1

Она бежала, желая прокричать о своем счастье на весь мир. Она справилась. Наконец все позади.

Наконец она свободна.

Ей никогда больше не придется встречаться с людьми, которые превратили последние несколько лет в ад. Но теперь они заплатят. Дорого.

Что посеешь, то и пожнешь.

Она ускорилась.

Ее распирало от удовлетворения, внутри будто огонь горел. Всего несколько часов назад завершился суд, признавший виновным ее работодателя. С аннулированием расторгнутого с ней трудового договора и полным возмещением причиненного ущерба. Возмещением стоимости лечения и выплатой зарплаты с того момента, как ее вышвырнули. И еще: возбуждение уголовного дела в отношении неустановленных лиц.

Она никогда не забудет того лица шефа.

Я выиграла.

Она свернула на длинную лесную дорожку.

Судом установлен факт значительного систематического давления на истицу на рабочем месте. Документально подтверждено, что после отказа истицы добровольно расторгнуть рабочий договор ее трудовая деятельность подвергалась манипуляциям с целью обоснования досрочного увольнения по веским причинам.

Она бежала дальше. Она остановится, лишь когда иссякнут последние силы, как это бывало каждый вечер. Но сейчас она чувствовала, что может обежать Землю.

Они хотят войны? Они ее получат!

Уж она-то свою войну получила. Фирма воевала с ней по всем правилам, включая сокрытие и обман. Что такое систематическая травля, становится понятно, когда испытаешь ее на собственной шкуре. Когда тебя обходят стороной, когда ты из жертвы превращаешься в виновного, в источник проблем, когда считают сумасшедшей, которая все придумала, когда отворачивается собственная семья. Но она выстояла. Не дала себя сломать. И довела это войну, которой никогда не хотела, до конца.

Без Марка она бы не справилась.

Марк заплакал от счастья, когда она позвонила ему. Он вернется из Лондона только завтра. Как бы она хотела, чтобы он был рядом во время оглашения приговора. Чтобы лично убедился в том, как был прав, веря в нее.

Я не сумасшедшая. Это они. А ты всегда в меня верил. Я люблю тебя, Марк!

Слезы подступили, когда ей стало ясно, что вот теперь начнется новая жизнь. На деньги, полученные в качестве компенсации, они смогут поехать в кругосветное путешествие. Или отпразднуют шумную свадьбу. Конечно, если Марк сделает ей предложение. Она даже подумала о рождении ребенка – мысль, которая в последние месяцы была отодвинута на задний план.

Теплый летний ветер обдувал ее ноги. Как же долго она не чувствовала этой свободы во время пробежек. Как долго запрещала себе любую радость, соблюдая ритуал ежедневных тренировок, стиснув зубы, смотря вперед, руководствуясь иррациональной идеей испортить себе карму, если позволит себе любые удовольствия до вынесения приговора. Сколько времени она в глубине души винила себя, практически поверив в то, что утверждали окружающие. Мозг сыграл с ней злую шутку.

Теперь это в прошлом, в прошлом.

Она добежала до поляны с небольшим озером. В небе сияли звезды. Прогноз оказался верным: ночь будет ясной. Предсказать это было немудрено. Уже несколько недель антициклон заставлял изнывать от жары всю Европу, и только в ночные часы наступало относительное облегчение. Но она не будет жаловаться. Прохлада спускалась довольно рано.

Скоро полнолуние. Однако уже сейчас луна сверкала, отражалась в воде и заливала все вокруг молочным светом. Даже при выключенном фонаре можно было разглядеть на тропинке любую неровность. Казалось, что она не бежит, а парит.

Она остановилась. Просто так. Потому что могла себе позволить. Потому что никто не запрещал. Она была свободна. Ничто больше не мешало наслаждаться жизнью. Голова свободна от мыслей. Вдох, выдох. Теперь она будет принимать решения – не адвокат и не судья. Она снова хозяйка себе самой и своей судьбе.

Тут ей подумалось.

Может, попробовать? Взять да и... прыгнуть в воду? Голышом?

Идея безумная. И потому – отличная. Отличная, как и весь сегодняшний день. Она улыбнулась, сняла через голову футболку, а заодно стащила и налобный фонарь. Затем небрежно бросила вещи в высокую траву и стянула с ног кроссовки.

Вдруг до ее ушей донесся шорох, и она замерла. Всего-то небольшое шуршание, с той стороны, откуда она прибежала. Она прислушалась. Страха не было. Лес наполнен самыми разными звуками, и все они ей знакомы. Может, птица пронеслась по подлеску? Слишком уж тихая. Да и темновато. Косуля? Слишком громкая. А может, белочка перепрыгнула с дерева на дерево?

Она знала этот лес как свои пять пальцев. Она здесь выросла и немалую часть жизни провела под этими деревьями.

«Полудикая» – в шутку называли ее родители в присутствии гостей. Ей ужасно нравилось показывать городским детям этот «мрачный, злой» лес.

Мой дружище лес.

Она с минуту постояла вслушиваясь, но шум больше не повторился. После чего она, наконец, полностью разделась, помедлила еще секунду и, собравшись с духом, побежала в воду. Галька на берегу больно вонзалась в ступни. Вода была холодной, но приятной, дно быстро уходило вглубь. Мгновение спустя она нырнула в прохладную сырость.

Вынырнула и засмеялась от счастья. Природа поистине делилась с ней самым прекрасным! Летом, жизнью.

Пара гребков – и вот она уже на середине озера, ноги расслаблены, руки выпрямлены лишь настолько, чтобы удерживать голову над водой. Удивительно, как распелись сверчки. Птицы с наступлением темноты затихли, но звон, облаком висящий над поляной, ни с чем было не сравнить. Помимо стрекота она слышала собственное дыхание и шум от движений в воде – тихое мягкое плескание.

Она глубоко вздохнула, подняла ноги к поверхности воды и вытянулась. Она лежала на спине с открытыми глазами. Небо все было в звездах. Слишком яркая луна мешала рассмотреть Млечный Путь, и светлых точек на небе было больше, чем можно было сосчитать.

Через минуту полной гармонии между ней и Вселенной она решила заключить мир со всеми и всем, что было.

– Я прощаю вас, – громко сказала она. – Все будет хорошо.

Потом снова перевернулась на живот и поплыла к другому берегу. Там она села по пояс в воде, оперлась руками о каменистое дно. Она до сих пор не замерзла.

Вдруг краем глаза она заметила вспышку света. Очень короткую, примерно оттуда, где она входила в воду. Наверное, светлячок.

Слишком ярко для светлячка.

Она сомкнула веки. Все-таки при недостаточном освещении с ее легкой близорукостью было не очень-то удобно. Да нет, ничего не было. Она ошиблась. Наверное, луна отразилась в волне.

В какой волне? Поверхность озера была абсолютно гладкой.

Она села на корточки, оттолкнулась от дна и поплыла назад, поплыла быстрее, чем предполагала. Даже если она никогда бы себе в этом не призналась, помимо счастья и гармонии она сейчас чувствовала что-то еще.

Трусиха.

Пожалуй, идея поплавать все же была так себе. Даже ребенком – полудикой – она бы не отважилась на такое. Мать всегда предупреждала ее насчет озера. Что ж, вот она на середине водоема, и чувства играют с ней злую шутку. Например, ей показалось, что в траве, всего в пяти метрах от нее, кто-то сидит. Она коснулась пальцами дна. Вогнала их вглубь. Еще сильнее прищурилась.

Да, там что-то было. Но что? Косуля? Собака? Что-то, чего не было раньше. Что-то живое. Она знала каждый стебелек и каждый камушек. А вот того, что там было, она не знала.

– Эй, – крикнула она.

Тишина. Она зачерпнула горсть камушков и бросила на берег. Фигура выросла.

Силуэт человека.

Сердце забилось бешено, подгоняемое адреналином.

– Проваливай, извращенец! – закричала она срывающимся голосом, зачерпнула еще камней и со всей силы швырнула их в человеческую фигуру. После чего стала пятиться, не сводя глаз с берега.

Человек никак не отреагировал ни на камни, ни на крик. Наоборот, пошел на нее, очень медленно.

– Пошел вон отсюда! Пошел вон!

Это шутка такая? Больше всего ей хотелось верить именно в это. Однако среди ее знакомых вряд ли кто-то мог подшутить таким образом. И если так, то он пожалеет. Она не любила мрачный юмор.

Она поплыла вглубь, удаляясь от берега и судорожно соображая, что же делать. Кругом густой лес. На ближнем берегу только и была протоптана эта тропинка, по бокам – густая трава и колючие кусты, на другом – тоже сплошь заросли, босиком не побежишь.

Она дрейфовала на глубине на одном месте, поворачиваясь вокруг себя, и думала, что предпринять, но выхода не было. Если она хочет убежать, ей придется выйти прямо к этому существу.

Сколько еще я тут продержусь?

Она начинала мерзнуть. Подумала было позвать на помощь, но вероятность того, что ее услышат, была нулевой. Здесь и днем было глухо, а уж в это время суток тем более. Стрекот насекомых звучал теперь почти издевательски.

Будь храброй, – вспомнила она совет с тренировок по самообороне. Большинство преступников чувствуют прилив сил, когда имеют дело с женщиной, смирившейся с ролью жертвы. Ничто не подстегивает насильника так, как женщина, которая ведет себя, словно хочет этого.

Легко сказать.

Человек стоял там, на берегу озера, и мог бы простоять еще несколько часов. Ей же придется уступить значительно раньше. И что тогда?

Она дрожала, тело покрылось гусиной кожей, зубы стучали. А внутри все горело от страха.

Прошла еще минута. Потом вдруг человек развернулся и спокойно пошел прочь, уходя по дорожке влево, вглубь леса.

Путь был свободен. Надолго ли? Действовать нужно быстро. В несколько сильных движений она подплыла к берегу и широкими шагами выскочила на сушу. Дважды чуть не потеряла равновесие на каменистой насыпи, затем, почувствовав под ногами траву, подбежала к тому месту, где разделась. Скользнула взглядом в поисках вещей, подумала, поискала еще, но все исчезло. Одежда, налобная лампа, сумочка с телефоном...

Ничего особо важного.

Связка ключей. Черт!

Если вор знает, где она живет, то может свободно проникнуть к ней в дом. Нужно будет немедленно поменять замок.

А как я попаду в дом? У нее не было запасного ключа, ей это казалось опасным.

Надо к соседям. На крайний случай голой.

Она побежала. Без тренировочных штанов каждый шаг был мучителен. Но медлить было нельзя, непозволительно. Скорость – вот что сейчас имело значение. Она побежала к тропинке и свернула направо, к краю леса.

Тут позади нее что-то зашуршало. Хрустнул сучок. Послышались ритмичные шаги. За ней бежали. Она ошиблась.

Она открыла рот, чтобы закричать, но не смогла выдавить ни звука. Быстрее, давай быстрее! Камни, корни, колючки, крапива – все это было неважно, важно было бежать. Она еще могла уйти от погони. Она хорошо бегала. Неделями, месяцами она бегала как одержимая. Ее физической форме можно было позавидовать, мышцы были как сталь.

Если бы на мне была обувь...

Она вытянула перед собой руку, разглядев ветку кустарника, свисавшую над тропинкой. Она помнила эту ветку, как и другие детали маршрута. И почему никто не потрудился ее обрезать? Она отвела ветку от лица и отпустила, побежала дальше что есть мочи.

И тут же услышала, что ветка ударила преследователя, и он сдавленно выругался. Шаги замедлились, но лишь на секунду. Веткой его было не остановить.

Она добралась до густых зарослей. Сзади что-то сверкнуло. Фонарик. То есть преследователь больше не таился. Кружок света напряженно дрожал. Она увидела на земле собственный силуэт. Шаги стали громче.

Он догоняет.

Но она еще могла уйти. Тут рядом одно из ее потайных местечек. Если успеть заскочить за следующий изгиб тропинки, упасть и уползти в чащу, он никогда ее не найдет. В детстве это было ее самое надежное укрытие.

Хватит ли мне в нем места? Может, оно давно заросло?

Она пресекла всякие сомнения и побежала во весь дух. Десять метров... пять...

«Я сделала это!» – успела она подумать.

А потом все произошло очень быстро. Она знала, что добежала и что лежит сейчас распластанная на земле лицом вниз, не имея возможности защищаться руками. Но что было в промежутке? Она споткнулась? Обо что? Корни не выступают. Что же это такое острое, неподатливое, такое внезапно коварное?

Натянутая проволока?

Чем бы оно ни было, оно помогло преследователю настигнуть ее. Ее схватили и грубо рванули вверх, она почувствовала вкус крови, стекавшей по лицу. Хотела было вытереть, но руки не слушались. Совершенно оглушенная происходящим, она почувствовала, как ее волокут в кусты, все дальше и дальше. Заросли царапали голое тело. Лес был таким густым, что даже при свете дня видимость была не более двух метров, это она помнила. Колючая ветка впилась ей в бок и рванула кожу. Она застонала.

– Сюда, – прошипел чей-то голос.

Она ощутила на спине крошащуюся кору дерева. Руки завели назад и сильными быстрыми движениями связали.

– Пожалуйста, не надо, – взмолилась она. Слова прозвучали странным образом невнятно. Во рту была кровь. Что-то не так было с зубами. Несколько резцов отсутствовало. Она не знала, в какой момент это произошло.

– Пожалуйста, не надо, – повторила она, закрыла глаза и заплакала. Что надо ее преследователю? Это насильник, извращенец, подглядывавший, как она купается нагишом? А почему с ним еще кто-то? Они вдвоем хотели на нее напасть? Но ее так отделали, что, пожалуй, всякое желание пропадет.

Когда она почувствовала руку на своем плече, то решила, что сопротивляться не будет. Телом пусть овладеют. Но душу они не получат. Она выживет, чего бы это ни стоило. И в один прекрасный день отомстит. Да, так и будет. Она их найдет и отомстит. Эта мысль придала ей сил.

– Тут, – услышала она мужской голос с итальянским акцентом. – Родимое пятно. Видишь?

Родимое пятно?

– Точно! – ответили женским голосом.

Ни тот ни другой не старались изменить голос. Она догадывалась, что это плохой признак.

Она попробовала открыть глаза. Слезы и кровь почти не позволяли хоть что-то разглядеть. Однако она увидела очертания двух человек, прямо перед ней, в голубоватом свете – не таком, как от фонарика, а почти фиолетовом. Или это опять шутки восприятия?

– Ну и что будем делать? – почти равнодушно спросила женщина.

– Погоди...

Чья-то рука легла ей на живот. Пальцы давили, натягивали кожу и водили вокруг пупка.

– Через середину.

– Поперек? Дай посмотреть... Блин, точно.

Она не понимала, о чем говорили эти двое. Она опустила голову и не видела ничего, кроме странного голубого света. И следом еще кое-что: мерцание. На ее животе. Она не сообразила, что это такое.

Она меня будут разрисовывать? Все-таки это всего лишь... ужасно дурная шутка?

Она не разрешала себе защищаться. Чему быть, того не миновать. Возмездие придет потом.

– Давай!

Острый как бритва нож вонзился ей в живот. От боли перехватило дыхание. Тотчас хлынула кровь, потекла вниз по животу, на лобок, по ногам.

Заклание.

Эта мысль поразила ее, как удар молнии. Если не оказать сопротивления, это верная смерть. Она рванула руки, сдирая кожу, забилась, лягнула ногой и в кого-то попала, повторила, но в этот раз безрезультатно.

– Тупая сука! – крикнула женщина.

Кто-то дернул ее за волосы и с силой придавил голову к дереву.

Снова нож, на этот раз на шее слева, она ощутила его на коже, прежде чем он разрезал ей гортань.

«Марк», – успела подумать она.

2

Бранд присел за бетонной скамейкой. Рядом лежала сумка с подарком для его сестры Сильвии, у которой через неделю должна была состояться свадьба.

На прилегающих улицах выли сирены. В придачу к ним нервный, усиленный мегафоном голос объявлял: «Оставайтесь дома! Покиньте улицу!» Его коллеги занимались оцеплением большой части района.

Даже на Мариахильфештрассе^[1] царила напряженная тишина, то и дело прерываемая выстрелами: преступник палил во все стороны. Звуки напоминали удары плеткой, от них било по ушам. Кто-то кричал. Какая-то женщина стонала.

Бранд понимал, что должен вмешаться. Он также понимал, что тем самым нарушит все мыслимые инструкции, предусмотренные для бойцов спецподразделения «Кобра». Однако это решение имело самые высокие шансы на удачный исход. Правда, и на самую высокую степень риска. Но других вариантов не было. И кроме того, его рабочий день закончен. А в свободное время он может заниматься чем угодно.

Служащий всегда на службе.

Бранд ухмыльнулся, вспомнив слова инструктора. Полицейский, спецназовец – как он – должен быть примером для подражания. А сегодняшние примеры для подражания не нарушают инструкций.

Инструкции здесь никого не спасут.

Он приготовился. Понимал, что человек, сеявший страх и ужас в пешеходной зоне в районе Цоллергассе, уже распрощался с жизнью. Он также знал, что и в любом другом случае шансы выжить у парня невелики. Или он сам, в конце концов, пустит себе пулю, или кто-то другой окажет ему эту услугу. Но обезвредить прицельно стреляющего сумасшедшего было труднее, чем на занятиях основного курса австрийской полицейской академии. Если уж обезвреживать, то так, чтобы противник больше не встал. А бесцеремонность, с которой нужно прицелиться в голову человека и нажать на курок, патрульным полицейским свойственна не была.

Бранд рванулся, бесшумно пробежал добрых метров десять и упал на землю за большим бетонным вазоном прежде, чем стрелок мог его заметить.

Он выглянул. Стрелок был хорошо вооружен: два пистолета, автоматическое оружие и куча магазинов с патронами. Бронежилет, защищавший грудь и ноги, а также бронированный шлем. Настоящая боевая экипировка.

Террорист определенно находился под действием наркотиков. Бранд поставил на метамфетамин. Кристаллический мет. Штука, под действием которой человек может отрезать собственные гениталии, приняв их за инородное тело. Или же – к счастью, такое случалось чаще и воспринималось обществом куда спокойнее – трахаться без перерыва три дня и три ночи. Под метом человек мог превратиться в питбуля, который будет биться в своем кровавом угаре до последнего, пока не упадет. Его не остановила бы пуля, разве что она попала бы прямиком в голову и превратила мозги в месиво. В этом и заключалась опасность. И естественно, коллеги предпочитали стрелять питбулю в ноги, а не в голову. Столь же естественно, сколь и смертельно.

Поблизости в радиусе тридцати метров на земле лежали четверо. Человек в костюме был мертв. Пуля перебила ему сонную артерию. Таксист свисал на ремне своего внедорожника Mercedes-SUV. Тоже мертв. Двигатель работал, водительская дверь открыта, ноги покойного торчали наружу. Забыл ли он отстегнуться, прежде чем бежать, теперь сказать трудно. Так или иначе, парню сильно не повезло. Как и всем здесь. Не то время, не то место. Еще две жертвы – молодая девушка (видимо, проезжала мимо на велосипеде) и лежавшая под ней дама с палкой – возможно, еще имели шанс на спасение. Бранд видел, что они дышат. Но им нужна была помощь, и чем скорее, тем лучше.

Оружия у Бранда не было, и взять его было неоткуда. Пока он объяснит коллегам, кто он да что, будет поздно. Кроме того, никто просто так не одолжил бы ему свой глок. Личное оружие не одалживают.

Бранд услышал, как подъезжают новые машины спецслужб. Голубое море мигалок, отражавшихся от стен домов в переулках, становилось ярче. Ничто не указывало на скорый конец. Все только начиналось. Наверняка службы на безопасном расстоянии ждали прибытия бойцов «Кобры». В конце концов, они были обучены и экипированы для подобных критических ситуаций. Но даже в идеальных условиях до занятия позиции пройдет минимум пять минут. Пять минут – слишком много. И после этого еще уйдет время на то, чтобы осмотреться, оценить обстановку, скоординировать действия...

У Бранда уже все было перед глазами. Оценивал и координировал он сам с собой. Ситуация win-win^[2] для всех, кроме, возможно, его самого. Звучало вполне рационально.

Стрелок развернулся и с оружием на вытянутой руке пошел в его сторону. Бранд быстро пригнулся и затаился за бетонным вазоном. Последовали выстрелы. Пули летели в стены домов, попадали в окна. Куда теперь целился этот придурок, Бранд объяснить не мог. Может, у него галлюцинации? Какая разница. Он сейчас опять поменяет направление и выберет другую цель. Его движения напоминали движения робота-пылесоса, который выбирает траекторию случайным образом. Просчитать невозможно. Иррациональное поведение. Но в этом и его уязвимость. Раньше или позже этот робот погубит себя самого.

Бранд подождал пять секунд, потом снова выглянул из своего укрытия. Как и ожидалось, террорист удалялся.

«Сейчас!» – сказал он себе, выпрямился и добежал до такси так быстро и бесшумно, как мог. Он склонился над убитым водителем внутрь автомобиля, отстегнул ремень и вытянул мужчину наружу. Какое-то мгновение спустя он сел за руль и перевел селектор на Drive.

Преступник по-прежнему удалялся. Теперь он целился в мужчину, неумело спрятавшегося за афишной тумбой. Вот-вот появится пятая жертва.

Сейчас или никогда.

Бранд выжал педаль газа. «Мерседес» рванул вперед. Бранд переехал того, что лежал в костюме с разорванной сонной артерией – ему не повезло оказаться между машиной и концом этого безумия. Короткий подскок – и все.

Он наверняка бы отнесся с пониманием.

Стрелок слишком поздно заметил, что на него что-то едет. Он обернулся. Изготовился, прицелился.

Бранд не стал пригибаться. Он только отнял руки от руля, чтобы защитить их от удара подушки безопасности.

Спустя миг внедорожник настиг стрелка и, протащив, размазал его по афишной тумбе.

* * *

К тому моменту, как Кристиан Бранд около девяти вечера вернулся в свою квартиру в Нойбаугассе, мать позвонила уже трижды. Он знал, что она волновалась, когда от него долго не было вестей. В его последний приезд в Гальштат она – его мать! – хотела подарить ему один из этих модных телефонов, чтобы он завел себе WhatsApp и слал ей текстовые сообщения, когда не мог ответить на звонок. Бранд содрогался при одной мысли об этом. Не то чтобы он не хотел писать электронные сообщения, но, видя среди ровесников зомби, которые не в состоянии отвлечься от смартфона, он знал, что будет сопротивляться до конца. Если было нужно что-то сообщить, его старенькая Nokia вполне с этим справлялась.

Бранд решил позвонить позже и глубоко вздохнул. В мансарде стояла жара. Проветривать уже давно было бесполезно. Он снял одежду по дороге в ванну, встал под душ, включил самую холодную воду, но полилась тепленькая. С этим зноем нигде не осталось настоящего холода.

У него болел затылок, но не так сильно, чтобы принимать обезболивающее. От медицинского осмотра после сегодняшней операции он отказался. Он хотел домой, но для начала коллеги из управления уголовной полиции земли задали миллион вопросов. Самый безобидный из них – просьба предъявить удостоверение личности. Самый дурацкий – специально ли он переехал лежащего человека. Его начальник, полковник Хинтерэггер, прекратил это безобразие, точнее, перенес на следующий день.

Бранд вышел из-под душа и, не вытираясь, постоял в ванной комнате. Он чувствовал кожей прохладу от испарявшейся воды. И больше ничего. Хотя в его ситуации человек должен, нет – обязан – хоть что-то чувствовать. Но, казалось, удовлетворение от того, что он обезвредил стрелка и злость, что подверг себя риску, нейтрализовали друг друга. Его действия будут иметь последствия. Не только на службе, но и в голове. Это стало ясно еще до того, как появился план использовать такси.

Вода испарилась быстрее, чем он надеялся, и ему опять стало жарко. Он надел боксеры, в которых обычно спал. Остальное было лишним. В сумерках он вошел в гостиную, которую переоборудовал в мастерскую. Холсты лежали на полу или стояли прислоненные к чему-нибудь, повсюду лежали тюбики с краской, уголь и высохшие кисти. Опорожненная наполовину бутылка Jack Daniels стояла на столике рядом с использованным стаканом. Он налил себе виски и выпил. Потом позвонил домой.

– Господи, Крис, я так волновалась! Ты где был? – прокричала мать в трубку.

– Привет, мам... Дела были.

– У тебя голос странный. Что случилось?

Он сглотнул. И как она все замечала?

– Да нет, все хорошо.

– И все-таки? Что ты делал?

Эти допросы его раздражали.

– Покупал подарок для Сильвии.

Мать тяжело задышала.

– А ты не слышал о террористе на Мариахильферштрассе? В новостях показывали людей из «Кобры» в масках. Ты тоже был?

– Ах, это. Нет, не моя смена. Но теперь-то все в порядке.

– Потому что какой-то таксист его переехал. Говорят, он настоящий герой.

– Хм. – Бранд отхлебнул еще виски. Алкоголь обжигал горло. Вообще-то виски он запивал обильное количество еды. Но сегодня выпивка поможет переварить увиденное.

Он все сделал правильно. Может, в глазах других это правильное было неправильным. Бранд ни в коем случае не мог допустить, чтобы мама узнала о его действиях. О других погибших он ей тоже ничего не сказал.

– Как там Сильвия? – спросил он, чтобы отвлечь ее, и подумал о сумке, которую после всего уже не смог найти. Видимо, кто-то ее прихватил.

– Волнуется. Представь себе, специально для нее выступит целый оркестр. Правда, замечательно?

– Хм, – повторил он. Действительно замечательно, что сестра счастлива, но эти разговоры, как правило, быстро переводились на него самого, его отношения и вообще на внуков, а вот это ему уже не нравилось.

– Ты когда приедешь?

Он был уверен, что уже говорил, но, видимо, голова у мамы шла кругом от свадебных приготовлений.

– Послезавтра, первым же поездом. Сможешь меня встретить?

– Позвони, если будешь опаздывать.

– Конечно.

– Ой, слушай, ты же, наверное, не знаешь...

Она стала рассказывать ему о кузине, которая была та еще штучка, и якобы намеревалась на свадьбе что-то такое выкинуть, и ее во что бы то ни стало нужно отговорить. Мыслями Бранд тем временем был далеко. Перед глазами стояла бетонная колонна, сдутая подушка безопасности...

Раздавленное тело.

Тому, кого внедорожник в несколько тонн впечатал в бетонный столб, никакая экипировка не могла помочь. От жизненно важных органов осталась мизерная часть того, что еще классифицировалось как живое. На сухом медицинском языке это называлось «множественной травмой» – термин, который совершенно не соответствовал внешнему виду умершего. В голове смешивалось недавно виденное и уже пережитое старое. Утопленники, упавшие на рельсы, полуразложившиеся старики и самоубийцы, стрелявшие себе в голову. Бранд знал, что ему не спрятаться от этих картинок. Отвращение и ужас не должны влиять на его работоспособность. Никто не должен знать о мертвецах, которые навещали его иногда во сне. Как и о том, что без алкоголя и рисунков спокойно уснуть после истории, подобной сегодняшней, невозможно.

Стоило Бранду закрыть глаза, как стрелок снова завладел его сознанием. Голова была в порядке, выражение лица – почти умиротворенное, но внутри – мешанина из костей, крови, мяса и внутренностей.

– Что ты об этом думаешь?

Он вздрогнул. О чем она говорит?

– Э-э... Думаю, что это хорошо! – ответил он наудачу.

– Хорошо? Крис, у тебя температура?

– Мам, слушай, я дико устал.

– Ты меня не слушал, – возмутилась она.

– Извини. Я через два дня приеду домой, и мы поговорим, ладно?

Через несколько мгновений в квартире вновь воцарилась тишина. Он отложил телефон, лег на диван и уставился в темный потолок.

Мать не злилась, она просто волновалась. Бранд знал, что самым заветным ее желанием было видеть его полицейским в родном Гальштате, где на узких улочках он следил бы за тем, чтобы толпящиеся китайские туристы не наступали друг другу на ноги. Если бы он в придачу женился на местной барышне и нарожал бы матери внуков, мечта ее жизни исполнилась бы окончательно. Он же не представлял для себя службы обычным полицейским на Гальштатском озере, где один день не отличается от другого, неделя проходит за неделей, месяц за месяцем, проходит вся жизнь, в конце которой он упокоится в Гальштатской земле. Бранд был счастлив в Вене. Здесь были друзья, иногда случались временные увлечения, хотя пока и ничего серьезного. И что с того? Ему двадцать девять. Ни малейшего повода беспокоиться в этом возрасте.

Он встал, поискал пустой холст, но не нашел. Что ж, придется взять картину, которую он и так терпеть не мог, она из тех времен, когда он пытался писать пейзажи, чтобы произвести впечатление на эту Кики. Вид из Национального парка Донау-Ауэн. Зеленое на зеленом, гармония, надежда, покой. Отвратительно. Кики понравилось. Только он хотел подарить ей картину, как Кики его отшила. Еще одна причина, чтобы избавиться и от пейзажа.

Он взял валик и черную краску. Черная грунтовка как нельзя лучше подходила для закрашивания мотива, который следовало закрасить и в голове тоже. Быстрыми движениями он стал катать валиком по Дунайской пойме. Действовало хорошо.

3

Мави решилась. Она сделает это.

Она села на подоконник в своей комнате, подлезла под оконной перемычкой и спустила ноги вниз. Потом повернулась и ногами нащупала опору, держась одной рукой за подоконник. В другой она держала подарок. Правой ногой она нашла опору громоотвода.

Ловко ориентируясь в темноте, она ухватилась за металлическую проволоку и ступенька за ступенькой стала спускаться, пока не достигла козырька над входом. Там она опустилась на колени, нащупала водосточную трубу, от которой вертикально вниз тянулся дождевой сток. Мави бросила подарок в мягкую траву, обеими руками обхватила трубу, проскользила по ней два метра и спрыгнула. Почти бесшумно приземлилась на газон перед виллой Науэнштайн на Харвестехудер Вег и села на корточки.

Никто не мог ее видеть.

Видеокамеры ее засечь не могли, и действовала она тише любого взломщика. Раньше она так уже делала. Но не в это время суток.

Подарок был в полной сохранности. Мави подняла его с земли, юркнула в гущу кустов, растущих по бокам от подъездной дорожки, и снова стала ждать. Если отец ее сейчас застукает, наказание, может, и не будет таким уж строгим. Она всегда могла что-нибудь наболтать. Например, что у нее кое-что выпало из окна, и она быстренько, без лишнего шума, хотела поднять.

Она подумала. Нет, не пойдет.

Он ей строго-настрого запретил снова спускаться по фасаду. Хватало ничтожного повода, а иногда и вовсе никакого, чтобы отец схватился за трость. На прошлой неделе она напортачила на кухне, когда мыла посуду, – разбила одну из его любимых чашек. За это он ее поколотил. По его утверждению, для ее же пользы. Как часто случалось. Но если он застанет ее сейчас врасплох, то сделает по-настоящему больно. Наверное, так же больно, как в прошлом году после ее истерики со слезами, когда родители вдрызг разругались на пути из Италии. Тогда же прозвучало слово «развод». Мави была в таком отчаянии, что безостановочно плакала. На одной бензоколонке в Южном Тироле на ее рыдания обратил внимание полицейский патруль и потребовал от отца документы. Ни он, ни мать не проронили потом ни слова до самого Гамбурга. А когда приехали домой, она получила такую трепку, что три дня после этого не...

Не думай об этом.

Но она хотела, нет, она должна рискнуть. Сегодня она должна сделать то, что считает правильным. Неважно, что будет завтра.

В животе запорхали бабочки.

Она вспомнила Силаса, его милую улыбку, ямочку на подбородке, уверенную походку. Еще то, как две недели назад он пригласил ее к себе на день рождения. Просто так. Ее, которая ни разу не бывала на настоящей вечеринке.

Она нравилась ему.

С того момента она ощущала нечто, что затмевало все остальные чувства, перекрывало страх любых последствий. Да, она ему нравилась. Точно. И пусть ее посчитают глупой, она знала: эта вечеринка – настоящий шанс для нее.

Мави подслушала, как две ее одноклассницы обсуждают Силаса. Мол, живет он с матерью, в огромной квартире на Рюбенкамп, и вечерами частенько один. Отец их бросил, поэтому матери приходится зарабатывать на жизнь по ночам на Паули^[3]. Мави оставалось надеяться, что женщина занималась не тем, о чем она подумала в первую очередь.

Силасу уже исполнилось восемнадцать, он был самым старшим в классе. Он один раз оставался на второй год и теперь учится с ней. Судя по рассказам, его жизнь была невероятно насыщенной, и сама мысль, что она придет к нему, что будет с ним, что он будет ее оберегать, была столь дерзкой, что Мави не решалась вдаваться в подробности.

Он был ей нужен.

Он поможет ей покончить с ее теперешней жизнью, в которой так мало радости и так много боли. Она представила себе, как будет рядом с ним. Даже о совместной жизни подумала, когда-нибудь в будущем. Он не причинит ей боли. Ни ей, ни их детям.

Подарок для него она купила на деньги, которые сэкономила на еде. Целых десять дней она отказывалась от школьных обедов. Итого получилось пятнадцать евро, о которых родители ничего не знали. Она пронесла подарок в свою комнату, а подарочную бумагу нашла в вещах матери и обрезала ее ровнехонько по перфорации, чтобы не было заметно, что чего-то не хватает. Она чувствовала тревогу. Тревогу и опасность. Мать не любила, когда рылись в ее вещах.

Мави казалось, что она правильно поступает. Словно бы приглашение Силаса зажгло в ее жизни огонек. Она понимала, что из него может разгореться пламя. И пусть.

Но сначала она пойдет на вечеринку. До Рюбенкампа пешком идти было больше часа. К тому времени все, возможно, уже бы закончилось. Поэтому она придумала гораздо лучший способ.

Она сидела под сенью кустов, внимательно следя за происходящим вокруг. Висела полная луна. Легкий ветер гладил ее по волосам, было тепло, хотя пошел одиннадцатый час. Ей пришлось ждать допоздна, чтобы удостовериться, что родители спят и уже точно не придут проверить дочь. Они так о ней заботились. До сих пор.

В какой-то момент она встала и побежала к воротам. Пройти через них обычным способом она не могла из-за камеры, пришлось обходить. Но с ее ловкостью залезть на стену и соскользнуть снаружи по столбу с дорожным знаком ничего не стоило.

В окнах соседей темно. Нет, они не расположены близко к окнам Науэнштайнов. Но если кто-нибудь увидит ее сейчас здесь, то сразу позвонит в полицию, и эффект будет ровно таким, как если бы ее выдали прямо отцу.

Она удалялась от дома. Первые метры еще на цыпочках, но с каждым следующим шагом все более уверенно, пока не перешла на бег и окончательно не оказалась вне зоны слышимости соседей. Миновав Высшую школу музыки и театра, она засмеялась, громко засмеялась. Она побежала быстрее, теплый ветер обдувал лицо, на автобусной остановке стоял пристегнутый замком велосипед. Никто не должен был знать, что это ее велосипед. Никто не мог этого знать. Она когда-то нашла его и на сдачу от подарка Силасу купила кодовый замок, рваные короткие шорты и черный облегающий топ на бретельках. Положила вещи в неприметный пластиковый мешок и привязала к велосипеду. Теперь она их вытащила, сняла с себя тренировочные штаны и надела шорты. Голые ноги сияли в свете луны. Следом надела верх. Он действительно был узким, но все же закрывал след от ожога на спине. Мави довольно себя оглядела. Стройная фигура, хорошие пропорции. Этот наряд, который никогда бы не одобрили родители, произведет на вечеринке настоящий фурор. Даже примерка в KiK на Баумайстерштрассе стала определенным событием. Как будто ей из зеркала подмигнул совсем незнакомый человек. Девочка, которая сама решала. Девочка, у которой было будущее. Но сегодня вечером она пойдет, нет? Должна пойти намного дальше.

Она вскочила на велосипед и нажала на педали. Быстро промчалась мимо собачьей лужайки. Длинные каштановые волосы, завязанные на затылке в конский хвост, колыхались по плечам. Справа сверкал Аусенальстер^[4]. Мави повысила передачу. По пешеходной дорожке шел один-единственный человек, который следил только за своей собакой. Так или иначе, в этом одеянии ее никто бы не узнал. Дорога вела мимо египетского консульства и уходила резко вправо, через Альстер, затем поворачивала налево на улицу с велосипедным движением.

Мави хорошо знала маршрут. Она почти каждый день ездила здесь на велосипеде в школу. На ее официальном велосипеде, который сейчас стоял дома в гараже. На этом ехать было гораздо менее удобно. Заднее колесо расхлябано крутилось, цепь просела, кроме того, передача то и дело переключалась. И все равно было классно. Может, потому, что забрать потрепанную железяку было первым, что она решила сделать самостоятельно. Ей нравилось это ощущение.

Так же, как ей нравилось делать запретные вещи. Всегда нравилось. Неважно, доставалось ли ей потом от отца или матери, в ней сидело что-то такое, что подталкивало к нарушению границ. Она даже понимала, почему родители ей не доверяли. Но Мави не могла иначе.

Потому что во мне сидит дьявол.

По крайней мере, так заявляла ее мать, когда не знала, как быть дальше. Но ведь это полная ерунда. Мави была уверена, что дьявола нет. Уж во всяком случае, не верила она в козлоногое рогатое существо, вселявшееся в человека и толкавшее его на совершение злодеяний, как в этом пыталась убедить ее мать. Дьявол – в самых ужасных вещах, которые творит человек, за которые только он и несет ответственность, а не какое-то таинственное существо.

Мави всегда с трудом улавливала ход мыслей матери. Строго говоря, она не верила в церковь, куда часто ходила по ее желанию. Порой ей казалось, что даже отец идет туда не по доброй воле. Она никогда не слышала от него ничего, связанного с религией. Наоборот. Иногда, когда матери не было рядом, отец ругался, как извозчик. В такие моменты Мави чувствовала с ним более тесную связь, чем в другие.

– Эй! – окрикнул ее кто-то. Человек вышел на дорогу, не посмотрев по сторонам. Мави не притормозила. Ловко его обогнула и надавила на педали. Незнакомец послал ей вслед еще парочку ласковых, но она была уже далеко за углом, на Мариа-Луизен-Штрассе.

Проехала на красный и представила себе, как придет в квартиру Силаса. Интересно, как он живет? И что скажет насчет подарка? Она так тщательно его выбирала, но вдруг с тревогой подумала, что восемнадцатилетнему парню подарок может показаться нелепым. Станет ли он распаковывать его в присутствии гостей? А что дальше? Ее поднимут на смех?

Над ней часто насмехались. Чаще всего из-за одежды, которую ей приходилось носить. Или из-за ее благородного имени – официально оно звучало как Мави фон Науэнштайн, – ей самой оно казалось смешным и в Йоханеуме совершенно неуместным. В эту школу отец отправил ее три года назад. Якобы из-за ее непослушания. Но Мави знала, что тот больше не мог себе позволить оплачивать частную школу Брехта. Она подслушала его телефонный разговор с банковским клерком, когда отец просил отсрочку по погашению кредита. После этого он плакал. Мави подошла к нему, чтобы утешить, но эффект получился ровно обратным: в тот момент, когда она положила отцу руку на плечо, его грусть моментально сменилась на ярость.

Мысль о роли неудачницы в гимназии больно кольнула. Впрочем, идея, что вечеринка могла быть всего-навсего уловкой, чтобы ее заманить, не заставила себя ждать. Нужно ли ей туда идти? В конце концов, все только и ждут появления глупой курицы, чтобы поржать. Или никакой вечеринки нет, и она окажется перед закрытыми дверьми? Но ей хотелось доверять Силасу. Очень хотелось.

Очень?

Давление на педали ослабло. Теперь она заметила, что вспотела. От нее будет пахнуть? Об этом она совершенно не подумала. И они все отвернут носы, как только она войдет.

Она подумала развернуться, но мгновение спустя запретила себе эти мысли. Однако сомнения уже давно закрались.

Возле школы она остановилась. Она была готова надавать себе пощечин. Стоит тут, полуголая, вся, как дура, потная. Чуть севернее от школы, прямо перед ней располагался городской парк, куда она часто ходила, но ни разу в одиночку и тем более ночью.

Жутковато в темноте.

Слезы подступили.

«Только не разревись тут», – мысленно приказала она себе, но вот уже почувствовала сырость на щеках. Хорошо, что она без косметики, иначе в гостях на Рюбенкамп выглядела бы еще хуже. Если она когда-нибудь пойдет в эти гости. Мысль вернуться домой была, по крайней мере, столь же заманчива, как и желание пойти на вечеринку.

«Поеду домой», – решила она.

В этот самый момент послышался мужской голос.

– Привет?

Мави посмотрела в ту сторону. Увидела полицейскую машину. Как она подъехала, Мави не слышала.

– Все в порядке? – спросил полицейский, сидевший справа от водителя.

И когда она от испуга не нашлась что ответить, он открыл дверь и вышел.

Мави успела подумать только одно.

Отец меня убьет.

4

Кракауэр сидел за компьютером. Он чуял, что это она. Деталь пазла, которая подсказывала, что этот пазл в принципе существует.

Читая статью, он почувствовал, что дрожит.

У Кракауэра было необходимое доказательство. Теперь пути назад нет. Он это сделает. Он почти заставлял себя не суетиться, работать системно, последовательно – в точности как он привык.

Прежде чем зайти в даркнет, он предпринял обычные меры безопасности. Никакой премудрости в этом не было, даже для человека, выросшего без компьютера. Несколько кликов мышкой – и вот уже никто не в состоянии отследить, чем он занимается в анонимном сегменте интернета. И все же его план был сопряжен с невероятным риском.

Риском.

Он засопел. Вся жизнь – риск. С тех пор как ему диагностировали рак легкого, с тех пор как, несмотря на операцию и химиотерапию, врачи объявили, что жить ему осталось несколько месяцев, все стало по-другому. Раньше он бы никогда не решился на то, на что решился сейчас. Сейчас его жизнь утекала, словно песок сквозь пальцы, поэтому самое время создать то, что его переживет. Он попрощается с этим миром под звон литавр. Может, посмертно ему присудят награду. В любом случае он привлечет к себе огромное внимание и даст новый импульс газете, в которой работал, – «Штуттгартер Блатт». Неважно, что его жизнь кончена, он останется в памяти как грандиозный репортер-разоблачитель и станет примером следующим поколениям журналистов.

Он потряс головой, чтобы отогнать мысли. Пока что разоблачать нечего. Он поводил пальцем над компьютерной мышью. Всего один клик – клик на сотню тысяч евро – и он будет в деле. Кракауэр вспотел.

Деньги для вступления в «Охоту» он наскреб, заложив квартиру и обманув банк. Он рассказал клерку, что с дома его родителей в Марбелье штормом сорвало крышу. Тот поверил и не стал вдаваться в подробности. Ведь Кракауэр был хорошим, надежным клиентом, так что причин копаться или задавать неудобные вопросы особо не было.

Он долго не сможет платить по кредитам. Но у банка была его квартира в качестве залога. Ее продадут с торгов. Адвокаты, нотариусы и суд по наследственным делам неплохо заработают, остальное получит его бывшая жена. Никто от его смерти не пострадает. Ровно наоборот.

Моя смерть станет хорошим гешефтом ^[6].

Кракауэр рассмеялся и тут же неизбежно закашлялся. Поднес руку ко рту, а потом незаметно для себя положил ее на мышь. На пальцах была кровь. Но сейчас это не имело значения.

Значение имела «Охота». Его последний шанс как журналиста сделать большое расследование. Раньше он планировал заняться другой темой – речь там шла о нелегальных вещах, которых было полно в даркнете. Торговля наркотиками и оружием – самое безобидное. В даркнете можно было с легкостью нанять киллера или наблюдать, как всякое отребье насилует детей. Но Кракауэр не хотел тратить на это время. Он решил сосредоточиться на «обычных» наркотиках и в рамках небольшого служебного бюджета провернуть пару-тройку пробных закупок. Разумеется, перед публикацией материала он бы передал все полиции. Вроде бы ничего опасного.

Но потом на форуме он вышел на эту «Охоту». Ты готов перешагнуть все границы? Простой вопрос под загадочным шестнадцатизначным веб-адресом с доменом .onion. Вслед за этим – столь же загадочный получатель платежа, которому нужно было перевести большую сумму, чтобы получить доступ. В другом случае подобный сайт вызвал бы у него усталую усмешку. В Сети на каждом шагу развод и мошенники. Вскоре Кракауэр узнал через одного инсайдера, что это сейчас в даркнете «самая круть». «Настоящий хайп», за которым можно следить по разным форумам и соцсетям. Конечно, не в «Фейсбуке»^[7]. У даркнета свой собственный «Фейсбук» и куча других чатов на любой вкус. Все это работало ниже ватерлинии, но все равно работало.

Итак, на портале Охоты происходило соревнование, смысл которого заключался в том, чтобы выслеживать людей, которые каким-либо образом помечались в качестве жертв.

Полиция же блуждает в потемках...

Размер джекпота, который ждал самого удачливого охотника, – гигантский.

– Если тебе интересно, заходи сам, – подбросил ему идею один из охотников, с которым он списался на форуме.

Очередной приступ кашля помешал сделать последний клик. Он отвернулся и согнулся пополам.

Когда приступы стали продолжительными, он попросил начальство разрешить ему некоторое время работать из дома. Он снова прибегнул ко лжи, в которой главную роль играли родители. В этот раз они якобы жили рядом, и ему приходилось за ними ухаживать, а это означало, что работать он сможет лишь урывками. С тех пор вся коммуникация с Штуттгартер Блатт шла через электронную почту.

Кашель отступил, и Кракауэр снова повернулся к столу. Положил руку на мышь, нажал «отправить» – и деньги ушли. Сто тысяч евро, которые он сначала перевел на онлайн-бирже Monero в криптовалюту, чтобы отследить транзакцию было невозможно, теперь принадлежали кому-то другому.

Большое спасибо! Подтверждение транзакции может занять до часа.

Кракауэр надеялся сразу же попасть в игру. Время дорого, а теперь он еще и приговорен к ожиданию. Он слушал тиканье стенных часов. Сидел и смотрел на заставку на мониторе. Фото семьи, которой больше нет. Они с Франциской и Магдаленой в Линьяно в один из их совместных отпусков. На переднем плане – замок из песка, за ним – море. Они делали то же, что делали все молодые семьи на адриатическом побережье: ели пиццу, бездельничали и строили замки из песка. Лена улыбалась во все лицо. Разве мог он знать, делая это селфи, что всего несколько месяцев спустя им с Франциской придется похоронить свою маленькую дочку? Несчастный случай стал началом конца их брака. Как у многих пар, внезапно лишившихся детей. Пережив первое время траура, они перестали разговаривать: не было тем. Еще какое-то время они сосуществовали и проживали дни как могли. Потом кто-то из них завел внебрачную связь, которая выдавила в конце концов остатки общего прошлого. Как есть, так и есть. Кракауэр нисколько не винил Фрациску в том, что она первой решилась начать новую жизнь.

Его взгляд скользнул по письменному столу и остановился на календаре. Под этой неделей были написаны и обведены красным буквы OP^[8]. Через пять дней. Они удалят ему левое легкое и немедленно начнут химию, чтобы продлить жизнь на несколько недель, возможно, месяцев. Кракауэр спокойно смотрел на это обстоятельство. Так, будто речь шла о ком-то другом. В конце концов, у него было достаточно времени привыкнуть к этой мысли. И вот теперь у него пять дней, чтобы написать статью всей жизни. Потерять он уже ничего не мог – только выиграть.

Он встал, взял лекарство, полил комнатные растения, выглянул на улицу. Внизу жизнь била ключом. Ночами, когда воздух немного остывал, люди выходили из дома, особенно на Теодор-Хойс-Штрассе, на которую он сейчас и смотрел. Кракауэра больше не раздражала шумная толпа, как раз наоборот – он ощущал себя как будто среди людей и был этому рад. Свою квартиру он покидал, когда уж совсем становилось невмоготу. Продуктов ему требовалось совсем немного, он заказывал их онлайн. Есть почти не хотелось. После постановки диагноза он буквально видел, как убывают килограммы. Раньше он страдал избыточным весом, поэтому так заметны сейчас были потери. Только за последнюю неделю три килограмма. Раньше бы он порадовался. Теперь же весы скоро покажут двузначное число, словно бы последний отсчет перед смертью, хотя для человека среднего сложения он был все еще довольно толстым.

The Final Countdown ^[9], – подумал Кракауэр и скривил рот.

Внизу смеялась и праздновала жизнь молодежь. По какому случаю? День рождения? Мальчишник? Или кто-то готовится стать отцом? Кракауэр никогда никому не завидовал, но сейчас он хотел бы оказаться среди этих незнакомцев и радоваться пустякам, иметь в арсенале жизнь, дата окончания которой еще не обведена в кружок.

Он вернулся к письменному столу, обновил страницу, но статус не изменился. После транзакции не прошло еще и десяти минут. Нужно потерпеть.

Кракауэр намочил носовой платок, положил себе на голову и с удовольствием чувствовал, как капли воды падают за шиворот и стекают по спине. Какая угодно прохлада, любой дождик и гусиная кожа были бы очень кстати.

Компьютер звуком уведомил о новом письме. Кракауэр вернулся к столу, открыл почтовый ящик, который он завел для своих изысканий у швейцарского провайдера, и посмотрел на тему письма.

Сердце оборвалось. Он нетерпеливо кликнул на сообщение.

При регистрации просили придумать юзернейм, и «Кракен» показался самым подходящим. Не особо оригинально, ну и ладно.

Он кликнул на ссылку. После авторизации на экране стал загружаться внутренний раздел сайта.

Кракауэр сразу зашел в Жертвы.

Фотографии людей – мужчин и женщин, старых и молодых. Двенадцать квадратных изображений. Над некоторыми – красный крест.

Кракауэр кликнул на одну из фотографий. Снимок перевернулся оборотной стороной.

Он открыл другие.

Дыхание остановилось.

5

Мави приехала. Обессилевшая, но все же. Она никогда бы не поверила, что и правда может убежать от полицейских. Все благодаря парку.

И вот она стоит перед одним из подъездов огромной пятиэтажки на Рюбенкамп. Она в сотый раз огляделась, полиции видно не было.

И что теперь?

Она очень вспотела и жалела, что ввязалась в это рискованное предприятие. Придется платить. Родители накажут ее. Они обязательно узнают. Так уже часто бывало.

Силас.

Она на секунду замерла, занеся палец над кнопкой звонка рядом с фамилией Дарендорф. Силас Дарендорф. Но нажимать не стала. Вероятность опозориться была слишком велика. Она опустила руку, отошла на два метра и посмотрела вверх. Там играла музыка, веселье шло полным ходом, был слышен смех и громкие голоса. Значит, действительно празднуют. Никаких трюков, чтобы ее заманить.

Но в таком виде она не могла подняться. Хвост растрепался, волосы липли к лицу, топ приклеился к телу. Слишком уж она жала на педали. И подарок выглядел жалким. Когда она удирала, он упал с велосипеда. Она и без того умирала от страха, а тут пришлось вернуться и искать его в потемках. Упаковка порвалась. Нет, со всем этим нельзя идти наверх.

Она уже готова была развернуться, как вдруг услышала шаги. Мави попыталась вести себя как можно более незаметно, наклонилась вперед, делая вид, что ищет имя на доске рядом со звонками. Подошли несколько человек, остановились за ней, какой-то мужчина вставил в замок ключ и придержал для всех дверь.

– Идешь или нет? – спросил он ей в спину.

Мави обернулась. Человек пялился на нее. На ее тело. Потом взглядом показал на тех, что уже поднимались.

– А... да! – быстро проговорила Мави. Ей нельзя было привлекать внимание. Можно, в принципе, и в подъезде остаться. Там безопаснее, чем на улице. Она потянет время, убедится, что все чисто, и поедет домой.

Укромное местечко.

Она вошла. Человек потерял к ней интерес и пошел за остальными. Открылась и закрылась какая-то дверь. Приглушенные звуки с вечеринки Силаса доносились до нижнего этажа.

Мави встала сбоку от стеклянной входной двери и решила понаблюдать за улицей. Мигалок не видно. Сами собой вернулись воспоминания об этой безумной погоне.

Там, возле школы, после нескольких мгновений ступора она побежала, вскочила на велосипед. Полицейский еще попытался ее нагнать, она была на волосок от того, чтобы быть схваченной.

Она крепко надавила на педали и погнала не оглядываясь. Послышался звук захлопывающейся двери, полицейская машина рванула с места, взвизгнув шинами. Синий свет отражался на домах, в окнах и на деревьях. Ее быстро нагнали, но тут началась лужайка, и Мави свернула на дорожку между дубов. Она быстро добралась до городского парка. На велосипедных и пешеходных дорожках машина ее преследовать не могла, и тогда у нее появился выбор, как спастись от погони.

Мави выбрала самый быстрый.

Она попробовала представить, что сейчас предпринимают полицейские. Она не преступница, не ограбила банк, ни на кого не нападала. Она просто слиняла. Разум ей подсказал, что дальше ничего не произойдет.

Ровно в тот момент, когда облегчение начало растекаться по телу, она заметила в отражении подъехавшую машину. Что это полицейская, стало ясно лишь мгновение спустя. Без мигалки. Остановилась на обочине, в каких-то пяти метрах.

Сердце заколотилось. Мави лихорадочно выбирала между очередной попыткой сбежать и иррациональной идеей где-нибудь быстренько спрятаться, однако в подъезде укромных уголков не наблюдалось.

Полицейские вышли из машины, надели фуражки и пошли прямо к подъезду. Они обнаружат ее в любой момент, и тогда все пропало. Во второй раз она не сбежит.

Беги!

Инстинкт погнал ее вверх по лестнице, прямиком к квартире Силаса – во всяком случае, она думала, что это квартира Дарендорфов. Она не была уверена, поскольку табличка на двери отсутствовала. Мави нажала на звонок. Ничего не произошло. Она забарабанила в дверь. Внизу зажужжал домофон, и сразу после этого в подъезд вошли – понятно кто. Мави снова забарабанила, и снова никакой реакции. Она колотила как сумасшедшая, пока ей, наконец, не открыли.

– Приветики! – сказал парень ее возраста. Он показался ей знакомым. Он был из другого класса, но из их школы. Неважно, ей надо было войти внутрь.

В коридоре толпились, оживленно болтали, курили и пили. В нос ударил ужасный запах. Мави протиснулась сквозь толпу.

– Мне надо... пройти... Пропустите! – Она попыталась протолкнуться, но не тут-то было, народу слишком много. Она застряла. – Мне надо! – закричала она, и тут к ней кто-то повернулся.

– Тебе надо! – повторил смеющийся голос.

– Ей надо? – спросил его приятель, который тоже нашел просьбу ужасно смешной.

Мави услышала звонок в дверь. Полиция.

– Иди быстро, пока конфуз не случился! – сказал второй и придержал дверь. В туалет. Мави протиснулась внутрь и заперлась.

Но что толку? Полиция опросит всех и рано или поздно выяснит, где она. В результате еще и дверь вышибут. Будет скандал, и ее родители окажутся не единственными, у кого будут проблемы. Кроме Мави, на вечеринке определенно были другие несовершеннолетние. Силаса тоже ждали неприятности.

Никто никогда меня больше не пригласит.

Борясь со слезами, она подошла к раковине и вымыла лицо. Уже неважно, как она выглядит, если за ней в полицейский участок явится отец. А дома он...

Не думай об этом.

С той стороны двери вдруг стало тихо. Что-то сказали женским голосом, Мави не поняла, что именно. Фразы летели с разных концов.

Девочка села на крышку унитаза и закрыла лицо руками. Она глубоко дышала, готовая покориться судьбе, но ничего не произошло.

Наоборот, дверь квартиры захлопнулась, гости продолжили болтать, сначала умеренно, потом все громче, музыку тоже прибавили. Уже через минуту опять все потонуло в гуле.

Мави подумала. Может, полицейские не из-за нее приходили? Может, их вызвали из-за шума?

Кто-то постучал в туалет.

– Эй! Мне тоже надо! – прокричала какая-то девушка.

Мави помедлила, затем встала, спустила воду, подошла к двери, наклонилась и посмотрела в замочную скважину. Но увидела только какой-то неимоверный бедлам.

Застучали сильнее.

– Открывай давай! Выходи уже!

Мави втянула воздух и открыла. Снаружи стояла Мона, одна из более-менее сносных одноклассниц. Она помотала головой и прошла мимо, вытолкнула девочку из туалета и захлопнула за собой дверь.

– Мави! – закричал кто-то. Мави знала кто.

Она повернулась и увидела Силаса. Он подошел, наклонился и запечатлел на ее щеке поцелуй.

– Здорово, что пришла!

И следом:

– Хорошо пахнешь!

Она решила, что ослышалась. Она – хорошо пахнет? После этой потогонной поездки на велике? В этом смраде? Но, кажется, он говорил серьезно. Парень подошел к ней вплотную и улыбнулся.

– Спасибо, что пригласил, – робко сказала она и ответила на улыбку.

Спасибо, что пригласил. Одна из тех стандартных формулировок, за которые хватаешься, когда нечего сказать. Мави была готова надавать себе пощечин. Но Силас, кажется, был доволен.

– Я думал, ты не придешь. Что будешь пить?

Честно говоря, ей сейчас не хотелось ничего больше, чем просто огромный стакан воды, но вдруг на вечеринке такого не предусмотрено?

– Я возьму то же, что и ты, – ответила она.

Он кивнул.

– Ну пошли тогда. – И он повел ее за собой, взяв за руку. Мави отметила, что ради нее он оставил двух парней, с которыми, видимо, болтал до этого. Они зашли на кухню, где он взял из холодильника пиво, небрежно открыл и протянул ей. Они чокнулись. Мави постаралась не подать виду, что пиво терпеть не могла.

– А это что? – Он указал на пакетик у нее в руках.

Это подарок. Ради которого ей пришлось голодать. Подарок, который казался ей сейчас таким ужасно глупым.

– Ах, это... Я хотела... Это тебе! С днем рождения! Надеюсь, понравится! Но распакуй потом, окей?

– Конечно! – ответил он и взял подарок. Кажется, он не удивился и разорванной упаковке, под которой угадывался плюшевый медведь. Хуже не придумаешь. Он положил подарок на барную стойку, наклонился и снова поцеловал ее в щеку, на этот раз, кажется, задержавшись немного дольше.

– Спасибо, Мави! – прошептал он ей на ухо. Она почувствовала его щетину. Волоски у нее на затылке встали дыбом. Силас отодвинулся и отпил из бутылки, она сделал то же самое в надежде, что ее раскрасневшееся лицо не слишком бросается в глаза.

– Потанцуем? – спросил он и протянул руку. Мави согласилась. Он повел ее в комнату, где играла музыка. Слишком громко для многоквартирного дома. Комната светилась голубоватым светом, спертый воздух придавал ей почти зловещий оттенок. Гости двигались под музыку, смеялись и корчили рожи.

Мави подумала, что совсем не умеет танцевать. Да и где ей было научиться? Виолончель – единственное, что выносили ее родители по части музыки. Она сейчас точно опозорится.

Силас повернулся к ней, слегка присел и стал раскачиваться из стороны в сторону. Мави повторила, стараясь скрыть неловкость.

Кое-что ей понравилось: когда он приоткрыл рот, и стали видны его белые зубы. Наверное, все дело в сине-фиолетовом свете. У других тоже блестели зубы и одежда. Она взглянула на себя и увидела, что обтрепанные края ее шортов тоже сияют. Выглядело офигенно. Силас тоже все время смотрел туда, на ее ноги. В другой ситуации ей, может, и понравилось бы, но сейчас слишком уж много противоречивых чувств боролось между собой. К облегчению, что все обошлось, и счастью танцевать с Силасом примешивались сомнения в себе, неуверенность, страх.

Парень повернулся, дал знак диджею и продолжил двигаться.

Дальше был медляк. Силас вытянул руки и положил их на Мави. Так запросто. Она позволила, тоже обняла его, крепко обняла. Почувствовала, что расслабилась. В эту секунду ей хотелось забыть обо всем, что ее беспокоило. Поставить бы куда-нибудь это пиво и обнять Силаса двумя руками. Они медленно кружились на месте. Мави положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Ощутила запах его афтершейва. Его руки начали ее гладить, скользнули ниже талии. Медленно. Она чуть не рассмеялась. Она правда ему нравилась! Она правда могла ему это позволить, она именно так и сделает. Мысль о том, чтобы его поцеловать, затуманила ей голову. А он ее поцелует? Или ей нужно первой? Внезапно мысли повернули совсем в другую сторону. Стало так легко. Все было легко. Мави знала – знала совершенно четко – с этого момента все наладится.

– Клевая татуха! – сказал Силас.

Она подняла голову.

– Что?

– У тебя на спине. Тату! Офигенная! – он оттянул ее топ и стал под ним шарить. – Где тебе такую сделали?

– Сделали? – запротестовала она и отстранилась. Ничего ей не делали! И вообще, никому не позволено видеть ее шрам. Никогда. Силасу тоже. Какое у него право заглядывать ей под кофточку? Тем более между лопаток. Никому нельзя, с тех пор как мать...

Позади нее вспыхнул свет, моргнула вспышка. Камера телефона одноклассницы. Мави развернулась и увидела, как на нее пялятся, наставив телефоны и показывая пальцем, и шушукаются.

Наконец, она поняла, что же всех так заинтересовало: в зеркале на стене она увидела свое отражение; повернув голову вбок, она рассмотрела что-то белое, что словно бы выползало наружу из-под ее черной кофточки. Что это? Это... скорпион? Такой яркий, можно подумать, что тлеющий. Отвратительно. Еще одна вспышка.

Мави перестала видеть, как будто ее накрыли толстым непроницаемым платком. Губы Силаса двигались, но она не слышала ничего, кроме тока крови, шумевшего у нее в ушах громче и громче. Откуда на спине этот ужасный блеск, именно в том месте, где мать три года назад?..

Вокруг Мави все задвигалось, будто в ускоренной киносъемке. Силас. Остальные. И она сама в центре, как уродливое существо в старинном цирке.

Прочь отсюда. Немедленно.

Не обращая внимания ни на кого и ни на что, она протиснулась к выходу, толкаясь и спотыкаясь. Упала, поднялась. Кто-то схватил ее за плечи. Она сбросила с себя его руки, рванулась к входной двери, вниз по лестнице, к велосипеду и подальше отсюда, подальше, подальше.

6

Инга Бьорк открыла дверь багажника скорой помощи и вышла.

– Вы можете ехать? – спросил врач по-английски с индийским акцентом. Бьорк повернулась, еще раз посмотрела на него и кивнула. Механически, словно бы речь шла о какой-то формальности, а не о прощании с Люси Бэрроуз, сотрудницей британской уголовной полиции, которая с многочисленными переломами лежала сейчас мертвая на носилках.

Старший инспектор Люси Бэрроуз. Или – как для Бьорк и, собственно, остальных ее знакомых – просто Люси.

Бьорк вышла.

Lucy In The Sky with Diamonds ^[10], – вспомнилось ей внезапно.

Люси умерла.

– Инга! – позвал Юлиан Кирххоф. Он только приехал и сейчас по-отечески распахнул перед ней объятия. Бьорк кивнула в знак приветствия и быстро пошла прочь. Только не хватало сейчас обниматься с шефом. Он, как обычно, напоминал ей ворчуна. Толстяк с густой бородой и приветливым лицом. Он служил полицейским всю жизнь, а пять лет назад взял ее в Европол. Кирххоф хороший, но с заботой о коллегах порой перебарщивает. К нему совершенно была неприменима расхожая характеристика брутального шефа, который прессует подчиненных, если те не окунаются в расследование с головой. Благодаря ему Бьорк отучилась на лучших курсах, которые предлагал Европол.

Но она сейчас не хотела, чтобы ее утешали. Она понимала, что ничего не исправить. Знала она и то, что кто-то за это заплатит.

В воздухе пахло гарью. Ветер доносил до них порции мелких брызг от пожарной струи, хотя до места происшествия на Мэрилебон-Стрит было добрых двести метров. Мигалки, суета и вспышки телефонных камер, какофония из сирен, спешных громких выкриков команд и шума разного рода техники. Уже и самые крупные английские СМИ подоспели.

Бьорк посмотрела на пятый этаж жилого дома, из которого она вышла без единой царапины. Из одного окна все еще вырывались языки пламени, хотя пожарные закачали внутрь огромное количество воды. С треском обрушивались деревянные перекрытия, сыпали искры.

– Ловушка, – сказала она. – Чертова бомба.

– Ужасное невезение, – ответил Кирххоф. – Радуйся, что жива, Инга. С тобой точно все в порядке? – Он положил руку ей на спину.

Ей хотелось ее сбросить, но она только помотала головой. У нее слегка шумело в ушах, остальное не беспокоило. Это нечестно. Если бы сила взрыва разделилась на них двоих, Люси, возможно, выжила бы.

– Почему вы не дождались подкрепления? Почему я ничего не знал?

Бьорк молчала. Наверное, надо было возразить, что ждать было некогда. Джимми Филдсу грозила опасность, да и что такого могло случиться?

Он стал одной из возможных жертв Игры в Охоту. Большим преимуществом Лондона является обилие видеокамер. Она часами, снова и снова просматривала записи со всего Боро, пока не нашла этого человека.

Затем связалась с Люси, с которой ей однажды приходилось участвовать в одной операции. Они хотели взять и перевести Филдса в безопасное место, но когда прибыли на место, он не открыл им дверь, сколько они ни звонили. Они ждали внизу несколько часов, но квартира на Мэрилебон-Стрит стояла темная и не подавала признаков жизни.

В какой-то момент Люси решила, что прошло уже достаточно времени.

– Пошли! – позвала она и настояла на том, чтобы они поднялись и осмотрелись наверху. – Пошли, Эйнштейн.

Для начала они позвонили в дверь квартиры, как и днем раньше. Просто так, будто это доставка пиццы. Только вот доставщиков пиццы не отбрасывает на несколько метров внутри шара, состоящего из огня и обломков, и не пригвождает к стене с такой силой, что выжить невозможно. Может, она все это выдумала, в конце концов, ее тоже отбросило, но в сторону, поскольку она оказалась спиной к стене возле двери.

– Сначала я! – сказала тогда Люси, присела, вытащила отмычку и стала ей орудовать в цилиндровом замке. – Десять секунд, – прошептала она. Бьорк автоматически стала считать. Десять... девять... восемь... семь... шесть...

– Нет, только пять, – были последние слова Люси. Потому что в тот самый момент, когда она повернула дверную ручку, разверзся ад.

Бьорк еще помнила взрыв. Она на миг оглохла, а потом наступила тишина. Люси получила множественные переломы, в то время как Бьорк осталась практически невредимой. Оправившись от первого шока, она встала, добралась через завалы до напарницы, которая этажом ниже лежала под тяжелым дверным листом у подножия нижней лестницы. Однако одного взгляда на странное положение ее головы хватило, чтобы понять, что помощь вызывать поздно. Бьорк опустилась на колени и обняла Люси; так прошло несколько минут, но казалось, – один миг. И вот уже прибыли пожарные и довольно грубо выдворили обеих.

Бьорк не разрешала боли приближаться. Нужно быть собранной.

– Спокойно, Инга. Спокойно, – сказал Кирххоф. Ей пришлось доложить ему о фатальном исходе операции. Еще оглушенная взрывом, она почти не услышала его по телефону. А пока сидела рядом с трупом Люси в машине скорой, Кирххоф прилетел на вертолете из Гааги вместе с криминалистами из Европола. Но что они хотели там найти? Джимми Филдс исчез, а взрыв смел все следы, которые могли бы к нему привести.

Но почему бомба? Правила Игры не предполагали взрывать Филдса, когда он придет домой. Это было не нужно. Алогично.

Она смотрела вслед машине скорой помощи, которую выпустили из оцепления. Та завернула за угол и скрылась.

Lucy In The Sky with Diamonds.

– Инга, сделай перерыв. Инга? Ты меня слышишь?

Она повернулась к Кирххофу.

– Ни за что! – запротестовала она. – Мы должны выяснить, как это могло слу...

– Эй! Эй, это вы? – громыхал полицейский в форме, быстрыми шагами направляясь к ней. – Бьорк из Европола, верно?

Она кивнула.

– Вы же хотели, чтобы вас поставили в известность, если что найдут.

– Слушаю вас.

– Пожарные обнаружили труп. Предположительно, жилец, некий мистер Филдс. Но есть кое-что странное.

– Что?

– Пожарный говорит, у Филдса раны, которые не связаны со взрывом. Они как от...

– Да-да? Что у него? Говорите же!

– Как от бензопилы.

7

Об этой «индивидуальной операции» полковник хотел поговорить с Брандом еще в воскресенье утром. Однако Бранд никак не ожидал, что Хинтерэггер позвонит в шесть утра и еще перед службой вызовет к себе. Побриться и то не успеть.

– Так, Бранд, – тяжело вздыхая сказал Хинтерэггер, прежде чем начать разговор по существу. – Господи Иисусе, Бранд. Пятый! – он открыл досье и взял оттуда листок. – Пятый труп. Вы всего-то у нас два года, а уже играете в свободное время в супергероя и пригвождаете людей к афишным тумбам. Как это так?

Бранд встретил строгий взгляд начальника, но промолчал. Хинтерэггер вот-вот должен уйти на пенсию. Он был неплохим начальником, по крайней мере, насколько знал Кристиан. Но сейчас распекал его за действия, избежать которых было невозможно. Бранд остановил террориста единственным доступным способом. Что это противоречило правилам ведения операции, он знал. Что «Кобра» – это не общество имени Джеймса Бонда с лицензией на убийства, – тоже. Однако он действовал согласно обстановке. Его вины в том, что именно он вечно попадает в такие истории, не было.

– Я слушаю!

– Во всех пяти случаях мое вмешательство предотвратило куда большее число пострадавших, – выпалил он заранее подготовленную фразу. Перед глазами встали те пятеро. Ему пришлось убить их. Всех. Иначе погибли бы другие.

Не «всех».

Совесть напомнила Бранду о случае с номером три. Парень приставил нож к горлу одного мэра в Нижней Австрии из-за сноса незаконного построенного им дома и уже сделал надрез. Бранду было не обязательно стрелять сразу в голову. Правой большеберцовой кости, которая мелькнула между ногами заложника, было бы достаточно. Но Бранд потерял время. Единственный раз, когда он не доверился собственной интуиции. Он хотел посмотреть, действительно ли парень порезал кожу или только поцарапал. И хотя Бранда именно за эту операцию хвалили, он знал, что не только местный политик, но и сумасшедший собственник незаконного построенного объекта мог бы остаться в живых. Остальные четверо – нет. Ни единого шанса.

– Твой успех никто и не оспаривает. И все же, Бранд, мы команда. Мы работаем скоординированно. И без насилия, насколько возможно.

Бранд уклонился от взгляда начальника.

– Теперь послушайте-ка меня! – Хинтерэггер повысил голос и ждал, когда Кристиан снова посмотрит на него. – С 2011 года ни один из моих людей не сделал ни единого выстрела в человека. Ни один! И тут приходите вы и палите из пушки, как Джон Рэмбо в свои лучшие годы!

Бранд нахмурил лоб. Было бы занудством утверждать сейчас, что вчера он никак не палил из пушки. Он понимал, куда клонит Хинтерэггер, и хочешь не хочешь ему придется выслушать роптания шефа. Как бывало всегда, когда полицейский в ходе операции кого-то ранил или убил.

– Пять убитых за два года, Бранд. У вас прямо персональный рекорд. И это за все время существования «Кобры». Ни один из «Кобры» во всей Австрии не убил людей больше, чем вы. Даже те, кто всю жизнь проработали в подразделении! А теперь скажите, что я должен сообщить министерству внутренних дел и журналистам?

– Во всех пяти случаях мое вмешательство предотвратило куда большее число пострадавших, – повторил Бранд свое объяснение. Недосып и каша в голове не давали ему по-настоящему сосредоточиться на разговоре.

– А это что такое? – указал Хинтерэггер на правую руку Бранда.

Бранд посмотрел и увидел, что имел в виду полковник: пятна краски выглядывали из-под рубашки. Следы ночных художественных изысканий. Красное пятно, голубое, поверх – длинный мазок черного. Он пытался стереть, потратил на это весь запас теплой воды и полбутылки детского масла, но это место, видимо, не заметил.

– Краска, – без обиняков ответил он. А что ему оставалось?

– Краска.

– Да. Я... рисую.

– Ага.

Тишина.

Бранду стало трудно выносить взгляд Хинтерэггера.

Предсказуемо вспомнилась законченная ночью картина. Все из-за бессонницы.

Кровь. Внутренности. Расплющенные кости...

Перед тем как позвонил шеф, Бранд рассматривал у себя в ванной круги под глазами. Он понимал, что следы бессонной ночи скрыть не удастся.

– Вы рисуете мертвых.

Именно это полковник и произнес. Бранду нельзя было показать удивление. Соврать? Ни в коем случае нельзя было медлить с ответом, если он не хотел выдать себя.

– Послушайте, Бранд. В вас я вижу молодого себя. Вы забываетесь искусством – я бегал марафоны. – Он показал на фотографию на стене. – Трижды попадал в топ-сто. Лондон, Берлин и десять лет спустя еще раз в Вене. Три фанатичных года забегов. А теперь угадайте-ка, скольких я уложил?

Бранд продолжал смотреть на фотографию. Полковник с прической маллет, стройный, в беговом трико в окружении болельщиков, одетых по моде семидесятых-восьмидесятых. В других обстоятельствах смотрелось бы странно.

Хинтерэггер закрыл досье.

– Их было трое, Бранд. Трое. Не пятеро. Посмотрите на меня. Поверьте, самому с собой вам не договориться. Вы для этого слишком юны, у вас впереди слишком много лет жизни. На время разбирательства вашего последнего случая вы будете...

– Что? – поспешно вставил Бранд, предчувствуя, что ничего хорошего его не ждет.

– Не перебивайте. Не сейчас. Сегодня вы не заступаете на службу. Вы сейчас спуститесь и пойдете... Секунду. – Хинтерэггер открыл ящик стола и вытащил визитную карточку. – Вот. Мария Клингер. И пойдете к ней.

Бранд взял карточку и прочел. Мария Клингер, психотерапевт, Оберлаа.

– Вы шутите! – запротестовал он и собрался встать.

– И не думал, Бранд. Сидите и слушайте меня. Я делаю большое одолжение. Я хорошо к вам отношусь! Никого другого, кто мог бы вам помочь в данной ситуации, я не знаю.

Ни за какие коврижки. Бранда бросило в жар. Он неправильно думал о Хинтерэггере. Совершенно неправильно. «Ситуация». Это была не обычная разъяснительная беседа после операции с причинением ущерба лицу. Это была «ситуация». Он-то думал, что наилучшим способом выполнил задачу, но услышанное напоминало скорее экзекуцию.

Хинтерэггер продолжал:

– Поговорите с ней или с нашим инструктором. Но я вам гарантирую, что вам будет рекомендовано уйти из «Кобры».

Бранд не станет делать ни того ни другого. Он сейчас покинет кабинет, возьмет свои вещи и будет делать свою работу. Ему нужен только один аргумент, которым он может остудить Хинтерэггера. Суметь бы только сосредоточиться...

Эти проклятые картины.

– Послушайте, Бранд. Я просмотрел ночью видео с вашей операции. Какие были. То, как подсказывает вам действовать ваш инстинкт, невероятно. Почти... сверхъестественно. Я не видел, чтобы кто-то действовал столь же быстро, точно и эффективно. И я совершенно не собираюсь оспаривать тот факт, что вы таким образом всегда спасаете жизни людей и что мы как команда бываем куда медленнее. Но одиночки опасны. Для себя самих и, что важнее, для коллег.

– Я отстранен? – спросил Бранд, которому наскучило слушать эту болтовню. «Опасен». Полковник намекает, что он представляет опасность для коллег?

– Вы меня не слушаете, Бранд. Я не хочу вас отстранять. Я хочу, чтобы вы пошли к Марии Клингер. Что вы там будете обсуждать, останется между вами. Обещаю. Как обещаю и то, что вы вылетите из спецов, если ослушаетесь. Ясно?

Бранд хотел швырнуть визитку ему на стол и просто уйти, но Хинтерэггер еще не закончил.

– Да, вылетите из «Кобры», Бранд. И кстати, не из-за меня. Вы сами себя выведете из игры. Однажды вы совершите ошибку и останетесь с ней один на один. Никто из коллег вас прикрывать не станет. Или вы еще раньше сами себя доведете. Вы можете, конечно, полагать, что в состоянии скрыть ваш внутренний мир от меня и коллег. Как можете верить в Христа. Но однажды реальность вас раздавит, и с вами будет все кончено. Кончено, понимаете, Бранд? – Хинтерэггер повысил голос. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и, теперь уже тише, продолжил:

– Вернемся к вашему вопросу: нет, никаких отстранений, Бранд. Отпуск. Вы возьмете отпуск. Две-три недели. Поезжайте домой и побывайте у Марии. Она мне доложит, приходили ли вы. Остальное меня не интересует. У меня и без того полно забот. Я знаю, что не хотел бы с вами расстаться. Но если вы немедленно не вольетесь в команду и не прекратите ваши индивидуальные вылазки, я нажму на тормоз. Понятно?

Бранд разглядывал остатки краски под ногтями. Хинтерэггер только что попал в пару болевых точек, тут не поспоришь. С оговоркой, что он видел все со своей колокольни начальника. Но Бранду и во сне бы не приснилось идти к психотерапевту. Абсолютно исключено. Он употреблял свои таланты только там, где они были востребованы. В этом его задача. Он спасал жизни людей и брал на себя соответствующий груз. Нести за это наказание было несправедливо.

– Нет, – сказал Бранд.

– Что?

– Нет. Я не буду брать отпуск.

На лбу Хинтерэггера залегли складки.

Бранд хотел добавить, что и Мария Клингер его не дождется, но подумал, что тем самым перегнет палку.

– Увидимся через две недели, – сказал Хинтерэггер, проигнорировав его отказ.

8

Мави сидела за празднично украшенным столом в зимнем саду виллы Науэнштайнов, пытаясь не выказать своих переживаний. Как и каждое воскресенье, родители сели завтракать в семь и ужасно растягивали время, чтобы к десяти всем вместе отправиться в церковь Святого Йоханниса.

Все в точности как всегда.

У Науэнштайнов всегда было заведено (в том числе это ожидалось и от Мави) не вставать из-за стола до конца завтрака и сидеть смирно. Воскресная благость была для Вильгельма и Клер Науэнштайнов священной.

Перед Мави опасно близко стояла изящная фарфоровая чашка с розовым узором. Стукни мной, и он на тебя наорет. Разбей меня, и он тебя выпорет. Хотя заранее никогда было не предугадать.

Ей были отвратительны эти воскресенья, еще сильнее, чем она сама себе. Чем она думала вчера, поехав туда? Ведь знала, что все непросто. Она бездумно подвергла себя опасности, получив взамен только еще больше проблем.

Она видела эту штуковину своими глазами. Блестящего скорпиона у себя на спине. И не только она. Еще полкласса.

Ей было плохо. Ночью она не сомкнула глаз. Подумала было сказаться больной, чтобы не сидеть тут, но это вызвало бы подозрения. К болезням родители относились с недоверием.

– Чаю?

– Д... да.

– Все в порядке, Мави?

– Да, все хорошо, мама!

Она смотрела, как мать наливает янтарный чай в чашку, как над ней клубится и поднимается облачко пара. Вот бы и ей так же испариться.

Просто раствориться в воздухе...

Слишком яркий свет и слишком жарко. Солнце уже сейчас беспощадно слепило через окно, которое нельзя было открывать: Клер не переносила сквозняков. Мави считала это безумием, но ставить под сомнение убеждения матери было нехорошо. Ведь в худшем случае она снова услышит свои голоса.

Отец держал перед собой газету, пришитую к деревянной рамке. Рамка сломалась после того, как в одно прекрасное воскресенье он запустил ей в Мави. Теперь она уже и не помнит, что стало тому причиной. Помнит только, что отец обвинил ее – по-другому и быть не могло. Она унесла поломанные части к себе в комнату, раздобыла клей, отремонтировала рамку и вернула ее на место. Отец взял ее на следующее утро как ни в чем не бывало. С тех пор он не вспоминал об этом. И только склеенные части служили постоянным предупреждением для Мави, что может произойти, если она не будет послушной дочерью.

Мать новостями не интересовалась. Она смотрела перед собой, намазывала хлеб, разрезала его на кусочки, чтобы на вилке по одному отправлять в рот, спину она всегда держала прямо. Каждый кусочек пережевывала тридцать раз, чтобы легче переварить. После каждой третьей порции отхлебывала чаю. Мави так часто приходилось считать эти итерации, что она уже не обращала внимания.

– У нее критические дни? – спросил отец из-за газеты. Он произнес это так, между прочим, будто интересовался погодой.

– Нет, – ответила мать, опередив Мави.

У Мави зудели ноги. Она ощущала необходимость сбежать. Прочь, подальше отсюда. Но было нельзя. Нужно терпеть. Нужно надеяться. Пережить завтрак. Сходить в церковь. Прожить до вечера. К вечеру станет полегче. До следующего воскресенья.

Если она продержится.

Если отец узнает, что произошло минувшей ночью, если мать найдет ее секретный велосипед или смелую одежду, если всплывут фотографии ее спины, будет конец.

Незаметно пробраться в свою комнату оказалось плевым делом. Никто за ней не следил. Никаких полицейских патрулей, практически пустые улицы. Город показался ей почти вымершим. Она бросила велик на стройке, не пристегнула и чуть не забыла переодеться, прежде чем вернуться к себе. Она надеялась, что не оставила никаких следов.

– У тебя нет аппетита, Мави? – спросила мать, широко раскрыв глаза. Удивительно, как это у нее получилось при таком ярком солнце.

– Есть, аппетит есть, мама. Я... что-нибудь съем.

– Вот то-то же! – пробурчал отец.

Мать подставила корзинку с хлебом, и Мави взяла себе булочку. Намазывать ничем не стала, а откусила просто так. Ее чуть не вырвало.

– Цены на берегу Альстера опять подскочили, – заворчал отец и подставил им с матерью страницу, прочесть на которой что-либо на расстоянии было невозможно. – Два миллиона! Говорю вам, вот эта вилла стоит два миллиона. Легко! А во сколько ее оценивает банк? Восемьсот тысяч! Меньше, чем сам кредит. Клоуны! Мы могли бы разбогатеть! Разбогатеть! А мы что делаем? Живем как беднота и относимся к «сектору риска». Потому что банк мне мстит. Омерзительно!

Последнее слово, выплюнутое отцом в его обычной манере, повисло в воздухе без ответа.

Отец потерял свой пост в правлении банка после попытки подкупить одного политика. Мать однажды рассказала Мави, что он еще легко отделался, могли и посадить. Но ни мать, ни дочь не посмели бы сказать ему такое. Клер тоже доставалось, если она ему возражала. Свои синяки она скрывала разными элементами одежды. Иногда получалось удачно, но часто смотрелось скорее смешно. Что не имело никакого значения, поскольку в таких случаях она сидела дома и ни с кем не встречалась.

– Невероятно! – добавил он и провел рукой по своей белоснежной прическе, напоминавшей щетку для обуви.

Мави заставила себя выпить чашку чая. Беря чашку, она стукнула ей о край блюдца. Мать отреагировала напряженным взглядом вбок. Но дальше ничего такого не произошло. Ни пролитого чая, ни разбитого фарфора. На этот раз Мави действительно пришлось подавить позыв к рвоте, который она замаскировала под кашель. За несколько недель голодания ее организм уже настроился на скудное питание. Она проглотила кусок. Нужно снова привыкать есть. Она не должна давать им поводов для волнений. Волнения – это больно.

– Вчера долго где-то пропадала, – сказал отец из-за газеты.

Мави побледнела. Сердце на секунду остановилось, чтобы следом забиться сильнее. Если отец все знал, он сейчас встанет и?..

Он выглянул из-за газеты.

– Это шутка! Чертова шутка! Почему никто не смеется?

Мать тихо хихикнула и промокнула рот салфеткой.

Мави смотрела в пол, в котором отражались ветви деревьев. Они напоминали ей ноги насекомого. И скорпиона.

Приняв душ, Мави взяла материно зеркало, чтобы осмотреть спину. Никакого свечения там не было. Только старый след от ожога. Она это объясняла себе так, что скорпион был виден лишь в том сиреневом освещении, при котором сияли даже зубы и белая одежда. Но как объяснить его появление на спине?

Она устала. От всего. От завтрака. От церковной службы. От скорпиона. От Силаса. Мави почувствовала, что в уголках глаз собрались слезы, и она вот-вот заплакала бы. Слезы предательски потекут по щекам. Быстро изобразив, что чихнула, она вытерла лицо.

– Будь здорова! – сказал отец.

Мать промолчала. Она, укрывшись за отцовской газетой, сделала большие глаза.

Она-то видела, что все это театр.

* * *

Два часа спустя они стояли возле одной из расположенных впереди скамей церкви Святого Йоханниса. Мави посередине, отец слева, мать справа.

– Именем Отца, и Сына, и Святого Духа.

– Аминь.

Она вспотела, во рту пересохло, ведь за завтраком она почти не пила. Устремлявшиеся ввысь стены из обожженного кирпича обрамляли алтарь из резного позолоченного дерева. Еще выше – цветные витражи, как окна в другой мир. Обе освещенные арки по бокам алтаря всегда оставались для Мави загадкой, которую нужно разрешить. Это ворота в иные измерения? Можно из этой жизни попасть в новую, лучшую жизнь? Какую арку выбрать – левую или правую?

Она сильно, до боли переплела пальцы. Ей трудно было слушать пасторшу, в голове крутились совсем другие мысли. Про вчерашнее. Про скорпиона.

Силас. Что он теперь о ней думает? Она бежала с вечеринки, не оглядываясь. Выставила себя, и его заодно, на посмешище. Как этот проклятый скорпион попал к ней на спину? Она полночи ломала себе голову...

– Господи, помилуй.

Он появился ровно там, где был ожог.

Мать, должно быть, обнаружила скорпиона. А потом случилось то самое с утюгом. В день четырнадцатилетия Мави. Когда отца не было дома, и Мави дала волю эмоциям, когда опять не получила в подарок телефон, хотя так о нем мечтала. Огромное разочарование. Истерика и слезы.

Голоса, которые разговаривали с матерью, сказали ей, что в Мави живет дьявол.

Она из добрых побуждений.

Утюг на голую кожу. Шипение. Вонь. Слова, произнесенные Клер.

– Они говорят, я должна это сделать... Для твоей же пользы... Не дергайся, Мави!.. Мы должны сжечь дьявола...

Рука, прижавшая голову Мави к каменному полу.

Мать сочла скорпиона знаком дьявола и поэтому приложила горячий утюг?

Мави до сих пор помнит о боли. О потере слуха. О слишком сильном жаре и домашнем врачевании матери. Об отце, который приехал домой через несколько дней и ничего не узнал о причинах плохого самочувствия Мави. Ложь. Мави заболела. Грипп. Обертывание тела.

Температура на второй день. Воспаление и гной. Температура еще выше. Отец, который хочет вызвать врача, и мать, которая грозит ему разводом.

Наконец правда открылась. Ожог в форме утюга. Между лопатками.

Из добрых побуждений.

Скандал. Кризис. Упреки. Отец, приказавший матери лечиться.

Клиника, в которой оказалась Мави. В другом городе. Отец, который отвез ее туда на машине.

Великан с лысиной и мягким голосом. Как позже рассказывала мать, он три недели заботился о Мави. Девочка тогда думала, что она там максимум на три дня. В основном воспоминания стерлись. Да и как им не стереться, если никакой клиники не должно было быть? Оттого ли все было в тайне, что отец заплатил врачу наличными? Потому что иначе наружу выплыло бы все, что натворила мать.

Остался только тот спертый запах, еще врач – всегда один и тот же, – ампулы и трубки, протянутые к ее рукам. Она все время была так слаба, так слаба...

Когда она снова оказалась дома, родители больше не ругались. «Все опять хорошо, Мави», – сказали они ей. Вот только шрам остался.

И скорпион.

Мать никогда не попросила прощения. И она никогда не проходила лечения по поводу голосов в голове. Требование отца со временем просто растворилось в воздухе.

Мави до крови прикусила щеку. Нельзя опять плакать.

Но она не могла стерпеть.

* * *

– Да, Мави, ты сегодня как-то не в себе, – сказал отец, когда они вдвоем возвращались домой. Мать осталась для разговора с пасторшей. О чем – Мави не хотела об этом знать.

Рука отца, крепко бившая ее не раз, теперь гладила ее по затылку. По распущенным каштановым волосам, которые ей приходилось носить так каждое воскресенье. Она вся внутренне сжалась.

Стук-стук-стук, – стучала отцовская трость, которую он нес в другой руке.

Трость.

Что ему было известно? О чем догадывалась мать? Когда все откроется, каковы будут последствия? Только трость? Или что-то посильнее?

Определенно что-то посильнее.

– Ты знаешь, что можешь говорить со мной обо всем. Молодые девушки вроде тебя весьма сумбурно переживают пубертатный период. Поверь, это нормально. Абсолютно нормально.

«Да, папа», – подумала Мави и прикусила язык, чтобы не сказать, что хотела. Что он ничего не понимал. Совершенно ничего.

Стук-стук-стук.

– Когда я был подростком, мои родители тоже иногда проявляли строгость, и мне это не навредило. Воспитание – основа основ. Мы даем тебе то, что пригодится в жизни. Так же как скаковая лошадь, прежде чем выиграть дерби, сначала должна научиться ходить в седле. Понимаешь?

Мави кивнула и заметила, что они вышли прямо к стройке, где на земле лежал ее велосипед. А рядом – одежда из KiK. Ее поры в очередной раз наполнились потом страха. Она знала, что страх иррационален. Отец никак не мог сделать вывод, что вещи ее. И все равно волосы у нее встали дыбом, когда они проходили мимо.

– Пойдем по дороге, папа, – предложила она как можно более беззаботным тоном. Голос дрожал.

– Но почему, дорогая? Мы же всегда здесь ходим! Да что с тобой сегодня? Ты хрипишь? Идем!

Стук-стук-стук. Палка стучала. Мави последовала за отцом. С каждым шагом чувствуя, что приближается к электрическому стулу.

Она увидела заграждение. Велосипед лежал перед ним. Не пристегнутый.

Ее вчерашнее отчаяние прямо-таки было разлито в воздухе.

– Стройки, стройки. Куда ни посмотри, всюду инвестируют. Мы живем в богатейшей области Германии, но банк считает по-другому. Вот это все ничего не стоит. Вообще ничего! – ругался отец, продолжая идти.

А вот и шорты с черным топом на бретельках, брошенные в пыли.

Отец остановился.

– Вчера, похоже, у кого-то была жаркая ночка! – пошутил он, ткнул палкой в вещи, отделив их друг от друга. – Посмотри-ка на этот наряд шлюхи!

У Мави потемнело в глазах. С ее низким давлением такое уже бывало и обычно быстро проходило. Но сейчас становилось темнее и темнее. Пока видимость не сократилась до маленькой точки с велосипедом по центру. И «нарядом шлюхи», в который все тыкал и тыкал отец.

Ее нарядом.

Потом все окончательно потемнело, и ноги Мави подкосились.

9

– Опять новенький!

– Что?

– Новый Охотник. Некто Кракен.

– Кракен? Мило!

– Итого уже двенадцать сегодня, двенадцать, Сабине! Больше Охотников, чем трофеев. Тебя это не беспокоит?

– Почему это? Потому что так мы можем еще больше выручить денег?

– Браво! Мы друг у друга под ногами путаемся. Ты этого хочешь? E poi?^[11]

Сабине Дипаоли отвернулась и пошла на кухню. Эти страхи Энцо – тоска смертная. Сабине совершенно просчиталась в оценке мужа. Слишком поздно поняла, что они с ним не пара.

Она думала, что Охота освежит их отношения, и сделала его участником Игры в качестве подарка на день рождения. Но теперь Энцо взрывался по любому ничтожному поводу и сам стал опасен. Если так дальше пойдет, вскоре их отношения станут самой маленькой проблемой. Тогда Сабине придется подумать, как вытаскивать мужа из Игры, не поднимая лишнего шума.

Сабине открыла холодильник, достала магнум Dom Pérignon, вылила остатки во флют и осушила его одним махом. На третий день шампанское выдохлось. Разумеется. Надо было приканчивать сразу, как только открыли. Вместе с теми, кому было что отпраздновать. Но Энцо не захотел праздновать. И она пила в одиночку.

Таким же безвкусным было и ощущение после ее первой удачной охоты. «Удачной!» – подумала Сабине, в мыслях иронически рассмеявшись. Блестящий успех висел морковкой у нее под носом и никак не хотел, чтобы его признали.

При этом кейс как будто придуман специально для нее. Безусловной удачей был тот факт, что Лаура Витвер – одна из двенадцати объектов Охоты – жила совсем неподалеку. Информации о жертвах было немного. Одна из последних фотографий и последнее известное место жительства – вот и все. Но для первой удачной охоты хватило бы и фотографии. Сабине узнала дома на заднем фоне снимка и сразу поняла, где он сделан.

Найти женщину после этого было детской игрой. Они с Энцо поехали туда. Уже через полчаса увидели нагруженную покупками Лауру Витвер. Так внезапно, словно судьбе было угодно быстро одарить «Команду Пауль» маленьким презентом. Они пошли за женщиной на безопасном расстоянии, а потом многие дни шпионили за ней. Было похоже, что Витвер не работает. Только в день нападения она на несколько часов вышла из дому. В десять вечера она, как обычно, отправилась на пробежку в лесной зоне, где почти никто не бывал. Вот он, шанс. Да, действительно детская игра.

Но тут Энцо вдруг испугался. Сначала хотел последить за ней еще денек. Хотя они давно уже выяснили все, что нужно выяснить. Сидение рядом с ним в «BMW X7» давно превратилось в скучнейшую рутину. Сабине хотела уже начать действовать, однако Энцо находил отговорки одну за другой, он тянул время. Если бы она не настояла, они и сегодня сидели бы там и наблюдали за жизнью Витвер.

Ей следовало раньше понять, что Энцо для Игры был неподходящим партнером. Но потом появились фотографии первой жертвы, и они так раззадорили Сабине, что на мягкотелость Энцо ей теперь было наплевать.

Все-таки оно того стоило.

Ловушка, о которую споткнулась жертва, была ее идеей. Вначале, пока Сабине натягивала проволоку, Энцо должен был нагонять ужас. Но вдруг Витвер неожиданно пошла купаться. Энцо уже хотел все бросить, но у Сабине нервы были покрепче. Она знала, что это ее шанс, и не ошиблась. А с раздетой догола Витвер все оказалось еще проще.

Как выглядела эта женщина, когда лицом ударилась о корни дерева! Сабине и сегодня чувствовала легкое покалывание, когда вспоминала. Такая малость – а какой эффект! Витвер была настолько ошарашена, что даже закричать забыла и только тихо скулила. Им не пришлось ее успокаивать, достаточно было просто протащить по кустам и сделать все точно так, как от них требовалось. В доказательство они сделали фото тела Витвер и даже отметину, по которой можно было идентифицировать жертву и одновременно пояснить, что именно нужно было сделать. На фото также значился код, большими буквами написанный УФ-маркером на руке Сабине – в соответствии с правилом Игры номер пять. Все это они выложили в даркнет.

Однако возникли проблемы, которые совершенно вывели Энцо из равновесия.

Телефон издал сигнал. Новое личное сообщение с портала Охоты. Сабине подозревала, что будет дальше.

– Опять отклонено! – возмущенный голос мужа из гостиной.

Бинго.

Она не могла больше это слушать. Его. Ей следовало бы раньше распознать в нем бесхребетного ублюдка. Но ему удавалось притворяться. Хуже того: он ее таким образом заполучил. Своим итальянским акцентом и внешностью, которой он напоминал молодого Шона Коннери. В свои сорок восемь он был для нее староват, но презентабелен. Джентльмен и жиголо. То, что надо, как она считала. В тот раз...

В тот раз, когда она увидела его впервые на том самом «BMW X7» премиум-класса, он показался ей таким самоуверенным. «Мой калибр», – подумала она. Из того типа мужчин, что не боятся ни грозы, ни сплетен, ни других невзгод, от которых любой другой обмочит себе штаны. Из тех, которые, как и она, любили Игру. Кто видел Энцо, непременно представлял его себе среди политиков и голливудских звезд. Отпрыск итальянских промышленников очаровал и ее, чего с ней никогда не случалось.

Первые дни, проведенные с ним, были сплошным упоением. Они летали частным джетом из одного гламурного местечка в другое. Отели-люкс, машины-люкс, жизнь-люкс. Через две недели они на скорую руку поженились. Просто так. Потому что могли. Потому что хотели. И уж никак не из-за денег. С тех пор как умерли ее родители, денег ей хватало с лихвой, и если Энцо что-то и приукрашивал в этом смысле, она ничего не имела против. Наоборот, в целом она восхищалась тем спектаклем, который он разыгрывал.

В реальности семейное состояние унаследовала сестра Энцо. Его хоромы на озере Гарда, яхта и «Бентли» были взяты внаем. Энцо получал месячные отчисления в размере десяти тысяч евро из семейного фонда Дипаоли – и только. Его родители определенно знали, что делают. Наверное, выяснили, во что превращается их сын, когда не все гладко: он теряет контроль. Что плохо для промышленной империи и еще хуже для Игры в Охоту. Инстинкт подсказывал ей, что он был фактором непрогнозируемых рисков.

– Что мне теперь делать, Сабине?

Она зевнула и выглянула в сад. Теплый летний воздух овевал ее голое тело под шелковым пеньюаром. Пруд манил прохладой. Где-то зачирикала птица. Все это могло показаться прекрасным. Если только было время и желание этим наслаждаться.

– Что, Сабине? Dimmi! Cosa dovrei fare?^[12]

Она ненавидела этот плаксивый итальянский, на который он неизменно переходил всякий раз, когда сдавали нервы. Сейчас еще заревет. Сабине были отвратительны чувства. Все. Однако без них люди не обходились.

– Для начала, Энцо, хорошо бы успокоиться! – ответила она с нажимом и подошла к нему. Он посмотрел на нее. Еще недавно он засунул бы руку ей между ног, потеребил бы киску, помассировал клитор, пока тот не увлажнится. Она встала бы на колени и взяла бы в рот. А потом оттрахала бы его до потери памяти и забвения тревог. Но с начала Игры у него не вставал. Он замечал исключительно неудачи или то, что могло стать неудачей. Киска жены совершенно перестала его волновать.

– Легко сказать, mia cara^[13].

Она положила ему руку на промежность и почувствовала вялый пенис.

– Э! Не трогай! – запротестовал он и отодвинул Сабине.

Как хочешь. Подыщу себе другого жеребца. Секс являлся частью сделки. Был чертовым брачным обязательством. Пока смерть не разлучит нас!

И почему она не договорилась на сегодня после обеда с Харальдом? У него явно было время для небольшого мобильного массажа с хеппи-эндом. Мысль заменить Энцо прямо у себя дома возбудила ее.

– Мы никогда не получим это очко. Мы неправильно все сделали! Смотри! Та же причина, что и вчера.

– Ты все неправильно сделал! Не надо было отрезать голову, этого не требовалось. Или было похоже, что метка там? А?

Он зашипел, приложив палец к губам, как если бы у них в доме были спрятаны жучки или подслушивали соседи. Энцо был так смешон, так стар и так жалок.

– Я не отрезал ей голову, ты же знаешь! Это случилось из-за того, что ты ее плохо пристегнула!

– Ну ты же уверял, что фоток достаточно! Если бы ты не хотел побыстрее отрубить голову, мы бы спокойно нащелкали еще...

Вдруг ей кое-что пришло в голову. Она цокнула языком – признак удачной идеи.

– Что такое, cara?

– Поехали к озеру!

При мысли о том, что снова увидит Лауру Витвер, Сабине почувствовала, как волоски на руках встали дыбом. Труп. При свете дня. Живот. Слипшиеся органы. Засохшая кровь. Позвоночник, рассечь который было поистине трудной задачей. Не исключено, что кто-то из хищников уже там побывал. Можно сделать новые фотографии. На которых не видно, что Лаура Витвер обезглавлена и что они нарушили таким образом правила Игры.

– С ума сошла? – заикаясь, пролепетал Энцо и приложил руку ко рту.

– Почему? Какие аргументы против? Мы привезем правильные фотографии и заработаем очко.

Она представила, как после всего они пойдут искупаться в озере – нагишом, в точности как Витвер. Потом займутся любовью. Она чувствовала крайнее возбуждение.

– А если ее давно уже нашли?

Жалкий идиот.

– Тогда нам стало бы об этом известно, не так ли? Распиленная женщина в лесу – если уж этого нет в телевизоре, тогда я теряюсь...

– Прекрати так говорить! Но что, если это ловушка? По телевизору говорят, что убийца всегда возвращается на место преступления.

– Если ты наложил в штаны, я поеду одна.

– Нет, cara! Это безумие. Follia!^[14] Тебя там сразу возьмут в поли...

Очередной сигнал из телефона.

– Погоди... Нам письмо! – прокомментировал Энцо, хотя и так было понятно.

– Ты посмотри на него, – сказала Сабине и прикусила губу. Снова мурашки по коже. Интуиция подсказывала, что тут она имела дело с самым что ни на есть выжигой.

С прожженным мужиком.

– Assurdo! Una trappola!^[15]

– Оставь свою дурацкую болтовню и пусти меня к клавиатуре!

Она подвинула его в сторону и села. Пока набирала ответ, уголки губ приподнимались. Эта Охота была просто подарком. Прямо наркотик. Чистое упоение. Новые вызовы, новые контакты, новые риски. Она создана для Игры.

– А почему это ты отвечаешь? Это же ловушка! Он хочет заманить нас в ловушку! – стенал Энцо.

Ты мне этого не испортишь.

Сабине кликнула на «Отправить» и взглянула мужу в лицо.

– Да что ты! Думаешь, кто-то станет платить сто тысяч, чтобы завлечь нас в ловушку? Говорю тебе: соберись! Ты хотел играть, так давай играть. Мы победители, Энцо. Победители! – С этими словами она встала и пошла на кухню, чтобы до локтя ополоснуть руки холодной водой и продлить ощущение мурашек на коже. Кракен. Даже имя привлекательное. Она представила себе громилу с восемью руками, а также все прочее, что он мог бы ими сделать, если она отправилась бы завтра на встречу.

Она услышала, как Энцо быстро подошел к ней.

– Я не хотел играть. Ты втянула меня в это! Если бы я знал, чем придется заниматься, я бы никогда... Послушай, давай сотрем все это и забудем, давай? Прямо сейчас. Да, cara? Он схватил ее за бедра и потерся безо всякого желания о ее зад, очевидно пытаясь изобразить возбуждение. На какой-то короткий, очень короткий момент Сабине и впрямь подумала о том, чтобы поддаться.

Но тут снова раздался сигнал.

Ответ от: Кракен.

– Cara? Пойдем, cara.

Я создана для Игры.

Сабине увидела перед собой стойку с кухонными ножами.

И приняла решение.

10

Кракауэр сидел в своем старом «Саабе». Хоть машина уже несколько лет как барахлила, избавиться от нее у него не поднималась рука. А теперь уже и неважно. Скоро они оба пойдут в утиль.

Осталось одно большое дело.

За домом он наблюдал с почтительного расстояния. Идти туда пока не мог.

Он взял в руки смартфон и проверил входящую почту на своем официальном ящике. Бреме по-прежнему молчал, хотя Кракауэр четко дал понять шеф-редактору Штуттгартер Блатт, что это будет настоящая бомба. При условии, что последний проявит гибкость, предоставив небольшой бюджет на текущие расходы. Кракауэр был практически на мели. Ему был нужен бензин, отели и сумма денег для заманивания Охотников. Свои последние деньги он потратил на вступительный взнос в Игру.

Игру в Охоту.

Уголки его рта дрогнули, когда он вспомнил о переписке с этим Паулем.

«Привет, Кракен!» – поздоровался тот.

Кракен. Все-таки внезапные идеи самые удачные. «Кракен» звучит угрожающе и таинственно. Имя Охотника и одновременно отличный юзернейм для того, кто не хочет светиться среди настоящих.

Он посмотрел на часы. По воскресеньям Бреме бывал в редакции только до четырех. Самое время, чтобы успеть его застать.

Кракауэр откашлялся и нажал на вызов.

– Штуттгартер Блатт, Фишер, добрый день, чем могу быть полезен? – заместитель Бреме настолько бесцветно пробубнил эту скороговорку, словно хотел таким образом предупредить, чтобы к нему не лезли.

– Говорит Кракауэр. Соедините меня с Бреме, пожалуйста, – с нажимом озвучил он свою просьбу этому молодому сотруднику, с которым познакомился незадолго до того, как стал работать из дома.

– А, господин Кракауэр, привет! Сожалею, но шеф заболел. Вам придется довольствоваться моей персоной.

– Что, простите?

– Я вместо шефа.

Кракауэр представил себе, как этот лопоухий юнец командует ветеранами издания и подписывает в печать завтрашний номер. Возникшая перед глазами картинка была абсурдной.

– А что у него?

– Воспаление легких.

Кракауэр нахмурил брови, отметив про себя эту иронию судьбы. Теперь Бреме – его брат по несчастью, у него тоже боли, температура, одышка и кашель. Как по команде и у Вернера запершило в гортани.

– Как дела у ваших родителей? – спросил Фишер.

– Моих... родителей? – возмутился столь неаккуратным вопросом Кракауэр и уже хотел было заявить, что Фишера это не касается, как вдруг вспомнил, что мнимая необходимость ухаживать за ними как раз и стала причиной, почему ему позволили работать удаленно. – Ах, не очень... – поспешил он пожаловаться.

– Мне жаль. Ну что ж, если я ничем не могу вам помочь...

– Можете! – перебил его Кракауэр. – Это насчет письма, что я посылал Бреме. Я занимаюсь одной мегаисторией, и мне срочно нужны командировочные.

– Ах да, десять тысяч на эту историю с даркнетом. Я видел. Послушайте, Кракауэр, это все звучит интересно, но даркнет уже столько раз появлялся в материалах конкурентов.

– Вы говорили с Бреме?

– Нет. Пока его нет, я уполномочен принимать все решения.

Кракауэр снова удивился. Видимо, специалистов совсем не осталось, если Бреме передал все дела этому желторотому.

– Ну хорошо, послушайте. Так про даркнет еще никто не писал! Поверьте мне. Это будет репортаж века. Прославит Штуттгартер Блатт.

– Так же, как репортаж про Эрбхоф?

Кракауэр испугался. Эрбхоф. Стало быть, Фишер в курсе ужасной оплошности, которая чуть не стоила ему карьеры. С тех пор прошло почти три десятка лет. Однако есть ошибки, которые не забываются за давностью лет. Все помнили об этом эпизоде, и все потешались. Вплоть до сегодняшнего дня.

Ну конечно. Кракауэр заработал себе клеймо на всю жизнь, как ребенок, сыгравший звездную роль в каком-нибудь сериале. Скандалом с Эрбхоф, которого никогда не было. Глупая ошибка новичка. Он доверился ложному информатору и потом всю жизнь чувствовал себя обязанным Штуттгартер Блатт, который его тогда не уволил, а лишь оставил под строгим наблюдением. После такого его бы ни в одну редакцию не взяли.

Он мог сказать Фишеру, что эта история к делу никакого отношения не имеет и что молодой человек и сам совершил похожую ошибку, но вместо этого Кракауэр просто дал отбой, не в силах справиться с очередным приступом кашля.

Кракауэр знал, что должен беречь силы, как знал он и то, что надеяться на поддержку Штуттгартер Блатт больше не стоит. Во всяком случае, пока практикант исполняет роль шеф-редактора. Придется выкручиваться самому. Без командировочных. И все же предоставить резонансный репортаж.

Ну что ж.

* * *

Из расположенных в ста метрах от него ворот выкатился темный внедорожник. Как он и предполагал. Когда «Мерседес» скрылся из виду, Кракауэр подъехал к дому и вышел из машины.

Под ногами скрипела галька. Та самая галька, которую он сам привез еще в прошлой, нормальной, жизни. Примерно когда они с Франциской ждали ребенка.

Магдалену.

Лужайка выглядела более запущенной, чем сохранилось в его воспоминаниях. У Франциски никогда не было таланта к садоводству. Франк тоже не был похож на огородника. Хотя, кажется, приобрестидождевальную установку, регулярно косить траву, убирать сорняки и дважды в год подкармливать растения – не такой уж большой труд. Состояние сада Кракауэр счел предательством по отношению к их дочери, которая на этом газоне училась ходить. Некоторые самые прекрасные его воспоминания были погребены здесь, на этих нескольких квадратных метрах счастья на окраине Штутгарта. Счастья, от которого ничего не осталось.

Дом принадлежал Франциске. Наследство от бабушки и дедушки. Они вместе кое-что вложили в ремонт. При разводе Франциска предложила компенсировать его часть вложений, но он не согласился – совесть не позволила. Зато ей совесть позволила уже через несколько недель после его переезда на Теодор-Хойс-Штрассе пустить к себе Франка. В ее старый дом и прежнюю жизнь. Но разве могло быть по-другому? Франциска снова влюбилась, а другого жилья не было.

Кракауэр ни на кого не держал зла. Франк, насколько по нему можно было судить по нескольким встречам, был хорошим. Как и он сам, не слишком привлекательный внешне. Франциска любила блистать, а рядом с квазимодо блисталось лучше, чем с героем шоу «Холостяк». Франк руководил филиалом местного дискаунтера и хорошо зарабатывал – во всяком случае, гораздо лучше, чем Кракауэр. Он был Франциске хорошем мужем, и вместе они были хорошей парой: трудолюбивые, общительные и – с недавних пор – еще и спортивные. Франциска несколько месяцев назад рассказывала, что каждое воскресенье, в четыре дня, они в замке Ниппенбург играют в гольф. Сегодня тоже воскресенье. «Каждому свое», – подумал тогда Кракауэр и с трудом сдержал смех. Наверное, потому, что представил, как оба в одежде для гольфа бегают за мячиками, и это было забавно.

Франциска ничего не знала о его болезни. Он никому не рассказывал, а теперь уже и не было смысла. Перед тем как провести остаток жизни в больницах, на реабилитации и в хосписе, нужно сделать одно-единственное большое дело – оставить после себя наследие. А вовлекать людей в собственные беды он не хотел.

Он стоял перед входной дверью в эркере, который соорудил собственными руками, поскольку внутри было тесновато для детской коляски. Шрам на левой кисти и сегодня свидетельствовал о том, что с клавиатурой он обращается куда лучше, чем с ножовкой. Но конструкция выглядела приемлемо и до сих пор была жива.

Он сунул руку в карман брюк. Нащупал кольцо с бриллиантом с острым краем. Подарок Франицски в честь помолвки. Она носила его только год, потом они поженились. Кольцо вдруг обнаружилось в его вещах в прошлом году. Кракауэр хотел его вернуть, но помешал рак легких.

Он пошел в сад, завернул за угол дома к яблоне, посаженной дедом Франциски. Ствол дерева был толстым и напоминал силуэт хозяина, которого оно пережило на несколько десятков лет. Побеги росли беспорядочно, срочно требовалась подрезка. Но, как бы то ни было, дерево живо.

Кракауэр склонился. Дыхание было хриплым. Это позор. Нет, он сам и есть позор.

Неважно.

Он положил кольцо в траву, у корней яблони, туда, где земля казалась рыхлой. Бриллиант сверкнул на солнце.

– За нашу более счастливую жизнь, – произнес он и вдавил кольцо правым указательным пальцем как можно глубже. Встал, вернулся к машине и уехал.

11

Вот уже несколько часов Бьорк сидела за своим письменным столом и изучала кадры с камер наблюдения, присланные Скотланд-Ярдом. На соседнем мониторе шли свежие записи полицейских операций из разных стран Европы.

Она пыталась таким образом ухватить сразу все детали и увязать их между собой. Не будучи сама уверена, найдет ли что-нибудь. Как суперраспознаватель она хоть и могла запомнить большое количество лиц и узнать их в самых разных местах, но ждать чуда не приходилось.

Наверное, она еще лелеяла надежду заметить ошибку, ставшую роковой для Люси. Записи с Мэрилебон-Стрит она успела выучить наизусть. Ничто не укрылось от ее внимания. Вечером, накануне их прихода, Джимми Филдс вошел в свою квартиру и больше оттуда не вышел. Вывода о том, ждал ли его убийца или он появился позднее, на основании видео сделать было нельзя. Люди входили и выходили, доставляли посылки и письма; приходили и уходили рабочие – словом, все, как во всех многоэтажках мира. Но поскольку в доме был второй выход, за которым не велось видеонаблюдение, поиск преступника напоминал поиск иголки в стоге сена. Да и какой толк от того, что она его вычислит?

Джимми Филдс был найден мертвым в своей постели, тело распилено вдоль, по прямой от черепа до гениталий. На сайте Игры в Охоту все было задокументировано, доказательства представлены. Удачливый Охотник записал на свой счет очко – трофей.

Цепная пила мало что оставила от лица Филдса. Тем не менее Бьорк идентифицировала его безошибочно. Ей не требовались официальные результаты вскрытия из Лондона. То немногое, что осталось от тела Филдса после взрыва, не добавило бы новых фактов.

Проклятая бомба.

Бьорк заметила, что гоняет мысли по кругу. Веки отяжелели настолько, что она больше была не в состоянии держать глаза открытыми. Однако нельзя поддаваться ни усталости, ни унынию. Нужно зацепиться за что-то новое. За какую-то подсказку, за идею о том, каким образом можно остановить эту извращенную охоту на людей или хотя бы выявить следующих жертв, понятия не имевших, у каких чудовищ они на крючке.

Просто продолжать в том же духе представлялось ложной тактикой. Но Люси именно так и хотела. Get those bloody bastards!^[16] – были ее слова.

Однако на чем же сосредоточиться? Кого и где попытаться отыскать? У нее не было ни малейшего представления. И все же нужно с пользой провести драгоценное время. Через пару часов работать спокойно станет невозможно. Юлиан Кирххоф в самом начале рабочего дня вызовет ее к себе, чтобы отослать домой или навесить на нее какого-нибудь нового напарника. Он уже предупредил. Работать в паре с Люси Бэрроуз из Скотланд-Ярда было абсолютной удачей: это до сих пор избавляло ее от навязанного счастья.

И абсолютной неудачей для самой Люси.

Обычно они кооперировались с подразделениями национальной полиции и в основном консультировали. Но это дело давно стало слишком запутанным и требовало настолько немедленных действий, что посвящать кого-то со стороны было не с руки. Бьорк не представляла себе, что будет, когда общественность узнает об Игре в Охоту.

Скорее всего, ее напарником сделают Эрика Дюшана. Француз из Police judiciaire^[17], недавно перешел к ним и ждал своего первого задания. Бьорк считала его позером. Высокий, сильный, привлекательный, но вульгарный и бестолковый. Без конца молол языком, и то, что именно он молол, выдавало в нем пятнадцатилетнего подростка, а не взрослого полицейского. Лучшее железо не спасет, если внутри гнилой софт.

Бьорк вздохнула, потерла виски, прошла в общую комнату и достала из холодильника энергетик. Не то чтобы эта штука хоть раз ей действительно помогла, но размять ноги не помешает.

Возвращаясь к своему месту, она прошла мимо стола Эрика Дюшана. Уютненько он тут устроился: кактус, чернильница Montblanc, зарядная станция для его роскошных смарт-часов, а также фото, где он на пляже с коллегами, кубики на животах потрясающие, глупые лица – тоже. Нет, она ни за что не будет работать с Дюшаном. Такие типы до добра не доводят.

Такие типы, как я, – тоже.

Черт!

Она снова села перед мониторами и уже хотела было выключить левый, чтобы сосредоточиться на правом, как ее взгляд зацепился за видеоряд одной из камер наблюдения. Над некой витриной какой-то торговой улицы усиленно светился рекламный щит. Номера припаркованных у пешеходной зоны машин австрийские. Бьорк вспомнила, что слышала о венском террористе, но времени следить за развитием событий у нее не было.

Следуя возникшему вдруг внутреннему ощущению, она просмотрела запись, на ней был мужчина в гражданской одежде, который, если принять во внимание сумасшедшего, палившего в разные стороны в непосредственной от него близости, вел себя на удивление хладнокровно.

Но в то, как он повел себя в следующие минуты, она поначалу не могла поверить. Это было настолько невероятно, что она посмотрела запись повторно. А потом еще раз.

Через полчаса она знала об этом человеке все что нужно, и у нее созрел новый план.

План, соответствующий масштабам и степени извращенности дела, которым она занималась.

Люси бы точно оценила.

12

Марлис посмотрела на часы. Вот-вот должен появиться ее первый настоящий клиент. Она нервно прошла в ванную и проверила макияж. За последний час уже третий раз. Она покрыла новым слоем пигментное пятно на левом виске, освежила ярко-красную помаду и причесала волосы. Дважды нажала на пульверизатор духов Jil от Jil Sander, прямо на костюм, убрала ворсинку с удлиненных брюк – теперь все как надо.

– Я готова, – сказала она своему отражению в зеркале, будто оно выражало какие-то сомнения. Затем вернулась в комнату, на ногах были выходные туфли, которые явно не нравились выступающей косточке на правой ступне. Но с этим Марлис разберется вечером. Хотела сейчас, но нет: сейчас ей нужно предстать в лучшем виде.

Однокомнатную квартиру, которую ей оплачивал Хайнц, она вылизала до блеска. Раньше Марлис думала, что ее личных сбережений хватит на съем этого кабинета, но десять тысяч евро уже ушли на учебу на психолога и создание интернет-страницы.

– Конечно, я понимаю, что тебе нужно чем-то заниматься, дорогая.

Реакция Хайнца на ее планы отпечаталась в памяти навсегда. Он ничего плохого не сказал. Но с того момента ей стало ясно, что муж держит ее за домохозяйку, которой нужно «чем-то заниматься». Каким-то хобби, чтобы убить время, после того как дети покинули родительский дом.

Но она не хотела хобби, она хотела наконец – впервые в жизни – стать самостоятельной. Она хотела сама заниматься своими делами, зарабатывать и с гордостью возвращать каждый цент, потраченный Хайнцем на ее «занятие». Поэтому были нужны клиенты. И найти их оказалось делом гораздо более трудным, чем она думала.

Она думала, что может рассчитывать на знакомых. Хайнц был хирургом, что означало высокое положение в обществе. Бауэры со многими водили дружбу и сами были желанными гостями на разнообразных праздниках и ивентах. О своих планах открыть собственную практику Марлис поделилась с кучей знакомых и отовсюду получала лишь положительные отклики. В конце концов, к ней и так часто приходили со своими проблемами. Некоторые сразу же соглашались прийти на терапию, как только она завершит обучение. И сколько из них действительно пришли? Никто. Ни один. Отговорки были сколь многочисленны, столь же и изобретательны. Сухой остаток был таков: ее так называемые друзья не поддержали женщину в непростой момент.

После постигшего ее разочарования Марлис, взяв небольшой кредит, – собственно, она лишь до предела превысила банковский лимит – разместила в газетах объявления. Она ни за что не будет во второй раз просить денег у Хайнца. Итог всей этой кампании – две беседы с целью знакомства. Но оба потенциальных пациента от терапии отказались ввиду ее высокой стоимости. И причина была не в ее завышенных ожиданиях. Ее ставка не превышала рекомендуемый минимальный тариф. Однако оба клиента полагали, что терапия бесплатная или покрывается страховкой.

День за днем, неделя за неделей Марлис сидела в своем маленьком кабинете одна, ей казалось, что пространство вокруг нее все больше сужается. Словно стены и потолок надвигаются на нее. Дома она врала Хайнцу, что все идет лучшим образом, но позже бухгалтер опустил ее на землю: она потерпела классическое фиаско, по всем статьям. Банкротство за неимением доходов. Она полгода «чем-то занималась». Безо всякого успеха.

Как и предполагал Хайнц.

Однако внезапно на электронную почту пришло письмо. Через контактный формуляр на ее веб-странице, за которой она перестала следить несколько месяцев назад.

К тому моменту Марлис махнула рукой на свою практику и в смятении ответила так:

Ответа, который пришел всего через несколько минут, она никак не ожидала:

Следующим утром три тысячи евро поступили на ее банковский счет. От Штефана Болля. Вот так просто. Она спрашивала себя, откуда он вообще узнал, пока не вспомнила, что реквизиты указала в разделе правовой информации на своей странице.

Три тысячи евро. Абсолютно завышенный гонорар за десять часов терапии. В три раза выше по сравнению со стандартным тарифом. Достаточно, чтобы закрыть минус. И чтобы продолжать. И даже, возможно, чтобы суметь-таки выкрутиться и открыть частную практику.

Чтобы доказать Хайнцу! И всем, кто не верил в меня!

На смену первой радости быстро пришли и первые вопросы. Кто этот глупец, который переводит таким образом деньги абсолютно чужому человеку еще до личной встречи? Может ли она ему помочь? Она погуглила его по имени. Безрезультатно.

* * *

Распираемая любопытством, она написала ему следующее:

Да, ему подошло. И она готова была спорить, что он явится вовремя. Никто бы не стал переводить три тысячи, чтобы потом не прийти.

Марлис надеялась не разочаровать господина Болля. И не только внешним видом. Потому что, если уж начистоту, тексты, которые ему так понравились, писала не она. Не совсем она. Частью она скопировала их из Википедии, частью списала из своих любимых книжек, переформулировала и вставила в свой контекст. Больше из удобства, чем по злому умыслу. Любому психологу нужна веб-страница, так ее учили. Она тоже заказала себе сайт и быстренько набрала нужный контент.

Стрелка на часах в углу монитора достигла десяти. Прошла минута. Марлис в ожидании барабанила пальцами по бювару на письменном столе.

Десять часов, две минуты.

Все-таки не смог?

Когда в дверь позвонили три раза, ее пульс скакнул вверх. Она встала, сделала несколько шагов к двери и взяла трубку домофона.

– Слушаю?

Ничего.

Лишь спустя момент громко хлопнула входная дверь. Марлис набрала в грудь воздуха, отперла замок, открыла дверь.

– Господин Болль?

– Да.

– Пожалуйста, проходите!

Первое, что бросилось ей в глаза, был его рост. Штефан Болль был на несколько голов выше Марлис: чтобы войти, ему пришлось наклониться. Во-вторых, он был весьма привлекателен. Высокими скулами и ухоженными волосами он напоминал модель или актера. Он понравился женщине.

– Прекрасно, что вы нашли время, – сказал Болль. Голос звучал на удивление мягко, Марлис затруднилась с ходу определить регион, для которого характерны такие интонации. Но, скорее всего, Кельн. Каково бы ни было его происхождение, он показался ей человеком приятным и приветливым. По ее оценке, лет примерно сорока.

– Вам очень повезло, что один мой клиент отменил сеанс, – вновь солгала Марлис. – Можете сесть вот там.

– Спасибо.

Поскольку он отказался от кофе и прочих угощений, она заняла место в вольтеровском кресле напротив него. Для создания комфортной атмосферы здесь все было продумано до мелочей. Гармонировали друг с другом цвета, темная обивка мебели создавала необходимый контраст, растения пышно зеленели. Что нисколько не удивительно с учетом потраченного на их уход времени. Наконец комната будет использована в соответствии с первоначальным замыслом.

– Я думал, вы моложе, – сказал Болль и как будто между прочим скользнул взглядом по обстановке.

Марлис постаралась не показать раздражения. Ее задело это замечание. Задело. Попал в самую точку.

Она нацепила сладчайшую улыбку. А когда их глаза встретились, ответила так:

– Возраст имеет свои преимущества, господин Болль. Как раз в части... терапии. – Ей с трудом далось это слово. Она не до конца была уверена в собственных силах. Минувшие месяцы изрядно поубавили в ней этих сил.

Он отреагировал не сразу. Ей захотелось до отказа одернуть рукава жакета. Через какое-то время вокруг его сияющих сталью глаз собрались морщинки смеха.

– Да нет же, я сделал вам комплимент! Я очень рад, что вы не слишком для меня юны!

Для меня.

Ее взгляд блуждал между его лицом и телом. Болль был не только высоким, но и довольно худым. Это особенно становилось заметно, когда он сидел. Его бедра едва ли превосходили по объему предплечья. Рубашка и легкие брюки были велики минимум на два размера. Возможно, он болен. Ей стало некомфортно при мысли о том, что придется иметь дело с онкологическим больным. Она надеялась, что он не потеряет свои прекрасные волосы.

Потом она подумала о деньгах. Три тысячи евро. Насколько гибкой тактики ей следует придерживаться? Можно ли перешагнуть психологическую отметку или ей следует вернуть ему деньги? И что тогда? Плакала ее мечта?

– Что привело вас ко мне? – спросила она, решив получить больше контекста.

Болль снова задержал на ней взгляд, смотрел изучающе, как ей показалось. Ее зазнобило.

– Я вам уже писал, – ответил он.

– Мои... тексты? На сайте? – Марлис заметила, как почва постепенно уходит у нее из-под ног. Хотя показывать этого было никак нельзя.

Он коротко кивнул.

– И какой же из них нашел особый отклик? – разумеется, она еще раз перед встречей просмотрела свой контент и устыдилась той ерунды, которую там написала. Она решила все переработать, теперь, когда интернет одарил ее таким клиентом.

– Тот, что про мечты, которые внезапно превращаются в нечто осуществимое, но пойти за которыми мешает страх. Поскольку привычное и устоявшееся может исчезнуть навсегда.

«Пауло Коэльо, – поняла она. – „Дьявол и сеньорита Прим“». Марлис нравились сентенции Коэльо. И что она сделала? Она их украла, подрихтовала и выдала за свои. Ей стало плохо.

– Есть ли у вас мечта, которая могла бы стать реальностью? – спросила Марлис и откашлялась, чтобы унять дрожь в голосе.

– Нет. – Он продолжал безотрывно смотреть на нее.

Она выпрямилась и максимально одернула брюки на коленях. Он следил за движением ее рук и задержал взгляд на левой ноге. Слишком долго, чтобы это осталось незаметным. Увидел ли он? Краска бросилась ей в лицо. Она вспомнила о тех временах, когда мужчины не без основания таращились на ее тело. Сколько десятков лет прошло с тех пор? Во всяком случае, это было еще до несчастного случая с трамваем.

Болль тоже сидел теперь по-другому. Она смотрела прямо в его промежность и чувствовала, что краснеет еще больше. Она была готова надавать себе пощечин. И она, конечно, заметила. Его член, который, как и все в нем, показался ей на пару размеров больше обычного. Ей стало совсем жарко. Пытаясь замять неловкость, она вновь обратилась к цитатам Коэльо. Речь шла о «привычном»...

– Вам страшно, что привычные вещи ускользают от вас? – спросила она и сама заметила, какую ошибку допустила. Это он должен был говорить, а не она. Однако ни малейшего шанса направлять этот разговор у нее не было.

– Я потерял близкого, – невозмутимо ответил он и посмотрел на свои руки.

– Ох... Мне очень жаль. Что же случилось?

– Ему пришлось умереть.

Марлис схватила ртом воздух. «Ему пришлось умереть». Не «Он умер». Но, скорее всего, посетитель просто оговорился, поскольку она уже поняла, что немецкий для Болля не был родным языком. «Француз?» – спросила она себя, решив быть повнимательнее.

Он хотел поработать с утратой? Она видела себя скорее тем, кто помогает клиентам в житейских обстоятельствах. Трагические ситуации, такие как потеря близких, доставляли ей значительный дискомфорт.

– Кто умер? – спросила она.

– Об этом я говорить не хочу, – отрезал он.

Она разозлилась.

– Господин Болль, я бы хотела знать, кто вы, что привело вас сюда и чем я вообще могу помочь. Пожалуйста, расскажите, с чем вы пришли.

Он примирительно поднял руки.

– Простите. Я бываю неловок в таких делах. Пожалуйста, верьте мне, если я говорю: я знаю, что вы – та, кто мне нужен. Я чувствую это. Мне нужен кто-то, с кем я мог бы... поговорить... о моих мыслях. Мне важно доверие. Важнее, чем все остальное. Доверие и конфиденциальность. Вы мне доверяете? Я могу доверять вам? – Он сунул руку в карман брюк и извлек что-то.

Это были деньги. Много денег. Он стал расправлять купюры, сгибать вдоль и класть их на стол.

Марлис уставилась на эту кучу. Она непроизвольно прикинула сумму. Три, четыре, может, пять тысяч евро?

Достаточно, чтобы вернуть Хайнцу деньги за аренду помещения.

Однако все же она не продавалась. Кроме того, что она могла предложить за такие деньги? Здесь речь, пожалуй, не шла о какой-то банальной, легко решаемой задаче. Годится ли она для такого?

– Могу ли я вам доверять? – повторил он и уставился на ее колени.

Его взгляд мешал ей сосредоточиться. Доверие доверием, но ей не нравилось, когда кто-то так откровенно рассматривал ее ноги. Сравнивал. Спрашивал себя, что с ними не так.

Бред!

Ей-то было известно, что причина была не в ком-то другом, а в ее собственной неуверенности в себе. Все эти взгляды в основном не означали ничего. В конце концов, куда-то нужно смотреть, и ноги иногда более удобный объект, чем, скажем, глаза на незнакомом лице. В реабилитационном центре после аварии она этому научилась. Вообще-то.

Тем не менее сейчас она чувствовала себя неловко.

«И пусть», – сказала она себе. Она взрослая, зрелая женщина, успешно воспитавшая двоих детей, старшего из сыновей она уберегла от скатывания в берлинскую наркоманскую среду и с гордостью думала о том, что именно он и подарит ей через несколько месяцев первого внука. Да, в этой жизни она выстояла перед лицом серьезных испытаний. Куда более серьезных.

Это был ее шанс. Штефан Болль был нужен ей. Это стало бы стартом ее частной практики. Марлис Бауэр, психолог. Чего такого хотел от нее Болль? Выяснить, можно ли ей доверять. Конечно, можно! Любой мог ей доверять. Она была воплощением надежности.

– Могу ли я вам доверять? – спросил он в третий раз.

– Да, – просто ответила она и взяла деньги.

13

Бранд сидел в вагоне Railjet 596 австрийской железнодорожной компании и старался не заснуть. Надо не пропустить пересадку в Атнанг-Пуххайм. Оттуда он поедет на электричке до Гальштата. Домой.

Солнце светило ему в лицо, отчего голова болела еще сильнее. Места на другой стороне вагона были заняты, а сидящий впереди пассажир упорно отказывался опустить солнцезащитную штору.

Зазвонил телефон. Одновременно Бранд почувствовал вибрацию возле бедра. Никак, мама – хочет узнать, выехал ли он. Накануне он прилично набрался и не хотел, чтобы мать поняла это по его голосу, поэтому, нащупав в кармане старенькую Nokia, он сбросил звонок.

Вздохнул.

Он успел на поезд. Все благодаря помощи своего приятеля, с которым они дружили со студенческих пор, Эриха Лангталера. У него он заночевал накануне, и тому пришлось нарушить все мыслимые правила на дороге, чтобы домчать Бранда до вокзала. Времени осталось, как раз чтобы купить в автомате билет, добежать до платформы и отважно протиснуться в почти закрывшуюся дверь поезда. Ситуации вроде этой – «на тоненького» – в жизни Бранда были не редкостью. Но он как-то справлялся.

Эрих позвонил ему вчера после обеда и пригласил к себе. До этого они несколько недель не виделись, но теперь он словно почувствовал, что Бранду нужно отвлечься. Бранд хотел было откреститься, но в конце концов согласился, уступив известной настойчивости друга.

Когда-то они вместе изучали искусство. Лангталер доучился до конца и имел в кармане диплом. Для Бранда все закончилось скорее бесславно – после первого семестра. С тех пор он знал: ставить под сомнение компетентность профессоров, название должности которых оканчивается на – rat^[18], чревато. А снимать с их машин колеса и пускать их вниз по Дунаю наутро после веселой ночки тем более.

Они встретились на винодельне родителей Лангталера, те уехали в Испанию. Грюнер вельтлинер, цвайгельт и тяжелые кюве – сколько бокалов в итоге было «продегустировано», Бранд не смог бы вспомнить при всем желании. Разговоры, смех, опять разговоры. Лангталер, как обычно, нисколько не интересовался службой Бранда. Его стандартный лозунг был: «Отстань от меня со своей конторой». С ним Кристиан мог обсуждать что угодно – искусство, виноделие, всякую любовную ерунду, но только не «Кобру» и не полицию. Тем лучше. Минул полдень, наступил вечер, затем ночь, Лангталер между делом принес еды: сало, крестьянский хлеб, острые закуски. В винном погребе Лангталеров Бранд в своей летней одежде подмерз, и Эрих одолжил ему джинсы и рубашку. Впрочем, слишком просторные и короткие. И сейчас Бранд ехал в этой самой одежде.

В какой-то момент возвращаться домой уже не имело смысла. Бранд заночевал в гостевой комнате и, разумеется, проспал. И теперь с похмелья, небритый, в одежде с чужого плеча сидел в поезде до Атнанг-Пуххайма с остановкой в Гальштате.

Телефон зазвонил снова.

«В следующий раз», – сказал себе Бранд, в следующий раз он возьмет трубку. Он отклонил вызов и направился в туалет.

Едва сев, снова почувствовал вибрацию телефона, на этот раз возле голени.

Мама!

С него довольно. Он вытащил мобильный и ответил, не взглянув на экран.

– Мам, я в поезде, – нервно сказал он.

– Алло? Бранд, это вы?

Бранд сразу узнал голос шефа.

– Да.

– Хинтерэггер говорит. Говорите, вы в поезде?

– Да?

– Да... – эхом отозвался телефон. – Вы ведь помните о нашем вчерашнем разговоре.

Бранд стиснул зубы. Как не помнить тягчайшую из отповедей в свой адрес с момента поступления на службу.

– Так, Бранд, планы поменялись. Хотя все сказанное вчера остается в силе и сегодня. Но ночью мы получили запрос из Гааги. На вас, Бранд.

В другом случае он бы удивленно воскликнул: «Гаага? Они вызывают меня?» Но сегодня он просто сказал: «Ага».

– Вот и я так же среагировал, когда узнал час назад. Европол. Ну, им виднее.

Звучало заманчиво, однако Бранд молчал.

– Запрос пришел напрямую из министерства. Вы откомандированы туда в качестве помощника. А после продолжим. Еще раз скажу, что наш уговор остается в силе.

– Вы отправили меня в отпуск, – парировал Бранд.

– Нет, не отправлял, Бранд. Вы забыли? Вы были против. Я молча принял это к сведению. То есть вчерашнюю службу вы прогуляли. Я ожидаю, что вы незамедлительно вернетесь к работе, а для этого нужно выйти на следующей станции. Это какая будет?

– Не знаю, – искренне ответил Бранд. Он знал только, что до Атнанг-Пуххайма оставалось минут сорок пять.

– Так узнайте! – рявкнул Хинтерэггер.

– Это... Это может занять время.

– Жду.

– Нет, я... э-э... перезвоню, – сказал Бранд, положил трубку и нажал на смыв.

Через десять минут он стоял на станции Санкт-Валентин, оповестив перед этим начальника. Тот приказал ждать на месте. Сказал, что за ним уже едут, что привезут в Больцано, где он через три часа должен встретиться с людьми из Европола и получить дальнейшие инструкции.

– Больцано? – удивленно переспросил Бранд. – Почему Больцано?

– Это мне, к сожалению, не известно. Совершенно секретно.

Бранд попытался извлечь из услышанного какую-то полезную для себя информацию. Что для Хинтерэггера совершенно секретно, то, видимо, действительно секретно. Но Больцано? Если не считать того факта, что Больцано располагался в Италии и не сказать чтобы был центром международного терроризма или организованной преступности. Что же в таком случае Европол забыл там? И зачем им был нужен Бранд?

– Как мне успеть за три часа? – спросил Кристиан.

– Решайте сами! – просто ответил шеф.

И вот он на перроне Санкт-Валентин – берег, к которому обычная жизнь его никогда бы не прибила. Он встал так, чтобы был обзор на главную улицу и окрестности. Скорее всего, его подберут коллеги из близлежащего отдела полиции, поэтому он стал высматривать патрульную машину.

Но ждал напрасно. Прошло десять минут, еще пять, не происходило абсолютно ничего. Наконец он сел на скамейку и закрыл глаза. Его найдут.

Не прошло и минуты, как до Бранда донеслось урчание, оно усиливалось и вскоре стало напоминать звук громадной пылевыбивалки, хлопающей по еще более гигантскому ковру в пока еще синем небе.

Бранд взглянул вверх. Солнце слепило нещадно, и он прикрыл ладонью глаза.

Он приметил в небе растущую черную точку. Вертолет. Бранд и модель узнал: только Bell 212 Вооруженных сил Австрии способен производить столько шума. Время от времени, когда не было другой машины, бойцы «Кобры» летали на этом стареньком многоцелевом вертолете. Впрочем, не особо охотно.

Вертушка прицелилась прямиком на привокзальную площадь, так что сомневаться в цели ее прилета не приходилось. Вертолет становился все больше и больше, завис над площадью и опустился, наконец, прямо на перехватывающую парковку напротив вокзала. Лопасти еще вращались, когда из машины выпрыгнул человек в комбинезоне оливкового цвета и побежал к зданию вокзала.

Спустя две минуты Бранд сидел в задней части Bell 212, машина набирала высоту, и он подумал, что неплохо бы позвонить маме.

14

Кракауэр сидел на скамейке возле закусочной, откуда ему хорошо была видна парковка, и сам он в целях безопасности тоже постарался сесть на видном месте. Его план был довольно безрассудным. Поэтому предпринять все возможные меры для минимизации рисков было необходимо.

Он ждал Охотника, с которым условился о встрече.

Пауля.

Солнце палило, но лучи падали на спину, что было приятно. Кракауэр провел рукой по надетой через плечо сумке, якобы в поисках карамельки от кашля. На самом деле он сначала нащупал телефон, а затем заглянул вглубь сумки и проверил, идет ли запись. Только после этого вытащил карамельку, развернул, отметив при этом, насколько у него дрожат руки.

Он осмотрелся и снова увидел лишь привычную суету, какая бывает возле подобных закусочных. Парковались грузовики, водители которых, кто больше, кто меньше, старались отгородиться от окружающей унылой обстановки. Семьи с хнычущими детьми, – предположительно, едущие домой с каникул. Время от времени появлялось яркое пятно, как, например, подъехавший только что итальянец: красный «Альфа-Ромео», дорогой костюм, солнечные очки. Вышел из машины – возле уха непременный телефон – и скрылся в заведении. Вероятно, взбодриться порцией кофе перед дальнейшей поездкой. Вслед за ним появился туристический автобус – судя по всему, участники кофейного заезда, внутрь закусочной они ринулись, как муравьи в муравейник. Обычное мельтешение, однако убийцы видно не было.

Остается пять минут.

Кракауэр почувствовал действие ментола. Хотя утро и без стимуляторов было на удивление хорошим. Самочувствие по сравнению с последними неделями улучшилось. Стало легче. Приступы кашля и боли уменьшились, нормализовалось общее состояние. Наверное, все дело в волнении, которое он испытал со вступлением в Игру. Хотя и в возможности отвлечься, безусловно, тоже. Ему нравилось, что он все время занят делом, а не мыслями о том, что уготовит ему судьба в последние месяцы жизни.

Сегодня он позавтракал, принял лекарства и стал собираться, все время представляя себе эту встречу. Думать о раке времени не было.

Но теперь он ощутил беспокойство. Взглянул на часы на руке.

Остается четыре минуты.

В сотый раз он попытался представить себе этого Охотника, трофей которого не был засчитан. «То есть Убийцу», – мысленно поправил он себя. Пауль особо не церемонился, распиливая женщину пополам, ведь того требовала Игра. Однако вдобавок он разрезал жертве горло. И не отрицал этого. А вот голову не отсекал, хотя на фото так может показаться. С этого самого момента Кракауэр и включился в Игру. Он связался с Паулем и заверил его, что располагает новыми фотографиями, подтверждающими слова Пауля. Передача фото при личной встрече. Цена вопроса – интервью. В том, что он журналист и планирует писать репортажи об Охоте, Кракауэр сознался сразу. Иногда лучше сказать правду, хотя иногда нужно и солгать. Грань, вдоль которой движется журналист-расследователь, тонка, как лезвие малярного ножа.

Остается три минуты.

Итальянец, водитель «Альфа-Ромео», вышел из закусочной. Наверное, выпил свой двойной эспрессо и выкурил сигарету, прежде чем ехать дальше в Берлин или куда он там едет и делать там то, что он собирался там делать. Компания кофе-туристов потихоньку загрузилась обратно в автобус, который точно увезет их в такое место, откуда нет выхода, или есть, но только за выкуп. Облако пара вываливалось из открытого окна автодома. Очевидно, его обитателям было жалко денег на ресторан. Пока здесь все обычно и буднично, как и в любой другой зоне отдыха на автобанах Германии.

Ответа на свое второе сообщение Кракауэр ждал три часа. Он уже подумал, что его предложение показалось Паулю слишком опасным. Но потом пришло согласие. Встреча сегодня в одиннадцать, закусочная «Айхен», на улице.

Здесь. Сейчас.

Кракауэр предложил в качестве опознавательного знака использовать бейсболку с символикой New York. Пауль согласился. Видимо, он был довольно уверен в себе, раз не стал прибегать к требованиям типа «никакой полиции». Наверное, это и так подразумевалось.

Остается две минуты.

Кракауэр нащупал в кармане брюк USB-флешку. Он надеялся, что Пауль не сразу захочет убедиться в наличии фотографий, потому что иначе быстро выяснится, что Кракауэр – мошенник. И тогда что? Что сделает с жуликом человек, хладнокровно убивший и расчленивший женщину?

Но какие у Кракауэра были еще варианты? Он ни за что в жизни не стал бы разыскивать труп этой несчастной женщины. Да и где он должен был его искать? По фото Пауля нельзя было сделать никаких выводов о местонахождении тела, кроме того, что все произошло в лесу, то есть предположительно в пригороде Мюнхена. В лесу, похожем на любой другой. И даже если ему бы удался этот трюк, и он бы нашел жертву, подходить к ней близко было бы чистым легкомыслием. О том, что труп не найден, он выяснил через мюнхенскую полицию по своим старым журналистским каналам, расспросил кое-кого, не вдаваясь в детали. Но тело рано или поздно найдут, поэтому лучше держаться подальше от места преступления, чтобы не наоставлять там своей ДНК.

Остается одна минута.

Нет, подключать полицию было никак нельзя. Чем разъяснять чиновнику, что да как устроено в даркнете, быстрее было написать и опубликовать статью. К тому же нельзя исключить, что его звонок квалифицируют как бред сумасшедшего, а заявление просто уйдет в архив.

Кракауэр знал, что находится в эпицентре дела всей его жизни. Его вмешательство действительно могло того стоить. Он войдет в историю как разоблачитель Игры в Охоту.

Остается пятнадцать секунд.

Кракауэру было необходимо это интервью с Паулем, чтобы снабдить статью фактами. Люди хотят осязаемой информации. Они пресыщены картинками-символами юзеров, скрывающимися за экранами своих компьютеров. Какой киберпреступник наденет маску? Да еще «бла-бла» от так называемых экспертов, в лучшем случае разбирающихся в теории. Нет, для хорошей статьи требуется материальная субстанция. Интернет, а особенно даркнет, для большинства людей непонятен. Зато понятен для убийцы.

Ровно одиннадцать.

Тишина.

Он решил, что ждет еще десять минут, после чего уходит. В конце концов, это ему есть что предложить, и если этому Паулю важно, он найдет способ появиться вовремя. Кракауэр не хотел, чтобы на его лице читалось отчаяние.

Прошло две минуты. Солнечный свет, падающий ему на спину, перестал быть приятным. Пот уже какое-то время тек у него по бокам, да и спереди на рубашке обозначились первые мокрые пятна.

Остается восемь минут.

Он решил быстренько проверить почту. Может, Пауль прислал сообщение?

– Не дергайся, – пробурчал он себе под нос и стал ждать дальше.

Он посмотрел на свой «Сааб», припаркованный прямо у входа в закусочную. В нем лежала сменная одежда и другие необходимые вещи. Их должно хватить на две недели: после сегодняшней встречи Кракауэр возвращаться в Штутгарт не планировал. Ему было важно оставаться мобильным. Потенциальные жертвы в Игре разбросаны по всем немецкоязычным регионам. И он не хотел упустить момент, когда накроют и арестуют и участников, и тех, кто за ними стоит. Когда ОН накроет участников и их кукловодов.

Остается пять минут.

Из-за дерева вышел ребенок, которого он не заметил раньше, он вышел и посмотрел на Кракауэра огромными глазами. Один из тех, что возвращался с семьей из отпуска? Или путешествовал в автодоме, где сейчас готовили еду?

В памяти невольно всплыли заголовки газет о детях, забытых в местах отдыха на автострадах. Кракауэр надеялся, что это не тот случай. С другой стороны... «Это же бомба!» – подумал Кракауэр и засмеялся над ироничностью ситуации, а потом закашлялся.

– Ты простудился? – спросил малыш.

– Нет. А ты, ты потерялся?

– Не-а.

– Где твои родители?

– Я не могу тебе сказать!

Швабский диалект указывал на происхождение мальчика. Кракауэр ухмыльнулся, в том числе и потому, что мальчуган напомнил ему раннюю версию самого себя – смышленого, бодрого, чумазого. Синяки и ссадины на руках и ногах – некоторые зажили, другие свежие – говорили о нем, как о сорванце, чьи желания превосходили моторные навыки. Так было и с ним, когда старший брат научил его кататься на велосипеде и все удивлялся, как можно быть таким «инвалидом» и все время падать. Суровые времена, суровые нравы – и все равно ничего так не желал Кракауэр сейчас, как простоты той молодой, полнокровной жизни.

– Можно сесть? – спросил маленький каскадер.

– Нет, я... Нет, иди поиграй в другом месте! – потребовал Кракауэр. Чего доброго, этот Пауль еще решит, что ребенок его. Хотя это и маловероятно, но кто знает, что в голове у убийцы. Нужно как можно скорее избавиться от мальчика. – Родители наверняка тебя ищут. Иди к ним. Давай-давай! – добавил строгости в голосе Кракауэр.

Непрошеный гость ничуть не смутился. Будто не услышав Кракауэра, он забрался на скамейку, ухватился одной рукой за верхнюю перекладину спинки и стал балансировать, изображая канатоходца, пока не остановился буквально в шаге от Кракауэра, а потом спросил:

– Ты Кракен?

15

– Мави, подожди! – услышала она голос позади себя. Она узнала этот голос, даже не оборачиваясь.

Силас.

Ждать его она не могла и тем более не могла с ним разговаривать. Она просто хотела исчезнуть. Зря она пошла в школу, очень зря. Здесь все стало только хуже.

Взгляды. Перешептывания. Разговорчики.

Те, кто был на вечеринке, сплетничали о ней на отлично, даже особо не таились. «Ну и пусть», – думала она поначалу, но потом по кругу пошли фотки с этой кошмарной штуковиной у нее на спине. Некоторые так очевидно пялились в ее сторону, что сомневаться не приходилось. Она стала темой номер один в классе. Оставалось только надеяться, что отец с матерью никогда не увидят этих фотографий. Хотя а каким, собственно, образом?

Она дрожащими руками попыталась отстегнуть велосипедный замок. Времени понадобилось гораздо больше, пришлось полностью сосредоточиться на том, что обычно она могла сделать с закрытыми глазами.

Все тело зудело. Силас вот-вот ее догонит. Комбинация цифр оказалась неверной – это был код ее секретного велика, – но со второй попытки получилось. Замок отстегнулся. Мави бросила его в корзину и спешно потащила велосипед через школьный двор.

– Да погоди ты, Мави!

Силас уже несколько раз пытался с ней поговорить. На предыдущей перемене она просто прошмыгнула мимо него в туалет и сидела там до звонка. Она не хотела еще раз смущать его тем, что их увидят вместе.

Но на самом деле причиной ее столь поспешного бегства из школы был урок математики, который как раз сейчас заканчивался. На уроке стало ясно, насколько тонок лед у нее под ногами. Она едва не заработала выговор или чего похуже...

Крамер вызвал ее к доске. Она давно знала, что он ее терпеть не может. Учитель предосудительно относился к «благородному сословию». В ее случае достаточно было одной только фамилии. Фон Науэнштайн. Но разве она виновата? Она никогда не произносила этого фон, но так было написано в документах.

– Милостивая госпожа фон Науэнштайн, окажите любезность пройти к доске.

Нужно было решить уравнение, которое перед этим не смог решить другой. Мави взяла мел, игнорируя глупые комментарии Крамера и почти закончила, когда учитель вдруг остановил ее, не дав дописать последнюю строчку.

– Стоп! Я вам что говорил о подсказках? Нулевая толерантность! Любая попытка будет пресечена. У меня мухлевать нельзя!

Но она и не мухлевала. Да и как?

– Положи мел! Думаю, все в классе ясно слышали, что госпоже фон Науэнштайн подсказали. Не так ли? Садись, два!

Вот таким идиотом был Крамер. Все знали, все жаловались, но никто ничего не делал. Никому из одноклассников в голову бы не пришло предпринять что-то против его произвола.

А ее вдруг взбесило. В ней закипели эмоции, и она чуть не наорала на учителя, еще сильнее хотелось его ударить. Еще одно только слово.

Только. Одно. Единственное. Слово.

Но в этот самый момент, словно бы Крамер что-то учуял, он вдруг отвернулся от Мави и выбрал себе следующую жертву.

В том состоянии она за себя не ручалась. Оставаться в классе и делать вид, будто ничего не произошло, она больше не могла. Ей нужно было во что бы то ни стало убежать.

Она быстро пересекла двор. Осталось миновать парковочное ограждение, прыгнуть на велик и надавить на педали...

Но Силас ее опередил.

– Да погоди ты, Мави! – крикнул он и ухватился за багажник ее велосипеда.

Мави, сопротивляясь, бегом вела велосипед дальше, но Силас не отпускал.

– Отстань! – запротестовала она.

– Но я же хочу помочь тебе! Остановись ты наконец!

Она уже подбежала к дороге. Сейчас слегка под горку налево и все время прямо. Совсем недолго, и она будет дома.

А потом что?

– Послушай, Мави! Я только хотел поговорить! Я знаю, ты не понимаешь... Да прекрати уже!

Она перестала сопротивляться и остановилась. Они, тяжело дыша, стояли друг против друга. Мави посмотрела мимо Силаса в сторону школы, одноклассники стояли возле входа и опять направляли телефоны в ее сторону. Чего она и опасалась – она стала школьным фриком. Наверное, уже весь интернет смеется над ней.

– Пошли вон туда, – предложил Силас и кивнул на автофургон, припаркованный на другой стороне дороги.

Не успели они скрыться от любопытных глаз, парень уставился на нее. Было непонятно, злится ли он, но это его выражение лица ей было незнакомо.

– Блин, Мави! Ты чего все время удираешь? Что вообще происходит?

Да ей и самой хотелось бы узнать ответ на этот вопрос. Что с ней происходит? Со всем миром. Все не так. Кажется, после той вечеринки все ее убеждения рассыпались, словно карточный домик.

Не надо было туда ходить.

– Ну? – наседал он. – Это из-за спины, что ли? – спросил он помягче.

Она уставилась в землю.

– Или из-за чего?

Она кивнула. И сразу ощутила потребность заплакать, но сдержалась. Больше всего ей сейчас хотелось что-нибудь сломать.

– Ты не знала о скорпионе.

Она не отреагировала.

– Слушай... Если у тебя проблемы с родителями...

Она испугалась.

– Проблемы? – перебила она его. – Нет, совсем нет! Вообще нет! – Не дай бог, он узнает, что происходит у них дома. Она слишком хорошо представляла себе последствия.

– Ну, если ты... Я имею в виду... Я видел у тебя на спине шрам... Как это случилось?

– Несчастный случай! Когда я была совсем маленькой! Но теперь все в порядке! – отбарабанила она в ответ. Этот ответ она проговаривала за последние годы сотню раз – так часто, что уже и сама поверила. Никто не должен заметить, что история с утюгом произошла всего-то три года назад.

Силас наморщил лоб, демонстрируя таким образом свой скепсис, но ничего не сказал. Вместо этого сунул руку в правый задний карман джинсов, что-то вытащил и показал ей. Карманный фонарик.

– Вот, с его помощью можешь посмотреть, если захочешь. Тату. – И он положил фонарик в ее багажную корзинку.

Он знал слишком много такого, чего знать был не должен. Стоять и продолжать разговор о самых интимных вещах было невозможно. Она решительно поставила ногу на педаль и почти села на велосипед, но Силас опять ее остановил.

– Мави, – крикнул он. Выглядел он смущенным, почти отчаявшимся.

Я что-то значу для него. Прекрасная мысль, которую она все же отогнала прочь. Значу или не значу, это его вечеринка стала причиной всех злоключений.

– Мави, мы должны выяснить, кто это с тобой сделал!

Она услышала шаги. Сейчас к фургону прибегут идиоты и будут опять делать фотки, которые ей навредят. Она прыгнула на велосипед и поехала прочь, не оглядываясь. Она смотрела только перед собой и вперед, все время вперед.

– Это УФ-татуировка! Самая обыкновенная татуировка! Посмотри сама, если мне не веришь! – кричал ей вслед Силас, пока она еще могла слышать.

16

Сабине наблюдала через отверстие в доске амбара, как идут эти двое. Шустрый сорванец и толстяк в бейсболке.

Кракен.

Мужчине, утверждавшему, что он журналист и что хочет взять у нее интервью, было навскидку лет сорок пять, рост минимум метр восемьдесят, и он явно весил более ста килограммов. Живот, который он толкал перед собой, свисал через ремень пустым мешком. Рубашка насквозь промокла от пота, и поспевать за мальчишкой ему явно было трудновато.

Он ее разочаровал. Внешность, а еще больше его неважные физические кондиции были ей неприятны. Кракен, по ее представлениям, должен выглядеть по-другому. С ним должно было быть приятно проводить время. «Это неважно», – одернула она себя, потому что к этому моменту хотела совсем уже другого.

И первоначальный сценарий встречи она тоже изменила на месте. Она хотела припарковаться поблизости, среди сельскохозяйственных построек, и, завернувшись в черный никаб и абайю, пройти до закусочной пару сотен метров пешком. Было бы глупо показывать Кракену свое лицо и машину.

Когда она вышла из автомобиля, ей навстречу на своем велосипеде во весь опор мчался мелкий шкодник. Он резко, но уверенно затормозил перед ней. Мальчуган едва был старше пяти лет, говорил на диалекте; он спросил ее, что это за странный наряд и может ли он чем-то помочь? Якобы у его отца тут было крестьянское подворье.

– Вон там?

– Мне нельзя говорить.

– Это почему?

– Потому что ты чужая.

– Кто тебе сказал?

– А?

– Я так нарядилась в шутку. Ты меня не узнаешь? Конечно, я помню, где вы живете, ты и папа. Мой маленький каскадер.

– Тетя Хильде?

Она кивнула. Людей видно насквозь. Особенно детей. Она всегда с легкостью манипулировала другими.

– Ты что-нибудь привезла?

– Ну конечно. Папа когда возвращается?

– Не знаю. Наверно, нескоро.

– Тогда давай мы ему устроим сюрприз. Не выдавай меня. Я его испугаю своим платьем, да?

– Да!

– Но сначала сделаем кое-что еще. Пойдем поиграем!

– Во что?

И она сказала малышу забрать от закусочной человека по имени Кракен в кепке с надписью New York – символ пришлось нарисовать на песке – и привести сюда.

– Но мне на автобан нельзя! Папа не разрешает!

– Я знаю, что ты туда все равно ходишь, верно ведь?

– Гм... Но папе не говори!

– Конечно, не скажу. Обещаю. Если сделаешь, что я прошу, я тебе денег дам. Секретные деньги. Вот, пятьдесят евро!

– Ух ты!

– Но папе ничего не скажем, да ведь? Это будет нашей тайной! Да?

– Да!

– Пойдешь туда, спросишь дядю, зовут ли его Кракен, приведешь сюда и оставишь нас одних. Я буду ждать в амбаре.

– Кракен – тупое имя.

– Ну, это же маскировка. Мы играем в агентов. Так что, ты все понял?

– Угу!

– Ну, давай тогда! Веди его сюда!

Она смотрела, как мальчик не спеша поплелся к закусочной, шансы на успех она оценивала как пятьдесят на пятьдесят. Наверное, надо было самой. Но маленький проныра ее не разочаровал.

– Алло! Тетя Хильде! Он идет! – проорал парнишка и принялся открывать боковую дверь амбара. Свет упал на старинную лебедку. На конце троса висел заросший паутиной захват, которым раньше, еще до рулонных пресс-подборщиков, поднимали сено на сеновал.

Сабине вытащила из-под абайи нож.

– А теперь проваливай, – прошипела она мальчишке, который шел к ней, довольный собой.

Она рассердилась на него. Проблема с детьми в том, что они быстро забывают, что от них требуется. Мальчик получил свои деньги, а также все необходимые инструкции. Привести дядю, открыть ворота, испариться, молчать. Сейчас она опасалась, что к последнему требованию он отнесется несерьезно.

Может, его надо...

– Окей-хоккей! – крикнул он, развернулся и убежал.

«Повезло тебе», – подумала она и вновь подивилась превратностям судьбы. Грань, отделявшая бытие от небытия, была так тонка.

– Эй! – крикнул толстяк, когда наконец добрался до постройки.

Она понимала, что времени у нее не очень много. Когда отец ребенка вернется с поля, тот первым делом, конечно, приведет его сюда.

– Заходи! – сказала она, никак не пытаясь изменить голос.

Увидев, как тень мужчины обозначилась на полу в полоске света, она в который раз ощутила ту саму блаженную дрожь, которую ей теперь частенько дарила Игра в Охоту. «Я люблю Игру», – подумала женщина. Она отгоняла от себя мысль о том, что будет, когда она однажды выиграет. Когда все закончится. Тогда ради острых ощущений придется изобретать что-то новенькое.

– Пауль?

– Ну конечно, кто же еще! А ты Кракен. Теперь входи и закрой за собой ворота.

Он вошел, затворил ворота и остановился в темноте. Ее глаза к мраку давно привыкли, его – нет. Еще одно счастливое стечение обстоятельств, которое она не предвидела.

– Сюда. Сядь на стул!

Она наблюдала, как он секунду помедлил и затем шагнул в ее сторону. Осторожно, словно слепой, но далеко не такой ловкий. Он помогал себе руками продвигаться в темноте, но деревянного кресла так и не нашел. Он не только жалко выглядел, у него и с координацией был швах.

– Вот сюда! – помогла она ему.

Он наткнулся ногой на стул, нащупал подлокотник и сиденье и снова помедлил. Потом повернулся и медленно опустился в кресло.

– Сумку!

Она смотрела, как он взял сумку на колени и прижал к себе, будто в ней были сокровища. Сабине дала ему время. Она выглянула наружу и с удовлетворением констатировала, что, кроме них, здесь никого не было. Она могла бы просто его убить, забрать сумку, сбежать и после посмотреть, что там внутри, но в этом не было никакого драйва.

– В смысле «сумку»? – спросил он. – Кто вам сказал, что я... что оно... у меня с собой?

Разумеется, он сразу наделал в штаны. Сабине подумала, что не все эмоции были достойны презрения. Страх, например, потрясающий.

Она бесшумно вышла вперед и встала между выходом и стулом, чтобы отрезать ему путь к отступлению. Она и сама понимала, насколько смехотворной была эта мера. Попытайся он пробежать перед ней, она нападет сзади или за считаные минуты загонит до смерти.

– Можем на это поспорить. Как и на то, что у тебя в сумке лежит диктофон. А может, и оружие? М-м? У тебя есть оружие, коварный Кракен?

Он молчал. К дыханию примешивались хрипы. Он начал кашлять. Наверное, астма. В конце концов окажется, что у него аллергия на пыль. Еще не хватало, чтобы в этом душном, кишащем аллергенами амбаре он свалился замертво!

Она подошла совсем близко. Как было бы просто. Как свечку задуть. Но наблюдать за его страхом ей нравилось больше.

– Давай сюда!

Он вздрогнул всем телом.

– Что?

– Доказательство. Фото, которые ты мне обещал.

– Сначала интервью.

– Нет. Ты со мной связался, так что я сначала хочу видеть, что у тебя есть. – Положим, аргумент был не слишком логичным, но она хотела диктовать свои условия.

Он пошарил в сумке и что-то достал.

– Вот!

Она вырвала из его пальцев флешку, большими шагами прошагала в сторону свернутого в рулоны сена и раскрыла свой ноутбук. Толстяк все еще кашлял, а она уже открыла меню. В нем были три файла с фотографиями. Она открыла все три одновременно.

– Начнем интервью, – потребовал толстяк. Он как-то подозрительно спешил, и она поняла почему: у него ничего не было. Вообще ничего. Это были фотки, которые загружал Энцо, с подработанной перспективой, но, без сомнения, эти снимки мертвой Лауры Витвер она сама же и сделала.

Она захлопнула компьютер. Несмотря на подлог, она решила оставить Кракена в живых. Хотя ликвидировать его и замести следы было так просто. Нож и зажигалка – большего и не требовалось.

Слишком просто.

Сабине Дипаоли научилась доверять своей интуиции. Которая подсказывала ей сейчас положиться на журналиста. А вдруг он ее раскрутит? Мысль вовлечь публику в ее похождения вокруг Охоты нравилась женщине. Танец на острие ножа, всегда в полушаге от разоблачения и в полушаге впереди общественности и полиции...

Она непроизвольно щелкнула языком, а потом резко сказала:

– Спрашивай. Но быстро. Мое время не бесконечно.

Он справился с очередным приступом кашля и выпрямился.

– Почему?

– Почему что?

– Почему вы убили женщину?

– Ну, потому что таковы были условия Игры, разумеется!

Что за идиотский вводный вопрос? И при чем... Строго говоря, она только стояла рядом, пока муж перерезал этой Витвер горло. Теперь-то она знала, что и сама бы смогла.

Кракен почему-то сделал паузу. Сабине прислушалась к звукам снаружи, но, кажется, там по-прежнему никого не было.

– Вам это как-то... тяжело далось?

– Нет. – Обычно, отвечая на подобные вопросы, она врала. Но сейчас она произнесла это запросто, словно бы вдохнула большую струю холодного чистого воздуха.

– Но ведь большинство убийц попадаются.

– И? Какое отношение имеет ко мне это большинство?

– То есть вы считаете свои действия безошибочными?

– Да.

Он опять помолчал.

– Следующий вопрос, – поторопила она.

– Окей, э-э... Как вы вообще попали в Игру?

– Мне посоветовали.

– Посоветовали?

Что за тип? Производит впечатление полного дебила! Если уж он нормальных вопросов задать не может, значит, и статья будет не лучше. Но добавила:

– Да, посоветовали. Один знакомый. – Она вспомнила мимолетную жаркую встречу две недели назад. Молодой адвокат, знавший об Игре от какого-то хакера, рассказал о ней Сабине на одной скучной корпоративной вечеринке. В лифте, везущем их наверх, он быстро и жестко овладел ей, в то время как Сабине уже всеми мыслями была в даркнете.

– Что вы за человек такой?

– Не пойму, о чем вы.

– Как вы можете говорить о таком не поведя бровью? Вы... Вы человека убили!

– Ах, мы сейчас будем изображать из себя моралистов, Кракен? Как непрофессионально. Насколько мне известно, ты и сам теперь в Игре. Все ради статьи? Или за этим стоит нечто большее? Ты не думаешь поучаствовать? Слушай, кажется, мы теряем время. Так что...

– Какими были ее последние слова?

– Что, прости?

– Что сказала жертва, перед тем как вы ее убили?

Первый стоящий вопрос. Она до сих пор чувствовала возбуждение, когда думала о лесе.

– Я не знаю... «Помогите?» Особо много она не могла сказать, из-за сломанной челюсти. Удобно, правда?

По полной тишине она поняла, что Кракен задержал дыхание. «Очаровательно», – снова подумала она. Всю жизнь ей приходилось отгонять от себя чужой страх. Теперь это было опьянение, которое должно длиться и длиться.

Тут ей показалось, что донеслось тарахтение трактора. Может, отец мальчика вернулся с поля. А, может, и нет. Но поскольку она не хотела злоупотреблять ощущением счастья, она подошла к рулону с сеном, взяла свои вещи и направилась к двери.

Кракен спросил:

– Кто стоит за Игрой? Кто все это организовал?

Она остановилась. Подумала. На самом деле она до сих пор не задавалась этим вопросом. Кто же был этот гений, кто автор этой прекрасной гонки? На ум пришел Бог, но она не стала произносить вслух. Бог – ее Бог, – вероятно, и изобрел это состязание. Гениальный дух, понимавший людей, как и она. Возможно, он и был, как она. Она подумала, как захватывающе было бы действовать с ним сообща. Вместе, далеко за пределами любой Игры, они были бы непобедимы.

– Эй! Вы еще тут? Так кто стоит за всем этим?

– Понятия не имею. Но это и неважно, – солгала она и почувствовала, что эта ложь далась ей нелегко. – Чао, Кракен, – сказала она и отворила дверь амбара. Полоска света упала на ее никаб.

– Погодите! Что происходит сейчас?

– А что должно происходить?

– Что дальше? Где ваш следующий трофей?

Сабине взвесила возможные последствия ответа. Сказать правду, промолчать или соврать? И снова включилась интуиция.

– В Гамбурге.

17

Больцано Бранд увидел, лишь когда они минули Айзакталь и под ним стал виден город.

Наконец-то.

Он знал эту местность: раньше, когда еще отец был жив, он часто бывал здесь с родителями. Впереди, на горных склонах, была винная дорога и озеро Кальтерер Зее. При взгляде туда Бранд испытал смешанные чувства. Ребенком он любил каникулы на море, но мать не представляла себе жизнь без неподвижной воды поблизости, из-за чего они вечно переезжали с одного озера на другое.

Если не брать в расчет его личный опыт, горы и водоемы вокруг Больцано были способны сделать терпимым пик летней жары. Но не сейчас. Во всяком случае, не для него. Он приехал работать. Хотя он и так уже был вымотан. Несколько часов он потел в душной кабине вертолета. Похмелье несколько отпустило, но голова от постоянной тряски болела сильнее. Панорама Альп впечатляла, но Бранд хотел на землю.

Внезапно они попали в зону сильной турбулентности, вертолет рвануло на несколько метров вверх и затем сразу на столько же вниз. Бранд спокойно переносил полеты, знал, что вызван этот рывок безобидным восходящим потоком воздуха – и все равно его затошнило.

Скоро все закончится.

Он посмотрел вниз на город, совершенно не представляя, что его там ждет. Спрашивать экипаж не имело смысла. Если уж шефа не посвятили в это дело, откуда о нем знать военным из Вооруженных сил?

Наконец показался аэропорт Больцано, по большей части скрытый средней по высоте горой с обильной растительностью. Они направлялись туда. Пилот радировал и приступил к заходу на посадку. Он направлялся не в сторону посадочной полосы, а прямо к зоне подхода к зданию аэропорта, где приземлялись небольшие бизнес-джеты. Дверь одного из двух самолетов была открыта. Перед ней стояли двое, держа в поле зрения вертолет. Женщина и мужчина. Бранд предположил, что именно с этими людьми ему и предстояло встретиться.

Машина приземлилась совсем рядом. Турбины замедлялись, в воздух взметнулся столб пыли. Бранд снял шлем, отстегнул ремни и выбрался наружу. На ватных ногах и втянув голову в плечи, он пробежал под еще крутящимися лопастями и выпрямился, лишь убедившись, что ему не оторвет голову.

Он быстро подошел к джету. Номер PH на фюзеляже указывал, что самолет зарегистрирован в Нидерландах, то есть, видимо, принадлежит Европолу. Но гораздо больше Бранда интересовали двое незнакомцев. Бородатый мужчина в костюме и солнечных очках и стройная блондинка, которая в своем облегающем, застегнутом на все пуговицы наряде смотрелась на плавящемся бетоне аэродрома явлением абсолютно чужеродным.

– Кристиан Бранд? – крикнул мужчина и протянул руку.

– Да!

– Юлиан Кирххоф, Европол. Это моя коллега, Инга Бьорк.

Бранд обоим пожал руки. Миловидная женщина – ей было что-то около сорока – промолчала. Что-либо понять по выражению ее лица Бранд не смог.

Кирххоф пригласил всех в самолет.

– Куда мы летим? – спросил Кристиан, когда они расселись в кресла из дорогой кожи.

Оба просто смотрели на него, копались в каких-то бумагах и тихо переговаривались друг с другом, он не мог их слышать, но было ясно, о чем идет речь. Они снова посмотрели на него, склонились голова к голове и продолжили шептаться. Кажется, они никак не могли прийти к соглашению, причем Бранд не сумел бы определить, кто был за, а кто против него.

Он и сам знал, что производил не лучшее впечатление. А на что они рассчитывали? Высадили его черт-те где из Railjet^[19], к тому же в его выходной. В такой ситуации странно было ожидать, что в Больцано он явится весь с иголочки, как Джеймс Бонд.

– Куда мы летим? – повторил он свой вопрос, на этот раз громче. – И кстати, у меня нет при себе документов.

Кирххоф, который успел поменять солнечные очки на обычные в деревянной оправе, изобразил подобие улыбки и сказал:

– Да нет же, мы никуда не летим. Вы с Бьорк продолжите работать здесь. Моя сотрудница введет вас в курс дела, насколько это необходимо. Мое присутствие здесь строго формальное. – Кирххоф снова взглянул на Бьорк, которая одобрительно кивнула ему. – Ну, так давайте начнем. Позвольте ваш смартфон?

– Что?

– Ваш мобильный. Мы дадим наш. Ваш не защищен от прослушки.

– Но я... Можно узнать, что здесь происходит? Я имею в виду, зачем вы притащили меня сюда?

– А вам не сказали?

– Нет, ну... в каком-то виде сказали. – Слово «помощник» свербило у него в голове, а большего Хинтерэггер и не сообщил. – Я знаю только, что речь идет о какой-то операции. О какой именно, я не в курсе.

– Бьорк все вам расскажет. Итак, телефон, пожалуйста. Когда все кончится, вы получите его назад.

Бранд чувствовал себя разбитым. Однако операция в составе Европола было лучшим, что могло произойти в его нынешнем положении. Он подумал об альтернативе: принудительный отпуск и терапия. Это был не вариант. И все же ему казалось неправильным безоглядно выполнять приказы людей из Европола.

– Мне надо кое-кому позвонить, – сопротивлялся он.

– Вы сможете это сделать с нового аппарата. Но рассказывать никому ни о чем нельзя.

Бранд помедлил еще немного, затем залез в карман, достал свою кнопочную Nokia и положил ее на красиво отделанный шпоном столик между ним и собеседниками.

Кирххоф сделал движение бровями, всего на короткий момент, но стало ясно, что он думал увидеть другой телефон. Он поправил сползшие очки, вытащил какую-то новомодную штуковину, подержал перед лицом Бранда и велел ему сделать круговое движение головой, чтобы настроить телефон на него. Бранд увидел на дисплее круг, который стал двигаться синхронно его движениям, затем выскочило уведомление об успешной настройке. Сканирование завершено – распознавание по лицу сконфигурировано. Привет от большого брата. После чего Кирххоф передал телефон Бранду и спросил:

– Предполагаю, оружия у вас с собой нет?

Теперь пришла очередь Бранда удивиться, после чего он ответил отрицательно. Теоретически он мог бы носить свой глок и в свободное время, но ему никогда не пришло бы это в голову.

– Это мы сейчас... Секунду, – сказал Кирххоф, наклонился и открыл свой чемодан.

Бьорк зевнула, встала и вышла из салона. Бранд не понял, то ли она нервничала, то ли просто захотела подышать.

– У меня есть ваша модель – «Глок-17», верно?

Бранд кивнул, взял пистолет, два полных магазина патронов и кобуру. Затем Кирххоф положил перед ним несколько листков и, не вдаваясь в подробности, протянул ручку и дал знак подписать. Протокол передачи оружия, подписка о конфиденциальности, положение об ответственности, подписка о неразглашении и прочее. Процедура показалась Бранду странной, но когда он вдобавок к этому получил удостоверение Европола и кредитку, обещавшую солидную зарплату, то решил не заморачиваться с бумажками и все подписал.

– Добро пожаловать в Европол! – сказал Кирххоф, расплывшись в улыбке. – И добро пожаловать в мою команду. Как будет время, купите себе новую одежду, – добавил он, окинув взглядом вещи Эриха Лангталера.

– А теперь? – спросил Бранд, размышляя, не поручит ли ему Кирххоф совершить для него маленькое убийство – это бы как-то вписывалось в общий контекст. Даже это «Добро пожаловать в Европол!» вызывало вопросы, ответы на которые наверняка были сформулированы в подписанных им документах.

– С этого момента вы не спускаете глаз с Бьорк. Вы отвечаете за ее безопасность. Как член спецподразделения «Кобра» этому вы обучены лучше всего, я полагаю?

Бранд кивнул. Личная охрана была одной из приоритетных сфер деятельности подразделения.

– Еще вопросы?

Да, еще один был. Не самый комфортный, но очевидный, и Бранд его задал:

– Почему я?

Уголки рта Кирххофа снова дрогнули, на этот раз мужчина не улыбнулся.

– Нам вас рекомендовали.

– Кто?

– Это не имеет значения.

– Но в чем задача? Я имею в виду, что Европол делает в Больцано?

– Как уже сказано, Бьорк будет решать, насколько посвящать вас в дело. Я могу лишь сказать, что речь идет о серии преступлений. Инга Бьорк – мой самый ценный работник. Просто хорошо за ней присматривайте и не вмешивайтесь в работу. Понятно?

– Ей угрожают? Кто?

– В первую очередь это мера предосторожности.

– А вы?

– Я? – удивился Кирххоф. – Моя миссия на этом закончена. Если хотите знать, я лечу обратно в Гаагу и продолжу руководить своим отделом. Ну что ж, Бранд. Еще раз: добро пожаловать в команду. И удачи!

* * *

Едва Бранд покинул борт, пилот запустил турбины. Бранд стоял и рассовывал по карманам новый телефон, оружие, удостоверение и кредитную карту. В это время джет уже покатился к взлетной полосе.

Что теперь?

Бранд обернулся и увидел Ингу Бьорк, она стояла рядом со зданием аэропорта. Она без улыбки поманила его рукой.

И пока он шел, подумал, что до сих пор не перемолвился с ней ни словом. Nice to meet you^[20], – попытал он счастья, но она уже отвернулась. В реве турбин она все равно бы его не услышала.

Он следовал за ней через пункты контроля, новое удостоверение позволяло миновать все кордоны без промедления. Они покинули здание аэропорта и направились к машине, которую Бьорк, видимо, арендовала заранее. Она отдала ключи Бранду.

– Окей? – сказал он, сел за руль и завел мотор. – Where do we go?^[21] – Он надеялся, что женщина, которую ему предстояло опекать, не немая. Хотя он ведь слышал, как она разговаривала с Кирххофом. Но на каком языке, не знал.

Вместо ответа Бьорк набрала адрес на навигаторе и запустила маршрут.

– По возможности развернитесь.

– Очаровательно, – пробормотал Бранд и решил все-таки покинуть парковку. Навигатору всегда требовалось время для локализации самого себя. Возможно, для женщины справа – тоже.

– Через двести метров поверните налево.

«Хоть одна из них со мной разговаривает», – загрустил Бранд и поехал по заданному маршруту. Даже мама перешла бы в режим радиомолчания, если бы он долго не давал о себе знать.

«Рассказывать никому ни о чем нельзя», – слова Кирххофа все еще звучали в голове. Да, это может быть весело.

– На кольцевом перекрестке сверните на втором съезде.

Они ехали вдоль очень прямой улицы, ведущей через промзону. Не самый привлекательный уголок Больцано. Бранд изменил на дисплее масштаб карты, чтобы увидеть конечный пункт – им оказалась площадь Вальтерплатц в центре города.

– Where do we go? – спросил Бранд еще раз. Если снова промолчит, он остановит машину и будет ждать до тех пор, пока...

– Вы можете и дальше стараться, – вдруг сказала она, – но когда австрийцы пытаются говорить по-английски, выходит ужасно. Может, лучше по-немецки?

– О! Я думал, поскольку...

– Без проблем.

Тишина.

Они притормозили на светофоре, ждали зеленый. К чувству обиды Бранда примешивалось любопытство, но она продолжила:

– Инга Бьорк, Мальмё. Моя мать была немкой.

Их взгляды на мгновение встретились. Бранд до этого момента не замечал, что глаза у нее зеленые. Не улыбнувшись, она отвернулась и принялась смотреть на дорогу. Он снова отметил про себя, что она довольно симпатичная. Лет на десять старше него. Своей короткой стрижкой напоминала молодую Мари Фредрикссон из Roxette – любимой группы матери. А в профиль, скорее, походила на Гвинет Пэлтроу. Воротник гольф ее светлого свитера был высоким, длинные рукава...

– Поехали? – она кивнула на зеленый сигнал светофора.

– Ох. Да! – Он смущенно надавил на газ. – Кристиан Бранд, из Вены.

– Я знаю.

Бьорк открыла окно, вдохнула свежего воздуха и сказала:

– В четырнадцать часов мы будем в больнице Больцано. Перед этим нужно будет переодеться. И...

– Да? Что «и»?

– И душ.

18

Вкл. – скорпион.

Выкл. – чистая кожа.

Вкл. – скорпион.

Выкл. – чистая кожа.

Мави уже несколько минут стояла в ванной перед зеркалом и включала и выключала УФ-фонарик Силаса. С помощью зеркальца матери она смогла разглядеть свою спину.

Вкл. – скорпион.

Выкл. – чистая кожа.

Как только фиолетовый свет падал ей на спину, появлялся белый скорпион. Если лампу выключить, он исчезал. Выглядело ровно так, как Силас и прокричал ей вдогонку: самая обыкновенная татуировка. Тело паукообразного было скрыто сужающимся шрамом от ожога. Слева выглядывал шип, справа она увидела голову и большие клешни.

Вкл. – скорпион.

Выкл. – чистая кожа.

«Клевая татуха!» – сказал тогда Силас.

«Клевая». Мави терпеть не могла это слово. Эта татуировка не была «клевой». Она была отвратительна.

Матери должно быть об этом известно. Может быть, она обнаружила скорпиона точно так же случайно, как и она сама. Вероятно, голоса, которые диктовали Клер выжечь из Мави дьявола, были лишь следствием этого открытия.

Но откуда же татуировка? И как долго она на ее теле? По всей видимости, ее сделали настолько давно, что Мави была не в состоянии вспомнить. Но кто сделал татуировку ребенку? И зачем?

Мать всегда об этом знала?

Мави казалось, что в зеркале отражался кто-то чужой. Она повернулась и увидела только собственное лицо. Беглый взгляд отметил знакомые до боли черты. Темно-карие глаза, окруженные веснушками, которые зимой почти бесследно исчезали, но каждую весну появлялись вновь. Нежная кожа, полные губы, слегка искривленный нос. Тысячу раз она видела это лицо, тысячу раз мыла, вытирала и ухаживала за ним. И все-таки ей теперь казалось, что отражение не ее. Будто принадлежало человеку, у которого совсем другое прошлое, чем то, которое она привыкла считать своим.

Ее удивляло то, какие пустяки тревожили ее перед вечеринкой у Силаса. «Понравлюсь ли я ему?» – сомневалась она, стоя ровно перед этим зеркалом. Она, которой никогда в жизни не дозволялось пользоваться косметикой, считала, что у нее нет ни одного шанса по сравнению с одноклассницами: они наводили марафет так долго, что в результате их было не узнать. Сейчас Мави совершенно не беспокоилась по этому поводу.

Она посветила фонариком себе в лицо. Но ничего не обнаружила, кроме сияющих зубов и белков глаз. Жуть была сзади, между плеч и до самой шеи.

Что со мной произошло?

По логике вещей родители должны быть в курсе. Они бы узнали, что кто-то набил их ребенку тату. Поверить в то, что они понятия не имели, было бы верхом абсурда.

Но почему?

Мави не могла дать оценку родителям. Они всегда были для нее загадкой, вели себя то так, то этак, но что было следствием, а что причиной, Мави не взялась бы сказать. Вчера, например, они продемонстрировали свою хорошую, добрую сторону по отношению к ней, когда она упала в обморок возле стройплощадки...

Она пришла в себя только дома, в своей постели, возле которой сидели и отец, и мать. Отец рассказал, что во всю прыть нес ее домой на руках. Ее окружили заботой, мать приготовила ее любимое блюдо – рагу, как у бабушки, – и несколько часов Мави фантазировала, какая жизнь могла бы быть, если бы... да, если бы родители были таким всегда. Всегда, когда с ней что-то случалось, действительно что-то случалось, отца с матерью словно подменяли, и они делали все, чтобы ей стало лучше. Вечером – мать была на литературном кружке – отец разрешил Мави вместе с ним посмотреть Место преступления, она слышала, как он бранится. Ходульные актеры, неправдоподобные диалоги, концовка притянута за уши. Его комментарии ей не мешали, она только время от времени кивала и погрузилась на полтора часа в другой мир. Да, иногда жизнь в этом доме становилась легкой.

Тату... Родители... Татуированный ребенок...

В памяти всплыло воспоминание. Подслушанный много лет назад разговор, из которого она ничего не поняла. Ее мать говорила с кем-то по стационарному телефону в атриуме. Мави спряталась – спряталась слишком хорошо – и все слышала. Содержания она не помнила, но была уверена, что речь идет о ней. Но затем появились первые сомнения...

Мать говорила о ней, жаловалась, что она настоящее наказание – как обычно, – что долго она не выдержит. А потом слушала кого-то на том конце провода молча.

– Так нельзя... Ты знаешь почему... Договор... Только когда ей исполнится восемнадцать. Тогда я стану свободной.

Эту часть разговора она сохранила в памяти дословно, потому что тогда ничего не поняла. При чем тут договор и какая связь с ее возрастом? И почему мать станет свободной, как только Мави исполнится восемнадцать?

Она оставалась в своем укрытии, пока было чем дышать. Закончив разговаривать, мать заплакала. Мави тогда чуть было не выскочила из своего убежища, чтобы ее утешить, но сдержалась. С точки зрения дня сегодняшнего это было единственно верным решением.

Пока девочка ломала себе голову над скорпионом на спине, в памяти всплыл этот эпизод. Через год ей исполнится восемнадцать. Что тогда будет? Что в этом договоре? Может, ключ к загадке про скорпиона, который, в свою очередь, служит ключом к истории с утюгом?

«Мне нужно найти этот договор», – решила Мави.

Договорами занимался отец, все важные бумаги хранились в его кабинете, куда запрещалось заходить всем, кроме него самого.

Но отца дома не было, как и матери. И в принципе до вечера они вернуться не должны. Отец ушел на лодке со своим бывшим адвокатом и лучшим другом, мать планировала встретиться с подругой в общине. Только поэтому Мави сразу после инцидента в классе вернулась домой. Если бы родители были дома, она бы уединилась где-нибудь до конца учебного дня.

Мави спустилась в атриум, повернула налево и остановилась перед кабинетом отца.

Мать.

– Мави! Что ты там делаешь?

О Господи!

– Я... Я ищу бумагу! – заикаясь ответила девочка. Хотя отлично знала, что в эту комнату ей входить строго запрещено. И почему было просто не сказать, что она искала отца? Почему правильные отговорки всегда приходят на ум позже, чем надо?

Позже, чем надо...

Мать положила ключи и закрыла за собой дверь.

– В комнате Вильгельма?

– Да, я... Я... – Она и сама понимала, насколько абсурдно прозвучал ее ответ. Бумага была везде. В кухне, в ее комнате, даже в шкафу гостиной. Бумага не могла быть причиной, которая побудила бы зайти в кабинет, но пока Мави придумывала что-то другое, мать задала следующий вопрос.

– А кстати, ты почему уже дома? – И она демонстративно посмотрела на часы на стене.

Мави тоже на них посмотрела. Уроки еще идут, отметила она про себя.

– Мне стало нехорошо.

– И поэтому ты приходишь домой и копаешься в комнате Вильгельма в поисках... бумаги?

– Я не копалась. Понимаешь...

Мать начала закипать.

– Что? Что я должна понимать, Мави?

И Мави в отчаянии ответила вопросом на вопрос:

– Ты разве не хотела навестить Ирину? – и произнеся последнее слово, она знала, что совершила ужасную ошибку.

Мать поставила свою сумку и широкими шагами подошла к ней. Ее лицо предательски дергалось. Мави совершенно точно знала, что сейчас будет. Ей хотелось убежать. Но куда? Мимо матери не проскочишь. Она почувствовала, как глаза наполняются слезами.

– Пожалуйста! – крикнула она и напряглась всем телом.

– Ты спрашиваешь меня, почему я не у Ирины? Ты? Меня? Ты... Шлюха!

Мави насторожилась. Шлюха?

– Тогда я тебя спрошу, где ты была в субботу вечером? В субботу ночью. Шлюха!

Она знает про субботу! Мави приняла оборонительную позу, но было поздно. Первый удар пришелся в голову, следующий в шею, далее в область почек, а потом мать толкнула ее. Мави упала на пол, но еще ни разу мать это не останавливало. Она принялась пинать дочь острыми носами туфель. Мави согнулась от боли.

– Шлюха! – кричала мать. – Ездишь голой на велосипеде по городу, все тебя видят, о нас идет дурная слава. Шлюха!

Следующий удар угодил в лицо, туфля чудом прошла мимо глаза.

19

Кракауэр сидел в своем старом «Саабе» и слушал звук вызова на телефоне. В груди болело, но он не должен себя жалеть. Больше не должен.

Звук вызова прервался щелчком.

– Штуттгартер Блатт, добрый день, с кем вас соединить?

– Это Кракауэр. Дайте мне, пожалуйста, Фишера.

– Секунду... Извините, господин Фишер на заседании редакции, его нельзя беспокоить.

– Послушайте, речь идет о жизни и смерти! – заявил Кракауэр. Впрочем, так оно и было. Пока шла Игра в Охоту, людям угрожала смертельная опасность. Он должен установить эту бомбу. Сейчас.

– Секунду, я попробую...

Зазвучала мелодия ожидания.

Еще во время поездки он обкатывал в голове последние формулировки, которые забил в комп на тенистой парковке Messe Stuttgart и отправил Фишеру готовую статью, испытывая непрестанный ужас перед женщиной, называвшей себя Паулем. Он натерпелся страху, думая, что она пойдет за ним. Ведь она себе во вред открыла ему больше, чем следовало.

Страх смерти!

Он рассмеялся. В его положении абсурдно еще чего-то бояться в этом мире. Он приговорен к смерти. Какая разница, случится это парой недель раньше или позже. И все-таки от этой разницы он зависел гораздо сильнее, чем мог бы себе признаться.

И да, эта сумасшедшая действительно разбудила в нем страх смерти. Воспоминание об их встрече заставляло его содрогаться. Женщина, назвавшаяся мужским именем, уже производила странное впечатление. А от ее манеры держаться и тем более говорить у него мороз пробегал по коже. Кракауэр не сомневался, что она в состоянии пройти всю Игру и даже выиграть. Во всяком случае, угрызения совести ей помешать не должны.

Сразу после того, как она вышла из амбара, Кракауэр услышал визг автомобильных колес. Он хотел было пойти следом, но тут вдруг появился хозяин и потребовал объяснить, что он здесь делает и нет ли у них своей квартиры. Кракауэр спросил, не видел ли тот женщины и мог бы он ее опознать, на что хозяин, пожав плечами, ответил отрицательно.

Мелодия ожидания Штуттгартер Блатт зазвучала по второму кругу.

Давай уже, Фишер!

Кракауэр извинился за амбар и как можно скорее пошел обратно к закусочной. Там он осмотрелся, но не увидел ни единой подсказки, куда могла бы уехать женщина.

Гамбург.

Она назвала ему следующую станцию в Игре. Он понял, что очередная жертва живет там. Девушка с длинными каштановыми волосами, которой, судя по фото на странице Игры, совершенно точно не было еще и двадцати. Снимок был сделан где-то в фешенебельном районе Аусенальстера. Теперь, когда Кракауэр знал, с чем столкнется эта девушка, ему было необходимо позаботиться о том, чтобы Игра в Охоту стала достоянием общественности, чтобы о ней узнала полиция и приняла меры.

«Почему она рассказала мне про Гамбург?» – размышлял он уже в который раз.

Соврала? В конце концов, были пункты назначения и ближе Гамбурга. Например, Цюрих или Магдебург. Ведь не в первый раз она водила его за нос.

Зайдя в Игру, он увидел, что успели появиться новые фото жертвы Пауля. Труп был снят при свете дня, частично разложившийся, но не обезглавленный. Час назад Пауль получил очко. Выходит, женщина приезжала на встречу никак не ради доказательств.

А тогда ради чего?

Ему пришел в голову только один вариант: ради интервью. Ради возможности заявить о себе. Вероятнее всего, ей не хватало внимания.

В трубке щелкнуло, мелодия ожидания замерла.

– Кракауэр, давайте быстро, – рявкнул Фишер, малолетний заместитель шеф-редактора Штуттгартер Блатт.

Он и не планировал долго.

– Почему статья до сих пор не выложена онлайн? – начал он.

Молчание.

– Алло? Фишер, вы здесь? Почему? Ее нужно выпускать немедленно!

– Да, Кракауэр, послушайте. Это, конечно, милая история...

– Милая? Милая? – он почувствовал позыв к кашлю.

– Читается как забавное приключение. Но в таком виде я не могу ее выпустить. Впечатление...

– Да? Что? Говорите же! – он представил себе, как, не откладывая, едет в редакцию, врывается в офис Фишера и ломает этому недорослю нос. К сожалению, он был для этого слишком слаб. Но сама мысль доставила удовольствие.

– Впечатление, как после прочтения фэнтези, Кракауэр. Чистая выдумка.

Он был слишком ошеломлен, чтобы возразить.

– Вы же в курсе, fake news, выдуманные истории и так далее. Мы больше не можем работать, как десять или двадцать лет назад. Согласно нашему «принципу четырех глаз»...

– Да плевал я на ваш принцип! Я дам вам все, что нужно! Хотите посмотреть сами? Хотите доступ к Игре? Вы получите юзернейм и пароль, прямо сейчас! И лично увидите это скотство.

– Господин Кракауэр.

– Да. Что?

– Любой студент, изучающий веб-дизайн, способен в первом семестре сварганить что-то подобное, загрузить в даркнет и запостить парочку фоток с Хэллоуина. Вам не приходила в голову идея, что вас попросту надули? Может, кто-то хотел, чтобы вы попались на ту же удочку, что и в случае с Эрбхоф.

Кракауэр был вне себя. Этот идиот Фишер раздавил историю всей его жизни, прикрывшись ошибкой, допущенной несколько десятилетий назад!

Но это не было игрой воображения. Кракауэр своими глазами видел, что случилось, даже говорил с убийцей, подвергая себя опасности! Он вложил все свои деньги и хотел поделиться плодами своей работы с газетой. Просто не укладывалось в голове, что этот сопляк так с ним обращается. Кракауэр должен возразить, сейчас же...

Но он не выдавил из себя ни слова. В горле запершило. Он знал, что будет дальше. Приступы кашля отнимают силы, которые ему нужны для другого. Не раздражаться... Спокойно...

– Пока мы не верифицируем историю и не поговорим с полицией, публиковать не будем, – сказал Фишер и повесил трубку. Взял и повесил. Заместитель шеф-редактора говорил, Кракауэр был вынужден сносить.

– Черт! – заорал он и заколотил руками по рулю. Проклиная судьбу. Чертов рак! Почему досталось именно ему? Почему не тетке-убийце? Это было бы справедливо! Почему он должен умереть, а люди вроде нее живут?

Все шло не так, как надо. Вернер Кракауэр часто думал, что хуже уже некуда, уже в момент, когда узнал о диагнозе, считал, что это дно. А это была лишь первая ступенька на лестнице в ад. Он спускался все ниже и ниже, судьба гнала его все глубже и глубже – туда, где нет света, нет надежды, нет любви, нет будущего.

Внезапно из глубин сознания к нему пришла мысль.

Тогда и я буду играть в Игру.

Абсурднейшая мысль. Но озарившая его искра гаснуть не хотела. Участие в Игре. Я заставлю работать общественность на меня.

Он был журналистом и понимал, как устроены люди. Все определяют эмоции и то, каким образом их возбуждают. Нужно лишь давить на правильные кнопки.

Люди должны узнать об Игре. Штуттгартер Блатт отстранился. Другого медиа у Кракауэра не было. Также у него никогда не было ни собственного блога, ни «Фейсбука», ни «Инстаграма»^[22]. Ему был нужен охват известного новостного портала, однако другой, который бы поверил ему, так просто не найти. Время дорого. История немедленно должна стать публичной, и на нее должны обратить внимание.

Была еще одна опция.

Во внутреннем отказе от любых табу была свобода. Он раскрыл ноутбук и поискал в почте старое письмо. Ключ доступа, предоставленный ему когда-то коллегой Фраунером, когда тот уехал на Рождество домой и попросил Кракауэра его выручить.

Это был ключ админа к редакционной онлайн-системе. Он мгновенно нашел то письмо. Достаточно было ввести в поиск Счастливого Рождества и Пароль. Он кликнул на ссылку, которую ему тогда любезно прислал Фраунер и забил в формуляр имеющиеся данные для входа.

Есть.

На лице Кракауэра появилась улыбка. Его бы удивило, если бы Фраунер однажды поменял пароль. Он хоть и отвечал за онлайн-версию газеты, никогда особо не заботился о безопасности данных. Похоже, для Штуттгартер Блатт это было не так важно.

Сами виноваты.

Кракауэр хорошо ладил с Фраунером. Он не хотел ему навредить. Но кроме обычного нагоняя и дополнительного обучения, тому ничего не грозило. Фраунер без труда мог доказать, что статью ему подсунули. Не только потому, что в системе значилась фамилия Кракауэр. В конце концов, он мог сказать, что аккаунт был взломан.

Кракауэр кликнул на кнопку «Создать новую статью», вставил свой репортаж и приписал еще пару строк. Быстренько придумал кликабельный заголовок и добавил скриншот внутреннего пространства Игры, поставил галочки в «Срочные новости», «Рассылка для новостных агентств» и «Опубликовать на „Фейсбуке“» и отправил – статья уже появилась в самом верху главной страницы онлайн-издания. Она там провисит недолго.

Но достаточно.

Он закрыл ноутбук и завел машину. Вопреки своему первоначальному плану, он поехал к себе в квартиру, чтобы дать телу несколько часов отдыха. Потом снова собираться.

В пятнадцать минут восьмого у него самолет в Гамбург.

20

– Элиза Бертаньоли, – назвала свое имя врач и протянула Бранду руку. – Вы из Европола? – спросила она с улыбкой. По-немецки она говорила с сильным итальянским акцентом, но вполне бегло.

Он рефлекторно улыбнулся в ответ и показал ей свое новое удостоверение.

– Кристиан Бранд. А это... – он споткнулся посреди фразы. А кто, собственно, Бьорк? Просто лицо, которое он охраняет? Или что-то вроде партнерши? И кстати, почему он должен ее представлять? – Инга Бьорк.

Врач пожала руку Бьорк и сразу же снова обратилась к нему:

– Итак, вы хотите увидеть пациента Петера Грубера.

А, да, я этого хочу?

Он до сих пор понятия не имел, что они здесь делают. Между заселением в отель, душем, бритьем, переодеванием и дорогой сюда времени на инструктаж не было, к тому же Бьорк всю дорогу смотрела в ноутбук и просила ее не беспокоить. Она и теперь молчала. Возможно, это был ее ответ врачу Бертаньоли, которая сочла ее ассистенткой.

Бранд еле заметно кивнул.

– Тогда пойдемте со мной.

Они пошли за этой женщиной в белом халате по длинному коридору. Бранд бросил на Бьорк более чем красноречивый взгляд, который она проигнорировала. На ее лице не просматривалось ни малейшей эмоции – он понятия не имел, чего она от него хотела и что о нем думала.

Однако Бьорк подкидывала и другие задачки. Например, как она умудрилась так быстро раздобыть для него новые вещи. Навигатор привел их из аэропорта в центр города.

– Ждите в машине, – сказала она Бранду, после того как они остановились возле магазина шведской – разумеется – марки одежды. Не прошло и пяти минут, как она вышла с большой сумкой и бросила ее на заднее сидение машины. – Это вам, – сказала она и добавила: – Теперь в отель. Быстрее!

Бьорк, пожалуй, была первым человеком в жизни Бранда, кто потребовал от него ехать быстрее. С раннего детства его нужно было притормаживать. В школе его обследовали на предмет «синдрома беспокойных ног», родителям не раз приходилось слышать, что он мешает уроку. Позднее беспокойные ноги превратились в быстрые. Вплоть до старших классов не было никого, кто бегал быстрее или прыгал дальше Бранда. Да и потом, между службой в армии и полиции, он всегда считался одним из самых быстрых среди сверстников. То есть Бранд был вправе обидеться, когда кто-то требовал от него прибавить скорости.

– Пойдемте, нам нужно на следующий этаж! – Врач придержала для них дверь на лестницу. Проходя мимо Бертаньоли, Бранд заметил, как она задержала на нем взгляд, но быстро пошла дальше и засеменила мимо них с Бьорк вверх по ступеням.

Кристиану было некомфортно в темном костюме. В нем он казался себе ходячей пародией на Men in Black и Blues Brothers, хотя справедливости ради в купленных Бьорк вещах он производил куда лучшее впечатление, чем в ношеных джинсах Эриха Лангталера. Все на нем сидело как влитое. Обувь! Даже одеколон, который он нашел на дне сумки с одеждой, ему подходил. Что Бранда навело на мысль, что Инга Бьорк могла бы стать отличным шопинг-консультантом на тот случай, если у нее не выгорит с Европолом.

Он оставил свой шутливый настрой, когда они вошли в тамбур реанимации.

– Наденьте это, – потребовала доктор Бертаньоли и показала на маски для лица и бахилы. – И не забудьте продезинфицировать руки!

Лишь после этого им позволили войти в палату. Они прошли мимо нескольких коек. Как в любой реанимации, здесь царила напряженная тишина, прерываемая приглушенными акустическими сигналами, звуками дыхания и храпа, а также негромкими разговорами. Помещение хоть и проветривалось, но жара с улицы все равно проникала внутрь.

Они остановились возле пациента, у которого не было обеих рук.

Мужчина чуть за двадцать, казалось, что спит. Несколько инфузионных трубок были вставлены прямо в сонную артерию. Тело было подключено к измерительным приборам. Несмотря на безмятежное лицо, было заметно, как нелегко организм справляется с увечьем.

– Он поступил в субботу утром. Большая потеря крови, высокий риск инфекции. Мы остановили кровотечение и ввели его в искусственную кому.

Бранд только кивнул.

– Вы можете его разбудить? – прервала молчание Бьорк. – Нам необходимо с ним поговорить.

– Это не так просто! Может быть, завтра.

Бьорк слегка прищурилась и продолжила:

– Руки были отделены профессионалом? Иначе он потерял бы слишком много крови, не так ли?

Врач покачала головой.

– Профессионалом – и да и нет. Хрящи и мышцы разрезаны электропилой, которую можно купить в строительном магазине – полиция говорит об электроножовке. Мягкие ткани и сосуды рассечены скальпелем, перед этим пережаты зажимами. Иначе бы пациент действительно быстро умер от кровопотери.

– То есть хирург? – предположила Бьорк.

– Не могу сказать. По крайней мере, кто-то с медицинским образованием и инструментами. Ветврач или санитар тоже мог бы, равно как и студент-медик...

– Ну хорошо. Я бы хотела осмотреть раны.

И у врача Бертаньоли, и у Кристиана Бранда на лице одновременно отобразилось изумление. Но врач замотала головой.

– Я думаю, лучше, если...

– Снимите повязку, – потребовала Инга.

Бранд ничего не сказал, хотя и удивился. Медицинское заключение было, зачем подвергать пациента дополнительному стрессу? Бертаньоли, определенно, так и думала.

Она вздохнула, взяла ножницы для разрезания повязок и начала разрезать. Но остановилась.

– Один момент, пожалуйста. Для этого мне нужна помощь, – сказала она, повернулась и быстро вышла.

Бьорк вытащила карманный фонарик из кармана брюк и откинула одеяло. Пациент лежал перед ними голым. Она включила лампу, рассеявшую голубоватый свет, и стала водить по телу световым пучком. Бранд отметил, что лампа была ультрафиолетовой, при помощи такой обычно проверяют подлинность денежных купюр. Что она искала таким образом, было для него загадкой.

– Давайте, помогите мне перевернуть его на бок!

– Что я должен сделать?

– Я хочу посмотреть сзади. Ну же! – поторопила его Бьорк, намереваясь одной рукой перевернуть Грубера на бок. Мотая головой, Бранд взялся.

– Другой бок!

Бранд оказал ей и эту услугу. Нужно было следить за трубками и катетерами, не говоря уж о потревоженных ранах. Тут Грубер охнул во сне, и Бранд решил, что с него довольно.

– Ну хватит, – прошипел он.

– Повязку нужно снять, – сказала Бьорк, как будто не расслышав его слова.

– Вы с ума сошли?

Но Инга уже держала наготове ножницы, оставленные врачом.

– Вы не можете просто начать, даже не дождавшись врача...

– Еще как могу. Единственное, чего мы не можем, так это ждать. Вот! – она протянула ему УФ-лампу. На предплечье Бьорк он увидел остроконечную татуировку, которую до сих пор прикрывали длинные узкие рукава. Бранд решил, что это ветка дерева, которая сужалась и заканчивалась возле запястья.

Кажется, Бьорк заметила его взгляд, потому что быстро одернула рукав и сделала надрез на повязке вокруг тела мужчины. Под ней оказалась еще одна. Профессиональными движениями Бьорк снимала слой за слоем, открывая грудь пациента. Бранд светил УФ-лампой, но кожа была чистой.

Инга продолжала орудовать ножницами, высвобождая из-под бинтов плечи пациента. Квадратные сантиметры открытой ткани, темной и мясистой. Как будто руку оторвали от тела, как при нарезке жаркого. Определенно, работали электропилой.

«Бедный парень», – подумал Бранд. Он надеялся, что тот был без сознания и не чувствовал, как...

Шаги.

– Что вы делаете? – пришла в негодование доктор Бертаньоли и вытащила из кармана телефон, готовая в любой момент позвать на помощь службу безопасности. Медсестра, которую она привела с собой, схватила ртом воздух.

Бьорк примирительно выставила вперед руку.

– Мы не можем терять время, доктор. И так уже опоздали. Других, может, еще можно спасти, если действовать быстро. Руки у вас?

– Руки? Их нельзя пришить, – сказала врач, хотя это было очевидно даже для таких профанов в медицине, как Бранд. Ведь пациент лежит здесь уже с субботы.

– Нет, я имею в виду, находятся ли руки в больнице?

– Я спрошу. Возможно, патологоанатом...

– Позаботьтесь об этом. Мне необходимо их осмотреть!

Бранд представил, как Бьорк выносит из больницы отсеченные части тела и, прежде чем отдать ему приказ снова куда-то ехать, бросает их на заднее сиденье машины с той же небрежностью, что и сумку с одеждой.

Врач медлила, колебалась между ответственностью перед пациентом и требованием Бьорк. Затем все-таки поспешно отдала медсестре распоряжения на итальянском, после чего та быстро покинула реанимацию. Сама же врач протиснулась мимо Бранда к Груберу.

– Если уж повязку непременно надо снять, позвольте это сделать мне! – проворчала она и взяла ножницы из рук Бьорк.

– Я хочу осмотреть и другую сторону.

Бертаньоли засопела, но все же осторожно высвободила левое плечо пациента, которое выглядело еще ужаснее.

– Мы не смогли закрыть рану, только промыли и выровняли поверхность, – пояснила она.

Бьорк дала знак Бранду посветить фонариком. Он подчинился, но и здесь не нашлось ничего особенного.

– Ничего, – зафиксировала Бьорк. – Мне нужно увидеть его спину, от шеи вниз под бинтами.

– Это невозможно, – запротестовала Бертаньоли. – Мы не можем переворачивать пациента.

– Вы не должны его переворачивать, только поднять. После этого мы оставим его в покое.

– Окей. Но мне нужна помощь. Подождите. – На этот раз Бертаньоли не стала повторять свою ошибку и оставлять полицейских одних, а взяла телефон. Вскоре вошел медбрат и помог приподнять голову и туловище пациента.

Бьорк понадобилось всего несколько секунд, после чего она покачала головой и сказала:

– Нам нужны руки. Уточните, пожалуйста, удалось ли вашей медсестре что-нибудь выяснить. Может быть, есть какие-то более ранние записи в больничной карте? Пациент ведь откуда-то из этих мест, верно? – сыпала вопросами Бьорк.

Бертаньоли кивала головой и одновременно говорила по телефону, пока медбрат заново перевязывал больного.

– Пойдемте, – сказала она немного погодя. Проходя по коридору, Бертаньоли пояснила:

– Пациент Петер Грубер, кузнец, родом из-под Больцано. К сожалению, централизованной картотеки у нас нет. Бюрократия, знаете... Но Грубер уже бывал у нас в больнице.

– Мне нужно знать, когда, почему и кто был лечащим врачом. Особенно последнее.

– Хорошо.

Они спустились на лифте в подвал, где их проводили к холодильникам в патологоанатомическом отделении. Отрезанные руки уже лежали на выдвижной платформе одной из камер.

Бьорк уже издалека направила ультрафиолет в ту сторону. Одна рука ярко засветилась. Это выглядело, как рисунок, как...

Скорпион.

Татуировка, – решил Бранд. Предположительно, скорпион выползал оттуда, где раньше была подмышка. Но татуировка не была законченной.

– Метка, – пробормотала Бьорк.

Их взгляды на мгновение встретились. Ее лицо изменилось. Теперь она напоминала Брану охотника, напавшего на след.

Бьорк выключила фонарик и осмотрела руки при обычном свете.

Бранд увидел на запястьях глубокие рубцы. Грубера привязали. И по всей видимости, он сопротивлялся изо всех сил.

Он был в сознании.

Бьорк сосредоточилась на верхнем конце ампутатов. Спустя некоторое время она поманила к себе врача.

– Доктор, вот это место вокруг татуировки. Как думаете, что это могло быть?

Бранд тоже пытался что-то для себя уяснить. Область, которую рассматривали женщины, была темнее, а поверхность кожи неровной. Возможно, последствия старого увечья или кожной болезни.

– Хм... Трудно определить в таком состоянии... Может, гемангиоматоз?

– Что это?

– Скопление сосудов. – Врач подошла ближе и провела по этому участку пальцем. – Нет... Все-таки нет.

– Я бы сказал, похоже на рубцовую ткань, – подал голос Бранд. – Несчастный случай?

Бьорк обернулась и посмотрела на него глазами охотника. Их мысли сошлись.

– Доктор Бертаньоли, нам совершенно необходимо знать, что с ним случилось и, прежде всего, когда случилось. Если пациент попал сюда из-за этого, нам нужно медицинское заключение и имена всех, кто имел доступ в его палату. Врачи, медсестры, уборщицы – все.

– Пф-ф... И когда вам это нужно?

– Завтра, – ответила Бьорк, не моргнув глазом.

21

– Такая выпендрежная вилла на Харвестехудер Вег.

– Точно?

– Точно, и под охраной.

– Спасибо, Рик. У тебя передо мной должок!

– Нет, мы в расчете, – быстро сказал он. Слишком быстро. – Держись от меня подальше, да? Мы в расчете! – повторил он.

Не сказав ни слова, Сабине отключилась и улыбнулась одним уголком рта. Рик боялся ее. Совершенно напрасно, но ощущение приятное. В чужом страхе была ее сила.

Грузовик перестроился на обгонную полосу в двухстах, может, в трехстах метрах от нее, но все равно довольно плотно, и ей пришлось притормозить.

– Идиот! – выругалась она, подъехала близехонько к его заднему бамперу и принялась моргать дальним светом, пока водитель не завершил свои слоновьи бега. Тогда Сабине снова активировала круиз-контроль, в два счета разогнавший ее «семерку» до двухсот пятидесяти, где сработало электронное ограничение скорости. Женщину раздражала эта превентивность. При следующей же возможности она отключит ограничитель скорости.

Чтобы отвлечься от неудобств машины, она принялась думать о городе, в который направлялась. Гамбург... Как же давно она там была, но в ее воспоминаниях многое еще было живо. Гамбург всегда был привлекательным местечком. Еще подростком она мечтала жить в этом городе, в котором было столько, сколько не было ни в одном другом; который, как и Нью-Йорк, никогда не спал. Манивший неисчерпаемыми источниками соблазнов, даже без учета Репербана^[23].

Ей было восемнадцать, когда она в состоянии эйфории приехала в Гамбург изучать медицину. Отец купил ей небольшую квартиру на Штерншанце. Через пару недель она захомутала Рика. Рихард Заммер. Не первый ее парень, но первый абсолютно раскрепощенный в постели. Ее еще сегодня возбуждали воспоминания об их встречах. Об экспериментах, в том числе и с наркотиками, в ее маленькой квартире. Какое-то время тело занимало ее гораздо больше, чем учеба, что, разумеется, имело свои последствия, поскольку пожилой господин дома в Мюнхене ожидал хороших оценок. Сабине их подделывала, наслаждалась жизнью и несколько месяцев чувствовала себя обычным счастливым человеком.

Пока однажды не увидела смерть другого.

На рассвете, после вечеринки в ее квартире. Рик повздорил с последним гостем, из-за какой-то ерунды, о которой ни сам Рик, никто другой после даже вспомнить не мог. Сабине присутствовала при их драке. В какой-то момент у Рика в руке оказалась разбитая бутылка, которую он воткнул в шею оппоненту. Повсюду кровь.

Рик убежал, а Сабине вдруг абсолютно трезво восприняла ситуацию. Удивилась, посмотрела, попялилась, неожиданно ощутив при этом желание сродни тому, с каким уминаешь свое любимое блюдо – нет, даже, пожалуй, сильнее. Раненый – Сабине забыла его имя – схватился за шею и пытался остановить кровь, смотрел на нее, ожидая помощи, но она была слишком захвачена своими представлениями, чтобы думать об этом. Кровь хлестала, забрызгивая комнату, теплая, как вода для купания. Не спуская взгляда с Сабине, раненый сначала упал на колени, а потом мешком повалился вперед. Он был при смерти, а она тем временем подлила себе вина, красного как кровь, кровь повсюду – настоящее опьянение желанием, без всякого секса.

Она долго сидела, стараясь продлить наслаждение, выложила «дорожку», выпила еще вина, потом водки, но никакие средства не возымели того эффекта, какой был в фактический момент смерти, свидетелем которой она стала. После осталась лишь пустая оболочка, мертвое тело, холодное и никчемное. Такое же заурядное, как восход солнца за окном.

Примерно через час вернулся Рик. Когда он понял, что случилось, хотел вызвать неотложку, но она удержала его, чем, в конце концов, и спасла его задницу. До сих пор, спустя более чем десять лет, труп мужчины так и не нашли, и ни разу полиция не пыталась поговорить ни с ней, ни с Риком – об этом Сабине позаботилась. Она сделала все необходимое и принесла огромную жертву: вернулась в Мюнхен, где с тех пор помирала со скуки.

Пришедшее сообщение, о котором просигналил смартфон, прервало ход ее мыслей. Она посмотрела на экран, он был открыт на сайте Игры в Охоту.

Она с нетерпением кликнула на Личные сообщения, но попала на форум, пришлось возвращаться на главную страницу.

Кто-то просигналил.

Сабине вскинула глаза и в зеркале заднего вида увидела, что едва не задела трейлер, который опасно занесло после маневра для предупреждения столкновения с ней. Что с ним случилось дальше, она не посмотрела, быстро перевалила холм и скрылась. Дорога впереди была свободной. Причин ограничивать себя в скорости не было. Она снова посмотрела в телефон, кликнув на этот раз на правильную ссылку.

Увидев имя автора сообщения, она испытала знакомое томление, какое не раз испытывала от Игры.

Сообщение пришло от ее создателя.

22

Бьорк и Бранд встретились с комиссаром Гампером из городской полиции квестуры Больцано. Он должен был отвезти их на место преступления. Этот человек, руководивший расследованием на месте, курил, поджидая их у здания полиции.

– Объясните, почему вы шныряли по больнице, не поставив меня в известность? – спросил он, пожав им руки. – У вас здесь нет полномочий!

– Для осмотра пациента ваше участие было необязательным, – спокойно и определенно ответила Бьорк. – Так что? – добавила она.

Комиссар вытаращил глаза.

– «Так что?» – повторил он, затоптал сигарету и навалился на полицейскую машину, демонстративно засунув руки в карманы.

Бранд внимательно его рассмотрел. Гамперу было около пятидесяти, рост средний, но крепкого сложения. Седина его роскошных усов спорила с голубизной глаз. Кожа была по-южному смуглой, хотя черты лица скорее заставляли думать о северных равнинах. Одет по-спортивному – походная рубашка и узкие джинсы, отчего Бранд в своем темном костюме показался себе еще глупее.

– «Так что» что? – рявкнул Гампер.

– Господин комиссар, вы бы нам очень помогли, если бы сориентировали по делу Грубера. – Бьорк оставалась совершенно спокойной. – Думаю, вы догадываетесь о срочности. Сейчас нам нужно осмотреть место, где его нашли... Пожалуйста. – Последнее слово прозвучало так, словно было произнесено под пытками.

Гампер вздохнул.

– Да, весело с вами, ничего не скажешь! – буркнул он, сел в машину и завел мотор. – Ну, поехали! – раздраженно сказал он в открытое окно, указав им на заднее сиденье.

Во время поездки в горную деревню почти не говорили: в основном потому, что Бьорк всю дорогу не сводила глаз с экрана ноутбука у себя на коленях. Бранд не мог понять, как она умудрялась делать это, игнорируя серпантин и спортивный стиль вождения комиссара. Не знал он и предмета ее поиска.

Через некоторое время потребность Гампера высказаться, похоже, пересилила его дурное настроение, поскольку он завел разговор о пострадавшем, хотя его об этом и не просили. Петер Грубер был кузнецом. Точнее, мастером художественной ковки. Он изготавливал балюстрады, заграждения, могильные кресты и прочее подобное. Предприятие в Колерне он унаследовал от родителей после того, как три года назад они вместе с женой Грубера погибли в автомобильной катастрофе. С тех пор мужчина жил один. Преступление было совершено в кузнице. Было заметно, что комиссару трудно подбирать правильные слова. Два из них Бранду особенно запомнились: «фильм ужасов» и «пыточная». В какой-то момент Бьорк избавила комиссара от необходимости продолжать, сухим холодным тоном сообщив, что ей обо всем известно из полицейского отчета.

Они миновали виноградник, над которым открывалась потрясающая панорама от долины Этч до самой границы с Трентино. Бьорк не отнимала глаз от монитора.

На узком участке дороги им навстречу попался трактор. Гампер съехал, чтобы уступить место, и остановился.

Бьорк вскинула глаза.

– Придется подождать, – объяснил Гампер очевидное.

Совсем старый, как и его водитель с трубкой во рту, трактор двигался в черепашьем темпе. Водитель с Гампером обменялись приветствиями.

Бьорк снова углубилась в компьютер. Бранд уже пробовал посмотреть, что на экране, но тот был снабжен фильтром, не позволяющим увидеть что-либо, если только не сидеть непосредственно перед ним.

Когда через несколько минут они вышли из машины возле кузницы, Бьорк позвонила доктор Берьтаньоли и сообщила, что никаких записей по поводу прошлой травмы Грубера в больнице не нашлось. Во всяком случае, Бранд сделал такой вывод по лицу и комментариям Инги. Говоря по телефону, она напряженно ходила взад и вперед за машиной комиссара.

– Тогда сделайте рентген рук, МРТ и что еще возможно. Сообщите, что могло случиться и насколько опасной была та травма... Мне это неважно, доктор! Мы не можем ждать судебного медика, никак не можем. Я хочу услышать ваше мнение, причем subito^[24]!

Она положила трубку и подошла к мужчинам.

«Три языка», – с огорчением констатировал Бранд, в очередной раз недоумевая по поводу одеяния Бьорк, в котором она умудрялась разгуливать в такую жару. Каждый квадратный сантиметр кожи был покрыт тканью; до завершения образа недоставало шерстяной шапки.

Бранд расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил узел галстука, как только вышел из больницы. Пиджак из-за кобуры пришлось оставить. Слава богу, здесь, в горной деревне, было прохладнее, чем в долине. И все равно приятной такую погоду не назовешь, к тому же солнце палило нещадно.

– Чего вы ждете? – с нажимом спросила Бьорк, устремившись мимо них к опечатанному полицией входу в кузню.

«Только не это», – подумал Бранд. Ведь он ее охраняет! Он должен сначала оценить ситуацию, проверить, нет ли кого в здании, нет ли...

Но Бьорк уже вскрыла печать. После чего надавила на дверь и скрылась в темноте. Бранд с комиссаром последовали за ней.

В нос ударил едкий запах. Остывший кузнечный горн и железо источали тяжелый, привычный смрад, к которому примешивалась моча и нечто трудноуловимое. Сухой жаркий воздух свежести отнюдь не добавлял.

– Здесь где-то можно включить свет? – спросила Бьорк, промолчав о вони.

– Да, – ответил комиссар, – но должен вас предупредить: картина не из приятных.

– Включайте уже, – поторопила она.

– Пожалуйста.

На потолке висела лампа, довольно тусклая при включении – одна из тех ужасных энергосберегающих ламп на пути прогресса от лампочки-груши к светодиодной технике. Постепенно в сумраке начали проступать детали.

Сначала Бранд заметил печь – сердце кузницы. Сразу за ней на стене висели многочисленные щипцы, вызвавшие у него ассоциации на тему пыток. Далее он увидел молоты и гигантскую наковальню, установленную на круглый кусок бетона.

И кое-что еще.

Верстак.

Гампер направился туда и показал на один его конец.

– Вот здесь и были руки. Свисали сбоку, пристегнутые.

Бьорк кивнула. Казалось, ее это не особо вывело из равновесия, в то время как у Бранда от одной мысли по коже побежали мурашки. Что шрамы на запястьях были следами от наручников, он понял еще в больнице. По тому, насколько глубоки были порезы мягких тканей, было ясно, что Грубер сопротивлялся что было мочи. Бранд представил себе, как кузнец видит, как чувствует грубую работу электропилой. А потом, для сохранения ему жизни, палач перешел на хирургические инструменты. Или он действовал в обратном порядке? Сначала произвел тонкие манипуляции, а затем применил грубую силу? Так или иначе, очевидно, здесь творился сущий ад.

– Ноги тоже были связаны, – продолжил Гампер, – но только подвешены за этот крючок. Грубер смог высвободиться самостоятельно и позвать на помощь.

«Как после всего, что произошло, как он вообще смог выбраться наружу?» – ломал себе голову Бранд. Почему Петер Грубер не умер?

«Преступник хотел, чтобы он остался в живых», – ответил Бранд больше самому себе, чем обоим присутствующим.

– Нет. Он не хотел, чтобы Грубер умер, – ответила Бьорк, стоявшая вплотную к верстаку и изучающая каждую деталь. Во фразе прозвучала какая-то каверза, но до Бранда дошел ее смысл.

– То есть убийцей двигало не желание нанести вред? – спросил он так, чтобы его услышала Инга, но не Гампер.

Та промолчала.

– Речь вообще не идет о ком-то конкретном. Мотив другой. Так ведь?

Снова в ответ тишина, но Бранд уже нашел недостающий кусочек своего мысленного пазла.

– Наши судебные медики все исследовали до мелочей, – сказал комиссар Гампер, которому явно было нехорошо.

Бранд тоже был не прочь покинуть кузню. На верстаке все отчетливее проступали темные пятна. Кровь. Моча. След на полу, ведущий к выходу.

Он пошел по следу.

– И? – спросил Бранд, когда Бьорк через несколько минут тоже вышла на воздух.

Она ничего не ответила. Один рукав у нее запачкался, сбоку одежда тоже замаралась. Бьорк попробовала затереть, но только размазала грязь.

Комиссар Гампер, вышедший из пыточной вместе с Бьорк и выкуривший очередную сигарету, предложил осмотреть место, где нашли Грубера, но Бьорк отказалась.

– Я хочу осмотреть его жилье.

Бранд пошел за ней. На пороге она повернулась к нему и сказала:

– Оставайтесь снаружи. Не хочу, чтобы мне мешали.

После чего она и здесь сломала полицейскую печать и исчезла внутри дома.

Бранд хмыкнул и остался стоять. Бьорк начинала действовать ему на нервы, причем основательно. Но что он мог сделать? Печать перед этим была нетронутой, так что внутри его подопечной ничто не угрожало. Но и обрекать себя на безделье он тоже не собирался. Поэтому обратился к комиссару, который протянул ему пачку с сигаретами. Бранд помотал головой. Гампер пожал плечами и задымил следующей.

– Подозреваемые уже есть? Конкретный след? – задал Бранд лежащие на поверхности вопросы.

Гампер медленно выпустил дым и покачал головой:

– Ни малейшего. Мы взяли кучу ДНК-проб, но сколько времени пройдет, пока их проверят.

– Еще что-то есть? Что говорят соседи?

– Похоже, что вы отчет не читали, так?

– Нет, – признался Бранд.

Комиссар задержал на нем взгляд.

– Все абсолютно как всегда. Никто ничего не слышал, никто ничего не видел. Ну, почти. Жена хозяина вон того дома утверждает, что видела машину с немецкими номерами, рано утром в субботу, здесь неподалеку. Но она не смогла вспомнить ни марку, ни что-то еще, цвет в темноте тоже не разглядела. И что мне с этим делать?

«Бесполезная информация», – подумал Бранд. Это мог быть немецкий турист, решивший посмотреть ночную панораму Больцано. Поблизости стояла знаменитая смотровая вышка, привлекавшая приезжих. Она навела Кристиана на одну идею.

– Камеры видеонаблюдения? – предположил он, указав на деревянную вышку.

– Нет. Тут все из прошлого века. Вы же видите, кроме самого необходимого обслуживания, ничего больше не делают.

В других обстоятельствах Бранд бы такое оценил. Идиллическая горная деревушка вдали от технического прогресса, где с наступлением темноты складываются тротуары. Превосходное место для спасения от летнего зноя. И совершенно бесполезное с точки зрения поиска преступника.

Он попробовал с другого конца.

– Кто обнаружил Грубера?

– Пара. Из города. Ночевали здесь наверху. Вон там.

– Какое впечатление производят?

– Они спасли ему жизнь, не больше и не меньше. Они сбежали из города, живут там на чердачном этаже. Жара, понимаете? Никуда от нее не спрячешься. Ну вот они и поднялись сюда и поставили палатку. Все-таки Колерн выше Больцано на девятьсот метров, это уже кое-что.

Бранд отметил, что версия весьма стройная и не дает повода копать в этом направлении дальше. Осталось дождаться Бьорк и попытаться ее разговорить. Однако это придется отложить, поскольку Бранд как раз увидел женщину на верхнем этаже. Она что-то перелистывала. Книгу или папку с документами, возможно, фотоальбом. Точнее он отсюда разглядеть не смог.

Поскольку заняться было нечем, Бранд решил сделать то, что так долго откладывал. Он отвернулся от дома и от комиссара Гампера, вытащил из пиджака новый телефон и кликнул на приложение для звонков. Затем набрал домашний номер.

23

Мирьям Рютгерс уже двадцать минут занималась на орбитреке в фитнес-центре на Гутенбергплатц. Тренажер стоял в середине третьего ряда. Не у окна, не в проходе и не спереди. Она не хотела, чтобы на нее смотрели. Не так. Вот когда весы покажут минус пятнадцать килограммов, тогда и смотреть снова будут по-другому. Сейчас слишком часто смотрели с сочувствием. Иногда даже с отвращением. Хотя причина вовсе не в ней. В Лиаме.

Мой ангелочек.

Ее второй ребенок. Когда она была беременна Юле, то набрала значительно меньше, а лишние килограммы быстро сбросила. В том числе благодаря Беньямину, который заставлял ее бегать. Но на десятой неделе беременности Лиамом она ушла от «Беньи». Он ей изменил. К беременности добавилось разочарование неудавшимися отношениями, которое она заедала углеводами, поскольку об алкоголе не могло быть и речи. В результате теперь она весила на двадцать пять килограммов больше, чем еще год назад. Говоря без прикрас, она была матерью-одиночкой, страдающей ожирением.

Это выражение часто приходило ей на ум и представлялось своего рода стигмой. Этаким шрамом. В довесок к финансовым трудностям, бессонным ночам и женскому одиночеству добавились и словесные унижения. Мирьям становилось не по себе, когда она видела матерей, подвозящих своих детей к садику на огромных джипах и смотрящих на нее, выходящую из автобуса с Лиамом в слинге и Юле за ручку, сверху вниз. В другой руке у нее, как правило, была бутылочка, еда или какой-нибудь трофей, подобранный Юле по дороге, который она отказывалась нести сама.

Иногда у Мирьям было такое чувство, что Hartz IV^[25] с восклицательным знаком написан у нее на лбу. Но других вариантов не было. Беньямин помогать не мог, а она не могла идти работать из-за детей. Еще год назад все было совсем иначе. Ей бы в голову тогда не пришло просить социальную защиту. Пока не случилось то, что случилось.

Однако она не впадала в уныние. «Я справлюсь», – повторяла она каждый день. Как-нибудь все устроится. Вопрос только в том, что с ней будет.

Пару недель назад она почувствовала, что перестает себя уважать. Как назло, ее сестра, это воплощение легкомыслия, попала в самое больное место, подарив эту пошлятину – годовой абонемент в фитнес-центр. Frau Gucci, как Мирьям называла сестру за ее пристрастие к дизайнерским вещам, ожидала взамен немедленной и безмерной благодарности. Вместо этого Мирьям разревелась в присутствии родственников и знакомых и долго не могла успокоиться.

После дня рождения она твердо решила не поощрять сестру за бестактность и не ходить на тренировки. Однако все же пошла. В конце концов, какая разница, что подумает о ней Frau Gucci. Даже если она в триумфальном порыве вскинет руки вверх и выкрикнет: «Все благодаря мне!» – Мирьям было важно только то, что она сама о себе думает. Говорят, полюбить другого можно, лишь полюбив себя. До самопринятия Мирьям было идти и идти, но она хотела, по крайней мере, относиться к себе без отвращения.

Судя по цифрам на табло, оставалось еще двадцать минут. Потом быстро в душ и домой. Ее ангелок, когда хотел есть, становился невыносимым – там и лучшая в мире няня не поможет. Мысль о Лиаме почти заставила Мирьям сойти с тренажера. Но она сдержалась.

Чтобы отвлечься, она стала переключать телевизионные каналы на дисплее тренажера. Показывали обычную послеполуденную ерунду. Ток-шоу, американский сериал, шопинг-канал, новостной канал.

Фото.

Татуировка.

Скорпион.

Тот самый скорпион, – узнала она.

Она остановилась, замерла, но при этом пульс скакнул вверх. Сто двадцать. Сто тридцать. Сто пятьдесят.

Наушников у нее не было, поэтому она попыталась прочитать бегущую строку, которая появлялась одновременно со звуком. Корреспондент разговаривал с пресс-секретарем полиции.

– ...сообщалось об охоте на людей с такими татуировками. Что вы об этом знаете?

– На данный момент мы не можем этого утверждать.

– Есть слухи, что жертв уже несколько.

– Мы как раз занимаемся сверкой. Пока у нас нет оснований говорить о преступлении.

– Погоня за ультрафиолетовыми татуировками. Страшные увечья и джекпот самому результативному охотнику. И полиция ничего не знает?

– Я могу лишь заверить, что расследование ведется. Как только появятся конкретные указания на...

Под строкой справа налево по экрану бежала вставка. Штуттгартер Блатт: Кровавая Охота на людей с УФ-тату I Серия убийств, уже несколько жертв I Министр внутренних дел: дезинформация.

Мирьям знала, что за этим стоит больше, чем недостоверная информация. Сходство татуировки с узором на правой ноге казалось обескураживающим.

У нее закружилась голова. Она испугалась, что упадет в обморок, поэтому сошла с педалей и прислонилась к тренажеру, вперив взгляд в экран телевизора. В точно такого же, как у нее, скорпиона. Ну, или почти такого же.

Она обнаружила его год назад, в туалете «Макдоналдса». Юле тогда загорелась идеей поесть картошки и потребовала зайти в ресторан. Когда наконец подошла их очередь, Мирьям срочно понадобилось в туалет, пришлось брать Юле с собой с полной порцией.

– Мама, ты светишься! – вдруг сказала девочка и положила свой маленький пухлый палец матери на бедро.

Тогда она увидела его впервые. Татуировку в татуировке. В тату, которую ей набили четыре года назад, здесь, в Лейпциге. Тот здоровый тип. Это был сюрприз для Беньямина, который все время говорил, как здорово смотрятся татуировки. Она должна была стать доказательством любви, ровно к свадебному юбилею. Букет, большой разноцветный букет. Беньямин был в восторге. С тех пор добавились и другие, но на бедре это единственная. И уж, конечно, никакой ультрафиолет, чтобы ее видеть, был не нужен.

Мирьям не знала, что к освещению в туалетах «Макдоналдса» добавляют ультрафиолетовый свет, чтобы наркоманам было не видно вен. Зато проявилась тайная татуировка.

– Мама, это у тебя что? – прошептала Юле и стала водить пальцем по линиям скорпиона. – Фу!

– Ничего. Это... Так нужно. – Мирьям постаралась не фокусировать внимание ребенка, встала и с колотящимся сердцем застегнула штаны.

С тех пор она размышляла, откуда взялся скорпион. Та студия давно уже закрылась, и здоровяка она тоже никогда больше не видела. Она практически забыла о своих татуировках. Пока не увидела по телевизору скорпиона, похожего на ее скорпиона как две капли воды и, видимо, связанного с каким-то преступлением. С охотой на людей. С увечьями и убийствами.

Сюжет сменился. Мирьям зашла в телефоне в интернет и дрожащими пальцами набрала в поисковике УФ-тату скорпион охота на людей. Увидев результаты поиска, она ужаснулась. Среди прочих фото всплыло и то, из телевизора. Она кликнула на верхнюю ссылку, но попала на страницу ошибки. Вторая ссылка тоже вела в нирвану: сайт не грузился. Третья попытка увенчалась наконец успехом.

– Нет, нет, нет! – рассердилась Мирьям, вернулась на страницу поиска и кликнула на оригинальную статью Штуттгартер Блатт. Ее опасения подтвердились: эта ссылка также вела в никуда. На главной странице газеты не было ни одного упоминания ни о самой статье, ни о предполагаемой ложной информации. Она попыталась обратиться к оставшимся источникам, в том числе в «Фейсбук». Там, после долгих поисков, она нашла скрин той самой статьи, которую запостили вместе со злобным комментарием, мол, какие странные цветы появляются в условиях «хваленой» свободы слова. Фото было многократно распространено и прокомментировано. Мирьям кликнула и увеличила изображение. Разрешение было плохим, текст читался еле-еле. Охота на людей. УФ-татуировки. Под Мюнхеном убита женщина. Страшные увечья. Интервью с Охотницей на людей. Люди в опасности. В тексте были фото двух УФ-скорпионов, точных копий ее татуировки. Почти точной. У одного отсутствовали клешни, другому не хватало одной из восьми ног.

Как у моего, – подумала она. Только у ее скорпиона не хватало полутора: целой сзади и половины спереди.

Это не могло быть случайностью.

Ей на спину легла чья-то рука.

– Все в порядке? – услышала она голос.

Она вздрогнула и обернулась.

Всего лишь тренер. Все хорошо.

– Да ты вся белая! Переутомилась? Так, иди садись, я принесу тебе воды.

– Нет-нет, я просто... Ничего такого, – промямлила она и опять посмотрела на дисплей. Прокрутила до конца, где большим жирным шрифтом было написано: «Если у вас есть подобная татуировка, вы в опасности. Свяжитесь с...»

– Не спорь. Дай телефон, я вызову врача. – И тренер взял у нее из рук сотовый.

– Эй, – запротестовала она.

– Господи, пять секунд хотя бы посиди без телефона! – пошутил он и отдал обратно. – Как хочешь. Но вид у тебя правда не очень.

– Я и сама знаю, – ответила она и поспешила в раздевалку. Там она немедленно набрала сообщение и отправила на указанный в статье адрес.

И только потом задала себе вопрос, кому это она только что доверилась.

24

Экипаж, посадка пассажиров завершена.

Кракауэр сидел на борту Airbus A319, который через час с небольшим доставит его в Гамбург. Он направил себе в лицо струю прохладного воздуха. Раньше он никогда бы так не сделал – из-за ужастиков о вирусах и бактериях в системе вентиляции самолетов. Теперь ему было все равно. Было жарко, он потел, поэтому и включил обдув.

Приехав домой, он собрал небольшой чемодан на колесиках, немного отдохнул и раньше нужного прибыл в аэропорт. Ему нельзя было опоздать на этот рейс.

Во время ожидания он зарезервировал отель в том районе Гамбурга, где предположительно жила девушка с фотографии на сайте Охоты. Последний раз сюда он приезжал несколько десятилетий назад, поэтому не знал, верна ли его догадка. Но задний план на фотографии указывал на фешенебельный район, обширную территорию для выгула собак и дорогие яхты. Все говорило в пользу Аусенальстера, точнее, его западного берега.

Однако даже если ему и удалось определить точную локацию, это совсем не означало, что девушка там появится. Она могла жить в Гамбурге где угодно. Везде и нигде. Но хотя бы попытаться найти ее он должен.

Почему именно она была ему так уж важна, объяснялось, видимо, какой-то ассоциацией с его умершей дочкой Магдаленой. Почему – он не смог бы сказать. Они не были ровесницами, не похожи внешне, и все же в нем пробудились чувства, которые он долго в себе подавлял. Он не мог допустить, чтобы девушке причинили вред. Как только он прибудет в Гамбург, то начнет показывать ее фото, будет расспрашивать о ней и надеяться на удачу.

«Другие, наверное, уже пытались», – в который раз закрались сомнения. Охотников в Игре становилось больше, а жертв – меньше. Наверное, за ней давно уже следили, кто-нибудь вроде той женщины, давшей интервью. Вероятность, что именно он, в его физическом состоянии, сможет быстро найти девушку, была невелика.

Он надеялся, что кто-нибудь вскоре откликнется на его статью. Как и ожидалось, в Штуттгартер Блатт ее обнаружили довольно быстро, стерли и заблокировали доступ коллеги Фраунера. Фишер неоднократно пытался дозвониться до Кракауэра, но он его игнорировал. По всей видимости, тот хотел сообщить об увольнении. А что ему еще было делать?

Не имеет значения.

Единственное, что имело значение, – чтобы статья дошла до широкой аудитории. И она дошла – неважно, как быстро ее потом стерли. Интернет помнил все, даже если информация была доступна всего мгновение. Новостные боты автоматически отслеживали публикации крупных изданий каждую секунду и распространяли их дальше – иногда легально, но чаще с откровенным пренебрежением к авторскому праву. Имелись и помощники из плоти и крови. Всегда был кто-то, кто делал скрины, публиковал их, если оригинал оказывался утрачен. Сообщение, побывавшее онлайн, да еще на таком значимом ресурсе, как Штуттгартер Блатт, не могло исчезнуть бесследно. Правила игры современных медиа Кракауэр в этом случае использовал в собственных целях. Репортаж пошел по рукам, его обсуждали, им делились. И повсюду был адрес его электронной почты.

– Дамы и господа, приветствуем вас на борту вечернего рейса в Гамбург, просим отключить все электронные приборы или перевести их в режим полета...

Свой официальный и анонимный ящик он проверял последний час чаще, чем весь последний месяц. Кроме пары глупых оскорблений, ничего не пришло. Письмо от Фишера он открывать не стал.

Проверю еще раз.

– Вы не могли бы убрать ноутбук или вам помочь? – спросил бортпроводник, склонившийся над ним. Его тон не допускал возражений.

– Да, секунду, пожалуйста...

Во входящих было новое сообщение. Он быстро кликнул и прочел:

Кракауэр схватил ртом воздух и чуть не закашлялся.

«Это похоже на правду», – решил он.

Со страницы Игры в Охоту ему было известно, что одна из пока не найденных жертв живет в Лейпциге. Ему даже показалось, что он помнит ее внешность. Брюнетка, стройная, симпатичная. Не то чтобы это было релевантно, но некоторые люди запоминались лучше остальных.

– Прошу вас выключить компьютер! – торопил его бортпроводник.

Кракауэр сделал ему одолжение, убрал ноутбук в сумку и задумался. Самолет рулил к стартовой полосе. Через несколько минут они взлетят, и до Гамбурга он будет приговорен к безделью. В основном. Будь на борту интернет, Кракауэр мог бы ответить этой женщине. Он бы проинструктировал ее запереться дома и ни с кем, кроме него, не разговаривать. Но что дальше? Дальше он будет сидеть в Гамбурге, а она – в Лейпциге.

Он вдруг забраковал свой план. Кроме фото той девушки, у него ничего больше не было, в то время как от этой ему пришло письмо с фамилией: по той спешке, с которой было написан письмо, он был почти уверен, что имя в адресе было подлинным – mirjam.rüttgers@...

Я нашел ее.

Его бросило в жар. На машине он через четыре часа будет в Лейпциге. Он позаботится о ней, а затем и в Гамбург сможет поехать. Такой порядок действий показался ему более логичным и перспективным, чем наоборот.

Экипаж готов к взлету.

Надо покинуть самолет, и немедленно. Кракауэр отстегнулся. Тут же отреагировал бортпроводник:

– Сядьте на место и пристегнитесь!

Кракауэр решил изобразить внезапную паническую атаку перед полетом.

– Я не могу... Пожалуйста, мне надо выйти отсюда... Я не могу лететь! Я... боюсь, что умру! Стоп! Высадите меня!

– Сядьте на место! – еще раз попытался молодой человек, не вставая с места, позвонил в кокпит, поднялся и, вытянув руки, пошел к Кракауэру. – Прошу вас, успокойтесь. Ничего не случится! Займите место. Мы должны взлетать!

Пилот резко затормозил, из-за чего бортпроводник, в отличие от него, чуть не потерял равновесие.

– Да сядь ты уже, приятель! – рявкнул кто-то сзади. Другой засмеялся. Остальные шушукались.

Но Кракауэра было не удержать.

– Пожалуйста, нет! Не взлетайте! Я не могу... Я очень боюсь! Мне нельзя с вами лететь! Выпустите меня! Я хочу выйти! – театрально причитал он, размахивал руками и от чрезмерного дыхания, вызванного наигранными эмоциями, очень старался не закашляться.

* * *

Четверть часа спустя Кракауэр выбежал со своим чемоданчиком из здания аэропорта и сел в свою машину. Там он быстро зашел в почту и написал ответ женщине из Лейпцига.

Он перечитал письмо, решил, что тексту можно доверять, и отправил. Когда придет ответ и придет ли, он не знал. Ей определенно нужно время все обдумать.

Он поискал в интернете имя женщины – Мирьям Рютгерс. Чтобы узнать ее, хватило одного взгляда на результаты поиска в гугле. Та самая женщина, чье фото стояло среди потенциальных жертв Игры. В социальных сетях она тоже была зарегистрирована под своим настоящим именем, опубликовано большое количество фотографий – ее самой, ребенка и мужчины рядом. Но несколько месяцев назад она перестала выставлять фото. Почему-то.

В течение нескольких минут Кракауэр идентифицировал магазин, где Рютгерс покупала продукты в районе Йоханисплатц в Лейпциге, он часто всплывал на заднем фоне фотографий. Там она, должно быть, и живет, там он ее найдет – неважно, ответит она или нет.

А дальше?

Он скривил рот, подумав о своем плане. Действительно ли он был в состоянии защитить женщину или вовсе вывести ее из Игры, как пообещал?

Я должен попытаться.

Он уверенно выбрал в навигаторе телефона Йоханисплатц. Маршрут был составлен. Через четыре с половиной часа он может оказаться там. Кракауэр надеялся, что старый «Сааб» не подведет.

– Еще разок, – подбодрил он машину, да и самого себя тоже.

И поехал.

25

Мави слышала, как в ворота въехала машина. Отцовская машина. Она узнала ее по характерному треску ручника.

Наконец-то.

Когда отец бывал на лодке со своим приятелем-адвокатом, то приезжал и позже. Нередко даже на такси, пьяный и на взводе. В таком случае на глаза ему лучше было не попадаться.

Но сегодня Мави почувствовала от его прихода облегчение. Теперь мать ей больше ничего не сделает. Правда, сделала она уже и так много.

Мави оставалась лежать в защитной позе возле кабинета отца, пока не услышала, что Клер возится в кухне, словно бы ничего не случилось. Мави с трудом поднялась на ноги и ушла к себе, где стала прокручивать в голове разные вещи. Шлюха. Договор. Восемнадцать. Скорпион.

Когда ей исполнится восемнадцать, я стану свободной.

Тут ее посетила новая мысль.

Я не их ребенок.

Это было логично. Никто не обращается с собственным ребенком так, как обращались с ней ее якобы родители. Во всяком случае, она на это надеялась. Когда кого-то любишь, по-настоящему любишь, не мучаешь его. Но ее мучили постоянно.

Я не их ребенок.

Самая естественная, первозданная, важная из всех возможных человеческих связей, по всей видимости, была ложной. Или она только лелеяла надежду? Оказаться не настоящим ребенком этих людей давало возможность начать все сначала. Сулило надежду на возможности и справедливость. Вдруг там, за пределами этой семьи, ее ждала новая жизнь. Хуже, чем здесь, все равно быть не могло.

Мави лежала и прислушивалась к звукам, доносящимся снизу, но слышала лишь невнятное бормотание. Говорили о ней? Мать рассказывала отцу о ее субботней вылазке, опять употребляла по отношению к ней слово шлюха? Оставалось надеяться, что нет. Что мать пыталась скрыть от отца нанесенные Мави побои.

Оба говорили совершенно ровным голосом, почти ласковым. Отец открыл бутылку пива, включили телевизор. Через несколько минут мать пришла наверх. Мави узнала эти шаги, кроме того, женщина всегда ложилась первой.

Девочка натянула одеяло до подбородка в надежде, что мать не сразу остановится возле ее двери и снова... Но та прошла в ванную. Как ни в чем не бывало. Приняла душ, спустя мучительно долгие минуты прошла в спальню и закрыла за собой дверь.

Какое-то время все было тихо. Кроме телевизора внизу. Потом – дверь холодильника, звук открываемой бутылки, громкая отрыжка.

Мави знала, что отец долго не просидит. Скоро и он поднимется. И перед тем как лечь, он зайдет к ней. Как и каждый день.

Нужно потерпеть. Еще разок.

* * *

Как и ожидалось, не прошло и получаса, как отец пришел. Перед ее комнатой он остановился, затем нажал на дверную ручку, вошел, закрыл за собой дверь и в темноте подошел к ее постели.

Он громко дышал, остановился, наклонился, прикоснулся. Она почувствовала, как все ее тело сжалось. Не потому, что она боялась его приставаний. В этом отношении можно было не беспокоиться. Но она боялась новых побоев. По любому поводу.

– Ну, солнце? Как у тебя дела? Мама сказала, тебе сегодня нехорошо. Что случилось, м? – мягко прошептал он.

Он погладил ее по голове. Ей пришлось собрать все силы, чтобы не вздрогнуть, когда он коснулся места сегодняшнего удара. Кажется, шишку у нее над левым ухом он не почувствовал. А она постаралась не застонать.

Он поцеловал ее в лоб.

– Спокойной ночи, солнце.

– Спокойной ночи, папа.

Она услышала удаляющиеся шаги.

После этого все стихло.

26

Бранд стоял под душем в номере отеля на Вальтерплатц. Он переключил смеситель на холодную воду, подождал несколько минут, но вода так и не стала ледяной.

Он мечтал о прохладе. Как все нормальные люди от южной Италии до Дании, от Португалии и до самой России. «Столетний максимум», как его окрестили, уже стал причиной десятков смертей. Жаркий июль сменился еще более жарким августом. Природа совершенно свихнулась. В прессе сообщалось о катастрофической засухе во многих регионах Европы, которые практически превратились в пустыни. Однако, если верить прогнозам, похолодание все-таки ожидалось.

«Мир слетел с катушек», – подумал Бранд. Уже давно природа была отнюдь не единственным источником проблем. Дело, разгадать которое ему еще предстояло, образы, возникающие в связи с этим в голове, неопределенность в отношении будущей службы в «Кобре» – это и многое другое тяготило его.

– Бранд? – сказала мать, ответив на звонок, поскольку, конечно, не знала его нового нидерландского номера.

– Это я.

– Крис!

В первый момент она почувствовала облегчение. Но затем посыпались вопросы, отвечать на которые ему было запрещено. Что ты делаешь? Где ты застрял? Когда приедешь? И конечно, она уже напридумывала себе черт знает что. Тот факт, что операция Европола секретная и, строго говоря, ему нельзя было рассказывать о своем местонахождении, практически не оставлял пространства для маневра. Конечно, мать рассердилась и уже представила, как стоит на свадьбе Сильвии без своего единственного сына.

Не надо думать об этом.

Как бы он хотел обо всем забыть, освободить голову, но события этого дня накатывали, подобно гигантской волне.

Он хотел рисовать, но было нечем и не на чем. Блокнота в отеле хватило бы на пару быстрых набросков, но наброски ему были ни к чему. В сознании умещались целые картины, готовые для переноса на холст. Ужасные картины. Ему нужно было исторгнуть их из себя как можно скорее. И кроме того, он желал объяснений.

Бьорк по-прежнему не раскрывала перед ним карты. Казалось, сидеть в ноутбуке ей комфортнее, чем жить реальной жизнью. Предложение сходить поесть она категорически отвергла и довольно рано удалилась в свой номер, заверив его, что до завтрашнего дня в охране не нуждается.

– Если что нужно...

– У меня есть ваш телефон, – с этими словами она захлопнула дверь у него перед носом.

Бранд выключил воду, вышел из душа и насухо вытерся махровым полотенцем. Затем подошел к окну, посмотрел на Вальтерплатц. Было впечатление, что половина города еще на ногах.

Кристиан передумал ложиться сразу после душа. Сначала он хотел отоспаться, но предвидел, что все равно не сомкнет глаз. Не теперь.

* * *

Он обнаружил ее сразу, как только вошел в бар на крыше отеля. Хоть она и выбрала место подальше от чужих глаз, за перегородкой, густо увитой зеленью. Из динамиков лилась мягкая лаунж-музыка. Две пары взволнованно разговаривали и чокались. Бармен стоял за белой стойкой, накрытой огромным полотном, и протирал стаканы. В остальном все было тихо.

Бранд сел в полумраке, держа Бьорк в поле зрения, и заказал себе «Апероль шприц», без которого вечер в Больцано был немыслим. Он надеялся таким образом успокоиться.

Он посматривал в сторону Инги, перед которой стояла лишь бутылка минералки. Как и несколько часов назад, она с головой была погружена в работу. Светло-коричневая сумка, которую она всюду носила с собой, была прислонена к ножке стола. Экран ноутбука освещал ее лицо голубоватым светом – то более светлым, то более темным. Похоже, она обновляла контент каждую секунду, словно бы работала на огромной скорости с гигантским банком изображений.

Но не это бросалось в глаза.

– Пожалуйста, ваш «Венецианер», – сказал бармен, подавшись вперед и протянув напиток, на секунду перегородив Бранду обзор. Бранд с трудом удержался, чтобы не выглянуть, – настолько его захватило собственное открытие. Молодой человек удалился.

Бранд сделал первый – большой – глоток. Сладость апероля, прохлада кубиков льда, белое вино и аромат апельсиновой дольки... изумительный напиток, чтобы прийти в себя, и неважно, как он называется – «Апероль шприц» или более привычно для здешних мест «Венецианер». Он поставил стакан на стол и снова посмотрел на Бьорк. Бросалось в глаза не то, как она обращалась с компьютером, а то, что скрывалось до этого момента под ее застегнутым на все пуговицы непроницаемым одеянием.

Татуировка.

Та самая, частичку которой Бранд увидел случайно на предплечье у постели Грубера, когда у нее чуть задрался рукав. В действительности татуировка была нанесена на все тело практически до запястий и щиколоток, через шею сзади и затем спереди вверх. Поначалу Бранд посчитал это тенью, отбрасываемой каким-нибудь светильником сквозь растения в баре. Но потом увидел, что тень вторит каждому движению женщины.

Не тень.

Это были сильно разросшиеся ветви дерева, потолще посередине тела и потоньше, но и многочисленней по направлению к периферии и конечностям. Прямо-таки напрашивалось сравнение со схемой системы кровообращения человека.

Бранд на секунду отвлекся на троих мужчин навеселе, которые прошли мимо него и сели к барной стойке. Похоже, деловые люди. Зачем в вечерний зной у них на плечах были тонкие джемперы, осталось для Бранда загадкой. Судя по языку, все трое были из тех же мест, что и он сам.

Он снова посмотрел на Бьорк. Насколько закрытой она предстала перед ним днем, настолько же откровенно выглядела сейчас. Хотя ни ее шорты, ни топ провоцирующими было не назвать. Все было как-то относительно. То, что оставалось невидимым, манило своей особой притягательностью, но и видимого было более чем достаточно.

По тому, как австрийцы отвернулись от барной стойки и, бойко беседуя, посматривали в сторону Бьорк, было очевидно, что ее привлекательность не осталась незамеченной и для них. Чтобы понять, о чем они говорили, необязательно было их слушать. Достаточно было просто быть мужчиной. Они подначивали друг друга пойти познакомиться.

Так и случилось. Один товарищ отделился от приятелей и непринужденно направился к Инге. Остальные двое скверно изображали, что им нет дела.

Бранд, который все еще отвечал за безопасность Бьорк, взял свою выпивку, встал и подошел к ее столику.

– Everything all right, darling?^[27] – спросил он, так как не хотел выдавать землякам свое происхождение.

Бьорк взглянула на него без всякого удивления.

– Oh... yes, sweetheart!^[28] – ответила она, одарив его улыбкой, столь же привлекательной, сколь и фальшивой. Затем она посмотрела на подошедшего, тот в извинительном жесте поднял руку и тут же ретировался. Двое его приятелей что есть мочи заулюлюкали.

– Можно? – теперь уже тише спросил Бранд.

Она пожала плечами.

– Если хотите. Все лучше, чем весь вечер испытывать на себе назойливые взгляды.

– Да, вполне себе нахальная троица, – сказал он и сел напротив, так что со стороны бара их стало не видно.

– Я не троицу имела в виду.

– Упс. Э-э, это...

– Не старайтесь. – И опять нырнула в ноутбук.

Значит, все-таки заметила.

– Я думал, вы до утра планировали быть у себя в номере.

Не моргнув, она спросила:

– Я так сказала?

Он подумал. Нет, говорить не говорила. Скорее, он сделал такой вывод из ситуации.

– Я должен за вами присматривать. Не забыли?

– А что тут со мной должно случиться?

– Я не знаю. Вы же ничего не рассказываете.

Бьорк снова жала на кнопки, будто не слышала сказанного, при этом второй рукой потирала себе виски.

Бранд почувствовал злость, но виду не подал. Взял свой стакан, сделал еще глоток, откинул голову и посмотрел на немногочисленные звезды. По крышам гулял теплый ветерок. Музыка создавала настроение, вновь прерванное тремя австрийцами, их громким «Prost!»^[29] и чоканьем пивными бутылками.

В какой-то момент он опять уставился на татуировку Бьорк, которая вблизи смотрелась еще более впечатляюще. Ветви переходили на запястьях и щиколотках в тончайшие линии. Набить такое – кропотливейший труд. Произведение искусства, да и только. Боль от процесса он даже не хотел себе представлять.

У самого Бранда на теле не было ни единой татуировки. Хотя, в принципе, он не был против. Просто не представлял, какое из событий его жизни он захотел бы увековечить.

– Мигрень, – вдруг сказала она.

– Что?

Она захлопнула ноутбук, положила поверх руки и посмотрела на него.

– Вы задаетесь тем же вопросом, как и все остальные: что означает моя татуировка? Так вот я и говорю: мигрень. Началось в шестнадцать лет. В двадцать я испробовала все, что могла. Пока во время первой татуировки не осознала, что встречная боль делает жизнь сносной. Вот что в итоге вышло, – сказала она и подарила ему свою первую настоящую улыбку, которая одновременно несла в себе и некоторую горечь.

– Дерево. – Он ответил на улыбку.

– Да.

– А сейчас?

– Сейчас помогают лекарства.

Они помолчали, потом она снова взяла компьютер.

– Зачем я здесь? – быстро спросил он.

Она застыла.

– Вы знаете зачем. Для моей защиты.

– От кого?

– Как я уже сказала: речь идет об абстрактной угрозе. Какой – мы не знаем. Но личная охрана была условием для моей дальнейшей работы. – И она снова открыла ноутбук.

– Фотки из отпуска? – намеренно провоцировал он, поскольку его нервировала эта таинственность.

– Нет. – Экран снова осветил ее лицо, снова одна картинка сменяла другую.

– А дальше? Я не идиот, Бьорк. Я вижу, вы работаете над делом. Чуть больше информации мне бы не помешало. Зачем кому-то отпиливать руки, если никакого личного интереса в этом нет? И почему одно и то же делают с разными людьми? Что за игры такие?

Ему показалось, что она удивилась, но длилось это всего мгновение, затем ее лицо снова приняло безмятежный вид, и она сказала:

– Будет лучше, если у вас сохранится нейтральное восприятие. Мы не знаем, с кем имеем дело. Им может быть кто угодно. Или...

«Никто, – автоматически додумал он. – Она сама этого не знает».

Он добавил еще элементов к своему пазлу.

– А может, их несколько?

Она не ответила.

И тут у него словно пелена с глаз спала.

– Это и есть игра.

Она подняла глаза. Их взгляды встретились. Она определенно смотрела с изумлением.

– То есть так и есть, – добавил он для верности. – И во что именно играют? В веселую расчлененку?

Он понял, что попал в самую точку, услышав ее шипение:

– Говорите тише!

Мозги работали на полную катушку. Сразу появились следующие вопросы.

– Но как такое возможно? Ведь это можно в любой момент пресечь, разве нет?

Она захлопнула ноутбук и встала.

– Добро пожаловать в двадцать первый век, Бранд. Увидимся завтра.

Он провожал ее взглядом, пока она неспешно шла по террасе и не скрылась затем в здании. Татуировка расползалась по задней поверхности бедра, через подколенные впадины, икры и до самых пяток. Бродячее дерево, – с восторгом подумал Бранд. И затем коротко о том, не входило ли в его обязанности провожать ее до номера, однако он остался сидеть.

Добро пожаловать в двадцать первый век.

И услышать это довелось от женщины, которая хоть и не годилась ему в матери, но была старше на добрый десяток лет.

Хотя, вероятно, она была права. Без лишней необходимости он старался не пользоваться гаджетами, интернетом, смартфонами и прочими железяками. Чуть расширить свое общение с виртуальным пространством, пожалуй, не помешало бы.

– Повторить? – спросил бармен, подкравшись к его столу под акустическим покровом музыки и недвусмысленно указав на почти допитый апероль.

Бранд отказался, он напряженно думал. Вот он здесь, в Больцано, один в этом роскошном баре, вырван из привычного круга общения и привычных профессиональных обязанностей, имеет дело с преступлением, масштаб которого становился ясен только сейчас. Вообще говоря, ничего, что настраивало бы на позитивный лад. И все-таки кое-что было. Какой-то специфический соблазн в том, чтобы добавлять детали к общей картине. Его основная работа такого практически не предполагала, и эта перемена ему нравилась.

Он допил апероль, закрыл глаза и спросил себя, что он еще знал, но не мог пока оформить в стройную цепочку. Вспомнил про скорпиона. Почему Бьорк с таким упорством искала скорпиона и не успокоилась, пока не нашла его на ампутированных руках?

Он сосредоточился на татуировке, мысленно пригляделся к ней во всех деталях. Скорпион светящийся. Скорпион сияющий и – нецелый.

Отсутствовали клешни.

И внезапно все обрело смысл.

27

Мави обдавало ледяным потом. При каждом шорохе, каждом огоньке с улицы – по любому поводу она вздрагивала. Она целиком сосредоточилась на двери в родительскую спальню, которая при открывании издавала тихий предательский скрип.

Как только услышу его, значит, это за мной.

Ее левый глаз наполовину заплыл. Она радовалась, что отец не заметил, когда желал ей спокойной ночи. Это еще бы все усложнило.

Тело ныло во многих местах, в том числе на животе, но только когда она его трогала. Ну и ладно. Важно, что она может двигаться. И бегать, если понадобится.

Как в замедленной съемке она прокралась к лестнице и осторожно поставила ногу на первую ступеньку. Только бы суметь беззвучно! Ни в коем случае нельзя браться за перила, они так скрипят. И пара ступенек тоже, если идти неосторожно, но она помнила про это. Она точно знала, куда ступить. В конце концов, здесь, в этом старом гробу, она выросла. Если быть очень внимательной, можно пройти беззвучно, невесомым перышком.

Она в полной тишине прошмыгнула вниз по лестнице. Наконец почувствовала под ногами холодный каменный пол, потом на мгновение остановилась и прислушалась. Все было тихо. Сделано.

Ребенком она часто бывала в отцовом кабинете. Но потом он вдруг запретил туда приходить.

Рука легла на дверную ручку и стала давить вниз, миллиметр за миллиметром...

В этот момент что-то треснуло.

Она застыла.

Вверху включился свет.

Только не это...

Лучше бы она убежала, к входной двери, вон из этого дома. Но было нельзя. Она должна была понять, что мать имела в виду, говоря о «договоре». Должна отыскать документ. Мави задержала дыхание. Она услышала скрип двери в ванную и минуту спустя звук смываемой в туалете воды. Кто из них двоих там был, она не знала. Только надеялась, что ему не придет в голову еще раз проведать ее. Поводов не доверять ей она дала предостаточно.

Я закрыла дверь в свою комнату?

Снова треск.

В панике она чуть не закричала. В ушах стоял шум. Она, как муха, застрявшая в паутине, ждала прихода паука. Но ничего не произошло. Свет вверху погасили, дверь в родительскую спальню затворилась. И снова все стихло.

Сердце немного успокоилось, частота ударов замедлилась до какого-то разумного предела. И Мави наконец разрешила себе нормально дышать.

«Теперь быстро!» – сказала она себе.

Девочка нажала на ручку двери, проскользнула в кабинет, оставив дверь открытой, чтобы слышать, что происходит наверху.

Она подошла к картине, за которой был скрыт сейф. Всплыли детские воспоминания. Знакомый запах – старые книги, немного парфюма, полировка для мебели и другие нотки, характерные только для этой комнаты.

Здесь ей разрешалось играть, пока отец занимался важными банковскими делами. Она вспомнила о листках бумаги, которые нарезала для него на одинаковые прямоугольники, отец использовал их для записей. Вспомнила, с каким усердием это делала. С какой аккуратностью. Вспомнила его похвалу. Тогда до рукоприкладства еще не доходило.

Я была здесь счастлива.

Но счастье было ложным.

Она открыла правую сторону картины, прикрепленной слева шарнирами к стене.

Смотри, папа, я возле твоего сейфа!

Она представила себе, что он стоит в дверях. И потом...

Не сходи с ума!

Осталось добыть ключ. Как она и ожидала, ключ лежал на месте: в потайном шкафчике массивного секретера под картиной. Обнаружить его было невозможно, если не знать, где нажать. Но и этот прием в памяти крепко сохранился.

Мави вставила ключ в замок и повернула, потом потянула дверцу и попала в сейф. Она нашла папку, которую искала.

И кое-что еще.

Сердце бешено колотилось, когда через несколько минут она прошмыгнула через входную дверь виллы и затем, пригнувшись, – к въездным воротам. К страху быть пойманной добавилось нечто более существенное.

Она залезла на забор, задела больным местом на животе и чуть было не вскрикнула, но вовремя стиснула зубы. Забравшись, она схватилась за штангу дорожного знака по другую сторону забора и перебралась по ней на улицу. И побежала. Как и в ту субботу, она чувствовала свободу, но сегодняшняя утратила все свою легкость.

Мави прибежала к стройке, к ее секретному велосипеду. Кто-то его поднял и привалил к забору. Одежда исчезла.

Тусклый свет отбросил ее тень на строительное ограждение. Сзади приближалась машина. Хоть девочка и оделась в темное, чтобы не выделяться ночью, но рисковать было все равно нельзя. Она быстро протиснулась между частями заграждения, села на корточки за распределительный щит, следя за дорогой.

Большой автомобиль проехал мимо. «BMW», – как она выяснила для себя. Мюнхенские номера.

Ничего необычного в этих краях. Каждый день сюда приезжали туристы, даже автобусами, чтобы увидеть «самые дорогие жилые районы» страны.

Необычным было то, что «BMW» остановился прямо перед въездом на виллу Науэнштайнов, и никто из него не вышел.

28

Марлис была в хорошем настроении. Как каждый понедельник в последнее время.

По понедельникам она виделась со Штефаном.

Она отперла дверь в жилом доме, где принимала пациентов. На вывеске рядом со входом по-прежнему значилось: «Психолог», но с момента открытия практики никакой неловкости от этого обозначения Марлис больше не испытывала. Успех говорил сам за себя. И пусть себе дипломированные психотерапевты спокойно вращались в своей тусовке.

С деньгами Штефана будущее практики было обеспечено. Она выплатила Хайнцу все до последнего цента, не было и недостатка в положительных отзывах. В течение пары месяцев после первого визита Штефана появились другие клиенты, в том числе и несколько из ее прежнего круга знакомых. Словно ждали, когда Марлис по-настоящему проявит себя, прежде чем довериться ей. Но она не была злопамятной. Она их принимала, выслушивала рассказы о любовных делах, о страхах и тайных желаниях вплоть до интимнейших подробностей. Поначалу у нее в голове не укладывалось, что ей за это еще и платят. Ей открывались чужие тайные связи, диагнозы, которые утаивались от членов семьи, бессмысленные переживания, из-за которых люди накручивали себя. Грандиозно! Иногда ей стоило труда не рассказывать обо всем Хайнцу. Максимум она позволяла себе делать намеки. Или изображала недомогание, когда их приглашали в дом, где, как она знала, семейные дела плохи. Но в остальном к врачебной тайне она относилась весьма щепетильно.

Она открыла почтовый ящик. Разная рекламная чепуха. Кто-нибудь еще думает об экологии? В сотый раз вознамерилась повесить наклейку о запрете рекламы и, не просмотрев, положила всю эту кучу поверх ящиков.

Еще одна неприятность ждала ее у лифта: он до сих пор не работал. Уже две недели как. С ее протезом на ноге подняться к кабинету стоило большого труда. Однако консьержа это не интересовало. На прошлой неделе она встретила этого лоботряса на лестнице – он там болтался, как всегда, без дела – и все ему высказала. Но так ничего и не поменялось.

С каждой ступенькой ее возмущение росло. К счастью, никто не встретился. Она не хотела, чтобы ее хромоту заметили.

Идиот несчастный!

Между третьим и четвертым этажом она остановилась передохнуть и посмотрела на часы. Оставалось пятнадцать минут. Штефан, как обычно, опоздает на три минуты. У всех свои причуды. Пока он не возражал по поводу гонорара, ее все устраивало.

К ее удивлению, деньги у них со Штефаном никогда не были предметом особого разговора. Он исправно платил совершенно завышенный тариф в триста евро за час, наличными и без квитанции. При двухчасовой терапии за два года скопилась некоторая сумма, которую Марлис не тратила. Даже Хайнц о ней не знал. Тем лучше. За счет других пациентов она оплачивала аренду, налоги, страховку и прочее – деньги от Штефана были ее маленькой тайной.

Точнее, ее планом Б.

Откуда у него были деньги на столь дорогую терапию, она не знала. Она вообще практически ничего о нем не знала, кроме того, что зовут его Болль, что живет в Лейпциге, но на прием специально приезжает на поезде в Берлин. Она несколько раз спрашивала, чем он занимается, но ни разу не вызвала его на откровенность. Он увлекался фотографией – это все, что удалось выяснить. Ему нравилась одна картина, которая висела у нее в кабинете, и это очень льстило – все-таки подарок любимой невестки.

Марлис отперла дверь в однокомнатную квартиру, которую успела полюбить настолько, что была бы не против и вовсе переехать сюда. Многого ей не нужно. Ванна, туалет, кровать, кухня. Чем больше места, тем больше уборки. А когда живешь с хирургом-пенсионером, принадлежащим к тому поколению, в котором мужчины приносили в дом деньги, а женщины выполняли грязную домашнюю работу, то неизбежно однажды спросишь себя, а хочешь ли ты до конца жизни быть ходячим стереотипом домохозяйки? Почему бы не оставить в прошлом старое и не начать новое? Два последних года показали, что она в состоянии позаботиться о себе. Хайнц тоже не пропадет.

Она вошла в квартиру, оставила дверь приоткрытой и аккуратно повесила пальто в гардероб. В ванной припудрила вспотевшее после подъема по лестнице лицо. Освежила помаду и дважды брызнула Jil Sander прямо поверх одежды. В довершение подарила своему отражению в зеркале воздушный поцелуй и, пританцовывая, вышла из ванной.

С некоторых пор Марлис вся была наполнена легкостью, которая доминировала над остальными ощущениями. Впервые она была хозяйкой себе и своей жизни. И это вызывало зависимость. Решением выучиться на психолога она повернула ключ зажигания. А с появлением Штефана Болля она как следует нажала на газ.

Марлис села в «ушастое» кресло и потерла руки: в комнате было свежо. Стены старой бетонной коробки быстро охлаждались. Но Штефан любил прохладу, поэтому накануне она закрыла отопительные вентили.

Напевая песенку, она отстегнула протез, положила его рядом с креслом и слегка поддернула подол юбки, чтобы Штефан сразу увидел культю.

Поначалу она не могла привыкнуть к его пристрастию. Такие люди встречаются нечасто. На все незнакомое мир реагирует с недоверием. Он всю жизнь от этого страдал.

Он не решался произнести правду. Во время первых встреч он говорил о «волнении», которое он чувствует при виде «определенных незавершенных вещей». О сексуальном возбуждении, которое он испытывал при виде отсутствующих частей тела у людей, он сказал лишь на четвертой встрече, что чуть не повлекло за собой окончание всего курса терапии.

– Людей с ампутациями я нахожу весьма... привлекательными, – сказал он, уставясь на левую ногу Марлис. Ту, которую пришлось отнять после несчастного случая с трамваем. Выпуклость в его паху нельзя было не заметить.

Сегодня Марлис смеялась над тем, что она подумала тогда, как испугалась, как зажато себя вела. Она совершенно неверно истолковала его намерения. А все оказалось очень просто: Штефан нуждался в доверии. Он так и сказал при самой первой встрече. Только тому, кому он доверял безоговорочно, он мог открыть свое нетипичное пристрастие. А она? Она-то подумала было, что он хочет отрезать ей что-нибудь. Чистый абсурд с точки зрения дня сегодняшнего!

Следующий прием она тогда отменила. Сделала вид, что заболела. Штефан расстроился, в последующие недели регулярно осведомлялся о самочувствии и даже хотел проведать ее дома. Он не успокоился до тех пор, пока перспектива денег не побудила ее, в конце концов, хотя бы выяснить, в чем же заключается его особый фетиш, прежде чем отказать окончательно.

Акротомофилия. Сексуальное влечение к людям с ампутированными конечностями. Особая форма деформационного фетишизма – возбуждение от физических увечий или уродств. Можно прочесть в любой энциклопедии. Большинство экспертов сходятся во мнении, что это не болезнь и не явная сексуальная девиация – парафилия. Встречные терапевтические меры и контроль за этими людьми необходимы лишь в случае нанесения увечий себе или окружающим.

Но одно дело – теория, и совсем другое – практика. Конечно, Марлис было известно о самых странных проявлениях человеческих сексуальных фантазий. Но чаще всего они не находили отражения в обычной жизни. Можно жить с человеком на одной улице, иметь общий круг общения, работать в одной фирме. Но обстоятельства, при которых с ним можно завести разговор на столь щепетильную тему, представить трудно.

И тот, кто помогает другим и даже проводит терапию, для начала должен сам преодолеть этот психологический барьер. Факт существования людей с фантазиями на тему телесных ампутаций представлялся Марлис слишком невероятным. Не просто невероятным, но и извращенным. Тем не менее она обратилась за советом к коллеге, который проводил на их курсе несколько занятий по секс-терапии.

– Несмотря на явное отклонение от нормы, предпочтение людей с ампутациями в целом безвредно и в принципе поддается лечению, – успокоил он ее, косвенно наведя Марлис на мысль, что Штефан Болль находил ее сексуально привлекательной не вопреки, а именно благодаря ее физическому недостатку. А это, в свою очередь, ей даже польстило.

– Но какова природа этого? – спросила она коллегу, который не знал о ее увечии.

– Откуда берется гомосексуальность? – назидательно спросил он. – Откуда стремление к доминированию или подчинению? Что-то запрограммировано, что-то приобретается, часто в детском возрасте, как вы, вероятно, знаете. В итоге: мы такие, какие есть. Однажды посмотришь в глаза своему вожделению и не сможешь отвести взгляд. Ваш клиент наверняка увидел в какой-то момент человека с ампутацией и почувствовал интерес, а также первое волнение. Вы можете себе представить, каково ему было в тот момент: он посчитал себя худшим человеком на Земле.

Эти слова заставили Марлис задуматься. Постепенно она стала больше понимать и больше интересоваться. Она пыталась применить свои знания к деликатному, привлекательному Штефану, с которым познакомилась. То, как он говорил, как двигался, как подавал себя – ничто не указывало на какую-либо опасность, исходящую от него по отношению к окружающим. Это был высоченный джентльмен, явно тяготившийся своими наклонностями.

– Почему вы выбрали именно меня? – спросила она по телефону, этот вопрос занимал ее сильнее всего. Если бы он ничего о ней не знал заранее, такое совпадение было бы странным. К тому же он все время украдкой поглядывал на ее ногу.

Поначалу он уклонялся от ответа.

Поэтому она не сдавалась.

– Господин Болль, вы ведь дорожите доверием. Но доверие зиждется на взаимности. Как я могу доверять вам, если не знаю, что же вас привело ко мне?

Тут он и признался.

Разумеется, не тексты на ее странице, которые она переписала у Паоло Коэльо. Да и было бы неловко, поведись он на такое. На самом деле он увидел ее фото, опубликованное Хайнцем на «Фейсбуке» во время ее реабилитации. Хайнц тогда хотел сообщить только близким, что с ней все хорошо, но при этом не заметил, что в настройках приватности значилось для всех. На фото были запечатлены первые ее шаги при помощи протеза. Насколько смехотворно узкой казалась эта штуковина по сравнению с ее правой ногой! Марлис возненавидела эту фотографию с самого начала. Хайнц оправдывался тем, что не хотел держать детей в неведении, поэтому и выставил. А что снимок увидели на самом деле все, кто хотел, стало ясно теперь, с признанием Штефана.

– Почему вы думаете, что именно я вам нужна? Когда я... то есть, когда вы обо мне... то есть о моей ноге... – было ужасно неловко произносить правильные слова. Когда вы чувствуете сексуальное возбуждение при виде моей отсутствующей ноги.

Он боролся со слезами.

– Я думал, вы отнесетесь с пониманием. Потому как у вас есть опыт. Я же ни к кому больше не могу пойти, понимаете? Прошу вас, не оставляйте меня с этим один на один!

Она пожалела его. И кроме того, его деньги и ее любопытство... Неделю спустя она решилась продолжать.

Никогда она не забудет, как он обрадовался. В начале первого после долгого перерыва сеанса он ее обнял. Дольше, чем это было необходимо, но она разрешила.

Марлис посмотрела на часы. Ровно десять. Через три минуты он толкнет дверь, и...

Осознание того, что дело было не просто в странной склонности Штефана, а в его глубоком внутреннем конфликте с самим собой и своим влечением, пришло к ней не сразу. Подобно тому как очищаешь слой за слоем луковицу, он во время их совместных путешествий по его фантазиям страница за страницей открывал перед ней целые миры. Все вращалось вокруг физических деформаций. Он грезил о вещах, которые никогда не возбудили бы ее чувственность, как и девятьсот девяносто девять человек из тысячи. Так, например, ему хотелось присутствовать при ампутации. Положить пальцы на открытую рану. Потрогать осколки костей, сосуды, хрящи и околосуставные сумки. Понюхать. Он говорил о снах, в которых встречал жертв аварий, которые передавали ему свои части тел в подарочной упаковке.

– Вы хотели бы попробовать сами? – спросила она однажды, когда решила, что это слегка чересчур.

– Что вы имеете в виду?

– Ну... самому ампутировать. Отпилить что-нибудь, отрезать, оторвать...

– Нет, конечно! – запротестовал он и взглянул на нее в полном недоумении. – Конечно, нет!

Марлис почувствовала себя какой-то извращенкой и чуть было не извинилась за вопрос. Со Штефаном всегда стоило ждать сюрпризов.

Сеанс за сеансом ее страх перед темой акротомофилии несколько утратил остроту, говорить о фантазиях Штефана постепенно стало таким же обычным делом, как обсуждать погоду. То и дело ей приходилось сдерживать смех, иногда она не особо слушала, например, когда он начинал пересказывать сон, который ему снился уже несколько лет. Сон был столь запутанным и так нашпигован религиозными мотивами – ангелами, мифами и смертью в какой-нибудь неправедной троице или что-то подобное, – что у нее начинала болеть голова. Уже после третьего раза она в это время отключалась или давала волю фантазиям. В мире, свободном от обязательств. От домашних забот.

От Хайнца.

Оставалась минута.

Штефан любил совершать эти их совместные полеты в мир фантазий. Он признавался, что ему с ней спокойно, как уже давно ни с кем не было. Что с ней он совершенно преобразился. Что, пока они встречаются, он может проживать каждый день, не тяготясь своей особенностью. Ей это очень льстило, но одновременно и тревожило. Например, когда она хотела устроить себе продолжительный отпуск. В прошлом году они с Хайнцем месяц были в Азии, но сеансы со Штефаном продолжались по телефону. Хайнца это не беспокоило. Наоборот. Казалось, что с тех пор, как она стала для своих пациентов незаменимой, муж зауважал ее больше.

Дальше случилось нечто, что Марлис не очень могла себе объяснить. И не хотела глубоко копать. Она хотела лишь продолжения.

Сначала она просто радовалась наступлению понедельника. Однако с каждой неделей ее предвкушение росло вплоть до того, что она буквально стала считать дни до очередной встречи. В какой-то момент обнять Штефана при встрече стало для нее потребностью.

Однажды он спросил ее, хочет ли она показать ему это.

Ногу. Помедлив, она исполнила его желание.

Остальное она добавила от себя, и с тех пор сеансы начинались весьма специфическим образом.

Марлис узнавала Штефана по его особой манере преодолевать последние ступеньки. После этого он толкал дверь, входил, закрывал дверь за собой. Его рост восхищал ее каждый раз с новой силой. В нем действительно все было большим. Он смотрел на нее, на ее культю, снова на нее. Судя по выражению лица, при виде отсутствующей ноги он получал удовольствие.

Как и всегда, он клал конверт с шестьюстами евро за два часа общения на обувной шкаф у входа. Ей так было удобнее. Марлис знала, что в смысле денег может ему доверять. В конце концов, она ему была нужнее, чем он ей. Откровенно говоря, Штефан Болль был в ее власти. И пусть оставалась маленькая тайна, она наслаждалась этим ощущением.

Он подошел ближе и разделся. Медленно. Пальто, ботинки, свитер.

Брюки, носки, трусы.

Он не был тощим, как в начале терапии. «Видно, насколько хорошо повлияли на него их сеансы», – с гордостью подумала Марлис.

Последней он снял майку, которую, спроси он ее, мог бы оставить на себе. Ведь то, что она увидела под ней, не доставило ни малейшего удовольствия.

Скорпион.

Черный как смоль скорпион, у которого присутствовала голова и туловище, а вот другие части тела и клешни были словно вырваны и разбросаны вокруг.

29

Мави сидела на железнодорожной платформе, не выпуская из поля зрения ни часы, ни окружающую обстановку. Уже несколько раз по вокзалу проходили служащие частной охранной фирмы, заходили уже и на соседнюю платформу и подходили к кому-то с разговорами. К кому-то типа нее, кто тоже просто сидел там, не ожидая поезда.

Мави знала, что не должна давать повод просить удостоверение личности или считать ее бездомной.

«Или тем, кем назвала меня мать», – подумала она и чуть не рассмеялась – не от веселья, а от злости.

Шлюхой.

Она не шлюха. Говорить такое просто смешно. Все было смешно. Даже это классное предложение Силаса «мы должны выяснить, кто это с тобой сделал». Чего оно стоило, Мави узнала час назад. Когда позвонила ему из телефона-автомата с вокзала. После пятого гудка – она уже хотела повесить трубку – он подошел.

– Алло?

– Алло, это...

– Мави? – узнал он ее. – Что случилось? Где ты? – По его голосу было не сказать, что он спал.

– На вокзале. Мне надо уехать.

– Почему?

– Я...

– Все в порядке?

– Да. Но я...

– Что? Говори же! Это из-за татуировки?

– Нет и да. Но причина не в этом.

– А в чем?

Она почувствовала давление с его стороны, но все же ответила.

– Я... Меня удочерили. – Хоть это было и не совсем так, но наилучшим образом объясняло происходящее. Произнести это вслух было чем-то вроде прорыва дамбы. – Я только что узнала. Существует такой договор между одним польским адвокатом и папой... то есть человеком, утверждающим, что он мой отец...

– Ясно. Что в договоре?

– Это... не так важно, – что они получат пятьсот тысяч евро, если прокормят меня до моего восемнадцатилетия, – отчаянно подумала она о самом важном соглашении в документе, который лежал сейчас у нее в рюкзаке. – Силас, мне нужно в Штеттин^[30]. Я хочу знать все. В том числе про скорпиона. Сейчас же.

– Штеттин? Посреди ночи?

Мави подумала о матери. О болях после ее побоев – побоев на теле, но и на душе.

– Я туда больше не вернусь. Никогда.

– Эм, ладно.

Мави заметила, что Силас замешкался. «Мы должны выяснить, кто это с тобой сделал», – сказал он ей тогда возле школы. Похоже, это «мы» он произнес несерьезно.

– Ну, тогда... – сказала она.

– Погоди, Мави! Я сначала должен... Так быстро я не могу, без...

– Ладно, – ответила она и повесила трубку.

* * *

Девочка снова посмотрела на часы. Она сидела на вокзале второй час. Первый поезд будет только около половины шестого. Ей нужно как-то убить время, не привлекая к себе внимания. Непросто, будучи молодой девушкой с заплывшим глазом, которая выглядит не старше своего возраста.

Морось прекратилась. А ветер подул сильнее, теперь его было слышно в большом зале вокзала. Зловещий вой.

Мави нужно быть начеку. Слава богу, она была достаточно взвинчена, чтобы не чувствовать усталости. Она вспоминала свои последние минуты на вилле Науэнштайнов. Сейф. Договор. Деньги.

Деньги, которые принадлежали отцу, хотя он вечно ныл насчет своей бедности. А что же тогда делали десятки тысяч евро в его сейфе?

Она вытянула пару сотен из пачки и взяла с собой. В конце концов, ей надо было как-то убраться из города. Ее беспокоил паспорт. Его найти не удалось. Наверное, отец спрятал его в другое место.

Она посмотрела на часы: те как раз показали три.

Вдруг послышались легкие шаги.

Совсем близко.

Она решила не оглядываться, почувствовав озноб на спине, потом увидела тень. Кто-то подошел и присел прямо перед ней, здесь, на этом безлюдном перроне. Она задрожала, хотела вскочить и бежать что есть мочи.

– Почему ты не дашь мне шанс, Мави?

Силас.

Она несколько раз сделала вдох-выдох, затем повернула к нему лицо.

– Господи, как ты выглядишь! Кто это сделал? Скажи, Мави! Клянусь, я...

Она замотала головой. Слишком уж сильным было желание зареветь и броситься ему в объятия. Но она не знала, может ли ему доверять окончательно.

– Я так рад, что нашел тебя. Слушай, извини, что... Я не хотел тебя подводить. Я просто удивился. Конечно, я тебе помогу.

Она почувствовала его руку у себя на спине. На шраме.

Не реви сейчас. Только не реви, иначе...

– Три часа шестнадцать минут. Блин, – сказал он и показал на табло. – Пойдем ко мне.

Она помотала головой.

– Это в пятнадцати минутах отсюда, ты сможешь подремать, и на нас не будут так уж обращать внимание. А его, кстати, обращают. – Он кивнул в сторону эскалатора.

Краем глаза она увидела обоих охранников, спускавшихся к перрону.

– Пойдем, – сказал Силас и взял ее за руку.

Они рядышком пошли к другому выходу, как можно быстрее, но достаточно медленно, чтобы не вызывать подозрение. Мави практически чувствовала дыхание обоих охранников у себя на затылке. Ни в коем случае нельзя оборачиваться. Авось пронесет. Может, они тут просто так...

– Эй, – позвал один из них.

Нет, никаких «просто так» в ее жизни больше нет.

– Ау! Вы двое! Стоять!

– Беги! – крикнул Силас.

30

– Теперь вы можете поговорить с Грубером. Но недолго, – сказала доктор Бертаньоли и повела Бьорк, комиссара Гампера и Бранда в реанимацию.

Бранд чувствовал себя разбитым, поскольку еще полчаса назад пребывал в глубоком сне и не имел возможности выпить хотя бы двойной эспрессо.

– Грубер проснулся, – сказала Бьорк вместо утреннего приветствия, стоя в двери его номера, в которую она слишком долго и слишком громко колотила. Вырванный из сна, не отдохнувший от напряжения последних дней, он в течение нескольких мгновений ошеломленно таращился на нее.

– Что с вами, Бранд? Что вы так смотрите? Давайте быстро, через минуту за нами заедут федералы!

Тем временем до Бранда дошло, что означали слова «Грубер проснулся». Петера Грубера, человека без рук, можно было наконец опросить в реанимации больницы Больцано и, возможно, выйти на новый след. Это хорошо. Но манеры Бьорк были хуже, чем у младшего офицера Вооруженных сил Австрии. Кроме того, она обладала абсолютным талантом застигать его врасплох.

– Иду, – ответил он и закрыл дверь. Наскоро умывшись, он натянул свой костюм и поспешил вниз, где ждал Гампер с включенным мотором. Казалось, весь мир вот уже несколько часов как на ногах – Бьорк, Гампер, природа, – и только Бранд спал.

* * *

Они подошли к постели Грубера с разных сторон, Бранд с Бьорк на деликатном расстоянии друг от друга. Врач коснулась щеки пациента, чтобы его разбудить. Он, помедлив, открыл глаза. Конечно, его сознание затуманили разнообразные обезболивающие.

Бранд рассмотрел на лице Грубера многочисленные морщинки, возникающие от частого смеха и говорящие о нем как о жизнерадостном человеке.

Так было, пока ему не отпилили обе руки.

Грубер повернул голову к комиссару Гамперу, и его лицо просияло.

– Карл, – слабо произнес он.

– Привет, Петер, – ответил полицейский и неловко коснулся рукой лба пациента.

Они были знакомы. Гампер говорил об этом? Бранд не припоминал.

– Вон какая хренотень, – сказал Грубер и тщетно попытался изобразить улыбку.

– Слава богу, ты жив, Петер.

– Ты серьезно? Слава богу?

Оба помолчали.

– Ты узнал, кто это был? – заговорил Гампер, возвращаясь к случившемуся.

Грубер помотал головой.

– Он был в маске. Вырубил меня нокаутом сзади, чем-то...

– Рваная рана на затылке, – пояснила Бертаньоли. – Вследствие чего – сотрясение мозга.

Грубер продолжал:

– Я пришел в себя на верстаке, связанный и с адской жгучей болью...

– Грязная скотина. – Комиссар Гампер откашлялся.

Мужчины помолчали. Затем Бьорк подалась вперед.

– Петер... Эти двое из Европола приехали специально поговорить с тобой, – сказал Гампер и показал ему на Бьорк и Бранда. – Они зададут тебе пару вопросов. Тут у нас происходит черт знает что. Это надо прекращать, пока не стало хуже. Понимаешь?

Грубер едва заметно кивнул. Гампер отошел, уступив место Бьорк.

Бранд подумал, что если она и с Грубером будет общаться, как с остальными, взамен получит должную реакцию. Однако, к его удивлению, она повела себя иначе.

– Здравствуйте, господин Грубер, – обратилась она к тяжело пострадавшему, выбрав мягкую, сочувствующую интонацию. – Меня зовут Инга Бьорк. Я из шведского Мальмё, но работаю в Гааге, занимаюсь расследованием особых дел для Европола.

Грубер пошевелил губами.

– Что? – спросила она и наклонилась к пациенту.

Он откашлялся и повторил вслух:

– Мальмё.

– Да. Вы знаете Мальмё?

Он кивнул.

– Красивый. Орезунд.

Бьорк улыбнулась и не стала пока ничего говорить. Бранд поверить не мог: она, оказывается, бывала совсем другой, чем обычно. Неплохо...

На ней были те же светлые, наглухо застегнутые вещи, что и накануне. Пятна, появившиеся после осмотра кузницы Грубера, исчезли. Наверное, она воспользовалась сервисом химчистки в отеле и поэтому переоделась для бара в шорты, благодаря которым Бранд увидел покрывавшую все ее тело татуировку.

Дерево.

– Господин Грубер, у вас здесь был рубец, – начала Бьорк и указала на свое правое плечо.

Он кивнул.

– Откуда он?

– Это был... кузнечный молот. Отлетела деталь и попала мне в руку. Хорошо, не в голову... – И замолчал. Глаза заблестели.

Бранд вспомнил УФ-скорпиона, у которого отсутствовали клешни. Тот был наколот в непосредственной близи от того рубца. Знал ли о нем Грубер? Кристиан бы задал этот вопрос. С другой стороны... Разве мужчина не рассказал бы о татуировке сам? Или, возможно, была причина умолчать о ней?

– Но вас лечили не в этой больнице? – продолжала Бьорк.

– Нет, я... Они меня на вертолете... отправили в лыжную клинику. – Говорить ему было очень трудно. Было заметно, что оставшиеся ресурсы организму нужны на другое.

– Лыжная клиника?

– Клиника в Альпах, – пояснила доктор, – частная клиника в Санкт-Якоб, вблизи аэропорта Больцано. Из-за большого количества лыжных травм зимой ее так и прозвали.

Бьорк снова взглянула на Грубера.

– А почему туда?

– Я там уже был и... доволен, – с усилием выдавил он. – И дополнительная страховка... от несчастных случаев.

– Когда это было?

– Недавно... года два?

– Кто был врачом? – копала дальше Бьорк.

– Я не знаю... доктор... доктор Фельз или...

– Как он выглядел? – торопила она.

– Высокий... высокий, огромный и без волос. Вообще. Ферст его звали. Да, Ферст, точно. Он все время говорил тихо... почти шептал.

Тишина.

Бьорк молчала. Долго. Слишком долго. Бранд не мог посмотреть ей прямо в лицо, но заметил, что что-то не так.

– Теперь пациенту нужен покой, – вмешалась врач.

Инга встрепенулась.

– Да, но только еще один вопрос. – Она вытащила телефон. Пальцы забегали по экрану. Она едва заметно покачала головой, а потом показала Груберу на изображение. – Это он? – спросила она. Бранду показалось, что у нее дрожали руки.

– Я не знаю, – ответил Грубер. – У того не было волос.

– А так? – спросила Бьорк, прикрыв часть фото пальцем.

На лице Грубера отразилось изумление.

– Да... Да-да! Это он!

Бьорк медленно убрала телефон.

– Спасибо, Петер, – сказал комиссар Гампер. – Ну, мы тебя уже оставим в покое тогда?

Но у Грубера проснулся интерес.

– Погодите, – сказал он. – Он имеет к этому отношение? Но... Но тот в кузнице был совсем не такой высокий... Как одно связано с другим? – Глаза у него заметались, дыхание стало тяжелым.

– Пациенту нужен покой! – с нажимом сказала врач и расставила руки, словно бы хотела оттеснить Бьорк, Бранда и Гампера от постели.

Бьорк кивнула.

– Хорошо. Спасибо, господин Грубер. Вы нам очень помогли. – Бранд заметил, какого труда ей стоило сохранять выдержку.

31

Главный комиссар уголовной полиции Себастиан Борхерт остановился возле элегантной виллы на Харвестехудер Вег, невдалеке от Аусенальстера. «Не каждый день зовут в такие дома», – подумал он, подозревая, что всякое желание пошутить улетучится, как только он ступит на порог дома. Коллега из спецотряда уже предупредил его.

Борхерт поднял воротник дождевика и вышел из машины. В лицо ударил влажный ветер. Вокруг опадали листья – слишком рано для этого времени года. Всему виной засуха. Из-за нее деревья вовсю накапливали силы для холодов, вместо того чтобы дать новую зеленую поросль. Поверхностно можно было сказать, что не только погода, но и фауна съехала с катушек. А если копнуть глубже, всему находилось логическое объяснение. Борхерт надеялся, что и с происшествием в этом доме будет так же. Нет, на самом деле он надеялся, что нет никакого происшествия. Что все это недоразумение. Что мир не настолько жесток.

Дождь заставлял действовать быстрее, чем ему хотелось. Он прошел мимо полицейских машин по гравийной дорожке через открытые, обитые кованым железом подъездные ворота, по обе стороны от входа стояли мраморные колонны. Там его уже ждали.

– Доброе утро! – сказал он молодой коллеге в униформе, вид у нее был бледный. – Борхерт, уголовная полиция, – добавил он и показал ей жетон.

Она кивнула и придержала ему дверь, следя за тем, чтобы не оставить отпечатков ни на ручке двери, ни на самой двери.

Он вошел и понял, что сотрудники судебной экспертизы здесь уже давно. Произведена более тщательная, чем обычно, фиксация следов. Машины, что стояли на улице, видимо, принадлежат этим людям. Один из судебных экспертов был занят сбором отпечатков в атриуме.

– Куда? – коротко спросил Борхерт.

Человек в белом комбинезоне поднял голову и молча кивнул на лестницу.

Борхерт прошел вглубь дома. До того, как начнет работать полиция, надо было дать экспертам время. Его бы определенно остановили, явись он слишком рано.

Он поднялся по лестнице. Наверху он услышал разнообразные звуки, главным образом шуршание защитных костюмов, а также бормотание и последующий щелчок фотокамеры. Борхерт повернул налево – к комнате, на которой, по всей видимости, и будет сосредоточено основное расследование.

Он вошел и увидел кровь, повсюду кровь.

На стенах, на полу, даже на потолке. И, разумеется, на обоих трупах, лежащих в кровати; руки и ноги у них были связаны и прикреплены кабельными хомутами к кроватному каркасу. Женщина и мужчина.

Борхерт не мог отвести глаз от многочисленных глубоких резаных ран на обнаженных телах, свидетельствовавших о поистине неиссякаемой жестокости того, кто их нанес. Сразу видно, что жертвы подвергались истязаниям – на это указывали разбросанные по комнате пальцы ног и фаланги пальцев рук. Об этом же говорила и размазанная повсюду кровь. Раны, нанесенные post mortem, не дали бы такой картины, как на скотобойне. Который из ударов ножом, какое из проявлений неимоверной жестокости привели в итоге к смерти, покажет вскрытие. Но это уже второстепенно.

С некоторым усилием он оторвал взгляд от порезов и других увечий и осмотрелся. Нужно было составить впечатление, картинку, обратить внимание на вещи, которые могли ускользнуть от внимания судебных медиков и криминалистов.

Борхерт видел двух людей, привыкших вращаться в высоком обществе. А еще он увидел, насколько они были разными. Женщина производила впечатление истощенной, в то время как пивной живот мужчины выдавал в нем любителя простых житейских удовольствий, а также человека, которому наплевать на свою внешность. Седая щетка его волос выглядела скорее старомодно. По женщине даже после смерти можно было сделать вывод о ее прямо-таки болезненном упрямстве, в то время как лицо мужчины выражало почти безмятежность.

Они друг другу не подходят, – подумал Борхерт. Но, видимо, в этих кругах такое встречалось нередко. Вероятно, чтобы держать марку, соответствующую жизни в этом районе, они достигли каких-то компромиссов.

– Доброе, Борхерт! – поприветствовал его судебный медик Виктор Кольф. Его присутствие тоже можно было отнести к необычным вещам. Борхерт предположил, что службы, приехавшие на место первыми, объявили большую тревогу по всем возможным каналам. Едва ли он мог их за это винить.

– Доброе, Кольф. – Борхерт придержал стандартное, но часто неизбежное «Ну, что тут у нас?» Даже у него язык отнялся. И это после тридцати лет службы. Двадцать пять из которых в уголовной полиции, а десять последних – в ранге главного комиссара в убойном отделе. Кое-что ему повидать довелось. Утопленников, тела, расплавленные высоким током или раздавленные при падении с высоты, жертвы со множественными ножевыми ранениями, которые говорили об особой остервенелости убийцы. Однако преступления такого размаха он не видел ни разу. Могло показаться, что преступник испытывал наслаждение, кромсая этих двоих в их собственной постели.

«Преступник... или преступники?» – размышлял он. Для одного, пожалуй, многовато. Борхерт предполагал, что спрашивать Кольфа об этом пока рано.

– Видел уже? – обратился к нему судебный эксперт.

– Что?

– Сзади. На стене.

Борхерт обернулся. И обнаружил четыре большие буквы. Написанные кровью.

Мави.

– Мави... ma vie – «моя жизнь» по-французски? – спросил Борхерт.

– Нет, – возразил некто в униформе, стоявший за порогом комнаты и не собиравшийся входить. Борхерт подался вперед, чтобы слышать, что тот говорит.

– Нет... что?

– Его дочь так зовут. Мави.

Борхерта прошиб холодный пот, когда он представил себе еще одно бездыханное тело в этом доме – девочку, изуродованную подобным же образом. Он почти боялся задать вопрос.

– Она тоже здесь?

– Нет, мы не знаем, где она. Только нашли ее комнату, прямо напротив. Хотите посмотреть?

Борхерт согласился, обрадованный тем, что может покинуть наконец пыточную камеру.

Пока он шел за младшим коллегой, думал над тем, что же могло означать это послание на стене. Если это вообще было послание.

Конечно, это оно и было.

Борхерт знал, что первая мысль самая правильная. И она ему подсказывала, что эти четыре буквы, несомненно, связаны с преступлением. Иногда жертвы успевали перед смертью оставить указание на убийцу. Но в данном деле это исключено. Во-первых, жертвы были привязаны, во-вторых, девочка, как Борхерт ее представлял, не смогла бы учинить такое. Ни один человек не смог бы. «Только зверюга. Монстр», – думал Борхерт, подозревая, что это одно из тех немногих преступлений, которым он займется после работы дома.

Но что навело его на мысль, что дочерью хозяев была девочка? В конце концов, она вполне могла быть взрослой молодой женщиной, к тому же обеим жертвам уже, видимо, за пятьдесят.

Он вошел в комнату, куда его привел молодой коллега. Здесь было убрано, почти аскетично. Хотя в обстановке и цветах однозначно угадывалась девочка, могло показаться, что здесь давно никто не жил. Когда Борхерт думал о собственной дочери, на ум ему приходили постеры с музыкальными группами, плюшевые игрушки и бесконечные безделушки, которые она собирала до самого своего отъезда из родительского дома и не позволяла выбрасывать до сих пор. Здесь все выглядело иначе.

– О ней уже что-то известно? – спросил он коллегу.

– Да... Вроде бы ходит в Йоханеум. Я видел ее школьные тетради. Двенадцатый класс.

Борхерт подумал. Ситуацию, когда она, ничего не подозревая, идет в школу, исключил сразу. Преступление, очевидно, было совершено несколько часов назад. Кроме того, в доме работали явно дольше, чем ей нужно, чтобы дойти до школы.

Может, она не ночевала дома? В двенадцатом классе вполне нормально иметь друга, или можно школьную подружку выставить в качестве алиби...

– Кто-то должен поехать в школу и привезти ее ко мне. Но она ни в коем случае не должна заходить в дом и уж тем более – на верхний этаж, ясно?

Коллега кивнул.

– Что-то еще? Следы взлома?

– Нет, когда мы прибыли, дверь была открыта. Насколько я увидел, никаких признаков разбоя.

– Кто вас оповестил?

– Анонимный звонок.

– Мне нужна запись, – автоматически сказал Борхерт, обдумывая уже следующий шаг. Нужно доложить шефине. Придумать что-нибудь для прессы, но прежде всего – найти преступника. Или преступников? – Что-то еще? – спросил он, мыслями уже в дороге в земельное управление уголовной полиции.

– Да... Внизу вскрыт сейф. По всей видимости, в нем рылись. Но есть кое-что странное.

– Давайте уже, выкладывайте, – поторопил его Борхерт. Он не любил вытягивать из людей слова.

– Деньги на месте. Сорок тысяч евро, плюс-минус.

Борхерт вскинул брови.

– Сорок тысяч? – По жестокости, с которой действовал убийца, было ясно, что причина отнюдь не в деньгах. Но потому ли он их не взял? Ведь и сейф был открыт. Его интересовало что-то куда более важное? Более важное, чем деньги?

Ответов на вопросы пока не было, Борхерт откашлялся и сказал:

– Я хочу, чтобы вы нашли эту девочку. Если она не появится в школе, мы сразу объявим ее в розыск. Понятно?

Сотрудник кивнул и взял рацию.

Борхерт прошел мимо него, по лестнице вниз и в рабочий кабинет хозяина.

Возможно, в своих размышлениях он проводил ненужные параллели с собственной дочерью. Возможно, та девочка, которая жила в этом доме, способна на совсем другие поступки. И если это так, ее нужно оградить от внешнего мира.

32

Они ехали в альпийскую клинику – ту, что Петер Грубер назвал «лыжной». Бьорк хотела поехать без Гампера. Полицейский сначала никак от нее не отставал, но затем понял, что в случае чего окажется в невыгодном положении. Поэтому просто отвез ее к отелю и исчез.

Инга сидела рядом с Брандом, еще более молчаливая, чем обычно. Она смотрела вдаль – на горы, как казалось.

Подальше отсюда?

Он вспомнил, как она среагировала на показания Грубера. Кто же был на том фото? Бранд понимал, что спрашивать ее об этом сейчас было не к месту. Извне казалось, что с ним связана какая-то старая травма, однако на самом деле Бьорк была сосредоточена исключительно на скорпионе и том, каким образом он появился на руках Грубера. Вероятно, пациент и сам не знал. Бранд еще раз прокрутил эту мысль в голове.

Татуировка, о которой не знает ее хозяин.

Но зачем кому-то делать тату, которую видно только под ультрафиолетом, и затем годы спустя возвращаться, чтобы отнять ту часть тела, где она наколота? Не слишком ли сложно? Не слишком опасно? И вообще, с какой целью это все?

Скорпион без клешней. Грубер теперь без рук.

Бранд вчера вышел на это совпадение. То есть отсутствующие части скорпиона служат подсказкой? Этакой «инструкцией по применению»? И как нанести такую татуировку на тело?

Врач клиники, который занимался тогда травмой Грубера, точно не был человеком, который его изуродовал. Согласно показаниям кузнеца, тот был меньше ростом. Что говорило в пользу теории Бранда об игре с несколькими участниками.

Это мог быть кто угодно. Или никто, – как вчера дала ему понять Бьорк, когда он поинтересовался, на кого ему как телохранителю следует обращать внимание.

Кристиан пришел к новым выводам. И, придя к ним, не смог не поделиться:

– Скорпион – тайный знак, он сообщает убийце, что ему делать. Но мы ищем не убийцу, а кукловода.

Никакой реакции поначалу не было. Затем Бьорк шумно выдохнула и посмотрела на Бранда.

– Вы никак не успокоитесь, а?

– Нет, – ответил он, стараясь спрятать ухмылку.

В самую точку.

– Что ж. Да, мы ищем кукловода. Создателя, если точнее.

– Человека в вашем телефоне. Доктора Ферста.

Она молчала.

– Кто он?

– Надеюсь, скоро увидим. Никогда мы не подбирались к нему столь близко. Возможно, прямо сейчас предстоит... – она подыскивала подходящее слово.

– Грязная работенка? – предложил он.

– Займитесь своими делами и дайте мне распутывать мое, договорились? – включила она привычную интонацию.

Навигатор указал им на выезд, который уходил слегка в гору и заканчивался разворотной петлей аккурат перед входом в частную клинику.

– Подождите, – сказал Бранд, поставив машину таким образом, чтобы в случае чего было удобно быстро уехать.

– Не перегибайте палку.

– Распутывайте дело, – сухо отрезал он.

И они вошли в роскошный холл клиники. Здесь было тихо. Кроме дамы на ресепшене, Бранд не увидел никого, зато заметил камеры видеонаблюдения в разных углах, одну из них – непосредственно за стойкой регистрации. В обстановке преобладало непривычное для больницы светлое дерево и мрамор. Где-то журчал ручеек, из динамиков лилась мягкая музыка. Стандартная лаунж-атмосфера сочеталась с южно-тирольским уютом. Желающий лечиться в такой больнице должен иметь хорошую дополнительную страховку или соответствующую сумму на счету.

– Добрый день, – поздоровалась с ними дама за стойкой.

– Добрый день, – ответила Бьорк. Затем вытащила удостоверение и потребовала встречи с заведующим клиникой.

Сотрудница кивнула и сняла телефонную трубку. По ее лицу Бранд понял, что заведующий, видимо, на месте, отчего почувствовал напряжение.

– Доктор Рени сейчас придет. Прошу, садитесь, – сказала она и пригласила занять места на светлых кожаных диванах, таких же роскошных, как и все здесь.

Они остались стоять. Бранд пристально изучал обстановку. Конечно, нельзя было привлекать больше внимания, чем это необходимо, но в этом заключалась его повседневная работа.

Через минуту или две зазвонил телефон Инги. Она взглянула на экран и ответила:

– Да?

Она слегка отошла, напряженно слушая собеседника.

– Хорошо, – наконец произнесла она, нажала на «Отбой» и, вернувшись к Бранду, мимоходом заметила: – Сразу после мы возвращаемся в Штутгарт.

Было видно, что она не ждет никакой реакции, поскольку уже снова переключилась на что-то другое.

Бранд принял информацию к сведению. Больцано, Штутгарт... а дальше? Он и впрямь попал в совершенно другой мир. Кристиан спрашивал себя, нравится ли ему в нем. Если без лукавства, его привлекало все новое. Что их ждет в Штутгарте? Новая жертва? Новый след к этому «создателю»?

Личная охрана, – напомнил он себе. Нельзя отвлекаться.

Может быть кто угодно. Или никто.

Бранд вспомнил о глоке в пиджаке. По инструкции, что в «Кобре», что в австрийской полиции первый патрон должен находиться в боевом положении. Вынуть оружие и выстрелить – вот, о чем нужно думать в экстренной ситуации.

В углу отодвинулась дверь. Человек направился к ним столь динамично, словно находился на беговой дорожке, и выглядел он так же – молодо, спортивно, успешно. Волосы зачесаны назад и уложены гелем, аккуратная трехдневная щетина, белый халат сидел как влитой. Ни дать ни взять актер на съемках американского сериала про больницу.

– Доктор Рени, – представился он, раскатисто произнося «р», и пожал руку Бьорк, дольше, чем нужно, задержав ее в своей. Похоже, женщина ему понравилась, а вот Бранд не удостоился и половины его внимания.

Доктор пригласил их к себе в кабинет. Из окна был виден аэропорт, он был расположен чуть ниже, буквально в нескольких сотнях метров.

– Пожалуйста, садитесь!

Никаких камер. Да и в остальном все выглядело безопасно, насколько Бранду удалось понять. Под узким халатом этого доктора было не спрятать оружия, а стеклянный письменный стол легко просматривался. Путь отхода Бранд держал в голове, как и все необходимые приемы, чтобы прикрыть и вытолкнуть отсюда Бьорк, а также в случае необходимости отстреляться. Перегибал ли он палку со своей бдительностью? Конечно. Но что он, собственно, знал?

– Чем могу быть вам полезен? – спросил доктор Рени по-немецки. В его голосе слышался итальянский акцент, хоть и не такой выраженный, как у врача Бертаньоли в государственной клинике.

– Мы только что опросили человека, который лечился здесь два года назад. У доктора Ферста.

Рени наморщил лоб. Казалось, он напряженно вспоминает, но затем покачал головой.

– Доктор Ферст? Нет, должно быть, это ошибка.

– Секунду, – спокойно сказала Бьорк и вытащила телефон, чтобы показать ему фото. – Быть может, вы узнаете его с лысиной.

– Нет, я... не знаю, кто это. Сожалею. – Доктор Рени пожал плечами.

– Как долго вы уже руководите клиникой?

– Она принадлежит мне. Точнее, моему отцу.

– То есть вы в любом случае знали бы, что этот врач два года назад здесь работал, не так ли?

– Само собой.

Бьорк дала ему время подумать, потом добавила:

– Тогда я хотела бы услышать сейчас правду. Или вызвать вас официально в качестве свидетеля? Вам решать.

Рени сидел барабаня пальцами по столу, затем взглянул на экран своего компьютера, как будто правда была написана там и ему оставалось ее считать.

– Так что с доктором Ферстом? – не отступалась Инга.

– Да, он... как вам сказать... некоторое время нам помогал.

– Помогал? То есть, он не был вашим сотрудником?

Доктор Рени сжал губы.

– Слушайте, – продолжала Бьорк, – меня не интересуют ни ваши налоги, ни итальянские законы. Я хочу знать, был ли он здесь и как долго. Итак?

Директор сдался и кивнул.

– Да, так и есть. Маркус Ферст объявился здесь около трех лет назад и попросился на работу. Блестящие дипломы нескольких европейских стран, специалист в разных областях. Общая практика, дерматология...

– Пластическая хирургия, – добавила Бьорк.

– Это тоже, да. Но все фальшивое.

– Он представил вам фальшивые дипломы.

Рени кивнул.

– И вы ничего не проверили, прежде чем допустить его к медицинской практике?

Доктор помедлил, будто желая как следует взвесить свой ответ, и затем сказал:

– Разумеется, я наблюдал за его работой, и мне было очевидно, что он разбирается.

– И вы, недолго думая, взяли его.

– Да. Я должен в каждом медицинском работнике видеть жулика?

– Если бы вы взяли его официально, возможно, обратили бы больше внимания на его уголовное досье.

Рени ничего не ответил. Он медленно покраснел. От самоуверенности, с которой он их принял, не осталось и следа.

– У доктора Ферста были специфические задачи? Каких пациентов направляли к нему? – копала Бьорк дальше.

– Этого я точно сказать не могу. У него часто бывали ночные дежурства.

– И операции?

– При необходимости.

– Когда вы обнаружили, что его документы поддельные?

– Думаю, незадолго до несчастного случая, примерно год назад.

Бьорк помолчала. Видимо, ожидала, что доктор Рени продолжит.

– Я получил информацию о том, что он работал в Люксембурге в косметологической клинике под другим именем, а потом потерял врачебную лицензию.

– Какой была ваша реакция?

– Я хотел его уволить – какой же еще? Я не могу позволить себе врача-мошенника, уж поверьте!

«Зато смог ему позволить работать нелегально», – подумал Бранд.

– Но до этого не дошло.

– Нет, – сказал Рени и посмотрел на свои руки. Он скривил лицо, словно вспомнил о чем-то ужасном.

– Что это был за несчастный случай? – вернулась Бьорк к предыдущему вопросу.

– Страшная авария на автобане. Машина Маркуса перевернулась, и он упал с автомобильного моста.

– Он погиб?

– Да. Машина полностью сгорела. Свидетелей нет. Об аварии узнали только спустя время.

Бранд взглянул на Бьорк, ее лицо не выражало ровным счетом ничего.

– Тогда вам и увольнять его не нужно, – произнесла она нейтральным тоном, но ее намек был более чем очевидным: авария произошла в подходящий момент.

Врач покачал головой.

– Это все?

– Благодарим вас за информацию. – Бьорк достала из кармана визитку и положила ее на стол перед мужчиной. – Мне нужен список всех пациентов, которых он лечил до своей смерти. Сегодня же.

– Но так быстро не получится! У меня для этого недостаточно персонала, – сильно жестикулируя, стал открещиваться Рени.

– Хорошо. Комиссар Гампер из квестуры Больцано пришлет кого-нибудь вам в помощь.

На лице директора отразилась злость, но он сдержался.

– Я пришлю список. Можно узнать, для чего вам эта информация?

– Нет, нельзя, – ответила Бьорк, встала и дала знак Бранду, что они уходят.

Она так спешно покидала клинику, что ему стоило труда поспевать за ней. В один миг они оказались на улице и сели в машину.

– Джет уже здесь, – сказала Бьорк, когда они тронулись, и она махнула в сторону аэропорта. Бранд поверил ей на слово.

Во время короткой поездки она созвонилась с Гампером и поручила ему разузнать все об автомобильной аварии с фальшивым доктором.

Не прошло и двадцати минут, как они поднялись в воздух.

33

Мирьям стояла в переулке недалеко от главного вокзала и ждала Кракауэра, журналиста. Это место предложила она, так как не хотела раскрывать свой настоящий адрес. Нужно быть осторожной.

Она набрала его номер. Посреди ночи. Поскольку не могла больше жить с этой неопределенностью.

– Алло? – сразу ответил он.

– Говорит Мирьям Рютгерс. Пожалуйста, простите за поздний звонок, но...

– Все в порядке. Вы в безопасности? Все хорошо?

– Д... да. – Она перед этим рыдала.

– Вы прислали мне письмо по поводу тату.

– Я... У меня такой светящийся скорпион, у которого отсутствуют некоторые части.

– Вы рассказывали об этом кому-нибудь?

– Нет... никому. Что вообще происходит? Вы написали, что убита женщина. И изувечена. Это так? Но зачем это делают? Я не понимаю!

– Успокойтесь, прошу.

– Я так боюсь.

– Я скоро буду у вас. Стою в пробке. Возле Лютцена авария. Но теперь уже скоро поедем.

– Это так ужасно... – Дальше говорить она не смогла.

– Послушайте, я знаю, как вам сейчас тяжело. Но сохраняйте спокойствие. Все будет хорошо, госпожа Рютгерс. Но вам нужно во что бы то ни стало выйти из этой игры. Я знаю как. Вы слушаете?

– Да.

– Мы можем встретиться?

– У меня дети! – жалобно проговорила она. Они спали рядом. Ей удалось сделать так, чтобы они ничего не заметили.

– Вашим детям ничего не угрожает. У вас есть кому посидеть с ними?

– Да, я... я попрошу соседку.

– Тогда во сколько мы можем увидеться?

– Я не знаю... В девять? Или в десять. Мне надо уточнить.

– Хорошо. Тогда сообщите, где и когда, и я вас заберу. Мое фото найдете в интернете. Я сбросил пару килограммов за последнее время, так что не пугайтесь, когда меня увидите. Никому другому вам доверять нельзя. Поняли?

– Да... тогда... я позвоню.

Несколько часов назад она так и сделала и договорилась о встрече здесь, на этом перекрестке.

Она решила, что подождет самое большее десять минут, а потом вернется к себе, чтобы лишний раз не подвергать себя опасности.

К счастью, ей действительно удалось оставить Юле и Лиама с Ирис. В одиннадцать, самое позднее, она должна быть дома. Журналист знал об этом и заверил, что успеет.

Она осмотрелась, но голубого «Сааба» нигде не увидела. Может, он был скрыт фургоном, стоявшим посреди улицы. Видимо, водитель доставил посылку. Сзади уже сигналили.

Она пошла к этой машине.

Несколько часов она ломала себе голову, доверять ли этому Кракауэру. Из газеты его выгнали, поскольку статья якобы была фейком. Но Мирьям знала, что он ничего не выдумал. Доказательство она носила на теле.

И все же она перестраховалась: положила на кухонный стол бумажку с электронным адресом и телефоном Кракауэра. А сверху написала: «Если я не вернусь, этот человек знает, что делать». У Ирис был ключ от ее квартиры. Если Мирьям будет опаздывать и не ответит на звонок, Ирис пойдет к ней и увидит записку.

Она почти дошла до фургона-развозчика, когда слева перед ней кто-то распахнул дверь дома. Оттуда выскочил человек, целиком сосредоточенный на устройстве у него в руке.

– Эй! – рассердилась она, когда он грубо ее оттолкнул.

Человек не отреагировал. Он обежал машину спереди, прыгнул в кабину и, взвизгнув шинами, тронулся с места, разблокировав собравшуюся за ним колонну. Мирьям увидела красную, белую и голубую машину, и за ними еще. Она поспешила к голубой – старому «Саабу» – и помахала водителю, который из-за бликов на лобовом стекле не мог разглядеть ее как следует. Спустя мгновение распахнулась правая дверь.

– Садитесь! – сказал мужчина, перегнувшись через правое сидение, чтобы открыть дверь. Он действительно походил на того, кто был изображен на газетной фотографии, но только теперь сильно исхудал. Как он и описывал.

Я сбросил пару килограммов за последнее время, так что не пугайтесь, когда меня увидите.

– Господин Кракауэр? – переспросила она, когда они тронулись.

– Госпожа Рютгерс? – ответил он вопросом на вопрос и улыбнулся. – Эти курьеры – просто беда какая-то, – посетовал он, проезжая мимо того места, где стоял фургон. – Думают, что они пуп земли.

– Да, – ответила она, хотя и не думала так. – У доставщиков жизнь точно не сахар.

Она скользнула взглядом по Кракауэру. По всей видимости, он был болен. Уже садясь в машину, она заметила его бледность. Под глазами залегли темные круги. В салоне странно пахло. Эфирными маслами, потом и смазкой.

– Куда мы едем? – спросила она, когда они свернули на Раквитцер Штрассе.

Он ответил не сразу.

– Важно, чтобы вы мне доверяли, – сказал он наконец. – То, что мы предпримем, не совсем просто объяснить. Мы их обманем. Но обещаю, с вами ничего не случится. Я все подготовил.

Его уклончивый ответ усилил неприятные ощущения у нее в животе. Может, позвонить кому-нибудь тайком и дать подслушать их разговор в машине? Но кому? Ирис – единственная, с кем она поддерживает постоянный контакт, и то только потому, что они соседки, а их дети – почти ровесники. Родители живут далеко, им долго объяснять, в чем дело. Кроме того, она помнила о слабом сердце отца и пугливости матери. Нет, некому было звонить. Она в очередной раз с горечью осознала, как одинока в этом мире. У нее не было никого, кроме нее самой и детей. Она непроизвольно вздохнула.

– Все в порядке? – спросил Кракауэр.

– Да. Да, спасибо.

Они ехали по Максимилиан Аллее.

– Куда мы едем? – повторила она вопрос, на этот раз громче, и почувствовала, что дрожь усилилась.

И он поначалу снова ничего не сказал. Но потом откашлялся.

– Уже недалеко.

– А поточнее можно? – не успокаивалась женщина. Ей не хотелось, чтобы в голосе звучали истерические нотки, но именно они и звучали.

Он посматривал в зеркало заднего вида, будто предполагал погоню.

– Госпожа Рютгерс, вы все поймете, как только увидите, на что они способны. Поверьте, так лучше, мы подождем, пока вы будете в безопасности.

– Но мне к одиннадцати нужно к детям! – Ей не хотелось прикрываться Юле и Лиамом, но в то же время не повредит, если он будет знать о ее обязательствах. Интересно, есть ли у него дети.

Она еще подумала, спрашивать ли дальше, когда он заверил:

– До одиннадцати мы легко успеваем.

Тем временем между ними и центром Лейпцига уже лежало почтительное расстояние. Они были в районе Messe, когда Кракауэр свернул налево в жилой район. Там он подъехал к воротам отдельно стоящего дома, вышел из машины и осмотрелся.

– Пошли! – сказал он и придержал ей дверь.

«Последняя возможность убежать», – подумала она, но ноги сами собой направились в дом.

Дверь за ней закрылась.

В первый момент Мирьям поразила площадь. Холл, гостиная и кухня представляли собой единое пространство, которое казалось бесконечным. Она вспомнила свою маленькую квартирку...

– Идите прямо, – сказал он.

Она последовала его указанию и заглянула в спальню.

Увидела двуспальную кровать.

Повсюду пластик. На постели, на полу. Все тщательно разложено. Алюминиевые баночки. Кисти. Моток шпагата. Пластиковый комбинезон. Большие ножницы. Громадная пила.

Пила.

У нее кровь застыла в жилах. Кракауэр и не думал защищать ее. Наоборот!

Ею овладела паника. Она хотела закричать, но голос не слушался, как и ноги. Она стояла как парализованная, слишком долго стояла.

– Пожалуйста, не пугайтесь, – сказал Кракауэр.

Она обернулась и уставилась в его лицо, в этот больной, изможденный облик человека, на чью удочку она только что попалась.

– Спокойно, – сказал он и выставил вперед руки, увидев ее панику. Что-то еще добавил, но она не поняла, потому что наконец она смогла закричать. Она орала и визжала так, как не делала с самого детства: резко, пронзительно.

Потом побежала, мимо него, через спальню и дальше.

Беги!

Но она споткнулась. Обо что, неясно. Может быть, о свои собственные ноги. Она еще попыталась сделать большой выпад вперед, но поздно. Она со всей мощи влетела головой в невысокий шкаф. Успела заметить приближающиеся ботинки.

А потом стало темно.

34

В первый момент он подумал, что она умерла. Стоял как вкопанный над ее массивным телом. Прислушивался, но не уловил ни единого звука.

Напряженно смотрел в район груди, но Мирьям лежала на животе, поэтому было трудно сказать, дышит ли она. Единственное, что он слышал, было его собственное взволнованное натужное дыхание. И сердце колотилось, как сумасшедшее.

Наконец ему удалось стряхнуть с себя шоковое оцепенение. Он наклонился и положил два пальца ей на шею.

Ничего.

Где пульс? Оказывать первую помощь его учили несколько десятилетий назад. Он решил сделать по-другому, это точно сработает: собрав все силы, он перевернул женщину на спину. Потом приложил левое ухо к ее груди.

Нет, сердце билось. Точно билось. Теперь он заметил, что и грудь вздымалась, спокойно и равномерно. Просто Мирьям была без сознания. Даже лицо не пострадало, только там, где она налетела лбом на шкаф, был кровоподтек. Кракауэр вздохнул.

Задним числом он понял, что она запаниковала при виде всех этих предметов и полиэтиленовых пленок в комнате. Он и сам среагировал бы точно так же. Как можно было действовать настолько необдуманно?

Но теперь ничего не изменишь. Что случилось, то случилось. Важно было доставить женщину в надежное место. И для этого изъять ее из Игры. Ровно как он и обещал.

Он взял ее под мышки и чуть оттащил от шкафа, но быстро понял, что ему тяжело. Хотя можно было считать удачей, что пол выложен паркетом и не покрыт ковром. Он предпринял новую попытку. Сердце колотилось от напряжения. Он с усилием дышал. И очень надеялся избежать приступа кашля!

Через некоторое время ему удалось втащить Рютгерс в спальню и даже уложить ее возле кровати. Он выпрямился, уперся руками в колени и делал судорожные вдохи и выдохи. Ему требовался отдых.

Немного отдышавшись, он собрал все свои силы, еще раз взял женщину под мышки и стал затаскивать на кровать, однако смог поднять лишь наполовину. Поднатужился еще раз, тянул и тащил изо всех сил, пока наконец она не оказалась на постели. Пленки, разложенные для сохранения краски на простынях, были безнадежно скомканы. Но теперь это было неважно.

Он принес ультрафиолетовую лампу, затемнил комнату, подошел к Рютгерс и начал осматривать не прикрытые одеждой участки тела на предмет татуировки. Ничего. Он задрал рукава платья, чтобы осмотреть плечи. Опять не нашел ничего, кроме небольшой наколки в виде скрипичного ключа на правом плече вверху. Он вздохнул, оттянул, насколько смог, ткань платья и посветил фонариком в разрез, но ни на груди, ни на животе ничего не обнаружил. Слева от пупка красовался затейливый трайбл^[31].

Теперь он откинул подол платья до нижнего белья, посветил на ноги и наконец нашел, что искал. Это был он. Светящийся скорпион, у которого отсутствуют некоторые части, как она выразилась. Он знал, что скорпион существует, и все равно при виде него мужчину пробрал озноб. Последнее доказательство, в котором он нуждался.

Скорпион был совмещен с другой, видимой, татуировкой – цветным букетом. Он быстро посмотрел, какие ампутации полагались Рютгерс: вся правая нога и левая рука, но до половины.

Мирьям сделала глубокий вдох.

Кракауэр вздрогнул, но женщина не очнулась. Однако нельзя оставлять ее здесь просто так. Ради ее же пользы ее нужно связать. Он с некоторым трудом поднялся на ноги, взял шпагат и отрезал два одинаковых куска, каждый по два метра в длину. Он связал, насколько мог, крепко руки и ноги и концы привязал к краям кровати. Затем отрезал от мотка клейкой ленты двадцать сантиметров и заклеил женщине рот. Убедившись, что она может дышать через нос, перешел к следующей процедуре.

Краска.

Он натянул на себя одноразовый полиэтиленовый комбинезон и перчатки, провозившись с этим дольше, чем планировал, затем открыл обе банки с краской – одну ярко-красную, другая черную – и вылил их на пленку, расстеленную на полу. Смешивал оба цвета кистью, пока не добился желаемого оттенка. Затем подумал, нужно ли раздеть Рютгерс, но зачем Охотник стал бы это делать, если нужные участки тела были и так доступны? Нелогично.

Он размазал краску по правому боку Рютгерс, начав с паха и далее по бедру, и затем по левому локтю. Выглядело совершенно неправдоподобно. Тогда он обмакнул кисть еще раз и разбрызгал краску по телу Рютгерс. Темно-красные брызги. Уже лучше. Кракауэр повторял процедуру несколько раз, пока не истратил практически всю краску, и картина не стала по-настоящему напоминать сцену из ужастика.

«Должно сработать», – решил он. Остальное, особенно визуальную часть отделения конечностей от туловища, он доработает в фотошопе.

Внезапно Рютгерс открыла глаза. В первый момент было видно, что она дезориентирована, однако Кракауэр понял, что его время истекло. Но ему нужны эти фото!

Он отбросил идею с пилой как дополнительным аксессуаром, быстро принес мобильник и нащелкал снимков. Даже подумал взять в кадр собственную руку с кодом Охотника, нанесенным на нее УФ-маркером, как того требовало правило номер пять.

5. Охотнику надлежит постоянно носить на руке охотничий код и фотографировать его вместе с жертвой для верификации.

А правило номер семь одновременно предупреждало Кракауэра о последствиях...

7. Охотник может присвоить себе трофей другого Охотника при условии, что уберет (= убьет) того Охотника. На фотоотчете оба кода должны быть в одном кадре.

Кракауэр точно знал, что это означало: с того момента, как он получит очко за Рютгерс – трофей, согласно обозначениям в Игре, – ему самому будет грозить опасность преследования и убийства другим Охотником. Он убрал с линии огня Рютгерс и встал вместо нее.

Не благодарите.

В глазах женщины читался ужас.

– Спокойно, – обратился к ней Кракауэр. – Спокойно!

Она хлопала глазами. Кроме паники, он видел что-то еще. Она то и дело поднимала голову, глядя вправо, мимо него, как будто хотела о чем-то сказать.

– Спокойно! – сказал кто-то.

У него за спиной.

35

Они миновали центральный альпийский хребет, двигаясь на значительно более низкой высоте, чем гражданские рейсы, почти как вертолет, но раза в три быстрее. Где-то под ними должен быть Инсбрук. А может, он уже остался позади.

Странно было быть единственным, кроме Бьорк, пассажиром. Бранд не мог себе представить, сколько стоил перелет частным джетом Европола. Но какова цена человеческой жизни? Если им с Бьорк доведется спасти хотя бы одну, расходы более чем окупятся.

«Ну хоть без бортпроводников», – подумал Бранд, усмехнувшись про себя.

Поскольку салон не был отделен от кокпита дверью, Кристиан через лобовое стекло кабины угадал впереди темный фронт, над которым простирался слой ледяных облаков. Перед стартом один из пилотов упомянул, что они без особых проблем доберутся до Штутгарта, но дальше к северу будет неприятно.

Бранд посмотрел на напарницу – она сидела наискосок по другую сторону от кабины, спиной по ходу самолета, на коленях – открытый ноутбук.

Он успел понять, что Инга не была неучтива, просто на все сто погружена в дело, в которое и Бранд начал понемногу вникать. В Штутгарте ее ждало следующее задание. Мужчина сомкнул веки и попытался представить, что их ждет...

Внезапно воздушное судно тряхнуло. Что-то затрещало – громче, чем ожидаешь услышать в салоне самолета. Бранд открыл глаза, ему показалось, что их кинуло вниз на дюжину метров, после чего все стихло, полет продолжился как ни в чем не бывало.

– Фух! – выдохнула Бьорк и захлопнула ноутбук. Потом одернула рукава. Этот жест Бранд видел не впервые. Свидетельство неуверенности в себе? Или боязнь полетов?

– Недолго осталось, – сказал он так, будто уже сто раз летал таким образом.

– Будем надеяться, – ответила она и впервые улыбнулась ему искренне.

Если он и хотел ответов на вопросы, то сейчас был самый подходящий момент.

– Почему вы не можете это остановить? – спросил он.

Она посмотрела на него в замешательстве.

– Игру, – уточнил он. – Вчера вы сказали, что на дворе двадцать первый век, помните? Я не понимаю почему. То есть почему вы попросту не остановите ее, если вам о ней известно?

Она вздохнула. Казалось, какое-то время она раздумывала, отвечать ли, но потом села в кресле прямо, разгладила на рукаве несуществующую складку и сказала:

– Ну хорошо. Слово «даркнет» вам о чем-нибудь говорит?

«Это какая-то фигня в интернете?» – готов был ответить Бранд, но, конечно, сдержался. Разумеется, он читал о даркнете и знал, что речь идет об анонимном сегменте интернета. Там творилось такое, во что полиции лучше не соваться.

Он кивнул.

– Хорошо. Тогда ваш вопрос резонный.

– Так, значит, в Игру играют в этом самом даркнете?

– В Охоту, – растянув слово, уточнила Бьорк. – «Игра в Охоту» – так звучит официальное название.

– И ее не остановить, эту Игру? – повторил он свой вопрос.

– Нет. Вы знаете, что такое «зеркало»?

Он честно помотал головой.

– Вы закрываете один сервер, взамен появляются десять новых.

Охота запрограммирована таким образом, что в нее играют одновременно на множестве устройств. Один сервер стоит в России, другой – во Вьетнаме, третий – в Венесуэле... и так далее, и данные непрерывно синхронизируются – «зеркалятся».

Ясно, что в этих странах не так просто вести прослушку, даже для Европола. Хотя то и дело слышишь о хакерах, которые проникают бог знает куда, так почему бы не в Игру? Почему не заразить систему вирусом, который сожрет ее изнутри? Но что он в этом понимал? Лучше уж сосредоточиться на вещах, которые были в его власти. Поэтому он перешел к конкретике.

– Петер Грубер не первая жертва этой... Игры в Охоту.

– Нет.

– Мы летим к следующей?

– Нет.

– Мы ищем этого доктора Ферста?

Бьорк только покачала головой и посмотрела в иллюминатор.

«В чем-то я прав», – решил Бранд. Он чувствовал это по тому, как она реагировала на этого доктора. Боялась? Или, может...

– Вы его знаете?

Бьорк взглянула на него.

– Нет. Во всяком случае, не под этим именем.

– Он изменил его?

– Вы ведь только что слышали.

– Но он мертв.

Она снова посмотрела за борт.

– Если это правда, наша проблема еще больше, чем мы думали.

Они снова провалились в воздушную яму. Бьорк на мгновение закрыла глаза и потерла виски.

– А что в Штутгарте? Охотник? Участники ведь называют себя Охотниками, верно?

Их взгляды снова встретились. Кристиану почудилось на мгновение, что у нее на губах опять заиграла улыбка, с которой она могла бы произнести что-то вроде:

– Вы не так глупы, как выглядите, Бранд.

Но ему почудилось.

Через секунду после входа в очередную зону турбулентности она склонилась над гигиеническим мешком, который все время наготове лежал у нее на коленях, и ее начало рвать.

36

Усталость навалилась на Мави тяжелым одеялом и не отпускала уже несколько часов. Во всем чувствовалась кромешная тоска. Лил дождь, бушевал ветер. И только в уголке этой закусочной они с Силасом были относительно защищены от непогоды. Однако здесь оставаться было нельзя. Надо возвращаться на парковку, там можно найти машину. Добраться до этих мест и так уже было чудом...

Уйти от службы безопасности центрального вокзала Гамбурга не составило большого труда. Они с Силасом спустились в метро и заскочили в первый попавшийся поезд. На следующей станции пересели на другую ветку и, порядочно проехав, оказались в восточной части города. Поскольку Мави не захотела идти к Силасу – нельзя было терять ни секунды, – он предложил ей ехать в Штеттин автостопом. Он так уже путешествовал и знал, как это делается.

Они около часа шли пешком до ближайшей подъездной к автобану дороге. Тут их и застал дождь. Никакого зонта у них с собой, разумеется, не было, одежда защищала слабо, поэтому они быстро вымокли.

Мави подумалось, как же жалко она, должно быть, смотрелась, стоя на обочине под дождем и держа вверх большой палец, но это сработало. Их подобрал водитель небольшого фургона, везший в Любек газеты. В теплой кабине они высохли, но громкая музыка по радио и словоохотливость водителя вскоре надоели девочке. Второй этап, к счастью, прошел куда приятнее. Женщина, которая не представилась сама и не спросила их имена, а также не проявляла желания поболтать, посадила их на задние места своей машинки. Мави даже сумела вздремнуть. К сожалению, даме вскоре было нужно съезжать с автобана, и она высадила их в какой-то глухомани на придорожной стоянке, где имелся лишь грязный туалет. Похоже, это место было одной из самых непопулярных придорожных стоянок во всей Германии: здесь почти никто не останавливался.

Мави зазнобило. На улице внезапно похолодало. Она быстро продрогла.

Силас повернулся к ней.

– Ты голодная? – спросил он и кивнул на входную дверь.

– Да так, – соврала Мави. Хотя в животе давно урчало. Последний раз, когда она принимала пищу, вероятно, был вчера утром. Причем, можно сказать, ей еще повезло, поскольку «мать» после той взбучки оставила ее в покое, даже ужинать не заставляла. Так что да, она хотела есть. Однако в таком виде заходить в закусочную было нельзя. Глаз заплыл, гематома увеличилась. Мави не хотела, чтобы окружающие думали, будто это Силас ее ударил. Им нельзя было привлекать лишнее внимание. В темноте следы побоев удавалось скрывать, в том числе от водителей попуток. Но теперь, при свете дня, несмотря на ненастье, ее синяк был виден за километр.

– Ты вся дрожишь! – сказал Силас и взял ее за руку.

– Нет, все хорошо, – отмахнулась она, но руку не отняла. Во что бы то ни стало необходимо согреться. Лучше всего в кабине какого-нибудь грузовика, который подберет их в сторону Ростока и дальше, дальше до самого Штеттина. Но сама мысль идти сейчас на парковку, стучаться в двери фур в надежде, что кто-нибудь провезет их еще чуть-чуть, была просто ужасной.

– Так, пойдем-ка, – подтолкнул ее Силас к закусочной и открыл дверь в виде приплюснутого маяка. Он пропустил Мави вперед, она юркнула внутрь и целенаправленно поспешила в уголок, где никто не сидел.

– Я принесу нам чего-нибудь. Ты что хочешь?

– Что выберешь. – Ей было совершенно все равно. Главное – поесть.

Он кивнул и ушел.

Дождь барабанил по жестяной крыше. Заведение производило впечатление дешевого – простая деревянная облицовка, старые столы и стулья не то чтобы располагали к посещению. На потолочной балке висел большой телевизор, крутил какой-то новостной канал.

Мави потерла ладони, затем помассировала себе бедра и плечи.

Силас уже стоял у кассы. Девочка была рада, что он поехал с ней. Перед этим он созвонился с матерью и заверил ее, что все в порядке. Потом предложил Мави позвонить родителям. Сама мысль показалась ей столь абсурдной, что она только покачала головой.

Конечно, они волновались. Но это были волнения не по поводу нее, а по поводу них самих и их статуса. Шлюха! Это слово поставило точку, еще более жирную, чем все побои, которые Мави сносила на вилле. Клер и Вильгельм фон Науэнштайн для нее умерли – тем более, когда выяснилось, что вся их жизнь – одна большая ложь.

Вернулся Силас. Он принес ей на выбор жареных колбасок, картошку фри и большую порцию спагетти. Мави взяла спагетти, стараясь не запихнуть себе в рот все разом. Ее желудок привык к крошечным порциям, особенно с тех пор, как она ограничивала себя ради того подарка. Как же смешно теперь об этом вспоминать...

На улице между тем все как-то задвигалось. Метрах в десяти от входа в закусочную остановился автобус и открыл обе двери. Тотчас толпа пассажиров устремилась в заведение.

Мави сообразила, что сейчас займут все свободные места, в том числе и за их столом. Нужно торопиться.

Силас, видимо, подумал то же самое, потому что затолкал в рот сразу кучу картошки. Мави быстро навернула себе на вилку спагетти и затравленно посмотрела на путешествующих, и тут ее взор остановился на экране телевизора. Кадры, снятые, предположительно, с вертолета или дрона, показывали панораму Аусенальстера. Точнее, квартал, в котором она выросла. Затем камера выхватила и увеличила изображение одного-единственного частного владения.

Виллы Науэнштайн.

Под ним всплыли три слова: Резня в Гамбурге.

Мави уронила вилку, та со звоном упала в тарелку. Силас вздрогнул и вытаращил на девушку глаза, после чего посмотрел туда же, куда смотрела она.

Двое убитых. Семейная драма?

– Господи, – сказал мальчик и зажал рот рукой.

По информации полиции исчезла дочь семьи – Мави фон Н. (17).

На экран вывели фото. Ее и Силаса. Его лицо размыто, ее – нет. Фото, видимо, сделано перед зданием школы. Но кем? И как оно попало в телевизор?

Мави заметила, что задает себе не те вопросы. Вероятно, психологический эффект. Но бегущая строка быстро вернула ее в страшную реальность.

– С вами можно присесть? – спросила пожилая дама, подошедшая под ручку с мужчиной с палочкой.

– Да, э-э... Мы уже закончили, – ответила, заикаясь, Мави и вскочила со своего места. Силас тоже отодвинул стул, намереваясь встать.

Не отрываясь от телевизора, девочка пошла к выходу. Снова показывали виллу, возле которой стояли служебные машины. Бегущей строкой новый текст.

Кровавая семейная драма. Мави фон Н. (17) в бегах?

И снова фотография. Она, словно запрограммированная, сделала шаг назад, еще шаг, после чего развернулась и чуть не налетела на дверной косяк. Силас схватил ее за рукав и вытащил наружу.

– Надо уходить с автобана! – прошипел он тоном, в котором нельзя было не угадать охватившую его панику.

Мави побежала. Она была не в состоянии думать. По ее телу будто ползали миллионы муравьев. Мальчик помчался за ней, вниз от закусочной, в увядшую, но насквозь мокрую траву. Мави, с трудом переводя дыхание, споткнулась, поднялась и побежала дальше, но от крупного шрифта перед глазами ей было не отделаться.

Двое убитых. Семейная драма? Кровавая семейная драма. Мави фон Н. (17) в бегах?

37

Лицо Инги Бьорк постепенно порозовело.

Джет садился при сильном боковом ветре, поэтому Бранду через лобовое стекло была видна лужайка, но совсем не видна полоса. Только когда коснулись земли, сначала левым, потом правым шасси, машина выправилась.

Бьорк, которую рвало уже в воздухе, вырвало еще раз на трапе. Для Кристиана этот полет тоже стал определенным пограничным опытом, повторять который совсем не хотелось.

Двое полицейских встретили их возле General Aviation Terminal^[32] и отвезли на Теодор-Хойс-Штрассе, которую Бранд, как оказалось, знал. Один его школьный приятель из Вены раньше снимал здесь комнату. Он до сих пор жил в Штутгарте, но Бранд понимал, что повидаться не получится. Они остановились возле жилой многоэтажки, открытую входную дверь которой охраняли двое людей в форме.

– Что мы здесь делаем? – повторил Бранд свой вопрос: Бьорк так ничего и не сказала ему в самолете, не сказала и потом, поскольку была занята другим.

– Навещаем одного из Охотников, – прохрипела она и откашлялась.

– То есть как? – Если на то пошло, то этой горстки полицейских явно недостаточно. Нужно было что-то предпринимать. Достать оружие. Проверить обстановку. Зайти первому. Лучше всего, с командой коллег из GSG9^[33]. – Погодите! – громко сказал он.

Бьорк остановилась и посмотрела на него.

– Спокойно, Бранд. Его здесь нет.

– А кто такой он? Может, наконец скажете?

Она отвела его чуть в сторонку, осмотрелась и тихо сказала:

– Вернер Кракауэр, журналист. Он опубликовал скриншоты из внутреннего рабочего пространства Игры. Без согласия газеты.

– Ух ты.

– Поэтому его уволили вчера вечером. Существует тотальный запрет на опубликование информации, но этот идиот его нарушил. Теперь благодаря ему эта штука завирусится.

Бранд наморщил нос. Завирусится. Виральность, инфлюенсер – множество модных слов из интернет-лексикона, определенно, не просто так имели привязку к болезням.

– Мы должны выяснить, чего он хочет и что ему еще известно.

– Но разве вы не сказали, что мы навестим Охотника?

– Кракауэр сам в Игре. По крайней мере, так считают аналитики в Гааге. Согласно банку данных, он взял кредит в размере вступительного взноса в Игру. Сто тысяч евро.

– Сто тысяч евро? – Бранд был ошеломлен.

Бьорк коротко кивнула и вернулась к входу в дом.

Одна из квартир на этаже Кракауэра стояла открытой. Немецкие коллеги уже провели в ней осмотр и проверили на безопасность. Начальник оперативной группы назвал свое имя и обменялся парой фраз с Бьорк. Из их короткого разговора Бранд понял, что полицейский не знает об Игре в Охоту. После этого Инга выразила желание осмотреть квартиру самостоятельно, а самостоятельно теперь означало «вместе с Брандом».

Квартира была неухоженной. Кракаэура нельзя было назвать законченной свиньей, но хлама было много. Раковина на кухне завалена грязной посудой, запах соответствующий. Мебель не мылась и не протиралась давно, та же история с полом. Бранд вздрогнул, когда увидел на зеркале и на раковине в ванной кровь. Туалет являл собой жалкое зрелище. В шкафчике над стиральной машиной мужчина обнаружил кучу лекарств, какие-то названия он знал, другие ни о чем не говорили. В мусорном ведре лежал аэрозольный ингалятор – свидетельство того, что сортировкой мусора Каркауэр особо не занимался. Да и вообще он производил впечатление человека, которому на многие вещи наплевать. Было видно, что жил он один и не слишком следил за собой. Когда-то, похоже, был женат. Об этом говорили несколько фотографий, на которых журналист был запечатлен вместе с женой и ребенком: на песочном пляже, здесь, в Штутгарте, в фотостудии. Жена и ребенок. Однако Бранд не увидел комнаты, в которой могла бы жить девочка.

Он вернулся в гостиную, там Бьорк уже некоторое время сидела над компьютером Кракауэра, пытаясь подобрать пароль. Между делом она листала настольный календарь, надеясь составить кодовое слово из записей в нем.

Бранд подошел и заглянул ей через плечо.

– О Пэ, – прочитал он вслух.

– Операция? – предположила она.

– В ванной чертова куча лекарств.

– Вы видели кровь? – спросила Бьорк. – Она там везде. И здесь тоже! – Она слегка повернула экран влево-вправо. – И здесь. – Пролистнула несколько страниц календаря и показала Бранду листок, на который будто через ситечко брызгали темной-красной краской. Бранд непроизвольно подумал о художнике-акционисте Германе Нитче и о его кровавых мистериях. – У него что-то с легкими, так?

– Очень похоже на то. Рак?

– Займемся больницами?

– Нет. Не думаю, что он там. Есть новости. Смотрите. – Бьорк открыла ноутбук, лежавший рядом с клавиатурой. Она что-то вбила, провела указательным пальцем по тачпаду и кликнула, снова что-то набрала и повернула монитор так, чтобы Бранду стало видно изображение.

Ему понадобилось мгновение, чтобы охватить взглядом картинку. Женщина лежит на кровати. По виду мертвая. Повсюду кровь. Отсутствует нога и рука ниже локтя. И то и другое грубо отделено, края раны лоскутообразные, как после работы пилой. Видимо, пила прошла в матрац или набивку, поскольку набивной материал, частично в крови, а где-то белоснежный, тоже лежал повсюду. Глаза женщины приоткрыты. Муки смерти написаны на лице.

Бьорк кликнула на следующее фото. Тату с УФ-скорпионом на предплечье, поднесенном к камере. На нем – комбинация из цифр и букв.

– Это что такое?

– Охотничий код.

Охотничий код. Бранд удивился такому жаргону и спросил себя, зачем убийце фотографировать часть собственного тела. Видимо, какое-то отвратительное правило Игры. Он снова сосредоточился на УФ-татуировке. Она сильно напоминала ту, что была на ампутированной руке Петера Грубера, с той разницей, что у женщины она была «вставлена» в другую – букет цветов. Кроме того, у этого скорпиона отсутствовали другие части. Какие именно, теперь было ясно. Что не было ясно, так это причина, по которой Бьорк именно сейчас показала ему эти фотографии.

А спустя мгновение ему самому пришла в голову одна идея.

– Только не говорите, что труп этой женщины на совести Кракауэра.

– Нет. Секунду. – Она кликнула на следующую фотографию. Снова труп в ультрафиолетовом свете, но и еще кое-что на заднем плане. Кое-кто. Мужчина в чем-то вроде комбинезона, сидящий в полутени на стуле, связанный и с заклеенным ртом. Глаза широко раскрыты, лицо мокрое. И что-то светится на лбу.

– Вы его узнаете? – спросила Бьорк.

Бранд вплотную приблизился к экрану. Тип действительно демонстрировал сходство с человеком на фотографиях, висевших здесь, в квартире, только был более худым.

– Вы считаете, это он?

– Я абсолютно уверена. Вот...

Она увеличила его лицо. Теперь Бранд смог прочитать, что же светилось у связанного на лбу.

Предатель.

– Месть за утечку, – сказала Бьорк.

– Месть за что?

– За статью, которую он опубликовал. Об Игре в Охоту. Он предал ее огласке.

– Ему на лбу... сделали татуировку? – спросил Бранд.

Бьорк с удивлением посмотрела на него снизу вверх.

– У вас ведь нет татуировок, верно? – спросила она сухо и абсолютно уверенно.

– Почему это?

Она вздохнула и пояснила:

– Если бы ему сделали татуировку, он бы так спокойно не сидел. Муки никуда не спрятать. Вы представить себе не можете, насколько это больно. Кроме того, на это требуется время. Так что нет. Обычный УФ-маркер.

Бранд не сказал бы, что мужчина сидит спокойно. Наоборот, в мимике читался чистый ужас.

– Все разворачивалось на его глазах?

– Да, – подтвердила она.

– Где это могло быть?

– Жертва проживала в Лейпциге. Аналитики выяснили, что вчера вечером Кракауэр хотел ехать в Гамбург, но в последнюю секунду вышел из самолета.

– Чтобы поехать в Лейпциг.

– Похоже на то.

– Тогда нам, наверное, надо туда?

– В этом нет смысла. Охотник, убивший женщину, очевидно, уже убрался оттуда. Что толку от этой поездки?

– Что вы имеете в виду?

– Женщина мертва. Если повезет, мы найдем Кракауэра. Смысл... Погодите. – Она повернула экран к себе и загрузила новую страницу. – Двенадцать Охотников на свободе.

У Бранда глаза на лоб полезли. Двенадцать? То есть с Кракауэром тринадцать? Похоже, эта самая Игра действительно выходит за все возможные рамки.

Бранд подумал и наткнулся на еще одну несостыковку.

– А откуда вы вообще все это знаете? Вы разве не говорили, что не участвуете в Игре?

Она озадаченно посмотрела на него.

– Нет, я этого никогда не утверждала. Мы не можем этого остановить. А о вступлении в Игру речь никогда не шла.

– Европол заплатил сто тысяч?

– Мы пошли бы на это, не будь другого способа.

Он подумал еще.

– Вы поймали одного Охотника, – заключил он. – И взломали его аккаунт.

Она поджала губы и кивнула.

– Даже лучше, Охотника с трофеем. – И она чуть откатилась на крутящемся стуле, наклонилась и отключила системный блок от всех проводов. Затем водрузила его на стол, открыла боковую стенку и вытащила ту часть, которую Бранд определил как жесткий диск. Она засунула его в конверт, который нашла в хозяйстве Кракауэра, надписала его и вместе с ноутбуком положила в сумку. – Здесь мы закончили, – сказала она и направилась к двери.

– Куда теперь? – спросил он, когда они вышли на лестничную площадку.

– Берлин.

38

Мави не верилось, что может лить такой ливень и бушевать такой силы ветер. Он то и дело сносил машину с полосы. Они вспахивали глубокие лужи, из которых вода метровыми волнами выбрасывалась на придорожные поля. Дворники работали на полную мощность, но даже примерно не справлялись с дождевыми потоками. На лесных дорогах автомобиль то и дело подбрасывало на обломанных сучьях.

Еще меньше Мави была в состоянии поверить в то, где она сидела: в машине, которая им не принадлежала. Это был старый дребезжащий внедорожник, которому самое место на свалке. Но легче от этого не становилось.

Они его угнали.

Нет, Силас его угнал. Из пристройки к конюшне, в одном-двух километрах к югу от закусочной, из которой они сбежали. Могло быть и четыре, и десять, и полкилометра – Мави теперь уже не смогла бы сказать. Мальчик взял на себя инициативу, и она, словно под гипнозом, пошла за ним. Очень быстро на них не осталось сухой нитки, будто после купания.

Они были ворами, циничными ворами, а Мави этого не хотелось. Сопротивлялась ли она? Нет. Просто стояла и смотрела, как Силас возился с машиной, пока та не ожила. Откуда он знал, как это делается? И есть ли у него права? Такие ужасно банальные, житейские вопросы занимали мысли Мави. Возможно, потому, что иначе на первый план вышло бы то, о чем нельзя было думать.

Резня в Гамбурге.

– Садись! – позвал ее Силас, и она села. Они поехали, насквозь мокрые, через несколько километров включили печку, пытаясь обсохнуть при помощи системы вентиляции, что оказалось делом абсолютно бесперспективным. Однако через некоторое время салон нагрелся, и в мокрой одежде стало вполне сносно.

За первый час пути они с Силасом не проронили ни слова.

Мави напряженно смотрела в окно, пытаясь любоваться непогодой, разразившейся над севером Германии, рассматривать луга, леса и озера, редкие машины, попадавшиеся им навстречу. Гадала, отчего так много местечек, о которых она никогда в жизни ничего не слышала. Чтобы как-то гнать от себя мысли о немыслимом.

И все равно Гамбург ее нагнал, а вместе с городом – и вилла Науэнштайн, которая, в свою очередь, напомнила о двух людях, которых она еще недавно – исключительно для себя самой – объявила умершими.

Теперь они действительно умерли.

Что же случилось? Резня – понятие, означавшее убийство. Но кому это понадобилось и зачем? И почему подозревают теперь ее? Мави понимала, что быстрых ответов ей не найти. Но и знала, что так не должно было случиться. Как бы она ни презирала этих двоих, такого они не заслужили.

– Машину мы вернем, – вдруг сказал Силас. Видимо, он понял, что ее беспокоит факт угона.

– Да. – Других слов Мави не нашла.

– Скоро будем в Нойбранденбурге, – добавил он и показал на экран телефона с активной навигацией.

Сколько осталось до Штеттина? Да и хочет ли она туда? Все стало вдруг странно бессмысленным. Кто она, откуда она, и что этот скорпион делал у нее на спине – ответы на эти вопросы она охотно бы обменяла на жизнь, которой жила всю последнюю неделю.

– Нам скоро придется заправиться, – вернул ее Силас к мыслям о машине.

Она уже увидела красную лампочку на приборной доске. Но что, если их уже объявили в розыск? Полиции точно известно, что она вместе с Силасом. Нельзя, чтобы их видели вместе. Заправки – опасное место. Как и автобан, магазины и любое другое место, где есть люди.

– Черт! – выругался он и сбавил скорость.

Мави испуганно посмотрела туда же, куда смотрел мальчик. Она думала, что увидит полицейскую машину, но это было поваленное дерево, лежавшее поперек дороги. Переехать его было невозможно даже на внедорожнике. Такой же невозможной казалась мысль о том, чтобы освободить дорогу или объехать препятствие. Они оказались заблокированы.

Силас сдал назад, развернулся и поехал обратно. Навигатор сначала просигналил о неправильном маршруте, но через пару сотен метров просто перестроил его. Новая перспектива пугала: время пути до Штеттина увеличилось на целый час.

39

Он медленно пришел в себя. Вокруг стояла ночь. Черная, как вороново крыло. Ни скудного лучика света. Душно, сухой спертый воздух. Он лежал в чем-то, напоминающем кровать, руки нащупали бархатистую мягкую поверхность.

Где я? Как здесь оказался?

Перед глазами всплыли картинки. Немыслимые, непостижимые. Фрагменты кошмара?

Женщина в постели.

Мужчина. Прямо за ним.

Оружие, приставленное к его голове.

Сильные руки хватают его, сажают на стул и привязывают к нему хомутами для проводов. И дальше можно свободно смотреть на человека в балаклаве.

Бензопила.

Электрическая бензопила, которую он втыкает в розетку рядом с кроватью, как обычный радиобудильник. Металлический лязг взведенного механизма. Прикосновение к коже.

Проникновение в плоть, распилка костей.

Сдавленные предсмертные крики женщины, снова и снова, тщетные попытки сопротивляться, что-то бешено рвется, ударяется, трясется и раздирается – очень долго.

Шум.

Всюду кровь, живая ткань, щепки. Отсеченная нога. Потом рука от локтя.

Сколько она еще жила? С какой силой ее сердце качало кровь через разорванные артерии? Сколько крови в человеке?

Сколько крови в Мирьям Рютгерс?

Он знал ее имя. Перед его внутренним взором проплывали все новые картинки. Он вспомнил каждую деталь их встречи, с первого письма и до поездки в дом, который он за три дня до того арендовал на Airbnb.

Нет, это не кошмарный сон. Это реальность, о ней он и вспомнил.

Он виновен.

Кракауэр не смог помочь женщине. Наоборот. Он привез ее на скотобойню. Привязал ее, сделал все приготовления для убийцы и позволил ему себя одурачить. Он наблюдал за тем, как ее тело слабеет. Как ее жалобные стоны затихают. Как из нее сочится последняя кровь. И все.

Exitus.

«Наконец-то», – подумал он тогда и устыдился. Наконец, все закончилось. Наконец она больше не сопротивлялась. Наконец затихла. Нельзя было так думать, а он все равно думал.

Потом человек подошел. Склонился к нему, совсем близко.

«Я умер», – подумал Кракауэр. Он не хотел умирать. Обреченный умереть, он, у которого был рак легкого в терминальной стадии, начал плакать и молить о пощаде, словно ему еще жить и жить.

Жалкий.

Незнакомец зажал его голову у себя под мышкой в удушающий захват. Кракауэр что-то почувствовал: по его лбу водили фломастером, оставляя на коже грубые размашистые знаки, и Кракауэр сумел распознать, что это было – даже более отчетливо, чем если бы ему водили указательным пальцем на спине.

Это были девять букв.

П-Р-Е-Д-А-Т-Е-Л-Ь

Пока он утирал со щек слезы отчаяния, несколько раз его лицо озарила вспышка камеры, сначала без, а потом и с ультрафиолетовым светом.

Но что было потом?

«Укол», – вспомнил он. Маленький укол, как укус пчелы. Прямо в шею.

Потом не было ничего.

Он попытался подняться и сесть, но тотчас наткнулся головой на препятствие. То, во что он ткнулся, тоже было мягким и обитым бархатом.

Мягким и обитым бархатом...

Тут он понял, где находится.

Он лежал в гробу.

40

41

Адам услышал звон, явно не похожий на шум, который стоит в ушах после двенадцатичасовой смены на посту охранника. Он тяжело выдохнул и повернулся на другой бок. Кто бы ни стоял за дверью, мог бы уже сообразить, что открывать ему не собирались.

Не прошло пяти секунд, как снова резко позвонили.

Свидетели Иеговы?

Он представил, как толчком распахивает дверь перед носом нарушителя спокойствия и всыпает тому по первое число. Но уж слишком он для этого устал.

Никого нет дома. Вали!

Но тут зазвонили со всей дури.

Адам откинул легкое одеяло и вылез из постели. Он проковылял по коридору, отпер дверь и увидел...

Мика Кирковски.

– Мик?

– Приветики, Адам! – выпучился на него обкуренный тип, после чего протопал мимо него в квартиру.

– Тебе чего?

– Э? – не оборачиваясь спросил Кирковски. Он прямой наводкой шагал на кухню.

Адам потер голову, ощущение было, что в висках до сих пор бился ритм нескольких последних часов. Кружилась голова, да и сердце стучало сильнее обычного. Его организм, должно быть, находился сейчас в фазе глубокого сна, пытаясь восстановиться после нагрузки. Когда работаешь охранником на многодневном мероприятии в стиле техно, выбирать не приходится. Тут тебе и шум, и толпа, и адреналин. Теперь Адаму был необходим отдых.

– У тебя хлеб есть? Как это у тебя нет хлеба?

– Что тебе нужно, Мик? – повторил вопрос Адам, глядя на своего шарящего по шкафам так называемого друга. Этот, где бы он ни был, всегда чувствовал себя как дома.

– Давай не все сразу, – ответил Кирковски, скосив глаза и смотря мимо Адама. – Слышь, я, блин, голодный.

– Что ты здесь делаешь?

– Хлеб ищу.

– Слушай, Мик. Я устал как собака. Так что скажи, чего тебе, и вали отсюда. Усек?

– Э! Ты поаккуратнее с базаром. Мне от тебя ничего не надо. Это я тебе кое-чего подарю! Подоподарюрюрю! – бормотал он скаля зубы.

Он, как обычно, косил под Удо Линденберга. Женщинам эта манера, может, и нравилась, на Адама же производила впечатление ровно обратное.

– Пошел вон отсюда!

– Стоп, Адам, стоп, – стал защищаться непрошеный гость, выставив вперед ладонь. – Давай я объясню, окей? Блин, Адам, ты счастливчик! Я слишком обдолбан для работы всей моей жизни. Так вот, дорогой мой друг, я и подумал... – Он сделал паузу, прошаркал ближе, положил руку Адаму на плечо и продолжил:

– ...что ты не только со снаряжением подмогнешь, если ты понимаешь, о чем я, но и знаешь, что нравится женщинам.

– Я этим больше не занимаюсь, – ответил Адам, он понял, куда клонит Кирковски. Ему не раз приходилось впрягаться за своего друга юности, который, бывало, взяв проститутку, лыка не вязал. Он сбросил с плеча руку Кирковски. – И кстати, ты разве не говорил, что хочешь завязать?.. Стану солидным – не твои были слова?

– Да! – пискляво выкрикнул Кирковски, будто отколол шутку века. – Конечно, конечно, так и есть, дорогой мой друг, и это... подельник. Но послушай, я же говорю, работа всей моей жизни. Твоей жизни! Пять тысяч евро, чувак. За один только вечер! Один! Вечер! – Он выудил из кармана штанов клочок бумаги и протянул его Адаму, гнев которого между тем перерастал в интерес.

– Пять тысяч?

– Пять. Тысяч. Ев-ро! Прикинь! – проорал Мик, устраивая в кухне триумфальную пляску.

Адам пытался разобраться в каракулях. Какая-то дыра на Отто-фон-Герике-Штрассе, двадцать два часа, комната 412.

– Что я должен делать? Жениться на ней?

– Не жениться. Нормальный извращенный секс с резинкой. Пососешь ей пальцы ног, если чо. Фу, блин! – Он сделал брезгливый жест, посмотрел на Адама и сказал: – Fifty-fifty. Будет по дв... полтора куска на нос, Адам! Покатаешься на Еве, приятель!

Кирковски пребывал сейчас в своем излюбленном амплуа, которое Адам терпеть не мог. Но он давно уже думал о деньгах и техно-вечеринках, на которых можно будет не работать. Пошло бы на пользу не только его ушам, но и учебе. Кроме того, женщина, оценившая ночь с Миком в пять тысяч, манила. Если постараться, может, и больше получится. А немного поразвлечься не помешает. До этого все предложения Мика были адекватные.

– Она тебя не знает, что ли? Она же заметит, что мы ее разводим.

– Не. Ничего она не заметит. По телефону была вроде как богатая русская. Евалина чего-то там. Типа ей меня посоветовала ее подруга. Да-да, сарафанное радио... Им от тебя все равно нужен только один орган, ты же понимаешь.

«Богатая русская в Магдебурге», – подумал Адам. Да какая разница. Опыт ему подсказывал, что то, что поначалу выглядит странным, в итоге оказывается лучшим.

– Семьдесят на тридцать, – предложил он. Если уж соглашаться, то оно действительно должно того стоить. Раньше он согласился бы на fifty-fifty, но теперь, когда учеба выходила на финишную прямую, а в перспективе маячила практика в большой адвокатской конторе во Франкфурте, его запросы тоже увеличились.

«Я правда этого хочу?» – шевельнулась в голове совесть, но тут же была заглушена корыстью. Пять тысяч звучали весьма соблазнительно.

Кирковски помычал и поцарапал себе подбородок.

– Ты, вымогатель. Сорок на шестьдесят?

– Семьдесят на тридцать, или ищи кого-нибудь другого.

– Блин, чувак, тогда это всего-то... сколько?

– Тысяча пятьсот евро за просто так.

– Хм...

– Тачка травы, Мик.

– По рукам!

42

О том, чтобы в такую погоду лететь из Штутгарта в Берлин, не могло идти и речи. Поэтому они арендовали очередную машину, однако даже езда на машине не представлялась безопасной. Бранду то и дело приходилось бороться с водным клином под колесами, а в условиях ограниченной видимости ехать быстрее девяноста-ста километров в час было невозможно. Поток автомобилей все время останавливался, торить себе дорогу было бесполезно, а на свободных участках неосвещенный объект мог обернуться смертельным ДТП. Несколько минут назад они наконец миновали место аварии. В этой пробке они потеряли около часа. Насколько Бранд успел заметить, там был просто помятый кузов.

Бьорк не смотрела. Она снова стала прежней. На коленях ноутбук. Смотрит на экран, загружает какие-то страницы, быстро и сосредоточенно. Можно даже сказать, озлобленно. Ее тошнота вроде бы прошла, что было загадкой для Бранда. Как возможно, что в самолете ее тошнит, а в машине, где действуют аналогичные силы ускорения, – нет?

По крайней мере, она сказала ему, зачем они едут в Берлин. Они получили доступ к одной из контрольных комнат Федерального ведомства по охране конституции Германии. Бранд предполагал, что там они получат информацию, которая их продвинет в деле. Служащие ведомства, очевидно, могли пользоваться любыми источниками, недоступными для обычных полицейских и для уголовного розыска.

– Гампер написал, – вдруг подала голос Бьорк.

– М-м? – Бранд был занят машиной, которая упорно не уступала ему полосу для обгона, сколько бы он ни моргал дальним светом. Более того, казалось, водитель только замедлялся.

– Наверное, из-за той аварии, – пояснила Бьорк.

Бранд дал газу, перестроился и обогнал справа.

– Про доктора Ферста? – спросил он, продолжая смотреть на дорогу и игнорируя того сзади, который моргал в ответ, пока не потерялся в тумане.

– Да. Он пишет, вскрытия не было. Однозначно несчастный случай. Труп не исследовали и кремировали.

– Тогда этот след можно забыть.

– Похоже на то.

Бьорк опять открыла экран – явный признак того, что больше она ничего не скажет.

Кристиану надоело молчать.

– Вы в это верите? – не унимался он.

Ей понадобилось несколько секунд.

– Во что? Что он мертв?

– Что за всем стоит Ферст?

Молчание.

Бранд обгонял большой грузовик, который ровно в тот самый момент наехал на колею с водой, – и поток воды с силой хлестнул по их лобовому стеклу. Громкий звук заставил Ингу вздрогнуть. Бранд почувствовал толчок по отдаче руля. Но больше ничего не произошло.

– Кто это вообще? – задал он вопрос, который давно не давал ему покоя. – Вы говорите, что знали его под другим именем.

– Брам Шпикер.

«Брам Шпикер», – повторил про себя Бранд. Что это такое? Понятно, что имя? Но откуда? Англия?

– Он из Нидерландов, – пояснила она, будто прочитав его мысли. – Мы знаем, что он несколько раз менял имя. Брам Шпикер, Штефан Болль, Маркус Ферст. Как и место жительства. Люксембург, Лейпциг...

– И Больцано, – добавил Бранд. Он вспомнил рассказ доктора Рени. Врач-самозванец работал в косметологической клинике в Люксембурге, пока не отозвали его лицензию. Теперь он понимал почему.

– Верно.

– А он выдавал себя за врача?

– Он был врачом. Хотя да, непохоже, – ответила она и умолкла.

– Что? – не отставал Бранд.

Бьорк не ответила. Не знала ответа? Или не хотела отвечать?

Но Кристиана так легко было не остановить.

– Он нам нужен, чтобы остановить Охоту, так? И если он мертв, это будет трудно.

– Да, в этом и есть наша проблема.

– Но кто-то же должен был это запустить или как?

– Игра идет сама по себе. Все, что нужно, – это сервер и точка старта. И она могла быть задана месяцами или годами ранее.

Бранд сморщил нос. Это действительно все усложняло. Если нельзя поймать главаря банды, хочешь не хочешь, придется ловить отдельных Охотников, число которых теоретически может быть сколь угодно большим.

Или обеспечивать безопасность жертв...

– Что нам вообще известно о жертвах?

Бьорк шумно выдохнула. Понятно, своими вопросами он действовал ей на нервы. Но все же решил рискнуть.

– Я имею в виду, кроме того, что у них у всех есть невидимый скорпион.

– Мы знаем, сколько их, где они живут и как выглядят.

– У вас есть фотографии? – изумился Бранд. – И в чем тогда проблема?

– Они понятия не имеют.

– Так распространите фотографии и потом найдите жертвам убежище. Это так трудно?

– Они ни о чем не догадываются, – повторила она.

Бранду хотелось выругаться, но он прикусил язык. Они ни о чем не догадываются. Он уставился на дорогу, на огни едущих впереди машин и затем вверх, в темно-серое небо, в котором теперь вспыхивали молнии.

Бьорк произнесла какое-то бранное словечко, какое, Бранд не понял. Наверное, по-шведски. После чего захлопнула компьютер.

– Вы сердитесь?

– Нет. Но как вы думаете, чем я все время занимаюсь? Конечно, мы хотим найти людей до того, как это сделает Охотник. Но мы не можем просто гулять по городу и спрашивать о них прохожих. Попробуйте найти кого-нибудь в миллионном городе по фотографии. Кроме того, тем самым мы только подтолкнем человека ко всяким глупостям и притянем ненужное внимание. Угадайте, почему мы санкционировали запрет на опубликование информации.

– То есть вы в самом деле пытаетесь найти жертв? Вы с вашим компьютером?

– Если бы интернет работал нормально, я как раз бы этим и занималась, да.

– Как? – только и спросил он. Прозвучало дерзко и с издевкой.

Она молчала.

– Фотки из отпуска? – поддел он ее фразой, которая вчера вывела ее из себя.

Она хохотнула.

– Вы действительно чересчур любопытный, Бранд. Вам уже говорили?

– В последнее время нет, – без всякого лукавства ответил он и подождал объяснений. Но их не последовало. Вместо объяснений у Бьорк зазвонил телефон.

– Да?.. Ладно... Нет, интернета нет... Понятия не имею, мы тут постоянно в пробке. Делаем все возможное, Юлиан... Тогда найдите ее любым способом. Нам нужны все фотографии, какие можно раздобыть. В Гамбурге кто-то есть? Как это... Что? – напряженно произнесла женщина, после чего некоторое время слушала молча. – Что с запретом на распространение информации? Как они могли передать журналистам ориентировку? Черт! – рявкнула она и дала отбой.

– Что? Что случилось?

– Впечатление такое, что у нас в Игре психопат.

– Только один?

– Нам надо в Берлин. Срочно.

43

Старое крестьянское подворье они обнаружили почти час назад на окраине небольшого леса недалеко от Штеттина. Медленно подъехали, готовые в любой момент развернуться и удрать. Это место не только выглядело необжитым – там действительно никто не жил. Обширный участок был обнесен забором. На огромном плакате написано, что в скором времени здесь появится новый жилой квартал. Ниже – рекламный слоган на немецком, что удивило Мави. Видимо, для привлечения платежеспособных соседей: граница с Германией проходила совсем рядом.

Машину они оставили в пустом сарае. Старый крестьянский дом был не заперт. Внутри все выглядело так, будто здесь еще недавно жили. Отсутствовали предметы обихода, но сохранилась старая мебель, посуда и прочая утварь. Свет был отключен, вода тоже, но ничего из этого им было не нужно. Только надежное укрытие от непогоды, которое они и нашли.

Вот уже несколько минут Мави сидела за столом и смотрела в топку кухонной печи. Огонь потихоньку гас. Скоро погаснет совсем. Она уже хотела встать и попытаться его раздуть, но тут вернулся Силас.

– Смотри! – показал он на четыре или пять одеял, которые держал под мышкой. – Наверху еще есть. – Он взял одно из них, встряхнул и укутал им плечи Мави.

Она приняла его с благодарностью. Неважно, что от одеяла шел запах, важно, что она согреется. Холод пробрал ее до костей, хотя печка в машине была включена на полную мощность всю дорогу и волосы, и одежда давно высохли.

На пути им снова попадались поваленные шквалом деревья и другие препятствия. Но они справились. Уже завтра Мави могла бы отыскать адвоката, составившего договор с фон Науэнштайнами. Силас посмотрел в телефоне, что та адвокатская контора существовала до сих пор – прямо в центре города. Мави пойдет туда и не уйдет, пока не получит ответы на свои вопросы.

Осталось перетерпеть эту ночь. Подворье было идеальным пристанищем. Заселиться в отель им с Силасом невозможно даже при наличии денег. Мави не могла предъявить удостоверение личности, а если бы могла, существовала опасность, что ее выдадут полиции. Девочка не знала, объявлена ли она в розыск: она не смотрела новости. Но если по телевизору спекулировали по поводу ее побега, вероятнее всего, так и было.

Силас возился с печкой. Она смотрела, как он положил друг на друга щепки, а большие поленья расположил таким образом, чтобы они стояли по ходу тяги. Теперь он поджег бумагу и засунул ее внутрь этого костра.

Пламя вспыхнуло с новой силой. Мави смотрела на него. На несколько минут ей удалось представить себя в другой реальности, в которой не было ни побега, ни мертвых, ни страданий. Только они с Силасом на этом дворе, где они, например, держат приют для животных. Да, она бы хотела так. Мави любила животных. Только у нее никогда не было возможности проявить эту любовь. У «матери» была аллергия на всех и вся, кроме людей, а иногда и на них тоже. Теперь она мертва. Она и «отец».

Резня в Гамбурге.

Силас потрогал трубу и кивнул.

– Вот теперь тянет. Скоро нагреется.

Мави обрадовалась. Это маленькое счастье, а счастьем она была не избалована, поэтому с благодарностью принимала что есть, даже если речь шла о банальном тепле. Она надеялась, что дым не привлечет ненужного внимания. Что они останутся одни. Только он и она, до утра.

Силас сел рядом за стол. Перед ними лежали покупки с бензоколонки. Когда бензин почти закончился, они наткнулись на маленькую заправочную станцию у дороги. Мави осталась в машине. Силас, кроме бензина, накупил еще всякой ерунды и попить – ничего лучше там не было. Но и этого оказалось больше, чем достаточно. Шоколадные батончики, чипсы, мармеладные мишки, кола, минеральная вода и прочее. В крайнем случае этим можно питаться несколько дней.

Договор лежал на столе. Мави намеревалась изучить его внимательнее, но совершенно не могла сосредоточиться. На улице из-за ветра давно стемнело. Маленькой свечки на столе едва хватало, огонь из печки тоже особо не спасал. Скоро останется только свечка, ее мерцание будет плясать на их лицах, а читать станет невозможно.

– Возьми чего-нибудь, – сказал Силас.

Она не была голодна, но подкрепиться было нужно, поэтому надорвала пачку чипсов и засунула сразу несколько себе в рот. Силас последовал ее примеру. Пока жевал, улыбнулся ей своей фирменной улыбкой, от которой так мило проявлялась на подбородке ямочка. Мави не могла отвести от нее глаз. Силас явно превосходил внешне остальных парней класса. И вот он сидит теперь прямо напротив, так близко, что стоит слегка протянуть руку, и вот он. Она ответила на улыбку. Старый крестьянский дом, в котором, кроме них, никого. Еще неделю назад она о таком лишь мечтать могла. Теперь все наяву. Но эта явь была частью кошмара – той явью, которой она никогда не хотела.

– Узнала что-то новое? – спросил Силас, кивнув на договор.

Мави помотала головой. Основные положения она прочла еще вчера ночью. Что-то про пятьсот тысяч евро, которые получат фон Науэнштайны, если будут содержать ее до восемнадцати лет. Документ именовался как «Договор об осуществлении опеки» и датировался годом уже после ее рождения. Далее стояла помета «Конфиденциально». Основная часть текста была написана таким непонятным юридическим языком, что после первых фраз отключаешься. Но адвокат завтра точно все разъяснит.

Она поежилась. И почему она никак не может согреться? Каждым сантиметром кожи она чувствовала, что провела несколько часов в ледяной воде. Она заболела? У нее жар?

Силас заметил, что она мерзнет, привстал со скамейки, на которой они сидели, и придвинулся к ней. Потом положил правую руку ей на плечо и притянул к себе. Хотя на нем была всего-то футболка, Мави сразу ощутила его тепло.

Она наклонилась к нему и положила голову ему на плечо. Он поцеловал ей волосы, погладил по голове, обнял крепче. Ей хотелось свернуться в клубок в его объятиях. Хотелось большего. Вдруг ей стало тепло, но это тепло исходило от нее самой, оно нарастало, пока Мави не ощутила потребность выплеснуть его наружу. Бабочки в животе – те самые, что и во время танца на вечеринке, за считаные секунды до того, как Силас обнаружил скорпиона...

Скорпион...

Она запретила себе думать о проклятой татуировке, из-за которой и так уже столько всего произошло. Точнее, о том, что стояло за всем этим. Сегодня она уже ничего не добавит к своему знанию, сколько ни ломай голову. Завтра она отправится на поиски правды с новыми силами. Но сегодня она здесь. С Силасом.

Губами она искала его губы. В первый момент он отпрянул. Но Мави продолжала, еще ближе придвинулась к нему, открыла рот. Просто удивительно, что именно она проявляла инициативу, но ей казалось это правильным. Она почувствовала кончик его языка. Вкус его слюны. Бабочек добавилось.

– Мави... – сказал он и мягко отодвинул ее от себя. – Может, лучше, если мы... Я имею в виду, мне нравится, даже очень, ты мне нравишься, но я не уверен, что тебе это сейчас нужно...

Она не отвечала, только снова прижала его к себе, губы к губам, язык к языку. Их дыхание стало единым целым, она вдыхала поток выдыхаемого им воздуха, ощущала его тепло на своих губах. Она обняла его, гладила по бедрам, прижималась все теснее. Она знала, что он не пойдет дальше, чем она позволит.

В какой-то момент Силас притащил из другой комнаты матрац и положил его возле печки. Там они прижались друг к другу, завернувшись в шерстяные одеяла, целовались, изучая руками тела друг друга, и Мави оставалось чуть-чуть, чтобы окончательно пойти на то, что называется «первым разом». Ни у кого в мире, наверное, не было такого первого раза, если учесть все обстоятельства и изменения, произошедшие в ее жизни. Однако, возможно, это как раз и было причиной не делать этого сегодня, остановиться и сохранить девственность до того момента, когда она сможет с уверенностью сказать, кто она и что может ему дать, – нет, – подарить. Как и любая девушка на этой земле, она мечтала о том, что «первый раз» у нее будет особенным. Желанным. Здесь, в этом доме, секс случился бы «походя».

«Скоро, Силас, – думала она. – Скоро. С тобой».

Она положила голову ему на грудь, слушая, как бьется его сердце, он тоже затих и не шевелился. Немного погодя она заметила, что удары сердца стали ровнее, дыхание – тяжелее. Его тело расслабилось. Мави поняла, что юноша заснул. В эти минуты, у него на груди, все было легко, все было хорошо. Даже если все совсем не было хорошо.

Печка отдавала тепло в комнату. Снаружи завывал ветер, дождь колотил в окно, но здесь было сухо и уютно. Здесь они были в безопасности.

Мави закрыла глаза.

44

Бранд проехал через узкую арку во внутренний двор Старой Ратуши на Клостерштрассе. Как сказали ему Бьорк и ее умный телефон, здесь должно было находиться Федеральное ведомство по охране конституции.

«Наконец-то», – подумал Кристиан и увидел высокого мужчину с зонтом, который рукой показал ему на свободное парковочное место.

– О нет, – простонала Бьорк.

– Вы его знаете?

– Дюшан, – ответила она таким тоном, которым могла бы объявить о чьей-то смерти.

Выйдя из машины, она представила их друг другу.

– Кристиан Бранд, спецподразделение «Кобра», Австрия... Эрик Дюшан, Police judiciaire, Франция.

– Приятно, – сказал француз и протянул руку. Его нарочито крепкое рукопожатие было неожиданным, но мужчина не сплоховал и пожал Дюшану руку так, что в результате что-то хрустнуло и отнюдь не у Бранда. Дюшан сделал вид, что так и надо, и повел их к нужному входу. Там он придержал для них дверь, и Бранд, проходя мимо, как будто отметил на лице француза болезненные подергивания.

– На самый верх! – крикнул тот вслед Бьорк, которая уже завернула за угол.

На верхнем этаже у них затребовали удостоверения личности и попросили ждать, пока их не позовут. К своему удивлению, человека, который вскоре спешно подошел к ним, Бранд знал. Тот тип, что обсуждал с ним формальности в первый день в Больцано.

«Кирххоф», – вспомнил Бранд.

Кирххоф и Бьорк обнялись, и у Бранда это вызвало раздражение. «С чего это Бьорк обнимается со своим боссом?» – пронеслось у него в голове до того, как Кирххоф обратился к нему.

– Вы вернули ее мне в целости и сохранности. Молодец! – пошутил он и задержал его руку в своей чуть дольше необходимого.

– Всегда пожалуйста, – смущенно ответил Бранд, ничего более остроумного ему в голову не пришло.

– Пойдем, Юлиан, – поторопила Бьорк своего начальника. – И давай я уже начну.

– Вот такая она. Никогда не отдыхает. Никогда. Ну ладно. – Кирххоф развернулся на каблуках и пошел впереди них в ту часть здания, которая, если смотреть с улицы, выглядела на удивление современно. Там они миновали еще один кордон. Женщина – она не представилась – проводила их в какую-то комнату.

– Так, Инга. Теперь ты тут заправляешь, – сказал Кирххоф и сделал рукой пригласительный жест, указав на стену с мониторами.

– Ее влажные мечты, – прогнусавил на ухо Бранду подошедший сзади Дюшан и захихикал.

Бьорк сделала вид, что не услышала насмешки. Она села на крутящийся стул за контрольным пультом рядом с мужчиной, которому быстро дала указание дать ей все имеющиеся в распоряжении источники изображений. Он загрузил разные списки, она выбрала отдельные строчки, и мужчина кивнул. На мониторах загорались одна за другой камеры. Бьорк, видимо, смотрела на все сразу.

– Это будет небыстро, – заметил Кирххоф, который незаметно подошел сзади и положил руку Бранду на шею. Бранд с трудом подавил инстинктивное желание уйти корпусом вперед и дать локтем Кирххофу под дых.

Дюшан, который предусмотрительно стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, поглядел на него, ухмыльнулся и сложил губы в поцелуйчик – на мгновение, но чуть дольше, чем нужно.

Значит, телесные контакты Кирххофа распространялись не только на Бьорк и, скорее всего, не имели отношения ни к совместной службе, ни к сексуальной ориентации, ни к чему-либо еще. Кирххоф был одним из тех ужасных людей, для которых прикосновения наравне с беседой были неотъемлемой частью коммуникации. Кристиан решил впредь держаться от него на расстоянии вытянутой руки.

Наконец мужчина его отпустил, скрестил руки и посмотрел на Бьорк.

– Впечатляет, а? – последовал комментарий по поводу ее работы, на этот раз без прикосновений.

– А что она делает? – спросил Бранд, этот вопрос мучил его еще с Больцано. Мысль о том, что один человек в состоянии запомнить все, что демонстрируют эти мониторы, или даже узнать на них кого-то, была просто абсурдной.

– Вы знаете, что такое суперраспознаватель?

Бранд вскинул брови. Да, безусловно, он знал. Недавно смотрел об этом документальный фильм. Люди, которые не забывают лица?

– Они запоминают лица и могут восстановить их в памяти в совершенно иных обстоятельствах – с бородой, без бороды, четкое или размытое, молодое, старое – как угодно. Некоторые люди справляются с этим лучше компьютерных программ. Лучше всякого искусственного интеллекта, чтоб вы знали!

До Бранда, кажется, дошло.

– То есть Бьорк... суперраспознаватель?

– В точку! – ответил Кирххоф как-то с нажимом. Тут же стало ясно, почему он в Больцано назвал ее «своим самым ценным работником». По всей видимости, в этой погоне за Охотниками он действительно рассчитывал на ее способности.

– Она пытается отыскать жертв, верно? – спросил Бранд, который решил не упустить случая раздобыть информацию из первых рук.

– В точку, – ответил Кирххоф. Это, видимо, было его любимым словом.

– И сколько их вообще?

– Жертв? Пять, судя по всему.

Бранду показалось, что ответ прозвучал уныло. Пять из двенадцати означало, что семеро уже мертвы или – как в случае с Петером Грубером из Больцно – были прокляты прожить остаток жизни с ампутированными конечностями.

– Двоих мы, слава богу, сумели обезопасить, – добавил Кирххоф. – Остались трое.

– Вам известно, как они выглядят и где живут.

– В точку.

– А связь?

– Что?

– Что связывает жертв? На основании сходства их все же легче искать, так?

– Что сказать? Конечно, так было бы удобнее. Вот только их нет.

– Неужели?

– Это все усложняет. Люди просто оказались не в то время не в том месте.

– Доктор Ферст. Или как там его раньше звали? Шпикер?

Кирххоф вскинул брови.

– Я смотрю, вы в Больцано не только безопасность обеспечивали. Достойно уважения. Нечасто встретишь спецназовца, которому не все равно, в кого и зачем он палит.

Бранду на какое-то мгновение это польстило, но ответа на свой вопрос он не услышал.

– Ведь этот человек стоит за всем, так?

– Инга... то есть госпожа Бьорк считает так, да. Я привык ей доверять в таких делах.

Бранд кивнул и опять посмотрел в сторону Бьорк. Она сидела с закатанными рукавами, как будто забыв, что ее странная татуировка оказалась у всех на виду. Бранд нашел ее потрясающей. Особенно характер контуров, за которым чувствовалась рука художника. Интересно, как это – рисовать на коже? И сколько времени уходит, чтобы покрыть татуировкой все тело? И кто согласится на эти мытарства? «Встречная боль», – сказала тогда Инга...

Вдруг он уловил какое-то оживление. Бьорк уже несколько минут раз за разом, поставив на зум, просматривала один и тот же видеофрагмент, снятый на вокзале. Молодая женщина сидит на скамейке. Чуть погодя к ней присоединяется юноша. Вскоре они вместе убегают, за ними гонятся двое парней. Бранд подумал, что Бьорк наконец что-то нашла, но нет – она помотала головой, потерла себе виски и переключилась на другие кадры.

– Но он же мертв, – сказал Бранд Кирххофу.

– А?

– Доктор Ферст. Или Шпикер, или как его там. Это человек мертв. Смертельное ДТП в прошлом году в Больцано.

– Да, я читал отчет, – кивнул Кирххоф. – Я вам так скажу, Бранд, этот кейс доведет меня до ручки. – Он тяжело вздохнул, поправил очки, положил правую руку на плечо Кристиану и надавил, словно хотел помассировать. Затем отпустил и вышел из комнаты.

Дюшан остался. Французский коллега по-прежнему подпирал стенку и смотрел на мониторы – то ли из профессионального интереса, то ли просто смотрел на бегущие картинки как обычный человек. Скорее последнее. Дюшан был похож на ребенка перед телевизором.

Бранд подошел к Бьорк и немного склонился.

– У нас что-нибудь есть? – спросил он, не особо надеясь на ответ.

Сначала она не отреагировала. Потом посмотрела на него снизу вверх и сказала:

– Я увидела девушку, которая исчезла из Гамбурга. Она около трех часов ночи была на вокзале. Но дальше след теряется.

Бранд вспомнил телефонный разговор в машине, в нем упоминался Гамбург.

– Одна из жертв?

– Верно. Одна из тех, которых пока не поймали. Но что нам это дает?

– Вам, наверное, лучше немного отдохнуть, – предложил Бранд. Сколько она уже на ногах? И спала ли вообще?

Она зевнула, натянула рукава на запястья и сказала:

– Нет, нельзя. Все говорит о том, что вот-вот наступит какой-то финал.

– Финал? Как это? Где?

– Сейчас, кажется, все движется в нашу сторону, – последовал загадочный ответ.

– Что вы имеете в виду? Сюда? В Берлин?

– Точнее я сказать не могу, я так чувствую. Что-то, что не согласуется с постами Охотников на форуме. Ничего конкретного не пишут, но жертв стало меньше, и напряжение постоянно нарастает. И девушка из Гамбурга сейчас – самая легкая цель. Наверное, она там ждала первого поезда на Берлин.

– Она хотела сюда?

– Или просто убежать. Берлин – транзитный пункт. Вот... – Бьорк открыла полицейский отчет. Бранд пробежал по строчкам и вытаращил глаза.

– Они же это несерьезно? – Он замотал головой. – Они подозревают в содеянном дочь семейства?

– Кажется, что за Мави фон Науэнштайн следит полмира. Будет настоящим чудом, если коллеги отыщут ее раньше Охотников.

– Тогда нам нужно ее найти!

– В точку, – повторила Бьорк любимое слово Кирххофа.

– Я могу быть полезен?

Она покачала головой, снова зевнула, но потом ей как будто пришла в голову идея.

– Вы могли бы мне... Я имею в виду, если вам будет нетрудно... – мялась она.

До Бранда дошло.

– Кофе? – подал он идею.

– И покрепче. – И она одарила его улыбкой, напомнившей ту в самолете, перед тем, как она... это самое.

– Принесу вам чего-нибудь, – сказал Бранд, вышел из комнаты и отправился на поиски большой банки энергетика.

45

Адам вошел в новый, но одновременно какой-то запущенный отель на Отто-фон-Герике-Штрассе. Один из тех ничем не примечательных домов, где никому ни до кого нет дела. Будучи уверен, что не привлечет к себе внимания как посторонний, он совершенно спокойно прошагал через холл к лифтам. После чего нажал на кнопку вызова и стал ждать.

Адаму удалось еще немного поспать, после чего он занялся приведением себя в порядок, то есть «подгонкой» внешнего вида под Кирковски, известного под именем Удо Линденберг. Не хватало только солнечных очков и шляпы, но это смотрелось бы слегка нелепо.

Музыка звучала фоном и терялась в суете холла.

Азиатского вида мужчина толкал тележку для уборки. В воздухе стоял запах чистящих средств, ароматизатора воздуха, разлитого пива и человеческих испарений. Где-то горланила мужская компания, пили за здоровье.

Адам дохнул себе на ладонь, понюхал – все в порядке. На свой пропахший потом костюм, в котором он был на техно-нон-стоп-вечеринке, он брызнул чуть больше парфюма. По крайней мере, рубашка под ним была свежая, а узкий галстук – практически новый.

Приехал лифт. Кроме Адама, в ожидании лифта собрались еще трое: влюбленная парочка, без ума друг от друга, и мужчина – на вид бизнес-консультант. Войдя внутрь, Адам нажал на кнопку четвертого этажа.

Его попутчики вышли на третьем этаже. «Последний шанс», – мелькнуло у него в голове вместе с мыслью, не свинтить ли отсюда, но уговор есть уговор.

На четвертом он вышел и повернул в коридор налево.

Нашел дверь с табличкой четыреста двенадцать. Номер находился в самом конце. Евалина чего-то там, как ее назвал Кирковски, похоже, ценила уединенность. Или ей случайно попался этот номер. «Случайностей не бывает», – напомнил он себе. Может, она была из тех громких постояльцев, на которых жалуется пол-этажа, когда они входят в раж. Ему нравился этот тип женщин. Такие обещают море удовольствия.

Он постучал.

Дверь открылась, хотя звуков шагов слышно не было. Внутри было темно, если не считать мерцающего пламени свечи, частично скрытого пышной фигурой в проеме.

– Мик Кирковски? – спросила хозяйка с русским акцентом.

– Да, – ответил он, надеясь, что головокружение пройдет.

– Входите.

Адам прошел мимо нее. Перед тем как за ним захлопнулась дверь, он бросил взгляд через плечо. То, что он увидел, ему понравилось. Длинные рыжеватые волосы, черный латекс. Хорошая фигура. Фантастические ноги. Большего в полумраке разглядеть не удалось.

Ну спасибо тебе, Мик!

– Приятно познакомиться, – сказала она и протянула ему бокал шампанского.

Латексные перчатки.

– Взаимно.

Его глаза еще не привыкли к скудному свету от двух свечей, стоявших на прикроватных тумбочках. По всей видимости, русская привезла их с собой – в таких отелях подобные вещи не приняты. Как и принадлежности, которые он приметил на кровати. Наручники, продолговатый предмет, возможно, дилдо или бутылка с гелем. Знатно она подготовилась к вечеру.

– Пять тысяч? – спросил он.

– Ах да, деньги. – Она подошла к полке, вернулась и что-то вложила ему в руку. – Пожалуйста.

Ему нравилось ее раскатистое «р» и то, как она растягивала гласные. Акцент его будоражил. И все же сначала нужно было уладить формальности. Пачка денег в руке была увесистой. Для уверенности он подержал ее на свету, прикинув сумму.

– Можете мне доверять, Мик, – сказала она. Он почувствовал ее пальцы на своей шее. После них остался влажный след, на который она подула, вызвав у него приятную дрожь.

Все-таки ему хотелось включить ненадолго свет и пересчитать купюры. Но свидание и не должно проходить гладко. Кроме того, ему нравились женщины, которые знали, чего хотят, а она хотела его, сейчас же.

– Сними одежду.

Он ухмыльнулся, выпил глоток шампанского и поставил бокал. Затем подошел к женщине и потрогал ее облегающий все тело костюм. Он любил латекс.

– Не с меня. Ты разденься!

Он удивился. А чего он ожидал? Очевидно, ей нравилась ведущая роль, и она сама решит, когда выскользнуть из латексной оболочки. Ее хриплый властный голос возбуждал его. Он снял черные полуботинки, затем брюки и сунул деньги в карман. Следом шли галстук и рубашка и, наконец, боксеры, которые, засунув за пояс оба больших пальца, он медленно стянул, чтобы продемонстрировать свой самый крупный капитал.

Самый крупный капитал Мика. То, что объединяло их. Причина, по которой Кирковски был столь популярен.

Однажды, стоя в душе после футбольной тренировки, они с Миком заметили, что у остальных представителей мужской половины хозяйство было явно похуже, чем у них обоих. Из этого обстоятельства в какой-то момент возникла идея использовать Адама в качестве двойника. И вот он явился. Адам Кун, двадцать четыре года, студент и пенис-двойник.

Она коснулась его. Он почувствовал латекс. Ощутил дыхание у себя на груди. Он вытянул ей навстречу руку, но она отвела ее. Вместо этого начала массировать ему член, пока тот не стал твердым и не подался вперед. Еще один важный для клиентов критерий.

– Хорошо. Ложись.

Он опустился на постель и почувствовал, что она затянута пленкой. Еще интереснее. Не просто так были обещаны эти пять штук. В лучшем случае она затеет некую масло-латексную игру, в худшем – она из тех, кому нравится, когда мочатся или еще чего менее аппетитное...

Дальше он подумать не успел: она взяла его левую руку и отвела ее в сторону. Следом щелкнули наручники.

Вообще-то, ему нравилось быть в роли плененного. Однако теперь он колебался между возбуждением и протестом. Нельзя терять контроль. Чего доброго, она в результате сбежит со всеми деньгами и вещами, и придется ему объяснять администрации отеля, или даже полиции и пожарным, или еще, не дай бог, каким-нибудь репортерам, что случилось. Для них такой сюжет – лакомая добыча.

– Это обязательно? – спросил он с наигранной беспечностью.

Она хрипло засмеялась и обошла кровать с другой стороны, чтобы защелкнуть на нем браслет и там. Вскоре обе его руки и обе ноги были прикованы. Делала она это, по его ощущениям, умело и довольно жестко. Тем временем возбуждение брало верх. Она подставила ему ко рту фетиш-кляп с силиконовым наконечником. Он с готовностью открыл рот.

Затем взяла продолговатый предмет, который он принял за фаллоимитатор, и нажала кнопку.

Вспыхнул фиолетовый свет.

УФ-лампа?

Она запрыгнула к нему на постель и посветила. Он видывал странных женщин, но эта не шла ни в какое сравнение.

– Где оно? – спросила она, словно ждала какого-то ответа, одновременно шаря по его телу пятном света.

– Где – что? – подумал он.

– Повернись на бок! – потребовала она, неожиданно ловко перекатила его влево, вправо, освещая все участки тела.

– Блин, Мик. Где тату? – заорала она, в голосе внезапно не осталось ничего русского. Как, впрочем, и женского.

Адам сообразил, что попал в ловушку. Клиентка оказалась клиентом, и речь тут шла вовсе не о сексе, а о чем-то другом. Но о чем бы она ни шла, он тут был ни при чем! Он дернул наручники, но едва мог двинуться. Хотел закричать, дать ей – ему – понять, что он вместо Мика, что они сжульничали, потому что его приятель вечно обдолбан для таких поручений, – но, разумеется, никаких шансов объясниться не было.

Когда в фиолетовом свете сверкнуло лезвие, возбуждение переросло в неприкрытый страх.

– Тогда мы сделаем, как будто она есть, Мик. Или как там тебя зовут, – сказал мужчина, встал на колени между ног Адама и приставил скальпель к его пенису.

46

Марлис пребывала в хорошем настроении. Не только сегодня, но и вообще. В последние годы ей казалось, что каждый следующий день лучше предыдущего. Она была женщиной в расцвете сил и, несмотря на увечье, во всех отношениях активна и даже спортивна. Ей самой с трудом верилось, что теперь она проезжала на велосипеде тридцать, а в удачные дни и пятьдесят километров. С электроприводом, конечно. Но сам факт, что она демонстрировала такие успехи с протезом, поощрял ее продолжать.

Да и во всех других начинаниях для Марлис существовало лишь одно направление – в гору. Слишком уж долго она плыла по течению, не видя открывающихся перед ней возможностей. Главным виновником всему был Хайнц. Половину жизни она пряталась – все в угоду мужу, который мог спокойно делать свою медицинскую карьеру. На ней были дом и дети, она работала бесплатно и без благодарности. Но теперь с этим покончено. Как с детьми, которые давно съехали, так и с Хайнцем.

Теперь она жила в квартире, где было положено начало большим переменам. Оттуда было рукой подать до центра города, до парков, до чего угодно. С момента переезда она ни разу не соскучилась по их большому дому.

Скоро закончится бракоразводный процесс. В свои пятьдесят пять она сможет работать еще пять – десять лет, после чего получит скромную пенсию, которой должно хватить на жизнь. Но Хайнцу все равно придется раскошелиться. Он должен ей половину всего. В том числе половину дома. Ей было совершенно не жаль, если его придется продать, чтобы покрыть расходы на развод. Вместе с финансовой подушкой, которую она обеспечила себе в последние годы, укрывая деньги от налоговых органов, у Марлис были средства на более чем безбедную жизнь.

Но завтра – это завтра, а сегодня – это сегодня. Она хотела жить здесь и сейчас, не дрожа за каждый цент. Так она и делала. Практика процветала. Марлис все больше приходилось отказывать пациентам. Хотя она тарифы взвинтила, и менее чем за пятьсот евро в час не работала. Она умела продать свои услуги. И она знала себе цену.

Женщина подъехала к дому, в котором теперь жила. Его старый фасад давно нуждался в ремонте, о чем она несколько раз говорила управляющей компании. Внутри шик, снаружи пшик. Лифт так периодически и барахлил, а на лестничной клетке и в коридорах не помешало бы заново покрасить стены. Она пыталась найти соседей, готовых вместе с ней заниматься проектом по улучшению облика дома, но до чего же люди были безразличны к тому, как выглядело пространство за пределами их собственных четырех стен.

Марлис поставила электробайк в стойку для велосипедов, застегнула замок и вытащила аккумулятор, чтобы не украли. Еще один момент, который не давал ей покоя. В старом доме не было возможности оставлять внизу ценные вещи, такие как, например, подобный велосипед. Можно было бы снять где-нибудь неподалеку гараж, но поскольку у нее не было машины, то целый гараж, пожалуй, был ни к чему.

Поднявшись в квартиру, она сразу прошла в ванную, приняла душ, после вытерлась большим махровым полотенцем, пристегнула протез и завернулась в халат. Волосы она посушит чуть позже, но сначала позволит себе хороший аперитив. Может, бокал белого? Или «Кампари сода»? Или сегодня один из тех дней, когда лучше всего подойдет пиво?

«А может, и то, и другое, и третье?» – подумала она и засмеялась. Окрыленная, толкнула дверь ванной комнаты и вышла в маленькую гостиную.

Она не сразу его увидела.

Только после того, как наклонилась к холодильнику и услышала за спиной шуршание, Марлис поняла, что в квартире не одна.

Сразу же почувствовала покалывание в правой ноге. Потом во всем теле. Дышалось с трудом. Она медленно выпрямилась и повернулась.

– Привет, Марлис, – произнес он мягким голосом.

Она с облегчением выдохнула.

– Штефан! Господи, как ты меня напугал! Что ты здесь делаешь?

«Как ты сюда попал?» – вертелось у нее на языке, хотя ответ был очевиден. У него в течение нескольких месяцев был ее ключ, а теперь он, видимо, сделал копию.

– Я думала, тебя...

– Что?

Она помотала головой, он тоже ничего не сказал. Она думала, его посадили. За что – она не знала. Но она никогда его не боялась и теперь не собиралась. Скорее ее отталкивал его вид. Настолько, что в том числе и поэтому она положила их отношениям конец.

Он все так же брился налысо, причем не ограничивался волосами на голове. На всем теле не должно быть ни единого волоска, почему, он пытался ей объяснить еще во времена их отношений, но совершенно неубедительно. Он все время носился с этим своим сном, какими-то ангелами на небе и в преисподней, магическим треугольником смерти, последней большой несправедливостью и так далее. Религиозные фантазии – это хорошо, но если ради них начинаешь сбривать себе волосяной покров с головы до пят, это, определенно, перебор. А какие у него были прекрасные волосы!

Штефан сильно похудел, он стал таким же, как и в день их знакомства. Было заметно, как на него подействовало их расставание.

Так тебе и надо, ненормальный.

«Надо было поменять замок», – подумала Марлис. Но она всегда ленилась.

– Я разве не говорила, что мне нужно личное пространство? Ты больше не можешь просто так тут разгуливать, – разозлилась она. Ее охватила ярость. – Не делай так больше, слышишь? Никогда не делай! Оставь меня в покое!

Казалось, его это задело, он опустил взгляд и посмотрел себе на руки. Когда они были вместе, он своей кротостью вечно доводил ее до белого каления. Как можно демонстрировать такое добросердечие и сносить все, чего от тебя хотят?

Но что толку перебирать это в мыслях? Марлис он был больше не нужен. Дела у нее и без того шли хорошо.

– Уходи! – потребовала она, зная, что он послушается. Он всегда покорялся ее воле.

Он уставился на ее протез, выглядывавший из-под халата. Он возбудился, потому и пришел? Это ее тоже возмущало. Она ненавидела, что отсутствующая нога замещала ее саму.

– Уходи сейчас же!

Он снова посмотрел на свои руки. Потом медленно втянул воздух и сказал:

– Ты ведь помнишь, как важно для меня доверие?

Она не могла этого больше слышать. Опять он со своим доверием. Доверие то, доверие се. Неужели нельзя прожить хоть день, чтобы не докучать людям этой бредятиной? Что он от нее хочет? Она ему доверяла, слушала про его дурацкие воображаемые путешествия, спала с ним, много раз. С каким горем он явился на сей раз?

– Ты злоупотребила моим доверием, – тихо сказал он.

Тут ей вдруг стало не по себе. Она невольно припомнила, как он рассказывал о том, кому доверял раньше. До Марлис. Того, которому пришлось умереть, как он выразился во время самой первой их встречи.

По мере того как Штефан ей стал надоедать, она искала причины порвать с ним, и тут всплыла эта история.

– Ты убил его, – обвиняла она его тогда.

– Конечно, нет!

– Как же нет? Ты сказал, ему пришлось умереть!

– Он... Он убил себя. Из-за меня.

– Это как?

– Потому что он не смог мне помочь. Не сумел.

– Не сумел чего?

– Мой... сон. Ты о нем знаешь. Мой большой сон. Мне, как и раньше, не хватает одного ангела. Небесного ангела. Ты мне поможешь, Марлис? Ты знаешь... небесного ангела?

С тех пор ей стало ясно, что он не только съехал с катушек, но и будет выставлять все новые неприятные требования, выполнить которые она не в состоянии. Что делать? Ей тоже надо себя убить? Она не хотела бросать вызов своему счастью. И вскоре после того разговора они расстались.

– Выметайся, или я вызову полицию!

Он тут же подошел к ней, размахнулся и со всей мочи ударил ее по лицу. Марлис потеряла равновесие и упала на пол. Совершенно сбитая с толку, она схватилась за щеку. «Как мне сегодня вечером идти на танцы?» – пронеслось у нее в голове, но сейчас это была, вероятно, наименьшая из ее проблем.

Она с трудом поднялась на ноги. Хотела подойти к столу, чтобы взять телефон и вызвать полицию, но Штефан схватил ее за запястье, подтащил к плите и прижал головой к конфорке. Это было уже слишком. Неважно, сколь интимными и непрофессиональными были их отношения, неважно, какие последствия ей, возможно, грозили как психологу, она твердо решила заявить на него в полицию. Он заплатит за все, что здесь произошло...

– Ты кому-то рассказала обо мне.

– Что? Нет, я... – она подыскивала отговорку, хотя сразу поняла, куда он клонит. Кого он имеет в виду. Полицейского, который явился к ней пару недель назад с фотографией Штефана и расспрашивал о нем. Речь шла о поддельной идентичности, о закрытой тату-студии в Лейпциге и увечьях, нанесенных людям там и в других городах. Она не считала, что Штефан способен на умышленное насилие, но, конечно, рассказала все, что знала. Не умолчала она и о его больном фетише и извращенных фантазиях, например, об этом идиотском сне с ангелами в преисподней и на небе...

– Ты помнишь, я спрашивал, могу ли доверять тебе? Ты сказала «да». Но ты солгала!

Никакого хорошего оправдания она не придумала. Он схватил ее крепче. Она попыталась ударить его, отступить назад, но любая ее попытка заканчивалась ничем.

Словно не замечая ее сопротивления, он коснулся пальцем варочной панели, и она загорелась красным под лицом Марлис. Плита быстро нагрелась, стала слишком горячей. Женщина кричала, сколько могла громко, при этом, вероятно, понимая, что все бесполезно. В этом проклятом доме никто ни на кого не обращал внимания.

– Ты злоупотребила моим доверием, – повторял Штефан в промежутках между ее криками, когда она набирала в легкие воздуха. Шипело и воняло. От боли можно было сойти с ума. Очень быстро одна мысль перекрыла все остальные.

Я умерла.

47

– Адам! Ну как, братишка?

– Мик, наконец-то! Никогда не берешь свой долбаный телефон.

– Блин, чувак! Сейчас четыре утра! Походу, соскучился по мне, сил нету? Ну? Как там моя русская? Эй, Адам, ты тут? Ты как-то запыхался! Все норм у тебя? Только не говори, что вы там до сих пор кувыркаетесь!

– Да... нет, все хорошо. Слушай, Мик. Хочу отдать тебе деньги.

– Да все путем, шеф, не торопись. Можешь всегда на меня положиться. Завтра-послезавтра отдашь спокойно. Кстати, как насчет последующей комиссии или типа того? На случай если нашей милашке не хватило...

– Конечно, Мик. Слушай, мне тут надо идти. У меня самолет утром. Хотел отдать тебе деньги прямо сейчас.

– Ты улетаешь? Надолго?

– На пару недель.

– Э? У тебя отпуск или что? Или хочешь посорить деньгами?

– Точно. Ну, так когда придешь?

– Всегда готов, шеф! Но сейчас я бы еще покемарил, надеюсь, ты понимаешь. Не терпит отлагательств!

– Мик, кончай придуриваться и приходи, иначе полторы штуки денег я просто положу перед дверью. Насколько я знаю моих соседей, они долго думать не будут.

– Вот гад! Не можешь, что ли, их подержать у себя? Или отдай какому-нить приятелю. А я потом заберу.

– Нет, Мик. Я хочу с этим разделаться перед отъездом. Так когда будешь?

– Ну, типа мне пару часиков бы не помешало.

– Мик, сейчас. Прямо сейчас.

– Ты че такой нервный? Все хорошо? У тебя голос капец беспокойный. Ты принял чего-нибудь? Адам? Ты тут? Что случилось?

– Ты бесишь, Мик. Вот и все. Давай вставай, одевайся и приходи. В темпе.

– Ладно-ладно, иду.

– Шевелись.

48

– Бранд, подойдите! – позвал кто-то и опять ушел.

Кристиану понадобилась пара секунд, чтобы сориентироваться. Похоже, он отключился на некоторое время. Уже поздно? Ответ на свой вопрос он получил, взглянув на часы на голой стене в рекреации: половина пятого. Не может быть. Он не планировал спать. Он хотел быть наготове, если что-то случится. А теперь почти утро.

Бранд вскочил, вдел руки в рукава пиджака и поспешил в комнату с мониторами.

Остальные уже собрались. Или, лучше сказать, все еще были там? Бьорк, кажется, так и не отдыхала – перед ней на столе стояли пустые банки из-под энергетика. Бранд притащил ей целую коробку. Наполовину полный стакан стоял возле ее ноутбука.

Кирххоф тер себе глаза и зевал. Он напоминал Бранду медведя после зимней спячки. Дюшан выглядел обычно, и это не комплимент. Если он и устал, по нему этого было не сказать.

На одном из мониторов шел новый видеоряд. Бьорк ручкой показывала на человека, который при свете дня высаживался из белого минивэна, где-то в городе. Мужчина, среднего роста, темные волосы, V-образное лицо. Остальное Бранд не разглядел.

– Я узнала его, – объяснила она, – в субботу он был в Лондоне, за несколько часов до того, как мы нашли Джимми Филдса. Он находился невдалеке от Мэрилебон-Стрит.

– Но это невозможно, – засомневался Кирххоф. – Где это снято?

– Магдебург. Вчера днем.

– Господи, – сказал шеф. Казалось, он поражен.

Бранд ничего не понял.

– А что в Магдебурге?

Бьорк обернулась к нему.

– Последний мужчина среди жертв. Я пыталась его разыскать, но до сих пор никак не получалось. И вот теперь он всплыл здесь.

– Это может быть простое глупое совпадение, нет? – встрял Кирххоф.

– Нет, – ответила Бьорк не моргнув глазом. – Никакое не совпадение, Юлиан. Это он.

Шеф помолчал немного. И затем сказал:

– Если это действительно тот, на чьей совести Джимми Филдс...

– То мы нашли самого опасного из всех Охотников, – закончила фразу Бьорк.

Кирххоф молчал, Дюшан тоже.

– Юлиан, у нас долг перед Люси.

– Люси? – спросил Бранд.

– У нас долг перед самими собой – не совершить ту же ошибку, Инга.

Она отвернулась.

Кто такая Люси? Член их команды? И что с ней случилось? Какую ошибку она совершила? У Бранда по-прежнему было слишком мало информации, чтобы как-нибудь посодействовать.

– Юлиан, я думаю, он нашел жертву. Иначе что ему делать в городе? Отпусти нас туда!

– Не может быть и речи, Инга. Ты прекрасно знаешь, что нужна мне здесь. У нас еще две жертвы разгуливают, одна из которых – девочка из Гамбурга. Я понимаю, что ты хочешь отомстить за Люси, но...

– Месть ни при чем. И ты знаешь это! – проворчала она, уперев руки в бока. Лицо покраснело. Следом прозвучало ругательство, видимо, на шведском.

– Мы его не поймаем, Инга. Нам надо сосредоточиться на жертвах.

У Бранда возникло ощущение, что они теряют драгоценное время. Бьорк что-то нашла и хочет посмотреть. Разве этого не достаточно?

– Мы съездим, – предложил он. – Недалеко же? Каких-то два часа. В дороге Бьорк сможет работать. Как в Больцано.

Кирххоф задумчиво перебирал свою окладистую бороду. Внезапно его лицо просветлело.

– Ну хорошо. Если ты настаиваешь, давай посмотрим, Инга. Бранд, поедете туда с Дюшаном.

Бранду показалось, что он ослышался. Он и этот намек на бодибилдера? Он по-другому себе это представлял.

Бьорк хотела что-то сказать, но Кирххоф ее опередил:

– Это все, что я могу вам предложить. Инга, без тебя тут никак. У нас нет второго суперраспознавателя, который уже в деле. Ты же видела, что происходит, когда у тебя нет интернета. Все стоит на месте. Поэтому вы двое или никто. Инга, ты с ними на связи, и смотри, чтобы был доступ к видеокамерам в Магдебурге. Дюшан, вы объясните Бранду, к чему готовиться. Если мы действительно засекли Охотника из Лондона.

Дюшан кивнул.

Бранд посмотрел на Бьорк.

Ты помедлила, но затем тоже кивнула.

– Возьмите его и привезите сюда. Обязательно!

49

Кракауэр утратил всякую ориентацию и чувство времени. Спал ли он? Или уже проснулся?

Ему было не по себе. Рот настолько пересох, что, казалось, увлажнить его снова вряд ли когда доведется. Он вспомнил слово у себя на лбу. Девять букв.

Предатель.

Он выпростал правую руку и потрогал кончиками пальцев кожу на лбу. Конечно, почувствовать буквы было невозможно. Маркер, который не смывался несколько дней? Но зачем? И почему?

За разглашение тайны Игры, – ответил он сам себе.

Он сделал ее публичной. Но не только за это. Он еще и выдал стоявшее за этим намерение подделать фотошопом ампутации Мирьям Рютгерс. Что из этого подвигло того другого написать ему на лбу слово?

«Это все неважно», – сказал он себе. Он задавал себе не те вопросы, чтобы не отвечать на те.

Что. Я. Делаю. В. Каком-то. Гробу?

Каждый раз, когда его осеняло, паника наваливалась с новой силой. Пожирала его. Сводила с ума. Скоро от него совсем ничего не останется. Нельзя ей давать волю. Он обязательно должен сохранять спокойствие. Дышать медленно. Экономить воздух. Ни один гроб не герметичен. Немножко кислорода всегда поступает, немножко углекислого газа всегда улетучивается.

Пока я не под землей.

«Хватит!» – призвал он себя к порядку.

Он думал позвать на помощь, но отказался от этой идеи. По той же причине, по которой старался дышать по возможности медленно и неглубоко. Он догадывался, что его спутанное сознание вызвано нехваткой кислорода. Надо постараться экономить.

Но для чего? Для кого?

Он все испортил. В том виде, в каком он, вероятно, сейчас, нельзя появляться среди людей. Что означает невозможность отыскать следующую жертву.

Оно и к лучшему.

Он ощутил, как в нем разливается неизмеримая тоска. Глаза наполнились слезами. Он всхлипнул. Он неудачник, и всегда таким останется. Мирьям Рютгерс мертва, и пусть это не он убил ее, но до некоторой степени облегчил эту задачу другому, – возможно, даже привел его к ней. Нет, одно только доброе намерение не считается, уж точно не в этом случае. Человека можно убить и добрыми намерениями. Всякий обвинит его, и по праву. Он ломал все, к чему прикасался. Его уход из этого мира ни для кого не станет потерей. Наоборот.

Он заплакал. Почувствовал, как схватило спазмом диафрагму. Почувствовал на лице слезы. Откуда их столько взялось, когда тело обезвожено?

Внезапно гроб сдвинулся. Или его органы чувств шутили с ним шутки? Нет, гроб в самом деле сдвинулся. Сначала в ногах, а потом со стороны головы. Вверх и вниз, словно в такт шагам, только очень легко, но вполне отчетливо.

Я не под землей.

Уже в следующее мгновение им овладело желание дать о себе знать. Лучше всего было закричать, но это было нельзя.

Куда его несут? И, что важнее, – кто? Его переправляют на кладбище, чтобы зарыть заживо? Или он окажется в топке крематория?

Одно было ясно: он был во власти Охотника, Охотник решал, как быть дальше. Может, он и был снаружи. Позови Кракауэр сейчас на помощь, возможно, его угомонят раньше срока. Нет, шуметь не надо. Хоть от этого и можно было сойти с ума.

Теперь гроб волокли. Металлический звук. А следующий звук Кракаэур определил однозначно: захлопнулась задняя дверь машины.

Завелся старый дизель.

И они тронулись.

50

Мави проснулась в предрассветных сумерках. Похоже, спала она долго и без снов. Она лежала рядом с Силасом, правая рука у него на груди. Под одеялом ей было тепло. Несколько часов глубокого сна. Новое утро принесло с собой легкость. Неважно, сколь плох был мир накануне вечером, утром все преображалось.

Между тем все, кроме присутствия юноши, было по-прежнему плохо.

Уютного потрескивания дров в печке, от которого вечер накануне получился таким романтичным, больше не было. Мави села и сразу почувствовала, как выстудилась за ночь кухня. Она бережно укрыла Силаса. Потом встала и выглянула в окно. Повсюду разливался серый холодный туман. Незасаженное поле, строительные ограждения и плакаты, лес – безутешность, куда ни глянь. Шуршание дождя. Ну, хоть ветер угомонился. И все равно никому не пришло бы в голову по своей воле выходить в такую погоду на улицу.

Однако именно это ей и придется сделать. Выйти в эту серую безутешность. И встретиться лицом к лицу со своим прошлым. Она надеялась, что положительный в целом утренний настрой продержится хотя бы еще пару часов.

Она оглянулась на Силаса. Его грудь поднималась и опускалась равномерно, словно часовой механизм. Как бы хотелось ей нырнуть к нему под одеяло, дождаться пробуждения, чтобы пойти туда вместе. Но она давно решила сделать по-другому. Силас и так много для нее сделал, привезя сюда. Ей казалось, нет, она была убеждена, что следующие шаги, то есть первые шаги ее новой жизни ей нужно совершить самостоятельно. Нужно взять инициативу в свои руки. Как вчера.

Скоро она узнает, кто она, что с ней сделали и кто в ответе за все несправедливости в ее жизни. Тогда она начнет сначала.

С Силасом.

Тихонько, насколько это было возможно, она сунула ноги в обувь, которая сохла возле печки и уже остыла, как и все остальное. Затем вышла из кухни, подошла к двери и выскользнула наружу.

Перед тем как отправиться, она достала из машины зонт – Силас обнаружил его вчера на заднем сидении. Раскрыла его, защищая себя от потоков воды. И тогда пошла. Хотя она почти сразу замерзла, однако ощущения были хорошими.

Вскоре она добралась до асфальтированной дороги, по ней-то они и доехали вчера до крестьянского подворья. Пешком до центра города было далековато, но за час с небольшим она определенно доберется. Еще вчера она немного сориентировалась. Когда они почти были в центре города, Силас развернулся. Она точно знала, куда нужно двигаться.

Она понимала, что не оставила ему никаких сообщений. Он, наверное, будет беспокоиться и искать ее.

Возвращаться нельзя. Он никогда не отпустит меня одну.

Она приказала себе не думать о нем. Не сейчас. Она шла по улицам по возможности быстро и незаметно. Дорога сузилась и проходила мимо ухоженных особняков. Наверняка какой-нибудь из жильцов стоял сейчас у окна и задавался вопросом, кто эта чужая и что она здесь делала. Польша в этом смысле не отличалась от Германии или от любого другого места на земле. Нельзя было привлекать к себе внимание.

Сзади приближался автомобиль. В первый момент Мави подумала о Силасе, но этот внедорожник издавал совершенно другой звук. Она не стала оборачиваться, стараясь оставаться незаметной, и машина проехала мимо. Поравнявшись с ней, водитель замедлил ход, чтобы не забрызгать Мави, а затем вновь нажал на газ.

На следующем перекрестке девочка увидела указатель в сторону центра. Улица, по которой она шла, вливалась в более широкую, на ней чуть поодаль располагалась большая клиника. Мави обогнал реанимобиль с мигалкой и быстро въехал на подъездную дорогу к больнице буквально у нее перед носом.

Она шла дальше. Несмотря на столь ранний час, на улице было на удивление много машин. Они ехали плотным потоком в центр.

Странным образом она почти не думала об «отце» или «матери». Двое убитых... Резня в Гамбурге... Или работал защитный механизм, благодаря которому она не ощущала пустоты, или она действительно радовалась наконец избавиться от обоих. Она не знала. Но кто мог их убить или, скорее, почему?

Дорога все время вела вниз, не сильно, но достаточно, чтобы облегчить ходьбу. Дома становились выше. Теперь это были уже четырех-, а иногда и пятиэтажные здания. Посередине улицы лиственные деревья в два ряда образовывали аллею, по которой курсировал только трамвай. Слева и справа дорога выложена брусчаткой, рядом – тротуар, симпатичные заборчики, дома и зеленые насаждения. Многое здесь напоминало Гамбург. В том числе дождь.

Примерно за час она добралась до центра, на удивление оживленного. Девочка вошла в большой, закругленной формы парк, в который, в соответствии со строгой геометрией, вливались улицы со всех четырех сторон. Если у Штеттина был центр, он мог быть только здесь. Но Мави никак не находила улицы, название которой значилось в договоре. Через несколько минут безуспешных поисков она остановила внушающего доверие прохожего и спросила его по-английски.

– Да это же прямо вон там! Улица огибает здание. Но вы попадете в него и с парадного входа, – ответил он по-немецки и улыбнулся. – Хорошего дня!

– Вам тоже... Спасибо!

Не прошло и трех минут, как она стояла у входа, рядом с которым висела табличка адвокатской конторы. Открывалась она через час.

51

Они еще не выехали за пределы Берлина, а Бранд уже составил себе первое впечатление об Эрике Дюшане: надутый идиот. Вот уж о ком точно не плакала французская уголовная полиция.

Не успели сесть в машину, тот уже начал трепаться. О Берлине, о Германии, что, дескать, нам, не-немцам, надо держаться друг друга, – видимо, это относилось и к австрийцу Бранду, – и как тяжело проявить свои компетенции в неразберихе европейской полиции. Однако степень проглядывающей неудовлетворенности никак не вязалась с его возрастом. В лучшем случае он был на пару лет старше Бранда, но точно моложе тридцати пяти. В Европоле он служил недавно, а говорил так, будто уже собирался на пенсию.

– Что вы знаете об Игре в Охоту? – спросил Бранд, когда они наконец-то выбрались из города и поехали с хорошей скоростью по А115. Навстречу тянулась бесконечная колонна машин, обладатели которых каждый день мотались на работу в другой город; в их сторону дорога была свободной, и погода снова располагала к быстрой езде.

– Пардон?

– Вам же что-то известно, нет?

– Не так чтобы... Кирххоф вызвал меня из Гааги.

– И?

– «И» что?

– Он же должен был как-то рассказать, о чем речь, или как? – Бранд скептически скосил глаза на своего пассажира.

– А, да. Да... Мы работаем над этим около двух недель. Но я до сих пор толком ничего не знаю.

Да и непохоже, чтобы особо интересовался.

– Что произошло в Лондоне? – спросил Бранд. – Кирххоф сказал, вы меня просветите.

– Там, видимо, погибла сотрудница британского отдела.

Насколько болтлив Дюшан был до этого, настолько же застегнулся на все пуговицы сейчас. Видимо, придется вытягивать из него каждое слово.

– Расскажите мне об этом, – потребовал Бранд.

– Я, вообще-то, не участвовал. Бьорк была там. Но она осталась цела.

«Да что ты говоришь», – вертелось у него на языке.

– Они вместе хотели обезопасить этого... Джимми Филдса, верно? Бьорк и ее британская коллега. Эта Люси?..

– Вот так все, видимо, и было. А Бьорк красотка, да?

– Что? – Бранд схватил ртом воздух.

– Высокая и такая стройная. Красотка. Волосы можно немножко подлиннее. Вы видели ее тату? Дерево? Хотел бы я разглядеть его поближе. – И он издал звук, похожий на козлиное меканье, но в его исполнении это, видимо, был смех.

Бранд представил, как приложил бы этого чувачка мордой об стол. Только вот опять пришлось бы выслушивать от полковника Хинтерэггера нотацию и отправиться, только на этот раз уж точно к психологу.

Некоторое время они ехали в полном молчании. Вдруг Дюшан пробормотал что-то вроде «миллион».

– Что?

– Миллион, – повторил он громче. – Что бы вы сделали с миллионом, Бранд?

– Откуда такой вопрос?

– А, да просто так.

– Вы ведь говорите об Игре?

– Было бы неплохо. – Дюшан кивнул. – Не надо больше работать.

– Столько составляет выигрыш? Миллион? – Бранд прикинул в голове. Тринадцать Охотников – определенно их больше – внесли вступительный взнос в размере ста тысяч евро, итого миллион триста тысяч.

– Не совсем, – пояснил Дюшан, – половину забирает победитель, остальное – организатор.

Бранд вскинул брови. В любом случае сумма больше, чем большинство людей могли себе представить. Но кто же этот сумасшедший, который вербует для таких целей других?

«Минимум дюжина», – сказал он сам себе.

– Миллион, – снова пробормотал его пассажир. Тут в кармане его пиджака пикнуло. Дюшан вытащил телефон и принял звонок. Сразу после он доложил Бранду, что Бьорк нашла фургон Охотника на Арндтштрассе в Магдебурге.

Бранд ввел адрес в навигатор.

Прокладывается новый маршрут. Прибытие на место через час, двадцать одну минуту.

«Надо быстрее», – решил Бранд и вдавил педаль газа в пол.

52

Адам увидел Мика Кирковски.

Наконец-то.

За прошедшие часы он не спускал глаз ни с улицы перед домом, ни с циферблата часов на стене аптеки напротив.

Он уже начал сомневаться, что Мик явится. Хотел напомнить ему эсэмэской, чтобы приходил немедленно и забирал свои деньги, но тогда тот, вероятно, заподозрил бы неладное.

А этого допустить было нельзя.

Адам находился под действием опиата, который получил в качестве обезболивающего от того человека в номере.

– Прими, перед тем как пойдешь. Действие пролонгированное, эффект до двадцати четырех часов. А там я на твоем месте уже постарался бы оказаться в больнице. Но делай как знаешь, – сказал он с таким спокойствием, словно речь шла о царапине на шее.

Адам едва держался на ногах, уже не говоря о том, чтобы ходить не согнувшись. Не облажаться бы... Если он хотел получить все назад.

Если хотел получить назад его.

Адам думал, что умрет от шока и боли. Все происходило у него на глазах. Лезвие скальпеля легко вошло в плоть. Мужчину в облике русской клиентки ничуть не выводили из равновесия сдавленные крики Адама и его попытки сопротивляться. Наоборот, казалось, они его успокаивали.

– Да, давай сопротивляйся сильнее. Это усложняет хирургам задачу. Но они любят непростых пациентов.

В конце концов, напевая «Песенку смурфиков», тот наложил давящую повязку и исчез с его пенисом в ванной. Адама при этом чуть не вырвало при виде перевязанного отростка. Тогда он точно бы умер. Захлебнулся бы из-за кляпа собственной рвотой.

– Сделаю-ка я по-другому, – сказал мужчина, вернувшись из ванной. – Смотри, я хорошенько охлажу твою штучку и сохраню ее для тебя. Несколько часов продержится. Нет, не надо меня благодарить. У кого там завтра дежурство? Говорят, есть хирурги, которые выкидывают такое уже через пару часов, потому что их так учили. Короче, чем лучше ты сделаешь свою работу, тем быстрее получишь его назад. А теперь слушай внимательно, что я скажу.

Он приказал найти Мика, обезвредить и перезвонить. Если все получится как запланировано, пенис отвезут в ту клинику, которую выберет он. Такова была сделка. И цена.

Мик наконец подошел к подъезду и позвонил. Адам проковылял к входной двери. Он ощутимо ослаб. Из-за температуры? А, может, уже инфекцию подцепил? Кажется, он что-то слышал о «гангрене». Тогда это опасно для жизни.

Он заплакал. За последние несколько часов он плакал довольно много, однако никакой пользы в этом не было. Точно так же бесполезно было звонить в полицию. Наоборот. Его отвезли бы в больницу, и шансы вернуть член стали бы нулевыми.

Те несколько часов, когда его еще можно было пришить, почти прошли. Теперь пенис станет просто куском плоти и, в конце концов, сгниет, как и он сам. Адама снова охватил ужас, когда он представил дальнейшую жизнь кастратом.

За эти несколько часов думал он и о суициде. Даже если член пришьют, он будет висеть хоботом, лишенным ощущений, функции, желания – просто шланг, в лучшем случае им можно стоя помочиться. Каждый раз, когда он будет дотрагиваться до него, начнет вспоминать о случившемся и брезговать самим собой.

Я никогда не буду полноценным мужчиной.

Температура, возможно, поднялась от необходимости опорожнить мочевой пузырь – последние несколько часов в туалет хотелось нестерпимо.

– Да?

– Эй, это я пришел, твой сутенер! – прогромыхал в домофон Мик.

– Поднимайся, – сказал Адам и впустил приятеля.

Он сжал ноги, он держал их так все последние часы. Мускулы дрожали от непривычного напряжения. Жжение нарастало.

– Я бы тебе советовал не пить, – сказал ему палач с ледяной улыбкой на губах, перед тем как упаковать все в контейнер, отвязал Адама и оставил как есть – голым, оскопленным, посреди беспорядка, наедине со своей травмой.

Он слышал, как Мик поднимался по лестнице. Совершенно безмятежный.

Ненавижу тебя.

Адам вспомнил, как в номере натянул на себя одежду. Узкие брюки пришлось оставить незастегнутыми. Как вышел из номера, а потом из отеля, как шел по лобби, в котором как назло было полно народу, словно все туристические автобусы приехали туда одновременно. Многозначительные взгляды. Веселые лица. Может, они узнают его потом. Когда полиция будет проверять номер и выйдет на него, когда с Миком случится то, что случится.

Адам левой рукой нажал на ручку двери, в правой – бейсбольная бита, слезы текли не унимаясь. Но так было нужно.

Нельзя, чтобы Мик заметил. Это последний шанс. Парень постучал.

Адам спрятал биту за спину и открыл дверь. Вхо...

На него смотрело дуло пистолета.

– Так, Адам. А теперь ты расскажешь все до мельчайших подробностей, – потребовал Мик без всякого Удо Линденберга в голосе, приставив холодную сталь глушителя ко лбу товарища.

* * *

Четверть часа спустя он сидел у себя на кухне привязанный к стулу, Мик сидел напротив. Адам все рассказал. Все. Что не было никакой русской клиентки, что это был мужчина, что он с ним сделал, что Адам должен был перезвонить ему, как только Мик будет обезврежен – все.

Адам не мог больше сдерживать позывы и помочился. Он почувствовал под повязкой скопление мочи и резь на ране. Но сквозь повязку ничего не просочилось. Что будет дальше? Лопнет пузырь? Смерть от сепсиса? «Почему нет?» – подумал он. Есть много способов умереть более мучительным способом. Он все равно не хотел больше жить.

– То есть за это, – сказал Мик.

Адам не понял, что тот имел в виду. Зато понял следующее: Мик знал, что это ловушка. Он не был обкуренным. Он намеренно пустил меня в расход.

В нем кипела ярость. Он дергался, ему хотелось убить Мика, но веревки держали прочно.

Мик не обращал на это внимания и говорил, бесшабашно размахивая пистолетом:

– Знаешь, я никогда не понимал, откуда у меня эта УФ-штуковина и что она значит. Блин, мне всегда нравилось все прикольное... Если бы кто-нибудь наколол себе на лбу писюн, меня бы это не удивило. Но эта хрень...

– Скорпион.

– Скорпион, да. Ты знаешь, где он у меня? На заднице. Какая-то шлюха сфоткала его на мне и запостила, типа на специальном форуме. Я пытался ее свести, но без шансов. Ты не представляешь, насколько недоверчивым я стал... А ты, мой дорогой друг, ты бы это в натуре сделал, – сказал Мик, наставив на Адама пистолет. Ты бы меня сдал.

– Мик, да пойми ты...

– Нет, я не пойму!

– Мик, мы же можем попытаться...

– Мы ничего больше не можем, Адам, – сказал парень и встал. – Всегда полезно знать, на кого из своих друзей ты можешь положиться, правда же?

Мик встал, чтобы уйти.

– Ты не оставишь меня здесь! – заорал Адам ему вслед.

– Я вызову тебе скорую, Адам. Как только мой хрен и я окажемся на безопасном расстоянии отсюда. Желаю удачи.

Мик ушел.

– Мы же друзья!

– Нет, Адам, нет!

Шаги Мика удалялись. И вдруг следом...

– Эй, ты вообще кто такой?

Снаружи послышался шум потасовки. Чье-то тяжелое дыхание. Порвалась ткань.

Сдавленный крик. Что-то с грохотом свалилось. Звук ломающейся кости. Еще крик, потом удар.

И все стихло.

Медленные шаги.

– Я так и знал, что ты не сможешь, – сказали мужским голосом. Адам сразу узнал этот голос. Мужик из отеля.

Адам повернул голову и увидел, что тот стоит в дверях.

Его палач потирал себе запястье.

– Ну ладно тогда, – сказал он и развернулся.

– Погодите! Что теперь со...

– С чем? С твоей штуковиной? У нас был уговор, так? Нет звонка – нет члена. Ну. Глупый ты, Адам. Кстати, симпатичное имя. Такое... подходящее.

Адам был вне себя, чтобы еще что-то сказать. Он услышал, как палач вернулся в коридор. Звякнула пряжка от ремня. В придачу та же дебильная песенка, что и вчера. Песенка смурфиков.

53

Несмотря на плотный утренний автомобильный трафик, они почти добрались. Согласно навигатору, до места, на которое указала Бьорк, оставалось триста метров.

– Тогда мы пока просто ищем фургон с того видео, так? – спрашивал он ее по громкой связи.

– Верно. Он стоит прямо на съезде с Гроссе Диздорфер Штрассе на Арендтштрассе. Там напротив аптека.

– Вы видели, как из него выходит водитель?

– Нет.

– А номера установили?

– Нет. Но это тот же автомобиль, Бранд. Однозначно.

Он спросил себя, откуда ей это знать. С машинами ее суперраспознавательские способности работают, как с людьми? Сам-то он увидел в той съемке просто-напросто обычный транспортер, но у нее, наверное, были свои причины так утверждать.

– А когда найдем машину, что делать? Ждать, пока кто-нибудь появится?

– Секунду. Я как раз смотрю новые видео.

Пятьдесят метров до поворота на Арендштрассе.

Голос Бьорк стал напряженным.

– Бранд, мне кажется, я только что увидела его в отражении!

– Кого?

– Секунду... Хочу убедиться... Да, это он! Мужчина с фотографии. Жертва. Двадцать минут назад он вошел в дом на Арендштрассе.

– В который?

– От вас это второй дом по левой стороне. Если идти от Гроссе Диздорфер Штрассе. Бранд, там что-то происходит. Поторопитесь.

– Мы на месте. Вижу белый минивэн. Второй дом слева?

– Да.

– Мы входим.

– Смотрите в оба. И не забудьте...

– Схватить и доставить в Берлин. Обязательно. Я доложу.

Он остановился прямо у подъезда, вытащил из кобуры глок, проверил.

– У вас оружие есть? – спросил он, но Дюшан уже выпрыгнул из машины, обежал вокруг и стал без разбора нажимать на кнопки домофона.

– Эй! – рявкнул на него Бранд и поспешил следом. Дверь зажужжала и открылась, француз кинулся в подъезд. Конечно, пистолет у него был – «зиг зауэр» – наиболее распространенная модель во французской полиции. По заученным движениям Дюшана Бранд сделал вывод, что тот питал слабость к тактическим операциям, а еще вероятнее, – играм-стрелялкам от первого лица. Он игнорировал Кристиана и действовал так, будто все должен проделать самостоятельно.

– Эй! – снова крикнул Бранд, визуально сканируя все закоулки, намеренно или по незнанию пропущенные Дюшаном. Так они поднялись на третий этаж.

В какой-то момент Бранд схватил «напарника» за руку и одернул.

– Ты что творишь? – прошипел он.

Их взгляды встретились. Могло показаться, что Дюшан в каком-то дурмане, хотя на самом деле тот был более собран и серьезен, чем в машине. Он производил впечатление полководца во время его собственной военной кампании. Он не ответил, только показал наверх и хотел бежать, но Бранд вцепился в него мертвой хваткой.

– Вы остаетесь здесь и прикрываете! Я обучен этому.

Послышался чей-то голос. Наверху.

– Не надо! – закричал мужчина. Дюшан рванулся, взбежал на следующий этаж, двинул плечом дверь квартиры. Бранд побежал следом. Только теперь ему стало ясно, что француз понятия не имеет о тактических операциях: мало-мальски современные двери невозможно открыть подобным способом.

Теперь преступник был предупрежден. Дюшан тер себе плечо. Бранд понял, что должен действовать, пока Охотник не забаррикадировался в квартире. Поэтому он попробовал самое очевидное и единственно возможное: ручку двери.

Не заперто.

Теперь надо было торопиться. Он, пригнувшись, с оружием наготове, перешагнул порог. Дверь распахнулась вправо, а он был правшой – прямо скажем, не лучший вариант.

Дверь на полпути уткнулась в какой-то предмет на полу. Разум подсказывал отступить, но Дюшан уже опять был тут как тут, опять стал наваливаться на дверь, хотя она поддавалась лишь на какие-то сантиметры.

– Уходи! Эй! Уходи! – кричал ему Бранд, но Дюшан и ухом не повел, отодвинул Кристиана в сторону и стал протискиваться в дверной проем. Длилось это все чересчур долго. Преступник наверняка успел подготовиться, и сейчас он...

Раздался грохот.

Все вокруг залило ярким светом.

Светошумовая граната, подсказала Бранду интуиция.

Он почувствовал, как его прижало и опрокинуло – видимо, телом Дюшана. Чтобы остаться в живых, нужно было быстро соображать. Но он не мог. Ничего не видел и не слышал. В ушах стоял пронзительный гул.

– Идиот! – выругался Кристиан – мысленно или вслух – не имело значения, поскольку французу определенно досталось сильнее. Уж он точно ничего не слышал.

Бранд нащупал пистолет, кое-как встал на ноги, покрутил головой, хотя толку от этого было мало, и одной рукой стал вытаскивать бесчувственного Дюшана из дверного проема на лестницу, не обращая внимания на раны. Теперь надо как-то выбираться из опасной зоны. Надо выжить. Глок он держал дулом вверх, направляя на предполагаемую дверь, но разглядеть мог лишь оттенки серого – и темный силуэт.

Охотник? Жилец?

– Стоять! Стреляю!

Стрелять было нельзя.

Если бы этот наверху что-нибудь сейчас сказал, Бранд не услышал бы. Силуэт сместился к середине прохода, стал вытянутым, будто человек поднял вверх руки. Он сдавался?

С потолка пролился дневной свет. Наверное, он отыскал люк и открыл его. Мгновение спустя силуэт исчез.

Постепенно дым рассеялся, и Бранду стало видно окружающую обстановку. Медлить было нельзя. Он оставил Дюшана лежать, взбежал наверх, отыскал лестницу, выбрался по ней наружу, где попал под дождь, осмотрелся, водя пистолетом в разные стороны. Поначалу ничего не увидел, потом заметил мужчину, тот сбегал вниз и, спустя мгновение, перемахнул через край, на крышу соседнего дома, который, видимо, был на этаж ниже.

Бранд побежал следом, сначала небыстро, но постепенно все больше ускоряясь, тоже подбежал к краю, за которым лежала пустота глубиной в добрых два метра. Человек уже был на следующем доме. За ним стояло еще несколько – четыре или пять зданий, все примерно одинаковой этажности, некоторые с каминами и надстройками, за которыми удобно прятаться.

Бранд прыгнул, приземлился, покатился, затем встал на ноги и побежал дальше. В считаные секунды он промок. Одежда прилипла к телу, зато теперь он все четко видел.

Его шансы улучшались с каждой секундой. И все равно медлить было нельзя. На бегу он взвел курок, готовый стрелять, если преследуемый даст повод.

Тот искал лазейку. Припустил по крыше соседнего дома, но не попробовал укрыться за печной трубой, а вместо этого прыгнул на последний, еще более низкий смежный дом. Там решил проникнуть в лифтовой отсек ростом с человека, но не смог.

Бранд прибавлял скорости. В ушах еще свистело, но пока не подводили глаза и несли ноги, это не было большой проблемой. Вниз, на плоскую крышу, затем снова наверх.

Впереди последняя крыша, на которой и находился преследуемый, пытавшийся проникнуть в лифт.

Бранд мог бы его сейчас застрелить. Наверное, это стало бы лучшим решением. Выключить из Игры самого опасного убийцу и предотвратить тем самым дальнейшие страшные события. Но нельзя. Он полицейский, а не палач.

Он спрятался в укрытии и навел пистолет, у парня оружия, кажется, не было. Зато он держал в руке что-то другое. Что-то округлое. Бранд знал, что это боезаряд.

– Бросьте! – приказал он и понял, что прозвучало слишком тихо.

Человек засмеялся. Как будто провоцировал.

– Конечно, я этого не сделаю, – вроде, эти слова услышал Кристиан.

– На пол!

Охотник медленно подошел к краю крыши и посмотрел вниз, подошел к другому краю. Наконец отступил на пару шагов и медленно повернулся к Бранду.

Бранд направил глок ему в грудь. Даже если у него бронежилет, сила патрона сломает ему ребра и затруднит дыхание, так что у Бранда будет время, чтобы обезвредить его.

Он что-то сказал, но Бранд не расслышал.

– На пол! Живо! – приказал он.

– Нет! – выкрикнул мужчина, размахивая предметом в руке. Ощущение было такое, что он не может решить, что делать. Обратной дороги не было. Оставалось только сдаться.

Но он не сдавался.

Он вытянул руку с круглым предметом и побежал на Бранда.

Кристиан выстрелил в тот же миг. Один раз в бедро, но парень продолжал бежать. Один раз в грудь, но и это не помогло. И в голову.

Человек упал замертво возле ног Бранда.

Ровно на свою бомбу.

54

Мави вернулась к высокому зданию, в котором находилась адвокатская контора. Девочка по-прежнему старалась привлекать как можно меньше внимания, но почувствовала себя более уверенно.

На протяжении последнего часа она сидела в кафе поблизости. Она заказала себе чай. От завтрака, который ей сразу же предложил официант, с благодарностью отказалась: в такое утро ей кусок в горло не лез.

Главный вход в здание теперь был открыт. Судя по табличке, контора находилась на втором этаже. Мави нажала на кнопку вызова, и ее впустили. Немолодая дама в приемной поздоровалась по-польски и о чем-то спросила.

Мави помотала головой.

– А, вы говорите по-немецки?

– Да. Я бы хотела увидеть господина Войцеха Хласко.

– Ах... Это... невозможно, к сожалению. А о чем идет речь? Об этом? – спросила дама, указав на глаз Мави. – Тогда вам следует обратиться в полицию.

– Нет, нет... Это насчет договора, – сказала девочке, вытащила из рюкзака бумаги и подала даме.

Та взяла их, некоторое время листала, кивала, затем подняла глаза.

– Да. Можно узнать, в каких отношениях вы состоите с участниками договора?

– Я – вот, – ответила та, ткнув пальцем на свое имя в документе. – Мави.

– О. И что вы хотите знать?

– Я хочу знать, что все это значит, – произнесла девочка, заметив, насколько отчаянно прозвучала фраза.

Женщина потупила взгляд и сказала:

– Тогда, боюсь, я не смогу вам помочь. Столько времени прошло. Кроме того, господин Хласко просто составлял этот договор.

– Но он же его и подписал, так? Там, на последней странице? Это ведь должно означать, что он сам участник, разве нет? Что он моему отцу... то есть Вильгельму фон Науэнштайну, платит пятьсот тысяч евро, если я...

– Нет, не должно. Наверняка он только выступал от имени доверителя. Такое часто случается. Однако я не могу предоставить вам эту информацию.

– Тогда я поговорю с самим Войцехом Хласко. Без этого я не уйду.

– Как я уже сказала, это, к сожалению, невозможно.

– Почему невозможно?

– Потому что он умер, – сказал кто-то у нее за спиной.

Она в испуге отпрянула и увидела молодого человека в костюме. Он подошел, перегнулся через стойку и взял договор в руки. С непроницаемым лицом просмотрел текст и затем, оторвав от него взгляд, сказал:

– Мой дорогой господин папа, Войцех Хласко, к сожалению, ушел от нас несколько лет назад.

– Мне... жаль, – устыдившись, ответила Мави, но сдаваться она не собиралась. – Но тогда, наверное, вы сможете мне объяснить, что это значит, да? Пожалуйста... Я не знаю, что мне делать. – Ее глаза наполнились слезами.

Мужчина посмотрел на нее, потом на часы, потом обменялся парой фраз с пани в приемной.

– Ну хорошо, госпожа фон Науэнштайн, – сказал он, приветливо улыбнувшись. – Вам повезло. Мой первый клиент пока не пришел. Пойдемте.

Мави последовала за ним в комнату, стены которой сплошь были увешаны часами. Повсюду тикало, и взгляд волей-неволей обращался к маятникам.

– Такая причуда была у отца. Всю свою жизнь коллекционировал часы, – пояснил молодой человек и пригласил ее садиться по другую сторону своего письменного стола. – Я их вообще-то хотел отдать, но, как видите, не отдал.

Мави подумалось, что при таком тиканье здесь было трудно просидеть и пять минут. Казалось, время в этой комнате можно потрогать. Почувствовать, как оно утекает. На душе разом становилось неспокойно, словно бы ты сам становился маятником.

– Часы были не единственной... страстью... моего любимого господина папы, – сказал адвокат. – Ой, как невежливо с моей стороны. Лукаш Хласко, защитник по уголовным делам. У вас есть вопросы по этому договору опекунства, я правильно понял?

Адвокат захватил договор с собой и теперь внимательно его читал.

– Да, – ответила Мави, пытаясь придать голосу твердости. – Я бы хотела понять, что все это значит.

– Пф-ф... Кому вы это рассказываете? – фыркнул он.

– Простите?

– Госпожа фон Науэнштайн, я всю жизнь пытаюсь понять, что все это значит. Я имею в виду, что заставляло моего отца... идти на такие вещи.

Мави ничегошеньки не поняла.

– Вы знаете, что в Германии вы объявлены в розыск? – безо всякого перехода спросил Хласко.

Мави схватила ртом воздух. Краска бросилась ей в лицо. Она снова почувствовала потребность встать и бежать из этого места, но понимала, что вечно скрываться не сможет.

– Не переживайте, от меня никто ничего не узнает. Это, так сказать, моя повседневная работа. На вашем месте я был бы очень осторожен. Европа стала единым целым, понимаете?

– Я никакого отношения к случившемуся в Гамбурге не имею, – заикаясь пробормотала она. – Я не знаю, что там случилось!

– Ну конечно, – ответил Хласко тоном, подразумевавшим ровно обратное. – Что там случилось, меня в любом случае не касается. Итак, вернемся к вашему договору. Что вам неясно?

«Все», – хотела она сказать, но уже поняла, что не может попусту тратить его время и нужно задавать конкретные вопросы.

– Ваш отец это подписал. Это же значит, что он должен был отдать семье фон Науэнштайн пятьсот тысяч евро, как только мне исполнится восемнадцать, так? – Еще не закончив фразу, она сообразила, что если Войцех Хласко умер, то Лукаш, его наследник, скорее всего, был обязан выплатить эти деньги вместо отца. Интересно, он тоже об этом подумал?

Хласко вздохнул.

– Похоже на то, да. Знаете, отец во многих отношениях, бывало, впадал в крайности. Он был... Как это называется? Сердцеед? Он не только красивые часы любил, но и красивых женщин. Помимо адвокатской практики, он занимался политикой. А там важно изображать благочестивого главу семейства. Аферам там не место. Понимаете, о чем я?

Еще бы она не понимала. Но поверить не могла. Если сказанное Хласко-младшим было правдой, то Войцех Хласко был не только его отцом, но и ее тоже. Что превращало их с Лукашем в сводных брата и сестру.

– Семейная встреча! – воскликнул, как по команде, молодой человек. Однако прозвучало совсем безрадостно. Оно и понятно.

«Мой сводный брат», – подумала Мави.

На то, чтобы выискивать внешнее сходство, времени не было: просился следующий вопрос.

– А что с моей мамой?

Хласко молча уставился на нее. Кажется, он напряженно размышлял. Наверняка думал, как выпутаться. Интересно, он вышвырнет ее из офиса? Надо поторопиться.

– Пожалуйста, скажите. Я должна знать! – торопила она почти умоляющим тоном. – Я понятия не имею, что со мной случилось. Пожалуйста, поймите. Я должна знать свое происхождение.

– Теперь вы его знаете.

– Пожалуйста! – еще раз выдавила она, после чего заплакала. Ей стало стыдно, она не хотела выглядеть как одна из тех фифочек, которые всего добиваются, вызывая к себе жалость, однако слезы текли и текли.

Одни из многих часы пробили четверть, следом другие, потом сразу несколько, к ним добавилось «ку-ку». Этот гам не давал возможности даже сказать что-то, не говоря о том, чтобы думать.

Когда часы вернулись к своему обычному стоическому ритму, Хласко протянул ей договор и встал.

– К сожалению, я не могу сказать, кто ваша мать. Если это все, вынужден распрощаться. Найдите себе хорошего адвоката – по поводу случившегося дома и по поводу этих бумаг. До свидания, госпожа фон Науэнштайн. – И сделал шаг к дверям.

Мави поняла это как просьбу выйти.

– Подождите! – попросила она, встала и задрала свой свитшот.

– Стоп! Прекратите! – запротестовал он.

Мави и не подумала. Она стянула с себя футболку и подставила ему спину. Спину с рубцом. От утюга. «Маминого» утюга.

Он ничего не сказал. Прошла секунда, другая. Было слышно тиканье часов, больше ничего не происходило. Мави повернулась к нему и увидела на его лице растерянность.

– Что это? – в замешательстве спросил он.

– Это... это было... Моя мать. Моя гамбургская мать... утюгом.

Снаружи послышались голоса. Теперь она сказала все. Просто взяла и произнесла. Вообще впервые в жизни.

– Господи.

– Всему виной этот договор. Всему! – закричала Мави, и снова подкатили проклятые слезы. Она хотела бы упомянуть и скорпиона, татуировку, которая тоже, должно быть, родом из детства, но не сумела, а только рыдала в надежде, что этот мужчина проявит хоть каплю порядочности. Она спрятала лицо в ладонях, всхлипывала и сопела.

Тут она почувствовала прикосновение. Она подняла голову и увидела, что он протягивает ей носовой платок. Она нехотя взяла его.

– Сочувствую вам, – это прозвучало искренне.

Мави собрала остатки самообладания.

– Тогда скажите, кто моя мать.

Он помедлил. Мави поняла, что он в курсе. Нужно только добиться от него.

– Пожалуйста, господин Хласко. Пожалуйста! – умоляла она, готовая в своей мольбе упасть на колени.

Лукаш Хласко шумно выдохнул. Потом посмотрел на шкаф, снова на нее, опять на шкаф – и сдвинулся с места.

– Одевайтесь, – сказал он, больше не глядя в ее сторону.

Она просунула руки в рукава футболки и быстро натянула ее через голову.

За одной из дверей был спрятан сейф. Хласко набрал комбинацию цифр и открыл дверцу. Вытащил черную папку.

– Думаю, вам лучше сесть.

Она осталась стоять.

Лукаш пожал плечами.

– Отец создал мне кучу проблем. Одна из них – этот договор. Папа хотел, чтобы у его ребенка было хорошее будущее. Чтобы он рос в лучших условиях. Такого он, конечно, не хотел, – сказал Лукаш, кивнув на ее спину.

Мави поняла, но речь теперь не об этом.

– Что с моей матерью? Моей настоящей матерью? – Колени у нее тряслись, так она боялась ответа на свой вопрос.

Он полистал в папке и прочел.

– Ваша мать была еще очень молода. Она не могла оставить вас себе. Вот отец и убедил ее отправить вас в Гамбург.

– Кто она?

– Ну хорошо. Вот, – сказал он, вытащил из папки листок и протянул его Мави как в ускоренной съемке. – Отцу не хотелось, чтобы с вами происходили такие вещи.

Мави слушала его слова, но почти не слышала. Ее внимание было целиком приковано к листку. Листку, где в самом центре стояло имя.

Кристина Левандовска.

Внизу адрес в Штеттине. Мави постаралась его запомнить.

Рыдла, 36.

– Вы знаете, что с ней? – заикаясь спросила она, убедившись, что запомнила адрес наизусть.

– Нет, извините. Я вообще ничего о ней не знаю. Мне нельзя было показывать вам этот документ, но ввиду данных обстоятельств я сделал исключение. Никому не говорите, что получили эту информацию от меня. Даже ей не говорите. Я это оспорю, понятно?

– Понятно. – Она провела рукой по лицу. – Спасибо.

Кристина Левандовска. Рыдла, 36.

* * *

Вылетев из дома, Мави практически угодила в руки Силаса. Она так сильно испугалась, увидев его, что просто пробежала мимо.

– Мави! – услышала она голос позади.

Она остановилась. Конечно, он искал ее здесь. Где же еще. Он же знал название конторы и адрес. И, конечно, она не могла просто убежать. Так или иначе, придется объяснить ему свое поведение. Поэтому она остановилась и повернулась к нему.

– Я так рад, что нашел тебя, – затараторил парень. – Я совсем не хотел тебя принуждать. – И пошел ей навстречу, раскрыв объятия.

В других обстоятельствах она бы рассмеялась. Он правда думает, что это он ее принуждал вчера вечером? Он – ее?

– Что ты думаешь делать, Мави? Почему удрала, не сказав ни слова?

Она спросила себя, что может ему рассказать. В глубине души она радовалась и хотела, чтобы их пути никогда больше не расходились. Но разум говорил, что это было бы точно так же неправильно, как ей уже показалось после пробуждения.

– Мне надо кое-что сделать, – твердо сказала она.

– И что? – настаивал он.

– Мне надо к одной женщине. Моей... матери. – Все-таки как же здорово это произнести!

– Я отвезу тебя, – предложил он и показал в сторону соседней улицы, где она разглядела украденную машину.

Она помотала головой. Решение было твердым.

– Силас, мне нужно это пройти самостоятельно. Весь путь. Я справлюсь. Когда я закончу, мы встретимся на ферме.

– Но я мог бы...

Было бесконечно грустно.

– Увидимся, Силас, – спокойно сказала она, развернулась и пошла прочь.

55

Перед домом на Арендштрассе все было заставлено служебными машинами. До сих пор. Скорая, полиция, пожарные, гражданский транспорт уголовной полиции, а также куча ротозеев.

В последние сорок пять минут случилось то, что и ожидается после таких операций, но и кое-что удивительное.

Скорее всего, кто-то набрал номер экстренной службы, пока Бранд и Охотник были на крыше, потому как менее чем через минуту после детонации завыли первые сирены. Кристиан некоторое время сидел на корточках, не в состоянии думать о чем-либо или что-то предпринимать. Адреналин, который помог ему обезвредить Охотника, был израсходован еще во время операции. Теперь тело требовало компенсации. Ему было плохо, органы чувств будто обложены ватой, а от звона в ушах кружилась голова.

Коллеги проникли в тот же дом, в который зашли и Бранд с Дюшаном, им потребовалось несколько минут, чтобы оказаться на крыше рядом с мужчиной, в самом конце рядовой застройки. Это время Бранд использовал, чтобы собраться, после чего вдруг увидел несколько направленных на него дул. Понятное дело. Ведь вид, в котором им всем предстал самый опасный Охотник, лежавший в нескольких метрах, мягко говоря, нуждался в объяснении. Боеприпас, на который он упал, все сделал сам. Что, к сожалению, означало, что Бранд вряд ли сможет выполнить приказ Бьорк и доставить Охотника в Берлин – зачем бы он ей ни был нужен.

После проверки документов он вернулся на тот дом, из которого до этого вылез через люк на крышу. Отыскал лестницу, спустился внутрь и увидел врача скорой помощи возле Дюшана. Бранд понял, как им повезло. Француз, штурмуя дверь квартиры под действием тестостерона, едва не угробил их. Идиот. В больнице у Дюшана будет достаточно времени подумать, стоит ли в следующий раз разруливать ситуацию как в компьютерной игре. И уж Бранда за спиной у него точно не будет.

Кристиан взял себе его оружие и поспешил в квартиру. На полу повсюду была кровь, в кухне суетились люди. Врач скорой помощи занимался молодым человеком, у него кровоточило в промежности. Адам Кун. На запястьях и лодыжках Бранд увидел порезы. Кун реагировал на слова, он рассказал что-то про ловушку, в которую угодил, когда выдавал себя за своего друга. Охотник хотел кастрировать их обоих, но досталось только ему.

– Как зовут вашего друга? – спросил Бранд.

– Мик Кирковски.

– Это он был вторым в коридоре?

– Да.

– Куда он делся?

– Не знаю. Но точно сбежал.

– Будем искать.

– Нет... Пожалуйста, подождите. Вам нужно искать другое... Пожалуйста!

Кун рассказал о шантаже. Об обмене друга на пенис. О том, что Охотник отрезал и сохранил его в качестве предмета шантажа. О том, что времени, чтобы найти и пришить его, почти не осталось. Бранд как мужчина, разумеется, понимал желание молодого парня вернуть на место свое хозяйство.

– Я проверю, – пообещал ему Бранд, ему кое-что пришло в голову. Он обратился к ответственной за операцию, объяснил ситуацию, обратил ее внимание на фургон Охотника, который их сюда и привел, а, значит, и на ампутированный орган. Бранд предположил, что он находится внутри. Кто-то из коллег его там сразу и обнаружил. На полу возле пассажирского сидения в пенопластовом контейнере, хорошо замороженный и правильно упакованный. Адам Кун тем временем уже ехал в больницу.

Было почти девять, когда Бранд стоял на лестничной клетке возле квартиры Куна и отвечал на вопросы сотрудницы уголовной полиции. Вопросы касались не столько случившегося в квартире, сколько взрыва на крыше...

– То есть вы хотите сказать, что он сам себя взорвал? – спрашивала дама. Ее имя Бранд во всей этой суматохе не запомнил.

– В точку, – попробовал он на вкус любимое словечко своего нового шефа.

Хотя, строго говоря, было по-другому. Во всяком случае, не так, как, скорее всего, поняла дама из полиции. К моменту взрыва в теле мужчины уже находились три пули, которые вряд ли оставили ему шанс на активные действия. Скорее всего, взорвалось случайно. Или взрыв был следствием неудавшейся попытки бежать. Может, Охотник посчитал, что Бранд заскочил в укрытие, как это сделал бы любой нормальный человек. Но он не на того напал.

«Почему, интересно, у него не было при себе огнестрельного оружия?» – спрашивал себя мужчина уже в который раз. Питал слабость к взрывчатке? Очень на то похоже.

Куна вынесли из квартиры на носилках.

– Удачи, – пожелал ему Бранд, когда носилки миновали первый поворот лестницы.

Кун посмотрел снизу вверх, вымучил из себя улыбку. Но на лице отражались лишь страдания последних часов.

Второй – Мик Кирковски – исчез. Избежал он кастрации или нет, сказать прямо сейчас не представлялось возможным. На полу и на лестнице была кровь, но никакого ампутированного органа.

– Мне нужно на службу, – сказал Бранд сотруднице земельной уголовной полиции, дама так и стояла, уткнувшись в свои записи, на вид слегка замотанная. Что естественно, однако Бранду было не до сантиментов. – У вас все?

Она вскинула на него глаза и, казалось, размышляла о чем-то, затем ответила:

– Пока да. Но мне будет нужен полный отчет. У нас наверняка появятся еще вопросы. – Она дала ему визитную карточку и скрылась в квартире.

То есть предстоит в очередной раз оправдываться. Отчеты, вопросы, принудительный отпуск, терапия – чем все обернется теперь? Вот уж действительно, полицейским, которым нечем заняться, живется куда проще.

Неважно. Он сбежал вниз, в правой руке ключи от машины, в левой – его глок и зиг зауэр Дюшана.

Сев в машину, он попытался позвонить Бьорк. Он хотел доложить еще раньше через оперативную группу. Может, она видела на камере, куда пошел этот Мик Кирковски. Но она не ответила на звонок.

На этот раз Бранд услышал в телефоне не сигнал вызова, а сообщение: «Вызываемый абонент временно недоступен. Перезвоните позже...»

Бранд посидел подумал. Без информации от Инги искать Кирковски было невозможно. Нет, самое лучшее сейчас, пожалуй, как можно скорее вернуться в Берлин.

Он дал знак водителю служебной машины, чтобы тот уступил дорогу. Проезжая по Арендтштрассе, мимо бесконечных зевак, он сумел переключить телефон на громкую связь, чему весьма удивился. Затем снова попытался дозвониться до Бьорк.

Вызываемый абонент временно недоступен. Перезвоните позже.

56

Он решил, что бодрствует. Поначалу границы между состоянием сна и явью были размытыми. Теперь же все изменилось.

Он вспомнил поездку на машине. Бесконечные повороты – он их чувствовал по тому, как его прижимало. Потом, наверное, автобан. Звук шин стал громче, дорога вела прямо, и так несколько часов. Он периодически забывался сном.

Он ненавидел себя за эту сонливость, как и за все, что произошло. Каждый раз, приходя в сознание, он корил себя еще больше. И с чего он решил, что можно иметь дело с этими людьми? Это другая лига. А он всего-навсего бумагомаратель, к тому же бесталанный, ведь над его ошибкой многолетней давности смеялись по сей день. Именно это после него и останется: Вернер Кракауэр, недожурналист, не только профукавший свою жизнь, но и подставивший под нож беззащитную женщину.

Его ярость перевешивала страх. Он заслуживал любого наказания. Только надеялся, что все закончится быстро. Без лишних мук, без боли. Просто умереть. Он молился, чтобы ему оказали эту последнюю милость.

Кракауэр выдал Мирьям Рютгерс ее убийце. Тот отсек конечности от ее живого тела электрической пилой. Не просто пальцы, а руку и ногу, слушал ее крики, видел, как она истекала кровью, а когда все закончилось, спокойно сделал фотографии.

Мужчина снова уловил какую-то перемену. Воздуха явно стало больше. Он откашлялся, акустика тоже была другая, не глухая, поглощаемая бархатом, а звонкая, как в большом зале. Вокруг что-то шуршало, как на автобане, но несколько четче.

«Дождь?» – предположил он.

Он напряг мышцы живота, хотел попытаться сесть и тут только заметил кое-что еще: его руки были связаны вместе за запястья, так сильно, что он не мог бы их развести и на миллиметр. Можно попытаться привстать боком – так он в итоге и поступил. Со второго толчка ему удалось сесть. Крышка отсутствовала, пространство вокруг было свободным. И кислород. Кислорода было вдоволь. Скоро он совсем придет в себя.

Он попробовал идентифицировать обстановку, но кромешная темень мешала это сделать.

– Эй? – крикнул он. Никакой реакции. Однако эхо позволяло предположить, что он и впрямь в каком-то большом помещении. В церкви?

Связанными руками пощупал справа и слева и выяснил, что он все еще в гробу, только в открытом. Надо попытаться вылезти. Зацепив пальцами боковую стенку, он подтянулся. Удалось встать на колени, однако ноги тоже оказались связанными. Неважно. Как-нибудь да он справится. Он с трудом поднялся на ноги. И сразу пожалел об этом из-за головокружения. Почему было не попытаться выбраться из гроба на четвереньках? Ему опять хотелось сесть, но теперь уже поздно, он уже потерял равновесие. Хотел было сделать шаг вперед – что со связанными ногами было невозможно – и перевалился через край. Слава богу, смягчил падение при помощи рук, но в левой ноге что-то сместилось и одновременно хрустнуло. Тут же заломило колено. Кракауэр лежал на животе и стонал, не в силах двинуться.

Он услышал шаги. Медленные шаги. Повернул голову на звук, но все было черно.

Изменилось это разом, когда зажегся карманный фонарик. В глаза ударил резкий свет.

– Прошу вас! – взмолился он. – Что вы от меня хотите?

– Увидишь, когда придет время.

Этот голос. Эта непостижимая безмятежность. Кракауэра прошиб озноб.

– Где я? Почему вы это делаете? Что хотите?

– О, я много чего хочу. Кучу всего, и очень скоро. Но всему свое время.

Кракауэра схватили под мышки и подняли. Потащили по полу назад, ноги его волочились. Он попробовал что-то разглядеть в пучке света от фонарика, но понял не особо много. Нет, это не церковь. Он находился в помещении с бетонным полом. По углам стояли какие-то предметы, забранные темной тканью. По полу тянулись кабельные жгуты. На стенах вроде бы угадывался темный декор, с потолка свисали лампы, в четырех-пяти метрах над ними. Это был зал, каких тысячи.

– Так, мы почти у цели, – прошептал человек и приставил Кракауэра животом к колонне.

Свет погас. Кракауэр услышал, как кто-то другой разматывает с рулона клейкую ленту и приклеивает его к колонне, все туже и туже, пока он едва смог дышать.

– Что вы хотите? – сдавленно проговорил он.

– Ш-ш-ш... – произнес другой и заклеил ему рот. – Скоро тут будут все.

57

Мави добралась наконец до нужной улицы.

Рыдла, 36.

Гигантское панельное здание, пятнадцать этажей, построено, должно быть, в семидесятых–восьмидесятых прошлого столетия.

Ей потребовалось несколько попыток, прежде чем ей смогли объяснить, как сюда пройти. В основном мешало неправильное произношение. Она надеялась, что сможет дойти пешком, но первый же прохожий, который ее понял, рассмеялся и жестами дал ей понять, что эта Рыдла где-то за городом и ехать нужно на автобусе. На смеси польского и немецкого он объяснил, как пройти к остановке и даже немного проводил.

Задним числом она подумала, что лучше было взять такси. Она выбрала правильный маршрут, но села в неправильную сторону, а неладное заподозрила уже спустя время и тогда спросила даму-водителя. Та покачала головой, многозначительно показала себе за спину и выпустила ее на следующей остановке. Так Мави наконец поехала в нужном направлении и попросила водителя предупредить, когда ей выходить.

Дойти до Рыдла пешком действительно было бы непросто. Сначала автобус петлял по городу, затем въехал на мост, миновал дом, похожий на замок, и выехал на трассу, которая опять проходила над рекой, при этом все время удаляясь от центра. Мави уже забеспокоилась, не забыл ли о ней водитель. Проехав мимо небольшого летного поля, автобус свернул с трассы направо, чтобы направиться в квартал – настоящий лес из панельных многоэтажек. Водитель остановил автобус, позвал Мави к себе и указал на нужный ей дом.

Перед ним она сейчас и стояла.

«Давай уже!» – подстегнула она себя и пошла к распахнутой двери. За ней была еще одна, рядом – целая батарея кнопок. Пока Мави вела пальцем сверху вниз в поиске фамилии Левандовска, ее охватила дрожь. На втором столбце палец остановился, но написано было Левандовски, поэтому она продолжила искать. Уже решив, что напрасно сюда ехала, вдруг увидела в третьем с конца столбце ее фамилию:

Левандовска, К.

К как Кристина.

Мави прижала палец к кнопке. Одно легкое нажатие – ее мать была так близко. Увидит ли ее Мави прямо сейчас?

И надо ли вообще это делать? Столь походя разрешать столь жизненно важную проблему? Позвонить, подняться, посмотреть в глаза матери и сказать: «Я Мави, ребенок, которого у тебя отняли». Как она отреагирует? Поверит ли? Обрадуется? И даже если на то пошло, расскажет ли Мави, что с ней случилось в далеком детстве, когда она не могла постоять за себя, и кто-то наколол ей на спине скорпиона? Знает ли она об этом? Пыталась ли она защитить дочь?

Мави убрала палец с кнопки. Посмотрела на входную дверь, почти надеясь, что кто-то войдет, дав ей тем самым повод ретироваться. Но ничего подобного. Словно бы для принятия решения ей было дано все время мира. Позвонить? Или свинтить и искать наикратчайший путь домой? В Гамбург?

Резня в Гамбурге.

Мави Н. (17) в бегах?

Она не хотела домой. Не было больше никакого дома. Нужно все выяснить. Кто она. Что случилось. Только потом она сможет жить в этом мире.

Она повернулась к панели с кнопками и позвонила.

Ответили сразу же.

– Tak?^[34] – сказал голос.

Женский.

Сердце Мави бешено колотилось. Она хотела что-нибудь сказать, но мешал комок в горле.

– Алло? – выдавила наконец она из себя. – Мави Науэнштайн... Из Гамбурга, и... мне нужно с вами поговорить.

Женщина ахнула в домофон и впустила ее.

Мави на ватных ногах вошла в подъезд, где было холодно и неопрятно. Удивительно, что с учетом предстоящей встречи она замечала такие вещи. И все же она запоминала каждую деталь: облупившаяся краска на стенах, спертый запах, тяжелый гул, раздававшийся от ее шагов. Она поднялась на второй этаж, потом на третий, где и увидела открытую дверь.

Вышла женщина.

Первое, что отметила Мави, – длинные белокурые волосы, струящиеся элегантными волнами на плечи и ниже. Дурацкая мысль, но Мави сразу вспомнила диснеевскую принцессу. Миловидное лицо, умеренный макияж, большие глаза, грациозная фигура и красивое длинное летнее платье, столь не подходящее ко всей этой обстановке.

Женщина посмотрела на девочку большими глазами, потом приоткрыла губы, накрашенные помадой нежного оттенка.

– Мави?

Та кивнула и почувствовала в глазах слезы.

Женщина прижала руку ко рту, резко вздохнула и с рыданиями развела руки для объятий.

Мави бросилась к ней, прижала ее и дала волю чувствам. Наконец она пришла сюда. Туда, где и начиналась ее жизнь. В объятия женщины, подарившей ей эту самую жизнь.

– Мави, – слышала она и касалась рукой ее волос. – Ох, Мави! – Девочка поняла, что они переместились в квартиру.

Дверь за ними закрылась.

– Come in!^[35] – сказала принцесса из мультика Диснея по-английски и подтолкнула ее через прихожую в комнату.

Мави подняла голову и огляделась. Квартира выглядела уютной, со вкусом обставленной, хотя мебель – антиквариат? – была темноватой и слишком тяжелой для хозяйки. Повсюду были развешаны репродукции, семейных фото не было. Полы были застелены коврами, возле стены стояло пианино. Кристина Левандовска была музыкантшей? Ей бы определенно пошло.

– Tea? Coffee? Juice?^[36]

Мави помотала головой.

– I cannot believe, – бормотала женщина на неумелом английском, вытирая с лица слезы. – I never knew... you come from Hamburg, you said?^[37]

– Yes. – Мави нельзя было вспоминать Гамбург, не то что говорить о нем. Но она не знала, о чем еще говорить. О чем спросить в первую очередь? Да еще и по-английски.

Повисло тягостное молчание, но тут женщина вздохнула и сказала:

– Мави, Ma vie^[38]... My life! – после чего снова закрыла лицо руками.

Пожалуйста, не плачь. Теперь я рядом. Я не уйду.

Дурацкие банальные фразы Мави держала наготове, но уж слишком банальные, чтобы их произносить. Она перенервничала. Она сидела рядом с этой прекрасной женщиной, и все вопросы, которые раньше хотела задать, разом показались ей несущественными.

– What is with your?.. ^[39] – начала женщина и показала на синяк под глазом.

– Nothing ^[40], – поспешила ответить Мави.

Тишина.

Женщина посмотрела на руки.

– I cannot believe, – повторила она, после чего резко встала. – We must celebrate!^[41] – Она вышла из комнаты, счастливо смеясь.

Мави услышала, как она открывает холодильник. Затем хлопнула пробка. Девочка вздрогнула, но женщина уже несла два бокала с шампанским и один из них протянула ей.

– I am so lucky, Mavie! You are here! ^[42] – сказала она дрожащим голосом.

Мави чокнулась и выпила. Вкус ей не понравился. Разумеется. Ей никогда не нравился алкоголь. Но, как и на вечеринке Силаса, она выпила, потому что так было принято.

Они снова сели.

– How long you will stay, Mavie? ^[43] – поинтересовалась женщина.

– Ich... I dont’t know ^[44].

– As long as you want. We need to talk. Talk so much!^[45] – женщина сделала большой глоток и поставила бокал на тяжелый низкий столик.

Мави не понимала, где поток вопросов, бесконечный, как пузырьки газа в шампанском? И чтобы что-то сказать, она выдавила первое, что пришло на ум:

– What do you do? ^[46]

Женщина кивнула в сторону пианино.

– Something... with music? ^[47]

– Yes! Bravissimo!.. I teach! Do you play an instrument? ^[48]

Мави кивнула.

– Cello. But not so good ^[49].

– Oh, how nice, cello! My daughter plays a classical instrument, she plays so well for sure! ^[50]

Мави с охотой бы подтвердила, но ее учитель с уверенностью стал бы утверждать обратное. Она точно знала, что лишена всякого таланта, а уроки виолончели часто просто служили предлогом, чтобы уйти из дома.

Резня в Гамбурге.

Она запретила себе думать об этом. Нужно увести разговор в другую сторону. В какую?

Скорпион.

Большая неизвестная. Скорпион стоял между ней и этой женщиной. Раньше или позже, но она спросит, откуда взялась татуировка. Почему бы не сейчас? Как будет «скорпион» по-английски?

Она уже набрала в грудь воздуха, готовясь задать вопрос, как ей вдруг стало дурно. Взгляд расфокусировался. Она отяжелела. Веки налились свинцом.

– What is with you, Mavie? Are you feeling sick?^[51]

– Nein, ich... no, I’m... I’m...

– Голова кружится?

– Угу.

– Обычное дело с бензодиазепинами. Но нокаутирующие капли для такой неженки, как ты, подойдут лучше.

Нет, Мави ничего не поняла. Нокаутирующие капли? Откуда... и зачем? Но как... И почему моя мать вдруг заговорила не по-английски?..

– Мави-Мави. Ты едва пригубила из бокала. Удивительно, что они вообще действуют. Наверное, ты не привыкла ни к алкоголю, ни к чему другому, да? Мави фон Науэнштайн? Родственнички, прости господи!

Почему мать дала мне нокаутирующие капли?.. И какие такие родственнички?

Мысли стали вязкими, словно мед. Она чувствовала, как ее покидают силы. Через несколько мгновений она уже не сможет пошевелиться. Девочка хотела встать, убежать, но была не в состоянии даже приподнять руку. Она, словно мешок, бессильно повалилась на диван и с трудом повернула голову, чтобы еще раз посмотреть на женщину.

И понять.

Она не моя мать.

58

Ей было плохо, она была разбита. Пахло чем-то химическим, что-то вроде краски. Голова болела, но не от удара, скорее как от похмелья.

И было еще кое-что.

Кое-кто.

Он.

Она знала, что он здесь. Совсем близко. Хотя видеть она не могла, а слышала лишь собственное дыхание. Но было в точности как раньше. Ни одного человека она не чувствовала так, как его.

Брам Шпикер. Он же Штефан Болль. Он же Маркус Ферст.

Какая-то часть ее практически радовалась, что он жив. Что она нашла его. Что авария в Южном Тироле была инсценирована, и что их пути пересеклись в последний раз. Хотя и было очевидно, что будет дальше.

Финал.

Его финал. Его заветная мечта. Фантазия, поглотившая все и ставшая для него религией.

Она призвала себя сохранять спокойствие. Размышляла. Что случилось с Кирххофом? Брам его убил? Конечно, отказаться от услуг Бранда было ошибкой. В критических ситуациях он должен был находиться рядом. Но ждать его из Магдебурга она не могла. Она сообщила Кирххофу о своей находке, потом они вместе сорвались сюда, а потом...

– Мой... Ангел, – сказал кто-то. Он. Голос мягкий, как и раньше.

Ее голое связанное тело содрогнулась от ледяной дрожи. Дрожь страха, но и возбуждения. Ее тело помнило все, что они делили на двоих. Наркотики, секс и экстаз. Дикое желание. И боль...

* * *

– Ай!

– Тихо, а то не получится!

Она сжала зубы. Но от жжения в левой подмышечной впадине, где он водил татуировочной машинкой, перехватывало дыхание. Ее лицо перекосилось. Морфин, который он ей дал, почти не облегчал боли. Она жалела, что не проспала этот сеанс, как несколько других до этого. Но теперь она здесь. И в полном сознании.

– Сделаем паузу?

Она помотала головой. В этом нет смысла. Все до единой татуировки, которые сфотографировали, на которые смотрели и которые облизывали, нужно было свести. Большинство из них уже перекрыто новым шедевром Брама. Теперь настал черед особо деликатных и чувствительных мест. Ничего не поделаешь. Ничто не должно больше напоминать о прошлом. Хотя она понимала, что дело не только в тату. Что ей придется уехать из Лондона. Скоро.

Брам продолжал.

Догадывается ли он? Что она собралась уехать – с ним или без него? Она предупредила, что не сможет больше работать моделью, прочие подработки тоже останутся в прошлом. Потому как это иссушило ей душу. Никакие деньги мира ее не заменят.

Она попросила Брама помочь ей с преображением, еще несколько недель назад.

– Я хочу дерево. Одинокое большое дерево, – сказала она ему тогда. – Но дать взамен я ничего не смогу.

Он только ухмыльнулся.

– Ты и так мне даешь слишком много, Инга.

Сеансов за десять работа была закончена.

Они с Брамом были вместе уже несколько месяцев. Точнее она бы сказать затруднилась, потому что к моменту знакомства перепробовала все возможные вещества и ничего толком не помнила.

Брам помог ей слезть с самых тяжелых препаратов, благодаря ему она впервые за долгие годы снова обрела способность чувствовать, думать о том, кто она и что. Ей с ним по-настоящему повезло. Не только потому, что он ее спас. Брам был высок, привлекателен. Талантливый молодой тату-мастер, фантастический любовник. А как студент медицинского факультета – еще и лучший источник разного рода запрещенных субстанций. Аргумент, который со временем во многом утратил свое значение.

Наверное, он догадывался о ее планах. Здесь, в Лондоне жило слишком много общих знакомых. Тех, кто обожал ее. Толстосумы, с которыми она спала за деньги... точнее, которые спали с ее татуировками, известными по глянцевым журналам. Но Браму нравилось все, что она делала. Уйди она в монастырь, он и от этого был бы в восторге.

Она рассмеялась, представив себя в облачении монашки.

– Что? Что такое?

– Я тут кое о чем подумала... Ай!

– Скоро закончим. Я тоже подумал.

– И о чем же?

– О моем сне на прошлой неделе.

Она порывисто вздохнула, скорее из страха, чем от боли. Она надеялась, что он забыл его, тот свой кошмар, который ему привиделся, пока врачи из King’s College Hospital боролись за его жизнь. И почти проиграли. Передозировка героином, случайность. Слишком качественным был товар, а у Брама никакого опыта. Как и у нее. От героина и инъекций она всегда держалась подальше.

– Маленький вклад в медицинские исследования, – сказал он и практически у нее на глазах убил себя.

Больница. Вопросы. Взгляды!

В тот раз она его спасла. В тот день она была в полном порядке, поскольку к роли трипситтера относилась очень серьезно.

– О... сне? – притворилась она, будто не совсем понимает, о чем речь. О двух ангелах, вместе с которыми он был захвачен треугольником смерти. О том, что явился грешник и убил сначала ангела, а потом и его самого, проявив, как выражался Брам, вопиющую несправедливость.

– Знаю, звучит странно, но мне именно так и видится. Оно такое настоящее. Как завершение моей жизни.

– Ты говоришь о смерти, Брам.

– Знаю.

Она понимала, что героин мог вызвать психоз. Может, его распаляло скрытое психическое заболевание, но прямо она ему сказать не могла.

– У тебя была передозировка героина. Все это – просто следствие. Мозг играет с тобой злые шутки. Тебе не о чем волноваться, Брам.

Он вытер кровь у нее под мышкой.

– Стоит мне закрыть глаза, и я снова там, Инга.

– Но ты не умрешь, Брам, – попыталась она продемонстрировать ему смехотворность его идеи.

– Я хочу покончить с этой жизнью. В твоем присутствии.

– В моем?.. Забудь. Никогда больше не буду трипситтером и уж точно не буду наблюдать, как ты... Я говорю о... Ах, забудь.

Они помолчали. Он заполнил участок на ее коже краской. Она собрала все силы, чтобы не закричать.

Уже совсем скоро.

– А о чем ты тогда? – спросила она несколько мгновений спустя, сама не зная почему. Может, из чувства вины? Он вытащил ее из наркотического болота и уже несколько недель удалял с ее кожи все следы прошлого. А она? Чуть не угробила его, а теперь как ни в чем не бывало собралась сбежать из Лондона. Возможно, даже тайком. Ведь в конечном итоге он тоже был частью ее прежней жизни. Жизни, которую ей надлежало вымарать из памяти.

– Что ты имеешь в виду – в моем присутствии? – вспомнила она вопрос.

Он глубоко втянул в себя воздух и отнял машинку от ее тела, а потом сказал:

– Ты станешь одним из Ангелов, Инга.

* * *

– Сколько лет прошло? Пятнадцать? – спросил он.

В действительности шестнадцать. Но Бьорк промолчала. Шестнадцать лет. Довольно, чтобы забыть. Чтобы стереть из памяти целый кусок жизни. Чтобы начать новую жизнь.

Пока не появились скорпионы.

– Что ты сделал с Кирххофом? – спросила она, стараясь говорить твердо.

– Зачем тебе, Инга? Ты ведь знаешь, что все это не имеет никакого значения. Скоро все закончится.

Она уловила в его голосе возбуждение и решила, что нет никакого смысла отговаривать его от того, чтобы покончить с жизнью. Разумеется, она никогда не забывала его и его версию с ангелами. Равно как и скорпионов. Его знак зодиака всегда был одним из излюбленных мотивов Брама.

Но кое-что не укладывалось в этот сюжет.

– Почему Игра? – спросила она.

– Что?

– Ты меня прекрасно понял, Брам. Зачем эта Игра в Охоту? Зачем все эти жертвы? И Охотники? И... деньги? Ты же всегда испытывал к ним отвращение.

Никакой реакции не последовало. Она слушала его дыхание.

– Эта гнусная Игра никогда не была частью твоих снов, Брам.

Он молчал.

– Зачем, Брам? Ты бы меня и так нашел. Второго ангела тоже. Ты, я, она – больше-то и не нужно. Кто она, Брам? Кого-то ты выбрал? Девочку из Гамбурга? Она – твой второй... твой небесный ангел?..

– Мой Ангел, – сказал он дрожащим голосом.

В ней вскипела ярость, захлестнув все прочие эмоции.

– У тебя есть все, что ты хотел, Брам. Прекрати Игру! Никто больше не должен умирать.

– Я не могу ее прекратить, – сказал он, переждав мгновение.

– Да ладно тебе, Брам, что за чушь! – выругалась она. – Ты, я, она! И все!

Снова ноль реакции.

Она прислушивалась к его дыханию.

Ничего.

Затем она почувствовала, что снова одна.

59

Наконец он вернулся в Берлин, где скоро узнает, что тут произошло.

С дороги он Бьорк так и не дозвонился, хотя пытался много раз. Другие номера не были сохранены в телефоне, который он получил от Европола, а искать контакты в интернете за рулем было несподручно. Он никогда больше не согласится участвовать в операции без точных указаний и контактных данных. Но теперь уже все равно поздно.

Может, он просто накручивал себя. Он выполнил задание в Магдебурге, и, хотя и не совсем доволен – не смог доставить цель захвата в Берлин, – но все же остановил самого опасного Охотника. Вероятно, Бьорк уже была в курсе и просматривала другую видеосъемку. Может, аккумулятор сел. Не исключено, что она пыталась дозвониться до Дюшана, как сделала это после их отъезда, но в какой-то момент бросила.

Бранд добрался до Старой Ратуши, хотел въехать, как и накануне, во внутренний двор, но сегодня дорога была закрыта массивными решетчатыми воротами.

Он вылез, нажал на кнопку звонка.

– Да?

– Кристиан Бранд, Европол, – представился он и сам удивился, как легко это слетело с его губ.

– Да, слушаю вас.

– Мои коллеги Бьорк и Кирххоф здесь, в...

Он задумался. Как этот называлось?

– Охране Конституции.

– Чем я могу вам помочь?

– Тем, что впустите меня? – предложил он.

– Без парковочного талона не могу.

– Послушайте, у меня сейчас нет на это времени. Мне нужно срочно увидеть моих коллег. Впустите меня.

– Вы не можете въехать.

Бранд смекнул, что пытаться проникнуть внутрь бесполезно. Тогда незачем и упорствовать. Он снова сел в машину и на этот раз припарковал ее произвольно, невзирая на знаки. На главном входе его ждало очередное препятствие: контрольно-пропускной пункт.

– Бранд, Европол. Мои коллеги Бьорк и Кирххоф наверху, отдел охраны Конституции. Мне нужно туда. – Он предъявил удостоверение.

– Подождите, – ответила служащая, демонстративно рассматривая его перепачканный костюм, и позвонила. Через минуту сказала:

– Вас встретят.

Бранд кивнул и чуть отошел. Он воспользовался ожиданием, чтобы в тысячный раз набрать Бьорк – безрезультатно.

Но скоро он все узнает. Что случилось. Как можно помочь. И что он должен предпринять дальше, чтобы покончить с этой Игрой.

– Господин Бранд? – обратились к нему спустя минуту. Он узнал женщину, которая вчера встретила их на втором контроле и проводила в зал с мониторами. Ей тоже не удалось проигнорировать его грязную одежду.

– Да.

– Нас друг другу не представили. Инге Пельстер, служба внутренней безопасности. Мне жаль, но ваших коллег здесь нет.

– Что? А где они?

– Они мне, к сожалению, не сообщили.

– Вы знаете, как я могу с ними связаться?

Пельстер подняла одну бровь, чем заставила Бранда пускаться в объяснения:

– Я заступил только два дня назад. У нас пока не было времени обменяться всеми контактами. Операция была важнее. Мне надо знать, где мои коллеги.

– Тут я не смогу вам помочь. Запрос к нам пришел тоже в очень сжатые сроки. Точных контактов у нас нет.

Его постепенно охватывало дурное предчувствие.

– Когда они оба уехали? – спросил он.

– В районе восьми двадцати.

– А до этого что?

– Что вы имеете в виду... до этого?

– Что делала Бьорк, пока была на месте?

– Насколько я знаю, сидела в видеозале. Как и всю ночь.

– Тогда мне надо там осмотреться.

– Зачем?

– Потому что я должен знать, что именно она увидела. Этот ассистент, который обслуживает мониторы... Он здесь еще?

– Нет, давно ушел. У него была ночная смена, он и так работал сверхурочно.

– Тогда проводите меня туда, – потребовал Бранд, заметив при этом, как нелепо это прозвучало. Но ему было не до дипломатии. Бьорк наверняка что-то заметила и сразу уехала с Кирххофом. Им может грозить опасность. Надо во что бы то ни стало выяснить, где они.

– Я могу попробовать ему позвонить.

– Сделайте это... пожалуйста.

Пельстер смотрела скептически. Бранду оставалось надеяться, что она не очень сердится...

– Ну хорошо. Пойдемте.

* * *

Через полчаса явился наконец тот сотрудник, который сидел рядом с Бьорк со вчерашнего вечера. По нему было видно, как он мечтает лечь спать. Но, видимо, придется подождать.

К сожалению, никакой новой информации, кроме той, что Бьорк действительно что-то нашла и вдруг очень разволновалась, он Кристиану не дал. Что именно она нашла, он не знал. По его словам, она вообще почти с ним не разговаривала, только давала указания, что Бранда совсем не удивило. Бьорк явно требовалось время, чтобы разговориться.

– И тогда она сорвалась с места? Просто так?

– Нет. Она посмотрела что-то в ноутбуке, а потом выбежала. Я еще заметил, как она разговаривала с толстяком...

– Кирххофом.

– Точно. О чем они толковали, я не слышал. Потом эти двое исчезли, а я домой пошел. – Он зевнул и сильно потянулся.

Бьорк и Кирххоф. Бранду не хотелось представлять себе этих двоих участниками опасной операции. Кирххоф мог быть приятным шефом с чуть излишним весом, но не ему было присматривать за Бьорк. Высока вероятность, что в Берлине что-то действительно пошло не так.

– Покажите мне кадры, которые она смотрела последними.

Сотрудник вздохнул, но все же запустил компьютер, вошел в систему, загрузил программу и стал просматривать разные подкаталоги и протоколы.

– Слишком медленно, – торопил его Бранд.

– Это не так просто, – извинился сотрудник, – я сначала должен внимательно посмотреть логи.

Бранду было все равно. Ему нужны эти кадры, неважно, как они попадут на экран, – и как можно скорее.

– Ладно. Так, сначала мы были в Берлине... Главный вокзал, камеры семнадцать и восемнадцать, соответственно сорок восемь часов назад. Секунду, – пробормотал он и взглянул на часы на руке. Написал что-то на листке бумаги и набрал на клавиатуре ряд чисел, потом взялся за мышку. Бранд увидел вокзал, толпу.

Ассистент объяснил:

– Проблема в том, что Бьорк все время смотрела параллельно на несколько кадров, и заставляла воспроизводить ускоренно. Примерно так.

Он снова кликнул мышкой, и скорость прокрутки заметно увеличилась. Сцены с вокзала теперь напоминали старый фильм-буффонаду.

Бранд не мог уложить в голове, как Инга могла что-либо разглядеть таким образом и уж тем более кого-то идентифицировать.

– Пожалуйста, вернитесь к нормальному темпу. На каком месте были кадры, до того как Бьорк собралась уходить?

– Вы имеете в виду таймлайн? – молодой человек потер себе лоб и виски. – Прошу понять, их было ну очень много. У меня не было возможности что-нибудь из этого запомнить. И я уже устал.

– Можете примерно указать временну́ю точку?

Он опять напряженно задумался, потом пробормотал:

– Она довольно долго сидела. Пятикратный темп, около двадцати минут...

Бранд подсчитал и прикинул:

– Это где-то между третьим и четвертым часом, верно?

Ассистент кивнул и прокрутил оба кадра на соответствующую позицию.

Бранд попытался сосредоточиться на изображении. В каждый момент в кадре были одновременно двадцать, а то и больше человек, в нечетком разрешении и черно-белыми. Он подумал, что даже мама может возникнуть в этих кадрах, и то он ее не заметит. Но все равно надо попытаться.

Через несколько минут он более-менее привык к ракурсу и осознал, что темп действительно можно ускорить, поскольку люди находятся в кадре достаточно долго, и он вполне может их рассмотреть. Минута уходила за минутой, появлялись новые лица, другие исчезали из кадра, третьи быстро проходили мимо, но он не узнавал никого и ничего.

Он понимал, насколько бесперспективен его план, однако не имел ни малейшего понятия, что искать. Бьорк увидела какую-то из жертв? Или идентифицировала Охотника? Ни в том, ни в другом случае Бранд не знал, на что обращать внимание. Ему явно недоставало информации по этому делу. Случись что, связанное с Охотой, прямо у него перед носом, он, скорее всего, и не заметил бы. Нет, это все бесполезно. Надо действовать по-другому. Звонить в Гаагу. Или, может...

Погодите.

– Остановите! – взволнованно закричал он. – Назад! Отмотайте назад! – он поднял руку, ткнул в экран пальцем, ровно на человека с лысиной, который сейчас двигался задом наперед и... – Стоп! Можно сделать картинку четче? Этого человека?

– Попробую.

Бранд догадывался, кто это такой. Он знал, что это тот мужчина, из-за которого так разволновалась Бьорк. Он его знал.

Хотя ни разу не встречал лично. Только однажды видел фото, мимолетно, на телефоне напарницы. На том фото у него еще были волосы. Теперь нет. Но это был он.

Врач.

Врач, который лечил Петера Грубера в Южном Тироле. Врач, что подделывал свои документы, изменял место работы, использовал фальшивую идентичность, чтобы годы и десятилетия оставаться инкогнито. Врач, который год назад якобы разбился в той аварии.

Как же в таком случае он был на берлинском вокзале не далее как накануне?

60

У Мави кружилась голова, ее мутило. Голова гудела.

Еще ей было холодно. Ее прямо-таки трясло. Она не могла вспомнить, чтобы она когда-нибудь так же мерзла. Эта мысль занимала ее настолько, что все остальное отодвинулось на второй план. Она снова и снова содрогалась, зубы стучали.

Она открыла глаза, но ничего не увидела. Поморгала в надежде разглядеть что-нибудь. Нет, стояла темень. И эта страшная стынь.

Мави думала, что она стоит. Лучше сказать, висит, привязанная в нескольких точках. Двигаться было практически невозможно. Руки и ноги закреплены какими-то распорками, вокруг бедер тоже что-то такое, что полностью исключало возможность движения. Должно быть, она выглядела, как знаменитый «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи – они недавно разбирали его в школе. Она стояла в стойке большого Х. Только голова свободна, поэтому и свисала вперед, пока Мави спала. Теперь у нее ныла шея.

Но почему она спала? Да еще в такой позе? Как она сюда попала, где это вообще и почему так чертовски холодно и плохо? Она напрягла мозги, но ничего не вспомнила. Последнее, что было в памяти, – вечер с Силасом на крестьянском подворье. А потом? Это он, что ли, ее сюда...

Нет. Силас точно такого не делал.

Но где же он? Почему не здесь? С ним все хорошо?

Все время где-то что-то шуршало. Как дождь, падающий на большую крышу. Потом другой звук. Щелчок, и за ним – электрическое жужжание.

Мави увидела лампочки над собой. Фиолетовые линии, которые быстро становились ярче, все ярче, освещая все пространство вокруг. Оно было размером со спортивный зал. Каждый квадратный метр был разрисован рисунками, линиями и формами. Пол, стены, потолок – куда ни глянь – были покрыты разнообразными мотивами в кричащих тонах. Мави подумала о наскальной живописи, но и еще о чем-то.

О скорпионе.

Скорпионе на спине, который точно так же светился под УФ-светом.

Кто-то подошел. Сзади. Она заметила его, только когда он был совсем близко.

– Ты проснулась, Ангел мой, – тихо сказали мужским голосом. Одновременно она почувствовала, как пальцы легли на ее голую кожу. Пальцы скользили по ее шраму, вторили контурам скорпиона, медленно и мягко. Ее вновь охватил озноб. Каждый волосок вздыбился. Мави хотелось укрыться от этих прикосновений, но она не могла.

Она сразу узнала его по голосу. Это был врач, который три года назад лечил ее после ожога утюгом. Безволосый великан. Она не знала никого больше со столь мягкой манерой говорить.

Но здесь был и еще кто-то. У колонны напротив стоял мужчина и таращился в ее сторону. На лбу у него было что-то написано большими светящимися буквами. Что именно, Мави на расстоянии прочесть не могла.

– На помощь! – крикнула она. – Вы там! Помогите мне!

– Ш-ш-ш. Он не может тебе помочь, Ангел мой. Поверь, так лучше, – сказал человек у нее за спиной и хохотнул. Он продолжал гладить пальцами между ее лопаток.

– Не трогайте!

Он продолжал.

– Прекратите!

Внезапно грязные пальцы исчезли. Наконец-то. Но что он сделает теперь?

– Где я? – задала она вопрос, который первым пришел в голову.

– Ты в Берлине. Не помнишь разве?

Она молчала. Да нет, она помнила, хоть и не знала, что была в Берлине, но вслух не сказала.

– Помнишь? – повторил он.

– Оставьте меня!

– К сожалению, это невозможно. А ты чего такая воинственная? Такой я тебя не помню, Мави.

Это взбесило ее, она рванула свои металлические путы, но все осталось на своих местах. Она попробовала до отказа повернуть голову вбок, чтобы увидеть этого человека, но и это не получилось. Так что она вновь смотрела прямо перед собой и глубоко дышала. Ее по-прежнему тошнило. Так сильно, что вскоре, вероятно, должно было вырвать.

– Ты была здесь, Ангел мой. Потом я тебя потерял из вида, а теперь тебя снова ко мне привезли. Милостью Божьей. Мой небесный Ангел!

Похоже, то была клиника, которой не существовала. В которую ее отвез «отец» по совету своих странных друзей, поскольку об официальном лечебном учреждении не могло идти и речи. Потому что иначе «матери» стали бы задавать вопросы, ответить на которые она бы не смогла.

Но теперь все предстало в ином свете. В окружении рисунков, форм и линий Мави еще кое-что поняла: скорпион тоже «родом» отсюда. Мать совсем не хотела свести его при помощи утюга. Как бы она его увидела? Сначала был утюг, а потом скорпион.

Сначала утюг, потом скорпион.

УФ-тату появилась у нее не в детстве, а в те дни, которые она, должно быть, провела здесь – три года назад.

Потому что мать сожгла меня.

Поэтому она попала во власть человека, который теперь стоял у нее за спиной.

Он набил мне скорпиона.

– Я чувствую, ты знаешь об этом. Тебе здесь нравится?

– Почему вы это делаете? Чего хотите от меня?

– Осталось недолго, скоро все увидишь. У всего есть смысл, Ангел мой. У всего.

Вдруг Мави как будто услышала стук женских каблуков. Шаги приближались сзади. Затем смолкли.

– Безумие, – произнес женский голос.

Мави почувствовала на себе еще чьи-то пальцы. С острыми ногтями. Они пробежались по месту ожога, затем по скорпиону.

– Зачем мучить его ребенка? – спросил мужчина.

– Она не была их ребенком, – ответила женщина.

– Не была?

– Они просто делали вид.

– Мужчина выглядел таким обеспокоенным, когда привез ее ко мне.

– Не думаю, что за всю жизнь они беспокоились о ком-нибудь, кроме себя самих.

Снова каблуки-шпильки. Так-так-так. Женщина медленно вошла в поле зрения Мави. Волосы светлые, наплечная часть костюма тоже светилась, лицо, напротив, оставалось темным. Она встала перед девочкой в позу, которая подошла бы фотомодели: одна рука на бедре, другую она положила Мави на подбородок.

– Не помнишь меня, нет? – спросила она. Зубы блеснули. – Мави?.. Мави, my daughter! – театрально произнесла она и раскинула руки. – I missed you so much! – Она изобразила всхлипы. – Нет? Совсем? Ох, какая жалость! Думаю, это была моя коронная роль.

Мави понять не могла, что нужно от нее этой женщине.

– Ах, Мави. Знаешь, откуда я узнала, где ты прячешься? Нет? Твой любимый фальшивый папа сказал мне. Просто так. Он тебя сдал, Мави.

Девочка не хотела этого понять и все же поняла. Женщина, вероятно, была на вилле фон Науэнштайн.

Резня в Гамбурге.

– Знала бы ты, как он ломал себе голову над тем, куда бы ты могла рвануть. Ну, может, ему в этом помогла смерть его жены, при которой он присутствовал. Господи, какая же тупая овца. Как ты с ними выживала?

– Вы их убили! – вырвалось у Мави.

– Не благодари, – сказала женщина. – Боюсь только, что твоя настоящая семья не лучше.

Моя настоящая семья?

– Твой брат... то есть сводный брат – Лукаш – сдал тебя вторым. Представь, я не только сэкономлю ему полмиллиона за неофициальную опеку, я еще и сонаследницу уберу с дороги. Ты не поверишь, насколько быстро он согласился на сделку. Даже квартиру мне предоставил. И ты повелась. Мави, Мави. Мир полон злобы. Кругом... предатели, – сказала она, развернулась и указала на мужчину за другой колонной. – Эй ты! – крикнула она ему. – Ты тоже не в курсе, кто я, или стало доходить? Кракен?

Мужчина разомкнул веки, Мави поняла это по заблестевшим белкам его глаз. Он смотрел по сторонам и что-то рычал, но слова звучали сдавленно. Видимо, из-за клейкой ленты на губах.

– Надо было тебя сразу грохнуть в том сарае. Какой ты жалкий, Кракен! Решил схитрить, а в итоге сам попался на удочку! – Ее смех отражался от стен, и на мгновение показалось, будто он оттолкнулся от всех поверхностей одновременно. Затем женщина снова исчезла.

– Не бойся, малышка Мави, – сказал человек с мягким голосом, – скоро ты все поймешь. Тебе не придется страдать. Тебе не придется.

Хлопок.

Прямо за ней, как удар плеткой. Мави сжалась. Но ничего не почувствовала.

61

Бранд не мог больше сосредоточенно смотреть на мониторы. Кадры давно превратились в мешанину из людей, похожих друг на друга как две капли воды.

Убив изрядное количество времени, он смог убедить Пельстер из Охраны Конституции, что поиск мужчины с видеозаписей на вокзале крайне важен. В конце концов, Бьорк и говорила, что грядет что-то вроде финала, и все дороги, кажется, вели в Берлин. И это совпадало с тем, что этот человек объявился в столице два дня назад. Кристиан пытался объяснить Пельстер, что не только Бьорк и Кирххоф, но и другие люди в опасности. Но дама, которая, будучи сотрудницей внутренней службы безопасности, довольно много решений принимала самостоятельно, сначала несла какой-то вздор про сферу компетенции. О Европоле, которому надлежит пользоваться собственными ресурсами, и официальных процедурах, которых нужно придерживаться. Здесь, дескать, всего-навсего берлинский филиал, все должно идти через центральный офис в Кёльне, и так далее. Бранд не видел иного выхода, кроме как поделиться с Пельстер всей информацией об Игре в Охоту, какой он располагал. Всей. Методы, Охотники, Жертвы, мотив вступать в Игру и последний известный ему статус. Он удивился, что о ней здесь ничего не знали.

В конце концов, она выделила ему нового ассистента для просмотра видеозаписей и согласилась запустить программу-интерпретатор. Кроме того, она связалась с берлинской полицией, где тоже собирались искать этого призрака. Больше никаких новостей Бранд не получал. Оно и понятно. Охота столь стремительно близилась к своему завершению, что любая крупная структура не справилась бы.

Как Инга вышла на местонахождение врача? Ясно, что на кадрах съемки она увидела что-то еще. Что-то, что до сих пор укрывалось от Бранда. Он только увидел человека, который шел через здание вокзала, а потом покинул угол обзора камеры. В нем не было ничего особенного, кроме невыразительного внешнего вида – роста, лысины и походки, быстрой, но при этом столь осторожной, будто бы он боялся случайно раздавить муравья.

Способности Бранда по части интерпретации видео ни в какое сравнение не шли с талантом Бьорк. Да и как? Было бы самонадеянно даже пытаться как-то подражать этому ее особому дару.

Он понял всю бесперспективность этого занятия и оторвал взгляд от мониторов.

– Так ничего и нет? – спросил он нового ассистента, который представился Даниэлем. Своими дредами, десятидневной бородой и пестрой одеждой, он скорее напоминал ямайского гида, чем сотрудника Федерального ведомства по охране конституции Германии. На компьютере Даниэль работал с такой скоростью, что, похоже, и у него был «особый дар».

– Не-а, – коротко бросил он.

Бранд уперся руками в бока и уставился на паркетный пол. Что-то мелькнуло в его сознании – какая-то идея, но он ее не ухватил.

– Может, совсем не в этих кадрах дело? – предположил Даниэль.

– Что вы имеете в виду?

– Вот, посмотрите. – И он указал на один из экранов.

Бранд подошел и посмотрел на монитор, где была снята некая комната общим планом. Комната, как та, в которой находились они. То есть нет, это и была эта самая комната, Бранд узнал ее, взглянув на потолок, где висела камера. Монитор показывал запись работы Бьорк и другого ассистента. На ней Бьорк сначала стоит впереди, возле стены с мониторами. Затем быстро отходит к своему месту, садится и открывает ноутбук.

– Вот оно! – воскликнул Бранд.

Первый ассистент ведь упоминал, что, узнав лысого, она заглянула в экран. Кристиан тогда не придал значения этой детали. Теперь он видел, как несколько мгновений спустя Бьорк захлопнула компьютер и в спешке покинула зал.

– Покажите мне еще раз момент с ноутбуком, – попросил Бранд растамана Даниэля.

Ассистент прокрутил изображение до нужного места, но что у Бьорк было на дисплее, рассмотреть не представлялось возможным. Бренд знал, что увеличивать бесполезно, поскольку угол от этого не станет лучше, плюс Бьорк использовала специальный фильтр.

На что она могла там смотреть? Сообщение? Что-то в интернете... или в даркнете?

Игра в Охоту...

У Бранда появилась идея. Оставалось надеяться, что этот Даниэль действительно профессионал.

– Вы ориентируетесь в даркнете? – спросил он.

Даниэль поднял одну бровь, взгляд его был красноречив.

– Откуда такой вопрос?

– Нам нужно туда зайти.

– Допустим. Что нам нужно? Оружие? Наркотики? – предложил он на выбор и ухмыльнулся.

– Нужно войти в Игру в Охоту.

– Игра в Охоту?

– Поищите в даркнете, на форумах или еще где.

– Уже, – сказал он и показал на форму авторизации. – Данные входа?

Бранд в очередной раз подивился скорости, которую демонстрировал человек с косичками. Но ни логина, ни пароля у него не было.

– Нам придется каким-то образом извлечь их из видеокадров, – признался он. – Из последних. С камеры на потолке. Нужно узнать, что Бьорк набрала у себя на клавиатуре.

– То есть мне придется выяснить, – посетовал Даниэль, но сразу приступил к делу. Он увеличил кадр и поставил на репит соответствующий временной интервал, потряс головой, активировал некую программу, набрал какие-то буквы и вставил их в качестве логина. – Имя пользователя, скорее всего, «Цеппелин», – сказал он, – оно довольно просто выясняется по десятипальцевой системе набора, видите? После этого она нажимает на кнопку табуляции. Но пароль выглядит как бессмысленная комбинация цифр и букв. Так и должно быть, но это осложняет нам жизнь. В первой букве я достаточно уверен, две вторые тоже понятны, как и длина пароля. В принципе, этого должно хватить.

Бранд видел, как программа быстро перебирает пароли, после чего система вновь и вновь отказывает во входе.

– Может занять врем... – сказал ассистент и замер.

Он вошел.

Не спрашивая Бранда, он кликнул на первую ссылку. Двенадцать фотографий. Над семью из этих людей стоял красный знак X. Бранд знал, что это значит.

– Что я должен делать? – спросил ассистент.

– Погодите. – Бранд попытался вспомнить последнее известное ему место. Кирххоф говорил, что двое из списка потенциальных Жертв находятся в безопасности, а еще трое свободно разгуливают – этот мужчина из Магдебурга и две женщины. Итого пять целей, как и было видно на экране. Судя по всему, все Жертвы пока живы.

– Что-то должно быть еще, – сказал Бранд, – что-то, связанное с Берлином. Вы ничего не видите? Может, указание на какой-то финал?

Даниэль что-то нажал на клавиатуре, появилась какая-то абракадабра, для Бранда она выглядела как программный код.

– Я вижу исходный код страницы, – комментировал Даниэль. Затем он задал в поиске несколько понятий, слишком быстро, чтобы Кристиану удалось прочитать. И все время мотал головой.

– А почему нам не посмотреть в почтовом ящике? – предложил Бранд, опасаясь, что прозвучало наивно.

Как и ожидалось, Даниэль нахмурился, но все же попробовал. Всплыли прочитанные сообщения. Он открыл первое, отправителя звали Создатель, и, кроме темы письма, в нем больше ничего не было.

Флоттенштрассе, 67.

Бранд вспомнил, что Бьорк употребляла в Больцано слово «Создатель», когда они обсуждали модератора Игры. То есть сообщение пришло с самого верха.

– Флоттенштрассе, 67...Это в Берлине?

– Да. В промзоне.

– Спасибо! – крикнул Бранд через плечо и бросился к дверям.

62

Кракауэр не сводил взгляд с девушки, которая была раздета до нижнего белья и вставлена в конструкцию, напоминающую огромный ящик без стен. К изгибу правого локтя вела капельница.

Он ее узнал. Жертва из Гамбурга. К ней он и хотел поехать, как только закончит в Лейпциге.

Что-то щелкнуло. Внезапно, резко и беспощадно, где-то за спиной девушки. Кракауэр видел, как она вздрогнула. В первый момент он подумал о выстреле. Но для выстрела прозвучало слишком тихо. Удар плеткой?

Кто-то застонал, но не девушка. По всей видимости, женщина. Та самая, что выдавала себя за Пауля и сожалела, что не прикончила его сразу в сарае. Женщина, расчленившая другую и, кажется, стоявшая за двойным убийством в Гамбурге. Но почему застонала она?

Кракауэр видел, как мужчина вошел в столб света. Фигура казалась гигантской. Его тело светилось там, где не было прикрыто одеждой. По рукам, шее, лицу и голому черепу тянулись ярко светящиеся линии, фигуры и рисунки, перекликавшиеся с мотивами в этом помещении. Кракауэру показалось, что он очутился посреди какого-то психоделического кошмара, однако же все происходило наяву.

Мужчина что-то тащил за собой.

Ту женщину.

Он за волосы выволок ее на середину зала, расположил между прикованной девушкой и колонной, к которой был привязан Кракауэр. Вид у нее был ошарашенный, она пыталась зацепиться за что-нибудь, сопротивлялась, но совладать с мужчиной не могла. Потом он ее отпустил. Она со стоном повалилась на бетонный пол, скорчилась и не вставала.

Мужчина вытащил из кармана какой-то предмет и как будто нажал на кнопку. Кракауэр сразу же услышал скрип и дребезжание. С потолка спустился стальной трос с крюком на конце, наподобие крюка для подвешивания мяса. Мужчина схватил его, встал на колени перед стонущей женщиной, другой рукой вытащил из кармана штанов еще что-то. Выкидной нож. Кракауэр не хотел туда смотреть, и все равно смотрел. Мужчина приставил нож к пятке женщины и сделал надрез. Она закричала и стала его пинать, но это не возымело никакого эффекта. Мужчина тем временем взял крюк, провел им по ее телу, ввел в него. Кракауэр знал, что забитый скот подвешивают за разделенное надвое ахиллово сухожилие, а уж потом потрошат – так поступил сейчас и этот человек. Затем нажал на кнопку пульта. Лебедка поехала вверх. Женщина закричала. Через пару секунд она висела вниз головой примерно в метре от пола. Свободная нога искала в воздухе опору, кровь из пятки текла на ее костюм и выливалась через декольте, попадая на лицо. Кракауэр заметил, что из подколенной ямки тоже текло. Он вспомнил звук, после того как он разбил свое собственное колено, когда упал. Было похоже. Вероятно, мужчина разрезал ей сухожилие, пока она стояла.

– Очень хорошо, – тихо сказал он. – Сама видишь, что от движений только больнее. Но как захочешь... – И обратился к Кракауэру.

Не успел тот набрать в грудь воздуха, как опорожнился его мочевой пузырь. Он не мог, не хотел, не смел вообразить, что собирается этот человек предпринять в отношении него, и все-таки от страха не мог думать ни о чем другом. Крепко зажмурив глаза, он ждал своей участи. Прокола, разреза или еще чего. Он едва дышал.

Вдруг почувствовал, что веревки отсечены. Последовало еще два разреза, освободивших лодыжки. Ноги Кракауэра стали ватными, и он соскользнул вниз по колонне, но мужчина подхватил его под левую руку, поставил прямо и заставил сделать несколько шагов в сторону женщины. Колено у Кракауэра болело адски.

За метр до женщины они остановились.

– Ты предатель, – почти шепотом дохнул человек в ухо Кракауэру, – но я дам тебе шанс все исправить. Даже больше. Ты можешь спасти жизнь последним Жертвам. Будешь героем. Героем. Вот... – И он дал Кракауэру свой нож. Тот в ужасе на него уставился. – Но прежде ты должен освободить мир от нее. Она тоже предала Игру. Она ее извратила. Убила троих, которых убивать было не нужно. Она рассказала мне. Никакой Охотник не убивает больше, чем это необходимо. Она убила. Думала, что сможет связаться со мной, но я-то никогда бы не стал убивать просто так. Этой все было мало. Она – зло!

Кракауэр уставился на женщину, и да, он догадывался, нет, он знал, насколько она свирепа. Потом посмотрел на нож, хотел вытянуть руку, но удержался. Наверняка это ловушка.

– Ты можешь спасти невиновных. Убей эту, и я скажу как.

Кракауэр трясся всем телом. Он ни в коем случае не должен думать о предложении мужчины, но он думал. Он знал, что некоторые Жертвы еще не обнаружены. Он говорил о них? Но каким образом их можно было спасти? Игру не остановить.

Это наверняка ловушка.

– Возьми нож, очисти мир от этого Зла, и я расскажу тебе, как спасти остальных там, снаружи. Всех. Сделай это. – Он хотел вложить Кракауэру в руку нож, но тот отшатнулся.

Он никого не мог убить. Он никогда не планировал участвовать в этой Игре, только хотел написать о ней репортаж. Но потом все пошло не так. Начиная с того момента, как заместитель шеф-редактора Штуттгартер Блатт Фишер – этот сосунок – отнял у него возможность заниматься делом, все пошло вкривь и вкось.

Тут у него мелькнула мысль. Можно взять нож, но ткнуть им не в женщину или в этого светящегося, а в себя самого. Он поразмыслил, куда именно. Лучше всего, наверное, глубокий порез предплечья. Или проткнуть сонную артерию? Ни то ни другое не подразумевало ни скорой, ни легкой смерти. Но смерть – совершенно определенно выход. Быстрый экзит.

Человек продолжал:

– Она убила собственного мужа. Знаешь из-за чего? Считала его слабаком. Охота для нее была важнее, чем ее самый главный... доверенный. Потом она поехала в Гамбург на поиски моего Ангела. Там она убила еще двоих безвинных. Она заслужила смерть – не ты. Спаси тех, кто еще не попался. Сделай это сейчас. Покажи миру, что тебя есть за что вспоминать.

Кракауэр, как и висящая женщина, дышал с трудом. Легким было больно. Он снова поглядел на нож, на блеск лезвия, в каких-то сантиметрах от его кожи.

– Сделай это. Терять больше нечего. Только приобрести. Я знаю, тебе недолго осталось. По тебе видно. Покинь этот мир не как предатель, а как спаситель. Как герой.

И тут все пошло само собой.

Из самых глубин вырос внутренний порыв. Словно поток магмы, прорвавший бисмалит, смел все на своем пути.

Кракауэр схватил нож.

Вырвал его у мужчины.

И вонзил.

63

Спустя двадцать минут после того, как он прыгнул в машину на Клостерштрассе и сразу же снова выскочил под дождь, чтобы достать из-под дворника штрафную квитанцию, он подъехал к промышленной зоне по адресу из электронной почты. Флоттенштрассе, 67 значилось на старом указателе возле невысокой стены из клинкерного кирпича, которой была обнесена территория предприятия. Дождь не унимался, отчего старое здание промышленного назначения – тоже облицованное клинкерной кладкой – производило еще более унылое впечатление.

Бранд остановился чуть поодаль, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Проезжая мимо, ничего странного не заметил. Ни машин, ни людей, ни света. Выглядело так, будто здание стояло заброшенным долгие годы.

Тут он увидел «Ауди» с нидерландскими номерами. Он был готов поспорить, что это машина Кирххофа. Бранд встал прямо за ней, поднял воротник пиджака и вышел из машины. Под проливным дождем он обошел автомобиль Кирххофа, посмотрел внутрь, попытался открыть дверь справа – заперто. В салоне не было ничего, что давало бы новую информацию, – только светло-коричневая сумка, как та, что Бьорк вечно носила с собой.

Они должны быть здесь.

Бранд отошел от машин и, пригнувшись, побежал вдоль стены по направлению к въезду на территорию предприятия – здесь по обеим сторонам возвышались бетонные колонны. Он на секунду остановился за левой колонной, вытащил из кобуры глок и осторожно заглянул за угол. Первоначальное предположение об общем запустении укрепилось. Заросшие травой ржавые контейнеры стояли на треснувшем бетоне, вокруг было замусорено.

Держа оружие на изготовку, Бранд побежал к входу в главное помещение. Заперто. Он обогнул фабрику в поиске возможности проникнуть внутрь.

У продольной стены, возле которой стоял строительный контейнер, это сделать не получилось. Ни спереди, ни с противоположной стороны не было ни стекол, ни дверей – только ряд верхних окон прямо под крышей, но лезть туда было слишком высоко. Оставалась тыльная стена. Бранд опять заглянул за угол и потом только вышел из укрытия, готовый, в случае чего, стрелять.

Здесь стоял автомобиль, такой же бесхозный, как и все остальное. И Бранд не обратил бы на него особого внимания, но это был катафалк. Однако даже это не обязательно что-то значило. Судя по ржавчине, он вполне мог здесь стоять уже годы. И все-таки что-то подсказывало, что случайностей многовато.

Наконец Бранд обнаружил ворота. Большие ворота из ветхого, разбухшего дерева. Висели они на массивных металлических шарнирах, которые наверняка немилосердно бы заскрипели, если их потревожить. Но попытаться придется.

Он скользнул к воротам, приложил ухо к расщелине в древесине, но за шумом дождя не услышал ничего, что теоретически мог бы. Он замер в надежде распознать хоть что-нибудь, приставил свободную руку к щели, загородив таким образом глаза от естественного света, но внутри было темно.

Вновь закрались сомнения. Что, если это всего-навсего отвлекающий маневр? Может, строчка в тексте на странице Игры не была новой? Может, Бьорк, перед тем как они с Кирххофом уехали, нашла что-то другое? Здесь все выглядело заброшенным и забытым.

Если бы не катафалк и не «Ауди» с нидерландскими номерами, Бранд просто бы распахнул деревянные ворота и посмотрел бы внутрь, но он медлил, соблюдал осторожность. Вдруг до него донесся крик. Сначала он было подумал, что это зверь – попал где-нибудь здесь в ловушку, – однако крик повторился, женский визг. Женщина находилась в здании? Однозначно.

Бьорк?

Он должен попасть внутрь. Немедленно. Бранд просунул пальцы между воротами и стеной и изо всех сил потянул за деревянный край, хоть и не думал, что голыми руками может что-то сделать. К его удивлению, ворота подались, но, как он и опасался, со страшным скрипом. Бранд застыл, прислушался, не идет ли кто, заглянул внутрь через образовавшуюся, примерно десятисантиметровую, щель. Опять раздался женский визг, которым он воспользовался, чтобы приоткрыть ворота пошире и прошмыгнуть внутрь. Он надеялся, что свет с улицы поможет ему разглядеть что-нибудь, но перед ним лежала чернота. Когда глаза немного привыкли к темноте, он понял почему. Внутри фабричного цеха крылся еще один – гигантский куб, черный и явно более новый, чем его кирпичная оболочка.

Бранд бесшумно крался вдоль периметра в поисках отверстия, но не было ничего, кроме швов, которые соединяли элементы конструкции между собой на одинаковом расстоянии.

Женщина закричала в очередной раз, столь пронзительно, что Бранд забыл об осторожности. Он побежал, левой рукой ощупывая стену, готовый использовать в своих целях любую неровность.

64

Холод, тошнота, потеря памяти – все утратило значение. Мави только и смотрела на женщину в трех метрах от нее, истекавшую кровью на глазах. Толстяк с заклеенным ртом зарезал ее. Он только раз вогнал в нее нож, но этого хватило. Она закричала в последний раз и скрючилась, потом пошла кровь, под женщиной быстро образовалась лужа и залила собой неоновую живопись на бетонном полу.

Человек со светящейся надписью на лбу вернул нож великану и рухнул, прямиком в лужу крови, смотрел, как умирает женщина. Смотрел и тот другой, который весь был покрыт светящимися татуировками, словно сказочное существо.

Он снова заговорил, слишком тихо, расслышать было невозможно.

Мави старалась не думать, что будет дальше. Иначе она бы спятила. Она попыталась сосредоточиться на последней фразе, которую великан адресовал ей.

Тебе не придется страдать. Тебе не придется.

Она хваталась за надежду, что она будет только наблюдать. Что она нужна ему в качестве свидетеля. Но зачем? Почему именно она?

Она видела, что в руке у нее игла для внутривенного вливания. Зачем?

Она чувствовала, как слезы текут по щекам. Надо постараться думать о хорошем. Отвлечься. Первая мысль, что пришла в голову, была о Силасе. И сразу последовали вопросы. Почему он не рядом? Что случилось вслед за вчерашним вечером? Она представила, что он лежит где-нибудь без сознания, раненый... или, может, он ее ищет?

– Силас! – прошептала она, зная, что это ничего не даст. Как бы она хотела посмотреть ему в глаза. Сказать, что он самый хороший. Что она его любит и всегда будет любить. Ей хотелось, чтобы он знал.

Великан отошел в тень, оставил в центре зала мертвую женщину и толстого человека. Рот у того был по-прежнему заткнут. Он быстро дышал через нос, кашлял, с усилием втягивал воздух, снова кашлял. Очевидно, он страдал от недостатка кислорода.

Мави услышала звук вертящихся колесиков и скрип, а затем великана. Он втащил в столб света нечто, формой и размером напоминающее стенной шкаф, задрапированный черной тканью. Он оставил его наискосок справа от Мави, метрах в четырех, снова ушел и притащил еще один шкафообразный ящик и установил слева. Теперь вместе с Мави они образовывали что-то вроде равностороннего треугольника. Великан наклонился, залез под ткань и вытащил нечто, похожее на огромный выключатель, на зуммер, какой нажимают в квиз-шоу, чтобы дать ответ. Он светился ярко-красным. Человек положил его в метре от задрапированного шкафа на пол, подошел к девочке, вытащил и из-под второго шкафа такой же зуммер. Было невозможно игнорировать эти красные штуковины. Зачем они? Что они запускают?

Великан подошел к толстяку, помог ему подняться и подтащил к шкафу слева от Мави. Затем правой рукой потянул за ткань, чтобы она сползла на пол. За ней оказалась голая женщина. И не только. Но Мави уставилась на женщину. Она была худа, короткие светлые волосы ярко светились. Все тело покрывала татуировка, черная, разветвленная, вплоть до лодыжек и запястий. Но это не все. На ее теле тоже кое-что светилось. Вокруг пупка, откуда брала начало вся гигантская татуировка, извивались три светящихся скорпиона.

Женщина стояла в чем-то вроде металлической необрешеченной клетки. Массивная рама на транспортных роликах, метра три в высоту, два в ширину и один в глубину, состоявшая из толстых штанг, громоздких и негнущихся. Мави огляделась: конструкция напоминала ту, в которой находилась она сама.

Женщина казалась мертвой, настолько бледным было лицо. Хотя Мави успела заметить короткое, но отчетливое движение головой.

Сзади, на уровне шеи женщины что-то сверкнуло. Что-то круглое, с зубцами.

Полотно пилы.

Великан теперь опять обратился к мужчине, сначала показал в сторону Мави, потом на зуммер перед обнаженной и, наконец, на последний, пока закрытый, шкаф. Толстяк энергично замотал головой. Но великан, как и прежде, продолжал говорить, жестикулировал, потом как будто стал что-то высчитывать.

В какой-то момент толстяк кивнул.

Великан отвернулся от него и подошел к Мави.

– До свидания, Ангел мой, – мягко сказал он и скрылся за ее клеткой. Что-то щелкнуло, как от переключения рубильника.

Мави хотела закричать, но голос ее не слушался.

Великан снова появился перед последней клеткой, сдернул ткань, но за ней оказалось пусто. Конструкция была на первый взгляд такой же, но при внимательном рассмотрении устроен шкаф был сложнее, чем тот, в котором находилась женщина. В нем пилы были встроены не только на уровне головы, но и слева, справа, сверху и снизу.

Для кого...

Вдруг великан снял через голову верхнюю часть одежды. Под ней оказалась голая, светящаяся кожа – такая же, как на руках, шее и голове. Множество рисунков одновременно светились в ультрафиолете, создавая эффект полноценного источника света. Теперь он снял и обувь, носки, потом брюки, пока не остался совсем голый, голый и возбужденный. Его член тоже сиял, он увеличился, когда великан зашел в последний металлический ящик. Мави услышала, как щелкнуло четыре раза, после чего и он оказался прикован. Спустя мгновение заработали пилы, позади женщины тоже, сначала на малой скорости, потом все быстрее, пока не послышался высокочастотный металлический визг. И только у Мави все было тихо.

Ей вдруг стало тепло. Слишком тепло для того холода, которым было пронизано ее тело. Тепло шло сзади, очень быстро стало невыносимо жарко. Мави откинула голову назад и угадала пылающий металл.

Его было не видно, но она сразу вспомнила утюг. Такой же, каким обожгла ее мать, только теперь он был кратно больше.

Она почувствовала жжение на правом сгибе руки. Мави посмотрела туда и увидела, как что-то поступает через инфузионную трубку. Ее сковывал паралич. Перед глазами мелькали искры.

Тебе не придется страдать. Тебе не придется.

Мужчина со светящимся лбом проковылял к ее зуммеру.

Мави набрала в грудь воздуха.

И закричала что есть мочи.

После этого все стихло.

65

Наконец Бранд наткнулся на маятниковую дверь и проник внутрь куба. В первый момент его ослепило – он был ошеломлен светом, цветом, рисунками, и поначалу не понимал, куда следует смотреть.

Потом он увидел ее. Бьорк. Обнаженная, она стояла сзади в вертикальной металлической рамке, прикованная к странной конструкции. Татуировка-дерево, ветви которой расползались по спине, развеяла всякие сомнения в том, что это была именно она. Пила, крутящаяся сзади, грозила в любую секунду обезглавить женщину.

Справа от Бьорк стояла девушка, тоже привязанная и тоже без сознания, за ее спиной располагалась раскаленная металлическая пластина. В помещении был еще один механизм. В нем находился мужчина, весь в светящихся то ли рисунках, то ли татуировках. Глаза у него были полуприкрыты, спокойный, расслабленный. Бранду не показалось, что он знал его.

В центре, свисая с потолка, покачивалось вялое, безжизненное тело. Женщина. Подвешена за пятку. Лица не видно.

Тут он увидел свободного человека. Полный мужчина. Он ковылял в сторону девушки. У него явно была повреждена левая нога.

Взгляд Бранда упал на зуммеры перед механизмами. Хромой находился метрах в полутора от одного из них.

– Стоять! – закричал Бранд и бросился вперед, держа пистолет перед собой.

Толстяк застыл.

– Не приближайтесь к этой штуке!

Мужчина поднял обе руки, не вверх, а приложил их ко рту, который, как Бранд сейчас увидел, был заклеен тканевой лентой. Он с силой сдернул ее и закричал:

– Пожалуйста... Вы не понимаете! Я должен это сделать, если хочу спасти остальных!

На его лбу было написано Предатель. Но Бранд и так бы его узнал. Тип с фото с расчлененной женщиной из Лейпцига. Журналист. Человек, чью квартиру они осматривали с Бьорк. Больной раком, в чьем календаре значилась дата операции. Кракауэр, вспомнил он имя.

Кракауэр сделал еще шаг в сторону зуммера.

– Стоп, Кракауэр! Я стреляю! – крикнул Бранд, прицелился в здоровую ногу и исполнил бы свою угрозу без колебаний, но в этот момент кто-то сзади приставил к его затылку нечто твердое. Бранд сразу понял, что это.

Ствол оружия.

– Нет, вы этого не сделаете, Бранд. Бросьте пистолет.

Бранд узнал голос Юлиана Кирххофа. Во всей этой суматохе он совсем забыл про шефа Бьорк.

– Пистолет на пол! – повторил Кирххоф свое требование.

Бранд все еще целился в правую ногу Кракауэра. Он прикинул свои шансы. Он знал, как защититься от нападения сзади. Но он также знал, что Кирххоф и сам служил в полиции, и ему не потребовалось действовать даже вполовину быстрее.

Он опустил глок, и Кирххоф взял его.

– На пол лицом вниз! – приказал он.

Бранд бросил взгляд на Кракауэра. Казалось, тот был сбит с толку. Он, видимо, тоже не подозревал о присутствии Кирххофа.

– На пол, Бранд. Не вынуждайте меня действовать против вас, я этого не хочу.

Бранд знал, что тот лукавит. Кирххоф вряд ли сохранит ему жизнь, тем более что Кристиан его видел. Отсюда вытекал вопрос, какую роль играл Кирххоф в Игре в Охоту.

– Раз, – сказал он.

Бранд попытался пристроить куда-нибудь эту часть пазла, лихорадочно соображая, как бы разговорить Киррхофа, но на ум ничего не приходило. Ничто ни с чем не сходилось. Что побудило высокопоставленного чиновника Европола пуститься в эту Игру?

– Два.

Когда Бранд будет на полу, он уже никому не поможет. Но, может, ему удалось бы обезвредить Кирххофа, пока тот связывал бы его, и опустил бы оружие? Нет, его шансы на полу гораздо меньше, чем стоя. Нельзя подчиняться приказу.

– Три.

Все-таки он попытается. Нырнуть, отклониться назад и надеяться на удачу.

Сейчас.

В этот самый момент Кракауэр рванулся вперед, ринувшись к агрегату, у которого стоял светящийся тип, и прыжком упал на его зуммер.

Воспользовавшись ситуацией, Бранд извернулся, сделал замах, но Кирххоф отступил, так что удар получился вхолостую.

Мужчина повернул голову в сторону Кракауэра и увидел, что механизм, снабженный несколькими пилами, не запустился.

Кирххоф засмеялся и с издевкой крикнул:

– Тебе хотелось бы так, да? Ты не слышал, что Брам сказал тебе насчет очередности? Сначала девушка, потом женщина, потом он. Иначе не сработает.

Он подошел к зажатому в тиски мужчине, который внезапно утратил свое спокойствие и безмятежность и стал суетливо крутить головой по сторонам.

– Не волнуйся, мой дорогой, – миролюбиво сказал ему Кирххоф. – Скоро все закончится.

Мужчина в механизме сказал что-то, что Бранду на расстоянии расслышать не удалось. Кирххоф ему ответил, тот вдруг рванул металлические кольца, в которые были заключены его суставы. Что-то пошло не так, и Бранд мог этим воспользоваться. Зуммер возле девушки должен остаться нетронутым. Кракауэр был достаточно далеко. Зато туда направился Кирххоф.

– Юлиан, ОН должен это сделать! – закричал голый в агрегате.

Кирххоф остановился, посмотрел на девушку и помедлил, затем обернулся.

– Хорошо, мой дорогой. Успокойся. Ты знаешь, что можешь мне доверять. Всегда.

– Да.

– Ты слышал. Вставай, Кракауэр. – Кирххоф подошел к нему и поставил его на ноги. – Доведем все до конца как положено, тогда никто больше не умрет. А вы, – крикнул тот Бранду, – уйдите с дороги, немедленно, иначе конец.

Кристиан сделал крошечный шаг в сторону, потом еще один. Кракауэр заковылял к девушке. Он тоже пытался как мог тянуть время, однако Кирххоф с силой подтолкнул его вперед.

Неожиданно журналист, собрав последние силы, оттолкнул его, развернулся и закричал:

– Это были вы!

– Что? – рявкнул Кирххоф.

– В Лейпциге! Это были вы. Я же вас слышал! Это был ваш голос!

Кирххоф на мгновение потерял самообладание, но потом ударил Кракауэра пистолетом.

– Топай давай, а то я сам все сделаю!

– Юлиан! – разозлился человек из машины. – Ты же мне обещал!

Кирххоф не реагировал.

Кракауэр сделал еще шаг к зуммеру. Дышал он тяжело. Он посмотрел на Бранда, глаза вытаращены. Даже казалось, что Кракауэр хочет ему что-то сказать. Тут журналист подмигнул ему и демонстративно еще сильнее выпучил глаза. Дальше едва заметно, чтобы Кирххоф не увидел, он кивнул.

Бранд знал, что Кракауэр болен, смертельно болен, и что положение безвыходное. Своим поведением он четко дал понять Бранду, что предлагает сделку.

Финальную сделку.

Бранд сорвался с места.

Первая пуля Кирххофа угодила в женщину, безжизненное тело которой висело на тросе. Второй выстрел пришелся «в молоко». Но Бранд уже подоспел к Кракауэру и пристроился за ним как за живым прикрытием.

Выстрел, следом другой. Оба попали в Кракауэра, но он все ковылял, пока магазин у Кирххофа не опустел, и только тогда журналист замертво упал на пол.

Бранд выскочил из-за него и ударил Кирххофа в лицо. Тот покачнулся, отряхнулся и ответил ударом в печень, чем на короткий миг нейтрализовал противника, однако этого мига хватило, чтобы кинуться к девушке. Бранд бросился всем телом вслед за ним и поймал его ноги, после чего Кирххоф рухнул на пол. Головой ударился об бетон. Недостаточно сильно. Бранд поспешил подняться и бросился на Кирххофа, но тот владел техникой ближнего боя.

Кирххоф размахнулся, Кристиан сумел уклониться и использовал вложенную в удар силу, чтобы перевернуть противника на бок. Локтем он двинул Кирххофу по почкам, тот застонал, но в тот момент, когда Бранд счел поединок законченным, мужчина преподнес очередной сюрприз. Он выпрямился и занес руку для удара, но вместо этого нажал зуммер девушки и затем снова упал головой на пол.

Машина завибрировала. Раскаленный докрасна металл стал приближаться к голой спине девушки. Через пару секунд сгорит сначала ее кожа, потом мясо, потом...

Времени освободить ее не оставалось. Надо самостоятельно вывести из строя механизм. Бранд увидел провода, выходящие из какой-то штуковины и расползающиеся по полу. Не теряя ни секунды, он побежал вдоль жгута из кабелей, который вскоре уходил в отверстие в стене. Бранд схватил его примерно в метре от стены и что есть мочи рванул на себя. Ничего не произошло. Кристиан уперся ногами в пол и потянул как только мог, но все осталось на месте. В отчаянии он стал отделять провода. И один действительно поддался. Потом другой. Оставался последний...

Воздух разорвал громкий выстрел. Пуля попала в стену аккурат возле головы Бранда. Он вздрогнул, но не отступился и потянул за третий провод. Потом, тяжело дыша, обернулся.

Пылающий металл остывал, механизм остановился.

Зато Кирххоф бросился на Бранда с его же оружием и остановился в двух метрах, приняв угрожающую позу.

– Мне не хочется пускать вас в расход, Бранд, – сказал он почти искренне.

Кристиан искал, чем бы ответить, но ничего не придумал. Его взгляд упал на предплечье Кирххофа. Там, где рубашка порвалась в рукопашной, на коже что-то светилось. Бранд уже знал, что это.

– Вы Охотник?

– Чего? – рявкнул Кирххоф. И скосил глаза на охотничий код на руке, но затем помотал головой.

– То есть про Лейпциг все правда? Это вы изувечили ту женщину? – Тут Бранд понял, что кричит.

Кирххоф скривил лицо. Не самодовольно и не горделиво, – скорее как будто вспомнил что-то мерзкое.

– Зачем вы это сделали? – продолжал Бранд.

– «Зачем»? «Зачем»? А сами не понимаете, Бранд?

– Из-за денег? Или ради удовольствия?

Кирххоф направил пистолет Бранду в голову.

– Удовольствие! – прогремел он и скорчил брезгливую гримасу.

«Нет», – подумал Бранд. Удовольствия он точно не испытывал. Возможно, ярость. Возможно, опьяненный видом крови, он впал в некий экстаз, науськанный слежкой и предательством Кракауэра. Но что же им двигало?

– А что ваш фрик думает о том, что вы сами Охотник? – провоцировал Кристиан.

– Мой... фрик? Вы имеете в виду его? – И Кирххоф движением головы показал на машину со светящимся типом и пилами внутри.

Бранд кивнул и лихорадочно огляделся в поисках предмета, который мог бы заменить пистолет. Ничего не обнаружил. Только кабели, но о них можно было забыть.

– Он один из тех – как это принято говорить? – добрых ангелов. Без него нам бы не удалось осуществить эту Игру, – услышал Бранд и снова сосредоточился на чиновнике из Европола с глоком в руке.

– Кому «нам»? – зацепился он за слова. – Зачем вам самому охотиться, если вы создали Игру, Кирххоф? Вы – тот самый «Создатель». Скольких вы еще убили? Как часто злоупотребляли доверием этого мужчины, чтобы изображать из себя Бога? Или это все-таки деньги? Не хотели делиться?

Кирххоф презрительно засмеялся.

– Правда жаль вас, Бранд. Что сказать? Да, вы правы. Но толку-то что? До свидания, Бранд. Увидимся в преис...

Он внезапно замолк.

Бранд не сразу сообразил, что Кирххоф не сумел окончить фразу. Первым делом он увидел, как у того сползли очки, но он не стал их ловить.

Кирххоф опустился на колени.

Еще до того, как тело рухнуло на пол, его голова отделилась от плеч.

На месте Кирххофа стоял мужчина из машины. В сравнении с его светящимся телом меч в его руке казался совсем черным. Бранд потянулся за пистолетом, тот лежал метрах в полутора...

Но человек, незаметно покинувший свою адскую машину-убийцу, не думал продолжать. Он уронил меч, опустился на колени, положил ладонь на спину Кирххофа и заплакал, как ребенок, только что потерявший отца.

* * *

Убедившись, что тот больше не представляет угрозы – ни для окружающих, ни для самого себя, – Бранд отключил питание и у двух остальных агрегатов. Затем позаботился о девушке. Вытащил из руки иголку, ослабил металлические зажимы вокруг запястий и лодыжек, напоминающих бугельные пробки, положил девушку на бок на одеяло и проверил показатели жизнедеятельности. Скорее всего, она была под наркозом. Спина была горячей, все тело сплошь покрывал пот, однако серьезных признаков ожога не было, не считая старого обширного шрама.

Затем Бранд подошел к Бьорк. Она была в сознании, но выглядела сонной. Бранд рассмотрел ее пупок, откуда «росло» дерево и где светились три извивающихся скорпиона.

Она что-то пробормотала, но так тихо, что было не разобрать. Или просто на шведском?

– Что? – переспросил он.

– Прекратите на меня пялиться!

Нет, не на шведском.

Он освободил и ее, помог сойти вниз, но на ногах она не держалась, поэтому Бранд уложил ее на черную ткань, выстланную перед машиной, и укрыл другим ее концом.

– Я вызову подкрепление, – сказал он и вытащил телефон из кармана брюк, но Бьорк села и на удивление сильно схватила его за руку.

– Нет! Принесите мне мою сумку! Она должна быть снаружи. Поспешите!

Бранд хоть и удивился, но сделал, как она просит.

– Вот! – сказал он несколько минут спустя, для этого ему пришлось выудить из кармана Кирххофа ключи от машины.

Бьорк достала УФ-маркер и написала ему на руке комбинацию из букв и цифр.

Затем она поручила ему сфотографировать руки Кирххофа и мертвой женщины, свою собственную, а также оба трупа.

Зачем это было нужно в случае с женщиной, стало ясно само собой, когда он подошел ближе: у нее на предплечье тоже был код охотника. Бранд сделал требуемые фотографии и отдал смартфон Бьорк. Она тем временем включила ноутбук, скопировала фото и загрузила их.

– Невероятно, – сказала она и показала Бранду главную страницу Игры, точнее, цифру возле одного из Охотников. – Это Кирххоф! У него уже пять трофеев. Похоже, три из них обеспечили ему вы.

– Я?

– Ведь каким-то образом он должен был добраться до мертвого Охотника в Магдебурге. Которого вы, вопреки моим указаниям, оставили там.

Бранд хотел поспорить, что, во-первых, не знал, что этого самого опасного из Охотников должен доставить в Берлин даже мертвым, и что, во-вторых, это было бы невозможно – во всяком случае, целиком, – но не стал.

– Правило Игры номер семь, – загадочно произнесла Бьорк.

– Да?

– Охотник может убить другого и получить его трофей. Пока их у кого-то не наберется семь. В таком случае...

– Он выиграл?

– Мы выиграли, Бранд. Команда Европола решила Игру в свою пользу.

Кристиан прикинул в голове число трофеев. Пять на счету Кирххофа плюс один на счету Охотника Zeppelin, которого Европол схватил и чей аккаунт использовал в своих целях, плюс еще одна жертва – мертвая женщина в центре зала – итого действительно семь.

Игра закончена.

– Теперь вы можете... если хотите... вызывать подкрепление... Бранд, – сказала Бьорк и без сил повалилась на пол.

66

День, когда похоронили Кракауэра, ничем не отличался от череды других дней. Погода не самая приятная, но и не плохая, ничего существенного не происходило, летние каникулы еще не закончились, однако воцарялась та суета, какая бывает под конец года. Как расцветает весной природа, так и жизнь в городе пробуждается к осени.

Здесь, на Пражском кладбище Штутгарта, занимались умершими. Трауром, бренностью. Памятью. А в тот день – Вернером Кракауэром.

Бранд стоял позади толпы, священник у гроба совершал литургию по усопшему. Кристиан не придавал этому значения. Он хотел конкретных ответов на конкретные вопросы, от женщины, которая тоже планировала присутствовать на погребении. В Берлине они расстались очень быстро. Бьорк уже на следующий день вызвали в Европол. Очевидно, им не терпелось выяснить, что побудило их сотрудницу участвовать во всем этом. Ровно это интересовало и Бранда. Он не хотел делать скидку на состояние Инги, поскольку чувствовал, что его использовали, с того момента, как увидел на ее животе скорпионов.

– Что с вами, Бьорк? – спросил он, пока они ждали подкрепления в берлинской промзоне.

– Со мной?

– Вы ведь прекрасно понимаете свою предвзятость, верно? Уж куда дальше, – сказал он ей тогда и указал на живот. – Кто вы вообще? Какое отношение имеете к Игре? В даркнете я вас не видел. Вы играли другую роль? Может, и сами участвовали?

– Чушь.

– А зачем у вас это на животе?

– Я не знаю.

– Да ладно вам. Откуда скорпионы?

– Дело прошлое.

– Это не ответ.

Бьорк молчала.

– От Шпикера, не так ли? – он понимал, что оставлять на жертвах светящихся скорпионов мог только тот самый человек, который скрывался за разными именами, подделывал дипломы и переезжал с места на место. Как не чуждый искусству, Бранд сразу увидел, что тату-скорпионы Бьорк выполнены в той же технике, как и все другие. – Это он вам их набил? – не отставал Бранд.

– Это долгая история.

– Да мне плевать, – ответил он, чувствуя закипающую ярость. Он даже думал попросить берлинских коллег арестовать как Бьорк, так и Шпикера.

Она довольно долго колебалась, прежде чем, наконец, пробормотала:

– Мы были парой.

– Что? – Бранд был ошеломлен. – Этот и вы?

Она скривила рот.

– Он раньше выглядел значительно лучше. Шестнадцать лет назад, в Лондоне. Я была тату-моделью, он – студентом-медиком и молодым художником. За много лет до всего этого шоу.

– Он набивал вам тату?

– Дерево. Им он перекрыл другие татуировки. О скорпионах я долго не знала.

Бранд не смог удержаться от презрительной гримасы.

– Знаю, звучит странно...

– Да что вы?

– Как и другим Жертвам, он... сделал их тайком.

Бранд не мог скрыть свой скепсис, поэтому она продолжила:

– Брам был весьма искусен. Набить УФ-тату так, чтобы при нормальном свете ее не было видно, не так-то просто. Даже если другие татуировки и рубцы отвлекают. В этом он был мастер. Жертвы всегда обнаруживали их случайно.

– Ну вы-то совсем не из их числа.

– Нет. Во всяком случае, не из тех, на кого охотились в Игре.

– А из кого?

– Это сложно.

– Ничего, я послушаю.

Она сделала несколько глубоких вздохов, затем обвела рукой пространство вокруг и сказала:

– Я была ему нужна для вот этого. Для финала. Это было вроде... странной религии, доходящей до исступления. Все началось с одного сна. Он хотел умереть. Втроем, быть расчлененным за компанию с небесным и земным ангелом в качестве последнего акта несправедливости. Понятно?

Бранд проигнорировал этот бред и перешел к роли Бьорк.

– С какого момента вы знали о скорпионах?

– Года три-четыре.

– И конечно же, не увидели никакой связи с преступлениями после появления первых жертв, а? – в его вопросе слышался неприкрытый сарказм, настолько абсурдным представало произошедшее в его воображении. – Уже в тот момент вам следовало бы обратиться к кому надо и отдать это дело.

– Вы так считаете? – только и сказала она и кивнула на труп Кирххофа.

Тут до Бранда дошло, что дело, возможно, было слишком запутанным, чтобы решать его при помощи обычных служебных регламентов.

Большего он в тот вечер от Бьорк не добился. Приехали полицейские и криминалисты, с ними медики и пожарные. Было удивительно видеть столько людей на месте преступления.

Тут он вынырнул из своих мыслей и вернулся на кладбище.

Еще более удивительным был тот факт, сколько же народу пришло на прощание с Вернером Кракауэром. Можно подумать, что умер высокопоставленный чиновник. Общественный интерес, конечно, был подогрет репортажем, сделавшим Кракауэра знаменитым после смерти. Человек, пожертвовавший собой. Газета, из которой его бессрочно уволили, писала о специальном маневре, о секретном расследовании и необходимости распространять ложную информацию, в том числе и слухи о его увольнении до истечения трудового договора. Бранду было очевидно, что это фиктивная чушь, хотя такая версия и говорила в пользу Вернера Кракауэра: человек, которому на лбу написали «Предатель», реабилитирован в медиапространстве. Теперь он тот, благодаря кому закончена Игра в Охоту. Так и было задумано. Бранд не стремился стяжать лавры, Бьорк, вероятно, тоже – хотя бы из-за конфликта интересов. К счастью Кракауэра, общественность не особо интересовало, чем в итоге все закончилось. Он был идеальным героем. Прокуратуре в Берлине было нечего ему предъявить. Да, без сомнения, все закончилось в его пользу.

В голове церемонии первые приглашенные начали окроплять гроб святой водой, осенять крестным знамением и отходить, уступая место другим. Постепенно образовалась очередь, в которую встал и Бранд. Еще раз решил воспользоваться возможностью поискать в толпе Бьорк – ее не было. Избегала с ним встречи? Может, и так, зная, что у него есть еще вопросы. Или что-то помешало ей приехать?

Когда наконец подошла его очередь, он тоже окунул ветку в святую воду и окропил ею ту часть гроба, где стояла фотография в рамке. На ней был изображен мужчина, который мог быть корпулентным братом того, которого знал Бранд. Он вряд ли опознал бы Кракауэра по этой фотографии. Точно так же, как узнал Брама Шпикера по увиденным ранее видеозаписям с главного вокзала лишь при дневном освещении. Эти люди в разных ситуациях выглядели по-разному, в зависимости от того, сколько весили, сколько им было лет, какую прическу они носили (если носили вообще), была ли у них на лице краска, мейкап, клоунский грим или – как в случае Брама Шпикера – яркая ультрафиолетовая маска. В этом-то и сильны суперраспознаватели типа Бьорк. Они узнают людей, несмотря ни на что.

Бранд огляделся в поисках родственников и увидел Ингу. Она быстрыми шагами удалялась от траурной церемонии. Бранд поспешил за ней. Но не успел ни присоединиться, ни окликнуть: она села в такси и уехала.

67

Борхерт с самого начала подозревал, что это дело потребует больше времени, чем обычно. Что он возьмет его домой. Более того: он захочет взять его домой. Хотя это непрофессионально. У любого опера, врача, медбрата рано или поздно вырабатывается защитный механизм, позволяющий выносить невыносимое. У Борхерта с годами тоже наросла шкура. И все же бывали случаи, ради которых он снимал ее осознанно и оголял кожу.

Может, все дело в жестокости, с которой были убиты фон Науэнштайны, может, в написанных на стене четырех кровавых буквах М-А-В-И – имени девушки, которая, по неофициальной информации, стала объектом преследования какой-то сумасшедшей, – а может, в том, что у Борхерта у самого была взрослая дочь. Скорее, все это вместе. Он решил хотя бы раз поговорить с девочкой. Больше из частных соображений, чем из профессиональных. Поскольку криминалисты доказали, что она не имела ни малейшего отношения к кровавой драме на вилле.

Поэтому три дня назад он нанес ей визит в центре психологической помощи детям и подросткам в Гамбурге, где она пока пребывала. В свои семнадцать Мави фон Науэнштайн была почти совершеннолетней, но почти не считалось, посему жернова бюрократии начали молоть и решать вопрос о том, что будет с девушкой и ее наследством до достижения ею восемнадцатилетия.

Мави, миловидная девочка с длинными каштановыми волосами, во время их первой встречи держалась на удивление уравновешенно и кое-что рассказала Борхерту. Что узнала об убийстве по телевизору по дороге в Штеттин, где они с одноклассником планировали найти ее настоящую мать. Там она продолжила поиски самостоятельно и, по всей видимости, угодила в ловушку. Точнее она рассказать не могла, поскольку с определенного момента ничего не помнила. Но сразу же отвергла версию Борхерта, согласно которой молодой человек – Силас Дарендорф – играл в этом какую-то роль.

– Точно нет! – возмутилась она. – Просто оставьте его в покое, ладно?

Само по себе это дело – убийство родителей-опекунов – явно было частью гораздо более масштабного преступления, которое попадало под категорию «совершенно секретно». Другие органы с большими полномочиями взяли на себя расследование убийства в Гамбурге. Борхерту нужно было действовать осторожно, чтобы не подставить кому-нибудь подножку. Но действовать было нужно. Он кое-что выяснил. Что могло облегчить Мави фон Науэнштайн начало нового пути.

Он постучал в дверь.

– Да? – послышалось через пару мгновений.

Борхерт сделал глубокий вдох и вошел, обстановка здесь была весьма скромной – сродни той, что и в ее комнате на вилле.

Он сначала взглянул на девушку, а затем на белокурого юношу. Это и есть тот одноклассник, с которым Мави сбежала в Штеттин? Насколько мог судить Борхерт, парень был привлекательным.

– Добрый день, – поздоровалась Мави.

– Привет, Мави. – От него не укрылось ее зареванное лицо. Повсюду лежали носовые платки. Возможно, это была стадия принятия горя. Это хороший знак.

Борхерт удержался от вопроса «Как дела?» и молча сел за стол рядом с молодыми людьми. На столе лежала книга. Одного из авторов, которые делятся рецептами счастья. Борхерт считал подобную литературу бесполезной макулатурой. Что есть счастье, научит жизнь, а не умненькие тексты.

– Это Силас, – подтвердила Мави его предположение, и мужчина уловил в ее голосе некоторую гордость.

Он пожал юноше руку. На его взгляд, они с Мави были симпатичной парой. Он вспомнил свою молодость. Время, когда вся жизнь была впереди. Время первых поступков, последствия от которых ощущались десятилетиями, время сожженных мостов, которые могли бы положить начало новой жизни. Он им не завидовал. Уж точно не Мави.

Но было не до сантиментов. Ждало новое дело. Борхерт зашел на минутку, он кое-что принес для Мави. Он нашел кое-что. Из нагрудного кармана куртки мужчина достал конверт и положил перед ней.

– Мави, я только хотел отдать тебе это. Загляни внутрь, если тебе нужен совет, как быть дальше. Но только никакой больше самодеятельности, хорошо? – сказал он, обращаясь к ним обоим.

Она кивнула, но конверт не тронула. Силас посмотрел с виноватым видом и попробовал улыбнуться, что ему не удалось. Он явно понимал, сколь легкомысленной была эта афера со Штеттином. И как им повезло, что они сейчас здесь, после всех злоключений. Оставалось надеяться, что отныне они будут умнее. И особенно Борхерт надеялся, что Мави правильно воспользуется информацией в конверте.

Три дня назад она все время говорила о договоре, из которого следовало, что ее удочерили, но не официально, а как-то по-другому. Что это стало причиной, почему она так вдруг сорвалась в Штеттин – всего за несколько часов до той кровавой расправы на вилле. Она едва избежала смерти. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Огромное несчастье.

Хотя договор исчез, она смогла восстановить содержание по памяти и даже вспомнить имя подписавшего. Об адвокате, которого она ему назвала – некто Войцех Хласко, – а лучше сказать, его преемнике, Борхерт ничего не выяснил. Лукаш Хласко клялся и божился, что Мави у него никогда не была.

Зато Борхерт был вознагражден результатами поиска в интернете. Он нашел другое имя, которое Мави не упоминала: Кристина Левандовска. К сожалению, в Польше было много женщин с этим именем, но только одна из них – вылитая Мави, что отбросило всякие сомнения. Она была директором государственного приюта для животных в часе езды к востоку от Штеттина. Борхерт навел о ней справки – не совсем официально – и созвонился с ней, придумав предлог. Многого узнать не удалось. Но, по крайней мере, она была известна безупречной репутацией и производила впечатление человека с идеалами, человека, который жил своей работой.

После этого Борхерт просто распечатал страницу приюта с фотографией персонала и положил в конверт. Как Мави поступит, ее дело. Но когда Борхерт увидел ее и мысленно добавил к ней молодую женщину-польку, а может, и Силаса, это дало ему надежду на то, что у девочки получится начать жизнь сначала.

– Теперь мне надо идти. Если тебе что-нибудь нужно или захочется прогуляться, дашь мне знать, да?

Она молча кивнула.

– Счастливо вам обоим, – сказал Борхерт, встал и вышел.

68

Бранд сидел на террасе одного из гаагских кафе на Плейн, делал в блокноте наброски и ждал Бьорк. Он предложил ей это место, хотя сам о нем не знал. В путеводителе о нем говорилось как об излюбленном месте встреч, и Бранду это подходило гораздо больше, чем офис Европола. Удачным его взаимодействие с ними было никак не назвать. Поэтому пока нет нужды, незачем туда и ходить.

Он до сих пор не понимал, чему можно верить и кому доверять. Он отправил Бьорк простое сообщение: предложил на выбор – встретиться здесь или ему отправиться к ее начальству. Он надеялся, что скорпионы на ее животе остаются их общим секретом, поскольку в противном случае все его средства давления – просто пшик, а подробности того, каким образом стала возможна Игра, навсегда останутся тайной.

Он ждал полчаса и уже готов был встать и уйти, но вдруг увидел ее в толпе. Она направлялась к нему, застегнутая на все пуговицы, элегантная и уверенная в себе.

– Здравствуйте, Бранд, – бесстрастно сказала она.

– Здравствуйте, Бьорк. Прошу! – Он захлопнул блокнот и приглашающим жестом предложил садиться.

Она села справа от него, заказала двойной эспрессо и сразу начала говорить:

– И как прошла свадьба?

Бранд ожидал чего угодно, но только не этого.

– Свадьба? Ну... – И правда, а как прошла свадьба? Особо никак, если не принимать в расчет осознание того факта, что с родными местами на Гальштатском озере у него теперь довольно мало общего. – Шумно, – неопределенно ответил он. – Катание на лодке, духовой оркестр, гости в национальных костюмах. Вам бы не понравилось.

– Почему нет? – отозвалась Бьорк. – Но тогда мне пришлось бы одалживать дирндль^[52] у вашей сестры.

Он непроизвольно поднял брови. Она ухмыльнулась. Или это была улыбка? Бьорк все же была очень привлекательна, нужно отдать ей должное. Однако...

Однако ничего не поделаешь, придется поднять темы, которые стояли между ними.

– Почему вы убежали? – начал он.

Она посмотрела вопросительно.

– Из Штутгарата.

– Убежала? Мне нужно было на работу, Бранд. Зачем мне от вас бегать?

– Что сказал Шпикер? – спросил он, проигнорировав ее вопрос.

Бьорк осмотрелась, чтобы убедиться, что их не подслушивали, после чего со вздохом откинулась на спинку стула и сказала:

– Ничего. Ни слова. Он в закрытой психиатрии, поскольку опасен для себя и окружающих. Посмотрим. Но его показания не столь важны.

– Не столь важны или неудобны?

Ее лицо стало сердитым, но оно всего лишь зеркально отображало его собственные эмоции. Он до сих пор чувствовал себя обманутым. Обойденным честной возможностью полностью впрячься в дело, которое, кстати, едва не стоило ему жизни.

– Не... удобны? – резко переспросила она.

– Вы ведь с самого начала обо всем знали и не захотели поделиться своим знанием, – заметил Бранд.

– Нет, Бранд. Все не так. – Она снова огляделась по сторонам, прежде чем продолжить. – Я не была в курсе. Но иного пути, как начать подыгрывать, не было. Неважно в чем.

– И втягивать других. Меня, например.

– Да. – Она кивнула не поморщившись. Увидев, что его не удовлетворил ответ, она продолжила: – Бранд, я видела, как вы действовали в Вене. Там, на бульваре.

– И? – спросил он, стараясь скрыть очередное удивление.

– И... это было впечатляюще.

Кажется, он понял.

– Вы меня выбрали?

Она коротко кивнула.

– Кирххоф настаивал на персональной охране после того, как я чудом избежала смерти. Ему пришлось смириться с моим выбором, если он не собирался отказываться работать со мной. К слову, то, в каком виде вы появились в Больцано, было весьма кстати. Пьяный и в странном наряде.

– Это не мои вещи.

– Было бы удивительно.

На какое-то мгновение он почувствовал себя польщенным, но не стоило тешить сейчас свое эго. Упоминание Кирххофа вывело их на главную тему.

– Расскажите мне про Кирххофа, Бьорк, – потребовал Бранд и расправил плечи. – Без ребусов, пожалуйста.

Она сделала паузу, пока официантка ставила перед ней кофе, затем сделала большой глоток.

– Хорошо, – сказала она. – Кое-что мы знаем, а кое-что – нет. Знаю, звучит неправдоподобно, но я никогда не считала его кукловодом. Сейчас все выглядит так, что это и было делом всей его жизни.

– Как и для Шпикера.

– Да. Хотя цели у них разные.

– Как он вышел на вас?

– Кирххоф? Удачно легли карты, Бранд. Или скорее неудачно. Видите ли, в прошлом Кирххоф работал в берлинской полиции и восемь лет назад подался на пост начальника управления президиума. По всей видимости, его после этого... Как это сказать? Оттеснили.

– Он затаил обиду.

– Хотя для объяснения его действий это недостаточный аргумент, верно? По словам одного из прежних сотрудников, ему прочили эту должность, но по каким-то причинам у него не вышло ее получить. В том же году он разводился с женой. Вероятно, будучи предрасположен к нарциссизму, он оказался не в состоянии переварить несколько отказов. Захотел продемонстрировать всем, на что он в действительности способен, и перешел на темную сторону. Мы это еще проверяем. Но это не так важно. Гораздо важнее, каким образом он вышел на Шпикера. Никаких документов нет. Скорее всего, они пересеклись во время расследования против Шпикера, и тогда Кирххоф не дал ход делу.

– Вместо расследования он приступил к реализации собственных планов.

– Контакт со Шпикером, видимо, навел его на мысль, каким образом можно мстить. Мы сейчас возобновили одно старое дело об убийстве. Дама-психолог из Берлина. Виновного так и не нашли, но Штефан Болль или Брам Шпикер значился в ее картотеке. Да и Кирххоф, судя по нашим данным, по крайней мере, один раз у нее был. Она может стать ключевым связующим звеном.

– Но Кирххоф работал в Европоле?

– Только после ухода из берлинской полиции. Пять лет назад под его началом открыли отдел по борьбе с серийной организованной преступностью. Возможно, рекомендация его на эту должность стала своего рода компенсацией за отвод в Берлине. Но он затаил обиду. В Гааге он мог распоряжаться всем на свое усмотрение и сразу вызвал меня к себе из шведской полиции. Устроил мне лучшую в Европоле подготовку. И все это только ради... Но откуда же мне было знать, что он... и...

Бьорк заметно разнервничалась. Но уже секунду спустя овладела собой и продолжила рассказ:

– Кирххоф использовал нас всех. Даже Шпикера.

– Превратив его фантазии... – начал Бранд и сделал круговое движение правой рукой, – в свои собственные?

– Он направлял его мистические видения, что в конечном счете вылилось в Игру в Охоту. Он поддерживал его приготовления. Так что... да.

Бранд вспомнил, что Кирххоф сказал в финале о Шпикере. Что он «добрый ангел». Что он делал, что ему скажут, если завоевать его доверие. И что без него никогда не получилось бы осуществить Игру в Охоту. Как версия вполне годится.

– Одно с другим никак не связано, – сказал он.

– Нет. Шпикер мечтал о большом финале, Кирххоф – о больших деньгах. В Игре он мог сочетать одно с другим. Воспользоваться страстью Брама в своих интересах было гениальным планом.

– Почему Шпикер позволил ему?

– Потому что доверял. Еще в Лондоне это было для него важнее всего остального – иметь возможность довериться. Это его ослепляло. Как в любви. Он доверял слепо. Единственное, что было важно для Кирххофа, – поддерживать в нем эту веру.

– Но Кирххоф и сам охотился, – продолжал Бранд. – Им руководила жажда наживы. Это он был в Лейпциге, где получил еще три трофея от Охотника из Магдебурга. Одного не хватает. Кого?

– Грубера.

Бранд насторожился, но промолчал. Последний кусочек пазла встал на место.

Бьорк рассказывала дальше:

– В Больцано Кирххоф сам стал собирать трофеи. За два дня до того, как мы полетели туда с ним. Звучит горько, но Груберу повезло.

Бранд понял.

– Вы имеете в виду, иначе бы он умер.

Она кивнула.

– Кирххофу было нужно очко, но он получил, при этом оставив Груберу шанс на выживание. Это совпадает и с его психологическим профилем. Лейпциг – нет. Мы предполагаем, что чрезмерная остервенелость связана с попыткой Кракауэра защитить Мирьям Рютгерс. В глазах участника Игры это, конечно, высшее проявление предательства. Кроме того, для Кирххофа планка упала уже после Больцано.

Мимо прошла парочка и заняла столик рядом.

– И что теперь будет? – спросил Бранд после нескольких секунд молчания.

– Доработка, анализ, – тихо ответила Бьорк и горестно вздохнула. – Впечатление такое, что у Кирххофа были подельники. Программисты, посредники и так далее. Цифровые наемники.

– Вы их найдете?

– Я бы за это не поручилась. Но попытаемся.

– А что со всеми другими Охотниками?

– Большинство из них просто наблюдало. Некоторые живут в других частях света. Те, на чьем счету есть жертвы, мертвы или сидят в тюрьме.

– Что не означает, что не будет других попыток.

– Не означает.

Бранд вспомнил, сколько людей внесли взнос участника Игры. Тринадцать Охотников. Кто из них достаточно больной на голову, чтобы убивать, а кто всего лишь ведом вуайеристическими соображениями? Есть ли среди них организации или медиа, способные черпать информацию из первых рук? Да и как хотя бы приблизительно отследить их в даркнете, цель существования которого – предоставление анонимности? Бранд подозревал, что дорасследование этого дела – сущий ад, которым ему, к счастью, заниматься не придется.

– Новый прекрасный мир, да? – сказал он.

– Да, – ответила она.

– А вы?

– Я?

– Чем займетесь? Останетесь в Европоле?

– Не знаю.

– Там уже все знают про... все? – спросил он и вскользь посмотрел на ее живот.

Ответом послужило молчание.

А теперь? Должен ли он настаивать на признании или дать ей самой выбирать, что говорить Европолу, а о чем умолчать? Он понимал, что вопрос в том, вся ли правда ему известна. И все-таки полагал, что смог достаточно разобраться в этом деле. Мотив организатора выглядел правдоподобно. Кирххоф – обиженный, отодвинутый со службы полицейский – использовал слабости, способности и предпочтения окружающих, чтобы играть в свою собственную Игру. Кирххоф, Создатель. Бьорк – звено, связывающее его с прошлым Шпикера. Будучи его подчиненной, она всегда была у Кирххофа под рукой и использовалась им в качестве инструмента давления на Шпикера. Если тот делал, что от него требуют, Кирххоф помогал ему в подготовке большого финального шоу, мечты всей его жизни, для которой Бьорк была незаменима. В конце она, вероятно, больше не была просто инструментом. Колесиком механизма, которым Кирххоф мог манипулировать как угодно, подсовывая Бьорк нужные фото или давая ей поручения поехать туда или сюда. И Бранду заодно с ней.

Кристиан взял чашку и допил остатки холодного кофе. Потом посмотрел на Бьорк и решил, что для первого раза достаточно. Охота закончена, а значит, и его спецпоручение тоже. Можно ли доверять Инге, он подумает не здесь и не сейчас. Сейчас он еще немного с ней поболтает, потом спокойно погуляет по Гааге, а ранним вечером вернется в Вену.

Уже на понедельник его вызвали к полковнику Хинтерэггеру. Его профессиональное будущее неясно. Последние две недели он был в отпуске, как и потребовал от него начальник «Кобры». Но вместо визита к психологине он рисовал картины. В любую свободную минуту. Ими бы можно обставить небольшую галерею. Бранд не гордился своими работами. Он мог бы их сжечь, где-нибудь на берегу Дуная. Оставил бы только одну. Бьорк с ее деревом.

– Ой, у меня для вас кое-что есть, – сказала та, порылась в своей сумке и вытащила сверток в подарочной бумаге.

– Для меня? – удивился Бранд.

– На свадьбу вашей сестры, полагаю, я с подарком уже опоздала.

Бранд ухмыльнулся и разорвал бумагу.

Там был мобильный телефон. Не его старый, но та же модель. Nokia.

– Мы пол-офиса поставили на голову, но не нашли ваш мобильник. Кирххоф, наверное, его выбросил. Не так легко было отыскать штуковину вроде этой.

– Спасибо, Бьорк, – сказал он, стараясь не слишком выказывать своей радости. С него на годы вперед хватило современной техники: смартфонов, интернета, даркнета и всех этих вирусных трендов. Ясно ведь, что вся эта чепуха в могилу сведет.