нее и выжидающе посмотрел на Иву.

– Слушай, ну ты пойми. Мне вот что с тобой теперь делать? Вдруг ты хочешь мне навредить? Я никогда не встречала никого, кто был бы хоть как-то связан с пультом и хранителями. Только читала про них. Тебе все равно отсюда никуда не деться, пока я не захочу. Давай попытаемся сотрудничать, чтобы быстрее вылезти из этой ситуации, тяжелой для нас обоих.

– Ива, меня ждут друзья. Волнуются, с ума сходят, не зная, что со мной случилось.

– А, эти. Сестра и подружка? И старикан?

И Антон понял, что Ива зря времени не теряла. И телефон его успела изучить, и почтовый ящик и соцсети взломать. Захотелось замолчать навсегда и больше никогда с ней не разговаривать.

Антон лег на спину, вытянулся на кровати.

Ива стояла вплотную к стеклу и, отчаянно жестикулируя, что-то ему говорила.

– Расскажи мне все, что знаешь. Пожалуйста, – просила она.

* * *

Лиза ела как не в себя, но при этом не чувствовала вкуса. Домашние, со своего огорода, овощи, без пестицидов и прочего – гордость Яна, вареная картошка, тоже своя, огородная, жаренное на мангале специально для Лизы мясо, сладости, которых она проглотила столько, что должна была, по идее, задохнуться от приторности.

Антон ей когда-то давным-давно, сто лет назад, рассказывал, что он тоже вот так вот прямо не ел, а жрал на нервной почве, со страху лететь на самолете. Они тогда всей семьей в Турцию ездили.

А вот для Лизы полет прошел так гладко и спокойно, что она его даже не запомнила.

Зато теперь она чувствовала, видимо, примерно то же, что испытывал ее брат на борту самолета.

У нее тряслись руки, и она не могла ни на чем сосредоточиться. И тут ее нечеловечески, просто зверски потянуло на еду.

Она как будто летела вниз головой в неизвестность, но больше всего пугало не падение, а неизбежное столкновение с дном. Тогда она разобьется.

Стасу пришлось все рассказать Жене, весь свой план, от и до. Вопреки его опасениям, Женя не стала ни ругаться, ни ссориться. Спокойно выслушала всю затею вытащить к ним сюда Лизу. Задала уточняющие вопросы.

– Я в тебе ошиблась, – наконец сказала она. Грустно так произнесла, без негодования и упрека. – Но это неважно. Я тоже понатворила всякого такого, что теперь уже никак не исправить. Это же вообще-то я тогда захотела снова и снова жать на эту проклятую коробочку. Чтобы просто повеселиться. Ты не знал? Я тебе не говорила? Не говорила, наверное, да, потому что не очень-то приятно признавать такие вот вещи. Так что проехали, Стас. У нас есть дела и поважнее.

Им срочно предстояло решить как минимум две задачи: рассказать Лизе про остановку времени, желательно так, чтобы она поверила, – и придумать, как им найти пропавшего Антона.

Его телефон был отключен.

И для первого, и для второго нужен был пульт по управлению временем. И при одной мысли о том, чтобы вновь им воспользоваться, становилось страшно.

«Пусть, пожалуйста, с тобой все будет хорошо, где бы ты ни был. Ты только потерпи, продержись, и я тебе обязательно помогу, что бы с тобой ни случилось», – думала Женя, молча наблюдая, как Лиза ест.

Их с братом сходство поражало – теперь, в том же возрасте, в каком Антон и Женя покинули дом, Лиза была его копией.

* * *

Когда Антон в конце концов рассказал Иве недостающие детали, которые она, как ни старалась, не могла самостоятельно узнать, пазл наконец-то сложился окончательно.

Ни история Антона и его безмозглой подружки, ни история писателя не вызывали у Ивы никакого сочувствия. Как глупо все они распорядились той невиданной мощью, которая оказалась у них в руках. Как эгоистично и бездарно принялись жать на кнопки, заставляя мир останавливаться.

Она так и не сказала, откуда у нее взялась эта коробка. В отличие от Антона и Жени, ей и в голову не пришло останавливать время ради розыгрышей и воровства мелочовки из магазинов. Это было так тупо, что находилось за гранью ее понимания.

В отличие от Яна, она была осторожна и продумывала каждый свой шаг. То, что за остановку времени придется так или иначе платить, казалось ей очевидным.

Их разговоры постепенно становились все длиннее и откровеннее. Дошло до того, что Ива перестала успевать вести дела и справляться со своей привычной нагрузкой. Тогда она стала останавливать время, когда приходила к камере Антона: она давно разобралась, какую комбинацию кнопок на пульте необходимо набрать, чтобы в застывшем мире выборочно «размораживались» те или иные объекты.

Иве было приятно называть саму себя серым кардиналом. Это звучало куда лучше, чем серая мышка. А именно эта роль досталась ей еще с детства, и она играла бы ее до сих пор, не попади к ней в руки чудесная коробка. И начались совсем другие песни.

– Тебя что, травили в школе? – допытывался Антон.

Ива прижалась лбом к стеклу и внимательно посмотрела Антону в глаза:

– Ты дурак? Нет, конечно. Меня не замечали, а это гораздо хуже.

Отец Ивы не замечал ее, пока она не стала подростком. Ива думала, что проблема в ней. На самом деле он просто не знал, как общаться с детьми. Не понимал, что с ними делать, как себя вести, и даже побаивался их.

Это был, в сущности, совсем незлой человек, чья основная беда заключалась в том, что он так и не сумел адаптироваться к современным реалиям. Остался ретроградом, не поспевавшим идти в ногу со временем, а потому и не находившим себе ни места, ни заработка.

Это была его беда, а не вина. Но Ива считала по-другому.

Она видела только то, что отец ее избегает. И то, что он не в состоянии заработать денег. Не надо много – хотя бы столько, чтобы их не считали самой бедной семьей в и без того неблагополучном квартале.

Быть жертвой она не могла себе позволить и не хотела. Поэтому она приучила себя встречать отцовское равнодушие только белой холодной яростью.

Как и пренебрежение одноклассников.

Все свои обиды, все не сказанные в ее адрес добрые слова она копила, как монетки в кошельке. Перечисляла про себя все эти случаи во всех подробностях. Архивировала глубоко в память, так, чтобы они врезались ей в подкорку.

Она мечтала о том, что ее родители разведутся. Это стало бы для нее лучшим подарком на много дней рождения вперед. Даже врала «одноразовым друзьям» (так она называла случайных соседей и попутчиков) о том, что они в разводе или прямо сейчас разводятся.

Мать – запуганная женщина, не имеющая ни собственного мнения, ни амбиций. Так это видела Ива.

Мама была до неприличия легко внушаема. Но внушить ей уйти от отца оказалось не так-то просто.

Однажды Ива спровоцировала особо крупную ссору родителей, все было заранее детально распланировано. В ход шли провокации и даже подделка некоторых «вещественных доказательств». Все получилось именно так, как она и хотела, и они с мамой, решительно хлопнув дверью, пошли ночевать в гостиницу.

– И знаешь, что она мне сказала потом? Ты вырастешь и уйдешь от меня. А отец будет со мной уже до конца. Я лучше с ним останусь. Представляешь?

– Моя мама, после того как от нас ушел отец, встретила другого мужчину, – осторожно начал Антон. – Не сразу, прошло очень много времени. Она была одна, одной ей было плохо. Я хотел, чтобы ей стало лучше. Когда она встретила моего отчима – я прямо внушал ей, я уговаривал дать ему шанс. Ты думаешь, мне так сильно хотелось жить с чужим человеком? Но так было лучше для нее.

– Это было... милосердно?

– Не знаю, милосердно или еще что-то. Это просто было правильно, – пожал плечами Антон.

– И ты и сейчас так думаешь?

– Да, я и сейчас так думаю.

* * *

Сколько себя помнила, Ива все время мечтала поскорее стать взрослой. Потому что, когда ты ребенок, ты ограничен, у тебя нет целого ряда свобод: свободы передвижения и во многом свободы выбора, но самое главное – у тебя нет возможности самостоятельно решать, на что стоит потратить время, а на что его тратить не следует вовсе.

Почему люди не рождаются взрослыми сразу?

Получив пульт по управлению временем, она думала. Думала, думала и думала. Потом училась. Остервенело изучала все подряд, набираясь знаний в самых разных областях, с одним лишь только запросом – понять, чем она хочет заниматься дальше. И она определилась. А определившись – стала еще больше учиться.

Ива ни за что бы не признала этого, но она понимала, что все ее знания поверхностны. Понемногу обо всем и ни о чем до конца, до самой сути. Ей нужно было больше времени.

Порой она ощущала себя... коллажем из обрывков статей, советов с форумов и кратких содержаний книг. Но потом, когда это неприятное чувство проходило, она вновь вспоминала, что у нее была цель. А когда у тебя есть четкая цель – любые проблемы становятся просто задачами. А любую задачу возможно решить.

Еще она отомстила отцу. И одноклассникам. Но Антону об этом сказать не смогла – ей почему-то было важно, что он о ней подумает. Мысль о том, что он станет ее презирать – а узнай правду, обязательно стал бы, – почему-то причиняла ей боль.

– Да отпусти ты уже меня. Ну куда я денусь? Побегу – остановишь время и посадишь меня обратно.

– А где твоя коробка?

– Так я тебе и сказал.

– Лучше скажи, я ведь все равно узнаю.

– Как? Ты, как в кино, пытать меня будешь? Фильмов про бандитов насмотрелась?

– Нет, почему... Остановлю время. Найду все про тебя, что только существует. Все узнаю. А потом...

– Это ты так поступала со всеми своими критиками и конкурентами? С тем бедолагой-журналистом? Можешь не отмалчиваться, я в курсе.

Время шло. Надо было принимать какое-то решение.

– Я не знаю, что мне с тобой делать, – призналась она. – Я не могу тебя отпустить, но держать тебя взаперти тоже тупо. И, мне кажется, как только я тебя освобожу, тебе захочется мне отомстить. А значит, ты представляешь для меня опасность. И, кстати, ты мне очень дорого обходишься. Знаешь, сколько приходится платить за тебя охране? Не говоря уже о личном поваре.

Антон выжидающе молчал. Ждал, вдруг она выдаст еще что-то откровенное. Тогда он получит больше информации, а значит, легче будет придумать какой-то устраивающий их обоих выход.

Он сидел взаперти уже месяц. А если посчитать все те часы, когда Ива замораживала при нем время, гораздо дольше.

И его расчет оправдался – Ива продолжила откровенничать.

– И еще, ты единственный человек, который тоже знает про время. Да, мы начали очень плохо, по твоей, кстати, вине, потому что ты хотел на меня напасть.

– Не хотел я на тебя нападать, – не выдержал Антон.

– Ну хорошо, это выглядело так, будто ты хотел на меня напасть. И мне пришлось нейтрализовать тебя.

– Ага, а потом убрать в шкаф, как вещь, и запереть на ключ.

– Не паясничай! Я пытаюсь... я хочу сказать...

Ива расстроенно убрала руку от кнопки в стене. Повернулась и ушла. Потом ее не было несколько дней, но Антону показалось, что гораздо дольше.

* * *

Мнения о том, как лучше быть, разделились. Женя и Лиза считали, что нужно ехать за Антоном. Старик полагал это бессмысленной тратой времени. Как они его найдут?

Стас воздержался от голосования. Лиза кидала на него полные желчи взгляды с другого края стола, аж холодом веяло.

Старик злобных взглядов не кидал, но то, что он больше Стасу не доверял, было очевидно.

– Вот если бы можно было рассказать обо всем родителям... о том, что вы живы. – Лиза уперлась локтями в стол и запустила пальцы в свою густую – такую же кудрявую, как у брата, – шевелюру.

– Думаешь, я этого не хочу? – с отчаянием воскликнула Женя. – А как сделать так, чтобы они поверили?

– Сделать тест ДНК... Не знаю я!

Стас промолчал о том, что, когда он еще сто лет назад советовал ровно то же самое, его выставили тупым.

– Нет, нет, нет, нет, – бормотала Лиза со все нарастающей тревогой, – нельзя им ничего говорить, пока мы не найдем Антона. Они этого точно не переживут – что он был здесь, живой и невредимый, и вот теперь снова пропал по-настоящему. И вы даже не можете объяснить, что с вами произошло.

Они действительно все еще не сказали Лизе ни слова ни о пульте по управлению временем, ни о хранителях. Женя несколько раз порывалась рассказать, но обрывала себя на полуслове: она помнила, как малодушно втянула в этот кошмар Стаса.

Антон говорил, что единственное его утешение – это то, что он тогда первым обнаружил коробку. А не найди ее он – нашла бы Лиза. И это, по его словам, было бы самое страшное. А так сестра в безопасности.

Женя не могла допустить, чтобы он потерял еще и это.

* * *

О хранителях времени Ива знала не так уж и много. Но ее информация отличалась от той, которой поделился писатель. Таким образом, если сопоставить эти две отдельные истории и присовокупить к ним то, что на горьком опыте удалось узнать самому Антону, получалась более-менее связная картина.

Причем совсем не такая, какую представлял себе Антон тогда, в самом начале. Картины, которые любезно рисовало его богатое воображение, были одна страшней другой. Что-то вроде того, что насочинял в своих многотомных ужастиках Ян Пастер (если верить его рассказам). На деле же все оказалось совсем по-другому.

Мы, люди, привыкли считать временем последовательную смену секунд, часов, дней, недель, лет, столетий и далее, далее, далее, далее – да хоть миллионов и миллиардов лет. Называть временем их совокупность. Меру длительности всего совершающегося, всего, что происходит.

Некоторые вещи не умещаются у человека в голове, каким бы умным он ни был и как сильно бы ни старался. Например, никто не может в полной мере представить себе, что такое бесконечность. Ни представить, ни тем более осмыслить.

Нам проще рассматривать жизнь как отрезок от точки А к точке Б. Путь, наполненный временем, счетчик которого идет. И когда нас не станет, наше персональное время остановится, а время Земли продолжится.

Нам тяжело вписать туда, в эту понятную схему, времяскоки, заморо́зки времени или временные петли.

Хотя они есть.

Ведь время на самом деле осязаемо, оно течет, как река, за ним нужно следить и контролировать его. Иначе оно запросто выйдет из берегов. Или потечет не туда. А если его неправильно перемотать – усохнет.

У времени есть хранители.

Мы видим их (если вообще видим) одновременно глубокими стариками и малыми детьми. Тем, кого Женя и Антон прозвали между собой карликами с лицами младенцев.

Потому что человеческий глаз не может воспринять то, что не имеет возраста, что-то бесконечное. Как мы не видим время, хотя оно продолжает течь вокруг нас и даже проходить насквозь.

Единственная задача хранителей – управлять временем, следить за тем, как люди взаимодействуют с ним. Остальные их обязанности вытекают из этой.

Они вмешиваются в судьбы людей постоянно, только мы этого не видим, – от взросления детей во сне до ключевых моментов в истории человечества. Эйнштейн – это был далеко не единичный случай. Как и Ян Пастер, как и тысячи людей до и после них.

Во время извержения вулкана в городе Помпеи время снова было остановлено, чтобы горожане могли спастись.

Всемирный потоп приостановили, чтобы Ной мог спустить на воду свой ковчег.

Это то, чему нашлись реальные доказательства. Сколько же было таких случаев на самом деле – не узнать, да и, наверное, не нужно никому это знание.

Невидимые и безмолвные служители вечности. А может быть, это вообще ангелы. Кто сказал, что ангелы в действительности выглядят именно так, как принято их изображать в человеческой культуре?

Уж больно их роднит с ангелами то, что они делают для людей.

– Уродливые добрые ангелы, – прошептала Ива.

Какое-то время они молчали. Каждый по-своему переживал то, что они вместе смогли собрать воедино и худо-бедно облечь в человеческую форму.

Только Ива на свободе, она сейчас закончит разговор и уйдет, а Антон сидит тут взаперти и уже лезет на стену. А что, если она собралась держать его здесь всю его оставшуюся жизнь? Или – всю свою?

– И как ты это все разузнала? Взяла в плен одного из них? – зло произнес Антон.

Ива вздрогнула. Хрупкое единение, возникшее между ними несмотря на разделяющее их стекло, исчезло.

– И что потом? Пытала до смерти? Вообще его убила?

– Ты дурак? Как можно придумать такое! Никого я не убивала. – Ива тоже злилась, но при этом чувствовала еще и обиду. Хотелось плакать.

– Зато я убил, – сказал Антон, как бухнулся с размаху в воду. За все это время он ни разу не произнес этого вслух. Да и мысленно старался избегать этих слов.

Ива молча вышла из помещения, не глядя на Антона.

Глава 4

План по преобразованию мира

На самом деле Ива не знала, что делать с Антоном. То, что она силой удерживала его вот уже столько времени, выходило за границы добра и зла. Ее саму это очень напрягало.

С другой стороны, она совершала вещи и похуже.

Оттого что хранители времени не приходили за ней и не забирали коробку, она была уверена, что все делает правильно. Что она как Эйнштейн.

Когда Антон рассказал ей, как хранители долго не приходили к писателю, а потом зато как явились и тот как постарел, – Ива только пожала плечами:

– Значит, он, этот твой друг, просто глупец. К тому же пусть лучше так, чем всю жизнь у меня будут воровать время тупые недалекие люди. Так я успею хоть что-то в этой жизни изменить.

– Но ведь, когда воруешь время, за это обязательно кто-то расплачивается, – не отступал Антон.

Ива снова пожала плечами. За ее время заплатил отец, она точно знала. Но говорить об этом Антону не собиралась. Не хотела окончательно превратиться в чудовище в его глазах.

– И никого я не ловила и не пытала, – добавила она.

Она уже знала историю Антона и то, что он действительно убил хранителя времени.

Она боялась Антона. Боялась выпустить его на свободу. И очень боялась его потерять.

– Просто искать информацию тоже надо уметь. Это навык. Мы плаваем в информационном океане, но ориентироваться в нем могут далеко не все.

Ей хотелось рассказать Антону больше. О своем плане по преобразованию мира. Потому что он, наверное, единственный, кто смог бы ее понять. Он тоже знал про хранителей, был так же юн, как и Ива, жил взрослой жизнью, а еще у него был пульт.

Каковы реальные шансы такого совпадения – встретить еще одного человека, как она?

– Я не хочу быть тебе врагом, – вздохнула Ива.

Они сидели спина к спине, по обе стороны толстого стекла. Звукоизоляцию в комнате она давно уже отключила – руки отваливались столько жать на кнопки для того, чтобы можно было переговариваться.

– Я очень устал, – тихо сказал Антон, обращаясь скорее к самому себе, чем к Иве, – очень-очень устал. Как будто мне девяносто лет. Я просто не могу больше.

– Я хочу... я хотела бы, чтобы ты стал мне другом, – наконец выдавила из себя Ива. – Ты ведь дружил со слабыми, эгоистичными, никчемными людьми. – (Она имела в виду Женю и писателя.) – Я гораздо лучше их. Лучше многих. И я точно знаю, как в мире все исправить.

Антон вскочил:

– Ива, пойми! Это так не работает! Нельзя насильно заставить человека с тобой дружить. Нельзя запирать его, чтобы он не ушел!

– Почему? – спросила Ива. Она не шутила. Правда не понимала.

– Потому что! Потому что мир устроен не так! Но если ты этого не понимаешь, тебе всего времени мира не хватит, чтобы это осмыслить. Бесполезно.

– У меня есть план. Хороший план, который точно сработает, – заупрямилась Ива. – Ты мог бы мне помочь. Мы могли бы стать союзниками. Я же права, раз хранители одобряют мои действия! Ты сам говорил!

– Ива, отпусти меня, пожалуйста, – сказал Антон. – Если ты думаешь, что я тебе наврежу, ты всегда можешь нажать на кнопку на своем пульте. Ты умеешь. Я замру, ничего не успев сделать, – хотя вообще не собираюсь причинять тебе вред.

В конце концов ему удалось уговорить Иву. В следующий визит вместо нее к Антону явилась охрана и сопроводила его на верхний этаж, туда, где располагался Ивин офис.

Она сидела за столом с прямой спиной, такая же, какой Антон увидел ее при первой встрече. Только тогда перед ней лежали открытки, брошюры и книги, которые ей надо было подписать, а теперь – в бумажном файле ее план по преобразованию мира.

И она решилась посвятить Антона в некоторые его детали.

Охрана протянула Иве небольшой прибор – что-то среднее между пультом и рацией. Если Антон сделает хотя бы намек на движение в ее сторону – достаточно нажать на кнопку, и его тут же нейтрализуют. За дверью дежурят. Все будет хорошо.

К тому же в кабинете висели камеры. В таком количестве, что слепых зон не было.

Ива так и сидела – в каждой руке по пульту. Один по управлению охраной, второй – по управлению временем.

Антон был в наручниках и, в отличие от Ивы, в руках не держал ничего. Он оглядывал просторный кабинет. Панорамные, от пола до потолка, окна, за ними прекрасный вид на весь город. Стеллажи с книгами. Свернутые рулонами карты. Куча жестких дисков и несколько ноутбуков. Ничего особенного.

А вот что смотрелось в этом взрослом пространстве совершенно чужеродно – здоровенный автомат с газировкой и конфетами. «Сникерс», «Баунти», «Марс».

К нему притулился еще более неуместный объект – автомат с мягкими игрушками и трехпалым краном, которым управляют при помощи джойстика. «Цапалка», как называла его Женя.

Женя тоже мечтала поставить себе в квартиру такой агрегат, когда вырастет.

Замыкал эту «инородную» вереницу предметов небольшой узкий столик со здоровенной стеклянной вазой, до краев наполненной монетками для этих двух автоматов.

Проследив за взглядом Антона, Ива покраснела.

– Не обращай внимания, – нарочито безэмоционально бросила она. – Ты меня послушай, я тебе расскажу... И, может быть, мне удастся тебя... убедить. Может быть, ты сам захочешь мне помочь.

И она попыталась ему рассказать, объяснить – так искренне, как только могла.

– Знаешь, за последние столетия человечество додумалось до нескольких сверхидей. Это я так их называю. Идей, которые становились основой всего общества. Становились массовыми. Например, идея отказаться от частной собственности вообще. От капитала, от денег... И равенство для всех людей, по этой идее, должно было стать обязательным. Или совсем другая, противоположная сверхидея. Наоборот, оставить и как можно лучше и качественнее взрастить частную собственность! И чтобы была демократия – власть каждого, и чтобы справедливо – каждому по талантам, а не живи с тем, что выпало. И что, ты думаешь, произошло с этими огромными, глобальными проектами по преобразованию мира? Оба они (как и другие, которые были придуманы еще раньше) проваливались, когда дело доходило до исполнения. Потому что их пытались воплотить в жизнь люди. А люди слабы и глупы! Я хочу, я стремлюсь к тому, чтобы... у всех людей в обязательном порядке, прямо принудительно проверяли ай-кью – интеллект! Чтобы все обследовались у психиатров так же регулярно, как они платят квартплату и налоги! Хочешь завести собаку – проверь ай-кью. Если он ниже среднего – нельзя тебе никакую собаку! Хочешь ребенка – сдай тест на интеллект, и только потом уже будем решать, не разрушишь ли ты жизнь своему ребенку по глупости.

Если ты тупой – плати двойные налоги! Это хоть как-то компенсирует возможный ущерб, к которому так или иначе приведет твоя тупость, какую бы работу ты ни выполнял и какую бы должность ни занял.

Ты знаешь, что люди придумали роботов, чтобы делегировать часть работ, а сами при этом деградируют настолько, что им уже не проверить работу роботов – у них просто не хватает на это мозгов.

Люди управляют самолетами и атомными станциями, решают судьбы целых стран, и ты думаешь, среди них нет идиотов?

Глупость – основа всех бед. Неспособность понять даже себя, не то что еще хоть что-то.

Я положу этому конец. Не сразу, постепенно, шаг за шагом. Кое-какие правила моего будущего нового мира – мира без дураков – уже удалось воплотить в жизнь.

Сделать предстоит еще очень многое. Но, думаю, мне хватит времени.

* * *

– Ты мне веришь? – в который раз спрашивала Женя.

У Лизы голова шла кругом, и комната в доме старика плавно поплыла перед глазами.

– Это лежало у тебя под кроватью в вашем старом доме. Чтобы ты росла, взрослела во сне. Так они делают. Потом мы нажимали на кнопки, и время останавливалось.

– Покажи мне, – выдавила Лиза. Ее мутило.

– Да, хорошо, конечно. Только ни в коем случае не нажимай...

Но было поздно. Трясущимися руками она нажала на все кнопки сразу – на все, что были на приборе.

* * *

Антон ходил по камере взад-вперед. Получив пульт по управлению миром, они с Женей веселились и баловались. Настолько, насколько смогли додуматься.

Ян со своим пультом начал за здравие – кончил за упокой. Но он не желал никому навредить, просто разменял все хорошее, что в нем было, на сомнительные, ненужные ему события и вещи.

А то, к чему пришла Ива, выходило далеко за рамки баловства. Это было уже что-то серьезное и очень страшное – то, как она вмешивалась в судьбы огромного количества людей, и то, насколько собиралась вмешаться.

Негуманное, злое и парадоксально, учитывая ее мечты и мотивы, глупое и жестокое вмешательство.

Единственный вариант из всех возможных – это остановить ее любой ценой. Ива и так уже зашла очень далеко, добилась огромного влияния и власти, а ведь это было только начало.

И что теперь делать? Убить ее?

Получалось грустно и иронично – Антон ведь обещал, что не причинит ей вреда, и она, кажется, наконец поверила. А теперь все его обещания оказывались ложью.

Он решил во время их следующей встречи попытаться отобрать у нее коробочку. Заставить ее остановиться и застыть вместе со всем миром. Так он, по крайней мере, обретет свободу действий. Будет двигаться поэтапно.

Все так запуталось и усложнилось, что Антону показалось – у этой истории не может быть счастливого финала. Он отогнал эту мысль. Надо бороться.

* * *

Его снова отвели наверх, в кабинет Ивы. Он ехал в стеклянном лифте, зажатый между двумя охранниками, руки снова скованы наручниками.

В кабинете было светло. Где-то внизу деревья пестрели яркими красками – красной, зеленой, желтой. Давно пришла осень. Сколько же он просидел взаперти?

Пока Ива говорила, Антон осторожно скосил глаза на ее руки. Правая крепко сжимала пульт, который дала ей охрана. Левая, более расслабленная, лежала на пульте по управлению временем.

– Антон?

Антон понял, что отключился от беседы и в какой-то момент перестал воспринимать ее слова.

– Что ты об этом думаешь?

– Думаю, очень жаль, что мы не встретились с тобой раньше. Еще в детстве. Тогда все могло пойти по-другому, – искренне, пусть и невпопад, сказал Антон и бросился через стол за пультом.

Ива закричала, двери кабинета распахнулись, но Антон уже успел нажать на кнопки.

Мир привычно застыл. Но мгновение спустя все пространство вокруг начало стремительно заполняться ярким слепящим светом. К свету добавился нарастающий гул. Свет слепил все сильнее, гул оглушал все больше, пока оба не стали невыносимыми.

А потом все исчезло.