Мосян Тунсю

Мастер Тёмного Пути

Том 1

Послание Мосян Тунсю российским читателям

Здравствуйте, дорогие читатели из России!

В юности, когда я запоем читала романы и повести русских классиков, то и подумать не могла, что однажды у меня самой появятся поклонники из этой далёкой страны... Опыт поистине невероятный!

По счастливой случайности переиздание «Мастера Тёмного Пути» в России совпало с его десятой годовщиной. Дорогие читатели, я сердечно благодарю вас за поддержку! Также большое спасибо издательству и всем, кто принял участие в работе над романом, за их нелёгкий труд.

А теперь переверните страницу – и да начнётся путешествие.

В добрый путь!

У всякой книги есть свой конец. Но история главных героев не заканчивается с последней строкой – она будет длиться ещё очень и очень долго.

Мосян Тунсю

31.10.2025

Возрождение

Глава 1

– Возрадуйтесь! Вэй Усянь мёртв!

С карательного похода на Могильные холмы не прошло и дня, как во все концы мира совершенствующихся^[1] разлетелись вести. Столь яростно не полыхал даже пожар былой войны.

Вскоре все, будь то сыны именитых кланов или совершенствующиеся из далёких захолустий, только и обсуждали этот поход. Объединившись, его возглавили четыре великих клана сокровенного учения и повели за собой остальных – и больших и малых.

– Замечательно! Отличные новости! И кто же тот герой, что сразил самого Старейшину Илина?

– Как кто? Его младший брат по учению, нынешний глава Цзян Чэн, поступился близкими узами ради общей цели, собрал воедино кланы Юньмэн Цзян, Ланьлин Цзинь, Гусу Лань и Цинхэ Не и уничтожил логово Вэй Усяня, Могильные холмы!

– И хорошо, что уничтожил, скажу я вам!

Раздались хлопки, кто-то звонким голосом поддакнул:

– Точно-точно! Если бы Юньмэн Цзян не взял его под опеку и не обучил, так бы и слонялся этот Вэй Ин^[2] по улицам до конца дней своих. Хотя чего уж там! Прежний глава относился к нему как к родному сыну, а он отрёкся от них, пошёл против всего мира совершенствующихся и навлёк позор на воспитавший его клан. Да к тому же чуть не довёл до полного истребления семью Цзян! Как в народе говорят? Пригрели змею на груди? То-то и оно!

– Цзян Чэн позволил этой твари бесчинствовать слишком долго. Когда предатель Вэй сбежал, его надо было не мечом пронзить, а сразу к праотцам отправить. Глядишь, и всех тех безумств не случилось бы. С такими, как он, лучше забыть о совместной учёбе и дружбе с детства!

– А я другое слыхал: мол, Вэй Ин следовал Тёмному Пути и управлял мертвецами, а они взяли да ополчились на него! Заживо разодрали на кусочки, даже костей не оставили!

– Ха-ха-ха! Вот вам и скорое воздаяние! Я всегда говорил, что его мертвецы словно псы без привязи: искусают любого на пути – потом и хозяина загрызут. Ну и? Получил по заслугам!

– Трудно сказать, возымел бы карательный поход такой успех, если бы не молодой глава клана Цзян: он-то знал слабые места Старейшины Илина. Стоит ли напоминать, что было у Вэй Усяня в руках? Не забыли ту ночь, когда он погубил три тысячи прославленных мужей?

– А разве не пять?

– Три, пять – какая разница? Хотя пять даже больше похоже на правду...

– И впрямь обезумел...

– Одно благое дело он всё-таки совершил перед кончиной: уничтожил Печать Тьмы. Уцелей эта дрянь, принесла бы людям только новые беды, а преступления Вэй Усяня были бы в разы тяжелей!

«Печать Тьмы» – стоило прозвучать этим словам, тут же повисла тишина. Всех сковал ужас.

Немного погодя раздался сокрушённый вздох:

– Эх... А ведь когда-то Вэй Усянь был очень достойным молодым господином из именитого клана и подавал большие надежды. Он проявил себя ещё в юные годы, мог бы и дальше наслаждаться радостями жизни. Да вот как обернулось...

Разговор перетёк в другое русло, и со всех сторон вновь послышались осуждающие голоса:

– Это лишь доказывает, что к совершенству дóлжно идти по Праведному Пути. Тёмный Путь только на первый взгляд такой заманчивый: кажется, что и море по колено, и горы по плечо. А чем всё закончилось?

– Даже трупа целого не осталось!

– Дело не только в Пути, которому он следовал. Вэй Усянь сам по себе был человеком скверным – вот и разгневал Землю с Небесами. Как говорится, каждому воздастся по делам его: что сотворишь, то к тебе и вернётся...

О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды. А у людей правда о Вэй Усяне была одна. Если кто и пытался робко возразить, ему сразу затыкали рот.

И всё же крохотные червячки сомнений продолжали точить сердца.

После гибели Старейшины Илина, Вэй Усяня, никто так и не смог призвать его душу.

Возможно, когда мертвецы рвали на куски его тело, они и её растерзали... А возможно, она ускользнула.

Будь то первое, все бы вздохнули с облегчением. Однако никто не сомневался в невероятной силе Старейшины Илина, способной двигать горы и осушать моря – по крайней мере, по слухам, – так что он вполне мог воспротивиться «Призыву души». Если же в будущем Вэй Усянь возродится в новом теле, то настанет день, когда не только совершенствующиеся, но и обычные люди столкнутся с одержимым жаждой мести чудовищем. Тогда разольются кровавые реки – и мир утонет в беспросветной тьме.

Потому на Могильных холмах установили сто двадцать каменных животных-оберегов и каждый клан начал проводить частые ритуалы «Призыва души». Все строго бдели: не случилось ли где захвата тела или другого странного события?

Минул год – тишь да благодать.

Минул второй – тишь да благодать.

И третий минул – тишь да благодать.

Прошло тринадцать лет, а в мире по-прежнему царили тишь да благодать.

Всё больше людей начинало верить, что не таким уж выдающимся был этот Вэй Усянь и что душа его в самом деле канула в небытие.

Раньше он мог без труда поставить на колени весь мир, но в итоге оказался на коленях сам.

Никто не в силах оставаться на вершине целую вечность, а слухи не более чем слухи.

Жестокость

Глава 2

Стоило Вэй Усяню открыть глаза, он получил пинка в грудь.

– Дохлым прикинулся, а?! – прогремело у самого уха.

Удар отбросил Вэй Усяня назад с такой силой, что он приложился затылком о пол, а из горла едва не хлынула кровь. «Пинать меня, Старейшину! Совсем страх потерял!» – промелькнула смутная мысль.

Он столько лет не слышал живого человеческого голоса – что уж говорить об оглушительной брани. Голова кружилась и гудела, а в ушах отдавались хриплые вопли какого-то юнца:

– Подумай-ка, на чьей земле ты живёшь? Чей рис ешь? Чьи деньги тратишь? Что с того, если я взял твои вещи? Здесь и так всё моё!

Вокруг тут же загрохотало, словно кто-то задумал перевернуть всё вверх дном. Бум! Бам! Хрясь! Что-то падало на пол и разлеталось вдребезги. Перед глазами Вэй Усяня постепенно прояснялось: из темноты выплыл тусклый потолок, а следом – перекошенное, зелёное от злости лицо. Брызгая слюной, оно орало:

– Ещё жаловаться посмел! Думаешь, испугал? Думаешь, в этом доме ради тебя хоть пальцем пошевелят?

Рядом с ним возникли две крепкие фигуры; судя по виду, слуги.

– Молодой господин, всё разгромили!

– Так быстро? – крякнул юнец.

– Да в этой хибаре и громить-то нечего...

Лицо молодого господина сделалось довольным, и он снова напустился на Вэй Усяня, тыча пальцем так, будто намеревался вмять нос тому в голову.

– Сначала посмел ябедничать моим родителям, а теперь покойником прикидываешься. Сдалось кому твоё барахло! Небось опять побежишь жаловаться, что я разгромил твою хибару? Возомнил себя невесть кем только потому, что несколько лет совершенствовался в именитом клане! А самого-то вышвырнули вон, как дрянного пса!

Вэй Усянь лежал едва живой и думал: «Я и так давным-давно умер, зачем мне притворяться? Кто все эти люди? Где я? И когда меня угораздило захватить чужое тело?!»

Вдоволь отпинав неприятеля, юнец прихватил своих подручных и с важным видом покинул убогое жилище.

Громко хлопнула дверь.

– Не спускать с него глаз, – послышался хриплый голос. – Пусть сидит под замком: не хватало ещё, чтобы снова нас опозорил!

– Как прикажете! – хором ответили слуги.

Стоило шагам удалиться, всё вокруг накрыла тишина. Вэй Усянь подумал, что было бы неплохо сесть. Вот только тело совсем не слушалось, так что пришлось вновь улечься на пол. Превозмогая головокружение, он повернулся на бок и принялся рассматривать незнакомую комнату, заваленную хламом.

Рядом обнаружилось бронзовое зеркало. Вэй Усянь подтянул его к себе и в отражении увидел странное бледное лицо с неровными пятнами румянца на щеках. Высунуть ещё кровавокрасный язык – и вылитый призрак висельника.

Опешив, Вэй Усянь отбросил зеркало и провёл по щеке рукой. На пальцах остались белые следы. К счастью, лицо не было таким от рождения – просто его прежний хозяин оказался с придурью. Вне всяких сомнений, тело принадлежало мужчине, но мужчине, размалёванному пудрой и румянами.

Потрясение придало Вэй Усяню сил – он наконец смог сесть и разглядеть под собой магический круг. Алый и неровный, нарисованный, видимо, от руки кровью – ещё влажной и источавшей запах сырого мяса, – круг испещряли кривые закорючки заклинаний. Когда Вэй Усянь упал, они местами стёрлись, но менее зловещими от этого не стали.

Как бы то ни было, недаром Вэй Усяня многие годы величали наивысшим воплощением зла и основателем Тёмного Пути. Подобные практики он знал как свои пять пальцев, потому с первого взгляда понял, что произошло.

Ничего он не захватывал – тело отдали добровольно!

«Добровольное пожертвование» было своего рода проклятием. Суть заключалась в том, что человек наносил себе раны, рисовал кровью магический круг, затем писал на нём заклинания и садился в середине. Во время ритуала он отдавал своё тело в качестве платы, а его душа погибала раз и навсегда. Так в мир возвращался исключительно жестокий и злобный дух, обязанный исполнить последнюю волю призывателя. В общем, старый добрый «Захват тела», только в обратную сторону.

Оба заклинания пользовались дурной славой, однако второе, будучи куда известнее, применялось чаще, чем первое. В конце концов, едва ли найдутся такие желания, ради которых человек отдаст не только жизнь, но и посмертие. Мало кто соглашался идти на подобные меры, и за последние лет сто «Добровольное пожертвование» почти забылось. В летописях упоминалось лишь три или четыре случая, и каждый раз люди хотели одного – отомстить. А злые духи, откликнувшись на зов, осуществляли их чаяния самыми беспощадными и кровавыми способами.

Вэй Усянь не хотел с этим мириться.

С чего бы он «исключительно жестокий и злобный дух»? Да, слава о нём шла худая, а погиб Вэй Усянь и вовсе страшной смертью. Но он никогда не вредил живым и не искал возмездия! Даже мог поклясться, что более мирного неприкаянного духа не сыщется ни на Небесах, ни под землёй – нигде!

Щекотливость положения состояла в том, что едва дух оказывался в новом теле – сделка считалась заключённой. Хотел того или нет, он был обязан исполнить волю призывателя, иначе проклятие могло обернуться против него самого.

Вэй Усянь распустил пояс и поднял руки. Действительно, оба запястья пересекали жуткие надрезы. Кровь уже остановилась, однако Вэй Усянь знал, что это не обычные раны: если не выполнить условие в срок, они будут расти день ото дня, пока душа и тело не сгинут на веки вечные.

«Ну это уж слишком!» – твердил про себя Вэй Усянь, снова и снова убеждаясь, что ошибки нет. Немного погодя он опёрся о стену и кое-как поднялся.

Хотя комната была достаточно большой, она выглядела пустой и ветхой. От простыней и одеял несло затхлым духом, словно их не меняли целую сотню лет. В углу лежала бамбуковая корзина для мусора, а рядом с ней и всё содержимое, которое вытряхнули во время погрома.

Вэй Усянь подобрал смятую бумажку, расправил и обнаружил, что её сплошь покрывают слова. Тогда он быстро собрал остальные листки.

Должно быть, записки оставил прежний владелец тела, который в порывах отчаяния изливал свои горести на бумаге.

Порой его мысли скакали с пятого на десятое, а от кривых закорючек веяло страхом. Вооружившись терпением, Вэй Усянь просматривал листок за листком, и чем дольше он читал, тем сильнее чувствовал неладное.

Связав воедино свои догадки, он более-менее понял, как обстояли дела.

Выяснилось, что имя бывшего хозяина тела – Мо Сюаньюй, а место, где Вэй Усянь оказался, называется деревней Мо.

Дед Мо Сюаньюя происходил из богатого рода, поселившегося в этих краях. Его семья была немногочисленной, и, как он ни старался, после долгих лет усердного труда произвёл на свет лишь двух дочерей. Имена не упоминались – известно только, что старшая была от законной жены и её ждало успешное замужество и положение хозяйки дома, а вот младшая, настоящая красавица, родилась от служанки. Семья Мо собиралась выдать её хоть за кого-нибудь и отослать с глаз долой, но кто мог предположить, что девушке нежданно-негаданно улыбнётся удача? Когда ей исполнилось шестнадцать, через здешние места проезжал глава одного именитого клана совершенствующихся и влюбился в неё с первого взгляда. Двое тайно встречались в деревне Мо, а через год на свет появился Мо Сюаньюй.

Поначалу окрестные жители не скрывали презрения. Однако простые люди всегда относились к совершенствующимся с почтением и считали их избранниками богов, загадочными и благородными. Кроме того, глава клана не скупился на подарки для родни своей возлюбленной, так что мнение народа постепенно изменилось: семья Мо задрала нос, а другим только и оставалось, что завистливо на неё поглядывать.

Но хорошее, как известно, долго не длится: года через два привычные блюда приелись, захотелось свежего мясца, а потому глава клана появлялся в деревне реже и реже. Когда Мо Сюаньюю исполнилось четыре, отец покинул их с матерью и с тех пор не заезжал.

Отношение соседей снова изменилось. Вернулись и презрение, и ядовитые насмешки, но теперь к ним прибавилась снисходительная жалость. Вторая дочь семьи Мо не могла смириться с такой участью: она свято верила, что отец не отвернётся от своей кровиночки. И действительно, когда Мо Сюаньюю стукнуло четырнадцать, глава клана прислал людей, чтобы те торжественно препроводили к нему юношу.

Хотя мать не могла последовать за сыном, она позабыла старые обиды и воспрянула духом, с гордостью уверяя каждого встречного, что в будущем Мо Сюаньюй возглавит клан, непременно вознесётся и приумножит славу предков. В итоге людское мнение сменилось в третий раз. Но не успел Мо Сюаньюй стать преемником отца и достичь бессмертия, как его спешно отослали восвояси.

Мало того – отослали с позором.

Юноша оказался обрезанным рукавом, к тому же ему хватило наглости приставать к соученикам. Разразился скандал, а раз Мо Сюаньюй талантами не блистал и особых успехов в совершенствовании не добился, то и в клане оставлять его причин не было.

Несчастья следовали одно за другим: Мо Сюаньюй, казалось, пережил какое-то сильное потрясение, отчего временами вёл себя как помешанный.

Вэй Усянь вздёрнул брови: сумасшедший, да ещё обрезанный рукав.

Теперь понятно, откуда румяна и пудра, из-за которых он похож на призрак висельника. И понятно, почему никто не удивился кровавому магическому кругу. Даже если бы Мо Сюаньюй всю комнату изрисовал кровью, от пола до потолка, они бы и ухом не повели. Просто все знали, что он тронулся умом!

После возвращения Мо Сюаньюя насмешки посыпались градом. Положение стало безвыходным. Отчаяние захлестнуло мать злополучного юноши, сердце её не выдержало, и вскоре она умерла.

К тому времени дед Мо Сюаньюя отошёл в мир иной. Во главе семейства встала первая дочь. С малых лет она стыдилась младшей сестры, а после на дух не переносила и её дитя. Единственным ребёнком госпожи Мо был Мо Цзыюань – именно он только что вломился и учинил погром.

Когда отец с почётом забрал к себе Мо Сюаньюя и перед юношей открылись широкие возможности, его тётка не могла найти себе места от зависти, желая похвастаться хоть каким-нибудь родством с кланом совершенствующихся. Разумеется, она понадеялась, что прибывшие посланцы заберут на обучение и Мо Цзыюаня.

И, разумеется, ей отказали – если точнее, просьбу пропустили мимо ушей.

Что за ерунда? Это вам не капусту на рынке продавать: нельзя же всучить уважаемому клану второго отпрыска, словно кочан в довесок!

Но, как ни странно, семья была уверена, что Мо Цзыюань обладал и достойной бессмертного красотой, и талантом. Они не сомневались: если бы забрали именно его, то их сын, в отличие от своего никчёмного брата, обязательно стал бы небожителем. К тому же, когда Мо Сюаньюя отправили к отцу, Мо Цзыюань был ещё мал и чуши ему наговорили столько, что он сам поверил в неё всем сердцем. Юноша чуть ли не каждый день приходил к Мо Сюаньюю и бранился, проклиная за украденное блестящее будущее. Талисманы, снадобья и всякая ритуальная утварь, которую Мо Цзыюань видел в жилище двоюродного братца, так его очаровали, что он присвоил их себе и игрался со всем подряд, не понимая ни назначения, ни смысла.

Хотя Мо Сюаньюй частенько был не в своём уме, он осознавал жалкое положение, в котором оказался, даже почти смирился. Но Мо Цзыюань перешёл все границы и окончательно разорил его комнату, и тогда терпение Мо Сюаньюя наконец-то лопнуло. Запинаясь от страха, он рассказал обо всём тёте и дяде. В тот же день Мо Цзыюань явился к нему со скандалом.

Слова тесно жались друг к другу, и вскоре у Вэй Усяня заболели глаза.

«Твою мать, ну и жизнь!» – подумал он.

Неудивительно, что Мо Сюаньюй решил ею пожертвовать и попросить злобного духа о мести.

Вслед за глазами разболелась голова.

Предполагалось, что владелец тела мысленно произнесёт своё желание и, как только дух Вэй Усяня вернётся в мир живых, он во всех подробностях услышит требования призвавшего.

Возможно, Мо Сюаньюй тайком переписал только часть ритуала, а возможно, в самой книге, которая ему попалась, не хватало страниц. Как бы то ни было, столь важный шаг он пропустил. Вэй Усянь понимал, что должен отомстить обидчикам. Но каким образом? Вернуть украденные вещи? Избить семейку Мо?

Или же... стереть их род с лица земли?

Скорее всего, последнее! В конце концов, любой, кто имел хоть какое-то отношение к миру совершенствующихся, слышал и о Вэй Усяне – «неблагодарном, безумном чудовище, настоящем демоне во плоти». Для подобных злодеяний лучше исполнителя не сыскать. А раз Мо Сюаньюй призвал именно его, значит, с желанием не всё так просто.

Вэй Усянь беспомощно вздохнул:

– Не к тому ты обратился.

Жестокость

Глава 3

Вэй Усянь хотел было умыться, чтобы посмотреть на лицо ныне покойного хозяина его тела, но в комнате не нашлось воды ни для питья, ни для умывания. Единственная похожая на горшок посудина, судя по всему, использовалась в качестве нужника.

Он толкнул дверь, но та не поддалась: вероятно, её заперли на засов, чтобы «Мо Сюаньюй» не сбежал.

Ну никакой радости от этого перерождения!

Вэй Усянь решил помедитировать, чтобы обвыкнуться в новом теле.

Он просидел в позе лотоса, пока день не стал клониться к вечеру, а когда открыл глаза, через щели в дверях и окнах уже просачивались лучи закатного солнца. Вэй Усяню хватило сил подняться, но лучше ему не стало: головокружение так и не прошло.

«Уровень совершенствования Мо Сюаньюя невысок, а духовные силы ничтожны – значит, управлять телом должно быть нетрудно. Но тогда почему никак не получается?» – озадаченно подумал Вэй Усянь.

В животе заурчало, и он понял: дело вовсе не в духовных силах. Причина крылась в том, что его тело не привыкло к воздержанию от пищи, а потому испытывало голод. И если Вэй Усянь не поест, то рискует стать первым в истории злым духом, который умрёт с голоду, едва вселившись в любезно предоставленную оболочку.

Он уже занёс ногу, чтобы выбить дверь, как вдруг снаружи послышались шаги.

– Обед! – громко крикнул кто-то и нетерпеливо пнул дверь с другой стороны. Но открывать её не спешил.

Вэй Усянь опустил голову и увидел маленькую створку, перед которой стояла чашка с едой.

– Быстрее! Чего копаешься? И как закончишь, выставь плошку! – снова крикнул слуга.

Через такой лаз собаке не протиснуться, уж тем более человеку, но посуду достать не составило труда. В чашке оказался варёный рис и ещё какая-то гадость.

Вэй Усянь поковырял скудный обед и слегка приуныл: Старейшина Илина вернулся в мир смертных, и первое, что получил, – пинок в грудь и забористую брань, не говоря уже о холодных объедках в качестве приветственной трапезы.

Где кровавые реки? Где беспощадная резня? Где истребление всего живого? Кому скажи – не поверят. Теперь он тигр на равнине, облаянный собакой, дракон на мелководье, осмеянный раками, феникс без перьев, ощипанный, как курица. В общем, утратил всё величие.

– А-Дин!^[3] Иди сюда! – крикнул тот же слуга, но теперь с радостью, точно его подменили.

– А-Тун, чего ты здесь? Дурачку еды принёс? – раздался где-то вдали нежный девичий голосок.

– Что ещё я, по-твоему, забыл на этом клятом дворе? Вот не повезло с работёнкой! – презрительно сплюнул а-Тун.

– Твоё дело раз в день еду приносить, а ведь иногда ты ещё отлыниваешь. Разве тебе говорят хоть слово? Работа не бей лежачего, а всё жалуешься, что не повезло. Посмотри-ка на меня: я так занята, что погулять некогда. – Голос а-Дин прозвучал совсем рядом, будто она стояла у самой двери.

– Я же не только еду разношу! – возмущённо буркнул а-Тун. – А тебе гулять не страшно? Нынче за порог никто не выходит: боятся наткнуться на ходячих мертвецов.

Вэй Усянь сидел на корточках, прислонившись к двери, палочками разной длины жадно запихивал в рот холодный рис и прислушивался к разговору.

Похоже, в деревне Мо стало неспокойно. Ходячими мертвецами назывались ожившие трупы, которые могли самостоятельно передвигаться. Они были неповоротливы, медлительны, с пустыми глазами и незначительной мощью, потому относились к слабым видам нечисти и встречались гораздо чаще других. Этого вполне хватало, чтобы напугать обычного человека, а от запаха тухлятины выворачивало всех без разбора.

Подчинить таких мертвецов для Вэй Усяня было плёвым делом. Стоило о них услышать, он ударился в тёплые воспоминания.

– Захочешь пойти на улицу – меня позови: я тебя защищу... – игриво предложил а-Тун.

– Ты? Защитишь меня? – усомнилась а-Дин. – Вот хвастун! Неужто тебе по силам одолеть этих тварей?

– Если я не сумею, то и другие тоже, – сердито заявил а-Тун.

– Почём ты знаешь, что другие не сумеют? – рассмеялась а-Дин. – Между прочим, к нам гости приехали. Из прославленного клана бессмертных, во как! Госпожа сейчас принимает их в главном зале. Слышишь, шумят? Вся деревня сбежалась посмотреть на эдакую диковину! Ладно, нет у меня времени с тобой болтать. Может, у хозяев ещё какие поручения будут.

Вэй Усянь навострил уши. И действительно: с востока слабо доносился гомон толпы. Задумавшись на мгновение, он встал и пнул дверь. Засов вылетел с треском.

Двое слуг, ещё недавно болтавших о том о сём, истошно завопили. Отбросив чашку и палочки, Вэй Усянь наконец вышел из хибары. Ему в глаза тут же ударил ослепительно-яркий солнечный свет, а там, где лучи падали на кожу, начало покалывать. Вэй Усянь поднёс руку ко лбу и ненадолго прикрыл веки.

Когда дверь неожиданно распахнулась, а-Тун так перепугался, что закричал даже громче а-Дин. Присмотревшись, он увидел перед собой дурачка, о которого можно безнаказанно вытирать ноги, и расхрабрился вновь. Чтобы окончательно не пасть в глазах девушки, он подпрыгнул и замахал руками, будто хотел отогнать дворового пса.

– Кыш, кыш! Пошёл обратно! Чего вылез?!

Пожалуй, так не обращались даже с попрошайкой или назойливой мухой. Слуги семьи Мо постоянно изводили Мо Сюаньюя только потому, что никогда не получали отпор.

Вэй Усянь легонько пнул а-Туна – тот даже кувырком полетел – и рассмеялся:

– Думаешь, на кого ты рот разинул?

А затем направился туда, откуда доносился шум. В восточном зале и вокруг него собралась приличная толпа. Как только Вэй Усянь вошёл во двор, послышался особенно громкий женский голос:

– Кое-кто из молодого поколения нашей семьи тоже когда-то ступил на путь совершенствования...

Похоже, госпожа Мо всеми правдами и неправдами пыталась наладить связи с именитым кланом. Не дожидаясь, пока она закончит, Вэй Усянь распихал зевак и воодушевлённо замахал руками, крича:

– Здесь я, здесь! Прямо перед вами!

В зале на возвышении восседала ухоженная женщина средних лет, одетая в богатое платье. То была госпожа Мо. Чуть ниже сидел её муж, а напротив – несколько юношей в белом, каждый с мечом за спиной. Стоило нечёсаному и размалёванному чудаку появиться на людях, болтовня стихла.

– Кто меня звал? Это я! Я тут совершенствуюсь! – воскликнул Вэй Усянь, ни капли не смущаясь и словно не замечая напряжённой тишины.

На лице его было так много пудры, что от улыбки она посыпалась со щёк. Один из юношей в белом фыркнул и едва не рассмеялся. Его товарищ – видимо, старший – бросил на весельчака неодобрительный взгляд, и тот сразу же стушевался, вновь состроив серьёзное лицо.

Вэй Усянь обернулся на звук и опешил. Он-то думал, что бестолковые слуги раздули из мухи слона, но гости в самом деле оказались учениками прославленного клана.

В струящихся одеждах, которые легко и изящно колыхались при каждом движении, эти юноши больше походили на бессмертных небожителей. Белое облачение выдавало в них учеников Гусу Лань, а узкие налобные ленты с вышитыми облаками – кровное родство с этим великим кланом.

Девиз Гусу Лань звучал как «Благочестие и праведность», а налобная лента означала «Держи себя в узде»; плывущие облака были родовым узором семьи Лань, который не могли носить приглашённые ученики и помощники. У Вэй Усяня от такого зрелища свело зубы. В прошлом он частенько называл клановые одеяния Гусу Лань траурными^[4] и теперь ни за что не спутал бы их с другими.

Госпожа Мо давно не видела племянника и не сразу оправилась от испуга, когда поняла, чтó за размалёванное недоразумение к ним нагрянуло. Она пришла в неописуемую ярость, но всё же опасалась вспылить и выйти за рамки приличий, потому тихо сказала мужу:

– А этого кто впустил? Выведи его!

Заискивающе улыбнувшись супруге, он подошёл к Вэй Усяню, чтобы спровадить за дверь, но тот вдруг упал и всем телом прижался к полу; даже когда подоспели слуги, они так и не смогли заставить его подняться. Не набейся полный зал гостей, Вэй Усяня погнали бы отсюда пинками.

Лицо госпожи Мо уродливо перекосилось. Её муж обливался потом.

– Ты... на всю голову пришибленный! – выругался он. – Пошёл вон, а то я тебе устрою!

Вся деревня знала: в семье Мо есть молодой господин – местный дурачок Мо Сюаньюй; он уже не первый год сидит в своей хибаре и боится выйти даже за порог. Лицо размалёвано, ведёт себя престранно, да и вообще в него будто вселились тёмные силы.

Предвкушая знатную потеху, зеваки принялись шушукаться и вытягивать шеи.

– Хотите, чтобы я ушёл? Ладно. Но сначала пусть он вернёт то, что у меня украл! – заявил Вэй Усянь и ткнул пальцем в Мо Цзыюаня.

Тот никак не ожидал, что после вчерашнего наказания этот умалишённый осмелится поднимать шум на всю деревню.

Мо Цзыюань пошёл красными пятнами:

– Что за чушь?! Когда я крал твоё барахло? Сдалось оно мне!

– Да-да-да! – закивал Вэй Усянь. – Ты не крал – просто взял да ограбил!

До сих пор госпожа Мо не обращала внимания на выходки племянника – скорбный головой, что с него взять? – потому и приказала лишь увести его прочь. Теперь же хозяйка дома отчётливо поняла: Мо Сюаньюй сознательно позорит семью.

– Ты явился учинить скандал, да? – спросила она, чувствуя одновременно возмущение и страх.

– Он украл мои вещи, – с недоумением ответил Вэй Усянь. – Я здесь, чтобы их вернуть. Это считается скандалом?

Не успела госпожа Мо открыть рот, как её сын в ярости занёс ногу, чтобы отвесить двоюродному брату пинка. В тот же миг один из учеников шевельнул пальцем – и Мо Цзыюань, оступившись, грохнулся на пол; однако это не помешало Вэй Усяню покатиться по земле, словно он действительно получил удар. Его одежда как будто случайно распахнулась на груди, весьма удачно приоткрыв отпечаток ступни, который вчера оставил Мо Цзыюань.

Толпа наслаждалась зрелищем. Очевидно, что Мо Сюаньюй никак не мог пнуть самого себя! Всё же родня слишком безжалостна к нему: по возвращении он не был настолько безумен – вероятно, его довела собственная семейка... Ну и пусть! Пока тумаки получали другие, представление выходило на славу. Даже приезд красавчиков-небожителей не мог с ним тягаться!

При стольких свидетелях госпожа Мо не могла ни высечь племянника, ни вышвырнуть вон.

Кипя от злости, она всё же попыталась примирить обе стороны:

– Украл? Ограбил? Нехорошо так говорить. Все мы родные люди, одна семья. А-Юань просто позаимствовал у тебя кое-что на время. Он ведь твой младший брат, почему бы не одолжить ему пару вещиц? Что за ребячество? Вы же росли вместе, к чему выставлять себя на посмешище из-за ерунды? Неужели ты, старший брат, будешь жадничать? Конечно, он всё тебе вернёт.

Юноши в белом растерянно переглянулись, а один едва не подавился чаем. Они выросли в клане Гусу Лань, потому с детства привыкли слышать и созерцать лишь прекрасное, утончённое и возвышенное. Должно быть, такого представления они ещё не видели и с подобными глубинами мысли никогда не сталкивались. Ничего, пускай приобретают новый опыт.

Вэй Усянь, в душе хохоча до упаду, протянул руку:

– Вот и верни.

Разумеется, возвращать было нечего: всё украденное давно выброшено или испорчено. Но даже если бы Мо Цзыюань мог отдать вещи брату, сделать это не позволила бы гордость. Кровь отхлынула от его лица, и он закричал: «Мама!» – а глаза будто спрашивали: «Ты в самом деле позволишь ему меня позорить?»

Госпожа Мо бросила на него сердитый взгляд, чтобы не раздувал и без того неприглядную склоку. Но тут Вэй Усянь заговорил снова:

– Кстати, мало того, что он вор, так ещё и явился в глухой час ночи, чтобы лишить меня самого ценного. В конце концов, мои предпочтения ни для кого не секрет. Если братец совсем стыд потерял, то мне подозрения ни к чему!

Госпожа Мо замерла в ужасе.

– Что ты такое мелешь перед почтенными односельчанами? Что за вздор?! Это у тебя ни стыда ни совести! А-Юань – твой двоюродный брат! – закричала она.

В подобных выходках Вэй Усяню не было равных. Но если в прошлом приходилось думать о приличиях, чтобы его не обвинили в дурном воспитании, то сейчас он считался настоящим безумцем, а значит, мог устраивать любые проделки в своё удовольствие.

– Он прекрасно знал, что мы братья, и всё равно не постеснялся! У кого же тут ни стыда ни совести? – в полный голос заявил Вэй Усянь. – Тебе, братец, может, и плевать на своё доброе имя, но мою невинность губить не смей! Я ещё хочу найти себе порядочного спутника жизни!

Мо Цзыюань издал громкий рёв и замахнулся стулом. Поняв, что вконец допёк брата, Вэй Усянь ловко поднялся на ноги и увернулся – стул пролетел мимо и, ударившись о пол, развалился. Толпа, злорадно наблюдавшая за позором семьи Мо, в тот же миг бросилась врассыпную: как бы и им, простым людям, не перепало. Вэй Усянь подскочил к изумлённым ученикам и спрятался за их спинами.

– Вы видели? Видели? Сначала ограбил – теперь избить хочет! Совсем совесть потерял! – закричал он.

Мо Цзыюань уже собирался кинуться в драку, когда его остановил старший юноша.

– Молодой господин, любое дело можно решить словами, – сказал он.

Заметив, что гость защищает её полоумного племянника, госпожа Мо в глубине души не на шутку встревожилась и наигранно засмеялась:

– Это сын моей младшей сестры, у него не всё ладно с головой. В нашей деревне давно известно, что он помешался и вечно несёт чепуху. Не стоит воспринимать его слова всерьёз. Господин бессмертный, пожалуйста...

Не успела она закончить, как из-за спины юноши высунулся Вэй Усянь:

– Кто сказал, что мои слова не следует воспринимать всерьёз? В следующий раз пусть только попробует прикоснуться к моим вещам – руку отрублю!

Хотя Мо Цзыюаня держал отец, тот едва не кинулся на брата вновь. Напевая себе под нос, Вэй Усянь юркой рыбёшкой выскользнул на улицу, а юноша из Гусу Лань встал перед дверью, перекрыв остальным дорогу.

– Итак, ночью мы займём западное крыло, – серьёзным тоном сказал он, сменив тему разговора. – Пожалуйста, помните о моих словах: после заката закройте все окна и двери, не выходите на улицу и лучше не приближайтесь к двору.

– Спасибо, спасибо... – выдавила госпожа Мо.

Её трясло от гнева, но не могла же она просто взять и оттолкнуть гостя, вставшего на пути.

Мо Цзыюань ушам своим не верил.

– Мама! Этот полоумный прилюдно оскорбил меня – и ему всё сойдёт с рук? Ты же говорила... говорила, он...

– Замолкни! Потом обсудим! – прикрикнула на него госпожа Мо.

Ещё никогда Мо Цзыюаня не выставляли на такое посмешище: мало того, что лицо потерял, вдогонку и мать отчитала.

– Вечером этому чокнутому конец! – в сердцах прорычал он.

После удачного представления Вэй Усянь решил прогуляться по округе, но, стоило ему показаться жителям деревни, они отшатывались в ужасе. Наконец он познал всю прелесть славы местного дурачка! Ему даже начал нравиться образ призрака висельника и было немного жаль смывать с лица краску. «Всё равно воды нет, так что и умываться необязательно», – подумал Вэй Усянь и, поправив волосы, осмотрел свои запястья. Похоже, порезы совсем не заживали – значит, лёгкой мести явно недостаточно.

Неужели ему и правда придётся истребить семейку Мо?

Что ж, дело нехитрое.

Размышляя о всяком, Вэй Усянь незаметно проскользнул в западное крыло усадьбы и заметил там юных учеников: они стояли на крышах и карнизах, что-то чинно обсуждая между собой. Затем он так же незаметно выскользнул обратно, вошёл уже не скрываясь и принялся за ними наблюдать.

Хотя клан Гусу Лань сыграл немаловажную роль в карательном походе на Могильные холмы, эти юноши тогда ещё либо не родились, либо были слишком малы. Они не имели никакого отношения к событиям прошлого, поэтому Вэй Усянь решил задержаться и посмотреть, удачно ли всё пройдёт. Вскоре он почувствовал неладное.

Почему развевающиеся чёрные флаги казались такими знакомыми?

Ученики держали флаги призыва нечисти, которые привлекали со всей округи духов, призраков и прочих злых существ. Поскольку человек с таким флагом становился живой мишенью, их также называли флагами-мишенями. Эту приманку можно было установить и на доме; главное, чтобы внутри находились живые люди – тогда действие распространялось и на них. Существовало и третье название – флаги чёрного вихря, потому что рядом с ними вихрем клубилась тёмная энергия. Расставив их в западном крыле и запретив кому-либо приближаться, юноши, вероятно, хотели привлечь и одним махом уничтожить всех ходячих мертвецов.

Если же говорить о том, почему флаги казались знакомыми... Разве могло быть иначе? Ведь их создал не кто иной, как Старейшина Илина!

Хотя многие совершенствующиеся жаждали смерти Вэй Усяня, это не мешало им пользоваться его изобретениями.

– Не задерживайся тут. Иди домой, – произнёс стоявший на крыше ученик, заметив, что по двору кто-то бродит.

Пусть Вэй Усяня прогоняли, но делали это по доброте душевной и не таким грубым тоном, как слуги семьи Мо. Улучив момент, он подпрыгнул и сорвал один из флагов.

Изумлённый ученик тут же скользнул вниз и пустился следом за ним.

– Стой! Нельзя это трогать!

– Не отдам, не отдам! Он мой! Мой! – закричал Вэй Усянь и вприпрыжку помчался прочь, будто и правда тронулся умом.

Однако юноша быстро нагнал его и схватил за руку.

– Не отдашь?! Живо верни, а то всыплю!

Вэй Усянь мёртвой хваткой вцепился в добычу, не желая её отпускать. Меж тем шум привлёк и старшего ученика, который занимался флагами.

– Цзинъи, прекрати, – сказал он, спустившись. – Забери флаг по-доброму. К чему эти споры?

– Сычжуй, я и пальцем его не тронул! – возразил Лань Цзинъи. – Посмотри, он спутал порядок!

Перетягивая флаг, Вэй Усянь успел тщательно его рассмотреть: знаки правильные, заклинания тоже верные. Ни одной ошибки – значит, всё пройдёт хорошо. Правда, тому, кто наносил их, не хватало опыта, так что флаг притянет ходячих мертвецов и злых существ только на пять ли^[5] в округе. Но и этого должно хватить.

Лань Сычжуй улыбнулся.

– Молодой господин Мо, небо темнеет, и скоро мы начнём охоту на нечисть. Ночью особенно опасно, вам лучше поторопиться к себе.

Вэй Усянь окинул взглядом юношу – воспитанного и утончённого, с притягательной внешностью и лёгкой улыбкой на губах – и мысленно его одобрил, отметив, что тот далеко пойдёт: расстановка флагов была безупречной, а сам Лань Сычжуй держался с достоинством. Словом, исключительно одарённый молодой человек. Трудно поверить, что его воспитали в клане Лань – в столь жутком месте, где собрались одни безнадёжные зануды.

– А флаг... – снова заговорил Лань Сычжуй.

Не успел он закончить, как Вэй Усянь бросил чёрное полотнище на землю.

– Это просто драный флаг. Что в нём особенного? Я получше могу сделать! – фыркнул он и помчался наутёк.

Услышав нелепую похвальбу, все, кто стоял на крыше и наблюдал за перепалкой, едва не попадали со смеху.

– Вот ведь чокнутый! – хмыкнул Лань Цзинъи, затем поднял флаг и отряхнул от пыли.

– Не выражайся. Иди сюда и помоги, – сказал Лань Сычжуй.

Вэй Усянь ещё немного послонялся взад-вперёд и, сделав пару кругов, уже в сумерках вернулся в крохотный внутренний дворик, где стояла хибара Мо Сюаньюя. Не обращая внимания на сломанный засов и беспорядок на полу, он выбрал место почище и снова погрузился в медитацию.

Однако ещё до рассвета её прервал какой-то шум.

Послышался беспорядочный топот и громкие вопли. Шум быстро приближался. «Просто ломайте дверь и тащите его сюда!» – доносилось снаружи. «Сообщите властям!» – «Каким властям? Мешок на голову, убить – да и всё!»

Вэй Усянь открыл глаза и увидел, что в хибару ворвались слуги.

Скромный двор заливал свет факелов.

Кто-то воскликнул:

– Тащите этого убийцу на суд в главный зал! Пусть заплатит жизнью за жизнь!

Жестокость

Глава 4

«Неужели дети ошиблись при расстановке флагов?» – подумал Вэй Усянь. Его изобретениями следовало пользоваться крайне осторожно, иначе могла случиться беда. Потому накануне он хотел убедиться, что заклинания на флагах призыва нечисти написаны верно.

Как только крепкие руки схватили его и поволокли наружу, Вэй Усянь обмяк и позволил тащить себя, чтобы не приходилось самому переставлять ноги. Какой же шум стоял в восточном зале, когда они прибыли: народа набилось ничуть не меньше, чем днём! Жители деревни, близкие родственники и слуги семьи Мо – все собрались здесь. Некоторые были в одном исподнем и с растрёпанными волосами, но у каждого на лице застыл ужас. Госпожа Мо, осевшая на пол, выглядела так, будто только-только пришла в себя после глубочайшего обморока. На щеках её виднелись мокрые дорожки, а в глазах блестели слёзы. Когда Вэй Усяня втащили внутрь, блеск этот превратился в холодное сверкание ненависти.

На полу лежало человеческое тело, накрытое белой тканью, – только голова виднелась. Лань Сычжуй и остальные тоже были тут. Склонившись над трупом, они осматривали его и тихо переговаривались между собой.

– ...С тех пор как обнаружили тело, ещё не сгорела палочка благовоний^[6], так? – донеслось до Вэй Усяня.

– Мы разобрались с ходячими мертвецами и уже спешили из западного крыла в восточное, когда наткнулись на него в галерее.

Очевидно, на полу лежал Мо Цзыюань. Вэй Усянь сначала бросил на него мимолётный взгляд, потом не удержался и уставился в оба глаза.

Покойник был похож и в то же время непохож на его никчёмного братца. Хотя черты лица явно принадлежали Мо Цзыюаню, щёки его ввалились, глаза выпучились, а кожа покрылась морщинами. Этот юнец словно постарел лет на двадцать. Казалось, из него высосали всю плоть и кровь, превратив в обтянутый кожей скелет. Если при жизни Мо Цзыюань был просто уродцем, то после смерти благополучно превратился в старого уродца.

Вэй Усянь так вдумчиво осматривал труп, что не заметил, как сбоку подскочила госпожа Мо. Блеснула холодная сталь. Благо на помощь пришёл Лань Сычжуй, умело выбив кинжал. Не успел он и рта раскрыть, как госпожа Мо заверещала:

– Мой сын умер страшной смертью, я хочу отомстить! Почему вы мне мешаете?!

– Умер так умер, а я тут при чём? – спросил Вэй Усянь, снова нырнув за спину Лань Сычжуя и присев на корточки.

С той шумихи в восточном зале прошло всего ничего, но за это время Лань Сычжуй услышал столько правд и неправд о внебрачном отпрыске семьи Мо, что невольно проникся к нему сочувствием. Разумеется, теперь он не мог остаться в стороне.

– Госпожа Мо! Плоть, кровь и жизненные силы молодого господина высосаны до капли, а значит, убила его злобная тварь. Не стоит винить вашего племянника.

– Да что вы знаете! – взвилась госпожа Мо, тяжело дыша. – Отец этого сумасшедшего искал бессмертия! Поди, и сынка научил колдовству!

Лань Сычжуй оглянулся на Вэй Усяня – тот выглядел дурак дураком – и произнёс:

– Госпожа Мо, всё же у вас нет доказательств...

– Тело моего мальчика – вот лучшее доказательство! – перебила та и указала на труп. – Останки а-Юаня подсказали мне, кто его убил!

Не дожидаясь, пока это сделают другие, Вэй Усянь резко стащил белую ткань. Взорам открылся труп Мо Цзыюаня с головы до пят. Но кое-чего не хватало...

Левой руки!

– Видите?! Все же слышали, что этот помешанный сказал днём? Он пригрозил, что, если а-Юань снова прикоснётся к его вещам, он отрубит ему руку! – в сердцах воскликнула госпожа Мо, потом закрыла лицо ладонями и сквозь слёзы продолжила: – Бедный а-Юань... Мой сынок и пальцем не тронул добро этого полоумного, а его мало того, что оболгали, так ещё убили... Он настоящий безумец...

Безумец!

Сколько лет прошло с тех пор, как Вэй Усяня называли так в последний раз! Когда он услышал знакомое слово, даже сердце сжалось от тоски по старым добрым временам.

Вэй Усянь указал на себя, но вдруг не нашёлся с ответом. Ему и самому было непонятно, кто тут сошёл с ума: то ли он, то ли госпожа Мо.

В юные годы Вэй Усянь частенько рассуждал об уничтожении целых семей и кланов, убийстве тысяч людей, кровавых реках и прочих зверствах, но дальше слов дело никогда не заходило. Будь он на такое способен, давно бы господствовал над всем миром совершенствующихся. Ну а госпожа Мо не то чтобы хотела отомстить за смерть сына – она просто искала, на ком сорвать злость. Связываться с ней не хотелось.

Вэй Усянь задумался, потом протянул руку и, пошарив у Мо Цзыюаня за пазухой, вытащил какую-то тряпицу. Ко всеобщему удивлению, это оказался флаг призыва нечисти.

В тот же миг Вэй Усяня поразила страшная догадка.

«Сам навлёк на себя беду», – подумал он.

Увидев, чтó прятал Мо Цзыюань, Лань Сычжуй и его товарищи пришли к тому же выводу. Если вспомнить свежий скандал, проследить цепочку причин и следствий не составило бы труда. Днём Мо Цзыюань потерял лицо из-за безумной выходки Мо Сюаньюя; его ненависть вспыхнула с новой силой, и он отправился искать братца, чтобы свести счёты. Однако Мо Сюаньюй носился туда-сюда по деревне, и Мо Цзыюань упустил его из виду. Тогда он решил застать брата ночью, когда тот вернётся, и задать ему хорошую трёпку.

Позже, с наступлением сумерек, Мо Цзыюань тайком выскользнул из дома и, проходя мимо западного крыла, увидел на карнизе флаги призыва нечисти. Хоть ему строго-настрого запретили приближаться к той части усадьбы, а особенно – к чёрным флагам, он наверняка подумал, что совершенствующиеся просто боялись, как бы их ценные талисманы кто-нибудь не умыкнул.

Мо Цзыюань и представить не мог, как опасны эти флаги. Не знал о том, что, если спрятать один за пазуху, превратишься в живую мишень. Он привык силой забирать ритуальную утварь у своего помешанного братца, и стоило ему увидеть какую-нибудь необычную вещицу, как у него начинало зудеть во всех местах и не успокаивалось, пока он её не заполучит. Воспользовавшись тем, что владельцы флагов отвлеклись на ходячих мертвецов, Мо Цзыюань незаметно стянул один.

Всего флагов было шесть. Пять из них юноши клана Лань установили в западном крыле, используя себя в качестве приманки. Но они с ног до головы обвешивались защитными оберегами; Мо Цзыюань же оказался совершенно безоружным. Слабую добычу схватить проще, потому злобные твари и накинулись на него. Однако будь там лишь ходячие мертвецы, ничего страшного бы не случилось. Даже если бы они покусали Мо Цзыюаня, он бы сразу не умер, и, скорее всего, его бы ещё удалось спасти. К сожалению, флаг призыва нечисти привлёк тварь куда более опасную. Это неизвестное существо убило Мо Цзыюаня, и оно же забрало его руку!

Вэй Усянь опустил взгляд на собственное запястье. Как он и думал, один из порезов исчез. С точки зрения «Добровольного пожертвования», смерть Мо Цзыюаня считалась его, Вэй Усяня, заслугой. В конце концов, кто, как не он, изобрёл флаг призыва нечисти? Можно сказать, произошло печальное недоразумение, и Вэй Усянь невзначай стал причиной смерти Мо Цзыюаня.

Госпоже Мо были хорошо известны вредные привычки сына, но она не хотела признавать, что он сам во всём виноват. Кипя от гнева и стыда, она схватила чашку и швырнула в лицо Вэй Усяню.

– Если бы ты не оклеветал его перед всей деревней, вышел бы он из дому среди ночи? Это твоя вина, ублюдок!

Однако Вэй Усянь был начеку и вовремя увернулся.

Тогда госпожа Мо напустилась на Лань Сычжуя:

– Вы – кучка никчёмных бездельников! Что-то там совершенствуете, злых тварей уничтожаете, а как ребёнка защитить, так это не про вас! А-Юаню всего-то второй десяток шёл!

Ученики сами были почти детьми. Они редко покидали родные края, и им попросту не хватило опыта обнаружить следы необычной твари. Юноши никак не ожидали, что повстречают столь лютое существо, и теперь чувствовали себя виноватыми в том, что допустили оплошность. Тем не менее госпожа Мо обрушила на них поток злобной брани, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Ученики даже слегка позеленели от возмущения, ведь они происходили из благородных семей и никто никогда не смел с ними так обращаться. Однако клан Гусу Лань был чрезвычайно строг к своим последователям: им запрещалось проявлять неучтивость или отвечать ударом на удар, даже если простые люди шли на них с кулаками.

Поэтому им только и оставалось, что держать недовольство при себе.

Но Вэй Усянь этого выносить больше не мог.

«Прошло столько лет, а высоконравственный клан Лань ни капли не изменился. Что пользы в их железной выдержке? – подумал он. – Смотрите и учитесь!»

Вэй Усянь громко фыркнул и заговорил:

– Как думаешь, на кого ты бранишься? Со слугами своими перепутала, что ли? Эти юноши примчались в такую даль, чтобы избавить тебя от опасности, и даже ничего не попросили взамен. И ты с них ещё что-то требуешь? А сыночку твоему сколько лет? Должно быть, уже семнадцать стукнуло! По-твоему, это ребёнок? Или он не дорос до того, чтобы понимать человеческий язык? Разве ему не твердили, что нельзя ничего трогать и вообще приближаться к западному крылу? Сам тянул руки куда не следует, а вина моя? Или, может, всё-таки его?

Лань Цзинъи и остальные вздохнули с облегчением; лица их просветлели. Госпожа Мо была убита горем и в то же время кипела от гнева, и в голове у неё крутилось лишь одно слово – «смерть». Не её собственная, которая позволила бы ей отправиться в мир иной вслед за сыном, а смерть всех вокруг. Особенно тех, кто стоял перед ней.

Привыкшая командовать своим мужем, госпожа Мо толкнула его и потребовала:

– Зови всех! Зови всех сюда!

Супруг её стоял как вкопанный. Возможно, смерть единственного ребёнка стала для него слишком сильным ударом, но он вдруг взял и оттолкнул жену. Застигнутая врасплох, госпожа Мо упала на пол и испуганно замерла.

Прежде ей не требовалось даже пальцем шевелить: она просто повышала голос, и её муж мгновенно подчинялся. Как ему смелости хватило дать отпор?

Заметив выражение лица хозяйки, слуги затряслись от страха. А-Дин, вся дрожа, помогла ей подняться.

– Ты... Ты тоже убирайся! – срывающимся голосом крикнула госпожа Мо, хватаясь за сердце.

Супруг, казалось, пропустил её слова мимо ушей. А-Дин бросила красноречивый взгляд на а-Туна, и тот спешно помог хозяину выйти на улицу. Когда семейка наконец успокоилась, Вэй Усянь решил осмотреть тело ещё раз.

Но тут со двора донёсся пронзительный вопль.

Толпа хлынула наружу. На земле корчились в судорогах два тела. Одним из них был а-Тун, ещё живой. Второе тело сморщилось и выглядело так, словно из него высосали всю плоть и кровь; его левая рука исчезла по самое плечо. Мертвец в точности напоминал труп Мо Цзыюаня.

Госпожа Мо едва пришла в себя, но, стоило увидеть тело, глаза у неё расширились и силы ей вновь изменили. Вэй Усянь, оказавшийся рядом, подхватил хозяйку дома и передал подоспевшей а-Дин, как вдруг заметил, что на его запястье затянулся ещё один порез.

Они едва вышли за порог, даже восточного крыла покинуть не успели, а муж госпожи Мо уже умер мучительной смертью. Всё произошло в мгновение ока. Лань Сычжуй, Лань Цзинъи и их товарищи побледнели. Первым, кто взял себя в руки, оказался Лань Сычжуй.

– Ты видел, что это было? – спросил он а-Туна.

Слуга так перепугался, что даже челюсти разжать был не в силах. Сколько его ни расспрашивали, ответа добиться не смогли – он только молча тряс головой. Лань Сычжуй места себе не находил.

Попросив одного из юношей отвести а-Туна обратно в дом, он повернулся к Лань Цзинъи:

– Ты послал сигнал?

– Да, но... если никого из старших поблизости нет, подмогу придётся ждать не менее часа... – ответил Лань Цзинъи. – Как же быть? Мы даже не знаем, что это за тварь.

Разумеется, они не могли просто взять и уйти. Если бы ученики, столкнувшись со злыми существами, заботились прежде всего о себе, они бы не только навлекли позор на весь клан, но и сами стыдились людям в глаза посмотреть. Перепуганные местные жители разойтись тоже не могли: скорее всего, тварь затесалась где-то в толпе, поэтому они ничего не выиграют, если уйдут от юношей, способных их защитить.

Лань Сычжуй стиснул зубы:

– Остаёмся здесь и ждём подкрепления!

Сигнал уже послали, а значит, скоро в деревню нагрянут и другие совершенствующиеся. Вэй Усяню пора было делать ноги. Хорошо ещё, если те, кто явится на помощь, не знают его в лицо, но если они виделись или сражались раньше, то неизвестно, чем обернётся новая встреча.

Однако из-за проклятия покинуть деревню Мо в ближайшее время он не мог. Кроме того, привлечённое флагами существо забрало жизни двух человек за слишком короткий срок – вероятно, попалась чрезвычайно злобная тварь. Если всё бросить и сбежать, не исключено, что долгожданная подмога обнаружит лишь деревню-призрак, полную одноруких трупов. И среди них могут оказаться юноши из семьи Лань.

Поразмыслив немного, Вэй Усянь решил про себя: «Пора с этим заканчивать».

Жестокость

Глава 5

Юным ученикам недоставало опыта, но, несмотря на волнение, они сдаваться не собирались и защищали дом семьи Мо, развешивая талисманы внутри и снаружи. А-Туна уже внесли в зал. Левой рукой Лань Сычжуй прощупывал его пульс, а правой придерживал госпожу Мо. Положение было весьма затруднительным: помочь обоим сразу не получалось. Внезапно а-Тун встал на ноги.

– А-Тун, наконец-то очнулся! – воскликнула а-Дин.

Не успело её лицо просветлеть, как слуга поднял левую руку и схватился за собственную шею.

Лань Сычжуй в тот же миг трижды нажал на его акупунктурные точки. Вэй Усянь знал, что ученики клана Лань только выглядят мягкими и утончёнными, но хватка у них стальная – на месте а-Туна никто и двинуться бы не смог. Однако тот, казалось, ничего не почувствовал: пальцы его сжимались и сжимались, а лицо всё сильнее перекашивалось от боли и ярости. Лань Цзинъи попытался отнять руку от горла бедняги, но у него не вышло: та будто приклеилась намертво!

Хрусть!

Голова а-Туна свесилась набок, рука поникла.

Он взял и свернул себе шею!

– Призрак! – Голос а-Дин дрогнул. – Здесь призрак! Это он вынудил а-Туна убить себя!

Её крик больно резал ухо и заставлял кровь стынуть в жилах. Разумеется, перепуганный люд сразу поверил в призрака. Только не Вэй Усянь.

Он окинул взглядом талисманы, которыми юноши увесили зал от пола до потолка. Все они изгоняли нечисть; если бы рядом действительно появилась злобная тварь, то стоило ей проникнуть внутрь, как талисманы вспыхнули бы зелёным пламенем. Но в зале было тихо.

Не юноши поздно спохватились, а незваный гость оказался чересчур свирепым. Сокровенное учение устанавливало: духов, убивающих по крайней мере раз в месяц на протяжении трёх лун, можно причислить к злобным. Такое определение некогда вывел сам Старейшина Илина, а поскольку в обращении с этими тварями ему не было равных, вполне возможно, что его трудами пользовались и по сей день. Вэй Усянь также считал, что если существо убивало одну жертву в неделю, то оно уже могло называться бесчинствующим злобным духом. Но их тварь сгубила сразу троих, причём всего за несколько часов. Даже опытный совершенствующийся не сразу бы сообразил, как поступить, а юные ученики и подавно.

Пока Вэй Усянь размышлял, пламя свечей внезапно колыхнулось. Налетел порыв зловещего ветра, и огни в зале разом погасли.

Как только стало темно, отовсюду послышались вопли. Мужчины и женщины, толкаясь и падая, бросились к дверям.

– Стойте, куда вы?! Кто убежит, того схватят первым! – крикнул Лань Цзинъи.

Он не пытался нагнать страху: тёмные существа в самом деле учиняли переполох, чтобы в суматохе разделаться с жертвой. Чем больше она плачет, мечется и кричит, тем скорее навлечёт на себя беду. В такое время оставаться одному или терять голову крайне опасно. Но людей уже объял смертельный ужас, так что слова юноши они пропустили мимо ушей. Вскоре в восточном зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами и слабыми всхлипами. Похоже, почти никого не осталось.

Лань Сычжуй взял талисман – и тьму озарило чистое пламя.

Даже зловещие ветры не могли потушить такой огонь. Пока ученики старались успокоить перепуганных людей, Лань Сычжуй принялся зажигать свечи. В их тусклом свете Вэй Усянь бегло глянул на свои запястья и обнаружил, что затянулась ещё одна рана.

Тогда он присмотрелся снова: что-то не сходилось.

Поначалу каждое запястье украшало по два пореза. Первый исчез, когда погиб Мо Цзыюань, второй – когда умер его отец. Смерть слуги, а-Туна, исцелила ещё один. Итого получалось три. Оставался последний порез – такой же глубокий, как нанесённая Мо Сюаньюю обида. Но теперь запястья Вэй Усяня стали совершенно чистыми.

Мо Сюаньюй, конечно же, мечтал отомстить госпоже Мо – в этом не было сомнений. Самый длинный и глубокий порез, очевидно, имел отношение именно к ней. И вдруг он взял да исчез.

Может, Мо Сюаньюй внезапно решил не принимать обиды близко к сердцу и позабыть прежнюю вражду? Да ничего подобного! Его душа уже стала платой за призыв Вэй Усяня. Последнюю рану могла исцелить только гибель госпожи Мо.

Взгляд Вэй Усяня медленно переместился на окружённую слугами хозяйку – та как раз очнулась, бледная как смерть. Или она потому и была такой бледной, что уже умерла?

Вне всяких сомнений, тело госпожи Мо захватили. Но если это не дух, то кто?

– Рука... Левая рука а-Туна! – в голос зарыдала а-Дин.

Лань Сычжуй поднёс огненный талисман к телу слуги. Руки как не бывало.

Точно: левая рука!

В один миг всё наконец-то встало на свои места. Вэй Усянь расхохотался.

– Вот дурень, нашёл время для веселья! – сердито воскликнул Лань Цзинъи. Однако его тут же посетила мысль: этот несчастный и впрямь дурачок – какой с него спрос?

Вэй Усянь схватил юношу за рукав и замотал головой.

– Нет, нет!

Лань Цзинъи вырвал ткань из его пальцев:

– Что «нет»? Что ты не дурень? Кончай шуметь: не до тебя!

Вэй Усянь указал на трупы а-Туна и отца Мо Цзыюаня, которые лежали рядом на полу.

– Это не они, – заявил он.

Лань Сычжуй придержал закипающего друга и спросил:

– Что значит «не они»?

– Это не отец Мо Цзыюаня, а это не а-Тун, – многозначительно пояснил Вэй Усянь.

С таким размалёванным лицом чем более важный вид он на себя напускал, тем безумнее казался. А в зловещем мерцании свечей его слова и вовсе прозвучали так, что у людей волосы зашевелились.

Лань Сычжуй озадаченно замер.

– Почему? – вырвалось у него.

– Их руки! Никто из них не был левшой. Я-то знаю: они били меня только правой! – с гордостью воскликнул Вэй Усянь.

Лань Цзинъи сплюнул, теряя терпение.

– Посмотрите, какой самодовольный! Тоже мне, нашёл чем гордиться!

Но Лань Сычжуя от страха бросило в холодный пот. Если подумать, а-Тун действительно задушил себя одной левой, да и муж госпожи Мо оттолкнул жену той же рукой.

А ведь ещё днём, когда Мо Сюаньюй учинил скандал, они оба пытались вытащить зловредного дурачка правыми руками. С чего бы им перед смертью становиться левшами?

Лань Сычжуй пока не понимал всей подоплёки дела, но догадывался, что сперва надо разобраться с левыми руками. Возможно, тогда получится выяснить, какая тварь разбушевалась в деревне Мо.

Юноша в изумлении посмотрел на Вэй Усяня. В голове сама собой возникла мысль: «Он упомянул руки... На совпадение как-то не похоже».

Вэй Усянь смущённо улыбнулся. Он знал, что намёк был слишком явный, но ничего не мог с этим поделать. К счастью, Лань Сычжуй не стал доискиваться правды. «В любом случае, если молодой господин Мо хотел навести меня на след, вряд ли он питал дурные намерения», – подумал юноша. Его взгляд скользнул по Вэй Усяню, затем по а-Дин, которая после долгих рыданий упала без чувств, и в конце концов остановился на госпоже Мо.

Он сразу нашёл руки: те висели плетьми, из-под одежды виднелись кончики пальцев. На правой они были белыми, тонкими и, без сомнения, принадлежали женщине, никогда не знавшей тяжёлой работы.

Однако на левой пальцы оказались куда длиннее и толще, все скрюченные и напряжённые.

Это явно была мужская рука!

– Держите её! – скомандовал Лань Сычжуй, и юноши скрутили госпожу Мо в то же мгновение.

Он громко извинился и уже потянулся к талисману, но левая рука госпожи Мо внезапно изогнулась под странным углом, целясь ему в горло.

Вряд ли живой человек вывернул бы так свою руку, не переломав кости! Рука метнулась к Лань Сычжую, почти схватила его за шею, но Лань Цзинъи вдруг ринулся вперёд и с громким «Ой!» закрыл товарища собственным телом.

Полыхнуло зелёное пламя, и пальцы, схватившие Лань Цзинъи за плечо, мигом разжались. Целый и невредимый, Лань Сычжуй уже собирался поблагодарить спасителя за столь самоотверженный поступок, как увидел, что добрая часть белого одеяния сгорела дотла – позор невыносимый.

Лань Цзинъи сбросил обугленные лоскуты и, задыхаясь от гнева, громко выругался:

– Чего пинаешься, полоумный?! Убить меня задумал?!

Вэй Усянь схватился за голову и испуганной мышью отскочил в сторону.

– Не пинался я!

И всё-таки это сделал он. Ученические одеяния клана Лань прошивают с изнанки мелкими стежками, для которых используется тонкая нить того же цвета, что и сама ткань. Эти стежки, вернее сказать, заклинания оберегают от несчастий и бед, однако от сильных тварей могут спасти всего раз. В миг смертельной опасности Вэй Усянь не придумал ничего лучше, чем пнуть юношу, чтобы тот своим телом защитил Лань Сычжуя.

Лань Цзинъи хотел было снова наброситься на Вэй Усяня с руганью, но тут госпожа Мо рухнула на пол, её кровь и плоть иссохли, а на черепе остался лишь тонкий слой кожи. Чужая левая рука отвалилась от плеча. Пальцы свободно сгибались и разгибались, словно она разминалась перед новой дракой, и было видно, как по венам бежит кровь.

Вот оно, злобное чудище, которое привлёк чёрный флаг.

Расчленение – классический пример насильственной смерти, которая лишь немногим достойнее той, что выпала на долю Вэй Усяня. Если человека не разорвать на мелкие кусочки, а расчленить, то части трупа пропитаются затаённой обидой погибшего и станут жаждать воссоединения с остальными частями, чтобы вновь собраться в одно целое. Поэтому такой обрубок может пойти на всё, лишь бы отыскать другие куски своего тела. Если он их найдёт, то либо упокоится с миром, либо разъярится пуще прежнего. Если же ничего отыскать не сможет, ему придётся довольствоваться малым.

Что значит «довольствоваться малым»? Подыскать себе на время нового хозяина, разумеется.

Так эта злобная тварь и поступала: поглощала левую руку живого человека и занимала её место. Высосав кровь, плоть и жизненные силы, она покидала тело и находила следующую жертву – и так до тех пор, пока не отыщет все части расчленённого трупа.

Как только рука завладевала человеком, тот погибал. Но пока она не высосала плоть, несчастная жертва могла двигаться как обычно, словно живая. Привлечённая флагами, тварь заняла первое попавшееся тело – Мо Цзыюаня. Вторым стал его отец. Когда госпожа Мо велела мужу убираться прочь, он повёл себя необычно и ответил ударом на удар. Вэй Усянь поначалу думал, что тот горевал о смерти родного сына и больше не мог терпеть сварливый нрав жены. Немного поразмыслив, он понял, что отец, только что потерявший ребёнка, должен выглядеть совсем иначе. Это было не глухое отчаяние – это было мёртвое спокойствие, исходящее от того, кто уже отошёл в мир иной.

Третьей жертвой стал а-Тун, а четвёртой – госпожа Мо. В суматохе, когда огни внезапно погасли, рука перебралась на её тело. Как только госпожа Мо умерла, исчезла и последняя рана на запястье Вэй Усяня.

Заметив, что от верхних одеяний куда больше проку, чем от талисманов, юноши сбросили их и в несколько слоёв обмотали руку, да так, что она стала похожа на белый кокон. Пуф! – и на её месте появился сноп зелёного огня. Пусть ученикам удалось выиграть немного времени, одежда вскоре догорит, и тогда остановить тёмную тварь будет нечем. Пока никто не видел, Вэй Усянь по-тихому юркнул в западное крыло.

Во дворе, запечатанный в круге заклинаний, толпился десяток ходячих мертвецов. Вэй Усянь стёр один из символов на земле, тем самым нарушив узор, и дважды хлопнул в ладоши. Твари вздрогнули. Их глаза резко закатились, будто мертвецов разбудил внезапный раскат грома.

– Проснитесь. Пора за работу! – велел Вэй Усянь.

Он никогда не использовал сложные заклинания или команды – хватало всего пары слов, чтобы нечисть послушно ему покорилась. Вот и сейчас, дрожа и прилагая огромные усилия, мертвецы нетвёрдо шагнули вперёд. Жаль только, у них от страха подкосились ноги и они толпой рухнули на землю.

Вэй Усянь не знал, плакать ему или смеяться. Он снова хлопнул в ладоши, но теперь не так сильно. Похоже, мертвецы родились в деревне Мо и здесь же упокоились, не успев ничего повидать на своём веку. Они повиновались тому, кто им приказывал, и в то же время падали ниц, не смея подняться.

Чем больше обиды затаило тёмное существо, тем легче оно поддавалось Вэй Усяню. Этих же мертвецов он не обучал, и прямое воздействие приводило их в трепетный ужас. Пригодился бы инструмент, с помощью которого он мог бы расшевелить этих тварей. Но, как назло, под рукой ничего не нашлось, а смастерить самому было не из чего.

Зелёное пламя постепенно затухало, и тут Вэй Усяня осенило. Зачем искать полных обиды и ненависти мертвецов здесь, в западном крыле? Их же полно в восточном зале!

Вэй Усянь бросился обратно. Поскольку первый план Лань Сычжуя провалился, ученики перешли ко второму. Они вытащили мечи и воткнули их в землю, тем самым создав во дворе своеобразное ограждение. Рука билась о него что есть мочи, и юношам пришлось сосредоточить все силы и крепче сжать рукояти, чтобы злобная тварь не вырвалась из круга. Пока совершенствующиеся были заняты, Вэй Усянь незаметно пробрался в зал и подхватил трупы госпожи Мо и её сынка – по одному в каждую руку.

– Проснитесь! – шёпотом приказал он.

И души мёртвых проснулись. Глаза госпожи Мо и Мо Цзыюаня закатились, а сами они испустили пронзительный громогласный рёв, какой издают свирепые духи по возвращении в мир живых.

Под неистовый вой задрожал и стал подниматься ещё один труп, слабо вторя двум другим. Это был муж госпожи Мо.

Затаённая обида, яростная и неукротимая, ничуть не уступала их рёву. Вэй Усянь довольно улыбнулся.

– Знакомая рука? – спросил он и скомандовал: – Разорвите её на куски.

Семейка вылетела из дома чёрным вихрем.

Рука сломала один из мечей и уже собиралась вырваться на волю, когда на неё набросились три взбешённых мертвеца.

Они не просто не могли ослушаться приказа Вэй Усяня – они ненавидели убившую их тварь и теперь жаждали выплеснуть на неё весь свой гнев. Первой рвалась в бой, несомненно, сама госпожа Мо. Что удивительно, зачастую именно женские трупы выделялись необычайной свирепостью: волосы дыбом, глаза налиты кровью, ногти как кинжалы, в уголках рта пузырится пена, а пронзительные вопли сотрясают потолок – в общем, картина поистине безумная. За матерью неотступно следовал Мо Цзыюань. Оба дружно пускали в ход зубы и когти, а муж госпожи Мо замыкал отряд, атакуя между делом.

Юноши ошеломлённо застыли. Они хорошо знали о битвах между свирепыми мертвецами из книг и понаслышке, а увидев такое воочию, наблюдали с разинутыми ртами, как во все стороны летят ошмётки плоти да бьёт фонтаном кровь. Что за зрелище... глаз не оторвать!

Мо Цзыюань вдруг заревел и отскочил в сторону: рука вспорола ему живот, и на землю повалились кишки. Увидев это, госпожа Мо яростно взвыла и закрыла его собой. Её атаки сыпались градом, а острые когти разили не хуже смертоносных мечей. Но Вэй Усянь понимал, что долго ей не продержаться.

Даже трое свирепых мертвецов, погибших совсем недавно, не могли усмирить одну-единственную руку!

Вэй Усянь внимательно следил за происходящим. Он сложил язык трубочкой и сжал губы, готовый свистнуть, но всё никак не решался. С одной стороны, свист мог бы раздразнить мертвецов и тем самым переломить ход сражения. С другой, кто поручится, что о его проделках никто не догадается?

В тот же миг рука метнулась к госпоже Мо и свернула ей шею.

Понимая, что семейка Мо близка к поражению, Вэй Усянь набрал в грудь побольше воздуха и уже хотел засвистеть, но тут из-за края небес полился мелодичный звон.

Казалось, чьи-то пальцы, легко перебирая струны, рождали чистые и прохладные звуки, похожие на шелест ветра в кронах сосен. Услышав их, нечисть разом застыла на месте.

Юноши просияли.

Лань Сычжуй вытер кровь с лица и, подняв голову, радостно воскликнул:

– Ханьгуан-цзюнь!

Едва заслышав гуцинь^[7], Вэй Усянь развернулся и поспешил куда подальше.

Зазвучала новая мелодия. На этот раз тон её оказался выше; она пронзала облака и обрушивалась на землю мириадами льдинок. Три ходячих мертвеца медленно попятились, тщетно стараясь прикрыть уши одними правыми руками. Но защититься от «Песни разрушения» клана Гусу Лань было невозможно, и только они сделали несколько шагов, как их черепа тихонько затрещали.

Ожесточённо бившаяся рука при первых же звуках гуциня упала на землю. Её пальцы ещё сгибались и разгибались, однако подняться она больше не могла.

Недолгая тишина взорвалась ликующими криками: юноши радовались, что остались в живых. Они сражались целую ночь и наконец дождались подкрепления. Даже если их жестоко накажут за «неуместный шум, подрывающий устои клана», им уже всё равно!

Помахав новоприбывшему, Лань Сычжуй вдруг заметил, что кого-то не хватает, и дёрнул Лань Цзинъи на себя.

– Где он?

– Кто? – спросил донельзя счастливый Лань Цзинъи.

– Молодой господин Мо, – подсказал Лань Сычжуй.

– Зачем тебе этот полоумный? – удивился Лань Цзинъи. – Кто его знает, куда он убежал. Наверное, испугался, что я ему всё-таки всыплю.

Лань Сычжуй даже не стал отвечать: он прекрасно знал, что беспечный и простодушный Лань Цзинъи, сталкиваясь с трудностями, дважды не думает.

«Подожду Ханьгуан-цзюня и расскажу ему обо всём», – решил про себя Лань Сычжуй.

Деревня Мо ещё спала, вот только трудно было сказать, настоящий то сон или притворный. Несомненно, битва мертвецов наделала шума, да такого, что только кровавые ошмётки летели, однако никто из местных жителей не проснулся и не вышел из дома. Даже зеваки не станут лезть куда попало: дикие вопли, грохот и пыль столбом – это, конечно, весело, но небезопасно.

Вэй Усянь поспешно уничтожил все следы ритуала в хибаре Мо Сюаньюя и выбежал за дверь.

Ну что за напасть! Мало того что на подмогу явился последователь клана Лань, так ещё и сам Лань Ванцзи!

Лань Ванцзи был одним из тех, с кем Вэй Усяню довелось сражаться в прошлой жизни, потому и требовалось срочно уносить ноги. Проходя мимо чьего-то двора, он заприметил большой жёрнов; рядом стоял на привязи пегий осёл и что-то сосредоточенно жевал. Увидев, как незнакомец лихорадочно мечется туда-сюда, животное удивилось и совершенно по-человечески скосило на него глаза. Они встретились взглядами всего на миг, но лёгкое пренебрежение, написанное на серой морде, задело Вэй Усяня за живое.

Он подошёл и потянул за верёвку, однако осёл возмущённо заревел на всю округу. Вэй Усянь и тащил, и уговаривал, и хитрость применял, лишь бы вывести его на тропу. Возня эта заняла весь остаток ночи. Только когда над горизонтом забрезжил рассвет, они наконец выехали на большую дорогу.

Жестокость

Глава 6

Не прошло и пары дней, как Вэй Усянь сделал неприятное открытие: похоже, с выбором он дал маху.

Пегий скакун, что так удачно подвернулся ему под руку, оказался из тех, кому невозможно угодить.

Хотя это был всего лишь осёл, вкушал он исключительно свежую, молодую травку, всю в капельках росы. Стоило кончику травинки пожелтеть, угасал и его интерес.

Проходя мимо крестьянского двора, Вэй Усянь стащил охапку пшеничной соломы, чтобы накормить животину. Однако, пожевав угощение, осёл выплюнул его с оглушительным «тьфу». Если он не получал отменного кушанья, то с места трогаться не желал, впадал в бешенство и начинал брыкаться. Несколько раз Вэй Усянь едва не получил от него копытом, а от дикого рёва страшно закладывало уши.

Что в скакуны, что в домашние животные – никуда он не годился!

Вэй Усянь то и дело с тоской вспоминал свой меч. Вероятно, он давным-давно попал в руки главе какого-нибудь прославленного клана и сейчас украшал собой стену, чтобы трофеем можно было похвастаться перед гостями.

Понукая и чуть ли не таща осла на себе, Вэй Усянь бодро преодолел какое-никакое расстояние, пока дорога не упёрлась в обширные угодья у неизвестной деревеньки. На обочине рисового поля стояло одинокое дерево – раскидистая софора. Под её сенью примостился старый колодец, а рядом с ним местные крестьяне оставили ведро и тыкву-горлянку для изнывающих от жажды путников. Туда пегий осёл и примчался.

Уходить животное отказывалось, так что Вэй Усянь, спрыгнув наземь, хлопнул его по внушительному заду.

– Вот ослиное величество! Тебе угодить ещё трудней, чем мне!

Осёл плюнул на него в ответ.

Пока они валяли дурака, по тропинке к колодцу вышла группа людей.

С плетёными бамбуковыми корзинами за спиной, в простой одежде да соломенных сандалиях путники навевали мысли об очаровании тихой деревенской жизни. Среди них была девушка с круглым, не то чтобы изящным лицом. Похоже, эти люди долго шли под палящим солнцем и теперь искали воды и отдыха в тенистой прохладе. Однако, завидев привязанного к дереву осла, который бил копытом и без всякой причины дико ревел, и нечёсаного дурачка с размалёванными щеками, подходить не спешили.

В женском обществе Вэй Усянь всегда проявлял учтивость, вот и сейчас он собрал вещи и отправился снова бодаться с проклятым животным. Сочтя их компанию безобидной, путники наконец-то подошли. Все они раскраснелись и взмокли от жары; кто-то обмахивался веером, а кто-то черпал воду. Девушка села у колодца и приветливо улыбнулась Вэй Усяню, будто догадалась, что он намеренно уступил им место.

Один из путников держал в руке компас. Посмотрев вдаль, он озадаченно склонил голову:

– Мы почти у подножия горы Дафань, так почему стрелка не двигается?

Насечки и стрелка компаса выглядели странно, а значит, то была явно непростая вещица. Этот прибор не указывал ни на север, ни на юг, ни на восток и ни на запад – он вёл к тёмным тварям и оттого назывался компасом тьмы. Вэй Усянь сразу же сообразил, что перед ним бедный клан совершенствующихся. Помимо избранных, состоятельных кланов, существовали и такие: худородные, закрытые и предпочитающие уединение. Возможно, они покинули свою деревню в поисках клана-покровителя или ради Ночной охоты.

Мужчина средних лет – вероятно, их глава – подозвал остальных утолить жажду.

– Компас сломался? Ничего, потом дам тебе новый. До горы Дафань меньше десяти ли, так что не время отдыхать. Путь, конечно, был нелёгким, но, если расслабимся и отстанем, нас мигом опередят – тогда все усилия псу под хвост.

И правда: Ночная охота. Именитые кланы тяготели ко всему возвышенному, потому путешествия по миру и изгнание тёмных тварей они изящно называли охотой. А поскольку нечисть чаще появлялась ночью, стали добавлять слово «ночная».

Из бесчисленного множества кланов лишь единицам удавалось снискать истинную славу. Клан средней руки, который не опирался на заслуги выдающихся предков, но хотел прославиться и занять почётное место в мире совершенствующихся, должен был как-то проявить себя. Только если удавалось усмирить свирепую тварь или кровожадное существо, с таким кланом начинали считаться.

На охоте мало кто мог сравниться с Вэй Усянем. По пути он мимоходом разворошил несколько могил, но обнаружил всякую призрачную мелочь. Если ему кто и нужен, так это послушный воин, который исполнит любой приказ. Потому-то Вэй Усянь решил отправиться на гору Дафань – попытать удачу. Как только попадётся годное «оружие», останется лишь поймать его и найти подходящее применение.

Отдохнув, путники собрались выдвигаться. Прежде чем уйти, круглолицая девушка достала из корзинки мелкое недозрелое яблочко и предложила Вэй Усяню:

– Это тебе.

Но только он, широко улыбаясь, протянул руку, осёл встрепенулся, оскалил зубы и в следующий миг откусил добрую половину угощения. Вэй Усянь едва успел выхватить то, что осталось.

Говорят, удача вдохновляет. Глядя, как животина пускает слюни на вторую половину, Вэй Усянь кое-что придумал. Он взял длинную палку, привязал к ней рыболовную нить и подвесил яблоко перед мордой осла. Почуяв совсем рядом соблазнительный запах, тот помчался вперёд – только бы достать приманку, что болтается перед самым носом. Вэй Усянь даже подивился: скакун-то мог быть резвым, когда хотел!

К горе они прибыли ещё до наступления темноты. Добравшись туда, Вэй Усянь понял, что никакая она не рисовая^[8]: гора получила имя Дафань потому, что издалека походила на упитанного добродушного Будду. Даже городок у подножия носил вполне уместное название – Фоцзяо, или Стопы Будды.

Вэй Усянь не ожидал увидеть там столько совершенствующихся – и все в клановых одеждах разных цветов, прямо глаза разбегаются! У многих на лицах почему-то читалось беспокойство, и никто даже не думал глумиться над несуразным видом Вэй Усяня.

Посреди главной улицы собралась толпа, которая что-то очень серьёзно обсуждала. Судя по всему, мнения разнились: Вэй Усянь даже издалека слышал громкие голоса.

Поначалу все ещё сдерживались, но мало-помалу беседа перетекала в ожесточённый спор.

– ...Думаю, нет здесь никакой пожирающей души нечисти! Компасы-то ничего не показывают!

– Если нет – как эти семеро умудрились души потерять? Не мог же их разом сразить один и тот же недуг? Вашему покорному слуге ещё не доводилось слышать о такой странной болезни!

– Если компас тьмы не работает, означает ли это, что в округе и впрямь ничего нет? Ведь он задаёт направление лишь приблизительно. Слепо доверять ему не стоит: вполне возможно, что-то сбивает показания стрелки.

– А вспомни-ка, кто изобрёл компас тьмы! Я ещё ни разу не слыхал, чтобы его изобретения можно было сбить с толку!

– Что это за тон и к чему ты клонишь?! Я прекрасно знаю: компас тьмы – дело рук Вэй Ина. Но кто сказал, что все его творения безупречны? Неужели теперь и усомниться нельзя?

– Сомневаться я не запрещал и уж тем более не утверждал, что его творения безупречны. К чему эти нападки, почтеннейший?

Спор перетёк в другое русло. Ухмыляясь, Вэй Усянь проехал мимо толпы. Он никак не ожидал, что после стольких лет его имя ещё звучало в жарких словесных баталиях. Как говорится, где Вэй Усянь, там и раздор. Если бы проводили опрос, чья слава в мире совершенствующихся не увядает дольше всего, он бы наверняка победил.

По правде говоря, тот спорщик не ошибся: нынешний компас тьмы всего лишь опытный образец, точность его оставляла желать лучшего. Вэй Усянь как раз занимался усовершенствованием, когда его «логово» уничтожили, и с тех пор всем приходилось довольствоваться недоработанным прибором.

Что до местной твари, то слабая нечисть вроде ходячих мертвецов питалась кровью, плотью и костями, а вот поглощать и переваривать души могли только демоны или сильные существа с утончёнными вкусами. Здесь же, на этой горе, поглотили сразу семь душ – неудивительно, что сюда хлынул целый поток совершенствующихся. А раз добыча оказалась им не по зубам, то и компасы тьмы неизбежно допускали ошибки.

Вэй Усянь натянул поводья, затем спрыгнул со спины осла и поднёс ему яблоко, которое всю дорогу так и болталось перед его серой мордой.

– Один укус. Всего один... Эй, ты что, и руку мне решил оттяпать?!

Вэй Усянь надкусил яблоко с другого бока и отдал остатки животине. Пока он задавался вопросом, как можно докатиться до того, чтобы делить еду с ослом, кто-то неожиданно толкнул его в спину. Вэй Усянь обернулся и увидел девушку. Казалось, она даже не заметила, что врезалась в человека. Глаза её были пусты, а на лице застыла улыбка; девушка не мигая смотрела вдаль.

Вэй Усянь проследил за её взглядом и увидел заросшую густым лесом вершину горы Дафань.

Ни с того ни с сего девушка пустилась в пляс.

Хотя, конечно, её движения едва ли можно было назвать танцем: она скорее беспорядочно размахивала руками и ногами. Вэй Усянь увлечённо наблюдал за представлением, когда к ним, подхватив юбку, подбежала женщина в летах.

– А-Янь, идём домой! Идём домой! – рыдая, взмолилась она и крепко обняла девушку.

Но а-Янь вырвалась и продолжила плясать. Её улыбка казалась добродушной, даже любящей, однако при взгляде на неё по коже продирал мороз. Женщине пришлось гнаться за девушкой по всей улице, всхлипывая на бегу.

– Беда какая: а-Янь из семейства кузнеца Чжэна опять сбежала, – заметил бродячий торговец.

– Жаль её матушку, правда? – отозвался ещё кто-то. – Сначала жених а-Янь, потом она сама и её отец... Ну прямо напасть...

Вот так, бродя по округе, Вэй Усянь слушал чужие разговоры и пытался сообразить, что же творится в этом злополучном городишке.

Оказалось, на горе Дафань находилось древнее кладбище. На нём покоились предки местных жителей, и порой даже безымянные трупы получали там могилу с деревянной табличкой. Несколько месяцев назад разразилась сильная гроза: всю ночь сверкали молнии и гремел гром, проливной дождь размыл почву, и с горы сошёл оползень. Было разрушено много старых могил, несколько гробов оказалось на поверхности; поражённые молнией, они вместе с телами покойников обуглились дочерна.

Происшествие сильно встревожило местных жителей. После усердных молитв они восстановили кладбище, рассчитывая, что на этом всё и закончится. Кто же знал, что люди в городке начнут терять души!

Первым стал известный в округе бездельник. Был он нищим голодранцем, да ещё лентяйничал дни напролёт. Особенно ему нравилось бродить по горе и ловить птиц для развлечения, вот он и застрял там в ночь оползня – напугался до смерти, но, к счастью, не пострадал. А через несколько дней этот никчёмный лодырь ни с того ни с сего женился! Свадьбу сыграли с размахом; новоиспечённый жених заявил, что намерен остепениться и посвятить себя благим делам.

В первую брачную ночь он напился как свинья и завалился спать. Сколько ни звала его супруга, так и не добудилась. Попытавшись растолкать муженька, она обнаружила, что тело его холодно, а глаза пусты; точь-в-точь мертвец, только дышит. Несколько дней он лежал в постели, ничего не ел, не пил – и в конце концов угас. Тогда же его похоронили. Не успела новобрачная выйти замуж, как осталась вдовой.

Второй жертвой была а-Янь, дочь кузнеца Чжэна. Девушка только-только получила предложение, и на следующий же день её жениха на охоте в горах загрызли волки. Едва невеста узнала дурную весть, с ней случилось то же, что и с местным лодырем. К счастью, вскоре её странная болезнь прошла сама по себе, но бедняжка повредилась умом и с тех пор бегала на улицу танцевать перед народом.

Третьим стал кузнец Чжэн. Всего же в городке пострадали семь человек.

Поразмыслив, Вэй Усянь решил, что, скорее всего, здесь буйствует злобный дух – пожиратель душ, а не злобное чудище из плоти и крови.

Хотя зовутся они похоже, на самом деле это совершенно разные существа. Злобный дух ближе к ходячим мертвецам, а чудище – к оборотням. Вероятно, когда оползень разрушил древнее кладбище, молния расколола гроб и на волю вырвался дух, который покоился внутри много лет. Если бы Вэй Усянь осмотрел тот гроб и печати на нём, он смог бы узнать, верна ли его догадка. Однако местные давным-давно закопали останки в другом месте, так что зацепок не осталось.

Чтобы подняться на гору, нужно было идти по тропе, ведущей из города. Вэй Усянь запрыгнул на осла и медленно двинулся вверх по склону. Вскоре ему навстречу попалось несколько человек – все мрачнее тучи.

Лица их украшали ссадины, а сами путники с жаром что-то обсуждали, перебивая друг друга. Когда в сумерках перед ними возник «призрак висельника» верхом на осле, они так и подскочили от страха. Осыпав Вэй Усяня проклятиями, совершенствующиеся обошли его стороной и поспешили вниз по склону. Вэй Усянь обернулся им вслед.

«Должно быть, добыча оказалась не по силам, вот и хмурые такие», – подумал он и, решив не ломать голову зря, хлопнул осла по заду, чтобы тот ускорился.

И снова Вэй Усянь дал маху: возмущённый ропот незнакомцев стоило бы послушать.

– Подобной наглости я ещё не встречал!

– Неужто глава именитого клана явился потягаться с нами за какого-то пожирателя душ? По молодости он, поди, истребил их столько, что со счёта сбился!

– Эх, что тут поделаешь? Он как-никак глава клана. Можно задеть кого угодно, но клан Цзян, а уж тем более Цзян Чэна, лучше не трогать. Уберёмся отсюда подобру-поздорову да порадуемся, что легко отделались!

Высокомерие

Глава 7

Стемнело уже так сильно, что ещё немного – и пришлось бы пробираться по горному лесу с зажжённым факелом. Вопреки ожиданиям Вэй Усянь больше не встретил ни одного совершенствующегося, чем был весьма удивлён: неужели те болтуны до сих пор спорят где-то в городке? Или же, как и давешние путники, попросту опустили руки и ушли несолоно хлебавши?

Впереди неожиданно раздались крики:

– Эй, кто-нибудь!

– Спасите нас!

Мужские и женские голоса полнились смятением и ужасом. Звучало вполне убедительно. Призывы о помощи в безлюдных горных краях чаще всего оказывались проделками злых духов; так несведущих людей завлекали в ловушку. Вэй Усянь, однако же, только обрадовался. Чем злее дух, тем лучше: будет слушаться, а не трястись от страха!

Он подстегнул осла и сломя голову помчался на крики, оглядываясь по сторонам, но так никого и не обнаружил. Потом поднял глаза и увидел – не духов и не чудищ, а тех самых совершенствующихся из бедного клана, которые повстречались ему на краю рисового поля. Сейчас же они висели на дереве, попавшись в огромную золотую сеть.

Не так давно мужчина средних лет и его последователи пришли на эту гору разведать обстановку, но наткнулись не на желанную добычу, а на сети, расставленные каким-то богачом. Теперь, оказавшись в ловушке, несчастные жалобно звали на помощь. Заметив, что кто-то явился, они обрадовались – и тут же испытали жестокое разочарование, когда разглядели знакомого дурачка. Хоть нити божественных сетей и были тонкими, материал на них шёл самый прочный, отменного качества. Если уж попался – человек ли ты, божество, демон, дух, мертвец или чудище, – так и будешь висеть да трепыхаться. Разрубить их способно лишь сильное духовное оружие, а этот дурачок не то что освободить никого не сможет – он, пожалуй, в таких делах вовсе ничего не смыслит.

Совершенствующиеся уже собирались попросить Вэй Усяня привести кого-нибудь на подмогу, но тут где-то рядом затрещали ветки и зашуршали кусты. Раздались лёгкие шаги, и из темноты леса выступил юноша в светлых одеждах.

На лбу молодого господина, между бровей, виднелась нарисованная киноварью точка, а лицо его отличалось изящными, но резкими чертами. Он был примерно в тех же летах, что и Лань Сычжуй; словом, почти ребёнок. Его руки сжимали лук, за спиной виднелся колчан со стрелами и отливающий золотом меч. На одеждах красовалась искусная вышивка, а на груди белел роскошный пион. Нити в его сердцевине так и сверкали мелкими искрами.

«Богато!» – вздохнул про себя Вэй Усянь.

Конечно же, молодой господин принадлежал к Ланьлин Цзинь – именно там белый пион являлся клановым узором. Как царственный пион возвышается над всеми цветами Поднебесной, так и клан Цзинь возвышается над всеми остальными – на то и был намёк. А вот киноварная точка на лбу означала «открыть разум навстречу знанию, дабы принести славу своей семье».

Юноша поднял было лук, чтобы пустить стрелу, но тут его постигло разочарование: в ловушку угодили не злые твари, а люди.

Тогда он разразился бранью:

– Почему мне попадается какое-то дурачьё?! По всей горе больше четырёх сотен сетей – и ни намёка на добычу! Зато вы, олухи, уже несколько десятков испортили!

«Богато!» – снова подумал Вэй Усянь.

Даже одну божественную сеть мало кто мог себе позволить, а тут целых четыреста. Клан поскромнее точно пошёл бы по миру. Ай да Ланьлин Цзинь! Но вот так безрассудно тратить божественные сети, чтобы ловить всех без разбора, – какая же это Ночная охота? И людей распугали, и других охотников без добычи оставили. Видимо, многие совершенствующиеся покинули гору не потому, что тварь оказалась им не по зубам, а потому, что опасались нажить себе неприятностей из-за великого клана Цзинь.

Во время неспешного пути и прогулок по улицам городка Фоцзяо Вэй Усянь чутким ухом ловил каждую новость. Его интересовало всё, что случилось в мире совершенствующихся за прошедшие годы, и узнал он немало любопытного. Одержав безоговорочную победу в вековой междоусобице, Ланьлин Цзинь возвысился над всеми прочими кланами, и главу его нарекли Бессмертным Владыкой. Семья Цзинь всегда отличалась высокомерием и тяготела к показной роскоши, а в последние годы и вовсе начала смотреть на всех сверху вниз.

Ланьлин Цзинь процветал, их младшее поколение безнаказанно своевольничало, а мелким кланам оставалось лишь молча сносить унижения и обиды. Вот и выходило, что бедные совершенствующиеся, пойманные в ловушку, не могли даже слова поперёк сказать дерзкому мальчишке и теперь заливались краской досады.

– Умоляю молодого господина снизойти до помощи и освободить нас, – почтительно попросил их глава.

Но юноша, недовольный жалким уловом, уже решил выместить злость на подвернувшихся под руку деревенщинах.

– Чем шататься где попало и мешать моей охоте, повисите-ка лучше здесь! – скрестив руки на груди, заявил он. – Вот схвачу этого пожирателя душ, тогда и подумаю, спустить вас на землю или нет.

Если провисеть на дереве всю ночь, вполне можно повстречаться с тварью, что ошивается на горе Дафань. А раз эти несчастные даже пошевелиться не могут, им не останется ничего иного, как распрощаться со своими душами. Круглолицая девушка, угостившая Вэй Усяня яблоком, не на шутку испугалась и заплакала. Сам же Вэй Усянь сидел скрестив ноги на спине пегого скакуна, но тот внезапно насторожил длинные уши и, заслышав рыдания, опрометью бросился вперёд.

Он издал протяжный рёв; хотя чудовищный звук резал уши, неудержимый доблестный пыл ослика, надо сказать, был достоин благородного жеребца. Застигнутый врасплох, Вэй Усянь свалился на землю и чуть не свернул себе шею. Животное помчалось на юношу, будто вознамерилось лбом сбить его с ног. До сих пор молодой господин не отпускал тетивы и теперь направил стрелу прямо в голову ослу. Вэй Усянь не горел желанием искать нового скакуна, а потому изо всех сил вцепился в поводья.

Юноша уставился на него во все глаза и на миг опешил, но тотчас презрительно скривил губы:

– А, это ты.

Весь его тон – капля изумления и море отвращения! Вэй Усянь даже озадаченно моргнул.

– Что, как отправили восвояси, так ты умом тронулся? – продолжал молодой господин. – И кто такое размалёванное пугало в люди выпустил?

Его уши подводят или он всё верно услышал?!

Неужели...

Вэй Усянь хлопнул себя по бедру.

Неужели отец Мо Сюаньюя – глава не какого-то захолустного клана, а знаменитый Цзинь Гуаншань?!

О человеке этом в двух словах не рассказать. Цзинь Гуаншань, предыдущий глава клана Ланьлин Цзинь, скончался уже довольно давно. Супруга его, особа из очень знатной семьи, отличалась крутым нравом, и потому Цзинь Гуаншань прослыл известным подкаблучником. Бояться-то он её боялся, да только желания бегать за каждой юбкой это у него не отбило. Даже самая суровая жена не в силах следить за мужем дни и ночи напролёт, так что Цзинь Гуаншань не упускал возможности отведать всякий лакомый кусочек: от юных прелестниц из именитых кланов до деревенских потаскух.

Цзинь Гуаншань заводил тайные интрижки повсюду и внебрачных детей наплодил великое множество. Однако был он человеком ветреным и, как только очередная красотка ему наскучивала, тут же её бросал – ну никакого чувства ответственности! Среди его бесчисленных внебрачных отпрысков лишь один проявил незаурядные способности, и только поэтому ему позволили войти в клан. Именно он – Цзинь Гуанъяо – возглавлял ныне Ланьлин Цзинь.

Смерть Цзинь Гуаншаня оказалась такой же бесславной, как и жизнь: он до конца оставался верен своему пути, и даже старость не охладила его пыл. Решив доказать самому себе, что меч ещё не затупился, он затеял постельные баталии с целой толпой девиц, но потерпел поражение и, как истинный воин, погиб в разгар горячей скачки. Правда была слишком постыдной, поэтому клан Ланьлин Цзинь объявил, что почтенный глава скончался от переутомления; остальные поняли всё без слов, но сделали вид, что поверили. Вот в чём заключалась истинная слава Цзинь Гуаншаня.

Во время карательного похода на Могильные холмы самым рьяным, не считая Цзян Чэна, был именно Цзинь Гуаншань. А теперь Вэй Усянь занял бренную оболочку его внебрачного сына и даже толком не знал, кто кому по законам бытия остался должен.

Заметив, что Вэй Усянь ушёл глубоко в свои мысли, юноша из клана Цзинь только сильнее преисполнился отвращения.

– Ты ещё здесь?! – крикнул он. – Даже смотреть на тебя тошно. Мерзкий обрезанный рукав!

Если говорить о старшинстве и родственных связях, Мо Сюаньюй вполне мог приходиться этому юноше каким-нибудь дядей по отцовской линии. Терпеть оскорбления от младшего Вэй Усянь не собирался – пусть не ради себя, но хотя бы ради почившего Мо Сюаньюя – и дал достойный отпор:

– Вот уж точно: мать родила, а манерам не научила.

Как только молодой господин услышал эти слова, в глазах его на миг вспыхнули недобрые огоньки.

Он вытащил из-за спины длинный меч и с глухой угрозой переспросил:

– Что... ты сказал?

Клинок ярко переливался золотом – сразу видно: бесценное оружие, какое нечасто встретишь. Многие кланы, даже всю жизнь работая в поте лица, и мечтать о таком не могли. Вэй Усянь пригляделся. Меч казался смутно знакомым, однако подобного оружия он повидал не сказать чтобы мало и потому ломать голову дальше не стал – просто начал вертеть в руках крохотный полотняный мешочек.

Этот мешочек – ловушку для духов – он пару дней назад смастерил из найденных обрезков. Как только молодой господин нацелил клинок на Вэй Усяня и бросился в атаку, тот достал из ловушки бумажного человечка и, увернувшись от удара, хлопнул по спине своего противника.

Хотя юноша двигался быстро, в прошлом Вэй Усянь не раз проделывал такой трюк – ставил подножку и прикреплял к спине человека талисман, – а потому оказался быстрее. Юноша лишь почувствовал, как всё тело выше пояса онемело. Спина согнулась сама собой, и он невольно ткнулся носом в землю, а меч со звоном откатился в сторону. Как молодой господин ни старался, подняться не мог: на него будто уронили гору Тайшань. На самом же деле на спину ему уселся дух обжоры и давил так сильно, что ни вздохнуть, ни охнуть. Дух этот, конечно, был слабеньким, но с сопляком управился без труда.

Вэй Усянь подобрал меч, взвесил в руке и одним взмахом перерубил божественную сеть. Пленники позорно шлёпнулись на землю и, не говоря ни слова, поспешили унести ноги. Круглолицая девушка, казалось, хотела поблагодарить своего спасителя, да только старшие товарищи утащили её за собой. Верно, боялись, что если скажут ещё хоть слово, то молодой господин из клана Цзинь позже припомнит им все обиды.

– Проклятый обрезанный рукав! – раздался гневный крик юноши. – Вон оно что! Стать достойным совершенствующимся силёнок маловато, ты и пошёл по кривой дорожке? Погоди у меня! Ты хоть знаешь, кто сегодня здесь?! Мой...

Вэй Усянь притворно схватился за сердце:

– Ой! Боюсь-боюсь!

Тёмные искусства вызывали всеобщее негодование и со временем начинали причинять вред телу и душе того, кто ими пользовался. Однако же они быстро давали результаты, не ограничивая совершенствующегося уровнем духовных сил и дарованными природой талантами, а потому и выглядели столь заманчиво. Неудивительно, что людей, страстно желавших тайно ступить на этот лёгкий путь, всегда хватало с лихвой. Юноша решил, что и Мо Сюаньюй после изгнания из клана свернул на тёмную дорожку. Подобные выводы были не так уж далеки от истины, к тому же избавляли Вэй Усяня от лишних подозрений.

Молодой господин несколько раз порывался приподняться, однако все попытки оказались тщетны. Тогда лицо его раскраснелось, и он процедил сквозь зубы:

– Жить, что ли, надоело? Не уберёшь – я дяде пожалуюсь!

– А почему не отцу? – удивился Вэй Усянь. – И кто же твой дядя?

Внезапно за его спиной раздался ледяной голос:

– Я его дядя. Есть что сказать перед смертью?

При звуке этого голоса вся кровь Вэй Усяня прилила к голове и тут же отхлынула обратно. К счастью, его лицо и без того было белым как мел, так что, если побледнеет ещё немного, никто даже не заметит.

Неспешным шагом из тени вышел молодой мужчина в фиолетовых одеждах с узким рукавом. Ладонь его сжимала рукоять меча, а на поясе висел серебряный колокольчик, который, однако, не издавал ни звука.

У мужчины были тонкие брови и резкие, но изящные черты лица. Тяжёлый взгляд опасно искрил, точно ледяные молнии, а в глазах, по форме напоминавших лепестки абрикосовых цветов, плескалась неприкрытая угроза. Он остановился шагах в десяти от Вэй Усяня и смотрел на него так, словно уже наложил стрелу на тетиву, готовый поразить цель. Весь его облик источал самоуверенность и спесь.

– Цзинь Лин, где тебя носило? – нахмурился мужчина. – Я непременно должен сам прийти и попросить тебя вернуться? И что за нелепый вид? А ну, поднимайся!

Оцепенение в тот же миг спало, и Вэй Усянь, быстро спрятав ладони в рукавах, незаметно поманил бумажного человечка к себе. Как только тяжесть со спины исчезла, Цзинь Лин схватил меч, поднялся и отскочил поближе к Цзян Чэну. Направив клинок на Вэй Усяня, он грозно пообещал:

– Я тебе ноги переломаю!

Когда дядя с племянником стояли рядом, в их лицах угадывалось заметное сходство, будто они были родными братьями. Цзян Чэн шевельнул пальцами, и бумажный человечек тотчас сбежал от Вэй Усяня и опустился на его ладонь. Один короткий взгляд – и в глазах Цзян Чэна полыхнула ярость. Стоило ему сжать кулак, человечек вспыхнул и обратился в пепел под пронзительный вопль духа.

– Ноги переломаешь? Я тебе что говорил? Встретишь того, кто следует по этому порочному Тёмному Пути, – убей его и скорми своей собаке! – мрачно напомнил дядя племяннику.

Вэй Усянь спешно отступил, даже не пытаясь прихватить осла с собой. Он-то наивно полагал, что за столько лет ненависть Цзян Чэна, какой бы неистовой она ни была, давно выветрилась без остатка. Куда там! Она не только не выветрилась, но, как хорошо выдержанное вино, лишь сильнее ударила в голову. Дошло до того, что Цзян Чэн вымещал злобу на всяком, кто осмелился встать на тот же путь, что и Вэй Усянь.

Чувствуя поддержку дяди, Цзинь Лин взмахнул мечом ещё яростнее. Вэй Усянь запустил два пальца в ловушку для духов и уже приготовился действовать, но тут сверкнула ослепительная голубая вспышка – и с клинком Цзинь Лина столкнулся другой клинок. Золотистое сияние бесценного духовного оружия рассеялось вмиг.

Мечи по силе были равны, но между их обладателями пролегала бездонная пропасть. Изначально Вэй Усянь хотел воспользоваться случаем и сбежать, но он никак не ожидал, что появившийся клинок спутает его планы. Запнувшись о свои же ноги, Вэй Усянь повалился на землю – как раз перед парой белоснежных сапог. Он застыл на мгновение и затем медленно повернул голову.

Взгляд его наткнулся на длинный, точно выточенный изо льда меч, изящное лезвие которого было пронизано хрустальным светом.

Слава этого меча, можно сказать, гремела на весь мир совершенствующихся. Вэй Усянь сам не раз убеждался в мощи столь знаменитого оружия: с его хозяином они сражались и бок о бок, и друг против друга. Рукоять некогда отлили из чистейшего серебра, обработанного тайным способом; клинок же был тонкий, почти прозрачный. От меча веяло леденящим холодом, а лезвие резало металл, как глину. Со стороны он казался лёгким, как дыхание небожителя, но на самом деле весил немало – простой человек и взмахнуть им не смог бы.

Имя ему – Бичэнь^[9].

Меч устремился обратно. До Вэй Усяня донёсся тихий звон, с которым клинок вернулся в ножны.

– А я всё думал, кто бы это мог быть. Оказывается, здесь у нас второй молодой господин Лань, – словно издалека раздался голос Цзян Чэна.

Белые сапоги размеренно обогнули Вэй Усяня и замерли на три шага впереди. Вэй Усянь вскинул голову, затем поднялся. Когда второй молодой господин Лань проходил мимо, они ненароком, лишь на миг, заглянули друг другу в глаза.

Этот мужчина словно сиял с головы до ног лунным светом. За спиной его виднелся иссиня-чёрный семиструнный цинь, корпус которого был ýже обыкновенного гуциня.

Мужчина носил налобную ленту с вышитыми на ней облаками; сам он был белокожий, изящный и утончённый, как искусно вырезанная и отшлифованная нефритовая статуэтка. Очень светлые, будто цветное стекло, глаза делали его взгляд холодным и безучастным. На лице застыло ледяное, словно выточенное по строгому образцу выражение, и даже при виде нелепо размалёванного Вэй Усяня черты этого лица не дрогнули.

Ни единого пятнышка, ни единой складки – во всём облике Лань Ванцзи было решительно невозможно найти хоть какой-то изъян. Но в голове Вэй Усяня сами собой всплыли два слова – «траурные одежды»!

Траурные одежды, иначе не скажешь. И пусть другие кланы расточали цветистые похвалы одеяниям Гусу Лань, пусть все считали Лань Ванцзи единственным в своём роде красавцем, какие рождаются раз в тысячу лет, – лицо у него было такое, точно его любимая жена умерла и он, до дна испив чашу страданий, преисполнился лютой ненависти ко всему миру.

Вот уж правда: в неудачный год для врагов всякая дорога узка, счастье не случается дважды, а беда никогда не приходит одна!

И глазом не моргнув, Лань Ванцзи в молчании застыл перед Цзян Чэном. Тот, конечно, тоже был мужчиной видным, однако внешностью слегка уступал второму молодому господину Ланю, да и нравом был чуть-чуть погорячее.

Цзян Чэн изогнул бровь.

– Не зря говорят: Ханьгуан-цзюнь всегда там, где творится беда! И как только время нашёл заглянуть в это захолустье?

Совершенствующиеся из именитых кланов, как правило, считали, что слишком мелкая добыча не стоит усилий, но Лань Ванцзи стал исключением из всех правил. Он никогда не привередничал в выборе места для Ночной охоты и не проходил мимо, даже если нечисть попадалась слабая и славы никакой не приносила. Ханьгуан-цзюнь был таким с юных лет: только попроси о помощи – он придёт. Потому его и прозвали человеком, который «всегда там, где творится беда», потому и возносили ему хвалу. Из уст же Цзян Чэна это прозвучало не слишком учтиво.

От его слов ученикам клана Гусу Лань, которые следовали за Лань Ванцзи, сделалось неловко.

– Глава Цзян ведь тоже пришёл сюда, разве нет? – выпалил Лань Цзинъи.

Вот уж правда: что на уме, то и на языке.

– Смеешь встревать в разговоры старших? – цыкнул на него Цзян Чэн. – Гусу Лань кичится своей безупречностью, а на деле вот как там воспитывают молодёжь?

Лань Ванцзи, судя по всему, не собирался вступать с ним в спор. Он взглянул на Лань Сычжуя, и тот без слов понял, что вести разговоры поручают младшему поколению.

Юноша вышел вперёд.

– Молодой господин Цзинь, – обратился он к Цзинь Лину, – Ночная охота всегда была честным состязанием совершенствующихся. Но молодой господин Цзинь установил сети по всей горе, и теперь его соперники опасаются угодить в ловушку, что весьма затрудняет им охоту. Разве это не нарушает правила?

Лицо Цзинь Лина сделалось жёстким, точь-в-точь как у дяди.

– При чём здесь я? Это они тупицы, раз умудрились попасть в сети! Если ко мне есть какое-то дело, подождите, пока я поймаю добычу, а потом поговорим!

Лань Ванцзи нахмурился. Цзинь Лин собирался добавить что-то, но вдруг обнаружил, что не может ни рта открыть, ни звука издать, и побелел от ужаса. Когда Цзян Чэн увидел, что губы племянника прилипли друг к другу и никак не разомкнутся, его лицо исказила ярость. Если раньше он сдерживался, то теперь от натянутой вежливости не осталось и следа.

– Эй ты, из клана Лань! Что это значит? Ещё не пришёл твой черед воспитывать Цзинь Лина! Сейчас же освободи его!

Для наказания учеников в Гусу Лань использовали заклятие молчания. В прошлом Вэй Усянь и сам немало от него настрадался: хоть заклинание было незатейливым, его могли снять только члены семьи Лань. Если же кто-то пытался заговорить через силу, то неизбежно раздирал губы до крови, а горло саднило ещё несколько дней. Оставалось лишь держать рот на замке и в тишине обдумывать своё поведение, пока время наказания не истечёт.

– Глава Цзян, не гневайтесь, – сказал Лань Сычжуй. – Молодому господину Цзиню просто не следует противиться: немного погодя заклятие спадёт само по себе.

Цзян Чэн и слова не успел сказать в ответ, как из леса выбежал человек в фиолетовых одеждах и крикнул:

– Глава!

Увидев Лань Ванцзи, он замешкался.

– Говори давай! – мрачно ухмыльнулся Цзян Чэн. – Что там за дурные вести, о которых мне нужно срочно узнать?

– Недавно по лесу промчался голубой меч, – понизил голос его подчинённый, – и перерубил божественные сети, которые мы установили по вашему распоряжению.

Цзян Чэн смерил Лань Ванцзи взглядом. На его лице проступило раздражение.

– Сколько сетей он перерубил?

– Все... – последовал осторожный ответ.

Больше четырёх сотен!

Цзян Чэн был готов метать громы и молнии.

Он и не ожидал, что эта Ночная охота выдастся такой неудачной. На самом деле он прибыл сюда поддержать Цзинь Лина, которому как раз исполнялось пятнадцать: обычно в этом возрасте выходят в свет и начинают приобретать опыт, меряясь силами с учениками из других кланов. Цзян Чэн тщательно выбирал место для охоты, пока не остановился на горе Дафань, затем повсюду расставил сети и запугал последователей чужих кланов, чтобы те шагу ступить не могли да поскорее убрались восвояси. И всё ради того, чтобы Цзинь Лин обошёл соперников и никто не посмел отнять у него добычу.

Четыреста божественных сетей стоили огромных денег, однако клан Цзян и не такое мог себе позволить. Но если потеря сетей для них была сущим пустяком, то потеря лица – дело нешуточное. Узнав, что Лань Ванцзи уничтожил все ловушки, Цзян Чэн почувствовал, как жгучий гнев сжимает сердце и подкатывает к горлу. Он сощурил глаза и левой рукой словно невзначай принялся поглаживать кольцо на указательном пальце правой.

Опасный жест.

Всем было известно, что это кольцо – духовное оружие невероятной силы. И когда глава клана Цзян касался его, это значило лишь одно: он готов убивать.

Высокомерие

Глава 8

Ещё раз погладив кольцо, Цзян Чэн всё же заставил себя сдержаться.

Он был весьма недоволен, но ему, главе клана, следовало многое брать в расчёт, а значит, он не мог поддаваться тем же мимолётным порывам, что и мальчишка Цзинь Лин. Когда Цинхэ Не пришёл в упадок, из трёх оставшихся великих кланов только Ланьлин Цзинь и Гусу Лань сохранили близкие отношения, и то из-за крепкой дружбы двух глав. В одиночку управляя Юньмэн Цзян, Цзян Чэн единственный, можно сказать, оставался в стороне. Ханьгуан-цзюнь, или Лань Ванцзи, пользовался особым уважением среди совершенствующихся, а его старший брат Цзэу-цзюнь, или Лань Сичэнь, держал бразды правления в Гусу Лань. Братья всегда ладили, поэтому вступать в прямое столкновение было себе дороже.

Кроме того, Цзян Чэн никогда не скрещивал свой меч Саньду^[10] с мечом Лань Ванцзи, и, если бы они вступили в поединок, ещё неизвестно, за кем бы осталась победа. Пусть глава клана Цзян обладал могущественным фамильным оружием, кольцом Цзыдянь^[11], но и гуцинь Ванцзи^[12], принадлежавший Ханьгуанцзюню, был овеян не меньшей славой. Чего Цзян Чэн терпеть не мог, так это сражаться в невыгодных условиях. Без полной уверенности в победе он ввязываться в бой не собирался.

Глава клана Цзян медленно отнял левую руку от кольца. Раз Лань Ванцзи твёрдо решил вмешаться, то ему, Цзян Чэну, не стоит цепляться за роль злодея. Взвесив все за и против, он мысленно сделал зарубку и записал это на счёт Лань Ванцзи. Потом обернулся и взглянул на Цзинь Лина, который с тем же сердитым видом пытался открыть рот.

– Ханьгуан-цзюнь решил наказать тебя, вот и мотай на ус. Ему тоже нелегко воспитывать свалившихся на голову чужих мальчишек.

В голосе Цзян Чэна звучала насмешка – правда, неясно, кого он хотел уколоть. Что же до Лань Ванцзи, тот никогда не вступал в бессмысленные словесные перепалки, вот и теперь сделал вид, будто ничего не услышал.

Цзян Чэн снова обратился к племяннику.

– Чего стоишь? Ждёшь, пока добыча сама прибежит и бросится на твой меч? – спросил он с издёвкой. – Если сегодня же не поймаешь тварь, что зверствует на горе, больше не показывайся мне на глаза!

Цзинь Лин свирепо уставился на Вэй Усяня, но на Лань Ванцзи – человека, который заставил его замолчать, – не посмел глянуть даже мельком. Юноша вернул меч в ножны, поклонился двум старшим и удалился с луком в руке.

– Глава Цзян, клан Гусу Лань вернёт столько же божественных сетей, сколько вы потеряли, – сказал Лань Сычжуй.

– Не утруждайтесь, – усмехнулся Цзян Чэн.

Развернувшись, он неторопливо двинулся вниз по склону. Следом за ним, чувствуя скорое наказание, понуро шёл подчинённый.

– Как может глава Цзян так себя вести? – возмутился Лань Цзинъи, стоило двум фигурам скрыться из виду.

Только потом он вспомнил правило клана Лань: обсуждать других за их спиной запрещено. Он тут же бросил робкий взгляд на Ханьгуан-цзюня и закрыл рот.

Лань Сычжуй между тем мягко улыбнулся Вэй Усяню:

– Вот мы и встретились снова, молодой господин Мо.

Вэй Усянь натянул ответную улыбку.

– Займитесь делом, – сказал Лань Ванцзи.

Простой и ясный приказ, ничего лишнего.

Юноши наконец вспомнили, зачем явились на гору Дафань. Собравшись с мыслями, они почтительно стали ждать дальнейших указаний.

Через мгновение Лань Ванцзи заговорил снова:

– Старайтесь изо всех сил, но не бравируйте.

Голос его был глубоким и манящим; стоило услышать эти звуки, сердце начинало трепетать. Юноши послушно поклонились и, опасаясь задерживаться, поспешили в глубь леса. Вэй Усянь же думал о том, как непохожи Цзян Чэн и Лань Чжань: даже их наставления младшим разнились как день и ночь. Размышляя о том о сём, он увидел, что Лань Ванцзи едва заметно ему кивнул. Вэй Усянь остолбенел.

Лань Ванцзи с юных лет был таким серьёзным и правильным, что от одного взгляда на него ныли зубы; таким мрачным и закоснелым, будто и вовсе не живым. Он не терпел в глазу ни малейшей соринки – что у себя, что у других, – а потому неодобрительно относился к Тёмному Пути, по которому следовал Вэй Усянь. Видимо, Лань Сычжуй уже сообщил Лань Ванцзи о подозрительном поведении дурачка из деревни Мо. Тем не менее Ханьгуан-цзюнь кивнул в знак признательности – вероятно, за помощь ученикам в трудном деле. Недолго думая, Вэй Усянь ответил вежливым поклоном. Когда он вновь поднял взгляд, Лань Ванцзи уже и след простыл.

Помедлив, Вэй Усянь развернулся с твёрдым намерением вернуться в городок.

Неважно, что там за тварь рыщет по горе Дафань, – он не станет её ловить. Вэй Усянь сразился бы за добычу с кем угодно, но только не с Цзинь Лином.

Ну почему здесь оказался именно он?

Вэй Усянь никак не ожидал, что из всех учеников клана Ланьлин Цзинь ему встретится Цзинь Лин. «Мать родила, а манерам не научила». Если бы Вэй Усянь знал, кто перед ним, он бы даже не подумал насмехаться. Скажи юноше такие слова кто-нибудь другой, Вэй Усянь тут же объяснил бы грубияну, что значит «язык мой – враг мой». Однако грубияном этим оказался он сам.

Вэй Усянь замер, потом занёс руку и дал себе пощёчину.

Удар вышел звучным и сильным; щека начала гореть. Вдруг рядом зашуршал кустарник, и из зарослей показался осёл. Когда Вэй Усянь опустил руку, животное, против обыкновения, приблизилось само.

Вэй Усянь потянул его за длинные уши и горько улыбнулся:

– Ты хотел геройски вызволить красавицу из беды, но геройствовать в итоге пришлось мне.

Осёл недовольно зафыркал, как раз когда мимо проходила толпа. Стоило мечу Лань Ванцзи уничтожить четыре сотни божественных сетей, охотники послабее, что околачивались в городке Фоцзяо, вновь хлынули на гору – и все они были соперниками Цзинь Лина. Вэй Усянь на мгновение задумался, не стоит ли прогнать их обратно. Но, поразмыслив ещё немного, он молча отошёл в сторону, уступая дорогу.

Последователи разных кланов шли, не обращая на него внимания, и возмущённо переговаривались:

– И клан Цзинь, и клан Цзян вконец избаловали молодого господина Цзиня. Ещё такой юный, а уже надменный и жестокий. Если ему позволят занять место главы, кто знает, к чему это приведёт? Боюсь, такого нам не пережить!

Вэй Усянь замедлил шаг.

– Разве могут они его не баловать? Он остался круглым сиротой, – вздохнула жалостливая девушка.

– Сестрёнка, это не оправдание. Круглый сирота – и что с того? На свете таких детей видимо-невидимо. Что будет, если все они начнут вести себя так же, как он?

– Как Вэй Усянь мог обидеть тех, кто слабее и не может дать сдачи? А ведь мать Цзинь Лина, родная сестра Цзян Чэна, стала этому Вэй Усяню названой сестрицей, сама воспитывала его!

– Цзян Яньли пригрела на груди змеюку – вот и пострадала без вины! Цзинь Цзысюаня же постигла участь намного страшнее. Были у него с Вэй Усянем старые счёты – потому и кончил плачевно!

– Да у этого Вэй Усяня с каждым первым старые счёты...

– Твоя правда! Вы вообще слышали, чтобы он с кем-нибудь водил доброе знакомство, кроме тех бешеных псов, которых вскормил? Злодеяния его вызывали только всеобщий гнев, вот этот Вэй Усянь и нажил себе столько врагов. Даже с Ханьгуан-цзюнем они были как огонь и вода: совершенно несовместимы!

– А кстати, если бы сегодня Ханьгуан-цзюнь...

Вскоре до Вэй Усяня донеслось тихое журчание.

Он не слышал этот звук, когда поднимался в гору. Значит, дорога вела в другую сторону – видимо, на развилке он свернул не туда.

Держа ослика за поводья, Вэй Усянь вышел к ручью. Перед ним открылся ровный, чистый берег, залитый лунным светом. На поверхности воды играли блики, и там, в отражении, Вэй Усянь увидел искажённое течением лицо.

Он со злостью шлёпнул по нему ладонью, разбивая нелепые черты, потом поднял мокрую ладонь и стёр со щёк пудру.

Теперь в ручье отражался красивый, изящный юноша, весь будто объятый лунным светом, с мягко очерченными бровями, яркими глазами и слегка приподнятыми уголками губ. Когда он опустил голову, чтобы рассмотреть себя получше, капли воды покатились с ресниц, словно слёзы.

Это молодое незнакомое лицо не принадлежало Старейшине Илина, перевернувшему небо и землю и омывшему их кровью тысяч жертв. Не принадлежало оно и Вэй Усяню.

Он долго и пристально смотрел на своё новое лицо, потом снова прошёлся по нему мокрой ладонью, протёр глаза и тяжело опустился на землю.

Не то чтобы его задели чужие нападки. Ещё когда Вэй Усянь делал выбор, он ясно осознавал последствия, с которыми придётся столкнуться в будущем. С тех пор ему постоянно вспоминался девиз клана Юньмэн Цзян: «Стремись достичь невозможного»^[13].

Хоть Вэй Усянь и думал, что его сердце стало камнем, он всё же был человеком, а не травой или деревом.

Осёл, казалось, понимал, что на душе у хозяина скверно, потому не вопил и вёл себя прилично. На мгновение воцарилась тишина. Затем животное развернулось, сделав вид, будто собирается уйти, но Вэй Усянь этого не заметил: он всё так же продолжал сидеть у ручья, один на один со своими мыслями. Осёл вновь оглянулся и забил копытом, но на него по-прежнему не обращали внимания. Тогда он подошёл к Вэй Усяню и, схватив за воротник, потащил за собой.

Что на месте сидеть, что куда-то идти – разницы никакой. Однако видя, что осёл решительно пустил в ход зубы, Вэй Усянь таки последовал за ним. Животное привело его к деревьям и обошло по кругу заросшую травой лужайку.

Там, под рваной золотой сетью, лежал мешочек цянькунь^[14].

Должно быть, его обронил неудачливый пленник, когда выбирался из ловушки. Вэй Усянь поднял мешочек и открыл.

Внутри лежали тыквы-горлянки с лекарственными настоями, разные талисманы, зеркальца, отражающие демонов, и прочие штуковины.

Вэй Усянь рылся в своих находках, пока не вытащил один из талисманов. В руке тут же вспыхнул огненный шар.

Достал он не что иное, как талисман пылающей тьмы. Стоило тёмной энергии оказаться рядом, такие талисманы воспламенялись, используя её вместо топлива, и чем гуще она была, тем ярче становился свет. Раз талисман загорелся, едва его извлекли из мешка, значит, поблизости был дух умершего.

Вэй Усянь насторожился и начал следить за пламенем, чтобы определить, где именно находился дух. Когда он повернулся на восток, огонь ослаб, а когда обратился к западу – языки взметнулись вверх. Вэй Усянь сделал несколько шагов в ту сторону и увидел под деревом ссутулившуюся белую фигуру.

Талисман догорел и пеплом рассыпался в его пальцах, а старик всё так же сидел к нему спиной и что-то тихо бормотал.

Медленно приблизившись, Вэй Усянь услышал: – Больно, очень больно.

– Где болит? – спросил он.

– Голова. Моя голова, – ответил старик.

– Позвольте мне взглянуть.

Вэй Усянь подошёл ближе и заметил на лбу старика большую окровавленную дыру. Похоже, ему повстречался дух усопшего, которому умышленно нанесли удар в голову. А раз на нём были погребальные одежды тонкой работы из дорогих тканей, выходит, его останки уже похоронили со всеми почестями. Это не потерянная душа живого человека.

Но почему он здесь?

Вэй Усянь этого объяснить не мог. Чувствуя, что дело принимает скверный оборот, он вскочил на осла, с криком хлопнул его по заду и поскакал вслед за Цзинь Лином.

Как и в байке про крестьянина, сторожившего пень в надежде поймать зайца, многие совершенствующиеся кружили у древнего захоронения и ждали не пойми чего. Какие-то смельчаки даже подняли флаги призыва нечисти, да только привлекли целую толпу духов, которые теперь завывали на всю округу. Вэй Усянь натянул поводья и огляделся.

– Извините, что отвлекаю, но куда подевались молодые господа из кланов Цзинь и Лань? – громко спросил он.

Конечно же, стоило умыться, и люди начали относиться к его словам с должным вниманием.

– Они ушли в храм богини, – ответили ему.

– Храм богини? – эхом повторил Вэй Усянь.

Едва разнеслась весть о том, что божественные сети кто-то уничтожил, знакомый деревенский клан вновь пробрался на гору и потихоньку присоединился к Ночной охоте. Глава, узнав скалящего зубы осла и одежду Вэй Усяня, вмиг сообразил, что перед ним тот самый дурачок, который вытащил их из ловушки. Мужчине стало неловко, и он сделал вид, будто ничего не было, а вот круглолицая девушка, напротив, охотно показала дорогу:

– Вам туда. Храм богини – в горной пещере.

– Кому там приносят жертвенные дары? – поинтересовался Вэй Усянь.

– Думаю, статуе богини, что сама собой возникла из камня, – ответила девушка.

– Большое спасибо, – кивнул Вэй Усянь и помчался к храму.

Свадьба городского бездельника; молния, что поразила гробы; жених, растерзанный волками; отец и дочь, потерявшие свои души; погребальные одежды тонкой работы... Словно бы нить протянулась через все бусины, связывая их воедино. Неудивительно, что компас тьмы и флаги призыва нечисти оказались бессильны: совершенствующиеся недооценили тварь, с которой столкнулись... ведь она не то, чем кажется!

Высокомерие

Глава 9

Ничего не обнаружив близ древнего кладбища, Лань Сычжуй и остальные ушли на поиски зацепок в храм богини.

Помимо родовых захоронений, на горе Дафань был один храм. Поклонялись в нём не Будде и не Гуаньинь^[15], а статуе танцующей богини.

Сотни лет назад в эти глухие дебри забрёл охотник. Наткнувшись на пещеру, он вошёл внутрь и обнаружил в ней удивительный камень высотой почти в два человеческих роста. Много лет этот камень точили ветер и вода, и вот он стал напоминать женскую фигуру, руки и ноги которой застыли в подобии танца. Мало того: казалось, что на голове статуи смутно проступают черты улыбчивого лица.

Ошеломлённые горожане посчитали, что камень этот не простой, что впитал он в себя силы Небес и земли, и потому поспешили насочинять о нём всяческих историй. Одни рассказывали о бессмертном, который тайно возлюбил фею Девяти Небес^[16] и высек её образ в камне, чтобы излить тоску безответного чувства. Узнав об этом, фея сильно разгневалась, а изваяние так и осталось незавершённым. Ходила и другая легенда: мол, была у Нефритового Императора^[17] дочь, отрада сердца и глаз, однако она умерла совсем молодой. Безутешный отец горевал о ней так сильно, что скорбь его приняла облик статуи.

От всевозможных небылиц у любого бы глаза на лоб полезли. Со временем и сами горожане начали верить в собственные россказни. Пещеру превратили в храм, каменное подножие – в алтарь. Статую нарекли танцующей богиней и круглый год шли к ней с дарами и молитвами.

Вход в пещеру был нешироким, но внутри она казалась огромной, как если бы один храм заканчивался другим. Посреди зала высилась статуя богини. На первый взгляд она действительно напоминала девушку; даже изгиб её талии можно было назвать грациозным. Но стоило подойти ближе – и все неровности оказывались на виду. С другой стороны, камень, столь похожий на человека, – явление само по себе необычное, так что люди, завидев его, только языками цокали от удивления.

Лань Цзинъи поднял и опустил компас тьмы, но стрелка не шелохнулась. Толстый слой пепла от благовоний сплошь покрывал жертвенник, там же валялись свечные огарки. От блюд с фруктами шёл тошнотворно-сладкий запах гнили.

– Местные говорят, что молитвы в храме богини им помогают. Тогда почему здесь такое запустение? Могли бы хоть иногда приходить и убираться.

Клан Гусу Лань был помешан на чистоте. Неудивительно, что, завидев такой беспорядок, Лань Цзинъи скривился и помахал перед носом ладонью.

– В городе ходит слух, что гроза потревожила здешние могилы и из них вырвалась свирепая тварь, которая забрала уже семь душ. Разумеется, после такого местные не отважатся подниматься на гору. А раз благовония в этом храме возжигать некому, то убираться тоже, – ответил Лань Сычжуй.

– Это просто дурацкий камень, который неведомо кто провозгласил богиней! – раздался презрительный голос. – А другие посмели оставить его здесь – и давай воскурять благовония да класть поклоны!

Заложив руки за спину, в пещеру вошёл Цзинь Лин. Заклятие молчания уже спало, и юноша снова обрёл дар речи, однако использовать его во благо так и не научился.

Он взглянул на статую и фыркнул.

– Как только у этих деревенщин что-то не ладится, они бегут жечь свечи перед Буддой и молиться дни напролёт, вместо того чтобы разбираться самим. Сколько людей на свете – несметное множество! Богам и буддам своих забот хватает – куда им о чужих вспоминать? Что уж говорить о какой-то безымянной богине! Если эта статуя правда слышит молитвы и исполняет желания, пусть сделает так, чтобы местный пожиратель душ появился передо мной здесь и сейчас! Ну что, по силам ей это или нет?

Вслед за Цзинь Лином вошли совершенствующиеся из кланов помельче и тут же, смеясь, принялись поддакивать. Стоило людям оказаться внутри, тишина сменилась шумом и гамом; даже сам храм, казалось, стал немного теснее. Лань Сычжуй молча покачал головой и бегло осмотрелся. Взгляд его упал на лицо статуи, на котором едва заметно проступало нечто вроде сочувственной улыбки.

Эта улыбка показалась юноше смутно знакомой, будто он где-то её видел. Но где? Опасаясь упустить что-нибудь важное, Лань Сычжуй двинулся было к статуе, чтобы присмотреться к лицу богини, однако тут же кто-то налетел на него со спины.

Стоявший позади человек молча рухнул на пол пещеры. Все насторожились.

– Что это с ним? – спросил Цзинь Лин.

Лань Сычжуй, не отпуская меча, наклонился к упавшему. Дышал тот ровно, будто взял да заснул. Как ни пытались его растолкать, сколько ни звали по имени, а разбудить не смогли.

Лань Сычжуй выпрямился.

– Похоже, что...

Не успел он договорить, всё вокруг затопил алый свет – словно со стен хлынули водопады крови. На жертвеннике и по углам храма сами собой вспыхнули свечи.

Обнажились мечи, зашелестели талисманы. Внезапно в пещеру ворвался какой-то человек с бутылью из тыквы-горлянки и бросил её в каменную статую. Воздух наполнили винные пары. Человек выхватил бумажный талисман и метнул его в ту же сторону. Статую охватило пламя, пещера озарилась, будто настал ясный день.

Вэй Усянь использовал всё, что только нашёл в мешочке цянькунь.

Отшвырнув его, он закричал:

– Берегитесь: это пожирательница душ! Все наружу!

– Богиня движется! – в ужасе завопил кто-то.

Прежде нога и обе руки статуи были подняты вверх, причём одна из них тянулась к небу, являя картину поистине изящную и возвышенную. Однако сейчас, в свете красно-жёлтых языков пламени, и руки, и ноги её оказались опущены. И это был отнюдь не обман зрения!

В следующий миг статуя вновь подняла ногу – и вышла из огня!

– Бегите! Нечего мечами махать: не поможет! – закричал Вэй Усянь.

Никто толком не обращал на него внимания. Пожирательница душ, которую все с таким упорством искали, явила себя – как можно упустить этот шанс? Но сколько бы они ни рубили и ни кололи мечами, сколько бы талисманов ни метали, статуя даже не дрогнула. Высотой в два человеческих роста, она была подобна гиганту, в котором крылась невероятная мощь. Схватив пару нападавших, богиня поднесла их к лицу. Каменный рот открылся и снова закрылся. Мечи выпали из рук совершенствующихся и зазвенели по камням, а головы поникли: богиня поглотила их души.

Только когда ни одна атака не достигла цели, все наконец послушали Вэй Усяня. Толпа хлынула наружу и со всех ног бросилась врассыпную. Кругом мелькало множество лиц, и Вэй Усяня захлестнула тревога: Цзинь Лина нигде не было видно. Тогда он вскочил на осла и помчался к бамбуковой роще, а оглянувшись, заметил нагоняющих его учеников клана Лань.

– Дети! – позвал Вэй Усянь.

– Кто тут дети? – возмутился Лань Цзинъи. – Ты хоть знаешь, из какого мы клана? Думаешь, умылся, так тебя теперь все признают за старшего?

– Ладно-ладно, братцы, – сказал Вэй Усянь. – Пошлите сигнал своему... Ханьгуан-цзюню!

Юноши закивали и принялись искать сигнальные огни.

– Все огни, – заговорил Лань Сычжуй, – мы израсходовали той ночью в деревне Мо.

Вэй Усянь остолбенел.

– Вы что, не пополнили запасы?

Сигнальные огни обычно использовались раз в сто лет.

– Забыли, – виновато признался Лань Сычжуй.

– Что значит «забыли»?! Вот Ханьгуан-цзюнь узнает – попляшете вы у него! – припугнул их Вэй Усянь.

Лицо Лань Цзинъи побелело от ужаса.

– Нам конец. Теперь Ханьгуан-цзюнь нас точно накажет, просто убьёт...

– Накажет! Ещё как накажет! – подтрунивал Вэй Усянь. – Если вас не наказать, так ничему и не научитесь!

– Молодой господин Мо! Как вы узнали, что пожиратель душ не злобный дух или оборотень, а статуя богини? – спросил Лань Сычжуй.

Вэй Усянь тем временем мчался дальше, высматривая Цзинь Лина.

– Как узнал? Увидел, конечно же.

Их догнал Лань Цзинъи, и теперь ученики бежали по обе стороны от ослика.

– И что ты там увидел? Мы тоже много чего видели!

– Ну видели, а толку-то? Что вы заметили на кладбище?

– Только души усопших – что ещё там может быть?

– Правильно, души усопших. Вот почему это не злобный дух или оборотень: на горе столько неприкаянных душ – неужели такая тварь упустила бы возможность ими полакомиться? Разумеется, нет!

– Почему? – хором спросили юноши.

– Знаете, что я скажу о вашем клане Гусу Лань... – начал Вэй Усянь, и тут его прорвало: – Вот зачем вас учат всякой заумной ерунде? Зачем зазубривать правила этикета, бесконечные родословные, истории кланов – и как не знать вещей, которые пригодятся в деле? Неужели так сложно понять, что поглотить душу усопшего гораздо легче, чем душу живого? Человеческое тело сродни щиту, и, если некое существо захочет отведать живой души, сначала ему придётся этот щит разрушить. Например... – Он мельком глянул на осла, который громко пыхтел на скаку и возмущённо закатывал глаза. – Например, если одно яблоко положить перед вами, а другое – в запертый ящик, какое из них выберете? Конечно же, то, что перед вами. Местная тварь питается только душами живых и знает, как их получить; она и сильна, и разборчива в еде.

– Вот оно что! Вполне разумно. Погоди, выходит, ты не сумасшедший? – изумился Лань Цзинъи.

– Мы думали, раз после оползня и удара молнии люди начали терять души, из разбитого гроба вырвался злобный дух, – на бегу объяснил Лань Сычжуй.

– Ошибка, – заявил Вэй Усянь.

– Как это – ошибка?

– Вы путаете причину и следствие. Скажите-ка, что случилось раньше: оползень или появление пожирателя душ? Что здесь причина, а что следствие?

– Сначала случился оползень, потом появился пожиратель душ. Первое – причина, второе – следствие, – не раздумывая ответил Лань Сычжуй.

– Ничего подобного, – возразил Вэй Усянь. – Пожиратель душ появился раньше, а уж потом случился оползень. Пожиратель душ – причина, оползень – следствие! В ту ночь полил сильный дождь, потом сошёл оползень и молния угодила в гроб – запомните это. Первым душу потерял городской лодырь. Он провёл всю ночь на горе, а через несколько дней вдруг взял и женился.

– И что здесь не так? – не понял Лань Цзинъи.

– Всё! – заявил Вэй Усянь. – Где бездельник-голодранец нашёл деньги, чтобы закатить пышную свадьбу?

Юноши потеряли дар речи. Оно и неудивительно: их клан никогда не озадачивался вопросами богатства и бедности.

– Вы осмотрели всех духов усопших на горе Дафань? – снова заговорил Вэй Усянь. – Среди них был старик, погибший от удара по голове и облачённый в богатое погребальное одеяние. Раз уж ему справили такие великолепные одежды, то и гроб вряд ли пустовал. Наверняка туда положили похоронные принадлежности. Один из разбитых гробов, скорее всего, принадлежал именно этому старику. Но люди, которые пришли забрать и перезахоронить останки, не нашли никаких погребальных предметов. Их вполне мог прикарманить тот самый бездельник – это объясняет, почему он зажил на широкую ногу. Городской лодырь неожиданно разбогател после оползня – значит, ночью произошло что-то из ряда вон. В тот вечер разразился сильный ливень, и ему пришлось укрыться в горах. Где тут можно переждать непогоду? В храме богини. А когда простые люди попадают в храм, они там непременно кое-что делают...

– Молятся? – предположил Лань Сычжуй.

– Именно. Скажем, он мог попросить у богини удачи, денег на свадьбу и ещё чего-нибудь такого. Молитва была услышана: молния ударила в гроб, и там, внутри, лодырь обнаружил сокровища. Его желания сбылись, а богиня пришла к нему в первую брачную ночь и в качестве платы забрала душу!

– Это же просто догадки, верно? – встрял Лань Цзинъи.

– Да, просто догадки, – хмыкнул Вэй Усянь. – Но следуя этой логике, можно объяснить и дальнейшие события.

– Как тогда объяснить случай с той девушкой, а-Янь? – поинтересовался Лань Сычжуй.

– Отличный вопрос! Вы, ребятки, наверное, поговорили с местными жителями, прежде чем подняться на гору. А-Янь только-только обручилась, а все обручённые невесты, конечно, желают лишь одного.

– И чего? – спросил неискушённый Лань Цзинъи.

– «Хочу, чтобы муж дорожил мной и обожал меня, чтобы до конца своих дней любил только меня»! – ответил Вэй Усянь.

– Разве такое желание можно исполнить? – недоумевали юноши.

Вэй Усянь развёл руками:

– Да проще простого. Если жених умрёт, не будет ли это считаться за «до конца своих дней любил только меня»?

У Лань Цзинъи словно пелена с глаз спала, и он потрясённо воскликнул:

– О-о! Так-так... Значит, жениха а-Янь разодрали волки потому, что накануне она помолилась в храме богини!

Вэй Усянь решил ковать железо, пока горячо.

– Кто знает, волки там на него напали или не волки. Но в истории а-Янь есть ещё кое-что необычное: почему из всех жертв душа вернулась только к ней? Чем эта девушка отличается от остальных? А тем, что у неё есть родственник, который тоже потерял душу. Или, другими словами, обменял свою душу на её! Отец а-Янь, кузнец Чжэн, нежно любил дочь. Итак, он увидел, что она лишилась души и все средства бессильны – что ещё тут можно сделать?

– Только доверить последнюю надежду Небесам! – быстро ответил Лань Сычжуй. – Поэтому он тоже отправился в храм богини и попросил: «Пусть душа моей дочери а-Янь вернётся!»

– Именно так она получила назад свою душу, а кузнец Чжэн потерял свою, – с одобрением подтвердил Вэй Усянь. – Но без последствий не обошлось: душа девушки была серьёзно искалечена. А-Янь невольно начала подражать богине.

Скорее всего, пострадавших людей связывало одно: все они молились каменной статуе. А ценой исполненного желания становились их души.

Изначально статуя богини была обычным камнем, чьи грубые очертания напоминали женскую фигуру. Из столетия в столетие ей поклонялись и делали подношения безо всякой на то причины – так она со временем обрела некоторые силы. Однако ненасытная жадность извратила её натуру: стремясь приумножить свою мощь, статуя начала пожирать людские души. Полученные в обмен на исполнение желания, они считались за добровольное пожертвование. Словом, дашь на дашь, всё по справедливости и без обмана.

Вот почему не двигались стрелки компасов тьмы, вот почему не работали флаги призыва нечисти и вот почему мечи и талисманы оказались бесполезны. Тварь на горе Дафань была не оборотнем, не демоном, не духом и не чудищем, а настоящей богиней! И это безымянное божество породили сотни лет поклонения и молитв. Пытаться одолеть её средствами, которые годятся против злобных духов и оборотней, всё равно что пожар тушить огнём.

– Постойте-ка! В храме кто-то лишился души, но желания мы не услышали! – громко крикнул Лань Цзинъи.

Сердце Вэй Усяня пропустило удар. Он замер.

– Чью-то душу забрали прямо в храме? Расскажите мне всё, слово в слово.

Лань Сычжуй быстро описал, что случилось. Как только он дошёл до слов Цзинь Лина: «Если эта статуя и правда слышит молитвы и исполняет желания, пусть сделает так, чтобы местный пожиратель душ появился передо мной здесь и сейчас», Вэй Усянь сразу воскликнул:

– Вот же оно, желание!

Спутники поддакивали Цзинь Лину, так что богиня посчитала его слова за их общую молитву. В тот миг пожирательница душ находилась как раз перед ними, а значит, желание исполнилось. После этого настала пора платить по счетам!

Внезапно осёл замер и рванулся в обратную сторону. Застигнутый врасплох, Вэй Усянь едва не полетел на землю, но успел ухватиться за поводья. Спереди послышались чавканье, чмоканье и хруст. В зарослях копошилась исполинская фигура; голова её была опущена к земле, а тело дёргалось и приплясывало. Услышав шум, она тут же подняла голову. Их взгляды встретились.

Поначалу лицо богини было расплывчатым и на нём с трудом различались глаза, нос, рот и уши. Но после того, как она поглотила души нескольких людей за раз, черты проявились гораздо чётче. Рот улыбался, с его уголков капала кровь: богиня жадно пожирала оторванную руку.

Все тут же рванули прочь вслед за ослом.

Лань Сычжуй не знал, что и думать.

– Это неправильно! Старейшина Илина говорил, что высшие твари питаются душами, а низшие пожирают плоть!

– Да что вы так слепо ему верите? – не сдержался Вэй Усянь. – У него даже собственные изобретения работали кое-как!

Незыблемых законов не существует. Возьмём, к примеру, младенца: пока зубов нет, он ест жидкую кашу да рисовый отвар, а как прорежутся, тут уж ему захочется мяса. Силы богини вмиг возросли, вот её и потянуло на новые блюда!

Тем временем пожирательница душ выпрямилась во весь свой немалый рост. Казалось, богиня пришла в дикий восторг, а её руки и ноги пустились в неистовый пляс. Вдруг просвистела стрела – и пронзила каменный лоб насквозь, так, что наконечник вышел из затылка.

Услышав звук выстрела, Вэй Усянь повернул голову. На крутом склоне стоял Цзинь Лин с луком наготове. Он до упора натянул тетиву – и ещё одна стрела угодила в голову богине, отчего та пошатнулась и сделала несколько шагов назад.

– Молодой господин Цзинь! Скорее, сигнальный огонь! – закричал Лань Сычжуй.

Твёрдо решив разделаться с тварью, Цзинь Лин пропустил его слова мимо ушей и с невозмутимым видом наложил на тетиву сразу три стрелы. Хоть богине и попали в голову дважды, разгневанной она не выглядела; улыбаясь во весь рот и приплясывая на ходу, статуя двинулась прямиком к Цзинь Лину. Её скорость ужасала: за какой-то миг богиня преодолела половину пути. Сбоку пожирательницу душ атаковали совершенствующиеся, путаясь у неё под ногами. На каждый шаг богини Цзинь Лин выпускал стрелу за стрелой – должно быть, задумал использовать все до последней, прежде чем вступить в ближний бой. Рука его была тверда, каждый выстрел – точен, вот только духовное оружие такому врагу нипочём!

И Цзян Чэн, и Лань Ванцзи ожидали новостей в городке. Кто знает, когда они заподозрят неладное и примчатся на подмогу! Как говорится, хочешь потушить пожар – неси воду. Если духовное оружие бесполезно, то что насчёт тёмных искусств?

Вэй Усянь выхватил меч из ножен Лань Сычжуя, срубил тонкий побег бамбука, вырезал на скорую руку флейту и поднёс к губам. Глубокий вдох – и ночное небо рассекла пронзительная трель, словно пущенная ввысь сигнальная стрела.

Это средство Вэй Усянь приберегал на крайний случай. Но раз обстоятельства сложились таким образом, неважно, кто явится на его зов, – лишь бы смог разбить богиню на куски!

Лань Сычжуй потрясённо застыл, а Лань Цзинъи закрыл уши ладонями.

– Нашёл время играть на флейте! Что за адские звуки?

Тем временем душ лишились уже трое или четверо совершенствующихся. Цзинь Лин поднял меч. До каменной статуи оставалось не больше дюжины шагов. В груди бешено заколотилось сердце, кровь застучала в висках.

«Не снесу ей голову одним ударом – мне не жить. Что ж, смерть так смерть!»

И тут из глубины леса донёсся звон.

Дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь! То быстрее, то медленнее; вот он смолк, а вот зазвучал вновь. Этот звук эхом отдавался в безмолвных лесах, напоминая лязг железных цепей, которые кто-то волочил по земле. Ближе и ближе, громче и громче.

Почему-то звон этот сеял тревогу – словно надвигалась неведомая угроза. Даже богиня перестала плясать. Она подняла руки и уставилась в темноту, откуда доносился звук.

Вэй Усянь опустил флейту и начал пристально вглядываться туда же.

Зловещее предчувствие всё росло, но, раз уж нечто откликнулось на призыв, оно должно подчиняться приказам.

Внезапно повисла тишина. Из тьмы вышла чья-то фигура.

Рассмотрев её как следует, все изменились в лице.

Каменная богиня могла поглотить их души в любое мгновение, но даже перед ней никто не отступал в страхе. Теперь же крики были полны нескрываемого ужаса:

– Призрачный Генерал! Это он! Это Вэнь Нин!

Дурная слава Призрачного Генерала простиралась так же далеко, как зловещая слава Старейшины Илина. В мире совершенствующихся каждый знал: где один, там и второй.

Титул этот носил не кто иной, как подручный Старейшины Илина, Вэй Ина. Именно Призрачный Генерал творил беды, помогал злодею в его преступлениях и пособничал во всех тёмных делах. А главное, то был свирепый мертвец, чьи кости якобы стёрли в порошок и развеяли по ветру много лет назад.

То был Вэнь Нин.

Высокомерие

Глава 10

Вэнь Нин склонил голову и безвольно свесил руки, точно кукла в ожидании приказа кукловода.

Лицо у него было изящным, но безжизненным, и казалось, что красоту его оттеняла лёгкая печаль. Однако белёсые глаза, лишённые зрачков, и чёрные трещины, змеившиеся по шее к щекам, превращали этот печальный лик в жутковатую маску. Истрёпанные до лохмотьев подол и рукава обнажали такие же бледные, как лицо, лодыжки и запястья. Руки и ноги были закованы в чёрные железные кандалы с длинными цепями – именно они при каждом движении издавали зловещий звон. Как только Вэнь Нин замер, повисла гробовая тишина.

Нетрудно догадаться, отчего все так перепугались. Даже у Вэй Усяня в душе поднялась неистовая буря.

Вэнь Нина здесь быть никак не должно – не только в этом месте, но и в этом мире. Его же обратили в прах и развеяли по ветру ещё до карательного похода на Могильные холмы!

Услышав, как со всех сторон зазвучало имя Вэнь Нина, Цзинь Лин невольно отвёл меч, прежде нацеленный на богиню.

Стоило ему отвлечься, пожирательница душ вытянула руку и, схватив добычу, с радостной улыбкой подняла её в воздух.

Когда богиня уже поднесла Цзинь Лина к разинутому рту, с Вэй Усяня наконец спало оцепенение, и он вновь склонился к флейте. Руки его чуть тряслись, мелодия тоже дрожала, да ещё инструмент был сделан кое-как, так что звук выходил хриплым и резким. Но для приказа хватило и этих трелей.

Вэнь Нин в одно мгновение оказался перед пожирательницей душ, замахнулся и ударил ребром ладони. Шея богини хрустнула, тело застыло, а голова вывернулась так, что лицо теперь смотрело назад. Вэнь Нин рубанул ладонью ещё раз – и отсёк правую руку, которая держала Цзинь Лина.

Богиня глянула на идеально ровный срез запястья, но вместо того, чтобы повернуть голову как положено, попросту развернулась всем телом; теперь перед Вэнь Нином оказались и лицо, и спина. Вэй Усянь вдохнул поглубже, поднёс к губам флейту и приказал продолжать бой. Однако на сердце у него становилось всё тяжелее.

Обычные ходячие мертвецы умом не блистали, да и свирепые, с сильной жаждой убийства, зачастую тоже оказывались бестолковыми, поэтому их всех приходилось направлять. Но Вэнь Нин стал исключением из правил: его сознание Вэй Усянь пробудил сам, и без преувеличения его можно было считать сильнейшим свирепым мертвецом, который к тому же обладал собственным разумом и желаниями. Он не боялся ни ран, ни огня, ни холода, ни ядов, ни всего прочего, что внушало страх простым людям, но в остальном ничем не отличался от живого человека.

Однако сейчас Вэнь Нин совершенно не осознавал себя!

Растерянная толпа разразилась тревожными криками. Сначала Вэнь Нин избивал богиню руками и ногами, потом повалил её наземь, поднял огромный, выше человеческого роста, валун и принялся колотить пожирательницу душ что есть силы. Удары, как раскаты грома, сыпались и сыпались на каменное тело, пока оно наконец не превратилось в мелкое крошево!

Из груды белоснежных обломков выкатилась сияющая жемчужина. В шарик этот сжались десять с лишним душ, только что поглощённых богиней, и если бы их осторожно извлекли и разделили, то жертв ещё можно было бы спасти. Но в этот самый миг не нашлось никого, кто бы позаботился о судьбе несчастных и поднял жемчужину. Мечи, недавно нацеленные на богиню, развернулись к новому врагу.

– Окружай его! – завопил кто-то из толпы.

Некоторые робко откликнулись на призыв, но остальные колебались и начали медленно отступать назад.

Тогда тот же голос выкрикнул:

– Братья! Перекроем ему путь, чтобы не сбежал! Это в самом деле Вэнь Нин!

Толпа воодушевилась. Многого ли стоит какая-то там пожирательница душ, если речь идёт о самом Призрачном Генерале? Непонятно, конечно, откуда он взялся, но что с того? Даже тысяча богинь не сравнится с одним Вэнь Нином! Это цепной пёс Старейшины Илина, который мог по мановению руки хозяина разорвать кого угодно! Для совершенствующихся настало время свершить великое деяние и добыть себе славу. Ведь для того они и торопились на гору Дафань: поохотиться на свирепых тварей и украсить свой послужной список. Судя по выкрикам, подобной возможностью соблазнились уже многие. Однако совершенствующиеся постарше – те, кто в прошлом собственными глазами видел, каким неистовым мог быть Вэнь Нин, – остерегались действовать опрометчиво.

– Чего бояться-то? Старейшины Илина здесь нет! – вновь раздался уже знакомый голос.

Охотники ещё разок пораскинули мозгами и решили: а и правда, чего бояться-то? Хозяина этого пса уже давным-давно разорвали на куски!

Кольцо мечей начало сужаться. Призрачный Генерал взмахнул руками, и тяжёлые чёрные цепи взметнулись в воздух, отбивая парящие клинки. Вэнь Нин шагнул вперёд, схватил ближайшего противника за шею и с лёгкостью приподнял над землёй. Вэй Усянь быстро сообразил, что последние ноты вышли слишком резкими и пробудили свирепую натуру мертвеца. Нужно было подавить её, успокоить разум Вэнь Нина, наиграть ему другую мелодию.

Эта мелодия, ласковая и спокойная, сама собой всплыла в памяти сердца и зазвучала мягким напевом. Вэнь Нин медленно повернулся. Вэй Усянь, не двигаясь с места, заглянул в белёсые, лишённые зрачков глаза.

Спустя мгновение Призрачный Генерал разжал пальцы и уронил добычу на землю, потом опустил руки и шаг за шагом двинулся на звук. Склонив голову и волоча железные цепи, Вэнь Нин печально брёл вперёд, а Вэй Усянь, продолжая играть на флейте, потихоньку пятился и уводил его за собой. Когда они добрались до леса, он вдруг ощутил освежающий запах сандала... и тут же наткнулся на кого-то спиной.

Запястье пронзила боль, звук флейты оборвался. Вэй Усянь, нутром почуяв беду, повернулся – и встретился взглядом со светлыми, холодными как лёд глазами Лань Ванцзи.

Дело дрянь! В прошлом он этими самыми глазами видел, как Вэй Усянь управлял мертвецами игрой на флейте.

Стоило Лань Ванцзи схватить Вэй Усяня, Вэнь Нин бездумно замер шагах в десяти и начал медленно озираться, будто искал внезапно затихшую флейту. Вдалеке замелькали огни, послышались голоса, и сумятица в голове Вэй Усяня быстро улеглась. Даже если Лань Ванцзи и видел, как он в прошлом играл на флейте, что с того? Таких умельцев тысячи, а тех, кто, подражая Старейшине Илина, поднимает мертвецов, на свете столько, что они могли бы собственный клан основать. Нет, он не признается – пусть хоть до смерти забьют!

Вэй Усянь продолжил играть как ни в чём не бывало. В этот раз звуки торопились, словно прогоняя Призрачного Генерала; дыхание сбивалось, и ноты выходили надрывными и пронзительными. Внезапно он почувствовал, что Лань Ванцзи усилил хватку, да так, что ещё немного – и запястье переломится. Не стерпев боли, Вэй Усянь разжал пальцы, и флейта упала на землю.

К счастью, он успел отдать достаточно чёткий приказ. Вэнь Нин отступил назад и в мгновение ока растворился в лесном сумраке. Опасаясь, что Лань Ванцзи пустится следом, Вэй Усянь сам вцепился в него свободной рукой. Откуда ему было знать, что за всё это время Лань Ванцзи не удостоил Вэнь Нина даже взглядом – лишь твёрдо и неотрывно смотрел на него, Вэй Усяня. Так они и стояли, держась один за другого и глядя друг другу в глаза.

В этот самый миг явился Цзян Чэн.

Вооружившись нешуточным терпением, он дожидался итогов охоты в городе, но не успел допить и чашку чая, как примчались перепуганные подчинённые с вестями о том, что случилась ужасная беда. Когда Цзян Чэн услышал их рассказ, его сердце ухнуло вниз, и он вновь ринулся на гору.

– А-Лин!

Цзинь Лин, чью душу только что едва не поглотили, уже пришёл в себя и твёрдо стоял на земле.

– Дядя! – отозвался он.

Убедившись, что тот невредим, Цзян Чэн вздохнул с облегчением и сразу же обрушился на племянника с упрёками:

– Ты что, не взял с собой сигнальные огни? Столкнулся с такой опасной тварью и даже не подумал знак подать? Перед кем ты тут рисовался? А ну, подойди!

Цзинь Лин, который так и не смог изловить пожирательницу душ, теперь кипел от гнева не меньше дяди.

– Разве не ты велел во что бы то ни стало поймать эту тварь?! И не показываться тебе на глаза, если не поймаю?!

Цзян Чэну захотелось так врезать мелкому засранцу, чтобы тот влетел обратно в утробу матери. Да, он и в самом деле сказал нечто подобное, но не мог же он признать свою ошибку перед целым сборищем народа и потерять лицо. Только и оставалось повернуться к еле стоявшим на ногах охотникам и ехидно спросить:

– И что здесь случилось? Кто это вас так отделал?

В разношёрстную толпу затесалось несколько переодетых людей из клана Цзян. По приказу Цзян Чэна они тайком присматривали за Цзинь Лином на случай, если тот не справится в одиночку, ведь даже старшему поколению охота давалась с немалым трудом.

– Гла... глава, это был... это был Вэнь Нин... – промямлил один из них, ошалело таращась в никуда.

Цзян Чэну показалось, что он ослышался.

– Что ты сказал?

– Вэнь Нин вернулся!

На лице Цзян Чэна отразилась смесь страха, ненависти, ярости и недоверия.

Он долго молчал и наконец холодно произнёс:

– Эту тварь уже давно стёрли в порошок и у всех на глазах развеяли по ветру. Как он мог вернуться?

– Но это правда Вэнь Нин! – настаивал его подчинённый. – Ошибки быть не может, я хорошо рассмотрел!.. – Он вдруг указал в сторону. – Это вон тот его призвал!

Вэй Усянь, намертво сцепившийся руками с Лань Ванцзи, тут же приковал к себе всеобщее внимание. Цзян Чэн, чьи глаза метали молнии, тоже медленно перевёл на него взгляд.

Спустя целую вечность уголки его губ приподнялись в кривой ухмылке, а левая рука вновь принялась поглаживать кольцо.

– Славно. Вернулся, значит? – тихо сказал Цзян Чэн.

Он опустил левую руку, а с правой тотчас свесился тонкий кнут.

Цзыдянь недаром носил своё имя: от него с треском исходили фиолетовые всполохи, словно вспышки молний, что с грохотом бьют из чёрных туч. Цзян Чэн крепко держал кнут, а когда взмахнул рукой, с неё точно грозовой разряд сорвался!

Вэй Усянь и дёрнуться не успел, как Лань Ванцзи уже вскинул свой гуцинь. В одно мгновение, будто брошенный в пруд камень, звуки струн заставили воздух пойти рябью, и волны эти столкнулись с Цзыдянем, подавляя его силу.

Все мысли Цзян Чэна о том, что «не стоит необдуманно ввязываться в схватку» и «лучше не враждовать с кланом Лань», как собака языком слизнула. Ночные сумерки на горе Дафань то полыхали фиолетовыми вспышками, то словно озарялись светом дня; в воздухе то грохотали громовые раскаты, то раздавался струнный звон. Прочие охотники поспешно удалились на безопасное расстояние и теперь наблюдали со стороны; они дрожали от страха и в то же время глаз не могли оторвать от невероятного зрелища. В конце концов, когда ещё выпадет случай посмотреть на поединок совершенствующихся из столь именитых кланов? Все волей-неволей ожидали, что схватка станет ещё более свирепой и яростной. Кое-кто втайне питал и другие надежды: что два великих клана разорвут отношения – вот было бы занятно.

Вэй Усянь, улучив случай, бросился наутёк.

Все остолбенели. Он ещё не получил кнутом только потому, что Лань Ванцзи прикрывал его собой. Разве бегство не самый верный путь к смерти?

И в самом деле, Цзян Чэн – словно у него глаза и на затылке были – упускать возможность не стал. Увидев, что беглец выскочил из-под защиты Лань Ванцзи, глава клана Цзян наискось замахнулся кнутом, и тот, будто яростный дракон, резво рванулся вперёд и хлестнул Вэй Усяня прямо по спине!

Удар едва не отправил его в полёт. Если бы ослик не заступил дорогу, Вэй Усянь бы так и врезался в дерево. И Лань Ванцзи, и Цзян Чэн застыли в изумлении.

Потирая поясницу и опираясь на пегого осла, Вэй Усянь встал, потом спрятался за животное и прокричал:

– Ну и ну! Раз клан большой и сильный, значит, всё позволено? Можно избить человека ни за что ни про что? Ай-ай-ай!

И Лань Ванцзи, и Цзян Чэн потрясённо молчали.

– Да что за дела?! – наконец воскликнул Цзян Чэн.

Цзыдянь обладал ещё одним особенным свойством: если он бил по телу, которым завладела чужая душа, они в мгновение ока разъединялись. Кнут вышибал вон обе части души^[18] захватчика – без исключений.

Но Вэй Усянь продолжал резвиться как ни в чём не бывало – и это после удара Цзыдянем! Объяснение могло быть только одно: никто это тело не захватывал.

Вэй Усянь же подумал: «Ерунда! Само собой, Цзыдянь не смог бы выбить мою душу: я ведь не захватывал это тело – мне его пожертвовали! И между прочим, против моей воли!»

Цзян Чэн недоумевал. Он вознамерился ещё разок ударить кнутом, но тут раздался крик Лань Цзинъи:

– Глава Цзян, хватит вам! Это всё-таки Цзыдянь!

Цзыдянь был особым духовным оружием, с ним отговорка «с первого раза не вышло – выйдет со второго» не работала. Не разделил тело и душу – значит, не разделил; тело никто не захватывал – значит, не захватывал. Если упорствовать, можно и косые взгляды на себя навлечь. После слов Лань Цзинъи глава клана Цзян, вынужденный сохранять лицо, уже не решился поднять руку вновь.

Но если не Вэй Усянь, то кто ещё мог призвать Вэнь Нина?!

Цзян Чэн пораскинул мозгами, но ни к чему не пришёл.

– И кто же ты, интересно, такой? – спросил он, ткнув пальцем в Вэй Усяня.

Кто-то из толпы откашлялся и заговорил:

– Глава Цзян, вы, вероятно, подобным не интересуетесь, потому и не знаете. Это Мо Сюаньюй, тот самый, из клана Ланьлин... Кхм... Когда-то он был приглашённым учеником семьи Цзинь. Правда, духовных сил ему не хватало, учился он без должного старания, к тому же... ну, это... досаждал другим ученикам. В общем, из клана его выгнали. Поговаривают, после такого он ещё умом тронулся. На мой взгляд, из-за неудач на праведной стезе совершенствования душа его озлобилась, вот он и свернул на тёмную дорожку. Вряд ли Старейшина Илина переродился бы в теле этого, который...

– Который что? – спросил Цзян Чэн.

– Который... ну, то самое...

– Обрезанный рукав! – выкрикнул кто-то, не удержавшись.

Брови Цзян Чэна поползли вверх. Теперь он смотрел на Вэй Усяня с ещё большим отвращением. Если у кого и было что добавить к вышесказанному, открыть рот при главе клана Цзян не осмелился ни один.

Да, слава о Старейшине Илина ходила дурная, но следовало признать, что до того, как пойти против клана Юньмэн Цзян, он слыл известным красавцем и образованным человеком, безупречно владеющим шестью искусствами^[19]. Среди молодых господ всех кланов он считался четвёртым по красоте и благородству. Выдающийся талант – так про него говорили. А вот нынешний глава клана Цзян со своим не в меру вспыльчивым характером шёл в списке только пятым, что совсем его не радовало, и сейчас никто не посмел бы ему об этом напомнить.

Вэй Ин сходился с людьми легко и непринуждённо; особенно ему нравилось проводить время с хорошенькими девицами. Кто знает, сколько прелестниц успело настрадаться из-за этого коварного обольстителя. Но чтобы ему нравились... кхм... Такого не слышал никто и никогда. Если бы он в самом деле восстал из мёртвых и занял чужое тело, то, верный своим вкусам, ни за что бы не выбрал разъезжающего на осле, грызущего яблоки и тем более размалёванного, как удавленник, сумасшедшего обрезанного рукава!

– Как ни посмотри, это не может быть он... – послышался нерешительный шепоток. – На флейте играет хуже некуда, в учёбе тоже безнадёжен. Жалкий подражатель, не более.

Во времена военного похода, названного «Низвержением солнца»^[20], флейта Старейшины Илина поднимала целые армии мертвецов. Подобно неудержимой волне, они сметали всё на своём пути и убивали живых без разбора. Встал бы на их пути человек – они убили бы человека, встал бы Будда – убили бы Будду.

В мелодиях Старейшины Илина звучало само совершенство. Как можно ставить их в один ряд с жалким свистом приёмыша из клана Цзинь? Пусть Вэй Усянь был человеком скверным, но уж точно не таким, как этот подражатель. Для него подобное сравнение стало бы оскорбительным.

Вэй Усянь обиженно подумал: «Попробуйте-ка сами с десяток лет не брать в руки флейту, потом наспех вырезать из бамбука что-нибудь подходящее и сыграть – а я послушаю! Если мелодия выйдет приличная, я перед вами на колени встану!»

Только-только Цзян Чэн уверился, что перед ним Вэй Усянь, только-только вскипела его стылая кровь, как Цзыдянь дал ясно понять: это не он. Кнут не стал бы обманывать хозяина, да и ошибиться никак не мог. Тогда Цзян Чэн быстро взял себя в руки и подумал: «Ничего страшного. Сперва найду предлог забрать этого человека с собой, потом он у меня получит. Тут уж во всём признается, а если нет – чем-нибудь себя да выдаст. Разве прежде я не поступал так же?»

Рассудив подобным образом, Цзян Чэн сделал знак рукой. Подчинённые поняли его без слов и принялись окружать Вэй Усяня.

Тот как раз тащил за собой ослика и, почуяв опасность, юркнул за спину Лань Ванцзи.

– Эй, что это вы задумали? – испуганно спросил он, прижав руки к сердцу.

Лань Ванцзи одарил его немым взглядом, но бесцеремонную выходку всё же стерпел. Цзян Чэн сразу понял: отступать тот не намерен.

– Второй молодой господин Лань, ты умышленно чинишь препятствия клану Цзян? – мрачно спросил он.

Кто не знал, что в своих опасениях насчёт Вэй Усяня глава Цзян был близок к помешательству: для него лучше поймать не того, чем упустить Старейшину Илина. Стоило Цзян Чэну увидеть человека, похожего на Вэй Усяня, он забирал его в Юньмэн и жестоко истязал. Любой, кто попадал к нему в руки, в лучшем случае возвращался полуживым.

– Глава Цзян, все мы видели неоспоримые доказательства того, что тело молодого господина Мо никто не захватывал.

Стоит ли ваших трудов этот человек без славы и имени? – спросил Лань Сычжуй.

– Отчего же второй молодой господин Лань, как только появился, кинулся защищать этого человека без славы и имени? – вопросом на вопрос ответил Цзян Чэн.

Вэй Усянь насмешливо фыркнул:

– Глава Цзян, ваша настойчивость ставит меня в неловкое положение.

Цзян Чэн нахмурился. Внутренний голос подсказывал, что едва ли он услышит что-то приятное.

– Мне льстит ваше внимание, – продолжал Вэй Усянь, – только, боюсь, вы надумали себе лишнего. Да, я охоч до красивых мордашек, но не до всех же подряд. И уж точно я не побегу за первым, кто меня поманит. А такие, как вы, и вовсе не в моём вкусе.

Вэй Усянь намеренно выводил его из себя. Больше всего Цзян Чэн ненавидел проигрывать, сколь бы бессмысленным ни был предмет спора. Как только находился человек, который заявлял, что Цзян Чэн кому-то в чём-то уступает, тот в гневе не мог ни пить, ни есть – только и думал, как бы превзойти соперника.

И в самом деле: лицо Цзян Чэна позеленело.

– Вот как? Тогда позволь спросить: кто же в твоём вкусе?

– Ну, кто-то вроде Ханьгуан-цзюня! – выпалил Вэй Усянь.

Лань Ванцзи был не из тех, кто стерпел бы подобные легкомысленные и вздорные шуточки. Он, скорее, счёл бы их мерзостью и сам предпочёл бы держаться от Вэй Усяня подальше. Одной фразой отвратить сразу двоих – не об этом ли говорят «убить двух зайцев одним выстрелом»?

Кто же мог предположить, что Лань Ванцзи, заслышав такие слова, развернётся к Вэй Усяню и, не меняясь в лице, скажет:

– Ты сам это сказал.

– Э-э?.. – не понял Вэй Усянь.

Лань Ванцзи повернул голову к Цзян Чэну и безупречно вежливым, но непререкаемым тоном заявил:

– Я забираю этого человека в клан Лань.

– Э-э... – повторил Вэй Усянь.

Повисла гробовая тишина.

Изящество и легкомыслие

Глава 11

Обитель клана Лань лежала в глуши, среди гор, неподалёку от города Гусу.

Укромные сады, разбросанные в живописном беспорядке павильоны на воде, белые стены и иссиня-чёрные черепичные крыши утопали в тумане, словно в море облаков царства бессмертных. Когда на рассвете поднималось солнце, его лучи из самых глубин пробивались сквозь мглистые волны.

Так и называлась обитель – Облачные Глубины.

Покой здесь был во всём: и в склонах гор, и в сердце человека. Лишь с колокольни доносился мерный звон. Хоть место это и не буддийский монастырь, оно напоминало удалённый от суетного мира храм Ханьшань^[21].

И вдруг эту безмятежную тишину нарушил громогласный вопль. Все ученики, будь они в учебных комнатах или на тренировочных площадках, вздрогнули и невольно глянули в сторону главных ворот.

У входа, вцепившись в пегого осла, голосил Вэй Усянь.

– Чего рыдаешь? – осадил его Лань Цзинъи. – Сам же сказал, что тебе нравится Ханьгуан-цзюнь. Он забрал тебя с собой, так к чему теперь эти вопли?

Вэй Усянь напустил на себя страдальческий вид.

После событий на горе Дафань вновь призвать Вэнь Нина не получилось: Лань Ванцзи увёл Вэй Усяня прежде, чем тот успел разузнать, почему Призрачный Генерал утратил разум и как он вообще вернулся в мир живых.

Так случилось, что в юные годы Вэй Усяня уже отсылали на три месяца в клан Лань: постигать науки вместе с другими учениками. Тогда-то он на собственной шкуре испытал, какая тоска царит в этом унылом месте. Он и сейчас с содроганием вспоминал три тысячи – или около того – клановых правил, которые сплошь покрывали одну из каменных плит. Когда его тащили в гору, на пути попалась та самая отвесная Стена Наставлений, и он заметил, что правил там прибавилось на добрую тысячу. Больше четырёх тысяч!

– Ну-ка! – шикнул Лань Цзинъи. – Хватит шуметь. В Облачных Глубинах это запрещено.

Да он и скандалил потому, что не хотел в эти Облачные Глубины!

Если его затащат внутрь, попробуй потом выберись обратно. Когда Вэй Усянь приехал на обучение, всем выдали нефритовые бирки, которые позволяли свободно войти в обитель и покинуть её; без такой бирки защитный барьер попросту никого не пропускал. За десять с лишком лет охрана могла только усилиться, но уж никак не ослабнуть!

Ханьгуан-цзюнь стоял перед входом и молча наблюдал; к отчаянным стенаниям он оставался глух.

Когда страдалец слегка выдохся, Лань Ванцзи произнёс:

– Пусть себе плачет. Устанет – втащите внутрь.

Вэй Усянь обнял осла, уткнулся в него головой и заголосил пуще прежнего.

Ну что за напасть! Он-то думал, удар Цзыдяня развеет все подозрения на его счёт. Внезапная радость вскружила голову, на языке вертелось столько глупых шуточек, и Вэй Усянь не подумав ляпнул те самые пошлые слова. Кто же знал, что Лань Ванцзи так изменился? Как это вообще понимать? Или за прошедшие годы не только его мастерство возросло, но и сам он стал не таким узколобым, как прежде?

– Я ведь очень падок на красивые мордашки, – захныкал Вэй Усянь. – А в семье Лань их столько, что я боюсь не сдержаться.

– Молодой господин Мо, Ханьгуан-цзюнь привёл вас сюда ради вашего же блага, – попытался убедить его Лань Сычжуй. – Не последуй вы за нами, глава Цзян не оставил бы вас в покое. Не счесть, скольких он увёл в Лотосовую Пристань, чтобы допросить с пристрастием. И ведь никто из них не вернулся.

– Верно! – поддакнул Лань Цзинъи. – Ты же видел его в деле? Он очень жесток. – Тут он осёкся, снова вспомнив, что обсуждать других за их спиной запрещено, и украдкой взглянул на Лань Ванцзи. Заметив, что Ханьгуан-цзюнь не спешит с наказанием, Лань Цзинъи набрался смелости и зашептал: – А всё из-за дурного влияния Старейшины Илина: по его примеру многие свернули на порочный путь. Глава Цзян теперь подозревает каждого встречного и поперечного, да разве всех на свете переловишь? Что уж говорить о тебе и твоей бездарной игре на флейте... хе.

Это «хе» сказало больше, чем целая тирада. Вэй Усяня так и подмывало ответить хоть что-нибудь в свою защиту.

– Вы, ребятки, не поверите, но я играю вполне сносно...

Не успел он закончить с оправданиями, как в воротах показалась группа совершенствующихся.

Замыкающие носили клановые одеяния, расшитые родовыми узорами семьи Лань; свободные пояса развевались на ветру, а верхние накидки белели, точно чистый снег. Во главе шёл высокий и статный, полный достоинства мужчина. За поясом его, рядом с мечом, виднелась флейта сяо из белого нефрита^[22]. Лань Ванцзи в знак уважения смиренно склонил голову, и мужчина ответил ему тем же.

Взглянув на Вэй Усяня, он с улыбкой произнёс:

– Ванцзи раньше не приводил гостей. Это?..

Когда мужчина стоял напротив Лань Ванцзи, казалось, оба смотрятся в зеркало. Но если светлые глаза Лань Ванцзи напоминали горный хрусталь, то у его отражения они отливали мягким тёмным оттенком.

Это был Лань Хуань, или Лань Сичэнь, глава клана и семьи Лань, также именуемый почётным титулом Цзэу-цзюнь.

Как правило, люди с одинаковыми корнями имеют много общего. Клан Гусу Лань всегда славился тем, что взрастил множество прекрасных мужчин, но даже среди них особенно выделялись Два Нефрита нынешнего поколения. Не являясь близнецами, братья походили друг на друга как две капли воды, и было трудно определить, кто из них превосходил другого. Но несмотря на внешнее сходство, по натуре они заметно различались. Лань Сичэнь был мягким, любезным и сердечным, а Лань Ванцзи, напротив, холодным и суровым, сдержанным и лишённым всякой теплоты. Вот почему по красоте и душевным качествам среди молодых господ влиятельных кланов Ханьгуан-цзюнь стоял на втором месте, а его брат – на первом.

Лань Сичэнь по достоинству занимал пост главы великого клана. Даже увидев, как странный гость жмётся к ослу, он и бровью не повёл. Вэй Усянь отпустил животину и с улыбкой до ушей приблизился к Цзэу-цзюню. Гусу Лань всегда придавал большое значение порядку старшинства, так что, если начать нести околесицу прямо перед главой, возмущённые члены его семьи наверняка погонят невежу взашей. Но только Вэй Усянь собрался показать себя во всей красе, как Лань Ванцзи бросил на него взгляд. Губы тут же плотно сомкнулись.

Лань Ванцзи отвернулся и с невозмутимым видом продолжил разговор с Лань Сичэнем:

– Брат, ты снова собираешься к Ляньфан-цзуню?

Лань Сичэнь кивнул:

– Нужно обсудить следующий совет кланов.

Вэй Усянь так и не смог раскрыть рот, а потому с сердитым видом поплёлся обратно, к ослу.

Ляньфан-цзунь, или Цзинь Гуанъяо, был главой клана Ланьлин Цзинь, единственным незаконнорождённым сыном Цзинь Гуаншаня, которого тот всё же признал. Цзинь Лину он приходился младшим дядей, а его покойному отцу, Цзинь Цзысюаню, как и Мо Сюаньюю, – единокровным братом. И Мо Сюаньюй, и Цзинь Гуанъяо были внебрачными детьми, но между ними пролегала глубокая пропасть: первый жил в деревне Мо, спал на полу и довольствовался объедками, второй же стоял на вершине мира бессмертных – что называется, повелевал ветрами и дождями. Захочет поговорить с Лань Сичэнем – пригласит его к себе, задумает созвать совет кланов – все тут же откликнутся. Впрочем, неудивительно, что главы Лань и Цзинь состояли в добрых отношениях: в конце концов, они были побратимами.

– Дядя изучил то, что ты принёс из деревни Мо, – сказал Лань Сичэнь.

Услышав это, Вэй Усянь поневоле насторожился. В следующий миг он почувствовал, как его губы разомкнулись.

Лань Сичэнь снял заклятие молчания и обратился к брату:

– Редкий случай: ты с такой радостью приводишь кого-то домой. Будь добр, отнесись к своему гостю с должным вниманием.

С радостью? Вэй Усянь всмотрелся в лицо Лань Ванцзи. Где он там радость-то увидел?!

Проводив брата глазами, Лань Ванцзи распорядился:

– Тащите внутрь.

И Вэй Усяня мигом втащили как раз туда, куда он поклялся никогда не заходить.

Раньше в обитель клана Лань наведывались только выдающиеся деятели, так что подобных гостей здесь ещё не видывали. Вокруг тут же столпились младшие ученики, заинтригованные необычным поворотом событий. Если бы не строгие правила, в сторону Вэй Усяня так бы и сыпались смешки.

– Куда нам его доставить? – спросил Лань Цзинъи.

– В Тихую комнату^[23], – ответил Лань Ванцзи.

– ...В Тихую комнату?!

Вэй Усянь ничего не понял, зато знающие юноши растерянно переглянулись, не осмеливаясь подать голос.

А то! Ведь Тихая комната служила спальней и по совместительству кабинетом Ханьгуан-цзюня, куда он никогда никого не впускал.

Обстановка была простой, без излишеств: складная ширма с узором плывущих облаков, расписанная рукой искусного художника, стол для гуциня да треножник с ажурной курильницей из белого нефрита, что испускала мягкие струйки дыма, наполнявшие всю комнату прохладным ароматом сандалового дерева.

Ханьгуан-цзюнь поспешил к дяде, чтобы обсудить какой-то важный вопрос, а Вэй Усяня впихнули в комнату. Однако сидеть на месте он не собирался и, едва след Лань Ванцзи растаял, стрелой вылетел за порог. Покружив по Облачным Глубинам, Вэй Усянь убедился, что без нефритовой бирки на волю не выбраться: даже если залезть на высоченную белую стену, невидимое защитное поле отбросит его назад, что тут же всполошит дозорных.

Делать нечего – пришлось вернуться в Тихую комнату.

С какими бы трудностями Вэй Усянь ни сталкивался, он никогда не падал духом. Даже теперь, потерпев неудачу, медленно расхаживал взад-вперёд, твёрдо убеждённый, что рано или поздно выход найдётся. В воздухе разливался свежий и чистый аромат благовоний. Не то чтобы этот запах был навязчивым, но он задевал в душе какие-то струны и навевал разные мысли. Например, что Лань Чжань пах точно так же. Его одежда, вероятно, пропиталась ароматом сандала, когда он играл здесь на гуцине или медитировал.

Вэй Усянь не удержался и подошёл к курильнице поближе, как вдруг почувствовал под ногой неровные доски. Тогда он наклонился и начал из любопытства простукивать пол. В прошлой жизни ему не раз доводилось копать ямы, даже могилы, и порой в земле обнаруживались разные тайники. Вот и сейчас он вытащил одну из досок.

Отыскать в покоях Лань Ванцзи тайник – само по себе дело неслыханное. Увидев, что внутри, Вэй Усянь и вовсе дар речи потерял.

Стоило приподнять доску, как воздух наполнился мягким ароматом, который тотчас смешался с холодным запахом сандала. В небольшом погребке оказались семь или восемь чёрных как смоль пузатых сосудов. Лань Ванцзи и впрямь изменился: он даже начал прятать выпивку!

В Облачных Глубинах крепкие напитки были запрещены, из-за чего Вэй Усянь с Лань Ванцзи слегка повздорили в свою первую встречу. Кончилось тем, что сосуд с «Улыбкой императора», который Вэй Усянь добыл в городке у подножия гор, Лань Ванцзи безжалостно разбил.

По возвращении в Юньмэн вновь испробовать «Улыбку императора» Вэй Усяню так и не довелось, ведь её умели готовить только мастера из Гусу. Он помнил о ней всю жизнь и твердил, что обязательно вернётся и снова отведает этот напиток, если представится возможность. Но она так и не представилась. Здесь же, в тайнике, было спрятано то самое вино. Вэй Усяню даже не требовалось открывать и пробовать его на вкус: он узнал «Улыбку императора» по одному только запаху. Кто бы мог подумать, что в комнате Лань Ванцзи – приверженца традиций и правил, человека, который и капли в рот не брал, – сыщется винный погребок. Да, на этот раз колесо бытия повернулось особенно удачно!

Тяжело вздохнув, Вэй Усянь залпом прикончил один сосуд. Выпить он всегда любил, да и вино с ног не валило, а потому, поразмыслив, рассудил, что Лань Ванцзи задолжал ему «Улыбку императора», да ещё с надбавкой за столько лет, и следом уговорил второй сосуд. Когда Вэй Усянь уже явно хлебнул лишнего, его внезапно осенила идея.

Что, если как-нибудь исхитриться и раздобыть эту нефритовую бирку?

В Облачных Глубинах бил холодный источник с чудодейственными свойствами, куда для совершенствования приходили мужчины клана. Считалось, что воды его, кроме прочего, успокаивают сердце, очищают разум и гасят огонь плоти. Чтобы окунуться, нужно было снять одежду. Бирку, разумеется, тоже приходилось оставлять – не в зубах же её держать.

Вэй Усянь хлопнул в ладоши и допил вино до дна. Окинув комнату взглядом, он понял, что выбросить пустые сосуды некуда, а потому просто наполнил их чистой водой, закупорил в точности как было, вернул в погребок и пристроил доску на прежнее место. Как только с делом было покончено, он отправился добывать нефритовую бирку.

Однажды, ещё до «Низвержения солнца», Облачные Глубины сожгли едва не до основания, но позже их отстроили в том же виде, что и до пожара. Вэй Усянь по памяти шагал извилистыми тропами и вскоре вышел к уединённому источнику.

Вдалеке маячил дозорный. Женщины обитали в другой части Облачных Глубин, так что сюда они не забредали. В клане Лань вообще не нашлось бы такого бесстыдника, кто посмел бы явиться к холодному источнику с целью подглядывать за другими, поэтому стерегли это место не так уж и бдительно. Чем и воспользовался Вэй Усянь, бесстыдник по натуре. К его удаче, за кустиками орхидей, на светлых камнях, лежали белые одежды – значит, кто-то в источнике да был.

Одежды эти, сложенные с вопиющей аккуратностью, напоминали ровный кусочек тофу; даже свёрнутую налобную ленту не портила ни единая складочка. У Вэй Усяня внутри всё сжималось от жалости к плодам такого усердия, пока он пытался нашарить в слоях ткани нефритовую бирку. На миг он поднял голову, скользнул взглядом по округе – и замер.

В отличие от горячего источника в этом ледяном озерке пар не застилал глаза, поэтому рассмотреть стоявшего по пояс в воде мужчину оказалось несложно.

Он был высок, с белоснежной кожей и чёрными как ночь волосами, перекинутыми на одно плечо. Хотя линии его спины и талии были плавными, даже изящными, в них чувствовалась затаённая сила. Короче говоря, настоящий красавец.

Но не красота притягивала взгляд – как бы ни был он хорош, Вэй Усяня к мужчинам не тянуло, – а его спина, крест-накрест исполосованная шрамами.

Подобные шрамы мог оставить только кнут вразумления. Такой кнут использовали в каждом клане, чтобы наказывать учеников за серьёзные проступки, и отметины от него оставались на теле провинившегося до конца его дней. Прежде Вэй Усяню удавалось избегать подобной участи, а вот Цзян Чэну не повезло. Как бы отчаянно тот ни пытался избавиться от меток позора, они так и не исчезли. Поэтому Вэй Усянь никогда бы не спутал эти шрамы ни с чем другим.

Обычно хватало одного-двух ударов кнута вразумления, чтобы наказанный усвоил урок на всю оставшуюся жизнь. Однако на спине стоявшего перед ним мужчины шрамов насчитывалось не менее тридцати. За какое же злодеяние ему досталось так жестоко? Если он совершил тяжкое преступление, почему его просто не убили, чтобы очистить клан от позорного пятна?

И тут человек в источнике обернулся. Под ключицей, над самым сердцем, виднелся чёткий узор клейма, который потряс Вэй Усяня до глубины души.

Изящество и легкомыслие

Глава 12

Клеймо всецело завладело вниманием Вэй Усяня; он даже усомнился, не обманывает ли его зрение. Дыхание тут же сбилось, а на лицо человека в источнике и глянуть было недосуг. Перед глазами вдруг побелело, словно упала снежная пелена – и тут же разлетелась в клочья. Вэй Усяня обдало порывом ледяного ветра. В него нацелилось голубоватое остриё меча.

Кто же не знает Бичэнь, прославленный клинок Ханьгуанцзюня! Вот ужас-то: выходит, здесь Лань Ванцзи!

Спасаться бегством Вэй Усяню было не впервой. Умелым движением он откатился в сторону, уходя от опасности, а когда оказался от источника подальше, даже нашёл время стряхнуть приставший к волосам листок.

Как безголовая муха, он метался туда-сюда, пока в конце концов не наткнулся на вечерний дозор. Тут же его и схватили.

– Чего ты здесь носишься? В Облачных Глубинах бегать запрещено!

Узнав Лань Цзинъи и его товарищей, Вэй Усянь про себя возликовал: если обернуть весь этот кавардак в свою пользу, его непременно выдворят отсюда вон!

– Я не видел! Ничего не видел! Я пришёл к источнику вовсе не затем, чтобы подглядывать за омовением Ханьгуанцзюня! – поспешил он выдать себя с головой.

Юноши, услышав его признание, лишились дара речи да глаза выпучили от такой наглости. На Ханьгуан-цзюня они всегда взирали с трепетом, как на сияющую вершину; к нему не подобало относиться с пренебрежением, и именно его, человека высоких моральных качеств, младшие ученики клана особенно чтили. Подглядывать, когда Ханьгуан-цзюнь совершает омовение! Как на это дело ни посмотри, оно будет тягчайшим преступлением, которому нет ни прощения, ни оправдания!

– Ханьгуан-цзюнь? В источнике Ханьгуан-цзюнь? – с перепугу не своим голосом вопросил Лань Сычжуй.

Лань Цзинъи в приступе ярости вцепился в Вэй Усяня:

– Ах ты, никчёмный обрезанный рукав! Как... Как посмел за ним подглядывать?!

Вэй Усянь решил ковать железо, пока горячо, и с готовностью подтвердил свою вину:

– Не видел я его без одежды – даже одним глазком!

– Ври, да не завирайся! – вне себя от гнева воскликнул Лань Цзинъи. – Хочешь сказать, ты ничем... ничем тут тайком не занимался? Полюбуйся на себя! И не совестно людям в глаза смотреть?

Вэй Усянь спрятал лицо в ладонях:

– Да не кричи ты: в Облачных Глубинах шуметь запрещено.

В разгар суматохи из-за пышных зарослей выступил и сам предмет спора в белом одеянии и с распущенными длинными волосами. Пока Вэй Усянь препирался с учениками, Лань Ванцзи, на удивление, успел аккуратно одеться, но убирать меч не спешил. Младшие немедленно поприветствовали его поклоном.

– Ханьгуан-цзюнь, этот Мо Сюаньюй и впрямь доброго слова не стоит! – зачастил Лань Цзинъи. – Вы узнали, как он помог нам в деревне Мо, и привели его с собой, а он... он...

Вэй Усянь наивно полагал, что уж на этот раз терпение Лань Ванцзи лопнет и его наконец выставят за ворота. Но, к всеобщему недоумению, Ханьгуан-цзюнь только скользнул по нему взглядом, со звоном вложил Бичэнь в ножны и коротко произнёс:

– Расходитесь.

Одно простое слово, но настолько весомое, что все мигом, без единого возражения, исчезли. Лань Ванцзи неторопливо ухватил Вэй Усяня за шиворот и потащил за собой в Тихую комнату.

В прошлом они были примерно одного роста – оба на редкость высокие. Вэй Усянь лишь самую малость уступал Лань Ванцзи, а когда они стояли рядом, разница почти не замечалась. Теперь же, в новом теле, он по-прежнему мог считаться высоким в сравнении с обычными людьми, но всё-таки оказался ниже Лань Ванцзи на целых полголовы и болтался в его руках, не в силах даже сопротивляться.

Мотаясь из стороны в сторону, он надумал было закричать, но Лань Ванцзи ледяным тоном напомнил:

– Для тех, кто шумит, есть заклятие молчания.

Вышвырнули бы его прочь, Вэй Усянь бы только порадовался, но заклятие молчания – нет уж, увольте. Он всё не мог взять в толк: с каких это пор в клане Лань спускают с рук такие бесстыдные выходки? Как будто подглядывать за омовением столь высокочтимого человека самое обычное дело!

Лань Ванцзи дотащил его прямиком до Тихой комнаты, завёл внутрь и с грохотом швырнул на кровать. Вэй Усянь вскрикнул и поначалу даже подняться не мог. Потом сел, кокетливо изогнулся и, надув губы, уже собирался выдать что-нибудь эдакое, чтобы Лань Ванцзи пробрало до печёнок, но запрокинул голову – и увидел, что тот взирает на него сверху вниз, сжимая в руке Бичэнь.

Вэй Усянь привык, что Лань Ванцзи всегда носил налобную ленту и его длинные чёрные пряди были тщательно уложены, волосок к волоску. Такого Ханьгуан-цзюня, слегка растрёпанного, в простой одежде, он никогда прежде не видел, а потому не удержался и уставился в оба глаза. После того как Лань Ванцзи протащил Вэй Усяня за собой и швырнул на кровать, его собственный, плотно запахнутый, воротник немного разошёлся, открывая ключицу, а под ней – то самое багряное клеймо.

И вновь оно приковало к себе внимание Вэй Усяня: у него самого было такое – ещё до того, как он стал Старейшиной Илина. Точно такое же клеймо на точно таком же месте – как Вэй Усянь мог не узнать его и не удивиться?

Удивляло не только клеймо, но и три десятка шрамов, оставленных кнутом вразумления на спине Лань Ванцзи.

Ещё в юные годы он снискал себе славу и почёт, прослыл строгим приверженцем правил. Его величали одним из Двух Нефритов, гордостью семьи Лань. Каждое его слово, каждое его дело старейшины всех прочих кланов ставили младшим в пример. За какой же проступок его подвергли такому суровому наказанию?

Тридцать с лишним ударов кнута вразумления – всё равно что верная смерть. А если на теле остался шрам, он не сойдёт никогда – чтобы виновный всю жизнь помнил ошибку и не оступался впредь.

Проследив за взглядом Вэй Усяня, Лань Ванцзи слегка опустил глаза и поправил воротник, прикрыв ключицы, а с ними – клеймо... и снова превратился в глыбу льда по имени Ханьгуан-цзюнь. В этот миг вдали раздался глубокий колокольный звон.

В клане Гусу Лань следовали жёстким правилам, даже время для работы и отдыха было тщательно отмерено: в час Свиньи полагалось ложиться, в час Кролика^[24] – вставать; об этом звон колокола и извещал.

Лань Ванцзи сосредоточенно вслушался в удары и объявил:

– Ты спишь здесь.

Не дожидаясь ответа, он удалился в отгороженную ширмой часть Тихой комнаты, а Вэй Усянь остался лежать на кровати и недоумевать в одиночестве.

Он, конечно, заподозрил, что Лань Чжань догадался, кто он такой. Только вот и чувства, и разум твердили обратное. Ритуал «Добровольного пожертвования» относился к запретным искусствам, знали о нём немногие. Сохранившиеся свитки по большей части представляли собой жалкие обрывки, толку от них было мало, а если и дальше так пойдёт, сведущих людей скоро почти не останется. Мо Сюаньюй думать не думал, что с помощью тайного свитка, который он ещё непонятно где раздобыл, удастся призвать Старейшину Илина.

Ну а Лань Ванцзи никак не мог узнать его только по игре на дрянной флейте.

Вэй Усянь спрашивал себя, были ли они с Лань Чжанем друзьями в той, прошлой, жизни. Хотя им и довелось вместе учиться, попадать в приключения, даже сражаться плечом к плечу, дни те опали лепестками цветов, умчались потоком воды, промелькнули и минули без следа. Лань Ванцзи, юное дарование из клана Гусу Лань, а значит, по определению изящный и праведный, ничего общего с Вэй Усянем не имел, да и иметь не мог. Нельзя утверждать, что они были в плохих отношениях, рассуждал Вэй Усянь, но и постесняешься сказать, что в хороших. Лань Ванцзи, скорее всего, оценивал его так же, как и другие: разгул пороков и недостаток праведности, которые однажды обернутся великим бедствием. После того как Вэй Усянь пошёл против клана Юньмэн Цзян и стал Старейшиной Илина, между ним и кланом Гусу Лань, как говорится, выросла высокая стена, особенно в последние месяцы его жизни. Признай Лань Ванцзи в нём Вэй Усяня, они бы уж наверняка передрались так, что только пыль стояла бы столбом.

Теперь же он оказался в таком положении, что не знал, плакать ему или смеяться. Прежде Лань Ванцзи даже самых безобидных выходок не терпел, зато тут Вэй Усянь из кожи вон лезет – творит все возможные и невозможные безобразия и непотребства, – а Ханьгуан-цзюнь и бровью не ведёт. Пора его, что ли, поздравить с достижением?

Какое-то время Вэй Усянь таращился в пустоту, потом поднялся с постели и тихонько зашёл за ширму.

Лань Ванцзи лежал на боку и, казалось, погрузился в глубокий сон. Вэй Усянь бесшумно подобрался ближе.

Он ещё не сдался и решил пошарить в одеждах спящего – в надежде наткнуться на эту неуловимую нефритовую бирку. Откуда ему было знать, что, как только он протянет руку, длинные ресницы Лань Ванцзи дрогнут и тот откроет глаза.

Тогда Вэй Усянь собрался с духом и прыгнул к нему в постель.

Насколько он помнил, Лань Ванцзи не выносил, когда его касались: только тронь – полетишь куда подальше. Но если он и такое вытерпит, то это уж точно будет не Лань Ванцзи. Появятся все основания подозревать, что его тело захватили тёмные силы!

Вэй Усянь навис прямо над Лань Ванцзи, перекинув через него одну ногу, расставив колени и опираясь руками о кровать.

– Слезай, – помолчав, сказал тот.

– Не слезу, – нагло заявил Вэй Усянь.

Пара светлых глаз смотрела в упор.

– ...Слезай, – повторил Лань Ванцзи, не сводя с него пристального взгляда.

– Не-а.

– Уверен?

Вэй Усянь промолчал. Почему-то у него возникло чувство, что ответ стоит хорошенько обдумать.

Только он собрался усмехнуться, как поясница онемела, ноги стали ватными – и всё тело обмякло и шлёпнулось вниз.

Полуулыбка так и замерла на губах. Вэй Усянь застыл от макушки до пят, не в силах шевельнуть даже пальцем.

– Изволь, у тебя вся ночь.

Подобного поворота Вэй Усянь никак не ожидал. Он хотел было сдвинуться, но поясницу сковала такая слабость, что оставалось только лежать в неловкой во всех смыслах позе.

Да что случилось с Лань Ванцзи за эти годы? Как он мог превратиться в такого человека?

Это всё тот же, прежний, Лань Чжань?!

Должно быть, в его тело кто-то вселился!

В душе Вэй Усяня бушевала настоящая буря.

Вдруг Лань Ванцзи приподнялся. Вэй Усянь решил, что терпение его наконец-таки иссякло, и воспрянул духом. Но он не ожидал, что Лань Ванцзи просто взмахнёт рукой... и погасит свет.

Изящество и легкомыслие

Глава 13

Позже Вэй Усянь рассудил так: если уж доискиваться до причины, почему их с Лань Ванцзи отношения не сложились, то, пожалуй, следует начать с того дня, когда он в возрасте пятнадцати лет вместе с Цзян Чэном приехал на три месяца в клан Гусу Лань на учёбу.

Был в этом клане один повсеместно уважаемый старейшина по имени Лань Цижэнь. Прочие семьи совершенствующихся отмечали три особых свойства его характера: косность, упрямство и умение в строгости взрастить выдающихся учеников. Из-за первых двух его сторонились и даже втайне питали неприязнь, однако из-за последнего многие чуть ли не из кожи вон лезли, чтобы отправить к нему своих отпрысков набираться ума-разума. Именно под его началом выучилось немало видных молодых совершенствующихся клана Лань. Да оставить тут на год-два собаку – и та наловчится выглядеть приличным человеком, во всяком случае манер поднаберётся. Не счесть родителей, что обливались слезами восторга, встречая с учёбы своих сыновей.

– Разве я ещё не наловчился выглядеть приличным человеком? – заметил Вэй Усянь по этому поводу.

Цзян Чэн как в воду глядел:

– Ты абсолютно точно станешь позорным пятном на его репутации.

В тот год в Облачные Глубины съехалось немало молодых господ из самых разных семей: всех постигать науку отправили родители, очарованные славой, что окружала клан Гусу Лань. Юношам было лет по пятнадцать-шестнадцать, не больше. Последователи разных кланов зачастую поддерживали между собой связи: не сказать, что водили тесную дружбу, но, по крайней мере, знали друг друга понаслышке или в лицо. Всем было известно, что Вэй Усянь, хоть и не носит фамилию Цзян, приходится сыном почившему другу Цзян Фэнмяня, главы клана Юньмэн Цзян. К тому же Вэй Усянь считался лучшим учеником клана, и в приёмной семье к нему относились как к родному. Вдобавок ко всему молодых людей в отличие от старшего поколения не слишком заботили происхождение и кровные узы, а потому они быстро сдружились и, не успев перекинуться даже парой фраз, без церемоний стали звать друг друга братьями.

– А в этой вашей Лотосовой Пристани намного веселее, чем здесь? – поинтересовался кто-то.

– Веселее, не веселее – смотря как развлекаться. Но правил уж точно поменьше будет, да и вставать в такую рань нет нужды, – со смешком ответил Вэй Усянь.

В Облачных Глубинах принимались за дела в час Кролика, а отправлялись отдыхать в час Свиньи, и ни малейших задержек не допускалось.

– Во сколько вы там встаёте? И чем занимаетесь?

– Он-то? – фыркнул Цзян Чэн. – Просыпается в час Змеи^[25] и ложится в час Быка^[26], а как продерёт глаза, вместо тренировок с мечом и медитаций плавает на лодке, собирает семена лотосов да охотится на фазанов.

– Сколько бы я их ни ловил, всё равно остаюсь первым учеником! – возразил Вэй Усянь.

– В следующем году обязательно поеду на учёбу в Юньмэн! И никто меня не остановит! – воскликнул один из юношей.

– Никто и не будет. Твой старший брат просто ноги тебе переломает, и все дела, – опустили его с небес на землю.

Юноша вмиг приуныл. Был это Не Хуайсан, второй молодой господин семьи Не. Имя его старшего брата Не Минцзюэ, человека твёрдого и решительного, знал весь мир совершенствующихся. Родились они от разных матерей, но отношения между ними оставались тёплыми. В вопросах обучения Не Минцзюэ был весьма строг и проявлял к успехам младшего брата особо пристальное внимание. Не Хуайсан, конечно, его уважал, но очень боялся, когда тот заводил разговор об учёбе.

– Вообще-то, в Гусу тоже довольно занятно, – продолжил Вэй Усянь.

– Братец Вэй, послушай-ка мой сердечный совет, – прервал его Не Хуайсан. – Облачные Глубины – это тебе не Лотосовая Пристань. Раз ты теперь в Гусу, запомни: есть тут один человек – так вот, не вздумай его задевать.

– И кто это? Лань Цижэнь? – заинтересовался Вэй Усянь.

– Нет же, не старикан. Его любимый ученик, Лань Чжань, – с ним-то и нужно держать ухо востро, – ответил Не Хуайсан.

– Тот самый Лань Чжань, один из Двух Нефритов клана Лань? Лань Ванцзи? – уточнил Вэй Усянь.

Сыновья главы клана Лань – Лань Хуань и Лань Чжань – издавна слыли Двумя Нефритами. Едва братьям минуло четырнадцать, старшее поколение прочих кланов сочло их за образец для подражания и принялось сравнивать с ними детей из собственных семей. Среди сверстников эти двое занимали видное положение – неудивительно, что слава о них гремела далеко за пределами клана.

– А ты знаешь другого? – спросил Не Хуайсан. – Конечно, тот самый. Подумать только: не старше нас, а в нём ни молодости, ни жизни! Узколобый сухарь! Вылитый дядя, если не хуже.

– О-о-о, – протянул Вэй Усянь и снова уточнил: – Такой изящный юноша, да?

– Где ты в клане Лань неизящных видел? Людей с неправильными чертами лица они и в ученики-то не берут. Попробуй найди хоть одного с обычной внешностью – потом покажешь, – усмехнулся Цзян Чэн.

– Особо изящный, – подчеркнул Вэй Усянь и покачал головой. – С ног до головы в белом, на лбу повязка, за спиной серебристый меч. Весь такой утончённый... правда, ходит с каменным лицом, будто на похоронах.

– Точно, он самый! – подтвердил Не Хуайсан, а потом, помолчав, продолжил: – Хотя последние дни он провёл в уединённой медитации. Ты же прибыл вчера. Когда успел его увидеть?

– Этой ночью.

– Этой но... Этой ночью?! – опешил Цзян Чэн. – В Облачных Глубинах запрещено разгуливать после отбоя – где же ты его увидел? И почему я ничего не знаю?

– Там, – указал Вэй Усянь.

«Там» высилась огромная стена. На такое даже ответить было нечего.

У Цзян Чэна голова пошла кругом. Стиснув зубы, он процедил:

– Едва приехал – уже нашёл себе приключений! Как так-то?

– Да как-как, – ухмыльнулся Вэй Усянь. – Помнишь, мы проезжали винную лавку с вывеской «Улыбка императора»? Так вот, вчера мне не спалось, я всё ворочался да крутился, ну и не стерпел: спустился в городок, а потом вернулся обратно с парочкой сосудов. В Юньмэне подобного вина не попробуешь.

– И где оно? – спросил Цзян Чэн.

– Не успел я перелезть через стену – даже одной ногой ещё на эту сторону не ступил, – тут он меня и застукал, – ответил Вэй Усянь.

– Ну и свезло тебе, братец Вэй. Наверное, он только вышел в дозор, и ты попался на горяченьком, – предположил кто-то из юношей.

– Тем, кто возвращается ночью, до конца часа Кролика не дозволено заходить внутрь, – подал голос Цзян Чэн. – Как же это он тебя впустил?

Вэй Усянь развёл руками:

– А он и не впустил. Ещё потребовал, чтобы я убрал ногу, которую уже перекинул через стену. И как бы, по-твоему, я её убрал? Потом он одним махом взлетел ко мне – и спрашивает, что это у меня в руках.

У Цзян Чэна возникло нехорошее предчувствие – даже голова разболелась.

– И что ты ответил?

– «Это „Улыбка императора“! Давай я поделюсь с тобой, а ты сделаешь вид, что меня тут не было».

– В Облачных Глубинах крепкие напитки под запретом. Нарушение влечёт серьёзное наказание, – вздохнул Цзян Чэн.

– Вот и он так сказал. А я говорю: «Ты мне лучше ответь, у вас хоть что-нибудь не под запретом?» Он, кажется, слегка рассердился и велел мне пойти посмотреть на Стену Наставлений. Но давайте начистоту: кому охота читать эти три тысячи правил, ещё и написанных в древнем стиле? Вот ты их читал? А ты? Я, во всяком случае, нет. Чего сердиться-то?

– И верно! – согласились все остальные и один за другим принялись жаловаться на бессмысленные, устаревшие правила Облачных Глубин, жалея лишь о том, что не свели дружбу с Вэй Усянем раньше. – В каком ещё клане больше трёх тысяч разных правил? Как там? «В Облачных Глубинах запрещено убивать живых существ, запрещено самовольно устраивать драку, запрещён разврат, запрещены ночные прогулки, запрещено шуметь, запрещено бегать...» Это ещё куда ни шло, но есть и что-то вроде «запрещено смеяться без причины, запрещено сидеть в неподобающей позе, запрещено есть больше трёх порций...»

– Что-что? Драки тоже запрещены? – поспешил уточнить Вэй Усянь.

– Запрещены, – подтвердил Цзян Чэн. – Только не говори, что вы с ним устроили драку.

– Устроили. И разбили сосуд «Улыбки императора».

Все хлопнули ладонями по бёдрам и с досадой застонали.

Хуже уж точно быть не могло, а потому Цзян Чэна заинтересовало другое:

– Ты же принёс два сосуда. Куда дел второй?

– Выпил.

– И где это?

– Да как раз перед ним. Сказал: «Ну и ладно. Раз в Облачных Глубинах вино под запретом, я не буду заходить внутрь. Прямо тут всё и выпью – уж тогда это не будет считаться нарушением». И действительно выпил. Залпом до дна у него на глазах.

– А потом?..

– Потом мы подрались.

– Братец Вэй, – вздрогнул потрясённый Не Хуайсан, – ну ты и дерзкий!

– А Лань Чжань в бою неплох, – заметил Вэй Усянь, изогнув брови.

– Смерти ищешь, братец Вэй! Чтобы Лань Чжаня посадили в лужу – такого ещё не случалось. Теперь жди: явится по твою душу. И смотри поосторожней: хоть Лань Чжань не посещает занятия вместе с нами, в клане Лань за наказания отвечает именно он.

– Да чего тут бояться?! – отмахнулся Вэй Усянь. – Все говорят, что этот Лань Чжань с детства одарён талантами. Раз уж он умён не по годам, то давно вызубрил все уроки своего дяди. Целыми днями сидит взаперти и совершенствуется. Где там ему найти время ещё за мной следить! Да я...

Не успел он закончить фразу, как ученики, проходя мимо резного окна, увидели в комнате Орхидей чинно сидящего юношу в белых одеяниях, с подвязанными длинными волосами и налобной лентой. Юноша тот кинул на них холодный взгляд, с ног до головы источая льдистую чистоту и строгость.

С десяток открытых ртов тотчас же захлопнулись, словно на них наложили заклятие молчания. Все молча вошли в комнату Орхидей, молча выбрали себе места и так же молча оставили вокруг письменного стола Лань Ванцзи пустое пространство.

Цзян Чэн похлопал Вэй Усяня по плечу и прошептал:

– По твою душу. Ну, дальше давай сам, удачи.

Повернув голову, Вэй Усянь сумел рассмотреть Лань Ванцзи сбоку. Ресницы у него были длинные и тонкие, осанка безупречная, взгляд устремлён вперёд – словом, само изящество и утончённость. Только Вэй Усянь вознамерился открыть рот и завязать беседу, как в комнату вошёл Лань Цижэнь.

Лань Цижэнь был мужчиной высоким и худым, с прямой, как стрела, спиной и вовсе не старым, хотя и отрастил чёрную козлиную бородку. Если учесть, что в семье Лань из поколения в поколение рождались писаные красавцы, внешность его была вполне благообразной. Жаль, от него веяло чем-то жёстким и закоснелым – неудивительно, что его прозвали стариканом.

В руках Лань Цижэнь держал пухлый свиток, а когда развернул его, один конец упал на пол и укатился далеко вперёд. Учитель с ходу принялся зачитывать правила клана Гусу Лань, и при первых же словах ученики помрачнели. Вэй Усяня взяла тоска, взгляд его метался по сторонам, пока наконец не остановился на Лань Ванцзи, сидевшем сбоку. В лице того читалось неподдельное внимание, которому Вэй Усянь немало удивился: «И как можно на полном серьёзе вникать в эту чушь?»

Вдруг Лань Цижэнь бросил свиток и холодно усмехнулся:

– Поскольку выбитое на камне никто не читает, я огласил каждое правило одно за другим. Посмотрим, какой нарушитель теперь попробует отговориться незнанием. Но, похоже, кое-кого не устраивает содержание урока. Что ж, обсудим другую тему.

Эти слова грозой нависли над головами всех, кто находился в комнате Орхидей, но Вэй Усянь нутром почуял, что выпад нацелен в него.

И в самом деле – Лань Цижэнь продолжил:

– Вэй Ин.

– Здесь, – отозвался Вэй Усянь.

– Задам тебе вопрос. Оборотни, демоны, мертвяки и чудища – это одно и то же?

– Нет, – с улыбкой ответил Вэй Усянь.

– Почему нет? Каковы различия?

– Оборотнями становятся нечеловеческие живые существа, демонами становятся живые люди, мертвяками становятся мёртвые люди, чудищами – нечеловеческие неживые существа.

– Понятия «оборотень» и «чудище» легко спутать. Рассмотри отличие на примере.

– Да легко, – хмыкнул Вэй Усянь и указал на развесистое дерево за окном. – Например, если это живое дерево лет за сто подхватит тут заразу учёности, встанет на путь совершенствования, пробудит в себе сознание и примется вредить людям, это будет оборотень. А если я возьму топор и срублю его, останется пень, и вот когда он встанет на путь совершенствования и превратится в некую духовную сущность, это уже будет чудище.

– Род занятий основателя клана Цинхэ Не?

– Мясник.

– Герб клана Ланьлин Цзинь – белый пион. Какого он сорта?

– «Золотые искры на гребне волны»^[27].

– Первый из бессмертных, кто предпочёл возвышать собственный клан, а не школу?

– Основатель клана Цишань Вэнь, Вэнь Мао.

Вэй Усянь отвечал уверенно, без запинки, зато у остальных учеников сердце так и заходилось. Они вздыхали с облегчением, но в то же время возносили молитвы, чтобы Вэй Усянь ни в коем случае не попал впросак, не сбился и не дал Лань Цижэню повода спрашивать других.

Учитель, однако, произнёс:

– Как воспитанник клана Юньмэн Цзян, ты слышал об этом множество раз и давно должен был выучить всё наизусть. Гордиться тут нечем. Задам другой вопрос. Жил один палач, были у него родители, жена и дети, и при жизни он казнил более сотни людей. Погиб от несчастного случая на улице, труп его пролежал на солнце семь дней, взрастил в себе обиду и ненависть и начал причинять людям вред. Твои действия?

На этот раз Вэй Усянь медлил с ответом. Остальные решили, что вопрос поставил его в тупик, а потому сидели как на иголках.

– Нечего на него смотреть! Тоже думайте над ответом. В книги не подглядывать! – прикрикнул Лань Цижэнь.

Ученики отдёрнули руки от книг, подготовленных заранее – чтобы в случае чего найти там подсказку. Теперь в тупике оказались все: погиб от несчастного случая на улице, пролежал на солнце семь дней – то ли обычный мертвяк, то ли свирепый мертвец. Попробуй тут разберись! Только бы старикан не вызвал кого-то ещё, ведь правильный ответ знает он один.

Видя, что Вэй Усянь всё раздумывает и молчит, Лань Цижэнь произнёс:

– Ванцзи, расскажи ему, как дóлжно поступить.

Изящество и легкомыслие

Глава 14

Лань Ванцзи даже не взглянул на Вэй Усяня.

Кивнув, он бесстрастно заговорил:

– Шаг первый – наставить на путь истинный. Шаг второй – усмирить. Шаг третий – уничтожить. Сначала следует обратиться к родным почившего, узнать о желании, которое он не успел осуществить при жизни, и исполнить его, чтобы дух захотел уйти на перерождение. Если это невозможно, упокоить силой. Если же он виновен в тяжком преступлении и затаённая обида в нём слишком сильна, уничтожить решительно и бесповоротно. Все последователи сокровенного учения должны строго придерживаться данного порядка. Ошибки недопустимы.

Ученики облегчённо выдохнули, вознося Небесам благодарения за то, что старикан спросил Лань Ванцзи. Если бы отвечать пришлось кому-то из них, они бы точно ненароком пропустили шаг или перепутали, что за чем идёт.

– Безупречный ответ, – удовлетворённо кивнул Лань Цижэнь и, помолчав, продолжил: – Как совершенствующиеся или как простые люди, вы должны к любому делу подходить столь же основательно. Если кто-то задирает нос только потому, что смог одолеть слабых тварей на землях своего клана или дерзкими выходками заработать себе пустую славу, человек этот рано или поздно навлечёт на себя позор.

Вэй Усянь приподнял брови и взглянул на Лань Ванцзи.

«Старикан-то обо мне говорит. Даже своего лучшего ученика на урок позвал, чтобы поставить его мне в пример», – подумал он и выдал:

– У меня есть вопрос.

– Говори, – разрешил Лань Цижэнь.

– Да, первый шаг – наставление, но зачастую оно невозможно. «Исполнить прижизненное желание» – легко сказать, если покойник хотел новую одежду. А как быть, если он, к примеру, мечтал поквитаться с врагом и стереть с лица земли весь его род?

– В таком случае следует его усмирить, а при необходимости – уничтожить, – ответил Лань Ванцзи.

– Какое расточительство, – тонко улыбнулся Вэй Усянь. Помолчав, он добавил: – Вообще-то я знал ответ, просто думал над четвёртым способом.

– Ни о каком четвёртом способе я никогда не слышал, – заявил Лань Цижэнь.

– Понятно, что палач превратился в свирепого мертвеца: это следует из того, как он умер, – продолжал Вэй Усянь. – Но раз при жизни он казнил более сотни человек, почему бы не раскопать их могилы, не пробудить в них обиду и не собрать их вместе, чтобы использовать в борьбе со свирепым мертвецом...

Лань Ванцзи наконец повернулся и посмотрел на него. Лицо его оставалось всё таким же бесстрастным, лишь брови слегка нахмурились.

– Невежда! – закричал Лань Цижэнь; он так разгневался, что даже его козлиная бородка затряслась.

Ученики замерли в изумлении.

Лань Цижэнь так и подорвался с места:

– Мы укрощаем демонов и истребляем злых тварей именно для того, чтобы наставить их на путь истинный! Ты же предлагаешь пробуждать в них обиду! Не только перевернул всё с ног на голову, но и попрал основы морали!

– Некоторых тварей наставлять бесполезно, так почему бы не найти им применение? – возразил Вэй Усянь. – Когда Великий Юй^[28] обуздывал воды потопа, изменение русла рек оказалось лучшим решением, а возведение насыпей – худшим. Усмирение – это те же насыпи. Так, может, и нам стоит... – Лань Цижэнь швырнул в него книгой, но Вэй Усянь ловко увернулся и с невозмутимым видом продолжил нести чушь: – Духовная сила – светлая энергия. Сила обиды и ненависти – тёмная энергия. Светлая энергия накапливается в даньтяне^[29] и позволяет раскалывать горы и осушать моря. Если её можно использовать, почему тёмную нельзя?

В тот же миг от Лань Цижэня прилетела вторая книга.

– Тогда ответь мне вот на какой вопрос! – сурово потребовал он. – Можешь ли ты поручиться, что тёмная энергия будет тебе послушна и никому не причинит вреда?

– Об этом я пока не думал! – признался Вэй Усянь, увернувшись от очередной книги.

– Только подумай – и мир совершенствующихся сотрёт тебя с лица земли! Вон! – в ярости заорал Лань Цижэнь.

Вэй Усянь только этого и ждал.

Полдня счастливчик слонялся по Облачным Глубинам и груши околачивал, а когда уроки подошли к концу, ученики еле его отыскали: он сидел на черепичном карнизе высоченной стены и пожёвывал травинку. Подпирая щёку правой рукой, он облокотился на одну ногу, а вторую свесил вниз и покачивал ею в воздухе.

Юноши столпились у стены и начали ему махать.

– Братец Вэй! Ну ты даёшь! Старикан велел тебе убираться вон, а ты и убрался! Ха-ха-ха!..

– Он даже не сразу понял, что произошло. А потом аж позеленел от гнева!

– Какой вопрос, такой и ответ. Он сказал убираться вон – я убрался. Чего ещё ему от меня надо? – отозвался Вэй Усянь, держа в зубах травинку.

– Почему мне кажется, что с тобой старикан особенно строг? Только тебя и ругает, – заметил Не Хуайсан.

– И поделом, – хмыкнул Цзян Чэн. – Что за ответ такой? Ладно дома, но городить всякую чушь перед Лань Цижэнем?

Точно смерти ищет!

– Ему бы любой ответ не угодил, так почему не сказать всё как есть? Да и не пытался я его задеть – просто говорил что думаю.

Немного поразмыслив, Не Хуайсан переменился в лице: теперь на нём разом отразились зависть, восхищение и надежда.

– Надо признать, братец Вэй высказал интересную мысль. Чтобы накопить духовную энергию и сформировать золотое ядро, надо в поте лица трудиться на пути совершенствования не один год. Особенно такому, как я, ведь мой талант, похоже, ещё в утробе матери собака погрызла. Зато тёмной энергии хватает у свирепых мертвецов. Вот было бы здорово просто взять её и использовать.

Это самое золотое ядро формировалось на определённом уровне совершенствования и позволяло накапливать и использовать духовные силы. Когда оно крепло, мастерство начинало расти намного быстрее, пока не достигало вершины. В противном случае совершенствующийся рисковал остаться на низком уровне. Для ученика из именитого клана признаться, что сформировал золотое ядро в поздние годы, – настоящий позор. Тем не менее Не Хуайсан стыда за себя не испытывал.

– То-то же! Почему бы и нет? – усмехнулся Вэй Усянь.

– Хватит. Говори что хочешь, но не вздумай в самом деле ступить на кривую дорожку, – предупредил его Цзян Чэн.

– Я иду по широкому светлому пути. С чего бы мне сворачивать на тёмную тропку да на узкие мостки? Окажись всё так просто, там было бы не протолкнуться. Не волнуйся: меня спросили, я ответил – не более, – улыбнулся Вэй Усянь. – Эй, ребята, вы идёте? До отбоя ещё далеко, давайте-ка поохотимся на фазанов.

На него тут же напустился Цзян Чэн:

– Какое «поохотимся на фазанов»? С чего ты взял, что они здесь водятся?! Да и вообще: Лань Цижэнь велел передать, что ты должен три раза переписать раздел «Высший долг» из «Благочестия и праведности». Мол, чтобы хорошенько уяснил, что такое законы Небес и основы морали.

«Благочестие и праведность» – так назывался свод правил клана Лань. Правил этих было так много, что Лань Цижэнь переработал их и собрал в один толстенный том, бóльшую часть которого составляли разделы «Ритуал» и «Высший долг».

Вэй Усянь выплюнул травинку и отряхнул пыль с сапог.

– Три раза? Да там и одного хватит, чтобы вознестись. Я не из семьи Лань и не собираюсь жениться на ком-то из них, чтобы войти в клан, – так с какой радости мне переписывать их правила? Даже не подумаю.

– Я перепишу за тебя! Я всё перепишу! – затараторил Не Хуайсан.

– Кто любезен просто так, тот предатель или враг. Ты хочешь что-то взамен, да?

– Твоя правда, – признал Не Хуайсан. – Братец Вэй, знаешь, у старикана есть ужасная привычка. Он...

Юноша вдруг замолчал на полуслове и, прикрывшись веером, сухо кашлянул в сторону. Вэй Усянь сразу понял: что-то не так. Он повёл взглядом – и, конечно же, под старым раскидистым деревом оказался Лань Ванцзи с Бичэнем за спиной. Он стоял и смотрел в их сторону, красивый, точно выточенный из нефрита, а на лице и одежде играли солнечные блики и тени от листвы. Однако под его недружелюбным взглядом все словно в ледяную прорубь окунулись. Должно быть, Лань Ванцзи привлекли их крики, а потому ученики поспешно захлопнули рты.

Только Вэй Усянь спрыгнул со стены и окликнул:

– Братец Ванцзи!

Лань Ванцзи в тот же миг развернулся и пошёл своей дорогой.

Вэй Усянь в восторге помчался за ним.

– Братец Ванцзи, подожди меня!

Но фигура в струящихся белых одеждах мелькнула за деревом и бесследно исчезла. Лань Ванцзи ясно дал понять, что к беседе не расположен.

Глянув ему вслед, Вэй Усянь разочарованно обернулся и пожаловался остальным:

– Ну вот, не обращает на меня внимания.

– Да уж, – вздохнул Не Хуайсан. – Похоже, он и впрямь на дух тебя не переносит. Лань Ванцзи обычно... Нет, прежде он вообще никогда не нарушал этикет.

– Уже на дух не переносит? – удивился Вэй Усянь. – Я-то как раз собирался признать свои ошибки.

– Только сейчас? – съязвил Цзян Чэн. – Поздновато будет! Он, как и дядя, наверняка думает, что ты порочен до мозга костей. Даже внимания на тебя не обратил – поди, посчитал это ниже своего достоинства.

– Обратил, не обратил – какая разница? – отмахнулся Вэй Усянь. – Как думаешь, он красивый?

Так и не получив ответа, Вэй Усянь поразмыслил и решил, что Лань Ванцзи и в самом деле весьма красив. Он хотел было недовольно скривить губы, но передумал.

Через три дня Вэй Усянь наконец узнал, чтó это за дурная привычка учителя Лань Цижэня.

Он не только вёл невыносимо долгие и нудные уроки, но и любил устраивать письменные проверки знаний: об истории возникновения и развития кланов, разделе сфер влияния, изречениях прославленных совершенствующихся, родословных...

Слушая всё это на занятиях, ученики будто внимали какой-то заумной чуши, а когда приходило время отвечать по памяти, чувствовали себя отданными в рабство невольниками.

Не Хуайсан, который к тому времени уже пару раз помог Вэй Усяню переписать «Высший долг», перед проверкой жалобно умолял:

– Пожалуйста, братец Вэй, я обучаюсь в Гусу уже третий год! Если не получу хотя бы «хорошо», брат мне точно ноги переломает! Прямые и побочные линии родства, главные и боковые ветви клана... Да мы, дети известных семей, даже в собственных родственниках путаемся и всех, кто отстоит на две степени, без разбора зовём дядями и тётями! Попробуй запомни, кто там кому кем приходится в чужих кланах!

В итоге шпаргалки так и летали по всей комнате – правда, недолго: посреди экзамена заявился Лань Ванцзи и поймал зачинщиков с поличным. Воспылав безудержным гневом, Лань Цижэнь разослал их кланам срочные письма с жалобами. Вэй Усяня он просто возненавидел: если раньше ему и попадались неуёмные ученики, то они сидели на попе ровно, не осмеливаясь выкинуть что-нибудь эдакое. Однако с появлением Вэй Ина все, кому не хватало духу, вдохновились дурным примером и преисполнились храбрости, принялись разгуливать по ночам да распивать горячительные напитки, и с каждым днём становилось только хуже. Опасения Лань Цижэня подтвердились: Вэй Ин и правда оказался серьёзной угрозой человечеству!

«Ин всегда был таким. Пожалуйста, преподайте ему урок, учитель Лань», – написал в ответ Цзян Фэнмянь.

И Вэй Усяня снова наказали.

Поначалу он не воспринял это всерьёз. До сих пор от Вэй Усяня только и требовалось, что тексты переписывать, благо всегда находились добровольцы, готовые сделать работу за него. Однако в этот раз всё изменилось.

– Братец Вэй, я и рад бы помочь, да не смогу, – сказал Не Хуайсан. – Придётся тебе самому тянуть лямку.

– Как так? – не понял Вэй Усянь.

– Стари... учитель Лань велел тебе переписать «Высший долг» и «Ритуал».

Из всех двенадцати разделов «Ритуал» был самым большим. В нём приводились каноны и цитировались классики, да и вообще он был жутко заковыристым, напичканным редкими иероглифами. Перепиши хоть раз – и потеряешь всякую волю к жизни. Перепиши десять – и мигом вознесёшься на Небеса.

– Ещё он пригрозил, чтобы никто не путался с тобой и не помогал, пока наказание не окончено, – добавил Не Хуайсан.

– А как он узнает, помогал мне кто или нет? Неужели приставит неусыпного стража? – поинтересовался Вэй Усянь.

– Так и есть, – подтвердил Цзян Чэн.

– ...Чего? – переспросил Вэй Усянь.

– Больше никаких прогулок. Он велел тебе идти в библиотеку: переписывать правила и сокрушённо размышлять о своих проступках. И, конечно же, рядом будет бдеть неусыпный страж. Сказать кто, или сам догадаешься?

Библиотека.

Одна бамбуковая циновка, один деревянный стол, два подсвечника и два человека.

По одну сторону стола чинно восседал «страж», по другую – Вэй Усянь, переписавший от силы десяток страниц «Ритуала». У него уже пухла голова и ныло сердце от тоски, поэтому он отложил кисть, чтобы перевести дух, и устремил взгляд прямо перед собой.

В Юньмэне ему завидовали многие девушки: конечно, учиться вместе с самим Лань Ванцзи! Они говорили, что в клане Лань во все времена мужчин-красавцев имелось в избытке, но даже среди них особенно выделялись Два Нефрита нынешнего поколения. Если раньше не удавалось как следует рассмотреть Лань Ванцзи, то теперь, наблюдая за ним, Вэй Усянь перескакивал с одной мысли на другую: «Хорош. И стать, и лицо, и манеры – никакого изъяна. Вот бы те девушки его сейчас увидели! Целыми днями весь такой суровый, будто преисполнился лютой ненависти к целому миру или родителей оплакивает. Что толку от красивого лица?»

Лань Ванцзи переписывал древние книги, недоступные для других учеников. Он медленно, ровно водил кистью, оставляя на бумаге чёткие и твёрдые линии.

– Какой изящный почерк! Просто превосходный! – не удержавшись, воскликнул Вэй Усянь.

Лань Ванцзи и бровью не повёл.

Нечасто Вэй Усянь так долго держал рот на замке.

«Часами сидеть рядом с этим занудой – и так каждый день целый месяц. Выживу ли я вообще?» – горько подумал он.

И в следующий миг подался вперёд.

Изящество и легкомыслие

Глава 15

Вэй Усянь всегда мог с лёгкостью отыскать себе развлечение, но особенно преуспел в искусстве находить радость среди страданий. Теперь же ему за неимением лучшего оставалось только забавляться с Лань Ванцзи.

– Братец Ванцзи! – позвал он.

Лань Ванцзи не шелохнулся.

– Ванцзи, – вновь попытался Вэй Усянь.

Тот будто его и не слышал.

– Лань Ванцзи. Лань Чжань!

Тот остановил кисть, поднял голову и смерил его ледяным взглядом.

Вэй Усянь отпрянул и поднял руки перед собой.

– Не надо на меня так смотреть. Я звал тебя Ванцзи – ты не откликнулся. Вот и пришлось пустить в ход первое имя. Если не нравится, можешь меня тоже по первому имени назвать!

– Опусти ноги, – произнёс Лань Ванцзи.

Вэй Усянь сидел в крайне неподобающей позе: весь перекосился, опираясь на согнутые колени. Увидев, что наконец-то удалось заставить Лань Ванцзи открыть рот, он тут же возликовал в душе, словно тучи разошлись и показалась долгожданная луна. Он послушно убрал ноги, зато подался вперёд и облокотился на письменный стол – как была его поза непристойной, так и осталась.

– Лань Чжань, хочу тебя кое о чём спросить, – серьёзно заговорил Вэй Усянь. – Ты... правда меня на дух не переносишь?

Лань Ванцзи опустил взгляд, и на его нефритовые щёки легли смутные тени от ресниц.

– Да ладно тебе! Сказал пару слов – и опять нос воротишь. Я признаю вину и приношу извинения. Посмотри на меня, – торопливо добавил Вэй Усянь и, помолчав, продолжил: – Даже не взглянешь? Ну, как хочешь. Тогда я буду говорить, а ты слушай. Той ночью я один был неправ. Я совершил ошибку. Мне не следовало перелезать через стену, не следовало пить вино, не следовало затевать драку. Но, клянусь, у меня и в мыслях не было тебя задирать! Я правда не читал все эти ваши правила. В клане Цзян они нигде не записаны, передаются только на словах. Иначе я ни за что бы так не поступил!

«Иначе, – подумал он, – я прикончил бы сосуд „Улыбки императора“ не у тебя перед носом, а сунул бы его за пазуху, пронёс к себе в комнату и уже там выпил тайком. Пил бы каждый день, пил бы вместе со всеми, пока не напился допьяна!»

– Но говоря начистоту, – продолжил Вэй Усянь вслух, – кто первым начал драку? Ты и начал. Если бы ты не принялся распускать руки, мы бы уж как-нибудь договорились, нашли общий язык. Однако кое-кто взял и замахнулся на меня – как я мог не ответить ударом на удар? Тут нельзя валить вину на меня одного. Лань Чжань, ты вообще слушаешь? – Он щёлкнул пальцами. – Второй братец Лань, сделай милость, одари меня взглядом!

– Перепишешь ещё раз, – сказал Лань Ванцзи, по-прежнему не поднимая головы.

Вэй Усянь тут же обмяк всем телом и заканючил:

– Ну не надо так! Я был неправ.

– В душе ты не испытываешь ни капли раскаяния, – беспощадно припечатал Лань Ванцзи.

В ответ Вэй Усянь, растеряв всякое достоинство, зачастил:

– Прости-прости-прости-прости-прости-прости-прости! Буду просить прощения столько раз, сколько потребуешь! Да если захочешь, я и на колени встану!

Когда Лань Ванцзи отложил кисть, Вэй Усянь посчитал, что у того наконец-то лопнуло терпение и зачесались руки. Он уже хотел нацепить на лицо улыбку и захихикать, как вдруг обнаружил, что губы словно приклеились друг к другу – тут уж стало не до смеха.

Переменившись в лице, он изо всех сил замычал:

– М-м? М-м-м!

Лань Ванцзи смежил веки и издал тихий вздох. Потом открыл глаза, снова принял невозмутимый вид и взялся за кисть, будто ничего не произошло. Хотя Вэй Усянь был наслышан о бесчеловечном заклятии молчания семьи Лань, в глубине души ему не верилось, что такое злодейство существует на самом деле. Он старался как мог, но только расцарапал губы в кровь, а рот открыть так и не сумел. После тщетных страданий он схватил бумагу и налёг на кисть. Закончив, Вэй Усянь швырнул лист Лань Ванцзи.

Тот мельком взглянул – и сразу же скомкал бумагу и выбросил прочь, сказав лишь одно слово:

– Вздор.

Вэй Усянь с досадой крутанулся на циновке, размалевал другой листок и хлопнул его на стол перед Лань Ванцзи. И вновь лист превратился в бумажный комок и полетел на пол.

Так Вэй Усянь и сидел молча под действием заклятия, а как только закончил переписывать правила, оно и спало. Когда он явился в библиотеку на следующий день, комки бумаги уже кто-то убрал.

Душевные раны Вэй Усяня заживали быстро. Ещё вчера он страдал от заклятия молчания – и не прошло получаса, как ему опять нестерпимо захотелось почесать языком. Только Вэй Усянь, голова бедовая, открыл рот и брякнул пару слов, ему прилетело тем же заклятием. Не в силах разомкнуть губы, он тотчас принялся калякать что-то на бумаге, затем подсунул свою мазню Лань Ванцзи – и скомканный лист отправился на пол. В том же духе прошёл и третий день.

Так и повторялась эта история раз за разом вплоть до последнего дня наказания. В тот день Вэй Усянь, по мнению Лань Ванцзи, повёл себя как-то странно.

За всё время в Гусу никто не видел, чтобы Вэй Усянь носил меч как подобает; оружие просто валялось где попало. Однако в этот раз меч он принёс с собой и подчёркнуто положил на край стола. Даже не стал, как обычно, без устали допекать Лань Ванцзи. На удивление смирный, Вэй Усянь и слова не сказал – только сел и сразу взялся за кисть.

У Лань Ванцзи не нашлось повода для заклятия молчания, и он принялся следить за подопечным в оба глаза, будто не мог поверить в такую внезапную покладистость.

Вэй Усяня и впрямь хватило ненадолго: вскоре он взялся за старое и протянул очередной лист бумаги: мол, давай, посмотри.

Лань Ванцзи было подумал, что тот опять накорябал какой-нибудь вздор, но всё же скользнул взглядом по бумаге. К его удивлению, там оказался рисунок: на нём юноша в строгих одеждах чинно сидел у окна и безмятежно читал книгу. Чертами и выражением лица он был вылитый Лань Ванцзи.

Видя, что тот не торопится отводить взгляд, Вэй Усянь улыбнулся, с вызовом приподнял брови и подмигнул. Намёк угадывался без слов: «Ну, похож? Нравится?»

– Тебе дано время, но ты не переписываешь книги, а занимаешься мазнёй. Мне кажется, ты и не желаешь, чтобы с тебя сняли наказание, – медленно проговорил Лань Ванцзи.

Вэй Усянь подул на небрежно проведённую линию, которая ещё не успела подсохнуть, и будто между прочим заметил:

– Я уже закончил. Больше ты меня здесь не увидишь.

Длинные пальцы Лань Ванцзи, скользившие по желтоватым листам книги, казалось, на мгновение замерли и только потом перелистнули страницу. Вопреки ожиданиям он не прибегнул к заклятию молчания.

Увидев, что шутка не удалась, Вэй Усянь небрежно перебросил рисунок Лань Ванцзи:

– Дарю.

Листок упал на циновку, но Лань Ванцзи не выказал желания его поднять. За эти дни Вэй Усянь чего только не писал: ругался, льстил, каялся, молил о прощении и просто нёс всякую околесицу. Ко всем его выходкам Лань Ванцзи относился с одинаковым равнодушием, и Вэй Усянь уже так привык, что даже в голову не брал.

Но внезапно он спохватился:

– Совсем забыл! Нужно тебе кое-что добавить.

Вэй Усянь подхватил своё творение и снова взялся за кисть. Добавив пару штрихов, он посмотрел на портрет, потом перевёл взгляд на натурщика – и покатился по полу от смеха. Лань Ванцзи отложил книгу и бросил взгляд на рисунок. Теперь у него в волосах красовался цветок.

Уголки его губ дрогнули.

Вэй Усянь поднялся с пола и затараторил:

– Вздор, верно? Я знал, это слово ты и скажешь. Может, выберешь другое? Или хотя бы добавишь что-нибудь?

– Полнейший вздор, – равнодушно выдал Лань Ванцзи.

Вэй Усянь захлопал в ладоши:

– Наконец-то добавил слово! Вот спасибо!

Лань Ванцзи отвёл глаза и вновь взялся за книгу. Один взгляд – и он тут же отшвырнул её подальше, словно обжёгся.

Читал-то Лань Ванцзи сборник буддийских сутр, но теперь узрел на его страницах переплетённые друг с другом обнажённые тела. Откровенная пошлость! Духовный трактат кто-то подменил, и тот превратился в сборник картинок весеннего дворца^[30], который прятался под благочестивой обложкой.

Много ума не надо, чтобы понять, кто приложил руку к этому доброму делу. Хитрец отвлёк внимание Лань Ванцзи рисунком, чтобы улучить случай. К тому же Вэй Усянь даже не удосужился скрыть свою причастность. Он всё так же сидел на месте и безудержно хохотал, тарабаня ладонью по столу:

– Ха-ха-ха-ха!

Книга шлёпнулась на пол.

Лань Ванцзи, будто спасаясь от ядовитой змеи, отскочил в угол комнаты и возмущённо взревел:

– Вэй Ин!..

От хохота Вэй Усянь едва не закатился под письменный стол.

Он с трудом приподнял руку.

– Здесь я! Здесь!

В тот же миг Лань Ванцзи взялся за Бичэнь. Вэй Усянь ещё ни разу не видел, чтобы этот сдержанный юноша настолько выходил из себя.

Тогда он второпях схватил собственный меч, слегка вытащил его из ножен и напомнил:

– Манеры, второй молодой господин Лань! Где ваши манеры? Я сегодня тоже при оружии. Случись драка – и кто знает, что станется с библиотекой. Она ещё нужна вашей семье в целости и сохранности, а?

Он предвидел, что Лань Ванцзи попытается прикрыть смущение гневом, потому и захватил с собой меч: на случай, если в порыве негодования противник вздумает проделать в нём дыру. Лань Ванцзи направил на него остриё Бичэня. В светлых глазах кипел такой гнев, что, казалось, он вот-вот раскалённой лавой хлынет наружу.

– Что же ты за человек такой?!

– А что я за человек? Вроде как мужчина! – ответил Вэй Усянь.

– Бесстыдник! – с осуждением изрёк Лань Ванцзи.

– А чего тут стыдиться? – возразил Вэй Усянь. – Только не говори, что тебе не приходилось видеть такие штуки. Всё равно не поверю.

Кое в чём Лань Ванцзи был далёк от идеала: совершенно не умел ругаться. Он долго пытался обуздать свои чувства, потом наставил на Вэй Усяня клинок и с ледяным выражением лица потребовал:

– Выходи. Сразимся.

– Всё-всё, никаких драк, – покачал головой Вэй Усянь, прикинувшись паинькой. – Молодой господин Лань, ты разве не знаешь? В Облачных Глубинах самовольные драки запрещены.

Только он собрался поднять одиноко лежащую книжонку, как Лань Ванцзи вдруг шагнул вперёд, схватил её и потянул к себе. У Вэй Усяня внутри всё перевернулось: он тут же смекнул, что Лань Ванцзи нужна улика, чтобы донести на него.

– Зачем отбираешь? – с умыслом поинтересовался Вэй Усянь. – Мне-то казалось, ты не хочешь её смотреть. Неужели передумал? Если любопытно, отнимать силой ни к чему. Сказать по правде, для того я эту книжку и позаимствовал:

тебе показать. Посмотрим вместе картинки весеннего дворца, а там, глядишь, и подружимся. Есть ещё много...

Лицо Лань Ванцзи побелело.

– Я. Не. Буду. Это. Смотреть, – отчеканил он.

– Раз не будешь, зачем отнимаешь? Для тайной коллекции? Ну нет, так не пойдёт. Я сам взял её на время, так что как посмотришь, надо вернуть... – гнул своё Вэй Усянь. – Э-э-э, не подходи! Когда ты так близко, мне как-то не по себе. Давай лучше спокойно всё обсудим. Ты же не собираешься отдать эту книгу старшим? А если да, то кому? Старика... своему дяде? Второй молодой господин Лань, разве можно показывать такое учителю? Он наверняка заподозрит, что ты её уже полистал. А ты ведь у нас такой застенчивый, прямо на месте и умрёшь от стыда...

Лань Ванцзи направил поток духовной силы в свою правую руку, и книжка разлетелась на тысячи маленьких клочков. Подобно осенним листьям, они кружились в воздухе, а после снегом опустились на пол. Вэй Усянь ликовал: и дельце удачно провернул, и следы замести удалось. На душе полегчало, но он тут же скривил лицо, будто бы от досады.

– Эх ты, транжиришь дары Небес! – С этими словами он снял с волос клочок бумаги и предъявил побелевшему от гнева Лань Ванцзи. – Лань Чжань, всем ты хорош, только вот любишь сорить где попало. Скажи-ка, сколько листов ты за эти дни смял и раскидал по полу? А сегодня тебе и того показалось мало – аж принялся рвать книги целиком. Знаешь что? Сам порвал – сам и прибирайся, а я тут не при делах.

Конечно же, Вэй Усянь всегда и во всём был «не при делах».

Лань Ванцзи терпел это, терпел, но в конце концов терпение его лопнуло.

– Вон! – рявкнул он.

Вэй Усянь тут же ахнул:

– Ну ты даёшь! Вокруг только и твердят: Лань Чжань весь такой блистательный благородный муж, кладезь добродетелей, строго блюдёт ритуалы и безупречен в манерах. А оказывается, ты так себе. Разве не знаешь, что в Облачных Глубинах шуметь запрещено? Взял да крикнул: «Вон!» Тебе что, не впервой орать на людей?

Лань Ванцзи снова выхватил меч и направил прямо на него.

Вэй Усянь поспешно вспрыгнул на подоконник:

– Ладно, вон так вон. Уж в этом деле мне равных нет. Можешь не провожать!

Он выпрыгнул из окна библиотеки, расхохотался во весь голос, точно умалишённый, и сломя голову бросился через рощу. Там его уже поджидала компания юношей.

– Ну как? Он увидел? И что сказал? – засыпал его вопросами Не Хуайсан.

– Что сказал? Он же сейчас орал во всю глотку – вы не слышали, что ли?

На лице Не Хуайсана отразилось глубокое почтение.

– Ещё бы не слышали! Он велел тебе убираться вон. Братец Вэй, на моей памяти Лань Ванцзи никому такое не говорил! Как тебе это удалось?

Вэй Усянь просиял, довольный собой.

– Можете меня поздравить: сегодня я помог второму господину Ланю нарушить запрет на ругань! Сами видите, вся его хвалёная выдержка и пресловутое семейное воспитание против меня ничто.

– Твоё бахвальство – полное дерьмо! Чем здесь гордиться? По-твоему, это дело достойное – доводить людей до воплей «вон»? Взял да уронил честь семьи! – распекал его помрачневший Цзян Чэн.

– Даже если я признаю свою ошибку, он всё равно не обратит на меня внимания, – возразил Вэй Усянь. – Он день за днём изводил меня заклятием молчания. Что с того, если я его немного подразнил? Да и вообще, я предложил ему книжку с самыми благими намерениями! Эх, жалко мне твоих, братец Хуайсан, драгоценных картинок весеннего дворца. Я их даже не досмотрел, а ведь до чего хороши! Этот Лань Чжань совершенно ничего не смыслит в любви. Показал ему такое сокровище, а он ещё нос воротит. Какой красавец – и пропадает зря.

– Ничего не жалко! Бери сколько душе угодно! – заявил Не Хуайсан.

– Умудрился задеть за живое и Лань Ванцзи, и Лань Цижэня. Вот прибьют они тебя завтра – никто за трупом не придёт, – холодно усмехнулся Цзян Чэн.

Вэй Усянь только отмахнулся и приобнял его за плечи.

– А ты всё пророчишь дурное! Поживём – увидим. Столько раз возвращал мой труп домой – не оставишь и в этот раз.

Цзян Чэн отвесил ему пинка.

– Вон-вон-вон! Когда опять затеешь нечто подобное, избавь меня от подробностей! От зрелища тоже!

Изящество и легкомыслие

Глава 16

Той ночью Вэй Усянь спал, крепко вцепившись в меч – на случай, если заявятся два брюзги из семейки Лань, чтобы вытащить его из постели и покарать. Но время шло, а кругом всё так же стояла тишь да благодать.

Утром, не чуя ног от радости, примчался Не Хуайсан.

– Вот тебе свезло, братец Вэй! Старикан вчера отбыл в Цинхэ на совет кланов, так что занятий несколько дней не будет!

Что ж, старого брюзгу можно было сбросить со счётов, зато оставался молодой – тоже задачка не из лёгких! Вэй Усянь кубарем слетел с кровати, сияя от счастья и натягивая сапоги.

– Поистине снизошла на меня удача, осенили голову мою цветные облака, сами Небеса ниспослали благословение!

– Когда он вернётся, наказания тебе всё равно не избежать, – охладил его пыл Цзян Чэн, в стороне начищавший меч.

– Зачем живому думать о похоронах? – сказал Вэй Усянь. – Буду наслаждаться свободой, пока могу. Идём! Ни за что не поверю, что в этих горах не водятся фазаны.

Обняв друг друга за плечи, все трое прошагали мимо Изящной комнаты, приёмного зала Облачных Глубин.

Внезапно Вэй Усянь замер как вкопанный и воскликнул:

– Целых два брюз... два Лань Чжаня!

Из комнаты вышло несколько человек, впереди – двое прекрасных юношей, словно высеченных изо льда и нефрита. Оба были одеты в белое, у обоих за спинами виднелись мечи; кисточки на рукоятях, как и ленты на одеждах, развевал ветерок. Разнились эти юноши лишь манерой держаться и выражением лица. Вэй Усянь живо смекнул: если тот, что с каменным лицом, – Лань Ванцзи, то рядом с ним, мягкий и спокойный, – другой Нефрит клана Лань, Лань Сичэнь, именуемый также Цзэу-цзюнем.

Завидев Вэй Усяня, Лань Ванцзи нахмурился и бросил на него враждебный взгляд, но тут же отвёл глаза, уставившись вдаль, словно, посмотри он чуточку дольше в его сторону, осквернился бы так, что не отмыться.

Лань Сичэнь же, наоборот, улыбнулся:

– А вы...

– Цзян Ваньинь из Юньмэна, – почтительно поклонился Цзян Чэн.

Вэй Усянь последовал его примеру:

– Вэй Усянь из Юньмэна.

Лань Сичэнь ответил им столь же любезным поклоном.

– Брат Сичэнь, – пискнул Не Хуайсан.

Тот повернулся к нему.

– Хуайсан, я только что вернулся из Цинхэ. Брат справлялся о твоей учёбе. Как успехи? Осилишь науку в этом году?

– Ну, вполне вероятно... – Не Хуайсан сразу поник, будто тыквенный лист на морозе, и бросил на Вэй Усяня умоляющий взгляд.

– Цзэу-цзюнь, а куда вы направляетесь? – с ухмылкой поинтересовался тот.

– Нужно разобраться с водными тварями. У нас не хватало рук, поэтому я вернулся за Ванцзи, – ответил Лань Сичэнь.

– Брат, нет времени на болтовню, – холодно заметил Лань Ванцзи. – Дело не терпит отлагательств, нам пора идти.

– Стойте-стойте-стойте, – зачастил Вэй Усянь. – Я умею их ловить! Цзэу-цзюнь, захватили бы нас с собой, а?

Лань Сичэнь молча улыбнулся.

– Это против правил, – заявил Лань Ванцзи.

– Что значит «против правил»? В Юньмэне мы постоянно ловим водных тварей. Да и занятий у нас сегодня нет.

Юньмэн изобиловал озёрами и реками, да и водной нечисти там хватало с лихвой. Ученики клана Цзян и впрямь были искусными охотниками на тварей; кроме того, Цзян Чэн хотел оправдать доброе имя семьи, честь которой они умудрились уронить.

– Верно, Цзэу-цзюнь, наша помощь может вам пригодиться!

– Нет необходимости: клан Гусу Лань...

Но не успел Лань Ванцзи закончить фразу, как Лань Сичэнь улыбнулся и заговорил:

– Что ж, большое спасибо за содействие. Идите собирайтесь, и отправимся все вместе. Хуайсан, ты с нами?

Не Хуайсан был бы и рад поддержать компанию, но встреча с Лань Сичэнем напомнила ему о старшем брате. На сердце стало неспокойно, и ему не хватило духу присоединиться к всеобщему веселью.

– Пойду-ка я уроки повторю... – выразительно вздохнул он, надеясь, что Лань Сичэнь при случае замолвит за него словечко перед Не Минцзюэ.

Вэй Усянь и Цзян Чэн направились в свои комнаты: готовиться к охоте. Лань Ванцзи смотрел им вслед и хмурился в замешательстве.

– Брат, зачем брать их с собой? Охота на водных тварей не дурачество и не игра.

– Лучший ученик главы клана Цзян и его единственный сын хорошо известны в Юньмэне. Возможно, они способны не только дурачиться да играть, – ответил Лань Сичэнь.

Хоть Лань Ванцзи и промолчал, фраза «Позволю себе не согласиться» была отчётливо написана у него на лице.

– К тому же ты и сам хотел, чтобы он пошёл с нами, разве не так? – продолжил Лань Сичэнь.

Лань Ванцзи потрясённо застыл на месте.

– У тебя был такой вид, словно ты надеялся, что лучший ученик клана Цзян к нам присоединится, вот я и согласился.

Перед Изящной комнатой повисла тишина; даже воздух будто заледенел.

Спустя долгое время Лань Ванцзи с усилием выговорил:

– Ничего подобного.

Он хотел добавить в своё оправдание что-то ещё, но тут вернулись Вэй Усянь и Цзян Чэн, и разговор прервался. Вскочив на мечи, они всей компанией взмыли ввысь и отправились в путь.

Местом, где разбуянилась водная нечисть, оказался городок Цайи примерно в двадцати ли от Облачных Глубин.

Весь Цайи испещряли каналы; то ли это густая сеть речушек пересекала городок, то ли жилища лепились вплотную друг к другу по берегам протоков. Белые стены, серые черепичные крыши, запруженные лодками реки, а в лодках – мужчины, женщины да плетёные корзины. На берегу торговали всякой всячиной: цветами, овощами, фруктами, бобами, сластями, чаем, поделками из бамбука и шёлком.

Гусу располагался в области Цзяннань, к югу от реки Янцзы, так что здесь повсюду ласкал слух мягкий, приятный говор. Даже когда столкнулись нос к носу две лодки и опрокинулось несколько кувшинов вина, брань лодочников звучала как пение иволги. Хоть Юньмэн и славился своими озёрами, столько городков на воде там отродясь не увидишь.

Вэй Усянь нашёл это довольно занятным. Он даже раскошелился на пару кувшинов вина, один из которых отдал Цзян Чэну.

– Говор жителей Гусу звучит так сладко. Разве ж это ссора? Слышали бы они, как бранятся в Юньмэне, – перепугались бы до смерти... Чего ты на меня смотришь, Лань Чжань? Ну не купил я тебе вина, но это не потому, что я скупой, а потому, что у вас в клане крепкие напитки запрещены, забыл?

Задержавшись ненадолго в городке, компания погрузилась в десяток узких лодок и направилась к месту скопления водных тварей. Постепенно редели домики, замедлилось течение реки. Вэй Усянь и Цзян Чэн заняли по отдельной лодке и устроили состязание на скорость, успевая при этом прислушиваться к рассказам о местной нечисти.

Река вывела их к большому озеру, которое из-за своих лазурных вод получило название Билин^[31]. В окрестностях Цайи водная нечисть десятки лет вела себя тихо, но за последние месяцы участились случаи, когда в водах озера и речных протоках без причин тонули люди и целые торговые лодки. На днях Лань Сичэнь забросил в округе несколько сетей. Он рассчитывал поймать одну-две водные твари, но попалось около дюжины. Очистив лица мертвецов, он доставил их в город, вот только некоторых из них местные жители не опознали, и трупы эти так и остались безымянными. Вчера Лань Сичэнь снова расставил сети и, сам того не ожидая, снова получил богатый улов.

– Вряд они приплыли издалека, – заговорил Вэй Усянь. – Водные твари в большинстве случаев обитают там же, где утонули. Путешествовать их тянет крайне редко.

– Верно, – кивнул Лань Сичэнь. – Поэтому я решил, что дело серьёзное, и на всякий случай позвал с собой Ванцзи.

– Цзэу-цзюнь, водные твари очень умны. Продолжим грести не спеша – они возьмут да залягут на дно, и тогда мы будем искать их целую вечность. А если не найдём, как поступим? – спросил Вэй Усянь.

– Будем искать дальше. Это наш долг, – ответил Лань Ванцзи.

– С одними сетями? – осведомился Вэй Усянь.

– Да. Разве клан Юньмэн Цзян применяет другие способы? – спросил Лань Сичэнь.

Вэй Усянь улыбнулся, но ничего не ответил. Конечно же, клан Юньмэн Цзян тоже пользовался сетями, но, поскольку Вэй Усянь был хорошим пловцом, он просто-напросто прыгал в реку и вытаскивал водных тварей голыми руками. Способ этот был весьма опасный, а потому применять его Вэй Усянь не спешил. Если дойдёт до Лань Цижэня, одним выговором не отделаться.

Вэй Усянь поспешил сменить тему:

– Вот было бы замечательно, окажись у нас вещица, которая могла бы привлечь водных тварей, как приманка – рыбу. Или указать место, где они прячутся. Что-то вроде компаса.

– Глаза на воду – и гляди в оба. Опять увлёкся фантазиями, – буркнул Цзян Чэн.

– Совершенствование и полёты на мечах когда-то тоже были фантазиями, – возразил Вэй Усянь.

Он опустил взгляд и как раз вовремя скользнул им по лодке, на которой стоял Лань Ванцзи.

В голове мелькнула мысль, и Вэй Усянь крикнул:

– Лань Чжань, посмотри на меня!

Лань Ванцзи был начеку. Услышав крик, он невольно поднял голову и увидел, как Вэй Усянь бамбуковым шестом направил фонтан брызг в его сторону. Увернувшись от капель воды, Лань Ванцзи изящно оттолкнулся и легко перепрыгнул на другую лодку. Его захлестнул гнев: ну конечно, Вэй Усянь пошёл на охоту забавы ради!

– Опять твой вздор!

Но тут Вэй Усянь пнул лодку, на которой только что стоял Лань Ванцзи, подцепил её борт шестом и перевернул. Вцепившись в деревянные доски, к днищу пристали три водные твари, все с опухшими лицами и мертвенно-бледной кожей.

Разобравшись с ними, Лань Сичэнь с улыбкой спросил:

– Молодой господин Вэй, как ты узнал, что под лодкой кто-то есть?

– Всё просто! – откликнулся Вэй Усянь и постучал шестом по борту. – Дело в осадке. На лодке стоял один человек, но осадка была ниже, чем у тех, где стояло двое. Значит, что-то прицепилось к днищу.

– Тебе и в самом деле не занимать опыта, – похвалил его Лань Сичэнь.

Шест Вэй Усяня легко скользнул по воде, и лодка ускорила ход. Вскоре он поравнялся с Лань Ванцзи.

– Лань Чжань, я не нарочно плеснул в тебя водой. Эти твари очень умны; начни я объяснять, они бы услышали и тут же удрали. Эй, не делай вид, что меня здесь нет. Ну посмотри на меня, второй молодой господин Лань!

Лань Ванцзи наконец снизошёл до того, чтобы удостоить его взглядом.

– Зачем ты подплыл?

– Извиниться перед тобой, – искренне ответил Вэй Усянь. – За вчерашний вечер. Я был неправ.

Лицо Лань Ванцзи потемнело: должно быть, он ещё не забыл, как Вэй Усянь «извинялся» в прошлый раз.

– Что за кислый вид? – с притворным удивлением спросил Вэй Усянь. – Не бойся. Я правда пошёл с вами, чтобы помочь.

– Если так хочешь помочь, перестань чушь нести и плыви сюда! – предложил Цзян Чэн, не в силах больше выносить эту сцену.

– Сеть сдвинулась! – крикнул кто-то.

И действительно: сеть резко дёрнулась.

– Они здесь, здесь! – встрепенулся Вэй Усянь.

Густые длинные волосы чёрной вуалью окружили лодки. Пары бледных рук цеплялись за борта. Лань Ванцзи выхватил Бичэнь и обрубил с дюжину запястий слева – только и остались ладони с пальцами, крепко впившимися в дерево. Он уже собирался очистить правый борт, но тут мелькнула алая вспышка – и так же молниеносно вернулась в ножны Вэй Усяня.

Вода успокоилась, сеть вновь застыла. Хотя клинок летел с поразительной скоростью, Лань Ванцзи точно определил, что это духовное оружие высшего качества.

– Как зовётся твой меч? – с благоговением в голосе спросил он.

– Как угодно, – ответил Вэй Усянь.

Лань Ванцзи вперил в него взгляд.

Вэй Усяню подумалось, что тот не расслышал, а потому решил повторить:

– Как угодно.

Лань Ванцзи нахмурился, отказываясь верить своим ушам.

– У этого меча есть душа. Называть его как вздумается – значит проявлять неуважение.

Вэй Усянь вздохнул.

– Пораскинул бы ты чуток мозгами, а? Я не сказал, что зову его как угодно. Я сказал, что имя у него такое – Как Угодно. Вот, смотри, – добавил он и протянул Лань Ванцзи меч, чтобы тот сам взглянул и убедился. На ножнах, среди орнамента, были выгравированы два иероглифа древнего начертания – Суйбянь, или Как Угодно.

На мгновение Лань Ванцзи утратил дар речи.

Вэй Усянь пришёл ему на помощь:

– Можешь ничего не говорить. Тебе наверняка интересно, почему я дал мечу такое имя. Меня вечно спрашивают, есть ли в нём какой-то глубинный смысл. На самом деле нет. Просто прежде чем вручить мне оружие, дядя Цзян спросил, как его назвать. Я перебрал в голове штук двадцать имён, но ни одно так и не пришлось по душе. Тогда я подумал, пусть дядя Цзян выберет сам, поэтому ответил: «Как угодно!» Кто же знал, что, когда мне принесут готовый меч, на клинке и ножнах окажется именно эта надпись? Дядя Цзян сказал: «Раз так, зови его теперь Как Угодно». Неплохо, правда?

– Что за нелепица! – процедил сквозь зубы Лань Ванцзи.

Вэй Усянь пристроил меч на плечо.

– Скучный ты человек. Разве это имя не забавное? Отлично подходит, чтобы дразнить праведных зануд вроде тебя. Каждый раз срабатывает, ха-ха!

В тот же миг из изумрудных глубин озера поднялась длинная тень и быстро пронеслась мимо маленькой лодки. Разобравшись с тварями на своей стороне, Цзян Чэн не терял бдительности и по-прежнему высматривал, не упустили ли кого.

Заметив тень, он резко крикнул:

– Они снова здесь!

Изящество и легкомыслие

Глава 17

Все тотчас налегли на бамбуковые шесты, пытаясь поймать в сети ускользающую тень.

Раздались крики и с другой стороны:

– Здесь тоже!

Под водой клубилось множество чёрных теней. Мимо пронеслось несколько лодок, растянулись за кормой сети, но в них так ничего и не попалось.

– Странно, – произнёс Вэй Усянь. – Очертания этих существ непохожи на человеческие фигуры. Они то длиннее, то короче, то больше, то меньше... Лань Чжань, у борта!

Бичэнь за спиной Лань Ванцзи покинул ножны и вонзился в толщу воды, но в тот же миг снова взвился над озером, поднимая радужную арку из брызг. Пусто.

Лань Ванцзи с непреклонным видом сжал рукоять. Только он собрался заговорить, как ещё один ученик отправил в полёт свой меч и заставил его атаковать снующую тень.

Клинок ушёл в глубину и бесследно пропал. Хозяин раз за разом пытался его призвать, но тот не вернулся. И впрямь как в воду канул! Юноша казался ровесником Вэй Усяня и всех остальных. Потеряв оружие, он с каждым мгновением бледнел всё сильней.

– Су Шэ, мы пока даже не знаем, что именно скрывается в озере. К чему это своеволие? Зачем ты отправил меч в воду? – упрекнул его ученик постарше.

Су Шэ выглядел растерянным, но всё же старался сохранять самообладание:

– Я видел, как второй господин Лань сделал то же самое...

Лишь на полуфразе он осознал, насколько глупо звучит его ответ. Что Лань Ванцзи, что Бичэнь – с ними никому не сравниться. Это Лань Ванцзи мог, не зная противника, атаковать его мечом под водой, однако другим подобная смелость грозила выйти боком. Стыдливый румянец проступил на бледном лице, словно Су Шэ только что выставили на всеобщий позор. Юноша мельком глянул на Лань Ванцзи, но тот внимательно наблюдал за озером и не обращал внимания на незадачливого товарища. Не теряя времени даром, он снова призвал Бичэнь из ножен.

На этот раз клинок погрузился не полностью; у кромки воды его остриё ловко подцепило и подняло в воздух кусок тени. Плюх! На дно лодки шлёпнулось мокрое чёрное нечто. Приподнявшись на цыпочки, Вэй Усянь с удивлением разглядел, что это «нечто» было всего лишь одеждой.

Он так хохотал, что едва не свалился за борт.

– Лань Чжань, ну ты силён! Первый раз вижу, чтобы водную тварь не ловили, а раздевали!

Лань Ванцзи пристально изучал клинок и, видимо, решил в беседу не вступать.

– Закрой рот, – посоветовал Цзян Чэн. – В озере плавала одежда, а не водная тварь!

Разумеется, Вэй Усянь отлично всё рассмотрел. Но как тут не поддразнить Лань Ванцзи? Он бы сам потом весь извёлся!

– Получается, в воде сновала туда-сюда обычная одежда? Вот почему не было толку ни от сетей, ни от мечей: она постоянно меняла форму. Но не мог же какой-то кусок ткани сожрать духовное оружие? Там должно быть что-то ещё.

Тем временем лодки уже подплывали к центру озера Билин. Вода здесь отличалась глубоким тёмно-зелёным оттенком.

Лань Ванцзи вскинул голову.

– Немедленно назад.

– Почему? – спросил Лань Сичэнь.

– Эти твари намеренно заманили нас на середину озера, – ответил Лань Ванцзи.

Едва он договорил, все почувствовали, как их потянуло на дно.

Вода стремительно хлынула в лодки, и Вэй Усянь вдруг заметил, что тёмно-зелёная глубина наливается чернотой. В самом сердце озера забурлил водоворот, да так быстро и неожиданно, что никто не успел ничего сообразить. Десяток лодок начало затягивать в воронку; они кружились, опускаясь всё ниже, словно их вот-вот поглотит гигантская пасть!

Клинки с лязгом вылетели из ножен. Все вскочили на них и один за другим взмыли в воздух. Вэй Усянь уже парил над озером, когда увидел того самого ученика без меча: Су Шэ стоял по колено в воде, пока лодка стремительно погружалась в пучину. В лице его угадывался страх, но юноша не звал на помощь: должно быть, оцепенел от испуга. Вэй Усянь без раздумья наклонился, схватил Су Шэ за запястье и потянул вверх.

Под тяжестью двух человек меч резко просел, но тут же начал вновь набирать высоту. Кто же знал, что в следующее мгновение появится неведомая сила и потащит Су Шэ в бездну, а вместе с ним и Вэй Усяня!

Су Шэ затянуло по пояс, и чем сильнее ускорялась чёрная круговерть, тем глубже он уходил под воду. Казалось, невидимое нечто вцепилось в его ноги и теперь остервенело утягивало вниз. Цзян Чэн уже взлетел на Саньду под самые облака, но, кинув взгляд на озеро, вмиг ринулся назад к Вэй Усяню, кипя от негодования.

– Ты что опять творишь?!

Водоворот продолжал тащить добычу на дно. Суйбянь превосходил другие мечи в ловкости, но в силе заметно уступал. Двойная тяжесть придавила его едва ли не к самой воде, и Вэй Усяню приходилось напрягать все силы, чтобы одновременно держать Су Шэ и сохранять равновесие.

– Может кто-нибудь спуститься и помочь?! Мне его не удержать, он сейчас упадёт!

Внезапно воротник на его одежде натянулся, и Вэй Усяня подняло в воздух. Он оглянулся и увидел Лань Ванцзи. Хотя светлые глаза казались безучастными, юноша тянул на своём мече ещё двух человек, тем самым бросая вызов таинственной силе озера. Более того, они понемногу, но уверенно набирали высоту. Сердце Цзян Чэна беспокойно дрогнуло, в голове щёлкнула мысль: «Подоспей я к Вэй Усяню первым, вряд ли сумел бы подняться так же быстро и легко. А ведь Лань Ванцзи мой ровесник...»

– Лань Чжань, а твой меч довольно сильный, правда? Вот спасибо тебе! – заговорил Вэй Усянь. – Только зачем хватать за шиворот? Разве годится меня так таскать? Мне не очень-то удобно. Лучше я дам тебе руку, за неё и держи.

– Я не касаюсь чужих, – холодно ответил Лань Ванцзи.

– Какой же я тебе чужой? – удивился Вэй Усянь. – Мы ведь близкие приятели!

– Не приятели, – отрезал Лань Ванцзи.

– Ну чего ты... – с притворной обидой протянул Вэй Усянь.

Тут уже не выдержал Цзян Чэн:

– Это ты чего?! Болтаешься в воздухе на одном воротнике – хоть бы языком поменьше чесал!

Так они все вместе и покинули опасное озеро Билин.

Прибыв на берег, Лань Ванцзи отпустил Вэй Усяня и неспешно повернулся к брату.

– Это буйный омут.

Лань Сичэнь обеспокоенно покачал головой:

– Дело принимает серьёзный оборот.

Как только Вэй Усянь и Цзян Чэн услышали о буйном омуте, их осенило: опасность таилась не в тварях, а в самой воде.

Реки и озёра, где часто случались кораблекрушения, со временем обзаводились собственным нравом. Подобно избалованной девице, вода начинала требовать новых жертв, и если не могла утолить голод, то принималась творить бесчинства и сама брала всё, что считала своим по праву.

Жители города Цайи знали местные воды с детства, а потому грузовые лодки и люди тонули здесь крайне редко. Буйный омут никак не мог зародиться в этих краях. И всё же он оказался в озере Билин. Значит, оставалось лишь одно объяснение: сюда его пригнали издалека.

С появлением буйного омута водоём превращается в чудище, от которого не так-то просто избавиться. Сначала нужно всё осушить, после – поднять со дна затонувшие товары и тела, а потом оставить русло реки или котловину озера на несколько лет под лучами солнца. Такой труд мало кому по плечу. Однако имелся и другой способ. Хочешь отвадить беду – скинь её на чужие плечи: достаточно перегнать буйный омут в другое место, и пусть там себе безобразничает.

– Где ещё в последнее время случалось подобное бедствие? – спросил Лань Ванцзи.

Лань Сичэнь указал на небо.

«Солнце», – остался невысказанным его ответ. Вэй Усянь и Цзян Чэн молча переглянулись.

Ну конечно, Цишань Вэнь.

Кланов и семей в мире совершенствующихся было как звёзд на небе. А возвышался над всеми клан Цишань Вэнь.

Клановым узором род Вэнь избрал солнце, что означало «сиять ярче, чем солнце, сиять вечно, как солнце». Обитель их была так огромна, что размерами могла сравниться с целым городом. Поговаривали даже, что на неё никогда не опускается ночь, а потому её прозвали Безночным Городом, или Безночной Столицей Бессмертных. Ни в количестве последователей, ни в силе, ни в земельных владениях, ни в духовном оружии никто не мог тягаться с кланом Цишань Вэнь. Разумеется, стать их приглашённым учеником считалось особой честью. Учитывая их методы борьбы с нечистью, весьма вероятно, что именно они пригнали буйный омут в город Цайи.

Люди давно поняли, откуда взялись водные твари, да только не смели рта открыть.

Если это и правда было дело рук клана Вэнь, то хоть обвиняй, хоть нет – толку не будет: в содеянном они никогда бы не сознались и потери тоже возмещать бы не стали.

– Их выходка принесёт Цайи множество бед, – возмутился один из учеников. – Чудище продолжит расти, а попади оно в каналы, местным придётся день за днём бороться за выживание. Вот уж действительно...

Да, непростую задачку подкинули клану Лань; не повезло так не повезло. Теперь хлопот не оберёшься.

Лань Сичэнь вздохнул:

– Довольно. Возвращаемся в Цайи.

На переправе они взяли новые лодки и направились к густонаселённой части города.

Миновав арочный мост, лодки вышли в главный речной канал. Тогда-то Вэй Усянь принялся за старое.

Отложив бамбуковый шест, он упёрся ногой в борт и глянул на своё отражение в воде: не растрепались ли волосы.

Убедившись, что всё хорошо, Вэй Усянь принялся беззаботно подмигивать, посылая направо-налево игривые взгляды, будто не он совсем недавно охотился на водных тварей и чудом улизнул из пасти буйного омута.

– Сестрицы, сколько стоят две дюжины локв?

Вэй Усянь был молод, да к тому же хорош собой, а его юношеский задор напоминал лёгкие цветы персика в течении весенней реки.

Одна девушка приподняла свою бамбуковую шляпку и улыбнулась:

– Незачем тратиться, молодой господин. Что скажешь, если я дам одну просто так?

Язык у^[32] звучал мягко и тягуче, освежающе и сладко. Губы девушки нежно трепетали, и слова, срываясь с них, ласкали слух.

– Если это подарок от сестрицы, я согласен! – ответил Вэй Усянь и поклонился, сложив руки в почтительном жесте.

Девушка потянулась к корзине и бросила ему наливную золотистую локву.

– Не надо лишних церемоний. Это тебе за то, что ты такой красивый!

Лодки стремительно скользили по воде; они поравнялись и тут же разошлись, едва не задев друг друга бортами. Вэй Усянь ловко поймал локву и ухмыльнулся:

– Сестрица ещё красивее!

Пока он без умолку болтал и любезничал со всеми подряд, Лань Ванцзи, воплощение благородства и чистоты, на него и краем глаза не взглянул.

Довольный собой, Вэй Усянь подбросил локву и вдруг указал в его сторону.

– Сестрицы, как думаете, он красивый?

Одна из крупнейших диалектных групп на юге Китая – у. Носители разных диалектов плохо понимают друг друга, поскольку произношение сильно различается.

Лань Ванцзи никак не ожидал, что Вэй Усянь и его приплетёт. Он не нашёлся с ответом, зато девушки тотчас же хором отозвались:

– Ещё красивее!

Среди их голосов, казалось, раздался и мужской смех.

– Тогда, может, и для него найдётся локва? – продолжал Вэй Усянь. – Если вы одарите одного меня, то, боюсь, по возвращении он приложится к уксусу!^[33]

Над речным каналом вновь разнёсся заливистый смех. Толкая лодку шестом, к ним подплыла вторая девушка.

– Ладно-ладно. Две локвы для молодых господ. Лови!

Поймав и второй подарок, Вэй Усянь закричал:

– Сестрица, ты не только красива, но и сердцем добра! Когда я буду здесь в следующий раз, обязательно куплю у тебя целую корзину!

Голос её был звонче, да и сама девушка казалась смелее.

– Он тоже пусть приходит! – воскликнула она и указала на Лань Ванцзи. – Приходите за покупками все вместе!

Вэй Усянь помахал золотистой локвой перед лицом Лань Ванцзи, но тот упорно смотрел вперёд.

– Убери.

Ну, «убери» так «убери».

– А я знал, что ты откажешься, поэтому и не собирался тебя угощать. Цзян Чэн, лови!

Как раз в этот миг мимо проплывал Цзян Чэн.

Поймав локву одной рукой, он едва заметно улыбнулся, а затем фыркнул:

– Опять твои забавы?

– Вон с глаз моих! – ухмыльнулся Вэй Усянь, переполненный гордостью от своего успеха. Потом он обернулся и спросил: – Лань Чжань, ты ведь из Гусу, так что местный говор тебе знаком, да? Поучи-ка меня, как на нём ругаются!

– Вздор! – бросил Лань Ванцзи.

И перешёл на другую лодку.

Вэй Усянь не ожидал другого ответа – ему просто захотелось подразнить Лань Ванцзи, когда он услышал забавно-мягкое наречие Гусу, на котором тот, несомненно, говорил сызмальства. Отпив рисового вина из блестящего чёрного сосуда, Вэй Усянь подхватил бамбуковый шест и помчался обгонять Цзян Чэна.

Лань Ванцзи теперь стоял бок о бок с Лань Сичэнем. В этот раз выражение их лиц было одинаковым: братьев терзала тревога и томили невесёлые думы о том, как справиться с буйным омутом и что сказать главе города Цайи.

Перед ними проплыла нагруженная лодка, полная наливных золотистых локв. Лань Ванцзи мельком бросил на них взгляд и снова устремил его вперёд.

– Если тебе хочется локв, может, купим корзинку? – предложил Лань Сичэнь.

Лань Ванцзи молчал. Потом развернулся, взмахнув рукавом...

– Не хочется!

...И снова перешёл на другую лодку.

Изящество и легкомыслие

Глава 18

В Облачные Глубины Вэй Усянь вернулся с подарками – всякими безделушками, которых накупил в Цайи, – и поделил их между товарищами. Лань Цижэнь отбыл в Цинхэ, и занятия отменили, поэтому юноши кутили и веселились, да так, что только дым столбом стоял. Они всей толпой набивались в комнату Вэй Усяня и Цзян Чэна и, сообразив постели на полу, развлекались ночи напролёт: ели, пили, устраивали борьбу на руках, играли в азартные игры да листали сборники картинок.

В одну такую ночь Вэй Усянь проиграл в кости, и его отправили перелезть через стену, чтобы спуститься в городок – закупиться «Улыбкой императора». И уж в этот раз вином насладились все и напились вдоволь.

Кто же мог знать, что наутро, ещё до рассвета, когда юноши будут спать вповалку мертвецким сном, словно павшие на поле битвы воины, дверь в комнату внезапно распахнётся?

Громкий звук выдернул из сна нескольких учеников. С трудом разлепив глаза, юноши разглядели на пороге Лань Ванцзи – от него веяло таким лютым холодом, что с перепугу они мгновенно протрезвели.

Не Хуайсан принялся отчаянно расталкивать Вэй Усяня, который спал головой вниз и задом кверху.

– Братец Вэй! Братец Вэй!

Получив несколько тычков, Вэй Усянь сонно забормотал:

– Кто это? Кто-то хочет добавки?! Цзян Чэн, что ли? Ну, давай смахнёмся, боялся я тебя!

Цзян Чэн накануне перебрал с выпивкой, и теперь его голова просто раскалывалась. Лёжа на полу с закрытыми глазами, он нашарил первое, что подвернулось под руку, и швырнул на голос.

– Заткнись!

Метательный снаряд угодил Вэй Усяню в грудь и зашелестел страницами. Не Хуайсан присмотрелся – и узнал одну из своих драгоценных книжек с картинками весеннего дворца, да ещё редкого издания. Вновь подняв голову, он наткнулся на леденящий взгляд Лань Ванцзи и чуть не отдал душу Небесам.

Прижав к себе книжку, Вэй Усянь пробормотал что-то под нос и снова уснул. Лань Ванцзи вошёл в комнату, одной рукой ухватил его за шиворот, приподнял и поволок за собой к выходу.

Когда его так бесцеремонно потащили по полу, Вэй Усянь на миг растерялся.

Лишь немного погодя он чуточку протрезвел и, повернув голову, спросил:

– Лань Чжань, ты что делаешь?

Лань Ванцзи не ответил и продолжил путь. Вэй Усянь протрезвел ещё немного. Потревоженные шумом, «павшие воины», как мертвяки, один за другим восставали из запоя.

Цзян Чэн, увидев Вэй Усяня в руках у Лань Ванцзи, сразу же бросился за ними.

– Что такое? Что ты собираешься с ним делать?

Лань Ванцзи обернулся и отчеканил:

– На-ка-зы-вать.

После бурной ночи Цзян Чэн соображал туго. Только сейчас он вспомнил, что в комнате всё вверх дном, а вчера они нарушили уйму правил Облачных Глубин. Лицо его помертвело.

Лань Ванцзи притащил Вэй Усяня во двор храма предков^[34] клана Гусу Лань. Там смиренно застыли в ожидании старшие ученики – числом восемь человек. Четверо держали длиннющие линейки из сандалового дерева, предназначенные для наказания и сверху донизу покрытые иероглифами. Лица старших все как одно были холодны и суровы. Увидев, что Лань Ванцзи тянет за собой нарушителя, двое тотчас вышли вперёд, схватили Вэй Усяня и прижали к земле.

Тот сопротивлялся, но всё же опустился на одно колено.

– Лань Чжань, ты что, правда хочешь меня наказать?

Лань Ванцзи молчал – лишь буравил его ледяным взглядом.

– Я не приму наказание, – упёрся Вэй Усянь.

Протрезвевшие ученики принялись пробиваться к месту событий, но возле храма им преградили путь и внутрь не допустили. В волнении они то хватались за уши, то потирали щёки, а заметив линейки для наказания, со страху словно языки проглотили. Внезапно Лань Ванцзи приподнял подол белоснежных одежд и преклонил колени возле Вэй Усяня.

Увидев, чем всё обернулось, Вэй Усянь побелел от ужаса. Он рванулся что есть сил, пытаясь подняться, но тут Лань Ванцзи крикнул:

– Бейте!

На почётном месте размещались таблички основателя рода и его ближайших потомков, а рядом – прочих предков. В храме были столы для жертвоприношений, курильницы, свечи, записки с благими пожеланиями и т. п.

Вэй Усянь потрясённо вытаращил глаза и разинул рот.

– Стойте-стойте-стойте! – зачастил он. – Я приму наказание! Лань Чжань, я был неправ... А-а!

Руки, ноги, спина – то тут, то там на обоих юношей обрушивался шквал ударов. Лань Ванцзи не пришлось удерживать на месте – от начала и до конца он простоял на коленях с прямой спиной, – зато Вэй Усянь, ничуть не стесняясь, издавал душераздирающие вопли. Остальные ученики, во все глаза наблюдая за этой сценой, то и дело кривились, точно сами страдали от боли. После того как удары стихли, Лань Ванцзи молча поднялся, церемонно, хоть и чуть-чуть скованно, поклонился старшим и немедленно удалился. Со стороны никто бы и не заметил, что его подвергли суровому наказанию.

С Вэй Усянем же была совсем другая история. Мало того что из храма предков он уехал на спине Цзян Чэна, так ещё и всю дорогу стонал.

– Братец Вэй, да что случилось? – допытывались другие ученики, окружив их обоих, будто осы из растревоженного гнезда. – Наказал бы тебя Лань Чжань – и дело с концом. Чего ж он вслед за тобой под удары полез?

Вэй Усянь ничком лежал на спине Цзян Чэна и только ахал да охал.

– Эх! Мой промах, мой промах! – запричитал он. – В двух словах и не объяснить!

– Хватит языком молоть! – буркнул Цзян Чэн. – Что ты там натворил?!

– Да ничего я не натворил! Вчера вечером продул в кости и отправился за «Улыбкой императора», так?

– Вот не говори, что опять наткнулся на него.

– В точку, – подтвердил Вэй Усянь. – Уж не знаю, за что мне такое везение, но только возвращаюсь я с «Улыбкой императора» за плечом, а тут откуда ни возьмись – он. На горяченьком и застукал. Похоже, правда каждый день за мной следит.

– Ага, заняться ему нечем, прямо как тебе, – заметил Цзян Чэн. – И что дальше?

– Дальше я его поприветствовал: «Лань Чжань, какое совпадение! Снова ты!» Он, конечно, как всегда, пропустил мои слова мимо ушей – лишь молча ткнул рукой в мою сторону. Я его спрашиваю: «Э-э? Это ты к чему?» – а Лань Ванцзи и отвечает, мол, если приглашённый ученик многократно нарушает запрет на ночные прогулки, он должен явиться в храм предков клана Лань и принять наказание. Я ему предлагаю: «Здесь только ты, да я, да мы с тобой. Я молчок, ты молчок – и никто не узнает, нарушал я правила или нет, верно? Клянусь, это больше не повторится. Мы ведь такие хорошие приятели, отчего бы тебе не оказать мне услугу?»

Слушателей перекосило от ужаса.

– А потом, – продолжил Вэй Усянь, – он закаменел лицом и заявил, что никакие мы не приятели. Затем выхватил меч – и на меня. Ну вот ни капельки добрых чувств ко мне не испытывает. Что делать, пришлось отставить «Улыбку императора» в сторону и потихоньку отвлечь его на себя. Он бросился в атаку и давай гоняться за мной по пятам, а я, хоть тресни, никак не мог от него отделаться! В конце концов терпение моё лопнуло. Я ему: «И что, теперь ты от меня не отстанешь? Не отстанешь?!» – а он всё твердит: «Прими наказание!»

Юноши с замиранием сердца ловили каждое слово. В запале Вэй Усянь совсем позабыл, что едет на спине Цзян Чэна, и от души хлопнул того по плечу.

– И тогда я сказал: «Ну хорошо!», перестал уворачиваться, встретил противника лицом к лицу, крепко-накрепко обхватил руками – и уронил нас обоих вниз, прямо за стену!

Повисла тишина.

– В общем, – подытожил Вэй Усянь, – мы вместе упали за пределы Облачных Глубин. Так грохнулись с ним – аж искры из глаз!

Не Хуайсан уже давно застыл ни жив ни мёртв.

– И Лань Ванцзи не вырывался? – спросил он.

– М? Ну, он пытался, только я намертво обхватил его руками и ногами. Да у него при всём желании ничего бы не вышло: не мог он с меня слезть, а сам одеревенел, точно доска. Я его и спрашиваю: «Как тебе такое, Лань Чжань? Смотри: ты тоже за пределами Облачных Глубин, так что мы теперь сообщники по запрещённым ночным прогулкам. Ты же не можешь быть строг к другим и снисходителен к себе; если хочешь меня наказать, то и про себя не забудь. Так как насчёт справедливости для всех, а?» Когда он всё-таки с меня слез, выражение лица у него сделалось какое-то нехорошее. Я присел с ним рядышком и говорю: «Ты не волнуйся, я никому не скажу. О нашей тайне будут знать только земля с Небесами да мы с тобой!» Потом он взял и ушёл, не проронив ни единого словечка. Кто ж знал, что он вломится ни свет ни заря... Цзян Чэн, иди помедленнее: ты меня так уронишь!

Словами не описать, как Цзян Чэну хотелось не просто уронить его, а перевернуть вниз головой и проделать ею в земле пару-тройку ям.

– Тебя на спине несут, а ты ещё привередничаешь!

– А я и не заставлял меня нести, – заявил Вэй Усянь.

– Да если бы я тебя не унёс, ты бы весь день так и катался по земле перед храмом предков, не в силах подняться. Совсем не боишься лицо потерять! Лань Ванцзи получил на пятьдесят ударов больше – и то ушёл на своих ногах, а у тебя хватает наглости строить из себя изувеченного! Не хочу тебя больше тащить. А ну, живо слезай!

– Не слезу: я раненый! – упёрся Вэй Усянь.

Так, толкаясь и пихаясь, вся компания шагала по дорожке из светлых камней, как вдруг им навстречу вышел человек в белых одеждах и со свитком в руках. Заметив учеников, он в изумлении замедлил шаг. Человеком этим был Лань Сичэнь.

– Что у вас приключилось? – с улыбкой поинтересовался он.

Цзян Чэн не нашёлся, что ответить, и смущённо молчал. Зато Не Хуайсан поспешил объяснить:

– Брат Сичэнь! Братца Вэя наказали сотней ударов линейкой, не найдётся ли какого-нибудь лекарства для его ран?

Конечно, Лань Сичэнь знал, что за наказания в Облачных Глубинах отвечал Лань Ванцзи. Если прибавить к этому скорбные стоны Вэй Усяня, которого со всех сторон облепила толпа учеников, то на первый взгляд могло показаться, будто он и впрямь серьёзно пострадал.

Лань Сичэнь тут же подошёл и засыпал юношей вопросами:

– Его наказал Ванцзи? Молодой господин Вэй не может идти сам? Что же такое случилось?

Цзян Чэну было неловко рассказывать о том, каких дел натворил Вэй Усянь: в конце концов, это они всей толпой подбили товарища отправиться за выпивкой. Уж если наказывать, то наказывать всех.

Оставалось только невнятно пробормотать:

– Ничего, ничего, не стоит преувеличивать. Он вполне может идти на своих двоих. Вэй Усянь, ты ещё не слез?!

– Не могу я идти, – возразил Вэй Усянь. Вытянув вперёд распухшие красные ладони, он с укоризной добавил: – Цзэуцзюнь, ваш младший брат уж очень жесток.

– Да, наказание и правда излишне суровое, – признал Лань Сичэнь, осмотрев его руки. – Боюсь, в ближайшие три-четыре дня отёк не спадёт.

– Что? Три-четыре дня? – забеспокоился Цзян Чэн. Он и не подозревал, что Вэй Усяню так крепко досталось. – А ведь его били и по ногам, и по спине. Как Лань Ванцзи вообще мог так поступить?!

Последние слова прозвучали с плохо скрытым возмущением, и Цзян Чэн опомнился, только когда Вэй Усянь украдкой его одёрнул. Лань Сичэнь, однако, не придал этому значения.

– Но кое-что сделать можно, – с улыбкой сказал он. – Молодой господин Вэй, чтобы подлечить раны, не обязательно использовать снадобья. Я подскажу один способ, и всего через несколько часов тебе полегчает.

Вечер. Облачные Глубины, холодный источник.

Лань Ванцзи только-только погрузился в ледяную воду и, прикрыв глаза, занялся укреплением духа.

– Лань Чжань! – внезапно прозвучал у него над ухом чей-то голос.

Он резко распахнул глаза. На тёмных камнях у источника лежал ничком не кто иной, как Вэй Усянь. Тот улыбался, наклонив голову набок.

– Как ты сюда попал?! – выпалил Лань Ванцзи.

– Цзэу-цзюнь позволил мне прийти, – ответил Вэй Усянь, неторопливо поднимаясь и развязывая пояс.

– Что ты делаешь? – спросил Лань Ванцзи.

Вэй Усянь одной ногой стаскивал сапог с другой, одновременно снимал одежду, разбрасывая её где попало, и тараторил:

– Ну вот он я, стою почти раздетый, а ты вдруг спрашиваешь, что я делаю. Поговаривают, в этом вашем холодном источнике можно не только разум успокоить и дух укрепить, но и раны исцелить. Вот твой старший брат и разрешил мне поплескаться тут с тобой вместе. А ты что? Пришёл сюда подлечиться в одиночестве. Как-то не по-дружески, знаешь ли. Уа-а, водичка и правда очень холодная, бр-р...

Когда Вэй Усянь плюхнулся в воду, по всему источнику пошли ледяные волны.

Лань Ванцзи стремглав отскочил.

– Я здесь ради совершенствования, а не ради исцеления ран... Прекрати брызгаться!

– Холодно, ух как холодно... – повторял Вэй Усянь.

В этот раз он взбаламутил воду без дурного умысла. Посторонним было трудно так быстро привыкнуть к ледяному источнику клана Гусу Лань: казалось, постоишь на месте чуть дольше – и кровь застынет, а руки-ноги покроются коркой льда. Поэтому Вэй Усянь только и мог барахтаться без остановки, чтобы сохранить остатки тепла.

Поначалу Лань Ванцзи думал погрузиться в медитацию для совершенствования тела и духа, но неуёмный Вэй Усянь бултыхался тут и там, поднимая фонтаны брызг. Когда капли покатились по длинным ресницам и иссиня-чёрным волосам, Лань Ванцзи потерял всякое терпение.

– Стой смирно! – прикрикнул он, протянул руку и сжал плечо Вэй Усяня.

В тот же миг Вэй Усянь почувствовал, как к нему устремился тёплый поток. Стало так приятно, что он невольно подался вперёд, поближе к Лань Ванцзи.

– Чего тебе? – насторожился тот.

– Да ничего. Просто, мне кажется, рядом с тобой потеплее, – с невинным видом отозвался Вэй Усянь.

Лань Ванцзи выставил ладонь, стараясь удержать его на расстоянии.

– Вовсе нет, – отрезал он.

Вэй Усянь хотел подобраться поближе, надеясь понемногу снискать расположение Лань Ванцзи и в итоге как-нибудь да поладить. Не успев осуществить свой план, он получил жёсткий отпор, но даже не разозлился. Вэй Усянь вдруг заметил, что раны на ладонях и спине Лань Ванцзи так и не затянулись – видимо, тот и в самом деле пришёл к источнику не за исцелением.

– Лань Чжань, я от всей души тобой восхищаюсь, – с искренним чувством начал Вэй Усянь. – Сказал, что нужно принять наказание, – и действительно взял и принял. Никакого попустительства – даже в мелочах! У меня слов нет.

Лань Ванцзи вновь прикрыл глаза, полный решимости хранить молчание и дальше.

– Ну правда, мне ещё не доводилось встречать таких людей, как ты, – продолжил Вэй Усянь. – Сказал – сделал, пообещал – выполнил. Нет, я бы точно так не смог. Ты просто нечто.

Лань Ванцзи по-прежнему не обращал на него внимания.

Когда холод понемногу отступил, Вэй Усянь принялся болтаться туда-сюда по источнику. Но хватило его ненадолго, и вскоре он снова подплыл к Лань Ванцзи с вопросом:

– Лань Чжань, ты что, не расслышал мои слова?

– Не понимаю, о чём ты, – ответил Лань Ванцзи.

– Так уж и не понимаешь? А я нахваливал тебя, пытался с тобой поладить.

Лань Ванцзи бросил на него короткий взгляд.

– Чего ты добиваешься?

– Лань Чжань, давай дружить! – предложил Вэй Усянь. – Мы ведь уже такие душевные приятели.

– Не приятели.

Вэй Усянь с досадой шлёпнул ладонью по воде.

– Какой же ты всё-таки зануда! Ну серьёзно! В дружбе со мной много пользы.

– Например? – поинтересовался Лань Ванцзи.

Вэй Усянь доплыл до берега и облокотился на тёмные камни.

– Например, я всегда готов прийти на помощь. Скажем, если мне в руки попадут свежие картинки весеннего дворца, я сразу же дам их тебе... Эй, эй, ты куда? Ладно, не хочешь смотреть картинки – дело твоё. А ты бывал когда-нибудь в Юньмэне? Там полно развлечений, а еда – просто пальчики оближешь. Не знаю, во всём Гусу так принято или только в Облачных Глубинах, – в любом случае кухня вашего клана жуть какая пресная! А вот если приедешь в Лотосовую Пристань, сможешь отведать всякой вкуснятины. Я даже возьму тебя с собой собирать лотосы и водяные орехи! Ну что, Лань Чжань, приедешь?

– Не приеду.

– Да что ты заладил – «не» да «не»! Затеешь с тобой беседу и думаешь: ну что за чёрствый сухарь? Девчонкам такое не нравится, знаешь ли. Я тебе вот что скажу: девушки Юньмэна милы по-особому, совсем не похожи на здешних красоток. – Вэй Усянь подмигнул и, довольный собой, спросил: – Точно не приедешь?

Лань Ванцзи помедлил с ответом, но всё-таки произнёс:

– Не...

– Только и делаешь, что отвергаешь меня. Никакого уважения! – возмутился Вэй Усянь. – Не боишься, что уйду и прихвачу твою одежду, а?

– Убирайся! – крикнул Лань Ванцзи.

Вскоре из Цинхэ вернулся Лань Цижэнь. На этот раз он не гнал Вэй Усяня в библиотеку переписывать правила семьи Лань – лишь долго распекал его перед всем честным народом. Если очистить его речь от цитат из классических текстов и слегка упростить, то смысл, пожалуй, сводился к следующему: «Никогда ещё свет не видывал такого никчёмного и наглого бесстыдника! Поди прочь, пожалуйста, скорее убирайся с глаз долой – и чем дальше, тем лучше! Не смей околачиваться возле других учеников и тем более не пытайся осквернить моего любимчика – Лань Ванцзи!»

«Бесстыдник» слушал брань учителя с улыбкой на губах, без злости, но и без раскаяния.

Едва Лань Цижэнь удалился, Вэй Усянь уселся на место и сказал Цзян Чэну:

– Только сейчас велел мне идти отсюда куда подальше – не поздновато ли? И это когда я осквернил всех с концами – чего уж теперь?

Буйный омут в Цайи обернулся для клана Гусу Лань бесконечными хлопотами. Извести эту тварь было невозможно, а семья Лань не позволила бы себе по примеру клана Вэнь вытеснить её в другое место. Глава клана проводил свои годы в затворничестве, и Лань Цижэню приходилось растрачивать на борьбу с омутом все силы. Чем дальше, тем короче становились занятия, зато Вэй Усянь вместе с приятелями дольше и дольше пропадал в горах.

В тот день он, как всегда, отправился на прогулку в компании семи-восьми юношей, и путь их лежал мимо библиотеки клана Лань. Вэй Усянь случайно поднял взгляд, потом присмотрелся и сквозь ветви цветущей магнолии увидел Лань Ванцзи. Тот сидел у окна в полном одиночестве.

– Он не на нас, случаем, уставился? – забеспокоился Не Хуайсан. – Да нет, быть того не может: мы ведь сейчас вели себя тише воды. Тогда чего это он так смотрит?

– Скорее всего, – произнёс Вэй Усянь, – прикидывает, где мы ещё какие правила нарушили.

– А вот и нет, – вмешался Цзян Чэн. – Говори не «мы нарушили», а «я нарушил»: уставился-то он на тебя одного.

– Ха! Погоди-ка, увидишь, как я сведу с ним счёты на обратном пути, – пообещал Вэй Усянь.

– Не ты ли жаловался, какой он унылый брюзга? – напомнил Цзян Чэн. – А вообще, поменьше бы его дразнил. Только тем и занят, что смерти ищешь: то дёргаешь тигра за усы, то играешь с огнём.

– А вот и нет, – передразнил Вэй Усянь. – Мне потому и интересно, что он вроде живой человек, но при этом такой скучный.

В Облачные Глубины они вернулись ближе к часу Лошади^[35]. Лань Ванцзи с идеально прямой спиной сидел у стола и складывал исписанные листы бумаги, как вдруг услышал за окном лёгкий шум. Подняв голову, он увидел, что некто перелезает через подоконник.

Вскарабкавшись по ветвям магнолии в библиотеку, Вэй Усянь торжественно объявил:

– Лань Чжань, я вернулся! Ну как, соскучился по мне?

Лань Ванцзи напоминал отшельника, погружённого в медитацию, и смотрел на мир так, будто вокруг ничего не существовало. Вот и сейчас он продолжил с бесстрастным видом приводить в порядок гору свитков.

Вэй Усянь же истолковал его молчание по-своему:

– Хоть ты и не признаёшься, я-то вижу, что скучал! Иначе с чего бы тебе высматривать меня в окне?

Лань Ванцзи кинул на него взгляд, полный безмолвного осуждения.

Тогда Вэй Усянь уселся на подоконник и продолжил:

– Только глянь на себя! Я всего-то пару слов сказал, а ты уже повёлся. Как легко тебя зацепить – совсем не можешь держать себя в руках!

– Уходи, – сказал Лань Ванцзи.

– А если не уйду, – хмыкнул Вэй Усянь, – что, сбросишь меня?

Взглянув на Лань Ванцзи, он усомнился, что тот проронит ещё хоть слово. Лань Ванцзи и в самом деле мог отбросить последние остатки сдержанности и вколотить его намертво в подоконник. Поэтому Вэй Усянь поспешил добавить:

– Не пугай меня! Я же к тебе с извинениями – и с подарком!

– Не нужно, – с ходу отказался Лань Ванцзи.

– Уверен? – уточнил Вэй Усянь.

В глазах Лань Ванцзи промелькнула едва заметная настороженность. Вэй Усянь, точно ловкий фокусник, за уши вытащил из-за пазухи пару кроликов. Казалось, у него в руках болтаются два пухленьких клубка, притом ещё лапками дрыгают.

И эти два мягких комочка Вэй Усянь сунул Лань Ванцзи прямо под нос.

– Странные у вас тут места. Фазаны не водятся, зато полно диких кроликов. Людей вообще не боятся. Ну как, нравятся? Жирненькие, правда? Берёшь?

Лань Ванцзи смерил его ледяным взглядом.

– Как хочешь, – не стал настаивать Вэй Усянь. – Если тебе не нужны, подарю кому-нибудь ещё. Давно, знаешь ли, не ел ничего вкусненького.

– Стой, – одёрнул его Лань Ванцзи.

Вэй Усянь развёл руками:

– А я никуда не ухожу.

– Подаришь кому?

– Тому, кто умеет готовить крольчатину.

– В Облачных Глубинах убивать живых существ запрещено. Третье правило на Стене Наставлений, – напомнил Лань Ванцзи.

– Ну и ладно. Спущусь с горы, убью их за пределами Облачных Глубин, а потом вернусь и зажарю. Тебе же они всё равно не нужны – откуда такой интерес? – спросил Вэй Усянь.

– Отдай их мне, – сказал Лань Ванцзи, чеканя каждое слово.

Вэй Усянь, сидя на подоконнике, довольно ухмыльнулся:

– Ага, теперь, значит, нужны? Только посмотри на себя: вечно ты так.

Кругленькие и толстенькие, кролики больше походили на пушистые снежки. Один, с сонными глазками, разлёгся на полу и долгое время почти не шевелился – только лениво пожёвывал капустный лист, не спеша двигая розовым ртом. Второй же, видимо, вообразил себя резвым кузнечиком: скакал туда-сюда, запрыгивал на своего дружка, топтался по нему, скатывался, крутился и вертелся без остановки.

Вэй Усянь подложил им ещё парочку невесть где добытых капустных листиков и внезапно воскликнул:

– Лань Чжань, Лань Чжань!

Незадолго до этого чересчур резвый кролик наступил в тушечницу, и по столу протянулась цепочка чёрных-пречёрных следов. Лань Ванцзи, не зная, что делать, держал в руке лист бумаги и прикидывал, как лучше их вытереть. Он не собирался отвлекаться на Вэй Усяня, но, услышав по голосу, что тому не до шуток, решил, что дело важное, и всё-таки спросил:

– Что такое?

– Посмотри-ка: один так навалился на другого... – задумчиво сказал Вэй Усянь. – Неужто они...

– Они оба самцы! – оборвал его Лань Ванцзи.

– Самцы? Вот те раз! – Вэй Усянь схватил кроликов за уши, поднял, чтобы хорошенько рассмотреть, и, убедившись, согласился: – Точно! Да и пусть. Я даже не договорил – зачем же перебивать? О чём ты там подумал? Если честно, когда поймал этих двоих, я даже внимания не обратил, самцы они или самочки, а ты сразу взглянул на их...

И тут Лань Ванцзи выкинул его из окна библиотеки.

По округе разнёсся безудержный смех Вэй Усяня:

– Ха-ха-ха-ха!

Разъярённый Лань Ванцзи с грохотом захлопнул окно и резко уселся за письменный стол. Он окинул взглядом разбросанную повсюду бесценную бумагу с чёрными отпечатками лапок и пару белых кроликов, которые катались по полу, перетягивая друг у друга капустный лист, потом закрыл глаза и зажал руками уши.

Пышные ветви цветущей магнолии остались за окном, но, как бы Лань Ванцзи ни противился, весёлый, разнузданный хохот Вэй Усяня не ведал никаких преград.

Со следующего дня Лань Ванцзи наконец перестал ходить на общие занятия.

За время в Гусу Вэй Усянь пересаживался трижды. Сначала он сидел вместе с Цзян Чэном. Тот учился на совесть, стараясь хорошо себя проявить и не уронить достоинство клана Юньмэн Цзян, поэтому они вдвоём обосновались на первом ряду. Однако такое место слишком привлекало внимание и Вэй Усяню, большому любителю навести шорох, никак не подходило. Тогда он бросил Цзян Чэна и устроился прямо за Лань Ванцзи.

Когда Лань Цижэнь, стоя на возвышении, вёл урок, Лань Ванцзи сидел с прямой спиной, точно неприступная и несокрушимая твердыня. За этой каменной стеной можно было хоть спать беспробудным сном, хоть калякать на бумаге что в голову взбредёт. Словом, место удачное во всём, за исключением одного недостатка: иногда Лань Ванцзи неожиданно вскидывал руку и на лету перехватывал скомканные записки от Вэй Усяня к другим ученикам. Вскоре Лань Цижэнь раскрыл хитроумный план Вэй Усяня и велел этим двоим поменяться местами. С тех пор, стоило хоть чуть-чуть отклониться от подобающей позы, Вэй Усянь чувствовал, как острый ледяной взгляд вонзается ему прямо в затылок. Да и Лань Цижэнь то и дело злобно посматривал в его сторону. Вот так и вышло, что оба – и стар и млад – взяли его под неусыпное наблюдение. Какое уж тут веселье?

А после случаев с картинками и с кроликами Лань Цижэнь окончательно уверился в том, что Вэй Усянь словно красильный чан с чёрной как тьма краской, и больше всего опасался, что тот запачкает его любимого ученика: как говорится, с кем поведёшься, от того и наберёшься. Поэтому Лань Цижэнь поспешил настоять, чтобы Лань Ванцзи больше не появлялся на занятиях, и Вэй Усянь вернулся на своё прежнее место.

Вот так, в мире и спокойствии, минуло чуть меньше половины месяца.

К сожалению, с человеком вроде Вэй Усяня ничто хорошее не длится вечно.

Была в Облачных Глубинах длинная-предлинная стена, в которой через каждые семь шагов располагались резные окна. Ажурные узоры на них сплетались в разнообразные картины: игру на цине среди горных вершин, воспаряющие к облакам мечи, истребление нечисти. Лань Цижэнь поведал ученикам, что каждое такое окно повествует о великих свершениях предков клана Гусу Лань. Самый древний – и самый известный – сюжет был посвящён жизненному пути основателя клана, Лань Аня.

Этот самый предок родился при храме, рос в молитвах, был человеком хорошо образованным и высокодуховным и уже с юных лет слыл почитаемым буддийским наставником. После совершеннолетия он взял себе фамилию Лань – тот же слог, что в слове «целань»,^[36] – спустился в мир и стал учителем-музыкантом.

В поисках бессмертия он повстречал в Гусу человека, предназначенного ему Небесами.

Они посвятили себя совместному совершенствованию и вдвоём заложили основы клана Лань. Когда его супруга покинула этот мир, Лань Ань вернулся в монастырь, где и завершил жизненный путь.

Сюжет делился на четыре картины, которые так и назывались: «Монастырь», «Занятия музыкой», «Спутники на стезе совершенствования»^[37], «Смертный час».

За долгое время ученики чуть ли не впервые услышали столь увлекательный рассказ. Хотя в устах Лань Цижэня всё превращалось в сухое перечисление дат, Вэй Усянь в кои-то веки удосужился послушать учителя.

– Оказывается, клан Лань основал буддийский монах. Ничего удивительного! – сказал он после занятий. – Он окунулся в земную суету только ради встречи со своей единственной, а после её кончины его в этом мире больше ничто не держало. И как Лань Аня угораздило породить на свет потомков, которые так далеки от любовных чувств?

Кто бы мог подумать, что предком-основателем клана Лань, известного своей косностью, мог оказаться подобный человек. Для юношей это стало откровением, которое они наперебой принялись обсуждать. Слово за слово разговор зашёл о спутниках на стезе совершенствования: приятели стали делиться друг с другом сокровенными мечтами о будущих подругах и оценивать юных красавиц из именитых кланов.

– Братец Цзысюань, кого бы ты назвал самой достойной? – спросил кто-то.

Едва заслышав эти слова, Вэй Усянь и Цзян Чэн не сговариваясь уставились на юношу, который сидел в комнате Орхидей на переднем ряду.

Вид у него был высокомерный, но в то же время изысканный. Посреди лба краснела киноварная точка, а на воротнике, рукавах и поясе ярко сияли вышитые пионы сорта «золотые искры на гребне волны». Это был не кто иной, как молодой господин Цзинь Цзысюань из клана Цзинь, которого вместе с прочими отправили в Гусу на обучение.

– Можешь даже не спрашивать, – отозвался другой ученик. – У братца Цзысюаня уже есть невеста – кого же ещё он назовёт?

При слове «невеста» Цзинь Цзысюань, казалось, искривил уголки губ и состроил недовольную гримасу. Однако тот, кто задал вопрос, не вглядывался в его лицо и всё так же игриво продолжал допытываться:

– Правда? Из какой семьи? Должно быть, она и талантами блистает, и собой хороша!

Цзинь Цзысюань поднял брови:

– Не будем об этом.

– Что значит «не будем об этом»? – вдруг подал голос Вэй Усянь.

Все ученики в комнате Орхидей уставились на него в изумлении. Обычно на губах Вэй Усяня играла улыбка, и, даже если его ругали или наказывали, он никогда не сердился всерьёз. Сейчас же, едва взглянув на лицо, можно было понять, что он в ярости. Да и Цзян Чэн как-то не спешил распекать его за опрометчивость – только молча сидел рядом с Вэй Усянем.

При этом вид у него был далеко не дружелюбный.

– «Не будем об этом» значит «не будем об этом», – с важным видом изрёк Цзинь Цзысюань. – Неужели слова с трудом доходят?

– Слова-то понять нетрудно, – холодно усмехнулся Вэй Усянь. – А вот чем тебя не устраивает моя старшая сестрица, и правда выше моего понимания.

Вокруг поднялся гул шепотков: короткая перепалка прояснила суть дела. Пары беспечных фраз хватило, чтобы разворошить целое осиное гнездо: невестой Цзинь Цзысюаня оказалась Цзян Яньли из клана Юньмэн Цзян.

Цзян Яньли была старшей дочерью Цзян Фэнмяня и родной сестрой Цзян Чэна. По натуре покладистая, внешностью неброская, с тихим ровным голосом, пройдёшь мимо – и не заметишь. Ни красотой, ни особыми талантами она не блистала и на фоне прочих девушек, подобных ярким дивным цветам, смотрелась блёкло. А вот жених, Цзинь Цзысюань, был её полной противоположностью. Единственный сын Цзинь Гуаншаня от законной жены, он мог похвастаться и приметной внешностью, и исключительными дарованиями. Если судить здраво о достоинствах такой невесты, как Цзян Яньли, то выходило, что она и впрямь не чета жениху вроде Цзинь Цзысюаня и ни в чём не может достойно соперничать с дочерьми других именитых семей. Что до помолвки, заключили её только потому, что матушка Цзян Яньли происходила из клана Мэйшань Юй, который состоял в тёплых отношениях с родным кланом матери Цзинь Цзысюаня. Обе женщины росли вместе с раннего детства и крепко дружили между собой.

Заносчивость – семейную черту клана Цзинь – Цзинь Цзысюань унаследовал в полной мере. Запросы у него были весьма высокие, и уже давно в нём росло недовольство помолвкой. Юноше не только не нравилась сама невеста – его прежде всего не устраивало, что матушка самовластно сделала выбор за него, и в душе он с каждым днём всё больше бунтовал против этого решения. А сегодня Цзинь Цзысюань использовал подходящую возможность высказать то, что у него накипело.

– Отчего же тебя не интересует, чем такая невеста может меня устроить? – задал он Вэй Усяню встречный вопрос.

Цзян Чэн резко поднялся. Вэй Усянь выступил вперёд и оттеснил его за спину.

– А ты, верно, думаешь, что способен осчастливить любую? – с холодной усмешкой парировал он. – И в кого только такой самоуверенный, чтобы невест перебирать?

Из-за помолвки Цзинь Цзысюань не питал к клану Юньмэн Цзян тёплых чувств, да и вообще не мог терпеть манеру Вэй Усяня общаться с людьми и вести дела. К тому же он привык быть первым среди ровесников. Никто и никогда не относился к нему с таким пренебрежением, а потому кровь ударила ему в голову – и с языка сорвалось:

– Если её что-то не устраивает, пусть разорвёт помолвку! В общем, твоя ненаглядная сестрица мне даром не сдалась, а если уж она тебе так дорога, иди сам к отцу просить её руки! Он разве не обходится с тобой лучше, чем с родным сыном?

На последнем слове взгляд Цзян Чэна заледенел, зато Вэй Усянь пришёл в неописуемую ярость и бросился на Цзинь Цзысюаня с кулаками. Хоть тот и держался настороже, а всё же не ожидал, что его прервут так быстро и грубо. Пострадавшая половина лица тотчас занемела, и Цзинь Цзысюань, не тратя больше слов, ответил ударом на удар.

Стычка эта встревожила оба великих клана. Тем же днём в Облачные Глубины спешно прибыли Цзян Фэнмянь из Юньмэна и Цзинь Гуаншань из Ланьлина.

Узрев драчунов, на коленях отбывающих наказание, главы семей сурово отчитали их на глазах у Лань Цижэня. Потом почтенные отцы утёрли пот со лба, обменялись парой вежливых фраз – и тут Цзян Фэнмянь предложил расторгнуть помолвку.

– Только мать а-Ли горячо желала этой свадьбы, я же был против, – сказал он Цзинь Гуаншаню. – Если детям нет от союза никакой радости, не стоит их принуждать.

Цзинь Гуаншань испугался и помедлил с ответом. Какова бы ни была причина, вот так взять и разорвать договор с великим кланом... хорошего мало.

– Много ли дети смыслят в подобных делах? Брат Фэнмянь, ни к чему нам с тобой принимать близко к сердцу их ссоры.

– Брат Цзинь, мы, конечно, можем заключить за них помолвку, но никак не можем вступить за них в брак. В конце концов, это им придётся в будущем разделить одну жизнь на двоих, – заметил Цзян Фэнмянь.

На самом деле Цзинь Гуаншань никогда особенно не ратовал за эту свадьбу. Брачные узы между кланами могли укрепить их мощь, но даже так клан Юньмэн Цзян был не единственным и даже не лучшим выбором. Цзинь Гуаншань не осмеливался идти наперекор желаниям своей супруги, только и всего. Но раз уж первым о разрыве помолвки заговорил Цзян Фэнмянь, а клан Цзинь представлял сторону жениха, у которого тревог и опасений куда меньше, чем у невесты... зачем навязываться? Тем более его сын никогда не питал тёплых чувств к будущей жене, и Цзинь Гуаншань это прекрасно знал. Ещё разок всё обдумав, он набрался храбрости да и согласился разорвать помолвку.

В тот миг Вэй Усянь даже не подозревал, чтó разрушила его выходка. Просто отбывал наказание на усыпанной мелкими камнями дорожке – там, где указал Лань Цижэнь.

– Надо же, как покорно ты стоишь на коленях, – ухмыльнулся подошедший Цзян Чэн.

– Тебе ли не знать, какой богатый у меня опыт. Зато этого изнеженного гадёныша Цзинь Цзысюаня отродясь не наказывали. Сегодня он рыдал от страха и звал мамочку с папочкой, не будь моя фамилия Вэй! – злорадствовал Вэй Усянь.

Цзян Чэн на мгновение опустил голову и бесцветным голосом сообщил:

– Отец приехал.

– А сестрица? Она тоже приехала? – встрепенулся Вэй Усянь.

– С чего бы? – ответил Цзян Чэн. – Полюбоваться, как ты её позоришь? Да и окажись она здесь, сразу примчалась бы к тебе с лекарствами, разве нет?

– А всё-таки жаль, что не приехала, – вздохнул Вэй Усянь. – И какое счастье, что хоть ты руки не распускал.

– Это я и собирался сделать, – заявил Цзян Чэн. – Если бы ты меня не оттеснил, у Цзинь Цзысюаня сейчас бы и второй глаз не открывался.

– Лучше не надо, – возразил Вэй Усянь. – С таким косым лицом он куда уродливей. Говорят, этот гадёныш больше всего дорожит своей внешностью: ни дать ни взять павлин. Как думаешь, каково ему теперь смотреться в зеркало? А-ха-ха-ха!.. – Посмеявшись от души, он продолжил: – Всё же, пожалуй, стоило позволить тебе ввязаться в драку, а самому постоять да посмотреть со стороны. Тогда бы, глядишь, дядя Цзян и не приехал. Но что уж теперь, не удержался!

– Помечтай, – фыркнул Цзян Чэн.

Вэй Усянь, конечно, сказал не подумав, но на сердце Цзян Чэна легла тяжесть: он понимал, что это истинная правда.

Что бы Цзян Чэн ни совершил, Цзян Фэнмянь никогда бы не примчался в тот же день в чужой клан – и неважно, радостный повод или печальный, серьёзное дело или пустяк.

Никогда и ни за что.

Заметив, какой он подавленный, Вэй Усянь решил, что виной тому слова Цзинь Цзысюаня.

– Пока есть время, сходи лучше проведай этого надутого болвана. Интересно, как он сейчас выглядит, – сказал Вэй Усянь. – А то если вдруг опять мимо пройдёт Лань Ванцзи, он тебя мигом сцапает.

– Лань Ванцзи? – слегка удивился Цзян Чэн. – Он-то зачем приходил? Ему ещё духу хватает смотреть в твою сторону?

– Ага, – кивнул Вэй Усянь. – Я тоже подумал, что такая безрассудная храбрость достойна восхищения. Наверняка это дядя отправил его проверить, несу ли я наказание в подобающей позе.

Цзян Чэн нутром почуял подвох.

– А ты в подобающей позе был?

– В самой что ни на есть, – заверил его Вэй Усянь. – Дождался, когда он пройдёт мимо, тут же взял палочку, опустил голову и выкопал ямку. Вон она, возле твоей ноги. Там был муравьиный ход; насилу его отыскал! Лань Ванцзи обернулся и заметил, как дрожат мои плечи. Верно, подумал, что я тут плачу-убиваюсь, вот и подошёл с расспросами. Надо было видеть его лицо, когда он узрел муравьишек!

Цзян Чэн потрясённо застыл.

– Давай, убирайся уже в Юньмэн! – буркнул он. – Как по мне, вряд ли он захочет новой встречи.

Тем же вечером Вэй Усянь собрал вещи и вместе с Цзян Фэнмянем убрался вон – домой, в Юньмэн.

Безмятежность

Глава 19

Так Вэй Усянь и пролежал ничком ночь напролёт. Добрые полночи он провёл в размышлениях о том, что случилось с Лань Ванцзи за все эти годы, и только ближе к утру кое-как забылся сном.

Когда он открыл глаза в следующий раз, Лань Ванцзи уже и след простыл, а сам Вэй Усянь остался смиренно лежать в кровати – в благопристойной позе, с вытянутыми вдоль тела руками.

Он тотчас скинул с себя одеяло и всей пятернёй зарылся в волосы. Необъяснимое чувство ужаса и нелепости произошедшего никак не покидало его душу.

В это время в деревянную дверь Тихой комнаты два раза негромко постучали.

Снаружи послышался голос Лань Сычжуя:

– Молодой господин Мо, проснулись?

– Зачем я тебе в такую рань? – спросил Вэй Усянь.

– Р-рань?.. Так уже час Змеи.

Клан Лань жил по давно устоявшемуся распорядку: все ученики вставали в час Кролика, а ложились спать в час Свиньи.

У Вэй Усяня же был свой распорядок: он просыпался в час Змеи, а в кровать шёл не раньше часа Быка – в общем, аккурат на две стражи позже, чем заведено в клане Лань.

– Я встать не могу, – признался Вэй Усянь и не слукавил: после того, как он полночи провёл в одной позе, ужасно ломило поясницу.

– Эм... Что случилось?

– А что могло случиться? Ваш Ханьгуан-цзюнь устроил мне бессонную ночку, вот что!

За дверью раздался угрожающий голос Лань Цзинъи:

– Будешь и дальше пороть чушь – пощады не жди! Выходи давай!

– Вовсе это не чушь! – возмутился несправедливо обиженный Вэй Усянь. – Он мне такую ночку устроил, что теперь не встать! Не выйду! Мне людям в глаза посмотреть стыдно!

Младшие беспомощно переглянулись. Посторонним вход в Тихую комнату был недозволителен, так что вломиться внутрь и вытащить Вэй Усяня ученики не могли. Вот уж правда: не знаешь, смеяться или плакать.

– И впрямь ни стыда ни совести! Ханьгуан-цзюнь не обрезанный рукав! И это он устроил тебе бессонную ночку? Да нужно воздать хвалу Небесам, что не ты ему! – продолжал негодовать Лань Цзинъи. – Вставай! Живо утихомирь своего осла! От него столько шума!

Услышав о своём благородном скакуне, Вэй Усянь кубарем скатился с постели.

– Что ты сделал с моим Яблочком?! Не приставай к нему: лягнёт – мало не покажется!

– Что ещё за яблочко? – не понял Лань Цзинъи.

– Мой ослик! – ответил Вэй Усянь и, выйдя из Тихой комнаты, поторопил малышню проводить его к ослу.

Скоро они оказались на широкой зелёной поляне. Пегий скакун и впрямь надрывно голосил: ему хотелось мирно пощипать травку, но на поляну откуда ни возьмись хлынуло целое море белых клубков. Пушистики сбивались в кучки, толклись тут и там, и несчастной животине некуда было морду приткнуть.

– Сколько кроликов! – обрадовался Вэй Усянь. – Скорее, скорее, давайте насадим их на вертел и зажарим!

У Лань Цзинъи чуть дым не повалил из носа, рта, ушей и глаз одновременно.

– В Облачных Глубинах убивать живых существ запрещено! Сейчас же уйми этого крикуна! Ученики с утренних занятий уже не раз приходили с жалобами! Ещё немного – и нас просто заругают до смерти!

Между тем Вэй Усянь скормил ослику яблочко, которое получил на завтрак. Разумеется, откусив немного, животное сразу успокоилось и с аппетитом захрустело угощением. Вэй Усянь задумчиво погладил его по загривку. У этих учеников ведь должны быть при себе нефритовые бирки...

– Значит, их совсем никак нельзя зажарить? – будто невзначай спросил он, указав на резвящихся кроликов. – А если я попытаюсь, меня прогонят из Облачных Глубин?

Лань Цзинъи поспешил широко раскинуть руки и преградил путь Вэй Усяню, словно оказался перед лицом злейшего врага.

– Это кролики Ханьгуан-цзюня. Мы иногда за ними присматриваем. Только посмей тронуть!

Вэй Усянь чуть на землю от хохота не повалился.

«Ну что за человек этот Лань Чжань? – удивлялся он про себя. – В прошлом и задаром их брать не хотел, а теперь втихаря развёл целую кучу. Ещё говорил, что они ему не нужны! Кого только обманывал? Помилуйте, ему, выходит, нравятся эти белые пушистики! Как представлю: Ханьгуан-цзюнь с каменным лицом обнимает кролика! Ай-я, мать моя, сейчас помру...»

Но тут он вспомнил, как сам лежал на Лань Ванцзи прошлой ночью, и ему резко стало не до смеха.

Как раз в этот миг с западной стороны Облачных Глубин донёсся колокольный звон.

Этот звон совсем не походил на тот, который сообщал время. Он был частым и яростным, точно какой-то безумец бил в колокол что есть мочи. Внезапно изменившись в лице, Лань Цзинъи и Лань Сычжуй пропустили мимо ушей фразочки Вэй Усяня и, оставив его за спиной, бросились на звук. Вэй Усянь понял, что что-то случилось, и поспешил за ними.

Звон доносился с угловой башни.

В башне находилась комната Духов. Стены её были выстроены из особого материала и испещрены знаками заклинаний: клан Лань использовал это место для призыва всевозможных духов. Когда колокол звонил сам по себе, это означало только одно: с теми, кто проводил ритуал, случилась беда.

Возле башни росла толпа учеников и последователей клана Лань, но просто взять и войти – на такое безрассудство никто не отваживался. Чёрная деревянная дверь в комнату Духов была плотно заперта и открывалась только изнутри. Чтобы выломать её снаружи, придётся потрудиться, к тому же это строго запрещено: несчастный случай во время ритуала призыва – дело опасное; никому не известно, какая тварь откликнулась на зов и что она может натворить, если бездумно вломиться внутрь. Однако после возведения комнаты Духов не было почти ни одного случая, когда призыв проходил неудачно. Теперь же у многих зародились страшные опасения.

Ханьгуан-цзюнь не появлялся, и Вэй Усяня охватило дурное предчувствие. Будь Лань Ванцзи в Облачных Глубинах, он, заслышав тревожный звон колокола, непременно поспешил бы сюда. Если только он не... Внезапно чёрная дверь с грохотом распахнулась, а наружу, шатаясь и спотыкаясь, выбежал ученик.

Ноги подкашивались, и, оказавшись за порогом, юноша покатился вниз по лестнице. Дверь комнаты Духов мгновенно закрылась сама собой, словно кто-то в гневе захлопнул её изнутри.

Зеваки спешно помогли ученику подняться. Стоило поставить его на ноги – он снова бухнулся наземь, не в силах сдержать слёзы.

Цепляясь за тех, кто стоял рядом, он повторял:

– Не следовало... Не следовало призывать...

Вэй Усянь тут же схватил его за руку и тихо спросил:

– Чей дух явился? Кто ещё внутри? Где Ханьгуан-цзюнь?!

– Ханьгуан-цзюнь... велел мне бежать... – тяжело дыша, ответил ученик.

В то же мгновение из его носа и рта хлынула тёмно-алая кровь. Вэй Усянь подтолкнул беднягу к Лань Сычжую, а сам, с бамбуковой флейтой за поясом, в два шага взлетел по лестнице, пнул дверь комнаты Духов и сурово приказал:

– Откройся!

Дверь распахнулась, точно чёрный рот в приступе дикого хохота. Вэй Усянь нырнул внутрь, и она тут же закрылась за его спиной. Некоторые в изумлении рванули за ним, но дверь больше не поддавалась.

Один из приглашённых учеников в страхе и гневе бросился к ней, а с языка сорвалось:

– Да кто он, в конце концов, такой?!

Лань Сычжуй, не отпуская пострадавшего, проговорил сквозь стиснутые зубы:

– Лучше помогите мне: он истекает кровью!

Как только Вэй Усянь оказался в комнате Духов, на него начала давить тёмная энергия.

В этой силе будто смешались обида, гнев и неистовство, почти видимые невооружённым глазом; грудь под её гнётом охватывала щемящая боль. Внутри комната Духов была квадратной, шагов пятнадцать в длину и столько же в ширину. В углах как попало лежали без чувств ученики, а в центре нарисованного на полу круга находился объект призыва – отсечённая рука.

Та самая, которую принесли из деревни Мо!

Она стояла на полу прямая как палка, пальцами кверху. Четыре из них были сжаты в кулак, а указательный обращён к небу, словно тыча в кого-то. От руки этой и исходила тёмная энергия, окутавшая всё вокруг.

Те, кто участвовал в ритуале призыва, либо убежали, либо впали в беспамятство, и только Лань Ванцзи чинно восседал на главной позиции с восточной стороны.

На его коленях лежал гуцинь. Хоть руки Лань Ванцзи не касались струн, те дрожали и гудели без остановки. Казалось, он о чём-то задумался или к чему-то прислушивался; голову Ханьгуан-цзюнь поднял, только когда почувствовал чужое присутствие.

Поскольку лицо Лань Ванцзи всегда было непроницаемым, Вэй Усянь никак не мог разгадать, что у того на уме. Лань Цижэнь, который во время ритуала отвечал за западную сторону комнаты Духов, теперь завалился на бок и лежал без сознания; из его носа, рта, глаз и ушей лилась кровь. Вэй Усянь занял его место, развернулся лицом к Лань Ванцзи и, выудив из-за пояса бамбуковую флейту, поднёс её к губам.

Той ночью в деревне Мо сначала Вэй Усянь свистом отвлёк руку, а затем Лань Ванцзи атаковал её издалека звуками циня. Они не сговариваясь действовали сообща и только так смогли подавить эту тварь. Теперь же Лань Ванцзи встретился с ним взглядом и, поняв всё без слов, занёс правую руку над струнами. Из-под пальцев полилась мелодия, и тут же к ней присоединилась флейта Вэй Усяня.

Мелодия, которую они играли, называлась «Призыв души». Она использовала всё тело, его часть или любимую вещь умершего в качестве посредника, чтобы дух с помощью музыки мог ответить на зов. Обычно для того, чтобы он появился в магическом круге, хватало короткого отрывка. Тем не менее их дуэт почти подошёл к концу, но дух перед ними так и не предстал.

Рука, казалось, исходила яростью; даже вены на ней заметно вздулись. Давящее чувство усилилось. Окажись на западной стороне кто-нибудь другой, он бы уже давно упал без чувств, истекая кровью, – совсем как Лань Цижэнь. Дурной знак. Чтобы дух не явился на их с Лань Ванцзи совместный «Призыв души» – такое представить было невозможно. Если только... Если только душу мертвеца не расчленили вместе с трупом!

По-видимому, участь этого разлюбезного господина оказалась даже печальнее той, что постигла Вэй Усяня: хоть в прошлом его собственный труп разодрали на мелкие кусочки, душа всё-таки осталась цела.

Поскольку «Призыв души» не сработал, мелодия гуциня сменилась другой.

Она отличалась от первой, сумрачной и настойчивой, и звалась «Упокоение». Последователями сокровенного учения широко использовались обе, так что играть их умел каждый второй. Само собой, флейта Вэй Усяня непринуждённо влилась и в новый мелодичный строй.

О призрачной флейте Старейшины Илина, Чэньцин^[38], знал каждый. Однако сейчас Вэй Усянь намеренно допускал ошибку за ошибкой и притворялся, что ему не хватает дыхания. Звуки выходили настолько душераздирающими, что без боли не послушаешь. Лань Ванцзи, верно, ещё никогда в жизни не приходилось играть с таким неумелым партнёром. Когда терпеть стало невозможно, он поднял голову и с каменным выражением лица воззрился на Вэй Усяня.

Сам Вэй Усянь без зазрения совести прикинулся, что ничего не замечает, и чем дольше играл, тем сильнее фальшивил. Когда он отвернулся, готовый продолжать как ни в чём не бывало, позади раздался странный шум. Вэй Усянь оглянулся – и перепугался чуть ли не до смерти: Лань Цижэнь, который до этого лежал в беспамятстве, весь подобрался и вновь сидел прямо. Казалось, из него сейчас не только кровь польётся, но и повалит дым праведной ярости. Голос, рука, даже его бородка – всё затряслось, когда он указал на Вэй Усяня.

– Прекрати играть! Вон! – надрывно прокричал Лань Цижэнь. – Вон с глаз моих сейчас же! Запрещено...

Так и не уточнив, что именно «запрещено», он закашлял кровью и снова упал без чувств, едва дыша.

Лань Ванцзи молчал.

Вэй Усянь вытаращил глаза и разинул рот.

Он сразу понял, что должно было последовать за этим «запрещено». Запрещено играть дуэтом! Запрещено осквернять мелодию его любимого ученика Лань Ванцзи!

Дуэт гуциня и флейты так разгневал Лань Цижэня, что он пришёл в себя, разозлился пуще прежнего и снова свалился в обморок – настолько оскорбляло слух их совместное исполнение...

Как бы то ни было, под дружным напором призрачная рука всё же начала потихоньку опускаться. Вэй Усянь, ни капли не смущаясь, подумал: «Звучит, конечно, хуже некуда, зато работает. А раз так, то и сгодится».

Затихли последние звуки, и в тот же миг дверь комнаты Духов распахнулась, впуская поток солнечного света. Должно быть, колокол уже смолк.

Ученики, толпившиеся у башни, бросились внутрь, на все лады восклицая:

– Ханьгуан-цзюнь!

Лань Ванцзи опустил руку на гуцинь, заглушая последние отзвуки струн, поднялся и подошёл к Лань Цижэню проверить пульс. Под его руководством ученики быстро успокоились. Старейшины принялись помогать лежащим без сознания истекающим кровью совершенствующимся, пуская в ход все средства: от иглоукалывания до пилюль. Другая группа учеников принесла большой медный колокол, намереваясь заточить в нём руку. Вокруг стояла суматоха, но действовали все слаженно и чётко. Голоса упали почти до шёпота – громких звуков никто не издавал.

– Ханьгуан-цзюнь, ни эликсиры, ни иглоукалывание не помогают. Как же нам поступить? – с беспокойством вопрошали старейшины.

Лань Ванцзи хмурил брови и молча держал три пальца на запястье Лань Цижэня. Тот провёл если не тысячу, то точно не меньше восьми сотен подобных ритуалов, и среди призванных духов было немало злых и свирепых. Если даже он не устоял перед такой тёмной энергией... Поистине пугающая сила скрывалась в той руке, прямо-таки небывалый случай.

Вэй Усянь заткнул бамбуковую флейту обратно за пояс и присел на корточки рядом с бронзовым колоколом, поглаживая выбитые на нём надписи.

Думая о своём, он вдруг заметил удручённого Лань Сычжуя и спросил:

– Что случилось?

Лань Сычжуй уже давно понял, что человек перед ним не какой-то простак.

Поколебавшись, он тихо произнёс:

– Немного стыдно, вот и всё.

– Стыдно за что? – удивился Вэй Усянь.

– Эта призрачная рука ведь появилась из-за нас, – пояснил Лань Сычжуй.

– С чего ты это решил? – улыбнулся Вэй Усянь.

– У флагов призыва нечисти разных уровней разное начертание заклинаний и разная сила воздействия. Те, что мы использовали в деревне Мо, привлекали нечисть на расстоянии лишь пяти ли. Эта призрачная рука жаждет убивать, поглощает человеческую плоть, кровь и жизненную силу. Если бы она изначально находилась в пределах пяти ли от деревни Мо, округа давно бы потонула в реках крови. Однако рука внезапно появилась уже после нашего прибытия... а значит, кто-то с недобрыми намерениями подбросил её в нужное место в нужное время.

– А ты прилежный ученик: умеешь разобраться в происходящем, – похвалил Вэй Усянь.

Лань Сычжуй повесил голову:

– Если это так, то за жизни, погубленные в деревне Мо, мы, наверное... тоже должны нести ответственность... К тому же мы впутали в это наставника Ланя и остальных – теперь они лежат без чувств и никак не приходят в себя...

После недолгого молчания Вэй Усянь похлопал его по плечу:

– Ответственность должны нести не вы, а те, кто подбросил призрачную руку. В этом мире есть то, над чем мы не властны.

Лань Ванцзи наконец убрал пальцы с пульса дяди.

Люди клана Лань поспешили с расспросами:

– Ханьгуан-цзюнь, как он?

– Необходимо найти первопричину, – ответил тот.

– Верно, – согласился Вэй Усянь. – Если обнаружим первопричину и отыщем остальные части тела, поймём, чья это рука, и придумаем, как спасти пострадавших.

Хоть Лань Цзинъи давно догадался, что Вэй Усянь никакой не дурачок, удержаться от выговора не смог:

– Тебя послушать, так ничего сложного. «Призыв души» не сработал, и вот чем всё обернулось. Куда идти искать-то?

– На северо-запад, – ответил Лань Ванцзи.

– Северо-запад? – изумился Лань Сычжуй. – Ханьгуанцзюнь, почему именно туда?

– А разве вам не показали направление? – спросил Вэй Усянь.

– Показал? Кто? Ханьгуан-цзюнь же ничего такого не показывал? – сыпал вопросами озадаченный Лань Цзинъи.

– Она и показала, – хмыкнул Вэй Усянь.

И юноши поняли, что он имел в виду призрачную руку!

Та уверенно вытянулась в одном направлении. Кто-то пытался повернуть её в другую сторону, но рука упрямо снова возвращалась в прежнее положение. Подобного никто раньше не видел. Ученики все как один замерли в растерянности.

– Она? Она... А на что она показывает? – спросил Лань Цзинъи.

– Как на что? Либо на другие части тела, либо на своего убийцу, – ответил Вэй Усянь.

Услышав это, юноши, которые стояли как раз в северо-западной стороне, быстро отступили вбок.

Лань Ванцзи бросил взгляд на Вэй Усяня, медленно поднялся и обратился к остальным:

– Позаботьтесь о дяде.

– Хорошо! – закивали они. – Вы теперь собираетесь спуститься с гор?

Лань Ванцзи едва заметно кивнул.

Вэй Усянь украдкой пробрался к нему за спину и самозабвенно предавался ликованию:

– Славненько, славненько! Наконец-то я покину это место и сбегу с Ханьгуан-цзюнем!

У всех был такой вид, словно они узрели нечто чудовищное. Старшие трепетали от ужаса, а те, что помладше, к подобным сценам уже более-менее привыкли. И только лицо лежащего без сознания Лань Цижэня будто судорогой свело. В головах учеников пронеслась одна и та же мысль: «Если он скажет ещё хоть слово, учитель Лань снова страшно разгневается и тогда уж точно очнётся...»

Безмятежность

Глава 20

Зачастую, когда совершенствующиеся из именитых кланов отправлялись на Ночную охоту, дорога не обходилась без пышной свиты и прочей показной роскоши. Лань Ванцзи же был человеком скромным и предпочитал действовать в одиночку. Призрачная рука оказалась тварью довольно необычной: малейшая неосторожность – и бед от неё не оберёшься. Так что Лань Ванцзи не взял с собой никого из клана Лань, а прихватил лишь Вэй Усяня, и чем дальше они продвигались, тем настороженнее он следил за своим спутником.

Спускаясь с гор под благовидным предлогом расследования, Вэй Усянь собирался подгадать случай и дать дёру. Однако все попытки заканчивались одинаково: Лань Ванцзи хватал его за шиворот и тащил назад. Поэтому Вэй Усянь сменил тактику и принялся изо всех сил липнуть да жаться к своему спутнику, в особенности по ночам. Он настырно забирался в чужую постель, надеясь, что Лань Ванцзи вконец станет тошно, тот схватится за меч и погонит его, Вэй Усяня, в шею. Какие только безумные выходки он не устраивал – Ханьгуан-цзюнь сносил всё, точно непоколебимая гора. Как только Вэй Усянь нырял к нему под одеяло, Лань Ванцзи легонько ударял его ладонью, и всё тело Вэй Усяня с головы до ног цепенело, после чего его запихивали под другое одеяло и устраивали в подобающей позе, в которой он лежал до самого рассвета. Так он и терпел неудачу за неудачей, наутро просыпаясь с болью в пояснице и слабостью в ногах, беспрестанно жалуясь на свою судьбинушку и вздыхая про себя: «С возрастом этот человек становится только занудней! В прошлом дразнишь его, а он знай себе смущается. Вгонять его в краску было так забавно. А сейчас что? Из колеи не выбить, ещё и, не ровён час, сдачи получишь. Ну что за безобразие!»

Следуя указаниям призрачной руки, двое держали путь на северо-запад. Каждый день они дуэтом играли «Упокоение», чтобы на время усмирить её ярость и жажду убийства. Когда они дошли до окрестностей Цинхэ, рука сменила положение: спрятала указательный палец и сжалась в кулак.

Объяснение могло быть только одно: цель, к которой вела рука, находилась где-то поблизости.

Вот так, расспрашивая по дороге местных жителей, они и добрались до маленького городка в Цинхэ. Как раз стоял самый разгар дня и по улицам туда-сюда сновали толпы людей. Вэй Усянь беззаботно скакал вслед за Лань Ванцзи, как вдруг ему в нос ударил аромат душистых притираний.

Он уже настолько привык к незатейливому запаху сандала, сопровождавшему Лань Ванцзи, что незнакомый аромат сразил его наповал.

– Что ты тут продаёшь с таким-то душком? – брякнул он.

Запах исходил от знахаря в даосских одеждах, у которого прямо-таки на лбу было крупно написано «шарлатан». На спине он тащил сундучок и пытался всучить прохожим всякие безделушки.

Увидев, что кто-то заинтересовался товаром, он просиял от радости.

– Продам что угодно! Румяна и крем – лучшее качество по лучшей цене! Господин изволит взглянуть?

– Ладно, – согласился Вэй Усянь, – взгляну.

– Присматриваете для супруги? – поинтересовался знахарь.

– Нет, – ухмыльнулся Вэй Усянь, – самому пригодится.

Улыбка так и застыла на губах знахаря, а про себя он воскликнул: «Развлечься за мой счёт вздумал?!»

Но не успел он возмутиться вслух, как другой молодой мужчина вернулся с полпути и с каменным выражением лица сказал спутнику:

– Не покупаешь, так не шуми.

Светлоглазый господин в налобной ленте, одеждах белее снега и с длинным мечом на поясе отличался неземной красотой и утончённостью. Знахарь не был настоящим даосом – он лишь по верхам нахватался кое-каких знаний о сокровенном учении. Признав клановый узор Гусу Лань, он не осмелился испытывать судьбу – подхватил свой сундучок и поспешил убраться как можно дальше.

– Куда помчался? Я ведь и правда хотел кое-что приобрести! – крикнул ему вслед Вэй Усянь.

– У тебя есть деньги? – спросил Лань Ванцзи.

– Денег нет, – ответил Вэй Усянь. – Но ты же мне дашь?

С этими словами он сунул руку за пазуху Лань Ванцзи. Говоря по правде, он и не рассчитывал найти хоть что-то, но, пошарив немного, выудил увесистый мешочек искусной работы.

Довольно странно было обнаружить подобную вещицу при Лань Ванцзи. Однако за эти дни он не раз и не два до крайности озадачивал Вэй Усяня, поэтому тот, больше ничему не удивляясь, взял деньги и попросту улизнул. И впрямь, что бы Вэй Усянь ни делал – присваивал вещи или сматывался, – Лань Ванцзи не высказывал ни единого слова неудовольствия. Если бы Вэй Усянь сам не знал о достоинстве и незапятнанной чистоте Лань Ванцзи, чья добрая слава была устрашающе безупречной, он бы заподозрил, что с Мо Сюаньюем их связывали весьма запутанные, но близкие отношения.

Иначе с чего бы Лань Ванцзи терпел все его выходки?!

Пройдя вперёд по дороге, Вэй Усянь невзначай оглянулся. Его спутник остался далеко позади – так и стоял на том же месте и смотрел ему вслед.

Вэй Усянь невольно замедлил шаг.

Неизвестно почему, но в душе у него родилось смутное чувство, будто ему не следует торопиться и оставлять Лань Ванцзи за спиной.

В этот миг кто-то рядом закричал:

– Старейшина Илина! Пять монет за штуку, десять – за три!

– Кто?! – воскликнул Вэй Усянь.

Он закрутил головой, озираясь по сторонам и высматривая, кто это там надумал его продавать. Оказалось, вопил уже знакомый ему даосский знахарь-шарлатан: тот спрятал свои бросовые румяна и пудру, а взамен достал стопку картинок с какими-то чудищами ещё более зверского вида, чем боги – хранители ворот^[39].

– Пять монет за штуку, десять – за три! Не возьмёте – прогадаете, не купите – останетесь в дураках! Три штуки – выгодное предложение! Одну повесите на ворота, вторую – в главный зал, последнюю – в изголовье кровати. Жажда убийства сильна, тёмная энергия густа, изгонит зло с помощью зла, вытравит яд с помощью яда! Уверяю, никакая нечисть к вам и близко не осмелится подойти!

– Так корову раздуваешь, что она того и гляди до небес взлетит! – сказал Вэй Усянь. – Если они и впрямь такие чудодейственные, как же ты их отдаёшь всего по пять монет за штуку?

– Да что ж такое, опять ты! – возмутился шарлатан. – Покупаешь – покупай, а нет – проваливай. Если желаешь за штуку отдать по пятьдесят монет, так я только рад буду.

Вэй Усянь поворошил стопку «усмиряющих зло портретов Старейшины Илина». Чтобы он да оказался синемордым здоровяком со звериными клыками, выпученными глазами и вздувшимися венами – как такое принять?

Он упорно стоял на своём:

– Вэй Усянь был известным красавцем-мужчиной, а это что за страхолюдины? Если ни разу не встречал человека, нечего малевать что в голову взбредёт и смущать неокрепшие умы.

Шарлатан собирался ответить, как вдруг Вэй Усянь почувствовал за спиной порыв ветра и ловко отскочил.

Он-то уклонился, а горе-знахарь отлетел в сторону, да так, что сбил лоток с игрушечными вертушками на обочине дороги. Одни ринулись ему помогать, другие – подбирать разбросанный товар; в общем, суета да беспорядок. Шарлатан хотел было разразиться бранью, но тут увидел, что его пнул благородный молодой богач, с ног до головы сверкающий золотом, и запал слегка поугас. Он взглянул ещё раз и заметил на груди у молодого господина вышитый узор – белый пион сорта «золотые искры на гребне волны». Тут его праведный гнев окончательно иссяк. Но он, конечно, не мог смириться с тем, что получил пинка ни за что ни про что, поэтому слабым голосом спросил:

– Почему вы меня пнули?

Молодым господином был не кто иной, как Цзинь Лин.

Он сложил руки на груди и холодно ответил:

– Пнул тебя? Да любой, кто осмелится в моём присутствии упомянуть Вэй Усяня, должен пасть на колени и вознести благодарность, что жив остался! А ты ещё и вопишь про него на всю улицу! Смерти ищешь?

Вэй Усянь не ожидал, что Цзинь Лин окажется в таком месте, и уж тем более не ожидал, что у него настолько буйный нрав.

«Не знаю, что с этим ребёнком, но слишком уж он вспыльчивый, жестокий, своевольный и капризный, да и на людей смотрит свысока. От отца и дяди взял всё худшее, а от матери ничего доброго не унаследовал. Если я не преподам мальчишке урок, рано или поздно ему это выйдет боком», – подумал он.

Заметив, что Цзинь Лин двинулся к шарлатану – видимо, одного пинка ему показалось мало, чтобы выпустить пар, – Вэй Усянь тут же вмешался:

– Цзинь Лин!

Шарлатан не осмеливался подать голос, но в глазах его плескалась безграничная признательность.

Цзинь Лин повернулся к Вэй Усяню и выплюнул:

– Ещё не сбежал? Ну ладно.

– Ой, даже не знаю: кого в прошлый раз так придавили к земле, что он и встать не мог? Кто же это был? – со смешком напомнил Вэй Усянь.

Цзинь Лин в ответ ухмыльнулся и коротко свистнул. Вэй Усянь сперва не понял, чтó он задумал, но тут издалека донеслось тяжёлое дыхание какого-то зверя.

Тогда Вэй Усянь повернул голову. Из-за угла показалась огромная, в половину человеческого роста, чудесная собака с чёрной шерстью, которая неслась прямиком к нему. Со всех сторон слышались крики ужаса: «Бешеный пёс кусает людей!»

Вэй Усянь переменился в лице и бросился наутёк.

Стыдно признаться, но Старейшина Илина, сметавший все преграды на своём пути, до смерти боялся собак. С этим нельзя было ничего поделать: в детстве, до того как Цзян Фэнмянь забрал его домой, он бродяжничал на улицах и ему часто приходилось драться с псами за еду, выхватывая куски у них чуть ли не из пасти. Сколько раз его кусали, сколько раз загоняли в угол – словом, натерпелся он всякого. Со временем страх пустил корни, и Вэй Усянь начал бояться всех собак, от мала до велика, чем и заслужил постоянные насмешки Цзян Чэна. Узнай об этом кто-нибудь, Старейшина Илина не просто потерял бы лицо – ему бы никто не поверил! Поэтому слабость его была известна очень немногим.

От страха у Вэй Усяня едва душа в пятки не ушла. Перед ним неожиданно встала во весь рост белая тень, полная достоинства и изящества, – и он тут же истошно завопил:

– Лань Чжань, спаси меня!

Цзинь Лин как раз преследовал его, когда увидел Лань Ванцзи. Побледнев от ужаса, юноша воскликнул про себя: «Да почему этот чокнутый снова вместе с ним?!» По натуре Лань Ванцзи был человеком серьёзным, никогда не смеялся и не болтал попусту. Даже среди совершенствующихся того же возраста и положения многие при виде его содрогались от страха, что уж говорить о младшем поколении. По силе устрашения Лань Ванцзи не только сравнялся с Лань Цижэнем в его лучшие годы, но даже превзошёл наставника.

Собака имела духовную природу и оказалась весьма строго воспитана. Она будто поняла, что в присутствии человека в белом безобразничать не стоит, поэтому взвыла пару раз и, поджав хвост, спряталась за спиной Цзинь Лина.

Духовный зверь принадлежал к редкой породе и был подарком Цзинь Лину от Цзинь Гуанъяо. Обычно простые люди, услышав, что это подарок от Ляньфан-цзуня, не осмеливались относиться к собаке с пренебрежением. Вот только Лань Ванцзи простым человеком не был. Неважно, кто подарил пса или спустил его с цепи: если нарушителя следовало усмирить, значит, его следовало усмирить и наказать по всей строгости. Цзинь Лин науськал собаку, чтобы та гонялась за людьми на улице, на чём его и поймал Лань Ванцзи. Сердце юноши чуть не остановилось, и он в ужасе думал: «Всё, конец! Он точно убьёт духовного зверя, которого я с таким трудом обучил! А потом в довесок устроит воспитательную взбучку!»

Кто же знал, что Вэй Усянь вдруг нырнёт под руку Лань Ванцзи и прижмётся к его спине? Казалось, он хотел вскарабкаться по непоколебимой, прямой фигуре на самое небо. А стоило ему обвить Лань Ванцзи обеими руками, как тот замер. Воспользовавшись этим, Цзинь Лин ещё пару раз коротко свистнул и вместе с собакой поспешил сделать ноги.

Сидевший на земле шарлатан из последних сил поднялся и с опаской посетовал:

– Что за падение нравов! Чем дальше, тем больше! Ну и детишки растут в именитых семьях – ужас, просто ужас!

Собачий лай быстро удалялся и вскоре затих окончательно.

Вэй Усянь вышел из-за спины Лань Ванцзи, как ни в чём не бывало заложил руки за спину и согласился:

– Верно-верно: какое падение нравов, куда катится мир! Ныне люди совсем не такие, как в старые добрые времена.

Теперь шарлатан взирал на него как на своего благодетеля. Поддакивая без устали, он перебросил стопку «усмиряющих зло портретов Старейшины Илина» прямо в руки Вэй Усяню, точно горячую картошку.

– Спасибо, дорогой друг! Считай, это тебе от меня в знак благодарности. Можешь распродать по дешёвке. Даже если запросишь три монеты за штуку, выручишь три сотни за всё.

Лань Ванцзи окинул взглядом портрет синемордого клыкастого громилы, но от замечаний тактично воздержался. Вэй Усянь, видя, что неуклонно падает в цене, не знал, плакать ему или смеяться.

– Тоже мне, знак благодарности! Если и правда не хочешь оставаться в долгу, нарисуй его так, чтоб радовал глаз!.. Эй, постой-ка, не уходи: я хочу ещё кое о чём узнать. Ты слышал о каких-нибудь необычных происшествиях, пока здесь торговал? Или, может, сам видел?

– Необычных происшествиях? – переспросил шарлатан. – Ты обратился к кому надо! Этот ничтожный крутится тут круглый год; люди прозвали меня Всезнайкой из Цинхэ. Что именно интересует?

– Ну, к примеру, – сказал Вэй Усянь, – проделки нечистой силы, разбирательства по делам о расчленённых телах, истребление целых семей...

– Здесь ничего такого не случалось, но, если пройдёте пять-шесть ли по дороге, упрётесь в горный хребет Синлу. Только я бы советовал вам туда не ходить.

– Почему? – спросил Вэй Усянь.

– Этот хребет ещё называют «Хребет-людоед», – объяснил шарлатан. – Спрашиваешь, почему не стоит туда идти?

Безмятежность

Глава 21

– О, так, значит, там бродит какой-то демон-людоед? – спросил Вэй Усянь.

Подобные байки он слышал уже тысячу раз, а сотню-другую тварей и вовсе перебил собственными руками. Само собой, к таким историям он давно потерял интерес.

Шарлатан неровным голосом продолжал:

– Точно так! Поговаривают, что среди горных лесов стоит Крепость-людоед, а в ней засели чудовища, которые не прочь полакомиться путниками. Забредёт кто случайно – и всё, сожрут с потрохами, кости обглодают – даже трупа не останется! Жуть, а?

Неудивительно, что Цзинь Лин тут как тут: раз с пожирательницей душ на горе Дафань совладать не получилось, он явился за тварью хребта Синлу.

– Ещё какая! – согласился Вэй Усянь. – Но если от несчастных ничего не осталось, с чего ты взял, что их сожрали?

Шарлатан на мгновение умолк, затем выдал:

– В народе болтают.

– Да ты сам говорил, что попадёт туда путник – кости обглодают и всё такое, – с восхищением заметил Вэй Усянь. – Но кто-то пустил этот слух? Вот так лихой герой: побывал в пасти чудища и жив остался, чтобы рассказать обо всём!

– Ну... – стушевался шарлатан. – Слухи такие ходят. Мне почём знать?

– Ты знаешь, сколько людей там сгинуло? Когда? А лет им сколько было? Мужчины или женщины? Как их звали? Где они жили? – сыпал вопросами Вэй Усянь.

– Понятия не имею, – отвечал шарлатан.

– Всезнайка из Цинхэ, значит?

Шарлатан разозлился и подхватил свою корзинку.

– Об этом слухи молчат!

– Нет-нет-нет, ты постой, не уходи, – хихикнул Вэй Усянь. – Дай-ка ещё кое-что спрошу: хребет Синлу находится в Цинхэ, верно? Тогда присматривать за порядком должен клан Не. Почему он до сих пор бездействует, если у них под носом и правда расхаживают людоеды?

К его удивлению, шарлатан не стал отмахиваться очередным «не знаю», а лишь презрительно скривился.

– Клан Не? Да будь это прежний клан Не, они бы точно не сидели сложа руки – при первых же слухах гнездо нечисти изничтожили бы на корню. А сейчас клан возглавляет этот... хе-хе... Незнайка: один вопрос – три «не знаю».

В прежние времена клан Не вёл за собой Чифэн-цзунь, Не Минцзюэ. Этот пост он занял ещё до совершеннолетия, после того как его отец впал в буйство и скончался; всё из-за Вэнь Жоханя, главы клана Цишань Вэнь. Не Минцзюэ, побратим Лань Сичэня и Цзинь Гуанъяо, был человеком прямолинейным и непреклонным. После «Низвержения солнца» его клан стремительно набирал силу и вскоре мог тягаться в величии с кланом Ланьлин Цзинь. Однако Не Минцзюэ настигло искажение ци^[40], и он, впав в безумие, умер у всех на глазах от разрыва сосудов. Так пост главы клана перешёл к его младшему брату, Не Хуайсану.

– А почему Незнайка?

– Неужели не слышал? – удивился шарлатан. – О чём ни спросишь этого главу Не, он либо не знает, либо знает, но ответить не смеет. А если надавить, будет мотать головой, рыдать: «Я не знаю, не знаю, правда ничего не знаю!» – и умолять, чтобы его отпустили. Незнайка он и есть!

В прошлом Вэй Усянь учился вместе с Не Хуайсаном, так что и сам мог немало о нём рассказать. По натуре Не Хуайсан не был человеком скверным, да и глупым его сложно назвать. Тем не менее учёба его не слишком интересовала, свои таланты он применял в других делах: к примеру, ловил рыбу, охотился на птиц, расписывал веера и прогуливал занятия. А вот талантами для совершенствования природа его обделила, потому в учении он плёлся позади сверстников и развил золотое ядро намного позже – и то с огромным трудом.

При жизни Не Минцзюэ ужасно досадовал, что никак не может сделать из железа сталь. В воспитании он проявлял чрезвычайную строгость, которая, впрочем, пользы не принесла: с тем же успехом Не Минцзюэ мог бы вылепить стену из грязи. Старший брат то подстёгивал Не Хуайсана, то за ошибки упрекал, но неизменно защищал от всех невзгод. Теперь же, когда его не было рядом, слава клана Цинхэ Не стремительно катилась по наклонной. Как только Не Хуайсан достиг совершеннолетия и занял пост главы, на него со всех сторон посыпались новые заботы и всевозможные неприятности. Разумеется, он взялся искать помощи, особенно у двоих названых братьев Не Минцзюэ. Сегодня он мчался в Золотой Дворец плакаться Цзинь Гуанъяо, а завтра мямлил что-то перед Лань Сичэнем в Облачных Глубинах. Только опираясь на их поддержку, Не Хуайсан смог удержаться на посту главы клана Не. Прямо об этом никто не говорил, но, стоило в разговоре проскользнуть его имени, у людей на лицах читалось «размазня» и «ничтожество».

Вспомнив о днях минувших, Вэй Усянь горько вздохнул.

Когда с расспросами было покончено, он решил поддержать торговлю, поэтому купил две коробочки румян, сунул их за пазуху и вернулся к Лань Ванцзи. Тот даже не напомнил вернуть кошель. Без лишних слов оба развернулись и пустились в путь – туда, куда указал шарлатан.

Хребет Синлу покрывал густой еловый лес; в ветвях играл ветер, а под сенью деревьев пролегала широкая тропа. Лань Ванцзи и Вэй Усянь шли уже довольно долго, но так и не встретили ничего необычного. Пусть они не питали надежд, но на всякий случай решили заглянуть. Окажись местная байка хоть немного правдой, в ней было бы куда меньше белых пятен. То ли дело история с богиней на горе Дафань: там все знали, как звали жертв и где они жили; даже детское имя жениха а-Янь не стало секретом. А тут местные никого из жертв не могли назвать – значит, это высосанная из пальца небылица.

Наконец, преодолев все трудности, Вэй Усянь и Лань Ванцзи сумели-таки натолкнуться на какое-никакое препятствие: пошатываясь, к ним приближались семь или восемь человеческих фигур. Двигались они еле-еле, на них висели какие-то лохмотья, а глаза закатились так, что виднелись белки. Ну точно: подуй ветер – их тут же снесёт. Это оказались ходячие мертвецы крайне низкого уровня – дно и то повыше будет.

Мертвецы эти ни в какое сравнение не шли со своими более сильными собратьями: обычный взрослый мог пинком повалить весь их строй, а ребёнок – просто убежать. Даже если бы какой-нибудь невезучка попался, они бы только высосали немного энергии ян^[41], но уж точно не убили. На вид они были уродцы и воняли страшно, но враги из них получались никудышные. Наткнись на этих мертвецов могущественный совершенствующийся, он и времени тратить не станет – оставит их младшим ученикам. Кому нужны крысы и мыши, когда есть тигры и леопарды?

Как только Вэй Усянь заметил их, он смекнул, что дело плохо, опустил голову и спрятался за Лань Ванцзи. Ходячие мертвецы заковыляли к двум живым; не дойдя и тридцати шагов, они признали Вэй Усяня и так перепугались, что немедля повернули назад, проворно переставляя ноги. Тот потёр виски и, трепеща от притворного ужаса, повернулся к Лань Ванцзи.

– Вот это мощь, Ханьгуан-цзюнь! Только увидели тебя – засверкали пятками! Хе-хе.

Лань Ванцзи нечем было ответить.

Продолжая смеяться, Вэй Усянь подтолкнул его вперёд.

– Давай-давай, пора уходить с этого хребта. Вряд ли мы найдём других тварей. Хороши местные байки: даже бесполезных мертвяков превратили в грозных чудовищ-людоедов, после которых костей не собрать. Сдаётся мне, что и Крепость-людоед – досужая выдумка. Зря только ноги били.

Лань Ванцзи пришлось подтолкнуть пару-тройку раз, прежде чем тот сделал хоть шаг. Но не успел Вэй Усянь догнать его, как из-за ельника донёсся заливистый лай.

Вэй Усянь изменился в лице; метнувшись за надёжную спину своего спутника, он скорчился, плотно прижался к Лань Ванцзи и обхватил его руками за талию.

– Собака далеко. Зачем прячешься? – спросил Лань Ванцзи.

– Я-я-я л-л-лучше спрячусь, а там уже видно будет. Где она? Где?!

Лань Ванцзи прислушался, а затем сказал:

– Лает как духовный пёс Цзинь Лина.

Услышав знакомое имя, Вэй Усянь поднялся, но снова скрючился из-за громкого звука.

– И так неистово – значит, что-то серьёзное.

Вэй Усянь продолжал сетовать на судьбу, но всё же заставил себя подняться на дрожащих ногах.

– Т-т-тогда д-д-давай по-посмотрим!

Лань Ванцзи не сдвинулся с места.

– Вперёд, Ханьгуан-цзюнь! Если ты не пойдёшь, то и я не смогу! – произнёс Вэй Усянь.

После короткого молчания Лань Ванцзи ответил:

– Сначала... отпусти меня.

В итоге они двинулись вдвоём, спотыкаясь и едва переставляя ноги. Собачий лай водил их по всему лесу, но никуда не вывел. Звук то приближался, то отдалялся. Вэй Усянь с горем пополам свыкся с лаем – во всяком случае, заикаться перестал.

– Мы будто по лабиринту ходим...

Без человека тут явно не обошлось. Ещё недавно Вэй Усянь считал историю о хребте Синлу досужими россказнями, теперь же дело приняло интересный оборот.

Собака лаяла уже довольно долго и до сих пор не выдохлась. Вэй Усянь и Лань Ванцзи прорвались сквозь лабиринт и продолжили идти на звук, и вскоре среди ёлок выросли очертания мрачной каменной постройки.

Крепость возвели из серовато-белого камня, и сейчас её стены покрывали опавшая листва и вьющиеся лианы. Причудливой была и форма: точно гигантская перевёрнутая чаша, укрывающая землю под собой.

Как оказалось, на хребте Синлу действительно стояла каменная постройка, так что доля правды в этой байке имелась. Однако слишком смело было утверждать, что это та самая Крепость-людоед, не разобравшись, что там внутри.

Тут же бегала кругами духовная собака, иногда тихо фыркая, а иногда завывая во всю глотку. Когда Лань Ванцзи приблизился, она сначала стушевалась, но убегать не стала, а потом вовсе залаяла пуще прежнего. Она оглядывалась на каменную крепость и отчаянно рыла землю передними лапами – только грязь летела. Из-за спины Лань Ванцзи донёсся страдальческий голос:

– Почему она не уходит?.. И где её хозяин? Куда Цзинь Лин смотрит?!

Всё это время они слышали только лай, но сам Цзинь Лин ни разу не подал голос; даже крика о помощи не прозвучало. Должно быть, они пришли сюда вдвоём: собака смогла прорваться сквозь лабиринт, а Цзинь Лин... казалось, просто исчез.

– Нужно осмотреть всё внутри, – сказал Лань Ванцзи.

– Как? Здесь же нет входа.

И в самом деле, входа не было. Серовато-белые камни прилегали друг к другу плотно: ни дверей, ни окон. Собака начала прыгать и выть, словно хотела схватить Лань Ванцзи за край одежды, но никак не осмеливалась. Она обошла его стороной, вцепилась в одежду Вэй Усяня и потащила за собой.

Все души Вэй Усяня чуть разом не покинули тело.

Он протянул руки к Лань Ванцзи.

– Лань Чжань... Лань Чжань, Лань Чжань... Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань!

Собака тащила Вэй Усяня, а Вэй Усянь тащил Лань Ванцзи. Она провела их вокруг крепости к тыльной стороне, где они обнаружили вход высотой с человеческий рост. Края были неровными, землю устилали куски серо-белого камня – судя по всему, кто-то использовал духовное оружие, чтобы проломить стену. Внутри же стояла кромешная тьма, и только что-то едва различимо алело среди черноты. Собака отпустила Вэй Усяня и залаяла на вход, потом уставилась на них двоих, виляя хвостом.

Стало ясно без слов: Цзинь Лин вломился в каменную крепость и вляпался в неприятности.

Бичэнь сам по себе вышел на полпальца из ножен. Лезвие испускало ледяное бледно-голубое свечение, которое разгоняло сгустившийся мрак. Лань Ванцзи пригнулся и шагнул в темноту. Одно присутствие собаки едва не довело Вэй Усяня до помешательства, так что он бросился следом за своим спутником и чуть не сбил того с ног. Лань Ванцзи придержал его за руку, покачав головой – то ли с укором, то ли от безысходности.

Собака последовала за ними, но войти не смогла, будто какая-то неведомая сила преградила ей путь. Оставалось только сидеть и ждать снаружи, отчаянно виляя хвостом. Зато как был счастлив Вэй Усянь – чуть ли не падал на колени от радости. Он отпустил Лань Ванцзи и двинулся дальше. Во тьме холодный свет меча казался почти белым.

Если под сенью густого ельника стояла прохлада, то в крепости пробирал замогильный холод. На Вэй Усяне были лёгкие одежды со свободными рукавами и воротником, так что ветер без труда скользил по коже, остужая и без того зябкий пот, которым прошибло великого и ужасного Старейшину Илина при виде собаки. Свет с улицы давно исчез, точно потухшее пламя свечи. Чем дальше Вэй Усянь и Лань Ванцзи шли, тем темнее и просторнее становилось вокруг.

Крыша каменной крепости представляла собой купол, так что, когда Вэй Усянь пнул устилавшую пол щебёнку, под сводами прокатилось слабое эхо.

Терпеть стало невыносимо. Он замер, поднял правую руку и хмуро потёр висок. Лань Ванцзи обернулся.

– Что такое?

– Ужасный шум... – ответил Вэй Усянь.

В каменной крепости было тихо, как в склепе. Она, в общем-то, и выглядела как склеп. Но Вэй Усяня со всех сторон окружил гвалт голосов.

Безмятежность

Глава 22

Вокруг стоял неумолчный гул.

Справа и слева, сверху и снизу голоса шептали, подобно волнам в безбрежном море, шелестели, переливались смехом. Они были мужские и женские, старческие и юные, громкие и тихие. Временами Вэй Усянь мог расслышать обрывки слов, но сложить их в целые, внятные фразы не получалось: слишком шумно.

Одной рукой Вэй Усянь продолжал давить на висок, а другой достал из мешочка цянькунь компас тьмы. Дрожа, стрелка начала описывать круг за кругом быстрее и быстрее, пока не взбесилась окончательно.

Странное дело: на горе Дафань компас тьмы так и не смог указать направление. Тогда стрелка просто застыла на месте; теперь же она, точно одержимая, вращалась как попало, а это и вовсе в голове не укладывалось!

В душе Вэй Усяня росло зловещее предчувствие.

– Цзинь Лин! – выкрикнул он.

Сколько они с Лань Ванцзи ни бродили по этой странной крепости, даже следа живого человека не увидели. Вэй Усянь окликнул Цзинь Лина ещё пару раз, но ответа не получил. Первые каменные залы оказались пустыми, а стоило пройти вглубь, как посреди одного из них обнаружился чёрный гроб.

Неожиданная находка для подобного места. Гроб, чёрный как сама тьма, отличался элегантными формами и сразу пришёлся Вэй Усяню по сердцу. Не удержавшись, он постучал по крепкой древесине – тук-тук – и воскликнул:

– Отменный гроб!

Лань Ванцзи и Вэй Усянь встали по обе его стороны, взглянули друг на друга и, протянув руки, откинули крышку.

В тот же миг гул поднялся исполинской волной и обрушился на Вэй Усяня со всех сторон. Ещё недавно обладатели голосов будто украдкой следили за незваными гостями, тихонько обсуждая каждое их слово и движение, но, увидев открытый гроб, всполошились. Вэй Усянь прикинул в уме парочку десятков вариантов развития событий и приготовился к встрече с бьющим в нос запахом тухлятины, атакой чудовищных когтей, фонтаном яда, едким дымом, всплеском тёмной энергии и прочей дрянью. А лучше бы, конечно, с Цзинь Лином. Увы, ничего так и не произошло. Совсем ничего.

Перед ними стоял пустой гроб.

Вэй Усянь не столько удивился, сколько разочаровался: он-то надеялся, что внутри заперт Цзинь Лин. Лань Ванцзи подался вперёд, Бичэнь сам по себе покинул ножны – всего на пару пальцев, но этого хватило, чтобы холодное свечение озарило дно гроба. На поверку тот оказался не таким уж и пустым – просто вещь, запрятанная в самой глубине, размерами уступала человеческому телу.

Внутри покоилась сабля.

Ножен у неё не было; эфес, похоже, отлили из золота, да и сама сабля на вид казалась весьма увесистой, с длинным тонким клинком и сверкающим лезвием. Она лежала на алой ткани, устилавшей гроб изнутри, и отражала кроваво-красные блики, испуская тягуче-плотную энергию смерти.

Вопреки обыкновению, в гробу находилась сабля, а не чьи-то бренные останки. Что за диковина эта крепость: куда ни глянь, наткнёшься на что-нибудь удивительное!

Вэй Усянь и Лань Ванцзи вернули крышку гроба на место и продолжили путь. Позже им попались ещё несколько похожих залов. Если присмотреться, по возрасту гробы сильно отличались один от другого, но в каждом неизменно покоилось по сабле. Двое вошли в последний зал, но и там не обнаружили ни следа Цзинь Лина. Вэй Усянь опустил крышку очередного гроба; в душе всё сильнее росло беспокойство.

Лань Ванцзи, заметив, как тот молча хмурит брови, на мгновение задумался, а потом положил гуцинь поперёк гроба, поднял руки, и из-под его пальцев полилась музыка.

Он сыграл короткий отрывок мелодии и убрал правую руку с циня, сосредоточенно глядя на дрожащие струны.

Вдруг они резко дёрнулись, и по залу разнёсся звук.

– «Расспрос души»? – поинтересовался Вэй Усянь.

«Расспрос души» – знаменитое музыкальное произведение, в которое вложен труд многих поколений клана Гусу Лань. В отличие от «Призыва души» оно чаще всего использовалось в тех случаях, когда о покойном ничего не известно и нет подходящего посредника. С помощью циня умершему задавали вопросы, и «Расспрос души» превращал его ответы в музыку струн.

Цинь заиграл сам по себе, а значит, чья-то душа откликнулась на призыв Лань Ванцзи. Теперь обеим сторонам надлежало обменяться вопросами и ответами.

Таково было тайное искусство клана Гусу Лань. В своё время Вэй Усянь нахватался по верхам обширных знаний, но оставались глубины, которые ему постичь не удалось, и среди них – язык циня.

– Ханьгуан-цзюнь, – позвал Вэй Усянь, – помоги мне выяснить, что это за место, для чего оно и кто его построил.

Лань Ванцзи мастерски владел «Расспросом души», а потому без лишних раздумий легко извлёк несколько чистых звуков. Спустя краткий миг две струны зазвенели в ответ.

– Что сказал дух? – торопливо спросил Вэй Усянь.

– Не знаю, – ответил Лань Ванцзи.

– Э-э?

– Он сказал: «Не знаю», – повторил Лань Ванцзи.

Вэй Усянь посмотрел на него – и вспомнил давний разговор о Суйбяне. Потерев нос, он смущённо подумал: «А из Лань Чжаня-то вышел толк – он даже меня затыкать научился».

Первый вопрос остался без ответа, так что Лань Ванцзи тут же сыграл ещё пару фраз. Дзынь-дзынь – струны отозвались теми же двумя звуками.

Вэй Усянь живо сообразил, что покойный вновь ответил «не знаю», и поинтересовался:

– Что ты спросил на этот раз?

– От чего он умер.

– Если его убили случайно, он мог и не понять, что произошло, – рассудил Вэй Усянь. – Лучше спроси, кто его убил.

Лань Ванцзи провёл рукой по струнам, но в ответ раздалось уже знакомое «не знаю».

Чья-то душа будто застряла в этой крепости: что за место, причина смерти, имя убийцы – три вопроса и сплошное «не знаю». Такой «незнайка» среди покойников встретился Вэй Усяню впервые.

Подумав, он предложил:

– Давай попробуем по-другому. Спроси, мужчина он или женщина. Уж это душа должна знать!

Лань Ванцзи сыграл его вопрос на языке циня. Стоило отнять руку, как одна из струн с силой дёрнулась.

– Мужчина, – перевёл Лань Ванцзи.

– Хоть что-то выяснили, – вздохнул Вэй Усянь. – Узнай, не заходил ли сюда юноша лет пятнадцати-шестнадцати.

И цинь ответил: «Был такой».

– Где он теперь? – продолжал расспросы Вэй Усянь.

Струны на мгновение замерли – потом прозвучал ответ.

Вэй Усянь торопливо поинтересовался:

– Что он сказал?

– Он говорит: «Здесь», – невозмутимо сообщил Лань Ванцзи.

Вэй Усянь опешил.

«Здесь», видимо, означало «в каменной крепости», но они обошли каждый зал, а следов Цзинь Лина так и не отыскали.

– Дурачить нас вздумал? – предположил Вэй Усянь.

– Тут я. Не получится, – заверил его Лань Ванцзи.

И то верно, ведь «Расспрос души» играл сам Ханьгуанцзюнь, а душа в повиновении у него солгать не могла и говорила чистую правду. Вэй Усянь принялся обыскивать каменный зал: вдруг он пропустил какие-нибудь секретные механизмы от потайных дверей? Лань Ванцзи поразмыслил немного и сыграл ещё пару фраз, а когда получил ответ, тотчас изменился в лице.

Заметив это, Вэй Усянь быстро спросил:

– Что ты хотел узнать на этот раз?

– Сколько ему лет и откуда он.

Два вопроса, чтобы понять, чья именно душа откликнулась на призыв. Вэй Усянь догадался, что Лань Ванцзи услышал нечто необычное.

– И что?

– Пятнадцать. Из Ланьлина, – перевёл Лань Ванцзи.

Теперь в лице изменился Вэй Усянь.

Неужели эта душа принадлежит Цзинь Лину?

Он прислушался. И правда: среди неумолчного гула голосов смутно различались крики Цзинь Лина, которые тонули в общем шуме.

Лань Ванцзи продолжал расспрос. Вэй Усянь сообразил, что он пытается уточнить, где именно сейчас Цзинь Лин, поэтому уставился на струны циня в ожидании отклика.

В этот раз ответ звучал довольно долго. Дослушав до конца, Лань Ванцзи обратился к Вэй Усяню:

– Стой на месте. Повернись на юго-запад. Слушай струны. Один звук – один шаг вперёд. Когда цинь умолкнет, цель будет прямо перед тобой.

Без лишних слов Вэй Усянь повернулся на юго-запад. За спиной семь раз прозвенели струны, и он сделал семь шагов вперёд. Однако перед ним ничего не было.

Цинь играл и играл, паузы между звуками становились длиннее и длиннее, а Вэй Усянь шёл медленнее и медленнее. Ещё шаг, второй, третий...

После шестого гуцинь наконец затих. Струны смолкли... а Вэй Усянь упёрся в стену. В серовато-белую стену из плотно пригнанных друг к другу камней.

Вэй Усянь обернулся.

– ...Он внутри?!

Бичэнь вылетел из ножен и, мелькнув голубыми всполохами, оставил на стене четыре ровные отметины в виде решётки. Вэй Усянь и Лань Ванцзи подошли ближе и принялись разбирать каменную кладку, за которой обнаружился слой чёрной земли.

Стены оказались двойными, с прослойкой грунта между камнями. Вэй Усянь начал разгребать его голыми руками, и скоро показалось человеческое лицо с плотно сжатыми веками.

Это был пропавший Цзинь Лин!

Ещё недавно его лицо утопало в земле, и, стоило воздуху ударить в нос, юноша зашёлся натужным кашлем. Он не умер, и от сердца у Вэй Усяня наконец-то отлегло. Тем не менее жизнь Цзинь Лина в самом деле висела на волоске, если «Расспрос души» смог уловить его ускользающую из тела душу. К счастью, он провёл в ловушке не слишком долго. Если бы помощь хоть немного запоздала, юноша бы просто-напросто задохнулся.

Вэй Усянь и Лань Ванцзи поспешили откопать его в четыре руки. Но, как водится, тянешь редьку – за ней и грязь вытянешь: когда показалось туловище Цзинь Лина, стало видно, что за меч на его спине что-то зацепилось.

Жуткие кости человеческой руки!

Лань Ванцзи уложил Цзинь Лина на пол и нащупал его пульс. Вэй Усянь же взял ножны Бичэня и принялся ловко ковырять землю вокруг костей. Вскоре появился скелет.

Как и Цзинь Лина, его замуровали в стену так, чтобы он стоял прямо. Мертвенно-бледные кости резко выделялись на чёрной как смоль земле. Вэй Усянь не остановился: он выковырял парочку камней, пошерудил немного – и, как ожидал, наткнулся на второй скелет.

Останки ещё не успели истлеть: к костям цеплялись куски плоти, с черепа свисали клоками длинные тёмные волосы. Судя по розовым обрывкам одежды, то была девушка. Однако она стояла не прямо, а согнувшись в пояснице – вероятно, из-за третьего скелета, который сидел на корточках у её ног.

Вэй Усянь бросил копать.

Он отступил, и гул в его ушах взревел с новой силой, точно волны бурного прибоя.

Сомнений почти не осталось: толстые стены каменной крепости были под завязку набиты человеческими останками.

Сверху и снизу; на севере, юге, востоке и западе; стоя, сидя, лёжа, на корточках...

Да что это за место такое?!

Коварство и злоба

Глава 23

Цзинь Лин, так и не придя в себя, внезапно сел, а потом с закрытыми глазами шатко поднялся на ноги. Его спасители наблюдали со стороны, не вмешиваясь. Вэй Усяня разбирало любопытство: что Цзинь Лин сделает дальше? Юноша прошёл мимо, встал туда, откуда его только что выкопали, и замер в той же позе, безвольно свесив руки вдоль тела.

Вэй Усянь, посмеиваясь про себя, снова вытянул его из стены и уже открыл было рот, чтобы поторопить Лань Ванцзи на выход, как вдруг издали донёсся яростный лай. Вэй Усянь вздрогнул. Чудесная собака – духовный зверь Цзинь Лина – послушно осталась сидеть у пролома в стене, жалобно виляя хвостом и с нетерпением дожидаясь, когда ей вернут хозяина. Поначалу она вела себя тихо, но теперь заходилась лаем с удвоенной силой.

– Снаружи что-то происходит, – заключил Лань Ванцзи.

Он потянулся к Цзинь Лину, однако Вэй Усянь взвалил того себе на спину.

– Пойдём посмотрим.

Оба поспешно вернулись тем же путём, которым пришли. Вынырнув на свет, они увидели, что чёрная собака стоит к ним спиной и рычит на нечто, скрытое за деревьями. Вэй Усянь, сцепив зубы, заставил себя подойти ближе, но, как только услыхал грозный звук, тут же попятился. Собака же обернулась и, заметив Цзинь Лина, со всех ног ринулась к Вэй Усяню. Тот в ужасе завопил и едва не уронил свою ношу – благо вперёд выступил Лань Ванцзи и закрыл его собой.

Собака сразу же застыла, поджав хвост. Но язык она не высунула – держала что-то в пасти. Лань Ванцзи наклонился, забрал у неё клочок ткани и показал Вэй Усяню. Это смахивало на обрывок одежды. Кто-то шнырял по округе, причём кто-то весьма подозрительный: недаром собака лаяла с таким остервенением.

– Он не мог уйти далеко, – сказал Вэй Усянь. – Мы ещё успеем его поймать!

– Ни к чему. Я знаю, кто это.

– Я тоже знаю. Слухи о хребте Синлу, ходячие мертвецы, лабиринт, каменная крепость – за всем этим стоит один и тот же человек. Если не схватить его прямо сейчас, попробуй отыщи потом.

– Я догоню его. Присмотри за Цзинь Лином.

– Ага. Отнесу его в Цинхэ и поищу ночлег. Встретимся там, где мы недавно столкнулись с Всезнайкой, – сбивчиво затараторил Вэй Усянь. Заметив, что Лань Ванцзи замялся, он поторопил: – Не трать время, иначе тот проныра ускользнёт – и поминай как звали. Я приду.

Услышав последние два слова, Лань Ванцзи посмотрел на него долгим взглядом и молча развернулся, чтобы уйти. Собака вновь бросилась к Вэй Усяню, и тот истошно заголосил:

– Стой-стой-стой! Забери пса с собой! Забери!

Лань Ванцзи оставалось только суровым взглядом призвать собаку к порядку. Упрямиться та не посмела и поплелась за ним, то и дело оглядываясь на хозяина и жалобно скуля. Вэй Усянь вытер со лба испарину, в последний раз посмотрел на крепость из сизо-белого камня, а затем поудобнее перехватил Цзинь Лина и понёс вниз, к подножию хребта Синлу.

Когда Вэй Усянь добрался до города, на землю уже опускались сумерки. Должно быть, он представлял собой весьма странное зрелище: по уши измазанный в земле, с таким же грязным, да ещё и не подающим признаков жизни юношей за спиной. Оба так и притягивали к себе любопытные взгляды. Вэй Усянь вернулся на ту же улицу, где утром удирал от собаки, нашёл постоялый двор, снял комнату и на деньги Лань Ванцзи купил одежду для себя и Цзинь Лина. Уложив своего подопечного на постель, он первым делом стащил с него мятое, перепачканное одеяние с клановым узором, потом разул его – и замер.

На голени Цзинь Лина, казалось, залегла глубокая тень. Вэй Усянь присел на корточки, закатал штанину и обнаружил, что это вовсе не тень и не синяк, а чёрный след проклятия.

Подобные следы оставляли на жертве злобные духи. Тот, у кого появлялась такая метка, где-то столкнулся со злом, а значит, оно рано или поздно явится за своей добычей: может, через годы, а может, и в тот же день. В лучшем случае жертва лишится отмеченной части тела, в худшем – собственной жизни.

Тёмное пятно разрасталось на глазах. Вэй Усянь ещё никогда не видел такого огромного и яркого следа, и чем дольше он смотрел, тем сильнее мрачнело его лицо. Он стянул с Цзинь Лина штаны и распахнул на нём рубашку. Грудь и живот были гладкими и чистыми; сюда след проклятия добраться пока не успел. Вэй Усянь вздохнул с облегчением. Надо же было Цзинь Лину в этот самый миг открыть глаза! Он явно не сразу пришёл в себя и поначалу лежал неподвижно, но, как только обнажённой кожи коснулся лёгкий ветерок, мальчишка опомнился и подскочил на постели.

– Т-ты что д-делаешь?! – покраснев до ушей, завопил он.

Вэй Усянь заулыбался.

– Очнулся-таки.

Цзинь Лин, судя по всему, перепугался до смерти. Он судорожно запахнул нижнее платье и забился в дальний угол кровати.

– Т-ты что задумал? Где мой меч? Где моя собака? И где моя одежда?!

– Я как раз собирался тебя одеть!

Вэй Усянь произнёс эти слова мягким, ласковым тоном, прямо как старенькая бабушка, которая заботится, чтобы любимый внучок не замёрз. Цзинь Лин, весь встрёпанный, ещё сильнее вжался в стену и выпалил:

– Я не обрезанный рукав!

– А я – да! – с радостью сообщил Вэй Усянь.

Цзинь Лин схватился за меч, лежащий возле кровати. Казалось, он готов защищать свою честь даже ценой жизни, и, если Вэй Усянь сделает ещё хоть шаг, юноша убьёт сначала его, а потом и себя. Вэй Усянь схватился за живот и сквозь смех пристыдил:

– Как перепугался-то! Шуток не понимаешь? Я с таким трудом выковырял тебя из стены, а ты даже спасибо сказать не хочешь!

Пытаясь вернуть себе приличный вид, Цзинь Лин наспех пригладил лохматые волосы, а потом сердито заявил:

– Если бы не вот это всё, я... я бы тебя уже десять тысяч раз убил за то, что посмел меня раздеть!

– Не надо. Мне и одной смерти хватило. Будет тебе, опусти меч.

Поколебавшись, Цзинь Лин всё же послушался. В каменной крепости душа юноши на время покидала тело, и он толком ничего не помнил, лишь смутно догадывался, что его освободили из заточения и унесли с хребта Синлу. Оказавшись в стене, он ещё некоторое время оставался в сознании и чуть не сошёл с ума от ужаса и отчаяния. Но меньше всего Цзинь Лин ожидал, что его спасёт человек, который с первой же встречи внушал ему глубокое отвращение.

Бедняга то бледнел, то краснел, голова у него шла кругом, мысли путались. Вдруг он глянул в окно – и изменился в лице: на дворе стремительно темнело, и в небе уже зажглись редкие звёзды. Стоило Вэй Усяню наклониться, чтобы подобрать разбросанную по полу новенькую одежду, Цзинь Лин вскочил на ноги, кое-как натянул сапоги, схватил верхнее платье и был таков.

Вэй Усянь не сомневался, что после такой переделки тот ещё некоторое время проваляется в постели. Кто ж знал, что мальчишка подорвётся как ужаленный и даст дёру? Вспомнив о чёрной тени на его ноге, Вэй Усянь закричал:

– Куда рванул? А ну, вернись!

Прямо на бегу Цзинь Лин накинул изгвазданное клановое одеяние и бросил в ответ:

– Отстань!

Юноша промчался вниз по лестнице и сбежал с постоялого двора. Вэй Усянь кинулся следом. Какое-то время длинноногий стройный силуэт ещё мелькал впереди, но потом вдруг скрылся из виду.

Вскоре городок окутала ночная тьма, прохожих заметно поубавилось.

Вэй Усянь с досадой стиснул зубы.

– Да что ж такое? Этот мальчишка просто невыносим!

Он уже хотел было махнуть на это дело рукой и уйти, как вдруг где-то впереди послышалась брань:

– Сказал всего пару слов, а он уже пятками сверкает! Ты что, юная госпожа? Чем дальше, тем несноснее.

Узнав голос Цзян Чэна, Вэй Усянь шустро нырнул в переулок.

Цзинь Лин в долгу не остался:

– Я же вернулся, живой и невредимый! Хватит меня поучать!

Значит, юноша прибыл в Цинхэ не один. И точно: Цзян Чэн ведь помогал в ночной охоте на горе Дафань, как же он мог в этот раз оставить племянника без поддержки? Но в городке у них, видимо, случилась размолвка, и Цзинь Лин отправился на хребет Синлу в одиночку. Должно быть, потому он и умчался с постоялого двора в такой спешке: дядюшка, поди, пообещал сказать ему пару ласковых, если не вернётся до темноты.

– Живой и невредимый? – переспросил Цзян Чэн. – Посмотри на себя! Как будто в грязной луже валялся! Ещё и клановое одеяние измазал! Сейчас же иди переоденься! И во что ты опять вляпался?!

Цзинь Лин нетерпеливо отмахнулся:

– Ни во что я не вляпался, сказал же! Просто упал, вот и всё! Зря только приехали сюда. Ай! – вдруг вскрикнул он. – Не надо меня тащить! Мне же не три года!

– Думаешь, я с тобой не совладаю? – одёрнул его Цзян Чэн. – Так вот, заруби себе на носу: будь тебе хоть тридцать, ничто не помешает мне таскать тебя сколько угодно. А сбежишь ещё раз – получишь кнутом!

– Вот потому я и сбежал: не хочу, чтобы со мной нянчились!

«По крайней мере, Цзян Чэн отчитал его за то, что ведёт себя как избалованная девчонка. Уже неплохо», – подумал Вэй Усянь.

– И что теперь? Что ты там поймал? И где собака, которую тебе подарил младший дядя?

Её увёл куда-то Лань Ванцзи. Но стоило только подумать о ней, как с дальнего конца переулка послышался знакомый лай. Изменившись в лице, Вэй Усянь так и подскочил на месте; ноги сами понесли его вперёд, словно в спину летела отравленная стрела.

Духовная собака вынырнула из переулка, промчалась мимо Вэй Усяня, подбежала к ногам Цзинь Лина и в восторге завиляла хвостом. Раз она здесь, значит, Лань Ванцзи уже поймал того проныру и отправился в назначенное место встречи. Однако Вэй Усянь об этом даже не думал: выскочив из укрытия, он очутился прямо перед Цзян Чэном, Цзинь Лином и целой толпой последователей клана Цзян.

Все так и замерли – но тут Вэй Усянь молча развернулся и бросился наутёк. Правда, не успел он сделать и пары шагов, как услышал за спиной треск, а затем его ногу, точно ядовитая змея, обвила фиолетовая молния. Тело прошила острая боль. Вэй Усяня рвануло назад, и он с силой грохнулся на землю. Одежду на груди стянуло: кто-то подошёл к нему вплотную и подцепил за шиворот. Вэй Усянь потянулся было за ловушкой для духов, но слишком поздно: Цзян Чэн вздёрнул его на ноги, отвёл к ближайшей лавчонке и пинком распахнул дверь.

Хозяева как раз задвигали засов, собираясь закрываться на ночь, когда к ним ворвался красивый, богато одетый молодой мужчина. Выражение его лица добра не сулило. Мужчина кого-то тащил, причём с таким видом, будто собирался его выпотрошить прямо на месте.

Хозяин так перепугался, что и пискнуть не смел. Один из подчинённых Цзян Чэна подошёл к нему, шепнул пару слов и сунул денег; лавочник мигом спрятался в задней комнате и больше не высовывался. Не дожидаясь приказа, последователи клана Цзян рассредоточились: одни окружили лавку, другие остались караулить двери изнутри. Цзинь Лин застыл в стороне, растерянно наблюдая за ними, и будто бы порывался что-то сказать.

– Жди здесь, разберусь с тобой позже! – гневно бросил ему Цзян Чэн.

Сколько себя помнил, Цзинь Лин никогда прежде не видел на лице дяди такого выражения. Цзян Чэн, ставший главой клана в совсем юном возрасте, был по натуре человеком холодным и угрюмым. Он никогда не проявлял снисхождения и не рвался совершать благие дела. Но сейчас, хотя он явно старался держать себя в руках, глаза его так и сверкали опасным блеском.

Лицо Цзян Чэна, обычно насмешливое и высокомерное, оживилось, однако трудно было сказать, каким именно чувством: злобой, ненавистью... или торжеством.

Коварство и злоба

Глава 24

– Одолжи мне свою собаку, – потребовал Цзян Чэн.

Цзинь Лин сбросил оцепенение – и тут же замялся, но дядя стрельнул в него грозным взглядом, и он в конце концов свистнул. Духовный зверь примчался в три прыжка. Вэй Усянь весь окаменел и безропотно позволил утащить себя за шкирку в глубь лавки.

Цзян Чэн занял пустую комнату и бросил своего пленника на пол, а собака вошла следом и села у входа. Дверь за ними закрылась. Вэй Усянь не сводил глаз с духовного зверя, опасаясь, что тот накинется на него.

Цзян Чэн в два счёта уложил Вэй Усяня на лопатки – очевидно, по-прежнему хорошо помнил все его слабые места. Он неторопливо сел за стол и налил себе чая.

Долгое время оба молчали. Над чашкой поднимался пар; Цзян Чэн, так и не сделав ни одного глотка, вдруг яростно швырнул её о пол и попытался натянуть улыбку.

– Ничего... сказать не хочешь?

Они выросли вместе, и Цзян Чэн, поди, сам не знал, сколько раз видел, как Вэй Усянь в ужасе улепётывает от собак. Отпираться можно было перед кем угодно, но только не перед главой клана Цзян. Иметь дело с Цзыдянем и то проще, чем с ним.

Вэй Усянь ответил как есть:

– Не знаю я, что тебе сказать.

– Ты всё такой же: ни стыда, ни раскаяния, – тихо произнёс Цзян Чэн.

В прежние времена они часто обменивались колкостями, и Вэй Усянь не задумываясь брякнул:

– Это ты топчешься на одном месте.

Цзян Чэн язвительно рассмеялся.

– Что ж, давай проверим, кто из нас топчется на одном месте.

Всё ещё неподвижно сидя за столом, он отдал приказ собаке, и та сразу же поднялась.

Вэй Усянь обливался холодным потом уже от того, что в одной комнате с ним оказалась огромная зубастая псина, а тут она ещё и подошла вплотную, насторожив уши в ожидании новой команды. Стоило Вэй Усяню услышать её тихое рычание у самого лица, как он оцепенел с головы до пят. Может, он и позабыл те дни, когда ребёнком ему приходилось в одиночку выживать на городских улицах, но как забыть непреодолимый ужас, когда собачья свора преследует тебя по пятам и рвёт зубами и когтями? Страх этот пустил в сердце глубокие корни – ни вытравить его, ни пересилить.

Цзян Чэн отвёл глаза и спросил:

– Кого-кого ты сейчас позвал?

С перепугу Вэй Усянь чуть не растерял все свои души разом. Он и сам не понял, что кого-то зовёт. Только когда собака, повинуясь приказу, отошла, Вэй Усянь кое-как вернул себе самообладание, поднял голову – и с изумлением застыл: Цзян Чэн теперь стоял прямо напротив него.

На поясе Цзян Чэна висел кнут; он положил на него руку, склонился над Вэй Усянем и заглянул ему в лицо. Потом, помедлив, снова выпрямился.

– Кстати, совсем забыл спросить: когда вы с Лань Ванцзи так славно спелись?

И тут до Вэй Усяня дошло, кого он только что звал на помощь.

Цзян Чэн мрачно усмехнулся.

– На горе Дафань он из кожи вон лез, чтобы тебя защитить. Мне всё было любопытно, с чего бы это... – Цзян Чэн сразу же поправился: – Хотя кто знает – может, Лань Ванцзи защищал вовсе и не тебя. Клан Гусу Лань вряд ли забыл, что ты творил вместе со своим верным псом. Человек вроде Лань Ванцзи, которого все превозносят за безупречность и праведность, вряд ли стал бы терпеть рядом кого-то вроде тебя. Возможно, он вступился за своего дружка, чьё тело ты украл.

Слова Цзян Чэна звучали резко и ехидно, а похвала в его устах казалась издёвкой, да ещё и приправленной грязными намёками.

– Следи за языком! – не сдержался Вэй Усянь.

– Никогда не считал нужным, или ты запамятовал?

– И то правда, – хмыкнул Вэй Усянь.

Цзян Чэн тем временем продолжал:

– Следи за языком... Кто бы говорил! Сам-то на горе Дафань следил за языком, когда отчитывал Цзинь Лина?

Вэй Усянь остолбенел. Цзян Чэн, захватив преимущество, перешёл в наступление. Он холодно улыбнулся.

– «Мать родила, а манерам не научила». Умеешь ведь ударить по больному! Цзинь Лина постоянно поливают грязью за спиной – и всё благодаря тебе! Хотя о чём это я? У птиц высокого полёта память коротка! Может, ты и забыл все свои клятвы и слова, но вот забывать, как погибли его родители, не смей!

– Ничего я не забыл! – вскинулся Вэй Усянь. – Только... – Он запнулся, сам не зная, как продолжить.

– «Только» что? Слов подобрать не можешь? Ничего, вернёшься в Лотосовую Пристань, встанешь на колени перед поминальными табличками моих родителей и не спеша всё расскажешь!

Вэй Усянь взял себя в руки. Его мысли лихорадочно заметались в поисках пути к бегству. Он, конечно, мечтал вернуться в Лотосовую Пристань, но не в ту, где сейчас заправляет Цзян Чэн!

Вдруг раздались торопливые шаги, и в дверь громко застучали.

– Дядя! – позвал Цзинь Лин.

Цзян Чэн повысил голос:

– Где я сказал меня ждать? Чего ты сюда примчался?

– Дядя, у меня важная новость!

– Когда я тебя бранил, ты ни о чём таком даже не заикнулся, а тут тебя внезапно осенило?!

– Потому и не заикнулся, что ты меня бранил! – сердито буркнул Цзинь Лин. – Так будешь слушать или нет? Если нет, то я вообще ничего рассказывать не стану!

Кипя от гнева, Цзян Чэн всё-таки распахнул дверь.

– Говори и катись отсюда!

Как только дверь открылась, Цзинь Лин шагнул в комнату. Он уже успел переодеться.

– Случилось кое-что серьёзное. Думаю, я видел Вэнь Нина!

Цзян Чэн нахмурился, помрачнел и опустил ладонь на рукоять меча.

– Когда? Где?

– Сегодня днём. В нескольких десятках ли к югу от города стоит ветхая лачуга. По слухам, там творятся странные дела. Я решил разведать, но оказалось, что в ней прячется свирепый мертвец.

Цзинь Лин говорил так, словно тревожился всерьёз, но Вэй Усянь-то понимал, что он лжёт. Кому, как не ему, знать, где Цзинь Лин пропадал целый день! К тому же, если Вэй Усянь сам не позовёт Вэнь Нина, тот никогда и никому не даст себя обнаружить.

– Что ж ты раньше молчал?! – гаркнул Цзян Чэн.

– Не был уверен. Он двигался слишком быстро; сбежал сразу, как я вошёл. Но на нём точно звенели цепи, прямо как на горе Дафань. Если бы ты не принялся меня распекать, я бы давно всё рассказал. Так что, если он улизнёт у тебя из-под носа, вини в этом свой дурной нрав, а не меня!

Цзинь Лин вытянул шею – посмотреть, что происходит в глубине комнаты, – но Цзян Чэн с грохотом захлопнул перед ним дверь.

– Разберусь с тобой позже, – пообещал он. – А теперь иди отсюда!

Цзинь Лин ойкнул и, судя по топоту, умчался прочь. Едва Цзян Чэн обернулся, Вэй Усянь изобразил на лице все оттенки паники: «О ужас!», «Моя тайна раскрыта!», «Вэнь Нина обнаружили, что делать?». Сочинив такую складную небылицу, Цзинь Лин поступил умно: он прекрасно понимал, что его дядя ненавидит Вэнь Нина больше всех на свете. Кроме того, Цзян Чэн не мог не помнить, что Старейшина Илина и Призрачный Генерал везде появлялись вместе и вместе же творили бесчинства. Он с самого начала подозревал, что Вэнь Нин прячется где-то неподалёку, и теперь, после слов Цзинь Лина, у него не осталось никаких сомнений, а испуганный вид Вэй Усяня только подкрепил его уверенность. Более того, стоило Цзян Чэну услышать имя Вэнь Нина, как его разум заволокла пелена гнева, и рассуждать здраво он был уже не в состоянии.

Задыхаясь от ярости, он хлестнул кнутом по полу рядом с Вэй Усянем и рявкнул:

– А слухи-то не врут: куда бы ни пошёл, везде таскаешь за собой верного пса!

– Он уже умер, да и мне доводилось. Чего ты ещё от нас хочешь?

– Чего я хочу? – Цзян Чэн указал на него рукоятью кнута. – Пусть его убьют хоть сотню тысяч раз, моя ненависть всё равно не утихнет! В своё время его не уничтожили – что ж, славно! Сегодня я это исправлю! Сожгу его, а кости сотру в порошок и развею по ветру у тебя на глазах!

Цзян Чэн хлопнул дверью и ушёл.

– Следи за тем типом в оба, – велел он Цзинь Лину, ожидавшему в передней. – Не верь ни единому слову, да и вообще его не слушай! Если начнёт свистеть или играть на флейте, заставь замолчать. А не выйдет – отруби ему руки или отрежь язык!

Вэй Усянь понимал, что все эти угрозы предназначены для его ушей: чтобы не посмел ничего выкинуть. Цзян Чэн, вероятно, был бы не прочь взять Вэй Усяня с собой, да только опасался, что тот с помощью Вэнь Нина ухитрится сбежать.

– Хорошо, – сухо согласился Цзинь Лин. – Надо присмотреть, значит, присмотрю. Но, дядя, зачем ты заперся с этим обрезанным рукавом? Что он опять натворил?

– Твоё дело – следить за ним, а не совать нос, куда не следует. Если я вернусь, а его здесь не будет, – ноги тебе переломаю!

Цзян Чэн задал ещё парочку вопросов, узнал, куда нужно идти, прихватил половину своих людей и ушёл охотиться на Вэнь Нина... которого там и близко не было.

Выждав немного, Цзинь Лин принялся раздавать приказы:

– Ты иди туда. Ты охраняй с той стороны. Ты встань у главного входа. Я буду стеречь его внутри.

Возражать никто не осмелился, и подчинённые Цзян Чэна один за другим послушно разошлись по местам. В следующий миг дверь отворилась, и Цзинь Лин быстро оглядел комнату.

Вэй Усянь выпрямился. Цзинь Лин прижал палец к губам, бесшумно проскользнул внутрь, взялся за рукоять Цзыдяня и что-то шепнул. Кнут признал в нём хозяина – должно быть, так велел Цзян Чэн – и вспыхнул, а затем обернулся серебряным кольцом с фиолетовым аметистом и упал Цзинь Лину на ладонь.

– Идём, – тихо сказал тот.

По указаниям Цзинь Лина последователи клана Цзян разбрелись кто куда, так что Вэй Усянь и его юный сообщник беспрепятственно вылезли в окно и удрали. Они бежали со всех ног и уже добрались до леса, когда Вэй Усянь вдруг услышал за спиной странный звук, обернулся – и чуть не отдал небесам душу.

– Почему она преследует нас?! Вели ей уйти!

Цзинь Лин дважды коротко свистнул. Духовная собака заскулила, высунула длинный язык, поводила ушами, потом уныло повернулась и засеменила прочь.

– Жалкий трус, – презрительно фыркнул Цзинь Лин. – Фея лишь с виду страшная, но на людей не бросается – только на нечисть. Думаешь, это обычный пёс?

– Погоди-ка. Как ты назвал собаку?

– Фея. Это её имя.

– Что за имя такое? – опешил Вэй Усянь.

– А что плохого? – возразил Цзинь Лин. – Когда она была щенком, я звал её Феечкой, но взрослой собаке это уже не подходит.

– Нет-нет-нет, дело не в том, взрослая она или щенок! От кого ты вообще набрался таких имён?

Вэй Усянь мог побиться об заклад, что от своего дяди. Когда-то у Цзян Чэна тоже были щеночки, которых он назвал Жасминка, Любимка и Принцесса – прямо как певичек из дорогущего дома развлечений.

– Настоящий мужчина не должен обращать внимания на такие мелочи, – отмахнулся Цзинь Лин. – И вообще, чего ты к имени привязался? А хотя ладно, не отвечай. Ты задел моего дядю и теперь наполовину покойник. Сегодня я тебя отпущу, и будем считать, что мы квиты.

– Ты разве не знаешь, почему твой дядя хочет меня поймать?

– Знаю. Он подозревает, что ты Вэй Усянь.

«В этот раз не просто подозревает – он попал в точку», – мысленно признал Вэй Усянь, а вслух спросил:

– А ты нет?

– Дядя не впервые так делает. Он лучше схватит невиновного, чем отпустит того, кто вызывает хоть малейшее подозрение. Но Цзыдянь не смог выбить твою душу из тела, так что пока буду считать, что ты ни при чём. К тому же этот Вэй не был обрезанным рукавом, а ты посмел приставать даже к...

Цзинь Лин прикусил язык. Его лицо презрительно скривилось, и он отмахнулся от Вэй Усяня, как от прокажённого.

– В любом случае ты больше не имеешь отношения к клану Цзинь, так что держись подальше, а то в следующий раз мало не покажется! – С этими словами Цзинь Лин пошёл прочь, но, сделав пару шагов, обернулся. – Чего стоишь? Хочешь, чтобы дядя снова тебя схватил? Пусть ты меня и спас, благодарностей не услышишь. Даже не жди всяких слащавых речей.

Заложив руки за спину, Вэй Усянь приблизился к Цзинь Лину.

– Юноша, в этой жизни есть два «слащавых» слова, которые каждый должен уметь говорить.

– Это какие?

– «Спасибо» и «прости».

Цзинь Лин фыркнул.

– А я не стану. Что мне за это будет?

– Тогда в один прекрасный день ты произнесёшь их в слезах.

Мальчишка только сплюнул.

– Прости, – вдруг добавил Вэй Усянь.

– Что?

– Прости за то, что я сказал тебе на горе Дафань.

Цзинь Лина не раз тыкали носом в то, что ему не хватает материнского воспитания, но ещё никто не извинялся перед ним всерьёз. Он был настолько потрясён, что растерялся и смущённо замахал руками.

– Ерунда! Ты всё равно не первый, от кого я такое слышу. Да, меня и правда мать не воспитывала, но это не значит, что я хуже других! Наоборот, вы все ещё увидите, что я гораздо лучше!

Вэй Усянь слабо улыбнулся и уже собирался что-то ответить, как вдруг его лицо перекосилось и он в ужасе ахнул:

– Цзян Чэн?!

Цзинь Лин стащил дядин Цзыдянь и помог сбежать пленнику – разумеется, он с виноватым видом обернулся. В тот же миг Вэй Усянь ударил его по шее ребром ладони, опустил обмякшее тело на землю, закатал штанину и осмотрел след проклятия. Какие способы он только ни перепробовал, но избавиться от метки не получалось. Вэй Усянь вздохнул: похоже, задачка не из лёгких. С другой стороны, хотя снять проклятие и не вышло, можно было перенести его след на собственную ногу.

Цзинь Лин тем временем пришёл в себя. Он осторожно коснулся шеи – та отозвалась болью, – а потом вскочил на ноги и схватился за меч.

– Как ты посмел меня ударить? Меня даже дядя никогда не бил!

– Да? – удивился Вэй Усянь. – Он же вечно обещает переломать тебе ноги.

– Это просто слова! – огрызнулся Цзинь Лин. – А ты что задумал, проклятый обрезанный рукав? Да я...

Вэй Усянь схватился за голову и, глядя ему за спину, крикнул:

– Ханьгуан-цзюнь!

Этого человека Цзинь Лин боялся даже больше, чем Цзян Чэна. В конце концов, с дядей-то они одна семья, а Лань Ванцзи ему чужой. От страха юноша бросился наутёк, грозясь на бегу:

– Проклятый обрезанный рукав! Полоумный! Я это запомню, ясно тебе?! Погоди, ещё сведу с тобой счёты!

Вэй Усянь чуть не умер со смеху. Цзинь Лин уже скрылся из виду, а он всё хохотал, пока в горле не запершило и смех не перешёл в кашель. Мало-помалу веселье сошло на нет. Вэй Усянь задумался. Цзян Фэнмянь принёс его в Лотосовую Пристань, когда ему было девять. Сам он давно позабыл те времена, но Цзян Яньли, мать Цзинь Лина, помнила их хорошо и однажды поделилась воспоминаниями с Вэй Усянем.

По её словам, Цзян Фэнмянь, едва услышав о гибели старых друзей, отправился на поиски их сына. Спустя долгое время он нашёл мальчика в Илине. Когда Цзян Фэнмянь впервые увидел его, Вэй Усянь ползал на коленях посреди улицы и подбирал кожурки овощей и фруктов. Зимой и весной в Илине стоят холода, но он был одет лишь в тонкую рубашку да потёртые штаны, а на ногах сидели два разных башмака – и оба не по размеру.

Вэй Усянь увлечённо копался в очистках. Цзян Фэнмянь окликнул его, и тот поднял голову – ещё помнил, что у него в имени был слог «ин». Обветренные щёки горели румянцем от мороза, но на губах играла широкая улыбка.

Цзян Яньли как-то сказала, что Вэй Усянь, должно быть, и родился с этой улыбкой. Что бы ни случилось, он никогда не унывал и умел радоваться жизни, несмотря ни на что. Кому-то он мог показаться легкомысленным, но на деле это было не так уж и плохо.

Цзян Фэнмянь угостил Вэй Усяня кусочком дыни, и мальчик согласился пойти с ним в Лотосовую Пристань. Цзян Чэну в то время тоже сравнялось лет восемь или девять, и он души не чаял в своих щенках. Цзян Фэнмянь, заметив, что Вэй Усянь боится собак, мягко попросил сына отослать их. Тот раскричался и разрыдался, переломал всё, что подвернулось под руку, однако щенков всё равно забрали. Из-за этого Цзян Чэн поначалу взъелся на Вэй Усяня, но потом они мало-помалу сдружились и начали целыми днями озорничать и носиться тут и там, вместе наводя суматоху. Если им попадалась собака, Цзян Чэн отгонял её, а потом хохотал до упаду, пока Вэй Усянь трясся от страха на ближайшем дереве.

Когда-то он не сомневался, что Цзян Чэн всегда будет на его стороне, а Лань Ванцзи – против него. Кто бы мог предположить, что всё перевернётся с ног на голову.

Вэй Усянь неторопливо шагал к условленному месту встречи. Почти во всех окнах погасли огни, и вокруг не было ни души. Когда он добрался, Ханьгуан-цзюня даже искать не пришлось: высокий человек в белом ждал в конце улицы, неподвижно застыв с опущенной головой. Но не успел Вэй Усянь его окликнуть, как тот поднял взгляд. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом Лань Ванцзи медленно двинулся навстречу.

Сам не зная почему, Вэй Усянь попятился. Ему привиделось, что глаза Лань Ванцзи налились кровью. Вид у него был жуткий, как никогда.

Коварство и злоба

Глава 25

Вэй Усянь шагнул назад, но у него тут же подвернулась лодыжка, и он едва не полетел на землю. Лань Ванцзи, изменившись в лице, бросился вперёд и удержал его за запястье – в точности как на горе Дафань. Затем он опустился на колено, чтобы осмотреть пострадавшую ногу.

– Не-не-не надо, Ханьгуан-цзюнь! – испуганно затараторил Вэй Усянь.

Лань Ванцзи приподнял голову, вперил в него светлые глаза и начал одной рукой подворачивать ему штанину. Другой рукой он по-прежнему крепко сжимал запястье Вэй Усяня, так что тому только и оставалось глядеть куда-то в тёмные небеса.

Нога Вэй Усяня уже вся почернела. Лань Ванцзи пристально рассмотрел её и мрачно произнёс:

– Я оставил тебя всего на несколько часов.

Вэй Усянь развёл руками:

– Несколько часов – долгий срок, что угодно может случиться. Давай-ка, поднимайся...

Свободной рукой он помог Лань Ванцзи встать.

– Подумаешь, след проклятия. Когда оно меня настигнет, развею его, и всё. Но мне нужна будет твоя помощь, Ханьгуанцзюнь, один я не справлюсь. Кстати, поймал того проныру? Он тот самый, да? И где он?

Лань Ванцзи взглядом указал на вывеску постоялого двора в конце улицы.

– Тогда давай сперва разберёмся с Крепостью-людоедом, – решил Вэй Усянь и зашагал прямо туда.

Он только теперь почувствовал, что нога онемела и слегка ноет – должно быть, из-за Цзыдяня. К счастью, Цзян Чэн бил не в полную силу, а то ведь мог бы и на месте испепелить.

Лань Ванцзи вдруг громко окликнул:

– Вэй Ин!

Вэй Усянь замер.

– Что такое? – отозвался он как ни в чём не бывало.

– Ты перенёс это проклятие с Цзинь Лина на себя.

Лань Ванцзи не спрашивал – он утверждал.

Вэй Усянь ничего не ответил.

– И ты встретился с Цзян Ваньинем.

Чёрную отметину пересекал след от удара кнутом – трудно не догадаться. Вэй Усянь обернулся.

– Пока мы с ним оба живы, встречи не избежать.

– Не двигайся.

– Если двигаться нельзя, как тогда идти? Или на спине меня понесёшь?

Лань Ванцзи молча уставился на него. Улыбка на губах Вэй Усяня застыла: его кольнуло дурное предчувствие. Если бы Вэй Усянь сказал подобные слова прежнему Лань Чжаню, тот наверняка счёл бы их за оскорбление и либо развернулся и ушёл с ледяным выражением лица, либо сделал вид, что ничего не слышал. Но нынешний Лань Чжань был совершенно непредсказуем. Он, ничего не говоря, подставил спину и согнул колени, словно в самом деле собирался наплевать на своё высокое положение и тащить Вэй Усяня на себе.

Тот опять испуганно затрещал:

– Стой, стой! Я же пошутил! Ну схлопотал разочек Цзыдянем! Нога просто онемела – не сломалась ведь! Если увидят, как один взрослый мужчина несёт на спине другого, засмеют!

– Засмеют? – переспросил Лань Ванцзи.

– А что, скажешь, нет?

Лань Ванцзи ответил не сразу.

– Ты тоже нёс меня когда-то.

– Разве? Не припоминаю...

– Никогда о таком не помнишь, – бесстрастно произнёс Лань Ванцзи.

– Все-то говорят, какая у меня плохая память. Что поделать, плохая так плохая. Не поеду я на твоей спине.

– Уверен?

– Да, – твёрдо заявил Вэй Усянь.

Спор, казалось, зашёл в тупик, но тут Лань Ванцзи подхватил Вэй Усяня за спину одной рукой, а другую просунул ему под колени. Вэй Усянь был ниже ростом и легче, поэтому Лань Ванцзи без труда поднял его в воздух. Кто бы мог подумать, что, получив от ворот поворот, он не сдастся и настоит на своём? С Вэй Усянем за обе жизни такого не случалось!

– Лань Чжань! – в ужасе завопил он.

Лань Ванцзи прижал Вэй Усяня к себе и двинулся дальше по улице – очень ровным и плавным шагом.

– Сам сказал, что на спине не желаешь, – ответил Лань Ванцзи таким же ровным тоном.

– На ручки я тоже не просился!

К счастью, уже давно стемнело и зевак поубавилось. Особой застенчивостью Вэй Усянь никогда не страдал; совсем скоро он расслабился и с довольной ухмылкой принялся теребить ворот Лань Ванцзи.

– Хочешь выяснить, кто из нас бесстыдней?

Повеяло свежим запахом сандала, но Лань Ванцзи на проказника даже не глянул – не обращая внимания на дурачества, он смотрел прямо перед собой, спокойный и невозмутимый, как всегда. Вэй Усянь с досадой подёргал его за пояс и подумал: «Ну надо же, какой злопамятный! Раньше знай себе дразнишь его, а он не отвечает, зато теперь решил поквитаться за всё. Вырос так вырос! Не только в совершенствовании преуспел, но и кожу потолще нарастил!»

– Лань Чжань, ты ведь узнал меня ещё на горе Дафань? – спросил Вэй Усянь.

– Да.

– А как догадался?

Лань Ванцзи бросил на него взгляд из-под ресниц.

– Хочешь знать?

– Ага! – не задумываясь ответил Вэй Усянь.

– Ты сам мне сообщил.

– Я? Это из-за Цзинь Лина? Или из-за Вэнь Нина? Или ни то ни другое?

В глазах Лань Ванцзи что-то мелькнуло, будто рябь пробежала по глади безмятежного озера, но в следующий миг эта рябь исчезла без следа, и он строго сказал:

– Подумай.

– Я потому и спрашиваю, что уже всю голову сломал.

Но сколько бы Вэй Усянь ни допытывался, ответа так и не получил. Едва они зашли на постоялый двор, слуга за стойкой поперхнулся; посетители же, казалось, даже внимания не обратили на странную пару. Лань Ванцзи донёс Вэй Усяня до снятой комнаты.

– Придётся меня отпустить, – сказал тот. – У тебя же нет лишней руки, чтобы открыть две...

Не успел он договорить, как Лань Ванцзи совершил нечто невероятно грубое. Возможно, это был самый грубый поступок за всю его жизнь. Не выпуская свою ношу из рук, он открыл дверь пинком!

Как только створки распахнулись, человек в комнате заёрзал и давай причитать:

– Ханьгуан-цзюнь, я не знаю, не знаю, я... – Узрев на пороге двух мужчин в интересной позе, он уставился на них в оба глаза и растерянно закончил: —...правда ничего не знаю...

Вот уж точно Незнайка: один вопрос – три «не знаю».

Словно не замечая его, Лань Ванцзи внёс Вэй Усяня и опустил на циновку. Сконфуженный, Не Хуайсан прикрылся распахнутым веером. Вэй Усяню пришлось заглянуть за край веера, чтобы рассмотреть бывшего однокашника. Тот, следовало признать, особо не изменился: такое же изящное, живое и выразительное лицо, такой же продуманный до мелочей наряд – изысканный и дорогой, но отнюдь не вульгарный. Не Хуайсан скорее смахивал на легкомысленного богатого бездельника, а не на именитого совершенствующегося. Даже в императорском драконьем облачении он бы не дотягивал до настоящего принца; даже с саблей на поясе и близко не походил бы на истинного главу клана.

Не Хуайсан отпирался как мог, но стоило выложить на стол отобранный у собаки клочок одежды, как он прикрыл дыру на рукаве и уныло промямлил:

– Я просто мимо проходил. Я совсем-совсем ничего не знаю.

– Ну, раз вы ничего не знаете, – вмешался Вэй Усянь, – тогда я расскажу кое-что, а там посмотрим, может, что-нибудь да вспомните.

Не найдясь с ответом, Не Хуайсан только губами шевельнул.

– В землях Цинхэ болтают о хребте Синлу, или Хребте-людоеде, на котором якобы стоит Крепость-людоед. Но достоверно известных жертв нет, а потому можно смело утверждать: всё это досужие сплетни. А нужны они для того, чтобы отпугивать любопытных. Но это лишь первая линия защиты.

Есть и вторая – ходячие мертвецы. Даже если туда намеренно заявится смельчак, которому плевать на слухи, или случайно забредёт беспечный путник, то, завидев мертвецов, они тут же убегут. Однако такой нечисти на хребте немного, и убить кого-нибудь ей не по силам. Третья линия защиты – магический лабиринт вокруг крепости, и вот он уже призван сдерживать совершенствующихся. Правда, заблудится там только самый заурядный из них, а тот, кто знает толк в лабиринтах, прихватит с собой мощное духовное оружие – или, скажем, чудесную собаку – или просто-напросто так же силён, как Ханьгуан-цзюнь, доберётся до цели без труда. И все эти преграды и ловушки нужны только для того, чтобы никто не проник в каменную крепость, а её, понятное дело, построила семья Не, больше некому. К тому же вы сами там крутились, да ещё и улики оставили. Так зачем возвели эту постройку? Откуда взялись тела в её стенах? Это и есть те, кого она, по слухам, сожрала? Глава клана Не, если не объяснитесь сегодня, однажды правда сама всплывёт на поверхность, и тогда вашим россказням уже никто не поверит.

Не Хуайсан, казалось, совсем отчаялся и махнул на всё рукой.

– Никакая это не Крепость-людоед! Там... родовая усыпальница моей семьи.

– Родовая усыпальница? Вы кладёте в гробы клинки, а не тела?

– Ханьгуан-цзюнь, – с кислым видом начал Не Хуайсан, – перед тем как услышите правду, я прошу, чтобы вы поклялись... во имя многолетней дружбы между нашими кланами и в память о побратимстве наших старших братьев... что ни вы, ни тот, кто рядом с вами, не откроете посторонним те тайны, которые здесь узнаете, а если хоть что-то станет известно, вы оба будете свидетельствовать в мою пользу. Вы всегда держали слово – если поклянётесь, я вам поверю.

– Как пожелаете, – согласился Лань Ванцзи.

– Вы сказали, что эта крепость не людоед. Значит, она никого не ела?

Не Хуайсан скрипнул зубами.

– Ела.

– Ух ты!

– Но только один раз! – поспешил добавить Не Хуайсан. – И моя семья тут ни при чём! Это было пару десятков лет назад! Тогда-то и поползли слухи о Крепости-людоеде. Я просто... раздул их немного, вот и всё.

Коварство и злоба

Глава 26

– Хотелось бы услышать подробности, – сказал Лань Ванцзи и сел.

Его вежливая просьба прозвучала не менее убедительно, чем прямая угроза, так что Не Хуайсан нехотя пустился в пространные объяснения:

– Ханьгуан-цзюнь, вам, конечно, известно, что наш предок-основатель был мясником, и потому для совершенствования мы выбрали не меч, как прочие кланы, а саблю...

Об этом знали все. Даже клановый узор семьи Не напоминал голову зверя: то ли пса, то ли кабана.

– Особый способ совершенствования, основатель-мясник... Нам на роду написано идти своим, кровавым и жестоким, путём. Сабли предыдущих глав клана сочатся тёмной энергией и жаждой убийства, а почти все их хозяева рано или поздно впадали в безумие и внезапно трагически погибали. Кроме того, их необузданный нрав только подливал масла в огонь.

Яркий пример – старший брат Не Хуайсана, Не Минцзюэ, он же побратим Лань Сичэня и Цзинь Гуанъяо. Воинственный и грозный Чифэн-цзунь, мягкий и благородный, как нефрит, Цзэу-цзюнь и находчивый и проницательный Ляньфан-цзунь сдружились и побратались на поле брани во время «Низвержения солнца». Вскоре этих героев прозвали тремя досточтимыми мужами, и о каждом в народе ходили занятные истории. Именно в те дни всеми любимый и почитаемый Не Минцзюэ на торжественном пиру в приступе внезапного безумия принялся рубить саблей направо и налево и умер прямо на глазах у множества гостей. Вот так печально окончилась его овеянная славой жизнь.

Вспомнив старшего брата, Не Хуайсан потемнел лицом. Потом, немного помолчав, продолжил:

– При жизни главы клана сами сдерживают буйный нрав своего оружия, но после их смерти подавлять его становится некому и сабли начинают жаждать крови.

Вэй Усянь изогнул бровь.

– Похоже на Тёмный Путь.

– А вот и нет! – возразил Не Хуайсан. – Тёмный Путь потому так и называется, что требует человеческих жизней, а наши сабли лишь рвутся истреблять злобных духов, чудовищ и оборотней. Они ведь годами уничтожают всяческих тварей, а когда остаются не у дел, впадают в буйство и становятся угрозой для людей. Беда в том, что дух сабли признаёт только одного владельца, а потому нельзя просто взять и передать её в другие руки. Расплавить тоже нельзя: во-первых, это неуважение к предкам, а во-вторых, нет уверенности, что это её остановит.

– Надо же, какие важные птицы! – заметил Вэй Усянь.

– Эти клинки всю жизнь верой и правдой служили нашим предкам и помогали им на пути к бессмертию. Вот вам и важные птицы, – осадил его Не Хуайсан. – Но поскольку силы каждого нового поколения росли, держать сабли в узде становилось всё сложнее. Так продолжалось, пока шестой глава не нашёл выход...

– Построить Крепость-людоеда?

– Нет, не совсем. Такое ему в голову не пришло. Он взял сабли своих отца и деда, сколотил для них два гроба и соорудил усыпальницу, но вместо сокровищ положил туда сотни покойников, готовых обратиться в свирепых мертвецов.

Лань Ванцзи слегка нахмурился, и Не Хуайсан тут же залепетал:

– Ханьгуан-цзюнь, пожалуйста, дослушайте до конца! Этих людей мы не убивали! Знали бы вы, каких трудов стоило разыскать трупы по всему свету и привезти сюда! Многие из них обошлись нам недёшево! Шестой глава сказал, что, если сабли хотят сражаться с нечистью, пускай себе занимаются этим в своё удовольствие. Для того их и захоронили в усыпальнице. Трупы – своего рода погребальное подношение: духи сабель не дают покойникам стать свирепыми мертвецами, а те утоляют ярость кровожадных клинков. Так они уравновешивают друг друга. Это – цена, которую наш клан платит за спокойствие и мирную жизнь нескольких поколений.

– Тогда откуда взялась Крепость-людоед? И зачем замуровывать тела в её стенах? Она что, правда кого-то съела? – засыпал его вопросами Вэй Усянь.

– Признаться честно, одно с другим связано. Да, крепость действительно в каком-то смысле съела людей... но это досадная случайность! Первые усыпальницы для сабель ничем не отличались от обычных усыпальниц для людей. Несколько поколений возводили их по тому же образцу, пока пятьдесят лет назад в одну из них не пробрались воры...

Вэй Усянь охнул, а сам подумал: «Доворовались на свою голову».

– Как ни пытайся, а такое сооружение без лишнего шума не построишь. Воры прознали о крупном древнем захоронении на хребте Синлу, тщательно подготовились, взяли с собой пару настоящих знатоков, обошли все ловушки и проникли внутрь. Трупов они тоже не испугались: это зрелище для них привычное. И вот эти мужчины в расцвете сил, полные энергии ян, рыскали в поисках сокровищ по всей усыпальнице, в двух шагах от покойников, а те, позволю себе напомнить, уже были наполовину свирепыми мертвецами! Так что сами понимаете, к чему это привело. Правда, воры оказались не робкого десятка, да к тому же, повторюсь, хорошо знали, куда шли; вопреки ожиданиям, они не ударились в панику и сумели одолеть с десяток мертвецов. Когда стало ясно, что внутри задерживаться нельзя, они попытались выбраться, но тут-то крепость их и «съела». Дело в том, что в стенах должно быть замуровано строго определённое число трупов, ни больше ни меньше: ровно столько, чтобы поддерживать равновесие. Ладно бы незваные гости просто устроили переполох, подняли свирепых мертвецов и сбежали – сабли бы своими силами быстро навели порядок. Но вместо того, чтобы удрать, лихие молодчики дали отпор и покрошили больше десятка трупов! Ну и... крепости пришлось... запереть искателей сокровищ внутри, чтобы восполнить недостачу. Усыпальница была разрушена, и тогда глава клана взялся искать другой способ. Он выбрал на хребте Синлу новое место, построил зал поклонения предкам и перезахоронил там клинки, а трупы замуровал в стенах на случай, если опять заявятся любители лёгкой наживы. Этот зал и есть так называемая Крепость-людоед. Прибыв в Цинхэ, те воры прикинулись обычными охотниками, потом поднялись на хребет – и исчезли без следа, даже трупов не осталось. Потому и поползли слухи, что их сожрали чудовища. Чуть позже, ещё до того как установили новый лабиринт, на усыпальницу случайно наткнулся один путник. К счастью, входа он не нашёл и убрался восвояси, зато потом принялся болтать на каждом углу, что видел загадочную белую крепость, где якобы обитают чудовища-людоеды. Эти россказни сослужили нам хорошую службу, мы только слегка их приукрасили, чтобы наверняка отпугнуть чересчур любопытных. Вот так и разнеслись по округе слухи о Крепости-людоеде. Хотя, если посудить, она ведь и правда может кого-нибудь «сожрать»!

Не Хуайсан выудил из рукава платок и белый камушек размером с дольку чеснока.

– Вот, взгляните, – предложил он, утирая лоб.

Вэй Усянь забрал камушек. Если рассмотреть поближе, в нём ясно угадывалась... кость человеческого пальца.

Всё встало на свои места.

– Что до этого... молодого господина Цзиня... – продолжил Не Хуайсан, закончив смахивать пот. – Не знаю как, но ему удалось проломить стену. А ведь она очень крепкая, и разрушить её способно только сильное духовное оружие... Ну да ладно, это уже неважно. Я о том, что он проник в самый старый зал, который возвели ещё пятьдесят лет назад. Сейчас-то мертвецов засыпают толстым слоем земли, а затем закладывают с двух сторон камнями, чтобы трупы не соприкоснулись с энергией ян и не восстали. Но в те времена их просто заливали известковым раствором. Когда молодой господин Цзинь разрушил стену, он не заметил, что попутно разнёс на кусочки замурованный там скелет. Вот его и втянуло внутрь – на место уничтоженных останков. Я часто заглядываю на хребет Синлу присмотреть за порядком и как раз сегодня обнаружил осколки скелета. Едва я их подобрал, как на меня набросилась собака... Для моего клана этот зал всё равно что усыпальница предков, поэтому я правда... – С каждым словом лицо Не Хуайсана темнело. – Все совершенствующиеся знают, что здесь земли Цинхэ Не, и никогда в этих местах не охотятся. Кто мог предположить...

Кто мог предположить, что ему на голову свалится столько бед? Сперва на хребет Синлу заявился Цзинь Лин, которому никакие правила не писаны, а затем Лань Ванцзи с Вэй Усянем, следовавшие указаниям призрачной руки.

– Ханьгуан-цзюнь, – снова затянул Не Хуайсан, – ни вы, ни ваш спутник не должны никому об этом рассказывать. Иначе...

Иначе, если правда всплывёт, главу и так едва живого клана объявят величайшим злодеем всех времён – и как он тогда посмотрит в глаза своим предкам? Неудивительно, что Не Хуайсан скорее готов выставить себя на посмешище, чем взять в руки саблю или продолжить совершенствоваться. Если бы однажды он достиг в этом деле высот, его рано или поздно захлестнула бы боевая ярость, и в припадке безумия он разделил бы горькую судьбу старшего брата и многих его предшественников. После его смерти верная сабля изнывала бы от жажды крови, добавляя головной боли всему клану. Да уж, лучше оставаться неудачником и неумёхой!

И ведь ничего тут не попишешь... Клан Цинхэ Не с самого основания избрал этот путь – кто же посмеет в поисках нового сломать заведённые устои? Каждый из великих кланов в чём-то превосходил все прочие: так, Гусу Лань был особенно искусен в музыке, а Цинхэ Не славился неистовой силой и воинственными саблями. Если отринуть заветы предков и попытаться проложить собственный путь, неизвестно, сколько лет придётся потратить, прежде чем Цинхэ Не снова встанет в один ряд с великими кланами. И кто знает, удастся ли это вообще. Поэтому Не Хуайсан не решился свернуть с проторённого пути, хотя это и стоило ему дурной славы «размазни» и «ничтожества».

Если бы Не Хуайсан не стал главой клана, он так и бродил бы целыми днями по округе, расписывал веера, ловил рыбу и игрался с птицами. Совсем как раньше, в Облачных Глубинах. Но когда старший брат умер, ему пришлось взвалить на плечи тяжкое бремя клановых забот и, спотыкаясь, идти вперёд сквозь трудности и неудачи.

На прощание Не Хуайсан снова засыпал их слёзными мольбами не раскрывать его тайну и наконец ушёл. Вэй Усянь крепко задумался – даже не заметил, что Лань Ванцзи опустился перед ним на колено и тянется к его штанине.

– Стой-стой! – запоздало спохватился Вэй Усянь. – Что, снова-здорово?

– Сперва сниму проклятие.

Ханьгуан-цзюнь уже не в первый раз за день стоял на коленях и теперь, похоже, твёрдо вознамерился довести дело до конца. Вэй Усянь не выдержал:

– Я... Я сам! – Он закатал штанину, обнаружил, что пятно расползлось уже по всей ноге, и не подумав брякнул: – Залезло выше некуда.

Лань Ванцзи молча отвернулся.

Сбитый с толку, Вэй Усянь окликнул:

– Лань Чжань?

Коварство и злоба

Глава 27

Лань Ванцзи повернул голову, но теперь старательно отводил глаза. Вэй Усянь захлопал ресницами; его так и подмывало отпустить какую-нибудь шутку, но стоило открыть рот, как совсем рядом что-то задребезжало. Оба разом вскочили и уставились на пол. У стола валялись разбитые чашки и чайник, а среди осколков фарфора и лужиц разлитого чая трепыхался мешочек цянькунь: нечто пыталось вырваться оттуда. Сам мешочек был не больше ладони, зато мог вместить целую кучу разных вещиц. Изнутри и снаружи его покрывали стежки заклинаний, из которых сплетались магические печати. Лань Ванцзи держал в нём призрачную руку и, когда оставил мешочек на столе, для надёжности прикрыл его чашкой. Если тот начал беситься, значит, пора играть «Упокоение», пока рука не выбралась на свободу.

Вэй Усянь потянулся к поясу за бамбуковой флейтой, но ухватил только пустоту и обернулся. Пропажа обнаружилась в руках у Лань Ванцзи: склонив голову, тот что-то старательно в ней вырезал. Закончив, он вернул флейту владельцу. Вэй Усянь осмотрел её и обнаружил, что грубые отверстия стали гладкими и идеально круглыми.

– Играй, не дурачься, – сказал Лань Ванцзи.

Вэй Усяню вспомнилось их совместное выступление в комнате Духов. От этих звуков Лань Цижэнь вышел из глубокого обморока, проплевался кровью – и снова свалился без чувств. Вэй Усянь чуть не покатился со смеху: «Бедный Лань Чжань! Сколько ж он меня терпел?» Однако стоило ему принять мало-мальски серьёзный вид и поднести флейту к губам, как мешочек подскочил, раздулся в несколько раз и встал на дыбы! Флейта выдала резкую трель.

– Что, привык к дурному, а от хорошей музыки теперь нос воротишь?

Мешочек словно бы в ответ метнулся к Вэй Усяню. Манера игры Лань Ванцзи тотчас изменилась: все семь струн грянули разом, и грозный гул, мощный, как горная лавина, отправил мешочек обратно на пол. Вэй Усянь продолжил играть как ни в чём не бывало, и тут же, расслабив пальцы, к нему присоединился Лань Ванцзи – плавной и безмятежной, как плывущие облака, мелодией гуциня.

Когда мягкие звуки стихли, мешочек съежился до прежних размеров и присмирел. Вэй Усянь заткнул флейту за пояс.

– Последние дни была тише воды, а сегодня взбудоражилась. Будто её что-то раздражает.

Лань Ванцзи коротко кивнул и перевёл на него взгляд.

– И это «что-то» находится на тебе.

Вэй Усянь тщательно осмотрел себя. На нём появился только след проклятия, который он перенёс с ноги Цзинь Лина, а тот подцепил его где-то в каменной крепости. Если призрачная рука взбесилась именно по этой причине, значит...

– Думаешь, в усыпальнице семьи Не могут найтись другие части того же тела?

Рано утром Лань Ванцзи и Вэй Усянь вновь отправились на хребет Синлу. Накануне Не Хуайсана поймали за руку, так что ему волей-неволей пришлось во всём сознаться. За ночь он собрал своих приближённых и привёл их к усыпальнице наводить порядок после незваных гостей. Когда Вэй Усянь и Лань Ванцзи прибыли на место, в разрушенную стену уже пристроили новый труп и засыпали землю. Не Хуайсан оглядел ровные ряды белых камней, за которыми ещё недавно зиял пролом, смахнул со лба испарину, обернулся – и у него чуть было не подкосились ноги.

– Ханьгуан-цзюнь... и вы, господин... – Он натянул на лицо угодливую улыбку.

Вэй Усянь помахал ему и заулыбался в ответ.

– Чините стену, глава Не?

– Да-да. – Не Хуайсан снова протёр лоб, причём с такой силой, что едва не содрал кожу.

– Нам так неудобно перед вами, – сочувственно кивнул Вэй Усянь, – но, боюсь, придётся вам отстраивать её заново.

– Да-да... Что?! Погодите!

Однако было уже поздно: Бичэнь вырвался из ножен, и Не Хуайсану оставалось только наблюдать, как по свежей каменной кладке расходятся трещины. Правду говорят: ломать не строить – на восстановление стены ушла уйма времени, а Вэй Усянь крушил её как нечего делать. Не Хуайсан стиснул веер; от такого наплевательского отношения у него дрожали руки и наворачивались слёзы, но Ханьгуан-цзюнь, похоже, не имел ничего против, так что и глава Не вмешиваться не решался.

Когда Лань Ванцзи коротко пояснил, в чём дело, Не Хуайсан принялся клясться землёй и Небесами:

– Нет там ничего! Нет и быть не может! В нашем храме клинков только целые трупы, а никакого безрукого покойника нет! Если не верите, мы сами разберём эту кладку, тогда и убедитесь своими глазами. Но потом надо будет поскорее вернуть всё на место. Клановую усыпальницу нельзя надолго оставлять в таком виде...

К Вэй Усяню подскочили последователи клана Не, и он отступил в сторону – посмотреть, что из этого получится. Прежде чем взяться за работу, ученики натянули на лица защитные повязки или приняли особые красные пилюли, чтобы живое человеческое дыхание не пробудило замурованные в стене трупы. Через час из черной земли показались серые, бескровные руки, ноги со вздутыми венами и грязные копны волос. Вытащив покойников на свет, ученики небрежно отряхнули их и разложили рядком. От некоторых тел остались только кости, другие медленно, но верно тлели; были среди них и более-менее свежие. В общем, на любой вкус, но все при руках и ногах. Ни одного трупа без левой руки они не обнаружили.

– Вам ведь достаточно одной стены? – осторожно уточнил Не Хуайсан. – Вы же не станете крушить всю усыпальницу, правда?

Крушить всю усыпальницу и впрямь не было нужды. След проклятия на ноге Цзинь Лина оказался тёмным, почти чёрным, а значит, то, что его оставило, находилось совсем рядом с проломом. Вэй Усянь присел на корточки у одного из трупов.

– Достать мешочек цянькунь? – предложил Лань Ванцзи.

По-хорошему, стоило бы выпустить призрачную руку – и пусть бы сама искала части своего тела. Но тут была одна загвоздка: найдя родную плоть, рука могла впасть в исступление, и если её быстро не усмирить, в таком переполненном тёмной энергией месте она стала бы опасней вдвойне. Вэй Усянь с Лань Ванцзи и так старались соблюдать осторожность, потому и пришли сюда среди белого дня.

Вэй Усянь покачал головой и задумался.

– Неужели наша рука принадлежит не мужчине? Да нет, быть не может, мужскую руку от женской я с первого взгляда отличу... Но что же тогда получается... У того, кого мы ищем, три руки?!

Он усмехнулся собственной шутке, и тут Лань Ванцзи неожиданно произнёс:

– Ноги.

А ведь верно: след проклятия коснулся только ноги Цзинь Лина.

– Снимайте штаны! Снимайте! – потребовал Вэй Усянь.

– Как вы можете вести такие постыдные речи перед лицом Ханьгуан-цзюня? – ужаснулся Не Хуайсан.

– Чего тут постыдного? Мы все – мужчины, – не смутился Вэй Усянь. – Помогите-ка стянуть штаны с этих трупов. Женщин не трогаем, раздеваем только мужчин!

Он протянул свои бесстыжие лапы к поясу одного из мертвецов. Бедный Не Хуайсан и вообразить не мог, что его не только вынудят раскрыть клановые тайны, но и вдогонку потребуют стаскивать с людей одежду прямо посреди зала, где покоятся сабли его предков. Когда он умрёт и предстанет перед своими праотцами, они точно наваляют ему так, что мало не покажется. Ещё и переродится потом каким-нибудь калекой!

От этих безрадостных мыслей к глазам Не Хуайсана подступили слёзы. К счастью, Вэй Усянь ничего сделать не успел: его остановил Лань Ванцзи.

Не Хуайсан уже собирался воздать хвалу благородному спасителю Ханьгуан-цзюню, но тот внезапно заявил:

– Я сам.

– Сам? – переспросил Вэй Усянь. – Ты что, серьёзно?

Брови Лань Ванцзи еле заметно дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но воздержался.

– Стой на месте. Я сам, – просто ответил он.

Из всех потрясений, что выпали в тот день на долю Не Хуайсана, это было самым тяжёлым.

Лань Ванцзи, разумеется, не стал оголять мертвецов собственными руками, а просто распорол штаны мечом; на некоторых трупах они и вовсе истлели давным-давно.

– Нашёл, – сообщил он после недолгих поисков.

Все взгляды устремились на находку. Бёдра покойника, лежавшего у белых сапог Лань Ванцзи, пересекали мелкие стежки, сделанные нитью телесного цвета. Кожа выше и ниже стежков заметно различалась по цвету: судя по всему, к туловищу одного человека пришили ноги другого.

Не Хуайсан остолбенел.

– Кто отбирает трупы для вашего храма клинков? – спросил Вэй Усянь.

– Обычно запасы покойников пополняли предыдущие главы клана ещё при жизни, – рассеянно ответил Не Хуайсан. – Мой брат умер слишком рано и сбор трупов завершить не успел. Я тоже помогал ему в этом деле... но я отбирал только те, у которых всё на месте. А больше я ничего не знаю...

Спрашивать Не Хуайсана, кто мог под шумок спрятать здесь тело, – занятие безнадёжное. Подозревать можно кого угодно: от поставщика тел до самих последователей клана Цинхэ Не. По всей видимости, чтобы докопаться до истины, придётся полностью восстановить и тело, и душу.

Кое-как отделив ноги от трупа, Вэй Усянь поместил их в новый мешочек цянькунь, запечатал его и обратился к Лань Ванцзи:

– Кажется, будто нашего разлюбезного господина разорвали на куски да ещё и разбросали их по белу свету. Такая лютая ненависть – спасибо, что в фарш не покромсали.

Когда они все прощались, Не Хуайсан, конечно, сказал «до свидания», но, судя по ужасу на его лице, он предпочёл бы с ними больше не видеться. Лань Ванцзи и Вэй Усянь вернулись на постоялый двор. Там, за закрытыми дверями, они вынули из мешочков три найденные части тела и тщательно сравнили их между собой. И действительно: цвет кожи на руке и обеих ногах совпадал идеально, а если положить их рядом, они начинали дрожать, словно пытались соединиться – только туловища не хватало. Все они, бесспорно, принадлежали одному человеку.

Известно о нём было немногое: высокий и крепкий мужчина, достигший вершин в совершенствовании, с длинными стройными руками и ногами. Вот, пожалуй, и всё.

Одна радость: призрачная рука почти тут же задала новое направление – юго-запад, – и по её указанию Лань Ванцзи с Вэй Усянем зашагали в Лиян.

Мимолётность

Глава 28

Войдя в город, Лань Ванцзи и Вэй Усянь двинулись сквозь оживлённую толпу.

– Как там твой след проклятия? – поинтересовался Лань Ванцзи.

– Цзинь Лин оказался слишком близко к нашему мёртвому братишке, так что тёмной энергии на нём осело прилично. След немного уменьшился, но пока не исчез. Видимо, чтобы избавиться от него полностью, нужно сперва найти все части тела – или хотя бы голову. Ничего, мне оно не мешает.

Поскольку имя разлюбезного господина оставалось загадкой, Вэй Усянь предложил пока что называть его «мёртвым братишкой». Лань Ванцзи, услыхав об этом, промолчал, а молчание, как известно, знак согласия. Правда, сам он использовать такое прозвище не спешил.

– Немного – это сколько? – уточнил Лань Ванцзи.

Вэй Усянь прикинул в уме и сказал:

– Немного – это немного. Как я тебе объясню? Может, мне раздеться и показать?

Лань Ванцзи слегка нахмурился, словно опасался, что Вэй Усянь в самом деле начнёт раздеваться посреди улицы, и бесстрастно ответил:

– Найдём, где заночевать, и разденешься.

Вэй Усянь рассмеялся, крутанулся на месте и пошёл спиной вперёд. Когда он пытался удрать от Лань Ванцзи, то из кожи вон лез, чтобы вызвать к себе отвращение: и дурачком прикидывался, и глупостей столько натворил – вспомнить стыдно. На его месте любой мечтал бы провалиться сквозь землю... Следовало родиться толстокожим Вэй Усянем, чтобы продолжать вести себя как ни в чём не бывало. С другой стороны, будь он кем другим, ему бы и в голову не пришло учинять подобные безобразия: заползать среди ночи под чужое одеяло, пытаться запрыгнуть в чужую бочку для купания или спрашивать, красив ли он с пудрой и румянами на лице... Теперь же Вэй Усянь упорно делал вид, что ему память отшибло, да и Лань Ванцзи о его выкрутасах даже словом не обмолвился – в общем, оба держались так, словно ничего и не было.

Эта шутка Вэй Усяня стала первой за долгое время. Отсмеявшись, он продолжил, уже серьёзно:

– Одни подкинули руку братишки в деревню Мо и натравили её на учеников вашего клана, а другие пришили ноги к чужому телу и замуровали улики в стене. Как думаешь, Ханьгуан-цзюнь, они сообщники?

Про себя Вэй Усянь, как и прежде, называл Лань Ванцзи по имени, но в последнее время завёл привычку использовать почётный титул. Это придавало беседе налёт высокопарности, отчего Вэй Усянь каждый раз мысленно покатывался со смеху. Поэтому на людях он то и дело величал своего спутника Ханьгуанцзюнем – и не поймёшь, то ли в шутку, то ли всерьёз.

– Нет.

– Великие умы мыслят одинаково, – одобрил Вэй Усянь. – Провернуть такое с ногами – задачка не из лёгких; виновники явно не хотели привлекать внимание. Но вот с рукой всё иначе: те люди намеренно оставили её на видном месте, чтобы кто-нибудь разобрался в этом деле. Кто-то всеми силами старается скрыть правду, а кто-то – вытащить на свет. Они никак не могут быть заодно.

Лань Ванцзи, по-видимому, добавить было нечего, и он просто согласно хмыкнул. Вэй Усянь опять развернулся лицом вперёд и продолжил рассуждать на ходу:

– Первые прекрасно знают о традициях семьи Не и о храме клинков. Вторые же хорошо осведомлены обо всех действиях клана Лань. Боюсь, этот путь не так прост: чем дальше, тем больше тайн.

– Пройдём его шаг за шагом, – ответил Лань Ванцзи.

– Как ты всё-таки меня узнал? – внезапно спросил Вэй Усянь.

– Подумай сам.

Они быстро перебрасывались короткими фразами. Вэй Усянь рассчитывал, что, если задать вопрос неожиданно, можно подловить Лань Ванцзи и вытянуть из него ответ, но тот на его уловки так и не клюнул.

– Я никогда раньше не бывал в Лияне, – сменил тему Вэй Усянь, ни капельки не расстроенный своим провалом. – Обычно это я пристаю ко всем с расспросами, но сегодня мне что-то лень. Так что займись этим ты, Ханьгуан-цзюнь, ладно?

Лань Ванцзи развернулся и зашагал в другую сторону.

– Ханьгуан-цзюнь, постой, подожди! – тут же окликнул Вэй Усянь. – Позволь узнать, куда это ты собрался?

Лань Ванцзи обернулся.

– Поищем обитель местного клана совершенствующихся.

Вэй Усянь поймал его за кисточку на мече и потянул на себя.

– И что толку? Это же их земля; даже если они что-то знают, нипочём не расскажут. Одно из двух: либо им жутко стыдно, что не справились, либо жутко неохота посвящать в свои дела посторонних. Благородный Ханьгуан-цзюнь, не поймите превратно, этот ничтожный Вэй вовсе не пытается принизить ваши таланты, но без него ничего у вас не сладится! Удивлюсь, если вы хоть что-то узнаете.

Вэй Усянь, как обычно, молол всё, что придёт на ум, но взгляд Лань Ванцзи отчего-то смягчился.

– М-м, – тихо согласился он.

– Ну и что это за «м-м»? – усмехнулся Вэй Усянь, а сам подумал: «Надо же было так ответить! Вот зануда!»

– Тогда как собирать сведения? – спросил Лань Ванцзи.

– Конечно же, пойти вон туда!

Вэй Усянь указал на длинную широкую улицу: по обеим сторонам она пестрела броскими алыми вывесками винных лавок и разнообразных закусочных. Двери были распахнуты настежь; куда ни глянь, повсюду стояли пузатые чёрные сосуды с выпивкой и зазывалы с полными подносами чашек.

В воздухе разливался аромат вина, и неудивительно, что Вэй Усянь начал потихоньку сбавлять шаг, пока не замер посреди перекрёстка.

– Работники в подобных заведениях обычно молодые, смекалистые и усердные. К тому же посетителей у них каждый день хоть отбавляй, а люди болтают всякое. Какие бы странные дела не творились в округе, ничто не ускользнёт от глаз и ушей торговцев вином.

Лань Ванцзи снова согласился, однако на его лице читалось явное «Ты ведь просто хочешь выпить». Вэй Усянь прикинулся, что ничего такого не заметил, и за кисточку на мече потащил его за собой. С горящими от восторга глазами он свернул на вожделенную улицу.

К нему тут же кинулись пять или шесть зазывал, наперебой расхваливая свой товар:

– Прошу, знаменитое вино семьи Хэ! Не желаете отведать?

– Молодой господин! Только попробуйте – совершенно бесплатно! Всего один глоток – и вы сами не захотите от нас уходить!

– А у нашего вина лёгкий аромат, зато убойная сила!

– Если выпьете и устоите на ногах, я... я фамилию вашу возьму, вот!

– По рукам! – охотно согласился Вэй Усянь.

Он взял у подавальщика чарку с вином, осушил одним махом и показал пустое донышко.

– Ну что, сдержишь слово? – рассмеялся он.

Подавальщик, вопреки ожиданиям, ничуть не смутился.

– Я же про целый кувшин говорил! – заявил он, с вызовом задрав подбородок.

– Раз так, неси-ка... три штуки!

Подавальщик, вне себя от радости, бросился в лавку.

– Эх, торговцы! – посетовал Вэй Усянь. – Сперва купи товар, а потом уже заводи разговоры. Денежки получил – тут же язык и развязался.

Лань Ванцзи молча заплатил, и они вошли внутрь. Там было где посидеть – видимо, для тех, кто любил поболтать за выпивкой. Благородный вид Лань Ванцзи произвёл неизгладимое впечатление, и другой подавальщик, опасаясь проявить неучтивость, помчался протирать столы и стулья, прежде чем предложить место высокому гостю. Вэй Усянь сел, поставил два кувшина у ног, взял в руки третий и завязал разговор со слугой. Обменявшись с ним парой дежурных фраз, он полюбопытствовал, не случалось ли в округе чего-нибудь странного.

Собеседник ему попался из болтливых; потерев руки, он уточнил:

– Странного – это как?

– Заброшенные могилы, проклятые жилища, расчленённые трупы и всё такое.

Взгляд подавальщика заметался от одного гостя к другому.

– А вы-то кем будете?

– Сам, что ли, не догадался?

– Догадался, – кивнул слуга. – Вы, наверное, бессмертные господа из именитого клана, которые ещё носятся туда-сюда под облаками, как птицы. Особенно спутник ваш. Среди простых людей я сроду не видал такого... такого...

– Прелестного создания? – со смехом подсказал Вэй Усянь.

Подавальщик тоже рассмеялся.

– Боюсь, эти слова молодому господину не понравятся. Но насчёт странного – да, было тут у нас кое-что. Только не то чтобы недавно – лет десять назад. Если выехать из города, в двух-трёх ли от ворот можно увидеть очень красивую усадьбу. Не знаю, сохранилась ли табличка над воротами, но владения эти раньше принадлежали семье Чан.

– И что там случилось?

– Вы же хотели про странности, вот я и рассказываю. А случилось то, что весь их род погиб, от мала до велика. Ходят слухи, они умерли от страха!

Лань Ванцзи задумался, будто припомнил что-то, но Вэй Усяня ничего не смутило.

– Неужели поблизости нет клана бессмертных, который присматривает за делами в округе?

Злобный дух, способный напугать до смерти сразу нескольких людей, должно быть, преисполнен лютой ненависти и крайне опасен. Понятно, когда подобное бесчинство готов терпеть кто-то вроде главы Не, чтобы уберечь свои тайны, но обычный клан совершенствующихся уже давно взялся бы за эту тварь.

– Есть, как не быть, – подтвердил слуга.

– И что они?

– Что-что... – Подавальщик закинул поолтенце на плечо, уселся рядом с гостями и с торжественным видом выложил главное: – Молодой господин, вы, верно, не знаете, какая семья основала клан у нас в Лияне? Так я вам скажу: та самая семья Чан. Это они все и умерли. А если уж они на том свете, кому теперь позаботиться о таких делах?

Выходит, здесь перебили весь местный клан совершенствующихся?! Вэй Усянь, конечно, слыхом не слыхивал об этой семье. Судя по всему, особой славы они не снискали, но гибель целого клана – нечто из ряда вон.

– Как они погибли?

– Да я сам-то знаю с чужих слов. Говорят, однажды ночью из усадьбы послышался стук.

– Стук?

– Да! Такой громкий – всё аж затряслось. А там кричали и рыдали, будто не могли вырваться наружу. Странное дело, верно? Засов же как раз внутри! Надо тебе выйти, так отодвинь его, стучать-то зачем? Всё одно люди снаружи никак не помогут. А не можешь выйти через ворота – лезь через стену. В общем, народ наш сильно встревожился, ведь семья Чан не кто-нибудь там, а выдающиеся бессмертные господа. У их главы Чан Пина даже меч был, и летать он мог – ну так пусть бы себе и взлетел! Если у них стряслась такая беда, что и бессмертным не справиться, неужто простые люди полезли бы туда смерти искать? Короче говоря, никто через ту стену не сунулся. К утру крики мало-помалу затихли, а на другой день с первыми лучами солнца ворота распахнулись сами собой. Все, кто был внутри – и женщины, и мужчины, больше десятка господ, больше пятидесяти слуг, – сидели и лежали где попало, а изо рта у них текла желчь. От страха померли, все как один...

Тут хозяин лавки не выдержал и обернулся.

– Жить надоело?! – прикрикнул он. – Лишь бы не работать – только байки замшелые травишь!

– Ещё пять кувшинов, – заказал Вэй Усянь.

Лань Ванцзи заплатил за все десять, и хозяин сразу же просиял.

– Хорошенько развлекай гостей! Нечего носиться туда-сюда!

– Давай, продолжай рассказ, – подбодрил Вэй Усянь.

Больше ни о чём не тревожась, слуга принялся расписывать, не жалея красок:

– С тех пор уже немало времени утекло. Если кто из путников ночью мимо той усадьбы проходил, мог услышать стук! Подумать только: семья Чан ведь из бессмертных господ была, они знай себе парили в облаках и разили злобных тварей, а тут от страха померли – что ж такое страшное к ним явилось? Но это ещё не всё. Знаете, говорят: если долго бродить тропами нечисти, нечисть рано или поздно явится по твою душу. Так вот, после того как семью Чан похоронили, по ночам из усадьбы начал доноситься стук. Хотя глава их, Чан Пин, вроде как в отъезде был, потому и выжил...

– Ты же утверждал, что погибли все?

Мимолётность

Глава 29

– Так я как раз к этому и веду, – сказал подавальщик. – Чан Пин гибели избежал, только ненадолго. Несколько лет спустя он всё-таки тоже помер, да притом более жуткой смертью: его живёхонького взяли и порезали мечом на мелкие кусочки! Представляете, каково это? Покромсали на три тысячи шестьсот частей, всё мясо сняли подчистую, одни голые кости остались...

Кому, как не Вэй Усяню, знать, каково это – умереть разорванным на клочки. Если бы кто-то решил заказать книгу «Тысяча способов мучительной смерти», ни один писатель не справился бы лучше, чем Вэй Усянь.

– Всё понятно. – Он оборвал рассказчика жестом. – Дружище, а ты не знаешь, из-за чего клан Чан погиб?

– Ходят слухи, это происки других совершенствующихся! Наверняка так и есть! Иначе как вышло, что целая толпа людей – и среди них господа бессмертные – так и не смогла выбраться из усадьбы? Ясное дело: их поймали в ловушку!

Опасаясь, что подобные истории не придутся гостям по душе, хозяин лавки принёс для них пару чашечек арахиса и тыквенных семечек. Вэй Усянь поблагодарил его кивком, взялся за закуску и продолжил расспросы:

– А узнали, кто это сделал? Или, может быть, что?

Слуга засмеялся.

– Молодой господин, вы, верно, шутите? Откуда нам, простым смертным, которые работают не разгибая спины, знать о делах тех, кто парит в небесах? Вы же сами совершенствующиеся – должны быть осведомлены получше меня! Я только слышал, что они, кажется, задели того, кого не следовало. Как бы там ни было, с тех пор у нас в Лияне никто на чудовищ и призраков не охотится.

– Того, кого не следовало? – задумчиво повторил Вэй Усянь.

– Да-да. – Подавальщик закинул в рот горстку арахиса. – У этих именитых кланов всегда так: то грызутся, то братаются. Я вот что думаю: на семью Чан наверняка какие-нибудь другие бессмертные глаз положили. Всех поубивать и забрать себе сокровища – это ж обычное дело. Так все уличные сказители толкуют, и в книжках подобное сплошь и рядом. Кто тут виноват, конечно, неясно, но я подозреваю, что не обошлось без знаменитого демона-злодея.

Вэй Усянь улыбнулся и, скосив глаза на собеседника, поднёс к губам чашку с вином.

– Дай-ка угадаю: сейчас скажешь, что не знаешь, кто этот демон-злодей?

– Ошибочка! – радостно сообщил слуга. – Как раз таки знаю. Прозвище у него – как бы не соврать – Страшней-шина... нет, Старейшина! Старейшина Илина!

Вэй Усянь едва успел отхлебнуть из чарки, как тут же поперхнулся и выплюнул всё назад.

– Чего-чего?!

Опять он виноват?!

– Да, точно! – уверенно кивнул подавальщик. – Его фамилия Вэй. А звали его, сдаётся мне, Вэй Уцянь^[42]. Люди поминают это имя с ненавистью и страхом!

Вэй Усянь потерял дар речи. Он переворошил все свои воспоминания и лишний раз убедился, что, во-первых, никогда прежде не бывал в Лияне, а во-вторых, не кромсал людей на мелкие кусочки. Что за нелепица? Вэй Усянь обернулся к Лань Ванцзи, словно в надежде на объяснение или подсказку. Тот только этого и ждал.

– Идём, – сказал он.

Похоже, история не для чужих ушей. Вэй Усянь поднялся.

– Тогда давай заплатим и... А, да, ты уже заплатил. Дружище, мы пока оставим вино здесь. Закончим с делами – и придём выпить ещё. Так что смотри, чтобы оно не сделало ноги, – как бы в шутку добавил он.

Слуга, уже умявший добрую половину арахиса, воскликнул:

– Обижаете! В нашей лавке не обманут ни ребёнка, ни старика. Оставляйте хоть все свои вещи и будьте спокойны: мы не закроемся, пока вы не вернётесь! Ой, а кстати, молодые господа, куда это вы собрались? Неужто к усадьбе клана Чан? Вот это да! Ни я, ни мои знакомые шагу туда ступить не смеем, только поглядываем одним глазком – и то издалека. А вы задумали прямо внутрь попасть? Но для чего?

– Да мы тоже издалека одним глазком посмотрим, – ответил Вэй Усянь.

Подавальщик любил почесать языком и легко сходился с людьми, поэтому, поболтав немного с двумя бессмертными господами, сразу же записал их в старые приятели. Он наклонился к Вэй Усяню и закинул руку ему на плечо.

– Работёнка-то у вас тяжёлая? И хороший доход приносит? Да наверняка неплохой! Вы такие достойные люди. Скажите-ка, сложно ли овладеть основами вашего дела? Я... – Он вдруг осёкся, куда-то испуганно покосился и шепнул Вэй Усяню: – Молодой господин, а этот, который с вами... чего так на меня глазеет?

Вэй Усянь проследил за его взглядом и увидел Лань Ванцзи – тот как раз отвернулся, встал из-за стола и направился на выход.

– А! Мой друг рос в очень строгой семье. Ему не нравится, когда люди при нём позволяют себе всякие вольности. Чудак, правда?

– Чудак, – согласился подавальщик, но руку всё же убрал. – Такой взгляд на меня бросил, будто я с его женой обжимался.

Они говорили шёпотом, но от острого слуха Лань Ванцзи наверняка не ускользнуло ни единого слова. Вэй Усянь живо представил себе, что тот сейчас чувствует, и едва не покатился со смеху.

– Кстати, я же выпил целый кувшин, – поспешил он сменить тему.

– Э?..

Вэй Усянь ткнул в себя пальцем.

– И всё ещё стою на ногах.

Тут слуга наконец сообразил: он же сам пообещал гостю, что возьмёт его фамилию, если тот устоит на ногах!

– А... А-а-а! Мощно, мощно! Честно скажу, впервые вижу, чтобы после кувшина нашего вина у гостя ни ноги, ни язык не заплетались. Молодой господин, как ваша фамилия?

– Моя... – начал Вэй Усянь – и осёкся.

Он вспомнил, как его тут нарекли Вэй Уцянем, и медленно расплылся в улыбке.

– Моя фамилия – Лань.

Подавальщик оказался таким же бесстыдником – не изменившись в лице, он громко провозгласил:

– Ладненько! Тогда с сегодняшнего дня моя фамилия тоже Лань!

Лань Ванцзи, стоявший под алой вывеской снаружи, едва заметно пошатнулся. Заложив руки за спину, Вэй Усянь подошёл к нему, улыбнулся во весь рот и потрепал по плечу.

– Щедрость Ханьгуан-цзюня не знает границ! Я сказал слуге взять твою фамилию!

Выйдя из города, Лань Ванцзи и Вэй Усянь зашагали в указанном направлении. Люди по дороге встречались реже и реже, зато деревьев становилось больше и больше.

– Мы же не всё разузнали, так почему уходим?

– Я вспомнил, что уже слышал о деле клана Лиян Чан, – объяснил Лань Ванцзи. – Дальнейшие расспросы ни к чему.

– Позволь-ка уточнить: я ведь никак не причастен к истреблению семьи Чан?

Мало того, что Вэй Усянь умер больше десяти лет назад, так ещё и душа его всё это время вела себя вполне прилично. Неужели он ухитрился вырезать целый клан и совсем ничего об этом не помнит?

– Нет.

– О-о-о...

Вэй Усянь словно вернулся в свою прежнюю жизнь, незадолго до гибели. В те времена на него ополчился весь человеческий мир – он был хуже поганой крысы, на которую каждый так и норовит выплеснуть ушат грязи. Внук старого соседа отказывается есть и совсем отощал? Дело ясное: наслушался всяких историй о кровожадном Старейшине Илина и его подручном – Призрачном Генерале!

– Их убил не ты, но к тебе тянутся две нити, – продолжал Лань Ванцзи.

– Две нити? Какие?

– Первая – один из участников той истории. Между ним и твоей матерью много общего.

Вэй Усянь остановился. Он и сам не понимал, что за чувства всколыхнулись в его сердце и отразились на лице.

– Моей матерью? – неуверенно переспросил он.

Его родителями были Вэй Чанцзэ, слуга в клане Цзян, и вольная бессмертная Цансэ. И глава клана, и его супруга, Юй Цзыюань, хорошо знали их обоих, но при Вэй Усяне Цзян Фэнмянь старался покойных друзей не упоминать. Что до госпожи Юй, она порой это делала – когда в наказание лупила Вэй Усяня кнутом или отправляла стоять на коленях в храме предков, подальше от Цзян Чэна. Так что о родителях он знал совсем немного, да и то со слов чужих людей.

Лань Ванцзи тоже остановился и взглянул на Вэй Усяня.

– Ты когда-нибудь слышал о Сяо Синчэне?

Вэй Усянь крепко задумался.

– Нет, никогда.

– Было бы странно, если бы слышал. В своё время этот человек покинул горы и прославился среди людей – с тех пор прошло уже двенадцать лет. Сейчас о нём никто и не вспомнит.

Двенадцать лет назад... Всего-то через год после осады Могильных холмов. Ненамного они с Вэй Усянем разминулись.

– С какой горы он спустился и кто был его учителем?

– Что за гора, не знаю, – ответил Лань Ванцзи. – Но учился он в даосской традиции. Сяо Синчэнь – ученик бессмертной Баошань.

Так вот почему между этим человеком и матерью Вэй Усяня было много общего.

– То есть он, можно сказать, приходится мне дядюшкой-наставником?^[43]

Ведь вольная бессмертная Цансэ тоже училась у наставницы Баошань.

Вольная бессмертная Баошань была монахиней, которая удалилась от мира – поговаривали, ещё в те далекие времена, когда Вэнь Мао, Лань Ань и другие главы-основатели только закладывали начала своих учений. Звёзды этих великих героев закатились давным-давно, но звезда бессмертной Баошань, если верить молве, по-прежнему ярко сияет над горными пиками. Должно быть, ей уже несколько сотен лет – достаточно, чтобы достичь в совершенствовании непревзойдённых высот. Некогда Вэнь Мао стал первым, кто предпочёл возвышать собственный клан, а не школу, и вскоре подобные кланы начали появляться повсюду, как бамбук после дождя. Тот, кто сделал себе хоть какое-то имя в мире совершенствующихся, сразу же норовил основать собственное учение. Однако эта женщина выдающихся талантов предпочла уединиться в горах и приняла имя Баошань – «объявшая гору». Правда, какую именно гору она «объяла», не ведала ни одна живая душа. В конце концов, на то она и затворница, чтобы никто не мог её отыскать; куда это годится – бежать от суетного мира в столь же суетное место!

Почтенная Баошань жила в глухих горах и частенько брала под своё крыло обездоленных сирот. Однако все её ученики приносили клятву посвятить жизнь совершенствованию, позабыть о земных заботах и никогда не возвращаться в бренный мир. Для нарушивших слово пути назад не было, их связь с наставницей обрывалась раз и навсегда, и впредь они могли рассчитывать только на свои силы.

Все знали, что бессмертная Баошань столь же мудра, сколь дальновидна. За время уединения её покинули только трое учеников: даосский монах Яньлин, вольная бессмертная Цансэ и Сяо Синчэнь. И всех троих постигла горькая участь.

О первых двух Вэй Усянь знал с самого детства, и пересказывать их истории нужды не было, так что Лань Ванцзи осталось только поведать ему о судьбе его дядюшки-наставника. Когда Сяо Синчэнь спустился с горы, ему сравнялось семнадцать. Лань Ванцзи никогда не встречался с ним лично, но понаслышке знал, что тот был юношей изящным и одарённым. Прошло всего несколько лет после «Низвержения солнца» и около года с карательного похода на Могильные холмы; кланы ещё лихорадило, и они всеми правдами и неправдами заманивали к себе молодые дарования.

Сяо Синчэнь вернулся в суетный мир, желая его спасти. Он не только обладал незаурядными способностями, но ещё и воспитывался под крылом великой наставницы – неудивительно, что на первой же ночной охоте, с даосской метёлкой в одной руке и мечом в другой, он обошёл всех соперников и громко заявил о себе.

Как только главы великих кланов увидели этого красивого и умелого юношу, они были потрясены до глубины души и принялись засыпать его приглашениями. Однако Сяо Синчэнь отклонил их одно за другим, заверив, что не нуждается в покровительстве ни одного из великих кланов. Он собирался вместе со своим сердечным другом Сун Ланем основать новую школу, где кровные узы не стояли бы во главе угла.

С виду мягкий и кроткий, в душе – твёрдый как скала, Сяо Синчэнь строго соблюдал моральную чистоту. Тот, кто сталкивался с трудной задачей или неразрешимой загадкой, всегда мог обратиться к нему за помощью. Он никогда не отказывал, чем снискал в народе добрую славу.

Как раз тогда и истребили клан Лиян Чан.

Мимолётность

Глава 30

Однажды глава клана Лиян Чан, Чан Пин, прихватив с собой нескольких подчинённых, отправился на ночную охоту. Полмесяца спустя он получил вести о трагической гибели всей семьи и сразу же поспешил назад. Оплакав родных и близких, Чан Пин взялся за расследование и вскоре выяснил, что некий злоумышленник разрушил защитное поле вокруг клановой усадьбы и впустил туда целое полчище злобных духов. Подробности, увы, разузнать не удалось. Обычно дела мелких небогатых кланов волновали разве что ближайших соседей, прочие же старательно закрывали на всё глаза. Однако в тот раз беда Лиян Чан без внимания не осталась. «Низвержение солнца» отгремело несколько лет назад, карательный поход на Могильные холмы успешно завершился, и казалось, что в мире наконец воцарились покой и порядок, так что вести о бойне в усадьбе клана Чан потрясли всех как гром среди ясного неба. Разгорелись ожесточённые споры, кто-то даже всерьёз приплёл к делу Старейшину Илина: мол, это Вэй Усянь восстал из мёртвых и давай вершить месть. Правда, доказательств так и не нашлось, а значит, и убийцу поймать не смогли. Сяо Синчэнь, разумеется, в стороне не остался и ради Чан Пина добровольно вызвался установить истину. Месяц спустя имя виновника стало известно всем.

Им оказался Сюэ Ян.

Он был ещё младше Сяо Синчэня, совсем мальчишка, однако это не мешало ему творить дерзкие злодеяния. Уже в пятнадцать он прослыл отпетым бродягой-разбойником из Куйчжоу: на губах широкая улыбка, зато в груди жестокое сердце. Стоило упомянуть его имя, местные сразу же менялись в лице. В детстве Сюэ Ян много скитался по миру и отчего-то затаил на отца Чан Пина глубокую обиду. Вот он и учинил над семьёй Чан кровавую расправу: из мести и не только. Выяснив правду, Сяо Синчэнь пустился в далёкий путь, схватил Сюэ Яна – тот вовсю наслаждался свободой и лихими потасовками, – и притащил на суд в Золотой Дворец. Там, на торжественном совете кланов, Сяо Синчэнь поведал всем историю гибели семьи Чан и потребовал для преступника сурового наказания.

Доказательства были исчерпывающими. Никто не стал возражать, только клан Ланьлин Цзинь решительно протестовал.

– Даже при таком раскладе не стали молчать – считай, всему свету пошли наперекор, – удивился Вэй Усянь. – Неужто этот Сюэ Ян ходил в любимчиках у Цзинь Гуаншаня?

– В приглашённых помощниках.

– Он-то? Приглашённый помощник? Ланьлин Цзинь уже тогда считался одним из четырёх великих кланов, верно? Зачем им понадобился в подручных какой-то бродяжка?

– А это – вторая нить. – Лань Ванцзи пристально посмотрел Вэй Усяню в глаза и медленно продолжил: – Из-за Печати Тьмы.

Сердце Вэй Усяня дрогнуло. Эти два слова он знал лучше, чем кто бы то ни было в целом мире.

В прежние времена Вэй Усянь изобрёл множество различных магических штуковин, но ничто так не пугало и не притягивало прочих совершенствующихся, как Печать Тьмы. Она была чем-то наподобие знака военачальника, но использовалась не для того, чтобы командовать армией, а чтобы подчинять своей воле мертвецов, злобных духов и тёмных тварей.

Создавая Печать Тьмы, о последствиях Вэй Усянь особо не задумывался – просто управлять всякой нечистью, полагаясь только на собственные силы, было слишком утомительно – и отлил её из редкого, источавшего мощную тёмную энергию куска железа, который когда-то обнаружил в брюхе огромного чудища. Однако стоило применить её всего один раз, и Вэй Усянь тут же пожалел о своей опрометчивости.

Печать Тьмы задумывалась как подспорье, но на деле оказалась грозным оружием: по силе она даже слегка превосходила собственного создателя. Что ещё хуже – она признавала хозяином любого, кто брал её в руки. И неважно, желал он блага или зла, враг он или друг – Печать Тьмы давала ему власть над мертвецами.

Добром бы это не кончилось, и Вэй Усянь решил от неё избавиться. Однако, как выяснилось, уничтожить такое оружие едва ли не труднее, чем создать: нужно и сил вложить немало, и времени. С другой стороны, Вэй Усянь уже тогда понимал, что загнал себя в западню и рано или поздно весь мир совершенствующихся пойдёт на него войной. Печать Тьмы вселяла ужас в сердца, и на её хозяина никто бы не осмелился напасть очертя голову; она могла послужить надёжным щитом, а раз так, стоило ненадолго придержать её у себя. Поразмыслив, Вэй Усянь просто разделил Печать на две равные половины, и теперь использовать её стало не так просто: нужно было соединить обе части, а перед этим хорошенько всё обдумать.

Браться за Печать Тьмы её создателю довелось лишь дважды, и оба раза пролились реки крови. Первый случился во времена «Низвержения солнца», а после второго он принял твёрдое решение покончить с ней раз и навсегда. Одну половину Вэй Усянь уничтожил, другую же не успел: помешал карательный поход на Могильные холмы. Над тем, что случилось позже, он был уже не властен.

Вэй Усянь знал своё творение как собственные пять пальцев. Он мог с уверенностью заявить: к кому бы ни попала уцелевшая половина, пусть хоть благовония возжигают, хоть день и ночь поклоны бьют – бесполезный кусок железа таковым и останется. Однако по словам Лань Ванцзи выходило, что этот Сюэ Ян невесть как сумел восстановить утраченную часть!

Юноша обладал незаурядным умом, и его так и тянуло на кривую дорожку. Клан Ланьлин Цзинь, к своему изумлению, обнаружил, что тот, имея на руках одну половину Печати Тьмы, может приблизительно воссоздать недостающую. Новое оружие действовало не очень долго, да и по силе рядом не лежало с творением Вэй Усяня, но хватило бы даже этого, чтобы принести миру неисчислимые страдания.

– Клану Ланьлин Цзинь нужно было, чтобы Сюэ Ян довёл начатое до конца, вот почему они так старались его обелить, – догадался Вэй Усянь.

Скорее всего, Сюэ Ян истребил семью Чан не только из мести за старые обиды – он хотел проверить в деле своё детище.

Неудивительно, что к этой трагедии приплели Вэй Усяня. Он живо представил, как совершенствующиеся бранят его на чём свет стоит: «Ох уж этот Вэй Усянь! Если бы он не создал такую дрянь, скольких бед удалось бы избежать!»

Но пора было вернуться к совету кланов в Золотом Дворце.

Хотя Ланьлин Цзинь выгораживал Сюэ Яна всеми правдами и неправдами, Сяо Синчэнь не повёлся ни на обещания, ни на угрозы. Обе стороны зашли в тупик, но тут как раз примчался встревоженный новостями Чифэн-цзунь, Не Минцзюэ. Он был младше Цзинь Гуаншаня, но славился твёрдым и непреклонным характером; не собираясь ничего спускать с рук Сюэ Яну, он резко его осудил. Цзинь Гуаньшань потерял лицо и не нашёлся, чем ответить. Вспыльчивый по натуре, Не Минцзюэ уже выхватил саблю, чтобы казнить убийцу собственной рукой, но тут дорогу ему заступил его младший названый брат Ляньфан-цзунь, Цзинь Гуанъяо. Он попытался взять на себя роль миротворца, но Не Минцзюэ гаркнул: «Убирайся вон!» – и разразился потоком брани. Цзинь Гуанъяо оставалось только спрятаться за среднего брата, Лань Сичэня, и больше не высовываться. В конце концов клану Ланьлин Цзинь пришлось отступить.

С тех пор как Сюэ Ян попал в Золотой Дворец, он чувствовал за спиной поддержку, а потому вёл себя уверенно и даже с саблей у горла продолжал улыбаться. Перед тем как его увели, он обратился к Сяо Синчэню, словно к доброму другу:

– Не забывай меня, господин даос. Живы будем – свидимся.

Вэй Усянь сразу понял: это угроза, и при новой встрече Сяо Синчэню придётся заплатить горькую цену.

Ланьлин Цзинь по праву мог носить звание самого бесстыжего клана. Стоило Чифэн-цзуню покинуть Золотой Дворец, и они мигом подсуетились: вместо смертной казни Сюэ Яна заточили в темницу до конца его дней. Услышав об этом, Не Минцзюэ пришёл в ярость и потребовал объяснений, но Цзинь Гуаншань лишь тянул время, переливая из пустого в порожнее, и на казнь не соглашался ни в какую; остальные же с интересом наблюдали, кто возьмёт верх. Увы, вскоре Чифэнцзуня не стало: он продвигался по пути совершенствования намного быстрее, чем его предшественники, зато и умер, впав в безумие, в самом расцвете сил.

Единственное препятствие исчезло, и клан Ланьлин Цзинь окончательно страх потерял. Цзинь Гуаншань изворачивался как мог, стараясь побыстрее вытащить Сюэ Яна из темницы, чтобы тот восстановил Печать Тьмы и помог раскрыть её тайны. Однако это уже была откровенная наглость: нельзя же вот так просто взять да и выпустить на свободу того, кто вырезал под корень целый клан!

Тогда они обратили свой взор на Чан Пина. Клан Ланьлин Цзинь и подкупал его, и угрожал, не давая покоя ни днём, ни ночью, и наконец вынудил отречься от своих слов. Глава клана Чан публично объявил, что Сюэ Ян к уничтожению его семьи непричастен.

Узнав об этом, Сяо Синчэнь пришёл к Чан Пину спросить, как же так получилось, но тот только беспомощно развёл руками:

– А что мне ещё оставалось? Если бы не согласился, они бы убили последних моих родичей. Благодарю за всё, почтенный даос, вот только... больше не нужно мне помогать. Ныне ваше заступничество обернётся лишь бедой. Я не желаю, чтобы род Чан на мне и пресёкся.

Так закончилась первая часть пьесы «Тигр на свободе».

Вэй Усянь молчал. На месте Чан Пина он бы наплевал и на могущество клана Цзинь, нагло пытавшегося выставить чёрное белым, и на собственное блестящее будущее. Пробравшись в темницу под покровом ночи, он бы порубил Сюэ Яна живьём на мелкие кусочки, потом поднял его из мёртвых и повторил, снова и снова – пока тот не пожалел бы, что вообще родился на свет.

Но на такое решится не каждый, ведь это значит вместе с врагом погубить и себя. У Чан Пина ещё оставалась родня, а сам он был молод, бездетен и лишь недавно чего-то достиг на пути совершенствования. Неудивительно, что угроза лишиться всей семьи и будущего заставила его крепко задуматься. Да и Вэй Усянь никогда не был в шкуре Чан Пина; откуда ему знать, какой гнев, ужас и какие страдания тот испытал?

Оказавшись на свободе, Сюэ Ян принялся сводить счёты, но нацелился отнюдь не на своего обидчика.

Сяо Синчэнь спустился с горы один, и семьи у него не имелось. Единственным его другом стал некто Сун Лань – они познакомились уже в миру. Этот человек тоже шёл по пути совершенствования и обладал незаурядным талантом, высокими моральными убеждениями и безупречной репутацией. Задушевные друзья и единомышленники, они мечтали вместе основать новую школу, где все будут связаны не кровными узами, а общими устремлениями. Люди прозвали их Лунный Свет и Свежий Ветер Сяо Синчэнь и Не Боящийся Снегов и Морозов Сун Цзычэнь.

Мстительный Сюэ Ян пошёл по проторённой дорожке: вырезал всех до единого в храме Чистого Снега, где рос и обучался Сун Лань, а его самого ослепил ядовитым порошком. Вот только в этот раз, наученный прошлым опытом, не оставил никаких улик. Все понимали, кто убийца, но без доказательств призвать его к ответу не могли. Цзинь Гуаншань всячески выгораживал Сюэ Яна, Чифэн-цзунь, яростный, как гром и молнии, уже отошёл в мир иной, а больше никто и не сумел бы найти на злодея управу.

Вэй Усянь подметил нечто странное. Лань Ванцзи выглядел равнодушным, но ведь он по натуре не терпел зла и несправедливости, прямо как Не Минцзюэ. Клан Ланьлин Цзинь открыто вершил беззаконие, а Лань Ванцзи умалчивать о таком не привык. Он не то что никогда не пел хвалу советам кланов, но и вовсе отказывался их посещать. Узнав о подобных бесчинствах, Лань Ванцзи не стал бы сидеть сложа руки. Почему же, спрашивается, он сам не приструнил этого Сюэ Яна?

Но как только Вэй Усянь собрался задать вопрос, перед глазами у него встала покрытая шрамами спина Лань Ванцзи. Один удар кнута вразумления – уже не шутки, а если Ханьгуанцзюня за тяжкий проступок наказали десятками таких ударов, он, вероятно, не покидал Облачные Глубины несколько лет. Должно быть, когда случилась вся эта заварушка, Лань Ванцзи либо сидел взаперти, либо ещё залечивал раны, потому и сказал, что всего лишь слышал историю клана Чан.

Вэй Усянь сам не знал, почему эти шрамы его так тревожат. Однако спросить о них напрямую было как-то неловко, и он решил попридержать своё любопытство до поры.

– А что потом случилось с Сяо Синчэнем?

Как оказалось, ничего хорошего. Покинув гору, Сяо Синчэнь поклялся никогда не возвращаться и собирался своё слово сдержать. Но когда Сун Лань был тяжело ранен и ослеп, клятву пришлось нарушить. Сяо Синчэнь на спине принёс друга к наставнице и взмолился о помощи.

Памятуя о былых отношениях учителя и ученика, бессмертная Баошань согласилась. Затем Сяо Синчэнь снова спустился с горы, и с тех пор его никто больше не видел.

Прошёл год, и Сун Лань тоже вернулся в мир людей. Все потрясённо ахнули: он вновь прозрел. Однако чудесное исцеление было заслугой не только бессмертной Баошань. Сяо Синчэнь вырвал собственные глаза и отдал их своему другу, который из-за него пережил множество бед.

Сун Лань собирался разыскать Сюэ Яна и рассчитаться за всё, но к тому времени Цзинь Гуаншань уже скончался, а во главе клана встал Цзинь Гуанъяо, получивший также титул Бессмертного Владыки. Он установил новые порядки и первым делом избавился от Сюэ Яна. Впоследствии Цзинь Гуанъяо больше не упоминал о восстановлении Печати Тьмы и всеми силами постарался вернуть клану Ланьлин Цзинь доброе имя, успокоить недовольных и пресечь слухи. Тогда Сун Лань отправился странствовать в поисках старого друга. Сначала о нём ещё приходили какие-то вести, но потом его след затерялся. Клан Чан из Лияна был скромной, не слишком известной семьёй, и о нём тоже вскоре забыли.

Дослушав длинную историю до конца, Вэй Усянь тихо выдохнул.

– Такая незавидная участь – и всё из-за чужой беды... – с сожалением заметил он. – Родись Сяо Синчэнь на несколько лет раньше или умри я на несколько лет позже, всё могло обернуться совершенно по-другому. Уж я бы не оставил это дело без внимания! Непременно завязал бы дружбу с таким человеком! – Он вдруг осёкся, не зная, смеяться или плакать.

«Не оставил без внимания? А что бы я сделал? Да никто бы и разбираться не стал: всех собак просто повесили бы на меня. А попадись мне Сяо Синчэнь и пригласи я его выпить за знакомство, получил бы от него метёлкой...»

Вэй Усянь мысленно усмехнулся.

За беседой они миновали усадьбу клана Чан и подошли к кладбищу неподалёку. Заметив над входом тёмно-красную надпись «Чан», Вэй Усянь спросил:

– Как же всё-таки погиб Чан Пин? И кто расправился с его последними выжившими родичами?

Ответить Лань Ванцзи не успел: покой вечерних сумерек нарушили громкие удары. Могло показаться, что кто-то яростно молотит в ворота, но источник шума был совсем иной. Частый стук не прерывался ни на мгновение, но звучал как-то приглушённо.

Лань Ванцзи и Вэй Усянь изменились в лице.

Больше пятидесяти покойников из клана Лиян Чан лежали в гробах, и все как один колотили по крышкам изнутри, словно пытались выбраться, – прямо как в ту ночь, когда они бешено стучали в ворота, а потом умерли от страха, когда ворота так и не открылись.

Вот о чём говорил подавальщик в винной лавке! Но ведь неладное творилось здесь десять лет назад, а сейчас должна была стоять тишина. Почему же стук возобновился как раз к их приходу?

Вэй Усянь и Лань Ванцзи, не сговариваясь, затаили дыхание и бесшумно двинулись вперёд. У входа они заметили, что одна из могил посреди кладбища раскопана: по краям высились кучи свежей земли. А из ямы доносилась какая-то возня.

Там кто-то был.

Лань Ванцзи и Вэй Усянь замерли, ожидая, когда гробокопатель вылезет сам. Вскоре наверх ловко выпрыгнул человек. На первый взгляд казалось, что он один, но на самом деле их было двое: гробокопатель тащил другого на себе, а из-за чёрных одежд их очертания сливались так, что не различить.

Некто длиннорукий и длинноногий стоял к Лань Ванцзи и Вэй Усяню спиной, а на его спине спокойно лежал второй, свесив голову и всё, что можно свесить. Впрочем, раз его только что выкопали из могилы, значит, он уже покойник, вот и лежит себе спокойно – чему тут, собственно, удивляться?

Пока они раздумывали, гробокопатель внезапно обернулся и заметил нежданных гостей. Лицо его скрывала непроглядная пелена чёрного тумана – похоже, применил какое-то редкое заклинание.

Лань Ванцзи отправил Бичэнь в полёт и бросился в атаку. Едва завидев голубое свечение, гробокопатель тоже призвал меч. Его клинок окутывал такой же туман, и разглядеть, что это за оружие, было невозможно. Двигался незнакомец как-то странно: ему явно мешала ноша на спине. Мечи столкнулись раз-другой, затем Лань Ванцзи отозвал Бичэнь и крепко сжал рукоять. Лицо его потемнело.

Понятно почему: Вэй Усянь, хоть и не слишком разбирался в тонкостях боевого стиля клана Лань, ясно видел, что гробокопатель предугадывает все выпады Лань Ванцзи.

Не сказав ни слова, тот нанёс Бичэнем очередной удар, да такой мощный, что, казалось, он способен сокрушить горы и расплескать море. Гробокопатель шаг за шагом отступал, вероятно, сознавая, что против Лань Ванцзи долго не выстоять – по крайней мере, с трупом на спине, – и если бой продолжится, его скоро одолеют и схватят. Сунув руку за пояс, он вытащил тёмно-синий талисман.

Это был талисман перемещения!

С его помощью можно вмиг унестись за тысячи ли – правда, придётся потратить уйму духовных сил, а потом ещё долго их восстанавливать. Само собой, такое дело далеко не каждому по плечу, и этими ценными талисманами почти никогда не пользовались.

Видя, что гробокопатель вот-вот улизнёт у них из-под носа, Вэй Усянь второпях дважды хлопнул в ладоши, упал на колено и ударил кулаком оземь.

Сила, вложенная в удар, проникла сквозь толстые крышки гробов и разожгла в мертвецах пламя ярости. Послышался треск; вырвавшись из-под земли, в ноги гробокопателя вцепились две пары окровавленных рук! Однако тот даже бровью не повёл и потоком духовной силы просто отшвырнул их прочь. Тогда Вэй Усянь потянулся к бамбуковой флейте. Сумерки рассекла пронзительная трель. Из земли показались сначала две головы, а затем и два туловища. Мертвецы начали карабкаться вверх по ногам гробокопателя, сжимая его, будто в тисках; разинув рты, они изготовились вцепиться ему в горло и руки.

Тот презрительно фыркнул, будто хотел сказать «жалкие уловки», и прогнал по всему телу поток духовной силы. Только тогда до него наконец дошло, что он остался в дураках.

Нападавших-то он с себя стряхнул – но вместе с ними и труп, который тащил на спине!

Вэй Усянь захохотал во всё горло, молотя кулаком по ближайшему надгробию, а Лань Ванцзи одной рукой подхватил безвольное тело, а другой нанёс удар. Гробокопатель смекнул, что ловить здесь больше нечего. Он не справился бы с Лань Ванцзи даже один на один, как же тут выстоять сразу против двоих, особенно когда второй так и норовит подложить свинью? Не смея задерживаться, он швырнул под ноги талисман перемещения. Раздался грохот, к небу взметнулся столб голубого пламени. Гробокопатель исчез.

Даже если бы удалось его схватить, с талисманом он всё равно нашёл бы способ улизнуть. Но Вэй Усянь не слишком огорчился: незнакомец оставил им важную зацепку.

– Ну-ка, посмотрим, кого он выкопал.

Зрелище было жутковатое: трупу раскроило череп, но в дыре проглядывали не окровавленные мозги, а комья потемневшей ваты. Вэй Усянь одним махом оторвал искусно сшитую голову.

– Что за дела? – удивился он. – Тут похоронили куклу?

Ещё когда подхватил труп, Лань Ванцзи почувствовал его вес и сразу заметил нечто необычное.

– Это не совсем кукла.

На ощупь руки и ноги оказались тряпичными, а вот грудь и живот – на удивление твёрдыми. Вэй Усянь принялся срывать с трупа одежду. Как и ожидалось, туловище принадлежало человеку, а всё прочее сшили из ткани.

Кто-то использовал хитрый трюк, чтобы «обмануть» туловище: если голова и руки-ноги на месте, оно будет считать себя частью целого тела. Судя по цвету кожи и обрубку левого плеча, торс принадлежал их мёртвому «братишке». Именно за ним гробокопатель и явился.

Вэй Усянь выпрямился.

– Похоже, мы вышли на чей-то след, и они решили перепрятать улики. Правду говорят: лучше прийти вовремя, чем слишком рано. Как раз и встретились! – Он хмыкнул и уже серьёзно продолжил: – Но вот почему этот мутный тип так хорошо знаком с искусством меча клана Гусу Лань?

Очевидно, Лань Ванцзи и сам задавался таким вопросом; лицо его оставалось мрачным.

– Это совершенствующийся, и довольно сильный, – продолжил рассуждать Вэй Усянь. – Настолько, что сумел использовать талисман перемещения. Да ещё и скрыл от нас лицо и меч. С первым всё понятно: не хотел, чтобы его увидели. Но если ты никто и звать никак, зачем прятать меч? Значит, боялся, что оружие узнают. Неужели какой-то прославленный клинок? – Вэй Усянь осторожно спросил: – Ханьгуан-цзюнь, когда вы сражались, он не показался тебе... знакомым?

Он намеренно избегал называть имена: нельзя же просто взять и обвинить Лань Сичэня или Лань Цижэня.

– Нет, – твёрдо ответил Лань Ванцзи.

И Вэй Усянь не усомнился ни на миг. Ханьгуан-цзюнь был не из тех, кто умалчивает о важном и боится взглянуть правде в глаза. Раз он сказал, что не узнаёт противника, значит, так и есть. Лань Ванцзи лжи не выносил: попроси его солгать – и он лучше сам наложит на себя заклятие молчания, чтобы не издать ни звука. Что ж, два имени можно было с чистой совестью выкинуть из списка подозреваемых.

– Значит, задача усложняется, – заметил Вэй Усянь.

Лань Ванцзи убрал туловище в четвёртый мешочек цянькунь, запечатал его и надёжно спрятал. Ещё немного побродив по окрестностям, они повернули назад.

Подавальщик оказался честным малым. Другие лавки уже закрылись, но возле этой вывеску ещё не убрали, а внутри горел свет. Сам же слуга сидел у двери и торопливо ел из большой чаши. Увидев знакомых гостей, он обрадовался:

– А вот и вы! Я же обещал, что дождусь! Ну как, господа, видели что-нибудь интересное?

Вэй Усянь перебросился с ним парой шуточек и уселся с Лань Ванцзи за тем же столиком, что и днём.

У его ног по-прежнему громоздились полные кувшины вина.

– Кстати, – вспомнил Вэй Усянь, – на чём мы остановились? А то этот гробокопатель вылез посреди разговора, я и дослушать не успел.

Лань Ванцзи всё так же сухо и ёмко продолжил рассказывать.

Сюэ Ян, Сяо Синчэнь и Сун Лань один за другим как сквозь землю провалились – то ли умерли, то ли сгинули неведомо куда. После уничтожения клана Чан прошло несколько лет. Чан Пина и всех его уцелевших родичей за одну ночь изрезали на куски, а ему самому кто-то вырвал глаза. На этот раз даже подозреваемых не нашлось: все, кто был замешан в том старом деле, давно почили или бесследно исчезли. Однако, судя по останкам, орудием убийства стал меч Сяо Синчэня, Шуанхуа.

Вэй Усянь поднёс к губам чарку вина, да так и застыл.

– Вот как... Значит, преступник – Сяо Синчэнь?

– Доказательств нет. Он пропал, – ответил Лань Ванцзи.

– А души умерших призывать пробовали?

– Пробовали. Безрезультатно.

А раз безрезультатно, выходит, либо Сяо Синчэнь ещё жив... либо его душа рассеялась.

Вэй Усянь, как истинный знаток, заметил:

– Когда дело касается призыва души, ни в чём нельзя быть уверенным. Нужно подходящее место, время и даже призыватель – иначе всё без толку. – Затем добавил: – Сдаётся мне, многие сочли это местью Сяо Синчэня. Ханьгуан-цзюнь, а ты что думаешь?

Лань Ванцзи покачал головой.

– Полная картина неясна. Говорить не о чем.

Вэй Усянь про себя восхитился: вот это непоколебимые убеждения! Вот это обстоятельный подход! Он с улыбкой пригубил вино, и тут его настиг вопрос Лань Ванцзи:

– Ты сам что думаешь?

– Казнь тысячью порезов есть не что иное, как пытка. Выходит, убитого за что-то наказали. А Чан Пину ещё и глаза вырвали – явный намёк на судьбу Сяо Синчэня. Вот все и решили, что тот задумал отомстить. Только... – Вэй Усянь запнулся, подбирая слова. – Мне кажется, когда Сяо Синчэнь брался за дело Чан Пина, то благодарности не ждал, и я...

Его рассуждения прервал слуга, который принёс чашечки с арахисом. Не видя смысла продолжать, Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзи и улыбнулся:

– Ханьгуан-цзюнь, что это за взгляд такой? Мне больше нечего добавить: ты прав, полная картина неясна, а пока она неясна, никого нельзя ни осуждать, ни оправдывать. И глянь-ка сюда: мне нужно-то было пять кувшинов, а ты ещё столько же купил. Боюсь, в одиночку не управлюсь. Составишь мне компанию? Мы не в Облачных Глубинах, правила не нарушаем.

Вэй Усянь уже готовился снова получить от ворот поворот, но Лань Ванцзи неожиданно согласился:

– Составлю.

Вэй Усянь прищёлкнул языком.

– Ханьгуан-цзюнь, да ты и впрямь изменился! Раньше выпьешь у тебя на глазах маленький кувшинчик, так ты прямо свирепеешь и норовишь сбросить меня со стены, да ещё и поколотить. А теперь прячешь у себя в комнате «Улыбку императора» и прикладываешься к ней тайком.

Лань Ванцзи оправил полы одеяния и тихо возразил:

– Я не прикасался к «Улыбке императора».

– Раз не прикасался, зачем прячешь? Для меня припас, что ли? Ну ладно, ладно, раз говоришь, что не трогал, так и быть, поверю на слово. Но я непременно должен узнать, сколько может выпить человек из клана Лань, в жизни не бравший в рот ни капли вина!

Вэй Усянь подал Лань Ванцзи чарку, и тот, не задумываясь, осушил её одним глотком. Раззадоренный, Вэй Усянь уставился на своего спутника, надеясь увидеть, как тот зардеется от выпивки. Он ждал, ждал, но Лань Ванцзи даже в лице не изменился и всё так же невозмутимо глядел в ответ своими светлыми глазами. Ни намёка на румянец, ничего!

Приуныв, Вэй Усянь уже вознамерился подбить Лань Ванцзи на целый кувшин, как тот вдруг нахмурился и легонько потёр между бровями. А ещё через миг подпёр лоб рукой и закрыл глаза.

Уснул?! Уснул!

Обычно люди сначала пьянеют, а потом уже с ног валятся. Как Лань Чжань умудрился перепрыгнуть первую ступень и сразу уснуть? А Вэй Усяню так хотелось посмотреть, какой он навеселе!

Даже во сне Лань Ванцзи выглядел строгим и собранным. Вэй Усянь помахал ладонью перед его носом, похлопал в ладоши над ухом – не помогло. И это после одной чарки!

Такого поворота Вэй Усянь никак не ожидал.

Он стукнул себя по бедру, задумался на миг, а потом забросил правую руку Лань Ванцзи себе на плечо и не спеша, кое-как вывел его из винной лавки. За время путешествия этот умелец достиг высот в искусстве обшаривания Ханьгуанцзюня; он ловко выудил мешочек с деньгами, отыскал постоялый двор и снял две комнаты. Уложив Лань Ванцзи в кровать, Вэй Усянь разул его, накрыл одеялом, а потом тихо выскользнул на улицу.

Выбрав безлюдное местечко, он достал флейту, сыграл короткую мелодию и принялся ждать.

Все последние дни они с Лань Ванцзи ходили как приклеенные, так что улучить возможность повидаться в Вэнь Нином никак не удавалось. И дело не только в том, что Вэй Усянь пытался скрыть, кто он такой на самом деле.

Нынешний Лань Ванцзи был само дружелюбие, а Призрачный Генерал в прошлом убил немало учеников клана Лань, поэтому взять и призвать его на глазах Ханьгуан-цзюня Вэй Усяню не позволяли остатки совести. Он, конечно, бесстыжий, но не настолько же!

Из задумчивости его выдернуло зловещее бряцание.

В тени городской стены стоял понурый Вэнь Нин. Его чёрные одежды сливались с ночными сумерками – только хищно блестели пронзительно-белые, лишённые зрачков глаза. Заложив руки за спину, Вэй Усянь медленно обошёл его по кругу.

Вэнь Нин дёрнулся, словно порывался последовать за ним.

– Стой смирно, – скомандовал Вэй Усянь.

Тот послушно замер. Его изящное, миловидное лицо, казалось, омрачила печаль.

– Руку!

Вэнь Нин протянул Вэй Усяню правую руку. Тот поднёс к глазам его запястье, чтобы как следует рассмотреть оковы и свисающие с них цепи.

Разумеется, они оказались непростыми. Впадая в неистовство, Вэнь Нин даже сталь мог крошить в пыль – что для него какое-то там железо? Должно быть, эти оковы изготовили именно для того, чтобы держать в узде его силу.

Ха, стёрли в порошок и развеяли прах? Если кто-то из кожи вон лезет, чтобы восстановить Печать Тьмы, что уж говорить о таком лакомом кусочке, как Призрачный Генерал, – у некоторых кланов прямо слюнки текут. Разве поднялась бы у них рука стереть в порошок столь ценное «оружие»?

Вэй Усянь холодно усмехнулся и подошёл ближе. Немного поразмыслив, он запустил пальцы Вэнь Нину в волосы и принялся неторопливо ощупывать голову.

Чтобы подчинить Призрачного Генерала своей воле, пришлось бы использовать средство, способное затуманить его разум. И правда: скоро пальцы Вэй Усяня наткнулись на какой-то твёрдый выступ в одной из жизненно важных точек с правой стороны. Тогда он пощупал слева – и обнаружил то же самое.

Сжав обе находки, Вэй Усянь осторожно потянул – и вытащил пару чёрных гвоздей, каждый длиной в два пальца и шириной со шнурок для подвески. Гвозди засели очень глубоко; когда Вэй Усянь тянул их, лицо Вэнь Нина дрогнуло, а глаза налились чёрной кровью. Казалось, он испытывает невыносимую муку.

Удивительное дело: Призрачный Генерал умер давным-давно, но по-прежнему чувствовал боль.

Судя по тончайшему затейливому узору, гвозди были такими же необычными, как и их создатель. Потребуется немало времени, чтобы Вэнь Нин пришёл в себя.

Вэй Усянь спрятал находку и склонился над железными цепями. От них следовало избавиться, и побыстрее, а то так бренчат – на другом конце города слышно! Однако без духовного меча тут не обойтись...

Первым делом Вэй Усяню на ум пришёл Бичэнь. Да, возможно, для освобождения Призрачного Генерала не подобает использовать меч последователя клана Лань, но до него добраться проще всего, да и Вэнь Нину не придётся далеко тащиться со всеми этими цепями. «Вернусь на постоялый двор. Если Лань Чжань уже проснулся – что ж, ничего не поделать. А если ещё спит, по-тихому одолжу у него Бичэнь».

Рассудив так, Вэй Усянь обернулся.

Перед ним стоял Лань Ванцзи.

Мимолётность

Глава 31

Вэй Усянь слегка оторопел. Он слишком увлёкся делом и совсем потерял бдительность, а для Лань Ванцзи подобраться незамеченным при желании было проще простого. В лунном свете лицо Ханьгуан-цзюня казалось таким ледяным, что у Вэй Усяня ёкнуло сердце.

Интересно, давно он тут стоит? И как много успел услышать? Неужели он только прикинулся пьяным, а сам всю дорогу шёл за ним по пятам? Положение, конечно, щекотливое: Вэй Усянь ведь о Призрачном Генерале и словом не обмолвился, зато стоило Лань Ванцзи прикрыть глаза – тут же тайком улизнул и вызвал своего подручного. Вот это стыдоба!

Скрестив руки на груди, Лань Ванцзи мрачно прижимал к себе меч; судя по виду, он был ужасно недоволен.

– Послушай, Ханьгуан-цзюнь... – попытался объясниться Вэй Усянь, чтобы разрядить обстановку.

Но тот и бровью не повёл.

Так Вэй Усянь и стоял, глядя на него, смущённо потирая подбородок и мучаясь неожиданными угрызениями совести. Наконец Лань Ванцзи опустил меч и двинулся вперёд – похоже, вознамерился покончить с Призрачным Генералом раз и навсегда.

«Плохи дела... Ну конечно, кого свалит с ног одна жалкая чашка вина? Наверняка он просто притворялся, а сам только и ждал, когда я призову Вэнь Нина, – чтобы избавиться от него!» – судорожно подумал Вэй Усянь, а вслух принялся увещевать:

– Ханьгуан-цзюнь, не горячись, выслушай меня...

Хлоп!

Лань Ванцзи влепил Вэнь Нину звонкую пощёчину.

Звук эхом разлетелся во все стороны, однако Вэнь Нин лишь пошатнулся, отступил на пару шагов и растерянно застыл на месте.

Теперь он больше не взрывался, как порох, но и безобидным всё же не стал: вспомнить хотя бы гору Дафань. Тогда совершенствующиеся его и пальцем не успели коснуться, а их уже разнесли в пух и прах – а кое-кого едва не удавили. Не прикажи Вэй Усянь остановиться, Призрачный Генерал перебил бы всех до единого.

Но вот Лань Ванцзи нанёс удар – и Вэнь Нин стоит с понурой головой, не смея ответить. Такому повороту Вэй Усянь порядком удивился, зато у него отлегло от сердца: если Призрачный Генерал тоже начнёт махать кулаками, попробуй этих двоих потом примири.

Лань Ванцзи, похоже, решил, что одной оплеухой не обойтись, и с силой толкнул Вэнь Нина в грудь, вынудив отступить ещё на несколько шагов.

– Прочь! – сердито рявкнул он.

В этот миг на Вэй Усяня снизошло озарение.

Лань Ванцзи вёл себя... как ребёнок!

Вытолкав неприятеля взашей, он словно бы воспрянул духом – и тут же вернулся к Вэй Усяню.

Тот окинул его внимательным взглядом.

Цвет и выражение лица Лань Ванцзи не изменились; казалось, он выглядит даже строже и благопристойней, чем обычно. Налобная лента повязана ровно, щёки не горят, дыхание не сбилось, на ногах держится уверенно – словом, всё тот же Ханьгуан-цзюнь, образчик невозмутимого совершенства. Но стоило опустить глаза, и обнаружилось, что с обувью вышла промашка.

Перед уходом Вэй Усянь разул его и кинул сапоги у кровати. Теперь же левый красовался на правой ноге, а правый – на левой.

Хуаньгуан-цзюнь, выходец из именитого клана и воплощение безупречных манер, ни за что не появился бы на людях в таком виде.

Вэй Усянь вкрадчиво спросил:

– Ханьгуан-цзюнь, сколько пальцев видишь? – и показал два.

Лань Ванцзи отвечать не стал. Он торжественно протянул обе руки и с крайне серьёзным лицом обхватил каждый палец.

Бичэнь сиротливо брякнулся на землю.

Вэй Усянь на миг потерял дар речи: с Лань Чжанем точно что-то не так!

– Ханьгуан-цзюнь, ты пьян?

– Нет.

Ну конечно: кто в самом деле пьян, тот ни в жизнь не признается! Вэй Усянь отнял свои пальцы, но Лань Ванцзи продолжал сжимать пустые кулаки. Вэй Усянь даже не знал что сказать – только и оставалось, стоя на прохладном ночном ветерке, любоваться полной луной.

Обычно люди сначала пьянеют, а потом валятся с ног. У Лань Ванцзи же вышло наоборот, хотя выглядел он как всегда: поди пойми, навеселе или нет.

В прошлом Вэй Усянь с кем только не пил – всяких затейников навидался: одни рыдали в три ручья, другие глупо хихикали, иные устраивали скандалы; кто-то засыпал мертвецким сном прямо посреди улицы, кто-то причитал, что жизнь не мила, кто-то ныл в пустоту: «Почему ты меня больше не любишь?» Но с подобным пришлось столкнуться впервые: Лань Ванцзи не буянил и не шумел, зато как выкинет что-нибудь с серьёзной миной – хоть за голову хватайся.

С трудом сдерживая смех, Вэй Усянь подобрал Бичэнь, повесил себе за спину и сказал:

– Ладно, давай возвращаться.

Нельзя позволить Лань Ванцзи шататься по улицам в таком состоянии – мало ли что ещё учудит!

На счастье, тот оказался вполне сговорчивым и, согласно кивнув, с самым благопристойным видом пошёл бок о бок с Вэй Усянем. Случайный прохожий непременно решил бы, что два близких друга ведут задушевную беседу под луной, и восхитился бы изяществом и гармонией этой сцены.

Вэнь Нин молча поплёлся следом. Вэй Усянь хотел было ему что-то сказать, как вдруг Лань Ванцзи обернулся и снова стукнул своего неприятеля, в этот раз по макушке.

И без того опущенная голова Вэнь Нина склонилась ещё ниже. Из-за трупного окоченения на лице не дрогнул ни один мускул, даже выражение белёсых глаз ничуть не изменилось, однако весь его облик говорил о незаслуженной обиде.

Вэй Усянь, не зная, смеяться или плакать, схватил Лань Ванцзи за руку.

– Ты чего дерёшься?

– Прочь! – рявкнул тот Вэнь Нину с неприкрытой угрозой.

В трезвом уме Лань Ванцзи бы такого себе не позволил. Да и вообще, спорить с пьяным себе дороже, так что Вэй Усянь уступил:

– Ладно-ладно, прочь так прочь.

Он достал бамбуковую флейту и поднёс к губам, но Лань Ванцзи тут же её отобрал.

– Не играй для него.

– Что за произвол?! – в шутку возмутился Вэй Усянь.

Лань Ванцзи мрачно повторил:

– Не играй для него.

Ничего удивительного: вино обычно развязывает людям язык, но Лань Ванцзи, известный молчун, просто твердил одно и то же, слово в слово. Кроме того, к тёмным искусствам он не привык и ему наверняка пришлось не по нраву, что Вэй Усянь управлял Призрачным Генералом. Тогда хорошо бы его как-нибудь умаслить...

– Ладно, буду играть только для тебя. Доволен?

Лань Ванцзи согласно промычал, но флейту не вернул, продолжая вертеть в руках. Вэй Усяню оставалось только дважды свистнуть и приказать Вэнь Нину:

– Спрячься понадёжнее, чтобы тебя никто не нашёл.

Тот, казалось, хотел последовать за ними, но, получив приказ, да к тому же опасаясь гнева Лань Ванцзи, покорно развернулся и с удручённым видом поплёлся прочь, волоча ноги и позвякивая железными цепями.

– Лань Чжань, вот ты вроде пьяный, а даже не покраснел. Почему?

Ханьгуан-цзюнь выглядел так пристойно, как не выглядел сам Вэй Усянь, поэтому тот и обращался к нему как к трезвому, благоразумному человеку. Кто бы мог подумать, что Лань Ванцзи внезапно обхватит его за плечи и прижмёт к себе!

Застигнутый врасплох, Вэй Усянь врезался лбом ему в грудь.

Не успел он прийти в себя, как сверху раздался голос Лань Ванцзи:

– Слушай сердце.

– А?

– Лицо ни о чём не скажет. Слушай сердце.

Его глубокий, низкий голос отдавался в груди, а сердце быстро стучало – тук-тук, тук-тук; пожалуй, даже слишком быстро. Вэй Усянь поднял голову и уточнил:

– По лицу, значит, ничего не поймёшь и только сердце откроет правду?

– М-м, – просто ответил Лань Ванцзи.

Вэй Усянь схватился за живот от смеха.

Неужели у Ханьгуан-цзюня настолько толстая кожа, что даже румянец не пробьётся? А ведь по нему и не скажешь!

Оказывается, под влиянием вина он становится настолько открытым, а его слова и жесты... настолько раскованными! Когда ещё доведётся увидеть его таким – прямо душа нараспашку! При всём уважении, как тут удержаться от озорства?

Вэй Усянь бодро отвёл Лань Ванцзи обратно на постоялый двор. В комнате он первым делом усадил своего спутника на кровать, стащил с него сапоги, а заодно и налобную ленту: вряд ли тот сумел бы умыться сам. Затем Вэй Усянь принёс таз с горячей водой, промокнул в ней чистое полотенце, отжал его и, сложив вчетверо, принялся аккуратно протирать лицо Лань Ванцзи.

Тот не сопротивлялся, покорно позволяя делать с собой всё что угодно. Лишь когда полотенце касалось нежной кожи вокруг глаз, он щурился, но продолжал неотрывно смотреть на Вэй Усяня, даже ни разу не моргнув.

Вэй Усянь тем временем строил в уме увлекательные планы, но под этим кристально чистым взглядом не устоял и, легко приподняв подбородок Лань Ванцзи, улыбнулся:

– Чего на меня смотришь? Красавчик, да?

Не успел тот ответить, как Вэй Усянь уже закончил с умыванием и бросил полотенце в таз.

– Теперь ты чистенький. Хочешь попить?

В ответ – ни звука. Вэй Усянь обернулся и увидел, что Лань Ванцзи, прижимая к себе таз, окунул лицо в воду.

Он в ужасе выхватил таз и отставил подальше.

– Не оттуда же!

Лань Ванцзи бесстрастно поднял голову, и прозрачные капли скатились с его подбородка прямо на одежду. Вэй Усянь смотрел на него, а сам не знал, какие слова подобрать, чтобы высказать вслух все свои мысли: «Так отпил он из таза или нет? Надеюсь, когда протрезвеет, ничего не вспомнит, иначе как ему потом людям в глаза смотреть?»

Промокнув рукавом его мокрый подбородок, Вэй Усянь обхватил его за плечи.

– Ханьгуан-цзюнь, а ты сейчас сделаешь всё, что скажу?

– М-м.

– И на любой вопрос ответишь?

– М-м.

Вэй Усянь упёрся коленом в край кровати и ухмыльнулся.

– Вот и славно. Признавайся... ты пил «Улыбку императора», которую прячешь в своей комнате?

– Нет.

– Кроликов любишь?

– Люблю.

– Правила нарушал?

– Нарушал.

– Когда-нибудь влюблялся?

– Влюблялся.

Подробности Вэй Усянь выяснять не стал: он ведь не собирался совать нос в личные дела Лань Ванцзи – просто хотел убедиться, что тот действительно ответит на любые вопросы.

Он продолжал:

– Как тебе Цзян Чэн?

Лань Ванцзи нахмурился.

– Пф.

– А Вэнь Нин?

– Ха.

Полное равнодушие.

Вэй Усянь широко улыбнулся и указал на себя.

– Тогда что насчёт этого?

– Мой.

И тут до Вэй Усяня дошло: «Лань Чжань, наверное, решил, что я имею в виду не себя, а его меч».

Он достал из-за спины Бичэнь, поднялся с кровати и начал расхаживать из угла в угол. Как и ожидалось, Лань Ванцзи следил за каждым его шагом – искренне и прямо, без хитростей и увёрток.

Этот взгляд выбил почву из-под ног Вэй Усяня, и он резко сунул меч Лань Ванцзи в лицо.

– Хочешь?

– Хочу.

Вэй Усянь прекрасно понимал, что тот пьян и говорит о своём мече. «А Лань Чжань, должно быть, опасный обольститель. Перед подобным напором ни одна девушка не устоит!» – подумал он, а придя в себя, спросил:

– Как же ты всё-таки меня узнал? И почему помогаешь мне?

Вэй Усянь подался ближе, чтобы не пропустить ответ Лань Ванцзи, но тот толкнул его на кровать. Бичэнь упал на пол, всеми забытый.

У Вэй Усяня искры из глаз посыпались.

– Лань Чжань?! – вскрикнул он, думая, что тот протрезвел.

Но тут поясницы что-то коснулось, и всё тело обмякло, совсем как той ночью в Облачных Глубинах, – не шевельнуться.

– Час Свиньи. Пора отдыхать.

Ну никуда не деться от дурацкого распорядка дня клана Лань!

Так и не получив ответа на свой вопрос, Вэй Усянь уставился в потолок и уточнил:

– А нельзя отдыхать и беседовать одновременно?

– Нет.

Нет так нет. Можно напоить Лань Ванцзи и попытать удачу как-нибудь в другой раз.

– Лань Чжань, избавь меня от этого. Я же выкупил две комнаты, ни к чему тесниться в одной постели... Уй, ладно! Лежу я, лежу! Сплю уже!

Какое-то время в комнате стояла тишина. А потом Вэй Усянь взялся за старое:

– Теперь понятно, почему в Гусу Лань строгий запрет на выпивку! Один глоточек – и правила тебе больше не указ. Если у вас в клане все такие, то, конечно, крепкие напитки надо запрещать! И пороть любого, кто хоть каплю в рот возьмёт!

Лань Ванцзи, не размыкая глаз, заткнул его ладонью.

– Тш-ш.

Вэй Усянь аж воздухом подавился – ни вдохнуть, ни выдохнуть. После перерождения он то и дело вспоминал все свои прежние шуточки над Лань Ванцзи. И чем это обернулось? Верно говорят: что посеешь, то и пожнёшь.

Как же так?! В чём он ошибся?

Мимолётность

Глава 32

В этот раз Вэй Усянь пролежал не смыкая глаз до самого утра. Когда наконец слабость и онемение во всём теле прошли, он неторопливо, прямо под одеялом, стянул с себя верхнюю одежду и сбросил на пол. Затем развязал пояс Лань Ванцзи, намереваясь раздеть и его.

Однако под обнажённой ключицей он увидел след клейма – и замер как громом поражённый. В памяти сама собой всплыла спина, вдоль и поперёк исполосованная шрамами от кнута вразумления.

Осознав, что слегка перегнул палку, Вэй Усянь попытался вернуть всё как было, но его спутник, видимо, сквозь сон почувствовал холод и, нахмурившись, медленно открыл глаза.

А потом кубарем слетел с кровати.

Оно и неудивительно, что Ханьгуан-цзюнь, воплощённое благородство, так перепугался, что это самое благородство мигом улетучилось. А то! Проснулся после попойки, чуть ли не в обнимку с полуголым мужчиной – и при этом сам не то чтобы совсем одетый!

Вэй Усянь между тем скромно прикрылся одеялом, выставив напоказ гладкие плечи.

– Ты... – выдавил Лань Ванцзи.

– М-м-м?

– Вчера вечером я...

Вэй Усянь подмигнул ему и, подперев щёку ладонью, загадочно улыбнулся.

– Ах, ну ты дал вчера волю рукам, Ханьгуан-цзюнь!

Лань Ванцзи застыл ни жив ни мёртв.

– Что, совсем ничего не помнишь? – продолжал шутник.

Лицо Лань Ванцзи стало белым, как бумага: похоже, и правда всё забыл.

Ну вот и славно! Если бы тот помнил, как Вэй Усянь улизнул к Вэнь Нину, да если бы начал задавать вопросы, вышло бы неловко: соврёшь – нехорошо, скажешь правду – ещё хуже.

В кои-то веки Вэй Усянь смог отыграться за все те случаи, когда, пытаясь подшутить над Ханьгуан-цзюнем, в итоге сам ронял себе на ногу камень. Хотелось развить успех и добить противника, но осторожность взяла верх: вдруг после такого Лань Ванцзи вообще откажется с ним пить? А ведь Вэй Усянь уже строил планы на их будущие совместные попойки! Решив, что надо уметь вовремя остановиться, он откинул одеяло: мол, смотри, штаны и сапоги на месте.

– Какой же ты добродетельный муж, Ханьгуан-цзюнь! Не переживай, я просто пошутил. Чуть-чуть распахнул твои одежды, и всего-то. Ты по-прежнему чист и непорочен, как первый снег.

Лань Ванцзи будто окаменел. Не успел он и словом обмолвиться, как на пол что-то упало и разлетелось вдребезги – уже второй раз кряду. Оставленные на столе мешочки цянькунь взбеленились и опрокинули чайник с чашками. Они дёргались так яростно, как никогда прежде, – и немудрено, ведь на волю рвались целых четыре части трупа.

Накануне вечером одного из исполнителей дуэта уложило вино, а второго уложил первый, так что играть «Упокоение» им было недосуг. Сейчас же, глядя на мрачное лицо Лань Ванцзи, Вэй Усянь забеспокоился, что тот, не ровён час, тут же на кровати упокоит его навек, и мигом перевёл тему:

– Сначала важное – остальное потом!

Он впопыхах накинул верхнюю одежду, скатился с кровати и потянулся к только что поднявшемуся на ноги Лань Ванцзи. Вэй Усянь всего лишь хотел поддержать его под руку, но могло показаться, будто он снова покушается на облачение Ханьгуан-цзюня. Тот, ещё толком не придя в чувства, шарахнулся назад и обо что-то споткнулся. Опустив взгляд, он обнаружил Бичэнь, который так и провалялся на полу всю ночь напролёт.

В этот миг шнурок одного из мешочков цянькунь ослаб и из узкой горловины показалась мертвенно-бледная рука. Она уже наполовину выбралась из заточения, когда Вэй Усянь, порывшись у Лань Ванцзи за пазухой, выудил оттуда бамбуковую флейту.

– Да не пугайся ты так, Ханьгуан-цзюнь. Просто вчера ты взял мою флейту, а сейчас она мне позарез нужна.

С этими словами Вэй Усянь заботливо поправил на нём одежду и затянул потуже пояс.

Лань Ванцзи посмотрел на него сложным взглядом, словно хотел расспросить о своих пьяных похождениях, однако долг был превыше всего, так что он сдержался и, переведя дыхание, достал гуцинь. Мешочков цянькунь у них теперь было три: в одном хранилась левая рука, в другом – ноги, а в третьем – туловище; вместе они составляли уже почти целое тело. Под влиянием друг друга все части источали ещё больше тёмной энергии, оттого и впадали в неистовство.

Пришлось сыграть «Упокоение» три раза подряд, прежде чем они наконец присмирели.

Вэй Усянь заткнул флейту за пояс и уже потянулся, чтобы собрать их, но вдруг ахнул:

– Да ты при жизни упражнялся не жалея сил, братишка!

Пояс погребального одеяния развязался, и воротник съехал набок, открыв взору ладное тело с широкими плечами и узкой талией. На плоском животе проступали рельефные мышцы; они были развиты, но в меру – мечта любого мужчины.

Не сдержавшись, Вэй Усянь шлёпнул по мускулистому животу и воскликнул:

– Ханьгуан-цзюнь, только посмотри! Если бы я ударил его живого, мне бы так прилетело – будь здоров! Это ж сколько он тренировался?

Лань Ванцзи слегка дёрнул бровями, но промолчал. Когда же Вэй Усянь повторил свою выходку, он склонился и, не меняясь в лице, принялся собирать части тела с пола. Вэй Усянь благоразумно отошёл в сторонку. Закончив, Лань Ванцзи наложил на мешочки сдерживающие печати и завязал горловины на несколько крепких узлов. Вэй Усянь как бы невзначай окинул взглядом собственное тело, затем насмешливо изогнул брови и поправил на себе пояс – как приличный человек, которым он никогда не был.

Покосившись на Лань Ванцзи, он обнаружил, что тот уже убрал мешочки цянькунь и теперь смотрит на него с таким видом, словно хочет заговорить, но не решается.

– Ханьгуан-цзюнь, ну что ты на меня уставился? – не без задней мысли спросил Вэй Усянь. – Всё ещё волнуешься по поводу прошлой ночи? Поверь, я ничего такого не делал, и ты, разумеется, тоже.

Лань Ванцзи поколебался мгновение, но затем, собрав волю в кулак, тихо начал:

– Прошлой ночью я отнял у тебя флейту, а кроме этого...

– Что? Хочешь знать, что ещё натворил? Да ничего особенного, просто болтал много.

Лань Ванцзи судорожно сглотнул.

– О чём?

– О всяких пустяках. Вот говорил, например... что любишь...

Лань Ванцзи затаил дыхание.

– ...Кроликов.

Повисла тишина.

Лань Ванцзи закрыл глаза и отвернулся. Вэй Усянь решил его подбодрить:

– Ну и что такого? Кролики милые, кому они не нравятся? Я их тоже люблю... особенно жареных! – Он рассмеялся. – Послушай, Ханьгуан-цзюнь, ты вчера столько выпил... Ну, вообще-то, не то чтобы много, но тебе, наверное, сегодня нехорошо. Давай так: умойся, попей водички, переведи дух, а как полегчает, тогда и отправимся в дорогу. В этот раз рука братишки указывает на юго-запад. Я пока пойду куплю чего-нибудь на завтрак, не буду тебе мешать.

Уже в дверях Вэй Усянь услышал, как его окликнули:

– Постой!

Он обернулся.

– Что?

Лань Ванцзи вперил в него пристальный взгляд.

– У тебя есть деньги?

– Конечно есть! – ухмыльнулся Вэй Усянь. – Думаешь, я не знаю, где ты их хранишь? Ни о чём не беспокойся, Ханьгуан-цзюнь, я и тебя голодным не оставлю. Просто сиди отдыхай, а остальное предоставь мне.

С этими словами он шагнул в коридор, затворил за собой дверь – и согнулся пополам в приступе беззвучного смеха.

Вся эта история так сильно выбила Лань Ванцзи из колеи, что он заперся в комнате и не покидал её, казалось, целую вечность. Дожидаясь, пока его спутник придёт в себя, Вэй Усянь неспешным шагом покинул постоялый двор и побрёл по улицам, покупая в лавках по пути разные закуски. Вернувшись обратно, он уселся на ступеньку крыльца и принялся за еду, то и дело щурясь от солнца. Пока Вэй Усянь грелся в его лучах, мимо промчалась ватага мальчишек, на вид лет тринадцати-четырнадцати, не старше.

Впереди бежал юноша с длинной-предлинной верёвкой, уходящей в небо, а на её конце парил на ветру воздушный змей; он то взмывал под облака, то клевал носом и клонился назад к земле. Остальные держали по игрушечному луку и с азартными криками пускали в змея деревянные стрелы.

Вэй Усянь прежде очень любил эту забаву. В именитых кланах все ученики владели луком, однако стрелять по неподвижным целям многим казалось скукой смертной, а потому, помимо охоты на чудищ и злобных духов, они развлекались тем, что сбивали воздушных змеев. Тот, кто запускал своего змея дальше и выше всех и при этом точнее всех стрелял из лука, становился победителем. Поначалу эта игра была излюбленной забавой детей из кланов совершенствующихся, но со временем пришлась по душе и простому люду – хотя их стрелам, само собой, не хватало высоты и силы.

Когда Вэй Усянь ещё жил в Лотосовой Пристани, он частенько играл с соучениками и, как правило, побеждал. А вот Цзян Чэну доставалось только второе место: либо его змей уносился туда, где его и не сбить, либо, напротив, стрела попадала точно в цель, но при этом воздушная мишень Вэй Усяня улетала дальше. Оба их змея были вдвое больше остальных и походили на настоящих крылатых чудищ. Яркие и пёстрые, они скалили зубы, распускали длинные хвосты – и всё равно издали выглядели красивыми и ничуть не опасными, как веселые детские рисунки. Цзян Фэнмянь своими руками смастерил каркасы, а раскрасить их попросил Цзян Яньли, и каждый раз, стоило этим змеям подняться в воздух, Вэй Усяня и Цзян Чэна так и распирало от гордости.

Вспомнив о делах минувших, Вэй Усянь слабо улыбнулся и поднял глаза к небу – хотелось получше разглядеть, что там запускают мальчишки. Их змей оказался золотистым и совершенно круглым, и Вэй Усянь невольно задумался: «Что же это такое? Может, кунжутная лепёшка? Или какое невиданное чудище?»

Внезапно налетел резкий порыв ветра. На узкой городской улочке змею и подняться-то было особенно негде – вот он и упал.

– Ой, солнце закатилось! – выпалил кто-то из мальчишек.

Выходит, они играли в «Низвержение солнца».

Впрочем, ничего удивительного: как-никак это же Лиян. Когда клан Цишань Вэнь находился на вершине могущества, не осталось уголка, куда он не смог бы дотянуться своей длинной рукой. А Лиян как раз под боком у Цишаня, и местные жители хлебнули немало горя от такого соседства: то их донимали сбежавшие от Вэней тёмные твари, то угнетали жестокие последователи этого великого клана. Однако после «Низвержения солнца» тирании Вэней пришёл конец; всё, что они возводили веками, рухнуло в один миг, и простые люди вздохнули с облегчением. В память об этом событии в округе даже появились свои ритуалы и традиции, и одной из них, похоже, стала вот такая игра.

Тем временем мальчишки столпились в кучу и затеяли оживлённый спор:

– И что будем делать? Солнце никто не сбивал, само упало! Кому теперь водить?

Один поднял руку.

– Мне, кому ж ещё? Я Цзинь Гуанъяо! Величайшего злодея клана Вэнь убил я!

Вэй Усянь наблюдал за ними с живым интересом.

Прославленный Бессмертный Владыка Ляньфан-цзунь довольно часто становился персонажем подобных игр – возможно, даже чаще всех. Происхождения он был самого скромного, но его головокружительный взлёт внушал простому народу благоговейное восхищение. Во время «Низвержения солнца» он пробрался в стан клана Вэнь и ловко втёрся в доверие к верхам, а получив доступ к чрезвычайно важным сведениям, сумел передать их союзным кланам. По окончании войны, пользуясь своим острым умом и не гнушаясь никакими средствами, он быстро завладел людскими сердцами и вскоре получил титул Бессмертного Владыки – самый почётный в мире совершенствующихся. Столь невероятная история успеха больше напоминала красивую легенду, чем жизненный путь человека из плоти и крови. Если бы Вэй Усянь захотел присоединиться к игре, он бы тоже попробовал себя в роли Цзинь Гуанъяо. Тот мальчишка явно не промах – достоин водить в игре!

Но другой тут же возразил:

– А я Не Минцзюэ! На моём счету больше всего побед и захваченных в плен врагов! Водить буду я!

«Цзинь Гуанъяо» не уступал:

– Зато я – Бессмертный Владыка!

«Не Минцзюэ» потряс кулаком.

– И что с того? Ты, вообще-то, мой третий брат. При виде меня должен убегать, поджав хвост!

«Цзинь Гуанъяо» и впрямь хорошо вошёл в роль: тут же ссутулился и укрылся за спинами приятелей.

– Да ты всё равно не жилец! – заявил другой мальчишка.

Похоже, роли выбирались под стать характеру. «Не Минцзюэ», как и полагается, мигом вспылил:

– А ты, Цзинь Цзысюань, ещё раньше меня умер! Сам ты не жилец!

– Ну и что? – вскинулся тот. – Зато я третий в списке лучших совершенствующихся!

– Ты третий только потому, что лицо смазливое!

Пока они препирались, один из компании, похоже, устав стоять без дела, плюхнулся на ступеньку рядом с Вэй Усянем.

– Ладно, хватит вам спорить, – сказал он примирительным тоном и взмахнул рукой. – Я Старейшина Илина, самый сильный из всех. Так уж и быть, стану вашим ведущим.

У Вэй Усяня чуть глаза на лоб не полезли.

Он склонил голову и заметил, что из-за пояса у мальчишки торчит короткая палка – судя по всему, «Чэньцин».

Только простодушный ребёнок, не вдаваясь в рассуждения о добре и зле, мог согласиться на роль Старейшины Илина, коль скоро тому не было равных в бою.

– Вот ещё, – хмыкнул другой мальчонка. – Я Мастер Саньду, и это я самый сильный.

– Цзян Чэн, а ну-ка, скажи, в чём ты меня превзошёл? – с видом знатока потребовал «Старейшина Илина». – Столько раз мне проигрывал, а всё твердишь, что самый сильный. И не стыдно, а?

«Цзян Чэн» фыркнул.

– Говоришь, я ни в чём тебя не превзошёл? Ты что, забыл, как умер?

Лёгкая улыбка тут же исчезла с губ Вэй Усяня.

В него словно вонзилась отравленная игла, и от неё по всему телу пошла колющая боль. «Старейшина Илина» хлопнул в ладоши.

– Смотрите-ка сюда! В левой руке у меня Чэньцин, в правой Печать Тьмы, со мной верный Призрачный Генерал! Разве найдётся кто-то сильнее меня? – Он громко рассмеялся, держа в одной руке палку, а в другой – камень. – Эй, а где Вэнь Нин? Вэнь Нин, иди сюда!

Один из мальчишек поднял руку и застенчиво произнёс:

– Здесь я, только... Я вот что хотел сказать... Во время войны я же ещё не умер...

Тут Вэй Усянь понял, что пора вмешаться.

– Дорогие бессмертные! – окликнул он. – Позвольте задать вопрос.

Обычно взрослым дела не было до детских игр, а тут к ребятам вдруг обратились без привычной брани – серьёзно и почтительно.

«Старейшина Илина» взглянул на него и с опаской полюбопытствовал:

– Какой вопрос?

– Почему среди вас нет никого из клана Лань?

– Один есть.

– Где?

«Старейшина Илина» указал на мальчика, который до сих пор не проронил ни звука.

– Вон он.

Вэй Усянь внимательно оглядел парнишку: изящное, утончённое лицо с правильными чертами обещало в будущем стать истинно прекрасным. Его чистый, гладкий лоб обхватывала белая верёвочка, явно заменявшая налобную ленту клана Лань.

– Кто это? – спросил Вэй Усянь.

«Старейшина Илина» презрительно скривил губы:

– Лань Ванцзи!

А детишки-то глубоко вникли в суть: играя роль Лань Ванцзи, следует постоянно молчать!

Внезапно Вэй Усянь снова улыбнулся.

Казалось, отравленную иглу вынули и зашвырнули куда подальше: колющая боль мгновенно отпустила.

– Странное дело, – пробормотал Вэй Усянь себе под нос. – Он ведь такой зануда, а от одной мысли о нём на душе радость...

Когда Лань Ванцзи наконец спустился, то нашёл Вэй Усяня на крыльце в окружении целой толпы детей. Они жевали паровые булочки, которыми тот щедро поделился, и слушали его с широко распахнутыми глазами.

– И вот вас обступило несметное войско клана Вэнь, – вещал он с набитым ртом. – Все они вооружены до зубов, мимо даже мышь не проскочит!

Перед ним спина к спине стояли двое мальчишек, готовых дать отпор воображаемому врагу.

– Так, Лань Ванцзи, соберись! Не забывай: сейчас ты залит кровью с головы до ног, тебя ведёт желание убивать, а глаза так и полыхают огнём! Эй, Вэй Усянь, прижмись к нему сильнее! А флейту одной рукой крутить умеешь? Крутани её так, знаешь, небрежно, но чтоб с блеском... Да где тут блеск? Дай-ка сюда, покажу как надо!

Маленький «Вэй Усянь» фыркнул и протянул советчику свою палку. Тот немедленно подхватил её и лихо прокрутил между пальцами. Остальные дети тут же подскочили к нему и наперебой заахали от восторга.

Лань Ванцзи молча приблизился к толпе. Наконец заметив его, Вэй Усянь не спеша поднялся, отряхнул штаны и распрощался с маленькими зрителями, после чего побрёл по улице, смеясь как полоумный.

Лань Ванцзи, не говоря ни слова, пошёл следом.

– Ха-ха-ха, ты уж прости, Ханьгуан-цзюнь, – сказал Вэй Усянь между приступами смеха. – Я отдал им твой завтрак. Может, купим что-то по дороге?

– М-м.

– Такие милые, правда? А как думаешь, кого изображает вон тот, с верёвочкой на лбу?

Не дожидаясь ответа, он снова громко захохотал.

Лань Ванцзи помолчал немного, но всё же задал терзавший его вопрос:

– Что ещё я натворил прошлой ночью?

Явно ведь что-то натворил, иначе почему Вэй Усянь до сих пор так веселится?

Тот сразу же замахал руками.

– Нет-нет-нет! Ты здесь ни при чём, мне просто было скучно, ха-ха-ха... Ладно, Ханьгуан-цзюнь, давай перейдём к делу.

– Говори.

– Стук на кладбище клана Чан не слышали уже лет десять, – серьёзно начал Вэй Усянь, – и тут он раздаётся снова. Ничто ведь не происходит просто так; всему должна быть причина.

– И что, по-твоему, могло ею послужить?

– Хороший вопрос. Я думаю, дело в том, что из могилы выкопали туловище.

– М-м.

Такое же серьёзное выражение лица было у Лань Ванцзи, когда он прошлой ночью сжимал пальцы Вэй Усяня, и тот едва опять не покатился со смеху.

– Мне кажется, тело разрубили на куски не из мести или ненависти, а чтобы подавить тёмную энергию. Злоумышленник намеренно выбрал такие места, где её хватает с лихвой, и спрятал там части трупа.

– Хотел вытравить яд с помощью яда, – согласился Лань Ванцзи. – Чтобы они уравновесили друг друга.

– В точку. Поэтому, после того как гробокопатель извлёк туловище из могилы, уравновешивать гнев клана Чан стало нечем – вот стук и возобновился. Точно так же усмиряют оружие в родовой усыпальнице клана Не; наверняка от кого-то из них злоумышленник обо всём и узнал. Он водит тесное знакомство и с Цинхэ Не, и с Гусу Лань – это явно не простой совершенствующийся.

– Таких мало.

– М-м. И постепенно правда начинает всплывать. Раз наши противники задумали перепрятать останки, значит, встревожились и тихо сидеть не станут. Нам даже искать их не придётся: они сами нас найдут, нужно лишь следовать указаниям братишки. Но поторопиться всё же не мешает. Остались только правая рука и голова – надо добраться до них первыми.

В этот раз путники отправились на юго-запад, в край на востоке Шу, где круглый год стояли непроглядные туманы.

За их пеленой скрывался город-призрак, которого местные избегали как чумы.