Стейси Сивински

Чайная «Лунный серп»

Stacy Sivinsky

The Crescent Moon Tearoom

© 2024 by Stacy Sivinski

© Atria Books, an Imprint of Simon & Schuster, LLC

© Судавная Д., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри Fiction

Пролог

Метла

Предвещает грядущие перемены

Когда на кончике языка Энн появился привкус корицы, она поняла, что кто-то только что произнес ее имя. Ощутив пряную сладость, Энн тут же открыла глаза и, словно лозоходец^[1], осмотрела комнату в поисках источника этого ощущения.

Но здесь были лишь ее сестры, Беатрикс и Вайолет, мирно спящие там, где они в состоянии блаженного изнеможения легли несколькими часами ранее. Три маленькие ведьмочки обнаружили в сундуках своей матери зачарованную мантию и весь вечер напролет по очереди набрасывали ее друг другу на плечи, превращаясь то в пиратов, то в принцесс. Они остановились, лишь когда Вайолет, настоявшая на исполнении роли придворного шута, плюхнулась на груду старых лоскутных одеял, сваленных в углу чердака, и «всего на секундочку» закрыла глаза.

Взглянув в сторону горы ситца и клетчатой ткани, Энн заметила, что на Вайолет по-прежнему потрепанная мантия, которая теперь, когда сестра вновь стала маленькой девочкой, выглядела на ней комично огромной.

От потолочных балок эхом отразилось мягкое посапывание, и Энн, обернувшись, увидела Беатрикс, свернувшуюся калачиком на стеганой подушке рядом с книжным шкафом. Ее пальцы легонько сжимали уголки сборника сказок, который их мать сунула в самую глубь полки – она не хотела, чтобы ее дочери думали, будто на их носах вырастут бородавки, как у тех ведьм, что взирали на них с ярких иллюстраций.

Позевывая, Энн уже было устроилась на ветхих шторах, служивших ей импровизированной постелью, но тут вкус корицы вернулся, да на этот раз с такой силой, что она едва не чихнула.

Что-то не так.

Как можно тише она выпуталась из своего бархатного кокона и, на цыпочках выйдя из комнаты, направилась к винтовой лестнице. Судя по всему, Вайолет и Беатрикс ничего не почувствовали, но это не удивительно. Из всей троицы именно Энн слышала легкий хлопок в ушах, когда друг выдавал чужой секрет, которым не должен был делиться, и именно у нее первой по спине пробегали мурашки прямо перед тем, как кто-то ронял фарфоровую чашку. Обычно Вайолет и Беатрикс не сильно отставали, но, поскольку во всем остальном сестры шли нога в ногу, это крошечное расхождение вызывало у бедняжки Энн немалое беспокойство. Ей удалось немного забыть о своих страхах, только когда мать отвела ее в сторонку и ободряюще сжала ее маленькие ручки.

– У каждой из вас есть свои особые таланты, – прошептала мама с улыбкой, позволив Энн облизать ложку, которой она перемешивала тесто для торта «Черный лес».

Теперь всякий раз, когда Вайолет чуть дольше обычного разглядывала новый символ во время их уроков гадания по чайным листьям или Беатрикс перешагивала через божью коровку, которая приносила удачу, если остановиться и пожелать ей хорошего дня, Энн вспоминала насыщенный вкус шоколада и нежные слова матери.

Подавив очередной зевок, Энн опустила свою короткую коренастую ножку во тьму, ожидая, что та упрется в пол. Но сейчас она спускалась на другой лестничный пролет, тот, что вел со второго этажа на первый, и совсем забыла, что последняя ступенька была чуть круче остальных.

Дом, не сводивший заботливого взгляда с девочки с той минуты, как она начала спускаться с чердака, подхватил ее, когда она оступилась. Пол немедленно приподнялся ей навстречу, не дав Энн упасть и удариться коленкой о деревянные доски. Выпрямившись, она почувствовала, что перила придвинулись ближе к ее ладони, и теперь дом напоминал нянечку, которой удалось предотвратить катастрофу в самый последний момент, но которая все еще пребывает в шоке от осознания, что могло произойти.

Похлопав маленькой ладошкой по стене, Энн постаралась убедить дом, что она не пострадала. Он был таким заботливым, что Энн ощутила укол вины за то, что так резко выдернула его из глубокого сна, ведь они с сестрами, без сомнения, своими играми наверху весь вечер не давали ему уснуть.

Лодыжки Энн коснулось что-то мягкое и пушистое, и, посмотрев вниз, она встретилась взглядом с парой ярких зеленых глаз, уставившихся прямо на нее. Энн наклонилась, чтобы погладить кошку, но, прежде чем она успела запустить пальцы в чернильно-черную шерстку Табиты, та бросилась к полоске света, пробивавшегося из-под кухонной двери.

Энн едва не ринулась вслед за кошкой, но внезапное покалывание вдоль позвоночника приказало ей остановиться до того, как звук ее шагов разнесется эхом по коридору.

– Клара, ты не знаешь, о чем просишь, – сказал голос.

Слова из-за закрытой двери прозвучали напряженно и несколько глухо, но Энн тут же поняла, кто их произнес.

Что мисс МакКаллох делает здесь так поздно ночью? Обычно она навещала их мать сразу после обеда, и тогда они вдвоем могли провести несколько часов за разговорами, чашечкой чая и булочками со взбитыми сливками и малиновым джемом. Другие ведьмы тоже иногда заходили в гости, но только во время визитов мисс МакКаллох мать Энн не сводила лопатки так, будто готовилась к внезапному нападению.

Но поскольку жила мисс МакКаллох в противоположной части города, она всегда уходила задолго до наступления темноты. Она никогда не задерживалась так поздно, даже в те дни, когда они с матерью были настолько увлечены разговором, что уже не обращали внимания на бой напольных часов.

– Нет, знаю, Кэтрин, – твердо ответила мама. – Мне нужно узнать больше о том, как это работает.

– Ты же в курсе, что я не могу делиться подробностями, – настаивала явно сбитая с толку мисс МакКаллох. – Это безответственно. Такая магия может быть опасна в руках человека, не знающего, как с ней обращаться.

– Я понимаю, – сказала мать Энн, признавая свое поражение.

– Клара, поделись со мной, что тебя беспокоит? – взмолилась мисс МакКаллох. – Ты странно себя ведешь вот уже несколько недель.

– Боюсь, я и так уже много сказала, – ответила Клара. – Знаки, которые я пыталась разгадать, так сложны, что малейшая ошибка может направить толкование по ложному пути. Я должна быть осторожна, – вздохнула она. – Ради них.

Энн в замешательстве сдвинула брови. Она никогда прежде не слышала, чтобы ее мать так серьезно говорила о предзнаменовании. Что такого было на дне чайной чашки, отчего она так отреагировала?

– Ты говоришь загадками, Клара, – простонала мисс МакКаллох.

Энн услышала скрип стула и представила, как пожилая женщина, изумленная и разочарованная, откидывается на спинку.

– Я не смогу успокоиться, пока не узнаю, что они снова будут вместе, – продолжила мать Энн. – Что у них будет выбор.

– Что, по-твоему, может их разлучить? – спросила мисс МакКаллох. – Разве ты не можешь мне сказать?

– Скажу только, что... – начала было Клара, но, прежде чем она продолжила, кошка жалобно мяукнула и толкнула лапкой кухонную дверь, распахнув ее и залив Энн ярким светом. – Кажется, у нас гостья, – ласково произнесла мама, и суровое выражение ее лица тут же смягчилось при виде дочери, похожей на парящий в тени призрак в белой ночной сорочке.

– Да, – отозвалась мисс МакКаллох, потерев ладонью висок, будто у нее заболела голова. – Похоже на то.

– Подойди, милая. – Мама широко раскинула руки.

Энн сделала два неуверенных шага вперед, а потом побежала, вскочила к матери на колени и уткнулась личиком ей в шею. Землистый запах бархатцев, всегда исходивший от кожи Клары, защекотал нос, и от знакомого аромата Энн расплылась в улыбке.

– Почему не спишь? – спросила мать, проводя рукой по непослушным рыжеватым кудрям. – Ваш отец сказал, что вы втроем уснули на чердаке.

– Я почувствовала корицу, – просто ответила Энн.

– О, – кивнула Клара. – Тогда все ясно.

– Ее магия растет очень быстро, – прокомментировала мисс МакКаллох, и когда Энн слегка повернула голову влево, то увидела, что подруга матери взирает на нее с неприкрытым любопытством.

– Да, – согласилась Клара. – Я знаю.

Энн хотела спросить, почему мама выглядит такой напуганной, но не знала, как правильно сформулировать свой вопрос, и опасалась услышать ответ.

– Кэтрин, будь добра, принеси мне ту коробку с печеньем.

Энн почувствовала, как ее мама жестом указала на полку над плитой, где вне пределов досягаемости нетерпеливых ручек сестер стояли разноцветные жестяные коробочки и бутылки из-под молока, наполненные засушенными цветами.

– Эту? – услышала Энн вопрос мисс МакКаллох.

– Нет-нет, мне нужна белая, с оранжевыми лилиями по бокам.

Мисс МакКаллох что-то понимающе пробормотала, и вскоре Энн услышала, как с металлическим щелчком открылась крышка, и до ее крошечного носика донесся едва уловимый цветочный аромат.

– Что это? – Энн обернулась, чтобы посмотреть, какое сладкое угощение приготовила мама.

– Печенье, – ответила мать, потянулась к коробке и достала оттуда песочное печенье с цветком. – Но оно особенное.

– А что оно делает? – полюбопытствовала Энн, не сводя глаз с лакомства.

– Помогает забыть, – честно пояснила мать. Она всегда говорила дочерям только правду, особенно когда речь заходила о чарах.

– Все? – спросила Энн.

– Нет, – покачала головой мама. – Всего лишь кусочек времени. На самом деле лишь несколько минут.

– А какое оно на вкус? – спросила Энн.

– Как сахар и сладкие грезы, – ответила мать. – Все еще хочешь попробовать?

Энн, будучи крайне осторожным ребенком, не торопилась принимать решение. Она не была похожа ни на Вайолет, которая часто отвечала, не давая себе секунды на размышления, ни на Беатрикс, которая так медлила с выбором, что удачная возможность нередко от нее ускользала. Нет, Энн каким-то образом всегда знала, сколько ждать, прежде чем действовать.

И она решила, что не хочет помнить то, что услышала, стоя по ту сторону кухонной двери. Ее мать, всегда уверенная и спокойная, была напугана, и от этого Энн стало настолько не по себе, что кусочек печенья показался ей благословением.

Приняв решение, Энн кивнула и с готовностью сунула печенье в рот. Оно раскрошилось у нее на зубах, и она ощутила вкус долгого и безмятежного сна.

– Она действительно забудет? – донесся до Энн вопрос мисс МакКаллох, когда ее глаза начали слипаться.

– Она вспомнит, – сказала Клара, прижимая Энн к груди и целуя в макушку. – Когда придет время.

Глава первая

Линии

Обещают скорое путешествие; прямые линии сулят прямую дорогу к счастью, тогда как волнистые предвещают трудности

Ведьмы Куигли вызывали жалость по тем же причинам, по которым сами же верили в свою исключительность. Обычные люди, жившие по соседству с их магазином, считали, что женщины, которые вынуждены зарабатывать на жизнь своим трудом, – жалкие создания, которые заслуживают если не уважения, то обсуждения. А вот для других живущих в городе ведьм Куигли были диковинкой, и это уж точно о чем-то да говорило, учитывая, что большинство из них верхом культурной утонченности считали пляски нагишом вокруг костра при свете полной луны.

Мать сестер, талантливая ведьма из чикагского ковена, не только решила выйти замуж за человека – заурядного портного, величайшей гордостью которого было умение идеально завязывать двойной виндзорский узел, – но и совершила непростительное, обустроив свой быт за пределами магического района, в комнатах над магазином мужа, находившегося всего в нескольких шагах от улицы Стейт. Таким образом, сестрам Куигли самой судьбой было предначертано заиметь репутацию чудачек среди ведьмовских сородичей еще до того, как родители запланировали их появление на свет.

Еще страннее – и для обычных людей, и для ведьм – был тот факт, что после трагической смерти своих родителей сестры решили остаться в комнатах над портняжной мастерской отца и использовать лавку на первом этаже в своих целях, хотя у каждой стороны, разумеется, были свои причины для недоумения.

Люди так и не могли понять, почему три девушки, невероятно хорошенькие и достигшие брачного возраста, тут же не продали магазин и не кинулись в объятия к первым же мужчинам, обратившим на них внимание.

Ведь сестры Куигли поступили с точностью до наоборот и превратили некогда спартанский по своей обстановке магазин в чайную, где обслуживались дамы, которые к тому времени уже наводнили быстро растущие в центре города универмаги. То, что когда-то было тихим традиционным районом, населенным трудолюбивыми чикагскими предпринимателями, преображалось, и новая порода женщин, возвращаясь домой после целого дня, проведенного за покупками в Schlesinger & Mayer или Marshall Field’s, забегала в чайную «Лунный серп». Их цветастые юбки и широкие рукава отвоевывали себе все больше места на тротуарах и в трамваях.

Ведьмы оказались в той же степени недовольны решением сестер открыть свою лавку. Не потому, что они считали, будто женщины не могут вести свое дело. Нет, проблема сестер заключалась в том, что они не открыли «Лунный серп» в более подходящем месте. Теперь ведьмам приходилось тащиться аж в самый Луп^[2] и вести себя «нормально», ожидая обслуживания, только если речь, разумеется, не шла о последнем четверге месяца, когда вечером магазин открывал двери лишь для тех, кто был склонен к магии.

Но ведьмы все равно приходили, даже если ради этого им приходилось прятать свои магические инструменты под огромными шляпами и корсетами. Ведь «Лунный серп» не был обычной чайной, а сестры могли предложить посетителям куда больше, чем чашечку ароматного «Эрл Грея» и тарелочку безупречно нарезанных огуречных сэндвичей – они помогали заглянуть в будущее.

– Вы сказали – летняя свадьба, моя дорогая? – спросила у Вайолет пожилая женщина, перегнувшись через стол, чтобы заглянуть в чашку, которую только что сама перевернула на блюдце и повернула по кругу три раза. Она склонилась так низко, что еще немного, и ее сползавшие с носа очки соскользнули бы окончательно и упали бы прямиком в чашку.

– Как вам отлично известно, миссис Хильдегранд, ничего подобного я не говорила, – отозвалась Вайолет с улыбкой, стараясь уберечь чайные листья от нетерпеливых рук своей клиентки.

– Ах, Мэри, а ты ведь так хотела, чтобы Альберт женился в пору пышного цветения роз в саду, – простонала одна из компаньонок миссис Хильдегранд. На этот раз она привела с собой двух спутниц, хорошо одетых, с широко распахнутыми глазами и нетерпением на лицах, которое намекало на то, что вскоре и они станут постоянными клиентками Вайолет.

Компаньонки выбрали правильный день, чтобы как следует познакомиться с «Лунным серпом». Дом больше всего любил весну, и в честь лютиков, наконец раскрывших желтые лепестки, он натер полы свежим пчелиным воском и распахнул настежь окна, впустив свежий ветерок, колыхавший кружевные занавески, что поглаживали вазы, полные пионов самого нежного розового оттенка. Сейчас главная гостиная пахла солнечным светом и новыми начинаниями, побуждая посетительниц перед уходом попросить забронировать за ними дату следующего визита.

– Вот что я вижу: ваш сын влюбится этой зимой, – продолжила Вайолет, наклоняя чашку так, чтобы под другим углом взглянуть на листья, осевшие на самом дне. Ей очень хотелось начать расхаживать вокруг стола, расшифровывая послания, сокрытые в спитом чае миссис Хильдегранд. Усидеть на одном месте всегда было непростой задачей для девушки, чьи мысли, казалось, собирались в кучу лишь тогда, когда она двигалась. Но клиенткам сестер едва ли нравилось вытягивать шеи вслед за Вайолет, кружащей вокруг них, так что уже не в первый раз она заставила себя остаться на месте. Вместо этого она постукивала ногой, пытаясь сосредоточиться на листьях, а не на голосе своей посетительницы, который с каждой секундой становился все назойливее.

– И если он встретит девушку, то летом наверняка состоится свадьба! Не вижу никакого смысла в длительной помолвке. Ему почти тридцать, бога ради! – воскликнула миссис Хильдегранд; затем, встретившись глазами с Вайолет, вдруг вспомнила, что женщина, предсказывающая судьбу, и сама не была юной дебютанткой. – Но вам-то, мисс Куигли, совершенно не о чем беспокоиться. Вам и на день больше двадцати не дашь, а только это, в конце концов, и имеет значение, верно? У вас все еще есть время отхватить мужа – если поторопитесь, разумеется.

Вайолет хотела сказать миссис Хильдегранд, что не намерена хвататься за возможность выйти замуж, какой бы удачной та ни была. Точно не сейчас, когда ей нужно заботиться о том, чтобы магазин работал как хорошо смазанный механизм.

Эта мысль внезапно напомнила Вайолет, что она оставила на кухонном столе миску с тестом для торта. Она добавила туда щепотку корицы, пару щедрых ложек янтарного меда и шепнула несколько заклятий, призванных развеять любые тревоги, которые посетительницы «Лунного серпа» приносили с собой. Но Вайолет так увлеклась делами в гостиной, что забыла в последний раз перемешать тесто и вылить его в форму, ожидавшую своей очереди у духовки. А судя по скудным крошкам, усеявшим тарелку миссис Хильдегранд, дамы вскоре начнут просить еще одну порцию.

Вдруг ее сердце бешено забилось; Вайолет подняла глаза и с удивлением заметила свою сестру Беатрикс, неистово машущую ей из кухни. Одна из компаньонок миссис Хильдегранд тоже ее заметила, и по ее заостренному лицу тут же пробежала волна изумления.

– Вам не о чем беспокоиться, миссис Титтлер, – вздохнула Вайолет, поднимаясь со стула и откидывая упавшую на глаза прядь волос. – Мы с сестрами тройняшки.

– Ах, слава богу, – с облегчением ответила миссис Титтлер. – На секунду мне взбрело в голову, что вы можете быть в нескольких местах одновременно.

– Нет, мой дар заключается не в этом, – покачала головой Вайолет, а затем повернулась к миссис Хильдегранд. – Альберт непременно встретит девушку этой зимой, но только если вы дадите ему возможность расправить крылья. Эта девушка будет не из вашего круга...

Миссис Хильдегранд выглядела так, будто вот-вот подавится куском только что надкусанной лимонной булочки.

– Но скажу вам начистоту, если вы попытаетесь их разлучить, ваш сын так ни на ком и не женится. Он влюбится без памяти и не сможет ни полюбить другую... ни продолжить семейное дело.

От последней фразы глаза старушки округлились до немыслимых размеров, а две ее компаньонки, крепко сжимая в руках флакончики с нюхательной солью, наклонились к ней, готовые пустить их в дело, если потребуется.

– Лучше послушай ее, Мэри, – мрачно прошептала одна из ее подруг.

– Прошу меня простить, дамы, – произнесла Вайолет, отошла от стола и бросилась на кухню, оставив трех женщин придумывать план действий.

* * *

За секунду до того, как Вайолет влетела на кухню, Энн пыталась решить, на что больше похож символ на дне чашки ее клиентки – на летучую мышь или воробья, но внезапно почувствовала, будто кто-то забарабанил кончиками пальцев по ее спине, что служило предупреждением: сейчас случится что-то необычное. Не успела она осмыслить это ощущение, как из кухни раздался грохот – на деревянный пол упал чугун.

– Прошу меня извинить, миссис Брукс, – кивнула Энн, осторожно ставя фарфоровую чашку на блюдце и поднимаясь со стула. – Я вернусь через минуту.

Стараясь не запутаться в цветастых подолах юбок, раскинувшихся подле кресел клиенток и в проходах между столиками, Энн пробралась через зал, остановившись лишь один раз, чтобы взглянуть на изящные золотые часы, которые носила на груди с утра и до вечера. Ее сестры частенько жаловались, что из-за них она похожа на школьную учительницу, но в таком оживленном месте, как «Лунный серп», было легко потерять счет времени, так что Энн считала – лучше всего держать часы поближе к груди, где щелканье шестеренок сливалось с биением ее сердца.

Она вошла в уютную кухню, где царил контролируемый хаос. Пегги и Фрэнни – девушки, которых сестры наняли обслуживать клиентов и помогать готовить чай и прохладительные напитки, – вынимали последние на сегодня лакомства из духовки и кипятили воду для финальной волны посетительниц.

Доверху заставленная сушеными травами и чайничками всех возможных форм, размеров и расцветок кухня представляла собой калейдоскоп красок и ароматов. Когда Клара Куигли въехала сюда в первый теплый день весны тысяча восемьсот семьдесят третьего года, дом почувствовал ее магию и начал просыпаться. Каждое здание имеет свой характер, и этот дом стремился угождать во всем, хотя и проявлял железную волю, если дело касалось его убранства. Сделанный из кирпича, он был одной из немногих построек, переживших Великий пожар, и, несмотря на то что память о трагедии была так же свежа, как новые слои краски, дом был преисполнен решимости вновь стать красивым.

После того как сестры решили открыть собственную чайную – а было это почти два года назад, – Энн стоило немалых усилий убедить дом, отличавшийся любовью к высоким потолкам и огромным открытым окнам, сохранить свои первоначальные размеры. Но убедить его оставить нетронутой кухню не удалось, и в результате она вышла чуточку больше, чем следовало бы, хотя при этом была достаточно уютной и хранила восхитительные ароматы, рождавшиеся в духовке и на плите.

Прежде чем повернуться к сестрам, Энн вдохнула запах медового торта и свежеиспеченного хлеба с изюмом.

Вайолет, которая вечно что-то проверяла, снуя между гостиной и кухней, сейчас мерила шагами пятачок у камина, слишком встревоженная, чтобы усидеть на одном из множества стульев. В одной руке она сжимала большую деревянную ложку, которой по привычке в моменты беспокойства постукивала по ладони. Примерно на каждом третьем шаге она выпячивала нижнюю губу и с силой выдыхала, пытаясь сдуть длинные пряди неровной челки. Вайолет сожгла локоны, обрамлявшие ее лицо, несколько недель назад, когда неосторожно поворошила угли в печи. Она радовалась, что волосы отрастают, но те достигли той длины, при которой ей постоянно приходилось убирать их от глаз, что было досадно, учитывая, что ее руки бо́льшую часть времени были в тесте для печенья.

Беатрикс, третья из их неразлучной троицы, неподвижно сидела за дубовым столом, пристально вглядываясь в клочок бумаги сквозь круглые очки в проволочной оправе. Годы чтения наградили ее близорукостью, и хотя она редко носила очки, работая в гостиной, они почти всегда висели на цепочке на шее.

Энн в который раз задумалась о том, что они с сестрами были зеркальным отражением друг друга – пламя рыжих волос оттеняло их невероятно светлую кожу и подчеркивало выразительные черты лица. Единственное, как их можно было отличить, – это глаза совершенно разных цветов. У Энн были светло-голубые, у Беатрикс – темно-карие, а у Вайолет – поразительного фиалкового оттенка, благодаря которому она и получила свое имя. Их характеры тоже едва ли можно было назвать одинаковыми, и это – в совокупности с их глазами – позволяло наемным работницам и преданным гостьям лавочки различать, кто есть кто.

– Вы в порядке? – спросила Энн, опуская взгляд на часы, чтобы засечь время. – У нас еще остались несколько столиков, ожидающих, когда им предскажут судьбу. Что вы делаете на кухне?

– Мы здесь, потому что магазин вот-вот погрузится в полный хаос! – воскликнула Вайолет, так отчаянно размахивая руками, что остатки теста, налипшие на деревянную ложку, полетели через всю кухню и шлепнулись на рукав накрахмаленной белой блузы Энн.

Фрэнни и Пегги обменялись многозначительными взглядами и быстренько выскользнули из кухни в гостиную. Им доводилось видеть разные магические явления, часто происходившие в магазине, но, как и большинство – людей и нелюдей – они не желали ввязываться в семейные разборки, особенно между тремя ведьмами.

– Боже мой, неужели у нас снова закончилась мука? Я думала, после того случая ты заказываешь дополнительный мешок каждую неделю, Би, – вздохнула Энн, зная, что Вайолет буквально с ума сходила, когда дело касалось их кладовой.

– Если бы дело было в этом, – прошептала Беатрикс, прижимая к столу листок бумаги, который читала. Ее голос был таким тихим, что Энн пришлось наклониться, чтобы ее расслышать.

Уловив тревогу в голосе сестры, Энн выпрямилась. Беатрикс была болезненно застенчива, и она часто не знала, что сказать, когда читала судьбу клиенткам, критиковавшим вкус чая или ее трактовку чайного узора. Не раз Энн или Вайолет ласково просили Беатрикс позаботиться кое о чем в подсобке, а сами принимались расшифровывать знаки на дне чашки особо придирчивой гостьи. Но ее привычка говорить слишком тихо, так, что другие едва могли ее расслышать, редко напоминала о себе, когда она оставалась с сестрами наедине или когда они гадали на чаинках втроем.

– Что случилось? – спросила Энн, подойдя к Беатрикс и ободряюще сжав ее плечи.

– Прошлым вечером Вайолет переставила несколько банок, – пустилась в объяснения Беатрикс, нервно мусоля края бумажного клочка. – И я этого не поняла, пока не стало слишком поздно.

Энн не стала утруждать себя и спрашивать Вайолет, почему та занялась перестановкой на их кухне, когда должна была давно быть в постели. С самого детства Вайолет либо спала как убитая, либо еще долго бодрствовала после того, как луна высоко поднималась в ночном небе. И часто она выпускала избыток энергии, переставляя предметы в кладовой или перекладывая вещи в бельевых шкафах, что по меньшей мере на неделю повергало домашних в замешательство, потому что разобраться в ее системе организации было ничуть не проще, чем найти нужную безделушку в сундуке, который трясли все время трансатлантического плавания.

– На этот раз я позаботилась и оставила записку, – вмешалась Вайолет, указав ложкой на клочок бумаги в руке Беатрикс. От ее резкого движения еще одна капля теста пролетела через кухню, на этот раз едва не приземлившись на очки Беатрикс.

– Она, должно быть, упала на пол, – молвила Беатрикс. – Мне так жаль.

– Что случилось? – снова спросила Энн. Ее руки чуть заметно подрагивали на плечах сестры. Ее тревожило ощутимое напряжение, но она понимала: что бы ни сделала Беатрикс, она, несомненно, мысленно уже сама себя наказывает.

– Она подала кузинам Мюррей чай правды, – вздохнула Вайолет. – В любой момент они примутся драть друг другу волосы.

Энн подавила желание застонать, прекрасно осознавая, что это не поможет. Куигли использовали чай правды, когда их посетительнице необходимо было найти верный путь, но она не была до конца честной с собой. Однако, поданный не на тот стол, он мог привести к тому, что давно назревающая вражда и скрытое пренебрежение выплескивались наружу.

И хотя Роуз и Лиза Мюррей неизменно встречались здесь первого числа каждого месяца за тарелкой сдобных булочек, их решение регулярно видеться было связано не с чувством дружеской привязанности, а с желанием выяснить, кому из них достанется бо́льшая доля по завещанию дяди.

Надо ли говорить, что этой парочке не стоило пить чай правды?

– Они уже начали его пить? – тут же встрепенулась Энн, и в ее голове закрутились шестеренки.

– Нет, – ответила Беатрикс. – Пегги поставила заварочный чайник на стол, и я почувствовала, что что-то не так, когда Роуз подняла крышку и бросила туда пару кубиков сахара, хотя я и объясняла ей, что стоит повременить с этим, пока она не нальет чай себе в чашку. Чай еще настаивается, поэтому я пришла сюда, чтобы понять, что может произойти.

– Полагаю, мы не можем просто сказать им, что перепутали заказы, и вынести новый чайник? – предположила Вайолет.

– Нет, – покачала головой Энн. – Ты же знаешь, как работает чай правды. Стоит вдохнуть его аромат, и он начинает действовать. Все их потаенные мысли сейчас пробиваются на поверхность.

– Хотя не сказала бы, что этот путь такой уж долгий, – вставила Вайолет.

– Им нужно быть честными друг с другом, или желание говорить правду не пройдет, – заключила Энн. – А потом они уйдут из лавки в таком состоянии... Это несправедливо по отношению к ним.

– Ни к ним, ни к окружающим, – добавила Вайолет.

– Что же нам делать? – спросила Беатрикс. – Они будут ждать, что я разолью им чай, когда вернусь к их столику.

Энн убрала руки с плеч Беатрикс и подошла к металлическим коробочкам и банкам, стоявшим на полке над плитой. С годами их коллекция сушеных трав, чайных листьев, печенья и специй только разрасталась, как и полки – благодаря стараниям дома.

– О чем ты думаешь? – поинтересовалась Вайолет, замерев за спиной Энн и пытаясь угадать, на чем остановится протянутая рука сестры.

– Если мы дадим им что-то похожее, но не столь резкое, этого может хватить, чтобы утолить их желание говорить правду без вреда, – пробормотала Энн, взяв банку с мелкими семенами.

– Чай с фенхелем, – прошептала Беатрикс с ноткой понимания в голосе.

– Верно, – кивнула Энн. – Сделав пару-тройку глотков, они будут засыпать друг друга комплиментами, но те будут искренними.

– Понятно, – сказала Вайолет. – Они скажут правду, но с фенхелем она будет куда слаще.

– На то и расчет, – кивнула Энн. Она выбрала на стойке чистый заварочный чайник с тем же узором, что она видела на чайнике на столе кузин Мюррей, и залила горячей водой несколько ложек семян фенхеля. – Итак, нам осталось решить, как лучше всего совершить подмену.

– Нужно их отвлечь, – предложила Беатрикс, переведя взгляд на Вайолет.

Куигли знали, что среди них троих именно Вайолет могла устроить представление.

– Предоставьте это мне, – кивнула Вайолет, и широкую ухмылку на ее щеках увенчали две дьявольские ямочки.

– Идеально, – заключила Энн, поднимая чайник и, вдохнув тонкий запах лакрицы, бросила несколько кубиков сахара. Кузины Мюррей любили такой сладкий чай, что едва заметили бы разницу в аромате.

– Я займу обеих разговором, пока Вайолет не сделает свой ход. – Беатрикс поднялась со стула. Ее плечи слегка расправились теперь, когда она знала, что сестры помогут ей разобраться с этим бардаком.

Сжимая в руках теплый чайник, Энн последовала за Беатрикс и Вайолет к двери и остановилась, дожидаясь подходящего момента.

Стоя на пороге, Энн внимательно вслушивалась, и ровно в тот момент, когда оживленная болтовня посетительниц внезапно стихла, она проскользнула в гостиную.

Быстро оглядевшись, она поняла, что взгляды присутствующих устремлены к стоявшему неподалеку от небольшого камина столику в углу, вокруг которого сгрудились женщины средних лет, обступив Вайолет, держащую чашку словно какую-то бесценную реликвию. Они так плотно окружили ее, что это зрелище напомнило Энн стайку кур у мешка с кормом.

– Дом, говорите?! – воскликнула одна из дам с таким энтузиазмом, будто только что нашла золотое кольцо на дороге. – Он означает новые возможности в делах!

Энн узнала женщину и тут же поняла, из-за чего поднялся шум. Когда в «Лунном серпе» дело доходило до гаданий, миссис Ричардс интересовали только те предсказания, которые можно было передать ее биржевому брокеру. И, конечно, она была далеко не единственной, кто в тот день пришел в лавку в надежде узнать о предстоящих переменах на рынке.

– Утром муж сказал мне, что сегодня могут упасть акции на зерно, – прозвенел с противоположного конца гостиной голос другой гостьи.

Ее комментарий искрой запалил пороховую бочку возбуждения, и в считаные секунды все дамы в чайной уже рассуждали о том, стоит ли прямо сейчас хватать свой плащ и бежать избавляться от акций или остаться и насладиться последними глотками своего «Эрл Грея».

Роуз и Лиза Мюррей поддались всеобщему волнению, и как только Энн заметила, что они повернулись в сторону Вайолет и ее собеседниц, она скользнула через комнату, схватила чайник с чаем правды одной рукой, а другой – поставила свежезаваренный чай с фенхелем.

Беатрикс благодарно улыбнулась сестре за мгновение до того, как кузины повернулись к столу и поинтересовались, можно ли уже разливать чай.

К тому времени, как Энн вернулась на кухню, «Лунный серп» вошел в привычный ровный ритм, как она и ожидала.

Впрочем, если бы Энн на секунду дольше вдыхала аромат воска и ромашки или прислушалась бы к непрерывной болтовне, заполонившей комнату, она заметила бы, что необычное ощущение – чувство, будто по ее спине стучат пальчики, – никуда не пропало и предупреждало ее: на пороге ее собственной судьбы затаилось нечто, ждущее своего часа.

Глава вторая

Якорь

Символизирует покой, стабильность и безопасную гавань

Как и всегда, убедить дам покинуть чайную к моменту закрытия оказалось почти невозможно. Многие из них только-только устроились поудобнее, дав отдых уставшим ногам, а долгоиграющий вкус медового торта Вайолет был настолько хорош, что они спрашивали сначала вторую, а потом и третью порцию. Не помогало и то, что на улицах Чикаго по-прежнему царила весенняя прохлада, которая и не думала проходить до самого лета. В «Лунном серпе» было тепло от множества клиенток, устроившихся там после ужина, и сама мысль о том, чтобы открыть входную дверь, кутаясь в шаль и воротник пальто, была практически невыносима.

Но уйти им было необходимо, и Энн твердо решила, что гостьи сделают это вовремя, чтобы сестры могли закрыть магазин и приготовиться к следующему дню.

Когда с вешалок у двери исчезла пестрая кипа пальто, дом тяжело вздохнул и потянулся, умудрившись удлинить каштановые деревянные панели и стены цвета шалфея, не сбросив при этом ни единой из великого множества картин.

Энн и самой захотелось поддаться искушению и расслабиться в парадной гостиной, где огонь лизал каминную решетку, а воздух наполнился запахом ванили и лаванды – такие же ароматы исходили из только что открытой банки с чаем. Дом, который жадно впитывал все: и довольное щебетание, и счастливую болтовню, – эхом отражавшееся от его стен на протяжении дня, мурлыкал от удовольствия, радуясь хорошо выполненной работе. Энн чувствовала, как половицы вибрируют под подошвами ее ботинок от того, как дом заливает комнату собственной магией, той, что манит отбросить все заботы, ожидающие по ту сторону его дверей, и задержаться в святилище шелка и шафрана.

Задумавшись, каково было бы опуститься в одно из потертых бархатных кресел, полукругом расставленных у камина, и действительно задержаться там, Энн уже было сделала шаг в сторону манящего огня, но мерное тиканье ее часов напомнило о том, что лучшим из мечтаний требуется толика практичности, чтобы воплотиться в жизнь. Так что она улыбнулась и вернулась к заботам, оставшимся после плодотворного дня.

Хотя Куигли поначалу беспокоились о том, как люди отреагируют, когда, завернув за угол Стейт-стрит, обнаружат магазин, где предсказывают судьбу, к их огромному удивлению, чикагские дамы толпами стекались в «Лунный серп». Им лишь потребовалось, чтобы кучка клиенток из высшего общества заглянула к ним в день открытия, и с тех пор главная гостиная была набита битком.

Дело дошло до того, что сестрам пришлось бронировать столики за недели вперед, чтобы посетительницам не нужно было дожидаться своей очереди на улице.

Энн, разумеется, была более чем довольна невероятной удачей, но горы пустых чашек и испачканные льняные салфетки в конце дня служили зримым напоминанием о том, сколько труда стоило поддерживать семейное дело. К тому моменту, как сестры запирали лавку на ночь, их голоса становились хриплыми от бесконечного толкования знаков, скрытых в чайных листьях, а ноги ныли от боли, будто они прошли за один раз всю Мичиган-авеню.

Когда прозвенел колокольчик на входной двери, возвестив об уходе последней посетительницы, Беатрикс упорхнула в заднюю комнату, где с головой погрузилась в письма и счета, благодаря которым «Лунный серп» продолжал существовать. Потом ушла и Вайолет, которая заперлась на кухне, чтобы проверить тесто, которому предстояло отдыхать до следующего утра, а затем скрутиться и свиться в булочки и десерты. А это значило, что Энн придется убрать со столов и загрузить посуду на подносы, которые она отвезет на кухню и предоставит дому ее помыть. Открыв магазин, сестры пытались мыть все самостоятельно, но после этого, по мнению дома, оставалось слишком много отбитых ручек и сколотых краев, и с тех пор он отказывал им даже в праве налить мыльной воды в раковину.

Пока Энн собирала с белых скатертей блюдца и чайные ложки, она обнаружила, что вновь вглядывается в чашки и читает оставшиеся на дне знаки. Было в этом нечто утешительное – находить якорь или клевер там, где другие видели лишь хаос. И когда Энн не торопясь сплетала воедино надежды и страхи своих клиенток, она чувствовала, как ее учащенное дыхание замедляется, а напряжение, которое обычно сжимало грудь, отпускает.

Эта вечерняя традиция напоминала ей о тех временах, когда она помогала отцу собирать обрывки шерсти и твида, слетевшие на пол, пока он закладывал складки на пиджаках своих клиентов и подшивал им брюки. А нежный звон, с которым фарфоровые чашки бились друг о дружку, когда она толкала деревянную тележку на кухню, вызывал воспоминания об уроках чтения по чайной гуще, которые их мать давала им за кухонным столом каждый вечер, когда после ужина была вымыта вся посуда.

Эти маленькие радости возвращали Энн в те дни, когда дом оглашался смехом еще двух людей, и она наслаждалась ими так долго, как только могла, пока дрожь в половицах не заставляла ее ускорить шаг.

– Вайолет? – позвала Энн, подкатывая деревянную тележку к кухонным дверям. Иногда ее сестра так глубоко погружалась в собственные мысли, что, когда Энн привозила посуду на кухню и начинала говорить без предупреждения, Вайолет роняла все, что держала в руках.

Не получив ответа, девушка заглянула в кухню и обнаружила там Вайолет, стоящую на пороге задней двери, ведущей в уютный сад, – его по логике не должно было там быть. Чтобы задобрить дом, только заехав сюда, их мать позволила ему вырастить настоящий оазис с цветами, лозами и травами, игнорируя тот факт, что небольшой задний дворик четырехкратно увеличился в размерах и всегда был, несмотря на сезон, переполнен черноглазыми сюзаннами, розами, лавандой и всем, что только приходилось дому по душе. В данный момент пионы, заполонившие все вазы в гостиной, множились с такой скоростью, что соседи начинали интересоваться, откуда исходит сладкий цветочный аромат, пропитавший воздух во всем квартале. Благоухание просачивалось в кухню и смешивалось с запахом мыла и булочек с корицей, оставленных подниматься при свете свечей, погружая помещение в особую атмосферу, искушавшую Энн расслабить зажатые плечи и насладиться чашечкой ромашкового чая.

– Готова подниматься? – спросила Энн сестру.

Хотя говорила она чуть громче шепота, Вайолет все равно вздрогнула, повернув к ней голову так быстро, что Энн забеспокоилась – еще чуть-чуть, и она ударилась бы виском о дверной косяк. Вайолет часто бывала такой – затерявшейся в собственных грезах, – и не желала возвращаться к реальности.

– Конечно, – подала голос Вайолет, сдувая подпаленную челку и закрывая дверь в сад. – Я припасла нам немного медового торта и заварила чай.

– Чудесно. – Энн вздохнула с облегчением, предвкушая, как, закинув ноги на пуф, откусит теплый торт и сделает первый глоток обжигающе горячего чая. – Пойду позову Би.

Вайолет кивнула, пытаясь сконцентрироваться на текущих делах и позволив сестре вновь стать компасом, направлявшим ее беспокойные мысли в нужную сторону, как она делала всегда.

Выйдя в холл и завернув за угол к небольшому кабинету под лестницей, Энн увидела Беатрикс, сгорбившуюся над аккуратными стопками квитанций и списками дел. Даже с порога она могла разглядеть, что руки сестры покрыты чернильными пятнами, которые, казалось, никогда до конца не отмывались.

– Би!.. – окликнула ее Энн, осторожно постучавшись в дверной косяк.

Голова сестры медленно поднялась, и у нее ушло несколько секунд, чтобы оторваться от стола, будто ее тело было физически привязано к поверхности из полированного дуба.

– Мы уже поднимаемся? – спросила Беатрикс. Ее очки съехали на кончик носа. – Я потеряла счет времени.

Энн шагнула в комнату и заметила, что Беатрикс что-то писала в потрепанной тетради. Первоначально та предназначалась для ведения учета муки и сахара, которые они заказывали на рынке, но теперь вместо коротких заметок и цифр его страницы от края до края были заполнены аккуратным почерком Беатрикс.

– Все работаешь над рассказом? – нежно поинтересовалась Энн.

После того как два года назад их отца унесла изнурительная болезнь, а их мать – слишком быстро – последовала за ним, Беатрикс поймала себя на том, что беспрестанно что-то записывает на клочках бумаги.

Поначалу процесс письма служил всего лишь способом выразить то, что на первый взгляд казалось очевидным: что она скорбела по своим родителям и той жизни, которую они вместе вели в этом доме. Но каждый раз, когда она за чашечкой чая с сестрами пыталась разобраться в запутанном клубке эмоций, слова, слетавшие с ее губ, едва ли могли описать толику того, что она переживала внутри. Говоря: «Я скучаю по ним» и «Эта боль когда-нибудь исчезнет?», она чувствовала, будто надкусывает горькую шоколадную плитку, оказавшуюся полой внутри.

Почему-то ноющую тяжесть, которая наваливалась на нее в самые неожиданные моменты, становилось легче переносить, если начертать ее пером и чернилами, и она смогла пережить первый год траура, царапая незаконченные записки на полях бухгалтерских книг или на обратной стороне конвертов. Но шли месяцы, отдельные слова вырастали в предложения, предложения – в абзацы, а абзацы – в страницы. Беатрикс осознала, что начала сочинять короткие истории о персонажах, которые выражали ее желания и потаенные страхи так, как она сама не осмелилась бы. Ей каким-то образом помогало знание, что самые сокровенные мысли нельзя произнести вслух, что бы она ни говорила. А прожить – можно, когда они растягивались по бумаге, и ее рассеянные идеи складывались в неожиданный общий узор и сплетались в нечто, обретавшее смысл.

– Полагаю, я продолжу работу наверху, – поднимаясь со стула, сказала Беатрикс с легкой улыбкой.

Взяв Беатрикс под локоть, Энн утвердительно кивнула, но не спросила, позволит ли сестра прочесть сочиненную ею историю.

Беатрикс пока ни разу не предложила сестрам даже одним глазком взглянуть на ее работу. Хотя Энн бы солгала, сказав, что это ее ничуть не беспокоит. Она понимала. Ее сестра неохотно шла на риск, а поделиться миром, написанным на бумаге, с другими – процесс, требующий времени. Но Энн знала, что у них есть это время и, как и прежде, была готова подождать, пока Беатрикс осознает, что ей есть что сказать.

– Мне и самой не помешал бы кусочек торта, – заметила Энн, улыбаясь Беатрикс в ответ, и они двинулись по коридору к подножию лестницы, где их дожидалась Вайолет. От ее нетерпеливого постукивания ногой по доскам пола из носика чайника то и дело выплескивался чай.

При одной мысли о зрелище, которое встретит их наверху, сестры Куигли ощутили, как напряженные мышцы шеи и поясницы расслабляются.

Хотя первый этаж сохранял приятный баланс между уютом и порядком, состояние семейной гостиной наверху лестницы граничило с настоящим хаосом. То был взрыв, случившийся от смешения интересов сестер: она была битком набита грудами книг, к которым Беатрикс вечно добавляла новые экземпляры, корзинами, переполненными вязаными заготовками странной формы, брошенными трудолюбивой Вайолет, и мятыми бумагами с отринутыми Энн идеями специальных блюд в меню и разного рода чайными заклятиями. Энн знала, что дом уже развел в камине потрескивающий огонь и что окна будут плотно закрыты, несмотря на вечерний ветер, несущийся от озера Мичиган на запад и грозивший пробрать путника до самых косточек.

Подниматься в гостиную с подносом, полным чашек и остатков угощений, стало их ежевечерним ритуалом. С тех самых пор, как сестры открыли лавку, после долгого дня, когда они предлагали угощения посетительницам и развеивали их опасения насчет будущего, они гнездились в мягком уюте комнаты.

Сестры подавали гостьям изысканные пирожные и чайнички со сладким чаем, но новости, которые им приходилось сообщать своим клиенткам, не всегда были такими приторными. И хотя им бы очень хотелось рассказывать лишь про грядущие радости, важной частью их ремесла была необходимость делать горести более удобоваримыми. Куигли помогали своим гостьям справиться с теми эмоциями, что вырывались, когда они сталкивались с чем-то, о чем предпочли бы не знать, но дни, когда вороны и молоты на дне чашек численно превосходили сердца и подковы, часто оставляли раны в душах сестер.

Впрочем, напряжение постепенно отпускало, стоило им переступить порог гостиной, и к тому моменту, как они устраивались на своих местах – Энн в видавшем виды кресле, укрывшись лоскутным одеялом, а Вайолет и Беатрикс – на противоположных концах обитого зеленым бархатом дивана с вмятинами и бугорками, – все дневные заботы совершенно забывались. Иногда они отрывались от того, чем решали себя занять, была ли то тетрадь или рукоделие, и заговаривали о необычной посетительнице или особенно пикантном слухе, который до них дошел. Но чаще всего по привычке они расслаблялись в спокойной непринужденности и слушали звук потрескивающих в камине поленьев.

Когда в тот вечер сестры Куигли распахнули двери, ведущие в гостиную, вид нежданной гостьи, уютно устроившейся в корзине с книгами и лоскутками, остановил их на полпути, а затем вызвал всплеск восторга.

– Табита! – воскликнула Вайолет, подбегая к маленькой черной кошечке.

Почувствовав, как рука девушки ласкает ее сияющую шерстку, кошка приоткрыла один глаз, а затем вновь погрузилась в дрему. Ее мурлыканье было таким громким, что эхом отражалось от стен.

– Я думала, на этот раз она пропала с концами, – произнесла Беатрикс, нахмурив брови и опустившись на диван. Она сопротивлялась порыву в ту же секунду высвободить ноги из туфель, пытавших ее на протяжении всего дня, и нагнуться, чтобы растереть разболевшиеся пальцы ног.

Как и все остальное в их жизни, Табита была необычной. Во-первых, в семействе Куигли ее передавали из поколения в поколение, да так долго, что истории о ее происхождении приобрели оттенок древней легенды. Во-вторых, она умела проскальзывать сквозь ткань времени, исчезая в самый неожиданный момент и возвращаясь так же внезапно, пахнущая чем-то таким – впрочем, не обязательно неприятным, – что сестрам не удавалось определить. Несмотря на то что их кошка путешествовала через десятилетия – а то и века, хотя никто не сказал бы точно, кроме Табиты, разумеется, – сестры подозревали, что она остается на одном и том же месте, судя по ее непринужденным отношениям, сложившимся с домом. Подобно старым друзьям, кошка и дом непрестанно подшучивали друг над другом: Табита срывала занавеску, которую после месяца незначительных переделок только-только приладил дом, а тот, в свою очередь, прятал от Табиты любимые игрушки на верхние полки, до которых невозможно было добраться даже кошке.

Но сейчас эта парочка довольствовалась спокойным отдыхом, к облегчению сестер, которые, словно туго смотанные клубки Вайолет, нуждались в расслаблении.

– Ее не было почти две недели, – заметила Вайолет, зарываясь лицом в шерстку Табиты. – Пахнет крепким кофе и сосной. Интересно, где она была на этот раз.

– Полагаю, ты имеешь в виду когда, – уточнила Беатрикс. Она взяла с края стола книгу и принялась листать страницы, успокоенная шелестом скользящей между ее пальцами бумаги.

Погладив Табиту в последний раз, Вайолет переместилась на противоположный конец дивана и так резко откинулась на подушки, что Беатрикс едва не выронила книгу из рук.

Они тут же пустились в оживленные дебаты, споря о том, должна ли одна из их клиенток принять предложение руки и сердца; в их голосах звучало все больше страсти, они обменивались шутливыми замечаниями и обсуждали знаки, таившиеся в цветках жасмина и серебристых листьях зеленого чая.

Энн с легкой улыбкой покачала головой, наливая себе чашечку чая и надкусывая первый кусочек медового торта, покрытого слоями воздушного крема из коричневого сахара и масла. Пальцы на ее ногах поджались от удовольствия, а Вайолет и Беатрикс все тверже стояли на своем, и она вдруг поймала себя на мысли, что жизнь вряд ли может радовать больше, чем сейчас, в этот самый момент.

– Что думаешь, Энн? – наконец спросила Беатрикс. – Кэти стоит выйти замуж за мистера Бакстера?

– Боюсь, у меня нет окончательного мнения на этот счет, – ответила Энн, откусывая еще один кусочек. – Полагаю, если листья утверждают, что они поженятся, это дело решенное.

Беатрикс и Вайолет согласно кивнули, и их спор приблизился к своему завершению.

В общем-то, им не было особого смысла спорить о будущем мисс Кэти Мэйер, учитывая, что для сестер оно было ясно как день – написано на дне ее чашки. Будучи провидицами, Куигли давным-давно смирились с тем, что подвергать сомнению увиденное в чайной гуще их клиенток так же бесполезно, как оттирать вишневое варенье с шелковой блузки.

Каждая ведьма обладает своим уникальным даром. Некоторые умеют говорить с животными, другие находят себя в приготовлении любовных зелий или общении с мертвыми. Энн, Беатрикс и Вайолет, как и все Куигли до них, обладали способностью заглядывать в будущее, и делали они это с удивительной точностью, что было не всегда типично для ведьм их породы.

Клара Куигли снискала безупречную репутацию, которая в итоге досталась сестрам по наследству. Она научилась разгадывать знаки раньше, чем ходить, и к тому времени, когда она наконец заговорила, город уже окрестил ее будущей Провидицей Совета ведьм. Судьбой ей было предначертано вместе с тремя другими ведьмами, обладающими иными талантами, обеспечивать ковену безопасность и держать его существование в секрете – немалый подвиг, учитывая, что большинство их сородичей бунтовали против секретности.

Разумеется, тому, что все ожидали, было не суждено сбыться. Клара встретила их отца, человека, и, покинув ковен, чтобы жить с ним, утратила свое место в Совете. Прежнее положение дарило престиж и силу, но она никогда не сожалела о своем выборе, хотя прекрасно знала, что ее величайшая любовь перерастет в глубочайшую трагедию.

Провидицы могут заглянуть в будущее любого человека, но не способны разобраться в собственном. Сколько бы они ни всматривались в гущу, никакие знаки не являются. Не совсем ясно, почему так происходит, но все предполагали, что это как-то связано с равновесием. Сестры Куигли не могли расшифровать даже будущее друг друга, поскольку их жизни были слишком тесно переплетены, чтобы появилась возможность что-то прочесть.

Но дни рождения служили исключением из этого правила. По этому особому случаю провидицам выпадал шанс хоть немного заглянуть за границу настоящего, направив взгляд в собственное неизведанное.

Впрочем, эти ежегодные откровения никогда не давали полную картину важных событий. Это было не похоже на то, что сестры Куигли видели на дне чашек своих гостий – четкие знаки, которые сестры могли связать в единую историю. Нет, эти откровения, приходившие раз в году, скорее, служили слабым намеком, легким привкусом грядущего, едва различимым отголоском будущего. Это могло быть ощущение ласкового прикосновения к талии или руке. Или нервное покалывание, начинающееся в пальцах ног, а затем поднимающееся к позвоночнику. Или восхитительный вкус выдержанного бурбона, обжигающего горло. В сущности, эти озарения представляли собой мимолетные ощущения от событий, которым суждено произойти в ближайшие годы или десятилетия, – и только тогда придет понимание, какое значение имели знаки.

Их мать рассказывала, как накануне своего пятнадцатилетия она одним глазком глянула на дно своей чашки с английским чаем и тут же поняла, что ей предназначено судьбой. Сердце, пересеченное крестом, могло значить только одно: любовь, что укоренится глубоко в душе, но закончится страданием и жертвами. Их отец станет для нее всем, о чем она могла только мечтать, но умрет молодым, и она последует за ним. Ведь когда ведьма встречает свою вторую половинку, она по своей природе физически чувствует внезапный или драматический разрыв этой связи, особенно если дело касается влюбленности в человека, который, в свою очередь, хрупок по своей природе. Но даже зная, что ее ждет, Клара Куигли ни разу не пожалела, что нашла свою любовь.

Учитывая собственный опыт, Клара всегда поощряла дочерей радоваться озарениям на дни рождения, какими бы незначительными они ни казались на первый взгляд.

Сестры Куигли всегда отмечали свой день рождения в тот день, когда первый зимний снег заметал улицу перед лавкой. Мать никогда не называла им точную дату рождения, только говорила, что, когда мир за окном спальни стал похож на верхушку пирога, щедро посыпанного сахарной пудрой, они с их отцом взяли на руки трех прекрасных девочек.

И всякий раз, когда первые снежинки оседали на тротуаре и переставали таять, начинало происходить нечто странное. Куигли с нетерпением ждали того момента, когда снова почувствуют свежий снег на щеках и получат возможность взглянуть, что уготовила им Судьба.

Впрочем, в настоящий момент им оставалось довольствоваться предсказаниями чужих судеб. И поскольку делали они это с мастерством и вниманием, которых все от них ожидали, учитывая таланты их матери, лавка пользовалась бешеным успехом.

Когда Вайолет положила уставшие, пульсирующие ноги на диван и вытащила из кармана листок бумаги, ей подумалось, что без парочки клиенток, если быть честной, они даже могли обойтись.

– Что это? – полюбопытствовала Беатрикс, придвинувшись, чтобы взглянуть на листок в руках сестры.

– Афиша, которую я нашла вчера на обратном пути с рынка, – пояснила Вайолет, повернув разноцветный проспект к сестре. – В город приезжает цирк.

– Цирк? – удивилась Беатрикс. – Ты же не всерьез? Ветер сдует их прямиком в озеро Мичиган.

– Возьму на себя смелость предположить, что они прибивают все к земле гвоздями, Би, – усмехнулась Вайолет. – Может, сходим?

Образы укротителей тигров и жонглеров заплясали в сознании Энн, и она снова почувствовала себя ребенком. Но им, разумеется, нужно было думать о магазине, и они слишком устали, чтобы добавлять в свой календарь – который и без того трещал по швам под натиском обязанностей – еще и вечерний выход в свет.

– Возможно, – сказала Энн с надеждой в голосе, не желая звучать как гувернантка. – Может выйти весьма захватывающе.

Но Вайолет, казалось, не слушала, и Энн предположила, что сестра уже грезит о том, что увидит под куполом шатра в красную полоску с мерцающими под ним огоньками. Беатрикс тоже мысленно уплыла из настоящего и с огромной осторожностью что-то выводила в своей тетради, безразличная к происходящему вокруг.

Энн это вполне устраивало; она поглубже устроилась в кресле с крыльями и позволила дому чуть подтянуть плед, лежащий у нее на плечах. Она была совершенно счастлива – быть здесь с сестрами, слушать шуршание пера Беатрикс и постукивание ноги Вайолет, сливавшиеся с треском огня в камине.

В конце концов, не было никакого смысла волноваться об их будущем, раз они не могли узнать, что именно их там ожидает.

Глава третья

Письмо

Предвещает скорые новости

Мгновения перед тем, как сестры открывали магазинчик, всегда были наполнены особенной магией.

После того как хрустящие льняные скатерти опускались на столы, а чашки и блюдца вставали вровень с блестящими серебряными ложками и салфетками с вышитыми по краям миниатюрными фазами луны, в доме на одну секунду за весь день воцарялся покой. И хотя сам дом бурно радовался, громыхая окнами или добавляя сантиметр или парочку к столешнице, чтобы поймать очередную вещицу, которую Вайолет вот-вот уронила бы на пол, стены «Лунного серпа» не могли удержаться от того, чтобы сделать паузу и полюбоваться красотой гостиной.

Это утро не было исключением. Когда Энн поставила последний пион в треснувшей чайной чашке на полку рядом с вешалкой и положила руки на латунный замок, чтобы открыть миру их магазин, она замерла, разделяя с домом это спокойное предвкушение.

Но каким бы приятным ни был момент, он должен уступить свое место следующему.

Энн повернула ключ в замке, толкнула дверь и тут же увидела стайку ярких пышных юбок и волну суматошных вычурных шляпок с перьями.

– Мисс Куигли, я знаю, что обычно сижу за столиком у камина, но сегодня я должна попросить вас уступить мне место у окна.

– Мисс Куигли, понимаю, что это может принести некоторые неудобства, но моя племянница сегодня решила ко мне присоединиться. Возможно ли усадить ее за наш стол?

– Мисс Куигли, могу ли я надеяться, что с моего последнего визита у вас осталось печенье с розой и бузиной? Я грезила о нем всю неделю!

Энн встречала все просьбы с добродушием и улыбкой, сопровождая толпу в магазин и рассаживая всех на свои места. Продолжая приветствовать первую волну посетительниц, Энн краем глаза заметила ярко-белые хлопчатые фартуки Пегги и Фрэнни и поняла, что те уже порхают от столика к столику, желая гостьям хорошего времяпрепровождения и обсуждая с ними особые чаи дня.

– Сегодня здесь особенно оживленно! – раздался знакомый голос из-за плеча Энн, как раз в тот миг, когда она вдохнула амбре ладана и шалфея. – Хотя не сказала бы, что удивлена, разумеется.

Тяжесть, о наличии которой Энн даже не подозревала, упала с ее плеч, когда она повернулась и увидела старинную подругу своей матери, стоящую у входной двери. Кэтрин МакКаллох присутствовала в жизни семьи Куигли задолго до того, как на один их своих дней рождения Клара услышала звенящий смех трех маленьких девочек, эхом отзывавшийся из ее будущего. И по мере того, как девочки становились старше, подруга их матери стала и их подругой, да настолько близкой, что она настояла – пусть имя мисс МакКаллох останется где-то среди бесценных реликвий их детства и отныне они называют ее Кэтрин. И хоть ее волосы на висках начали белеть, а шаги теперь сопровождал мягкий стук трости, улыбка Кэтрин и морщинки в уголках ее глаз, появлявшиеся всякий раз, когда она была чем-то искренне довольна, ни на йоту не изменились с той поры, когда сестры были совсем малышками.

Дар Кэтрин находился в области проклятий, порч и благословений, но, несмотря на это, она излучала безопасность, ставшую прочным фундаментом, за который сестры смогли ухватиться в тяжелые недели после смерти родителей. Она была постоянной гостьей в «Лунном серпе» с того самого дня, когда девочки повернули знак «Открыто» лицом к улице, хотя в последние месяцы из-за сезонного спроса на хитрости ее ремесла она не могла часто наведываться в чайную. Ее заклятиям нужно было время, и ведьмы Чикаго хотели убедиться, что особенно важные запросы будут удовлетворены задолго до начала суматохи, коей сопровождались все светские мероприятия, имевшие место ближе к концу года.

– Не знала, что ты собиралась сегодня зайти, – радостно сказала Энн, подавшись вперед и положив ладонь на обтянутую кружевом руку Кэтрин, в которой та держала трость. – Надо было предупредить – я бы обязательно оставила за тобой твое любимое место.

Кэтрин предпочитала сидеть в потертом бархатном кресле у дальней стены. Сидящему там открывался не лучший вид, да и чашку приходилось ставить на столик из грецкого ореха прекрасной работы, но небольшой по размеру, так что на него мог поместиться только фарфоровый заварочный чайничек с чашкой и блюдцем, и больше ничего. Но справа от кресла висел портрет Клары, и Кэтрин нравилось бросать на него взгляд всякий раз, делая глоток чая, который больше всего напоминал ей о подруге, – крепкого дарджилинга, смягченного щедрой каплей ванильной эссенции.

– Не беспокойся об этом, – покачала головой Кэтрин, похлопав Энн по руке. – У меня назначена встреча на другом конце Стейт-стрит, и я лишь хотела на секунду заглянуть к вам по пути. Впрочем, я вижу, тут и без меня дел хватает. А где твои сестры?

Энн окинула взглядом комнату, но не увидела в толпе рыжих волос Вайолет или Беатрикс. Она вздохнула, предположив, что они, должно быть, все еще возятся в кабинете и кухне, настолько уйдя с головой в приготовление теста и бумажную работу, что забыли о времени. Обычно Энн была не против дойти до них и напомнить о делах, но в этот день по какой-то причине от мысли, что ей придется возвращать их в привычное русло, ее брови едва заметно сдвинулись.

Вдруг рука Кэтрин напряглась, до боли сжимая пальцы Энн.

Энн перевела взгляд обратно и заметила, что Кэтрин неотрывно смотрит ей в лицо, явно потрясенная.

– Кэтрин? – окликнула ее Энн, забеспокоившись, что подруге стало нехорошо. – Что-то стряслось?

Вместо ответа пожилая женщина наклонилась на пару сантиметров ближе, пристально вглядываясь ей в глаза.

Кожу на голове Энн стало покалывать, затем это чувство медленно спустилось вниз, до самых пальцев ног, и она сдержала желание содрогнуться. Раньше она с таким не сталкивалась, но всем было хорошо известно: когда ведьма, умеющая накладывать проклятья, заглядывает своим внутренним взором прямиком в твою душу, кожу будто покалывает иголками и булавками.

Затем по магазину пролетел звон разбившегося об пол фарфора, за которым последовал шквал извинений, выведший Кэтрин из транса.

Она моргнула, а затем покачала головой, будто прогоняла наваждение.

– Кэтрин? – снова позвала Энн. Ее сердце упало, когда она заметила, что кожа ее подруги приобрела пепельный оттенок.

– Не может быть... – пробормотала себе под нос Кэтрин, и ее губы сжались в тонкую линию.

– Чего не может быть? – переспросила Энн. – Что произошло?

Кэтрин подняла на девушку взгляд, в котором таилось столько неуверенности и сомнений, что его почти невозможно было узнать.

– Мне нужно идти, – наконец проговорила Кэтрин.

– Идти? – ахнула Энн, отчаянно желая получить хотя бы намек на то, что заставило подругу так бурно отреагировать. – Но почему?

– Можно я зайду к вам вечером? – поспешно спросила Кэтрин, уже затянув покрепче шарф вокруг шеи и потянувшись к ручке входной двери. – Когда вы закроете лавку?

– Конечно, – отозвалась Энн, совершенно сбитая с толку. – Но разве ты не можешь сказать, что тебя так обеспокоило?

– Нет, дорогая, – произнесла Кэтрин, открывая дверь и делая шаг в весенний прохладный полдень. – Боюсь, лучше ничего не говорить.

Энн стояла у окна и смотрела, как Кэтрин шаркает вниз по улице. Она не могла избавиться от чувства, что только что произошло нечто важное.

Если бы только она могла предположить, что именно.

* * *

В тот самый момент, когда Кэтрин переступала порог и выходила на улицу, Беатрикс стояла в задней части магазина, сжимая ручку двери, ведущую в шумную главную гостиную.

Она поправила очки и попыталась замедлить бешеное сердцебиение; дом распахнул настежь небольшое витражное окно над дверью в сад и донес до Беатрикс запах лаванды в надежде, что аромат принесет ей некоторое успокоение.

Она переживала подобное с первого дня, как они открыли магазин: слишком нервничала перед предстоящими разговорами с покупательницами, которые затягивались на целые часы, да так, что слова завязывались в узлы на ее языке. Ее сестры думали, что за последние два года Беатрикс начала справляться с этим гораздо лучше, но сама она не была так уверена.

Не помогало и то, что этот конкретный день выдался куда более нервным, чем остальные, хотя причина ее тревог скорее имела отношение к тому, что могло поджидать ее в почтовом ящике, висевшем на двери дома, нежели с желанием гостий завязать разговор.

Сегодня исполнялось ровно три месяца с тех пор, как она отправила на рассмотрение в издательство свой рассказ. Ей потребовалось некоторое время, чтобы найти в себе силы, написать адрес «Донохью & Компания» на конверте и отнести его в почтовую службу в нескольких кварталах от магазина, где она могла позволить себе роскошь прогуляться по тротуару, не рискуя быть замеченной своими сестрами.

В течение месяца после этого памятного дня Беатрикс позволяла себе случайные фантазии о том, что она почувствует, когда пролистает стопку счетов и корреспонденции и обнаружит письмо, адресованное ей и только ей. Она представляла, с каким напряжением откроет конверт и какой трепет ощутит, увидев в самом верху страницы: «Мы рады сообщить вам...» И когда Беатрикс с головой погружалась в свои грезы, она думала о том, как удивит этими новостями Вайолет и Энн. Временами она представляла, как вбегает в кухню, торжественно потрясая над головой разорванным конвертом, но это было не совсем в ее духе. Поэтому в ее сознании всплывала другая сцена: семейная гостиная, где она объявляет о своем успехе в тот момент, когда сестры уже устроились на отдых после тяжелого дня, и они вместе празднуют бутылочкой шампанского, которую дом выдавал из своих запасов только по особенному случаю.

И когда Беатрикс окончательно убедится, что ее работа стоит внимания, она даст прочесть им свой рассказ.

Но четыре недели превратились в пять, затем в шесть, и мысли Беатрикс изменили направление. Вместо того чтобы воображать, как она открывает письмо, полное хвалебных слов, она представила, что обнаружит тоненький листок с простым отказом, и ее мечты разобьются вдребезги от горя. Она начала сомневаться, что ее писательская работа когда-нибудь обретет жизнь за пределами замасленного блокнота.

В последний раз глубоко вдохнув воздух, отороченный лавандовым кружевом, Беатрикс сгорбилась и осторожно толкнула дверь, понадеявшись, что никто не заметит, как она переступает порог гостиной.

Как Беатрикс и ожидала, комната была полна шуршащих юбок и щебечущих голосов – она едва могла расслышать собственные мысли. Изо всех сил стараясь не попасться в лапы покупательнице, она сделала несколько медленных и осторожных шагов в сторону входной двери, которая, слава богу, не была заблокирована никем, кто ожидал бы очереди повесить пальто или занять место.

Беатрикс хотела задержаться еще на пару секунд, но ее появление в магазине не останется незамеченным надолго, так что она открыла дверь и нащупала чугунный почтовый ящик, прикрученный рядом с вывеской «Открыто», которую Энн аккуратно покрасила, прежде чем они открыли «Лунный серп».

Ее ладони вспотели, несмотря на колючий ветер, задувавший с улицы, и слегка задрожали, когда она принялась пересчитывать конверты, ожидающие, когда их рассортируют.

Она переворачивала письма одно за другим, и чем дольше она это делала, тем больше трепещущее предвкушение в ее груди рассеивалось. Они получили несколько счетов из местных продуктовых и парочку писем с выведенными на них знакомыми именами, но ни на одном конверте в верхнем левом углу не значилось «Донохью & Компания».

Когда Беатрикс наконец дошла до конца пачки, она на мгновение замерла. И хотя предпоследний конверт с обратной стороны выглядел довольно заурядно, когда ее пальцы коснулись его краев, чтобы его перевернуть, ее охватило странное дурное предчувствие, опустившееся на плечи, будто она гадала на таро и взяла карту, которая оказалась тройкой мечей, предвестником грядущей скорби.

Не понимая, что делать с этим необычным предчувствием, Беатрикс оставалась неподвижной, только ее коленки под льняной нижней юбкой дрожали.

Но в итоге она набралась смелости перевернуть конверт и, увидев, что написано на его лицевой стороне, едва не уронила всю пачку на пыльный булыжник.

Так и есть, тройка мечей.

* * *

Пока Беатрикс рассматривала только что обнаруженный конверт, дом пытался вернуть внимание Вайолет к текущей задаче. Она погрузила пальцы в миску, до краев наполненную сладким тестом для хлеба, и когда до ее носа донесся запах гвоздики, ее мысли унеслись прочь от «Лунного серпа» и обратились к похожему на леденец полосатому шатру на обложке рекламного проспекта, который она оставила лежать под своим вязанием в семейной гостиной.

Запах напомнил ей о цирке, ведь рекламу она нашла, когда наклонилась понюхать пестрые горы мускатного ореха и звездочек аниса на прилавке со специями на рынке. В одно мгновение она вдыхала чудную смесь ароматов, а в другое – почувствовала, как ее подбородок пощекотал лист бумаги. Ветер принес проспект прямо к ее груди, будто беспокоясь, что она была недостаточно собрана и не обратила внимания на другие листовки, пришпиленные к стендам с афишей по соседству, и решил взять дело в свои руки.

Одного взгляда на яростных львов и парящих акробатов хватило, чтобы мысль Вайолет перенеслась на чердак, где, как она знала, собирала пыль миниатюрная карусель. Или она вовсе затерялась... Как-то вечером ее мать принесла игрушку домой, чтобы удивить девочек, и они с восторгом наблюдали, как белые лошадки сначала скачут галопом по кругу, а затем срываются с него и плывут по комнате, фыркая под быструю веселую мелодию и оглашая комнату ржанием. Даже их отец, которому еще многое предстояло узнать о магии, был зачарован происходящим.

Поначалу Вайолет улыбнулась, вспомнив, как его густой хохот переплетался со звонким смехом их матери, но затем нечто холодное и стальное сдавило ее сердце. Теперь она чувствовала себя так всякий раз, когда к ней неожиданно подкрадывались картинки из прошлого: сначала – ностальгия, а затем – настороженность, будто она пыталась огородить себя от горечи, которая грозила вырваться наружу.

Но, как и всегда, Вайолет смогла запрятать эти чувства подальше и позволила своему воображению унестись к следующей цепочке мыслей. В данном случае они увели ее к цирку, и она тут же начала строить планы, гадая, действительно ли представление под куполом было таким впечатляющим, как гласила афиша.

Грохот кастрюль и сковород привлек внимание Вайолет, оторвав ее от мыслей о корице и цирках и вернув к запаху подгоревшей выпечки.

– Медузовы кудри! – воскликнула она, вдруг вспомнив, что Пегги попросила ее последить за клубничными тартами, готовящимися в духовке.

Устремившись к железному чудищу, она распахнула дверцу, и ее встретило облако дыма, от которого заслезились глаза.

Уставившись на противень, Вайолет разглядела дюжину почерневших пирожных, сожженных до хрустящей корочки.

– Вайолет! – раздался в кухне голос Энн, и дверь с треском захлопнулась.

– Это случайность! – крикнула Вайолет и резко повернулась к сестре.

Но, к ее удивлению, Энн, казалось, не заметила клубов дыма, вырывавшихся из духовки. Нет, ее взгляд не отрывался от письма, которое она держала с осторожностью сокольничего, старающегося унять очень беспокойную птицу.

– Что там? – спросила Вайолет, делая шаг к сестре, чтобы получше разглядеть конверт.

– Уведомление о визите, – едва слышно пробормотала Энн и повернула конверт к Вайолет.

Его поверхность была совершенно чистой, если не считать восковую печать столь красного цвета, что казалось, будто кто-то капнул кровью на бумагу. А в центре печати были изображены весы, находящиеся в идеальном равновесии.

Вайолет хватило одного взгляда на конверт; она с гулким лязгом уронила металлический противень на пол.

– Во имя Гекаты... – прошептала она.

– Я только что нашла его в почтовом ящике. – Беатрикс проскользнула в кухню и неслышно прикрыла за собой дверь, не желая тревожить клиенток в гостиной назревающими неприятностями.

– Оно же не может быть от... – начала было Вайолет, но поняла, что не способна сказать эти слова без дрожи в голосе.

– Но так и есть, – твердо ответила Энн. – Совет отправил нам уведомление о визите.

Ведьмы Чикаго прекрасно понимали необходимость существования Совета ради поддержания порядка и равновесия в мире, где магия по-прежнему должна храниться в секрете, но также они знали, что работа такого характера иногда требует принятия непростых решений. К тому же четверо членов Совета предпочитали оставаться в тени, дергая за невидимые нити судьбы, дабы убедиться, что ни один из замысловатых узлов паутины не ослаб. Среди ведьминой братии часто говаривали: «Должно быть, это дело рук Совета», когда, к примеру, в воздухе внезапно растворялся пучок болиголова или поезд, обычно приходящий вовремя, задерживался. Совет предпочитал вмешиваться в привычный ход вещей деликатно и аккуратно, так, что их действия в совокупности оказывали огромное влияние, подобно настойчивым каплям воды, которые со временем стирают камень.

Для Куигли действия Совета приобрели еще более мрачный оттенок. Хотя Клара пыталась оградить своих дочерей от худших его проявлений, ее коллеги-ведьмы не сказать чтобы по-доброму отнеслись к ее решению отказаться от поста Провидицы, представляя это не иначе как предательством. И когда бы Кэтрин ни упомянула Совет за кухонным столом, сестры наблюдали, как лицо их матери каменеет, будто она наступила на горсть железных шипов.

Когда Куигли только открыли «Лунный серп», они боялись, что на пороге появится Совет, недовольный тем, что посреди Стейт-стрит вдруг расцвел магазинчик с предсказаниями судьбы. Но месяцы превращались в годы, и они начали верить, что их лавка не нарушает равновесие в городе и их оставят в покое.

Вот только когда появился конверт со знакомым изображением, Куигли поняли, что, судя по всему, они не остались незамеченными.

– Что внутри? – спросила Вайолет, когда они с Беатрикс замерли по обеим сторонам от Энн.

Беатрикс выглядела так, будто хотела задать тот же вопрос, но не могла подобрать слов. Вместо этого она вцепилась руками в завязки фартука и переживала молча.

Зная, что у них есть только один способ узнать, Энн сломала печать и вытащила из конверта плотную белую карточку. Когда она приблизила ее к глазам, то учуяла запах черного графита и пчелиного воска, тот самый, что витал в шкафу, в котором дом хранил все для уборки.

– Здесь сказано – в половине седьмого, – с недоверием прочла Энн.

– И все? – удивилась Вайолет, выхватив карточку из рук Энн. – Кажется, и сзади ничего нет.

– Думаю, этого вполне достаточно, – вздохнула Энн.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Вайолет.

– Совет собирается нанести нам визит, – пояснила Энн. – Сегодня.

Стоило Энн закончить предложение, как карточка вспыхнула ярким пламенем и рассыпалась пеплом, который медленно опустился на пол.

– Сегодня? – ахнула Вайолет. – И уведомили только сейчас? У нас же не будет времени приготовиться.

– Полагаю, на это и расчет, – произнесла Энн. В ее голове тут же начал складываться список дел, которые необходимо закончить до этого момента.

Разумеется, придется закрыть лавку хотя бы на полчаса раньше. Мысль о попытке выставить за дверь клиенток раньше привычного времени пугала едва ли не так же, как перспектива рассориться с Советом. Женщины, что заглядывали в чайную ближе к вечеру, обычно хотели растечься на мягких сиденьях и насладиться чашечкой улуна и доброй порцией сплетен, восстанавливаясь после долгого дня. Нужно ли говорить, что они хватались за любую причину задержаться подольше даже после закрытия, а попросить их уйти пораньше было бы такой же непростой задачей, как выставить под дождь кота, спавшего у теплого очага.

– Как думаете, чего они хотят? – наконец выдавила Беатрикс, выдергивая Энн из ее мыслей.

Она заметила, как дрожат руки Беатрикс и как нога Вайолет постукивает по полу, сбиваясь с ритма.

Обняв сестер за плечи, Энн вздохнула и притянула их к себе.

– Я не знаю, – сказала она. – Зато знаю вот что: с нами тремя все будет в порядке. Потому что если ведьмы Куигли собираются вместе, они становятся силой, с которой придется считаться.

Вайолет рассмеялась и подняла руки, на которых по-прежнему были подпаленные варежки-прихватки.

– О да, мы настоящая сила, – хихикнула она. – Сила, которая не может следить за духовкой и развлекать посетительниц в гостиной одновременно.

Беатрикс рассмеялась, а Энн почувствовала, как напряжение уходит.

– Давайте сосредоточимся на том, чтобы пережить остаток рабочего дня, а потом встретим то, что нам уготовано, – прошептала Энн, чтобы ее услышали только Беатрикс и Вайолет, и еще раз прижала их к себе.

– Мисс Энн, мисс Энн! – неожиданно позвала Пегги, просунув голову в кухню. – Только что пришла миссис Хильдегранд, и она настаивает, чтобы вы почитали для нее как можно скорее. Она хочет знать, когда наступит подходящий момент, чтобы передать Альберту сапфировое обручальное кольцо ее бабушки. А ее подруга спрашивает, может ли кто-то прочитать ее судьбу и дать совет по поводу ее финансового портфеля, пока вы занимаетесь с миссис Хильдегранд, так что нам понадобится еще мисс Вайолет или мисс Беатрикс.

– Тогда нам лучше вернуться, – вздохнула Вайолет, стаскивая прихватки. – Пока они не разнесли магазин в поисках нас.

– Кажется, у нас еще много дел до закрытия, – пробормотала Энн. Она обняла сестер и проводила их в переднюю часть магазина, благодарная за то, что чайная уже не в первый раз помогает им отвлечься от тревог.

Но, как вскоре обнаружит каждая из сестер, у них оставалось достаточно времени, чтобы мысли снова и снова возвращались к пеплу и обгоревшим обрывкам бумаги, разбросанным по кухонному полу.

Глава четвертая

Тучи

Сигнализируют о маячащих на горизонте проблемах

Как и предсказывали сестры Куигли, дамы, пришедшие в «Лунный серп», совершенно точно не были в восторге от раннего закрытия.

Когда настало время совершить последний круг по залу и прошептать скромное напоминание о том, что магазин закроет свои двери в половине шестого, оставшиеся посетительницы буквально вонзили каблуки своих туфель в ковер и взмолились о последнем птифуре с малиной в белом шоколаде.

К тому времени, как Энн убедила последнюю парочку клиенток встать из-за стола и начать одеваться, уже пробило без четверти шесть, а это значило, что у сестер осталось слишком мало драгоценного времени, чтобы подготовиться к прибытию Совета.

– Как вы думаете, как они появятся? – задумалась Вайолет, судорожно собирая блюдца и ложки на деревянную тележку. Дом буквально дрожал от негодования, видя, как обращаются с хрупким фарфором, и пытался смириться с тем, что этим вечером китайский шкаф будет оплакивать одну, а то и парочку жертв.

– Вряд ли они постучатся во входную дверь, – ответила Беатрикс, пролистывая страницы книги бронирования, дабы убедиться, что никто не нацарапал в ней свое имя, когда сестры отвернулись.

Члены Совета ведьм – не из тех, кто станет дожидаться на холоде, и, судя по тому, что слышали о них сестры, им не требовалось пользоваться такой обыденной вещью, как ключ, чтобы войти в чей-то дом. Скорее всего, они появятся без предупреждения и таким образом, который не смогут предугадать даже сестры Куигли.

– Полагаю, лучше всего будет заварить чай и подождать наверху, – предложила Энн, швыряя на стол грязную салфетку в знак капитуляции.

Где-то с час назад они отправили домой Пегги и Фрэнни, чтобы уж точно избежать их пересечения с Советом, так что не оставалось никакой надежды убрать главную гостиную к половине седьмого. То время, что у них осталось, лучше было потратить с умом и попытаться успокоить расшалившиеся нервы.

Сестры направились в кухню и торопливо налили в один из их самых богато украшенных чайников теплой воды. Комната наполнилась ароматом листьев чая Оранж Пеко. Энн поставила чайник на поднос и направилась к лестнице, Беатрикс подобрала семь одинаковых чашек, а Вайолет выложила на тарелку оставшиеся птифуры.

Куигли сомневались, что Совет соблазнится хоть чем-то из того, что они могут предложить, но их всегда успокаивал запах настаивающегося чая, и эта привычка настолько укоренилась, что данный жест был сделан скорее для них самих, нежели для нежеланных гостей.

Привычного чувства покоя, разливавшегося внутри сестер, стоило им подняться по ступенькам и оказаться в семейной гостиной, в этот вечер не появилось. Вместо этого вокруг них, подобно стайке мошкары, витало липкое ощущение тревоги. Они открыли дверь на верхней площадке лестницы и увидели свои обеспокоенные лица в отражении высокого зеркала, висевшего над каминной полкой.

– Как думаете, какой магией они обладают? – прошептала Беатрикс после того, как они поставили чай и угощения на стол и, нервничая, заняли свои привычные места.

– Даже представить не могу, – ответила Энн, чувствуя себя не в своей тарелке из-за того, как мало они знают. Ведьмы, заходившие в магазин, любили посплетничать, но даже они держали рот на замке, когда речь заходила о вещах, связанных с Советом.

– Кэтрин наверняка знает, – протянула Вайолет, напомнив Энн об обещании, которое Кэтрин дала еще утром, когда весь день еще не успел перевернуться с ног на голову.

– Кэтрин! – ахнула Энн, потерев ладонью лоб. – Она собиралась заглянуть к нам сегодня вечером.

– Сейчас? – удивилась Беатрикс, оглядываясь так, будто ожидала, что пожилая женщина выйдет прямо из стены.

– Нет-нет, – быстро вставила Энн. – Она сказала, что придет после закрытия лавки, и она знает, что обычно нам нужен час или около того, чтобы привести все в порядок. Так что у нас еще есть немного времени.

– Если, конечно, мы все еще будем здесь после того, как Совет разделается с нами, – вздохнула Беатрикс.

– Разумеется, мы будем здесь! – уверенно произнесла Энн. – В конце концов, они же не убийцы.

– Это ты так думаешь, – усмехнулась Вайолет. – Я слышала такие истории, от которых даже у метлы прутья дыбом встанут.

С кончика языка Энн уже готова была сорваться просьба не драматизировать, но в то мгновение, когда она открыла рот, старинные часы пробили половину, наполнив дом звоном, отвлекая их от мрачного замечания Вайолет и принося новую гору забот.

Как только отзвуки последнего удара часов стихли, отражение в зеркале, висевшем над каминной полкой, стало постепенно искажаться. В нем по-прежнему была видна гостиная, но образы сестер подернулись туманом, а оставшиеся тени неестественно задвигались, будто только что разлитая пузырящаяся кислота. Когда дымка рассеялась, напротив сестер Куигли в отражении оказались три ведьмы.

– Добрый вечер, – произнесла пожилая ведьма. Она была укутана в видавшую лучшие дни шаль и сидела напротив Энн по ту сторону зеркала. Ее голос клубился дымом и секретами.

– Добрый вечер, – в унисон отозвались Куигли, не зная, как продолжить. Учитывая, что члены Совета находились в зеркале, казалось абсурдным предлагать им чай и птифуры, и от этого сестры чувствовали себя немного потерянными.

Однако пожилую ведьму явно забавляла их растерянность, и она безмолвно улыбалась еще несколько секунд, наблюдая за ними озорными глазами в сетке морщинок. Потянувшись к чайнику и пустой чашке, появившейся в отражении зеркала, она налила себе немного чая и, очевидно наслаждаясь, вдохнула богатое амбре. Энн, не сдержав любопытства, взглянула на стол и увидела, что чайник стоит на том же месте, где они его оставили, но заметила, как из носика поднимается пар, будто кто-то только что вернул его на поднос после того, как угостился им по ту сторону зеркала.

Широкоплечий мужчина с буйной бородой и взглядом, способным разрезать сталь, нахмурился. Он сидел там, где должно было быть отражение Вайолет, совершенно точно недовольный игривостью ведьмы-коллеги.

– Давай покончим с этим, Эстер, – рявкнул он, и от резкого звука его голоса по спинам сестер побежали холодные мурашки. Он напоминал им полную луну и темный лес. – К чему тратить время.

Эстер хихикнула, но последний член Совета, сидевший на месте Беатрикс в отражении, просто смотрел прямо перед собой с отсутствующим выражением лица, словно глядел сквозь сестер в другое измерение. Это, конечно, было возможно. Его глаза были такого светлого оттенка серого, что казались почти прозрачными, и сестры начали подозревать, что он способен видеть вещи, недоступные им.

– Терпение, Натаниэль, – проворковала Эстер. – В конце концов, мы пришли попросить об услуге.

От этих слов сестры Куигли содрогнулись. Услуга для Совета – пугающая просьба, ведь она накладывала множество ограничений, способных в любой миг превратиться в цепи.

Эстер успела заметить тот ужас, что на секунду промелькнул на лицах сестер Куигли, и ее улыбка стала шире.

– Не беспокойтесь так, мои дорогие, – сказала она, то ли мурлыкая, то ли смеясь. – Мы уверены, что по крайней мере одна из вас справится с работой, которую мы для вас уготовили.

Эти пустые заверения никак не помогли замедлить бешено бьющиеся сердца Энн и Беатрикс и успокоить быстрое тук-тук-тук, которое создавала нога Вайолет, грозившая пробить дыру прямо в полу.

– Есть три пожилые ведьмы, которые не справились с выполнением своей Задачи, – объявил Натаниэль. В его суровом голосе сквозило отвращение.

– Медузовы кудри, – ругнулась Вайолет себе под нос, заработав строгие взгляды от Энн и Беатрикс.

У каждой ведьмы была причина существовать. Это могло быть нечто грандиозное, например, возглавить революцию или найти долгожданное лекарство от какой-нибудь чудовищной болезни. Но могло быть и что-то простое – вернуть потерянную сумочку или поддержать добрым словом того, кто особенно нуждался в воодушевлении. Вне зависимости от ее важности, всякая Задача была нетривиальной, поскольку запускала цепочку событий, необходимых для того, чтобы направить судьбу каждого в нужное русло.

Хотя не было ничего необычного в том, что ведьма осознавала свою Задачу, уже находясь в летах – сами Куигли пока не разгадали, в чем состоит их предназначение, – было неслыханно, чтобы кто-то дожил до старости, не только так и не выполнив свою миссию, но и не поняв, в чем именно она заключается.

– Как это возможно? – резко спросила Вайолет, от шока позабыв о приличиях.

– Они ошиблись, – пояснил Натаниэль, покачав головой.

В это верилось еще меньше. Когда ведьма наконец понимала, в чем состоит ее Задача, ее тело пронзало всепоглощающее ощущение. Мать сестер однажды поведала им, что это как будто тебе на макушку вылили кувшин с теплым маслом, которое затем проникло в вены, принося чувство небывалого удовлетворения. Ощущение было очень четким и, как Куигли верили еще секунду назад, недвусмысленным.

– Вы знаете, что произойдет, если проблему не удастся разрешить прежде, чем они покинут этот мир, – продолжила Эстер. Это был не вопрос, скорее напоминание о зловещей участи, поджидавшей ведьм, которые провалили свои Задачи.

Ибо если ведьма умрет, не реализовав свою судьбу, она будет обречена скитаться как призрак до конца времен. Не говоря уже о том, что из-за этого тонкая паутина Судьбы слегка распускалась, что обычно приводило к незначительным стихийным бедствиям и другим странным происшествиям. В общем, в интересах всех и каждого было следить, чтобы ни одна Задача не осталась без внимания. И учитывая, что главная цель существования Совета заключалась в поддержании порядка и сокрытии ведьминого мира, они не успокоятся, пока Задача каждой ведьмы не будет выполнена.

– И какой помощи вы от нас ждете? – спросила Энн.

Краем глаза она увидела, что хранивший молчание ведьмак потянулся к подносу с чаем и схватил птифур, съев его за один присест; казалось, он совершенно не интересовался беседой.

– Разве это не очевидно? – спросила Эстер, наливая себе еще одну порцию чая. Энн перестала считать, сколько раз она уже наполнила свою чашку. – Вам предстоит помочь им найти свою Задачу. Заглянуть в их прошлое, чтобы понять, что было упущено, и в будущее, где их ждет миссия.

– Мы польщены, что вы обратились с этой просьбой именно к нам, – продолжила Энн, заметив, как на лице Беатрикс появилась гримаса, будто она только что проглотила полную ложку уксуса. – Но разве это не задача для городской Провидицы?

В Совете всегда состояла ведьма, специализирующаяся на предсказаниях. Все они без исключения искусно владели своим ремеслом и обладали огромной властью как над общественностью, так и над магией. И хотя Куигли еще не встречали нынешнюю Провидицу, они были совершенно уверены, что ни один из волшебников, сидящих напротив них, не обладал мастерством предвидения, и это озадачивало девушек.

– Она сейчас не в Чикаго, – отчеканила Эстер. – Так что мы просим вас об услуге. Незамедлительно.

– Незамедлительно? – переспросила Беатрикс, ожидая, что в и без того переполненной гостиной начнут появляться новые члены Совета.

– Ну, почти, – продолжила Эстер. – Вы должны приступить при первой же возможности. Жизнь этих ведьм почти подошла к концу, и каждая секунда драгоценна. Думаю, некоторые из них не дотянут до конца года.

Сейчас была весна, и от мысли о необходимости помочь кому-то обнаружить свою Задачу к тому времени, как тротуары Чикаго покрывалом накроет снег, у сестер возникло неприятное чувство, будто им за ворот блузок бросили кубики льда.

– И скольким ведьмам требуется наше участие? – поинтересовалась Энн.

– Трем, – ответил Натаниэль, для пущей выразительности подняв соответствующее количество пальцев.

– Трем? – с ужасом ахнула Вайолет.

Одна ведьма – это еще можно принять, но помочь трем ведьмам избежать вечного блуждания по земле в качестве призрака было невыполнимой задачей, учитывая, что жизни каждой из них висели на волоске.

К тому же сестры Куигли никогда не давали советы ведьмам, пытавшимся разгадать свою Задачу. В чайной такие темы не обсуждали, и девушки сомневались в том, что могут лучше всех выполнить подобное задание: едва ли они могли помочь этим ведьмам найти правильный путь.

– Первую ожидайте в ближайшее время, – объявила Эстер, сделав последний глоток чая и осторожно поставив чашку на стол. Встреча, очевидно, подходила к концу. – Время от времени мы будем к вам заглядывать, чтобы увериться, что все идет по плану.

– Есть кое-что еще, – вставил Натаниэль. Его взгляд стал ледяным.

– Ах да, – кивнула Эстер, будто ждала этого напоминания. – Если вы не справитесь и не сможете определить Задачи этих трех ведьм, боюсь, нам придется закрыть вашу лавку.

В комнате стало так холодно, что сестры ахнули, и у них изо рта вырвались облака пара.

– Закрыть лавку? – наконец выдавила Энн. – Но почему?

– Считайте это проверкой ваших способностей, – пояснила Эстер. – Ведьмы, выдающие секреты будущего, должны соблюдать осторожность. Люди прислушиваются к вашим советам и порой принимают важные решения, опираясь на то, что вы прочли в чайных листьях. И поскольку мы не можем допустить, чтобы неподготовленные гадалки раздавали советы, как карамельки, мы обязаны ограничить ваше влияние, если вы окажетесь слишком слабы, чтобы принять такой вызов.

Энн хотела усомниться в подобных суждениях и потребовать ответы, но одного взгляда на каменные лица гостей хватило, чтобы понять – слова, готовые сорваться с языка, бесполезны. Они хотели, чтобы Задачи этих ведьм были завершены, и, если Куигли с этим не справятся, двери «Лунного серпа» закроются навсегда. Она не знала наверняка, как Совет этого добьется (запретит ведьмам города вести с ними дела, нашлет на кладовую полчища крыс или поселит в головах людей идею построить новую улицу, проходящую прямо через их главную гостиную – все эти варианты определенно были возможны), но если они решили уничтожить магазин, у Куигли не возникло ни единого сомнения в том, что это произойдет, и притом самым болезненным образом.

Единственное, что теперь могли сделать Энн, Беатрикс и Вайолет, чтобы спастись, – найти способ помочь этим заблудшим ведьмам избежать их несчастливой судьбы.

– Преуспей или умри, – пробормотал третий ведьмак, что хранил молчание на протяжении всего разговора. Его голос звучал так, будто кто-то царапал стекло.

– Верно подмечено, Айзек, – подхватила Эстер, и ее лицо вновь расплылось в нервирующей улыбке.

Не успело зловещее предсказание отзвучать в комнате, как Куигли вновь увидели в отражении самих себя – и никого больше.

Их встреча с Советом подошла к концу.

– Что ж, – начала Вайолет, сделав глубокий, нервный вдох, – нам конец.

Энн потянулась к чайнику, чтобы налить себе чашку чая и прийти в себя.

Но когда она наклонила носик, то обнаружила, что чайник был совершенно пуст.

Глава пятая

Дерево без листьев

Предвещает семейный конфликт

– Ну, вряд ли это конец света, – успокаивала сестер Энн, когда они разместились вокруг кухонного стола. В руке каждой была чашка крепкого «Эрл Грея».

После того как в зеркале исчезли отражения членов Совета, Куигли потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки.

Энн приготовила всем еще чая. Беатрикс достала чистые листы бумаги, чтобы записать каждое сказанное Советом слово, а Вайолет встала и принялась расхаживать взад-вперед по коридору, отчего ее тревога только усилилась. К тому же это никак не помогло бедному дому успокоиться. Все газовые лампы с первого этажа по третий теперь непрестанно мерцали, а от погреба поднимался странный кислый запах.

Табита, пытавшаяся вздремнуть под ящиком для расстойки теста, без колебаний покинула их, как только они вошли в комнату, и прокралась с кухни вверх по лестнице в одно из своих любимых убежищ на чердаке.

Теперь Куигли были готовы обсудить следующие действия. Впрочем, казалось, что Вайолет вскочит со своего стула в любую секунду, а Беатрикс так крепко сжимала изящное блюдце, что метла и совок подобрались к ней чуть ближе, готовые подмести осколки фарфора, которые могли вот-вот посыпаться на пол.

– Конечно нет, всего лишь прелюдия к нашему личному апокалипсису, – вздохнула Беатрикс опустив чашку на стол и потянув за цепочку своих очков.

– Ну и кто теперь драматизирует? – пробормотала Энн.

– Не думаю, что она слишком бурно реагирует, Энн! – воскликнула Вайолет. Она поддалась сильному внутреннему импульсу и вскочила с места, принявшись расхаживать по комнате. – Помочь трем ведьмам разгадать свои Задачи – не такое уж маленькое дельце.

С этим Энн, по крайней мере, могла согласиться. Проблема с раскрытием чьей-то чужой Задачи заключалась в том, что в процессе нужно было одновременно принимать во внимание и прошлое, и настоящее, и будущее. Разобраться с Задачами сразу трех разных ведьм будет непросто, и чтобы не дать всему запутаться окончательно, сестрам нужно было собраться.

– У нас нет выбора, – отозвалась Энн. – На кону магазин.

Куигли затихли, всех поразила мысль о возможной потере «Лунного серпа». Без магазина они вряд ли смогут заработать на жизнь. Дом-то, конечно, принадлежал им, но вся сумма, которую оставили им родители, могла бы поместиться в ласточкином гнезде. Все деньги были вложены в магазин, и, хотя их клиентская база все время росла, сестрам пока не удалось скопить достаточно, чтобы прожить хотя бы несколько месяцев, если вдруг дверь в лавку окажется наглухо заколоченной. И что они тогда будут делать?

Вдруг их беспокойство было прервано мягким стуком в заднюю дверь.

– Кэтрин, – в один голос произнесли сестры, а затем обернулись и увидели фигуру в мантии, ступившую в заполненную ароматом шалфея и ладана кухню.

К сожалению, их подруга в тот вечер выглядела старше своих лет. Она тяжелее опиралась на трость и сутулилась, поддерживая перекинутый через плечо бархатный сверток. Общей картине не помогало и то, что ее губы, обычно приподнятые в веселой улыбке, сейчас были плотно сжаты.

– Присядешь? – предложила Энн, поднимаясь со своего места и беря Кэтрин за руку, чтобы проводить ее к кухонному столу.

– Может, чашечку чая? – уточнила Беатрикс.

– И печенья? – добавила Вайолет.

Кэтрин опустилась на придвинутый ей стул, но отмахнулась от предложенных угощений.

Это само по себе было зловещим знаком.

– Я должна сказать вам нечто чрезвычайно важное, – наконец начала Кэтрин. Ее голос был тверже гранита. – Боюсь, дело очень серьезное.

– Это связано с тем, что произошло сегодня днем? – спросила Энн, надеясь пролить немного света на странное поведение Кэтрин.

Кэтрин кивнула и со вздохом продолжила:

– Когда я сегодня взглянула на тебя, Энн, я увидела в твоих глазах отблеск заклятия. Ты была проклята.

Уже во второй раз этим вечером Куигли застыли в немом молчании.

– Проклята? – наконец выдавила Вайолет. – Как это возможно? Как мы могли этого не заметить?

– Полагаю, это дремлющее проклятие, – пояснила Кэтрин. – То, что накладывается в раннем детстве. Заклинание бездействует, пока не произойдет нечто такое, что запустит процесс. Это проклятие должна была наложить очень талантливая ведьма, потому что я совершенно его не ощущала до этого дня, когда взглянула на тебя, Энн, и увидела легкое мерцание в самой глубине твоих глаз. Сейчас оно еще очень слабое, словно светишь фонариком в темноте на кошку, но оно там. И, догадываюсь, с каждым днем становится все сильнее.

– Я не понимаю, – сказала Энн. Ее слова прозвучали резко. – Зачем кому-то проклинать меня, когда я была ребенком?

От этих слов лицо Кэтрин окаменело еще больше, и она помолчала, потирая висок, прежде чем продолжить.

– В этом-то и проблема, – вздохнула Кэтрин. – Дело не только в тебе.

Сестры окинули друг друга быстрыми взглядами, когда пазл этой безрадостной картины начал складываться у них в головах.

– Вы все прокляты. Я вижу это в зеркалах ваших душ, – объявила Кэтрин, указывая на их глаза. – И, если мои предположения верны, а они обычно верны, вряд ли у вас осталось много времени, прежде чем проклятие войдет в полную силу.

– Сколько? – спросила Беатрикс, потянув за цепочку, свисавшую с ее очков.

– Дремлющие проклятия обычно пробуждаются к жизни, когда происходит некое событие, имеющее большое значение для проклятого человека, – ответила Кэтрин. – Учитывая, что вас прокляли, когда вы были детьми, ведьма, наложившая его, должна была выбрать день, который, как она знала, был важным для вас на протяжении всей жизни. День, когда ваша магия раскроется достаточно, чтобы впустить что-то чужое.

– Наш день рождения, – пробормотала Энн. Ее сердце в груди забилось так часто, что она забеспокоилась, как бы не разошлась застежка на часах.

– Да, я верю, что именно тогда проклятие наберет полную мощь, – согласилась Кэтрин.

– Значит, у нас времени только до конца осени! – вскрикнула Вайолет.

– Ты можешь почувствовать, что проклятие сделает с нами? – спросила Энн, и ее мысли заметались от одного ужасного варианта развития событий к другому.

– Боюсь, что и на этот счет у меня есть свои подозрения, – тяжело вздохнула Кэтрин, открывая бархатный мешок и вынимая из него небольшую деревянную шкатулку.

На ее крышке были изображены бархатцы, выкрашенные в ярко-желтый и оранжевый цвета. Как только Кэтрин разместила шкатулку на столе и цветочно-землистый аромат просочился сквозь ее щели, Куигли осознали, что уже видели ее раньше. Сейчас она казалась инородной, будто до этого не стояла на туалетном столике их матери в окружении атласных лент и изящных стеклянных флакончиков с духами, источающих запахи летних цветов.

– Когда вы были совсем малышками, ваша мать начала спрашивать меня о моей магии. Она хотела разузнать больше о проклятиях, – начала Кэтрин. Для ушей сестер это прозвучало как первая строчка сказки из книг, что пылились на чердаке. – Поначалу она задала всего пару вопросов, и я решила, что это было праздное любопытство. Ведьмы всегда интересуются магическим ремеслом своих подруг. Но вскоре я заметила, что ее интерес проистекал из чего-то более серьезного. И я начала чувствовать, что она боится.

– Чем она была напугана? – спросила Энн. Она приблизилась, чтобы взять своих сестер за руки.

– Я пыталась уговорить ее рассказать мне, – продолжила Кэтрин. – Когда ее вопросы начали становиться все детальнее и я стала замечать, что в ее голове поселились тяжелые думы, я начала умолять ее поделиться со мной своим бременем, чтобы я могла помочь. Но единственное, что она мне раскрыла, – ей необходимо убедиться, что вы трое всегда будете вместе. Что у вас будет выбор.

– Она боялась, что нас разлучат? – удивилась Беатрикс, изо всех сил стараясь сохранить ровный голос, хотя сама дрожала от страха.

– Когда ваша мать покинула ковен, чтобы быть с вашим отцом, она оставила за спиной кучу недовольных ведьм, – пояснила Кэтрин. – Многие с самого начала завидовали ее талантам, а потом были возмущены тем, что она решила от них отказаться. Они верили, что город станет более безопасным местом для нашей сестры, если она займет место Провидицы в Совете. А потом у нее вдруг появились вы. Первые за несколько поколений Дочери Судьбы.

Дочери Судьбы – это три провидицы-сестры, родившиеся одновременно, и ведьмы верили, что они обладают особым даром заглядывать в будущее. Их мать была осторожна и не говорила ни о чем подобном, когда они были младше, но до Энн, Вайолет и Беатрикс долетали шепотки их посетительниц, говоривших о Дочерях Судьбы.

– Я начала подозревать, что ваша мать беспокоится, будто кто-то наложил проклятие, чтобы разлучить вас троих, или в качестве акта мести за то, что она ушла, или чтобы не допустить развития ее силы. – Кэтрин сделала паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем продолжила: – Но потом внезапно все вопросы Клары прекратились, а темные круги под глазами исчезли. Она стала казаться такой беззаботной, как в те дни, когда она только встретила вашего отца, и я предположила, что беспокоиться не о чем. Теперь я вижу, что ошибалась.

– Так ты считаешь, что проклятие разлучит нас до нашего следующего дня рождения? – уточнила Энн.

– Верно, – кивнула Кэтрин. Затем она положила голову на руки и осталась в таком положении, будто тяжесть того, чем она поделилась с ними, стала невыносима.

– Что ж, это объясняет визит Совета, не так ли? – подала голос Вайолет, хлопнув ладонями по столу. Затем она заметалась туда-сюда по кухне.

– Какой визит Совета? – встрепенулась Кэтрин. Она вскинула голову так резко, что Энн и Беатрикс едва не подскочили.

– Они только что были здесь, – объяснила Энн. – И сказали, что мы должны помочь трем ведьмам обнаружить свои Задачи, прежде чем они покинут наш мир. И если мы провалимся, то они закроют магазин.

– Боже мой, – ахнула Кэтрин, ее лицо побелело. – Похоже, проклятие проявляется с удвоенной силой. Я знаю, что лишь самые опытные гадалки могли помочь кому-то раскрыть их Задачу. И на это требовалось огромное количество усилий и времени. Надо заметить, это очень странная просьба.

– Что нам делать? – спросила Энн. – Как остановить действие проклятия?

Кэтрин отвела взгляд, и сердце Энн ухнуло вниз.

– Это невозможно? – прошептала она.

– Нет ничего невозможного, – отозвалась Кэтрин. – Но не стану врать, что это будет просто. Проклятия – сложная и капризная вещь, и, если быть совершенно откровенной, я почти ничем не смогу помочь вам, поскольку оно давно укоренилось в ваших душах. Только вы сможете разобраться с тем, как его снять.

– Значит, шанс есть? – прошептала Беатрикс.

– Да, дитя мое, – кивнула Кэтрин и подалась вперед, накрывая ладонью дрожащую руку Беатрикс. – Шанс есть всегда. И если у вас троих есть хоть капля материнского упорства, я уверена, что наши надежды не беспочвенны.

– Так что нам нужно делать? – переспросила Энн, выпрямившись на своем стуле и готовясь к предстоящим испытаниям.

– У вас не получится просто перечеркнуть проклятие, – предупредила их Кэтрин. – Магия такого рода не подчиняется четкому плану, как, например, создание зелья или наложение чар на метлу для полета. Вам предстоит обратиться к своим инстинктам и разобраться, какие из них принадлежат вам, а какие могут быть следствием проклятия. Но самое важное, что вы можете сделать, – попытаться противостоять заклятию и прежде всего понять, как оно было наложено. – С этими словами Кэтрин приподняла крышку шкатулки с бархатцами и осторожны вытащила из нее тетрадь в кожаном переплете. – Это дневник вашей матери, – сообщила она, пододвигая тетрадь ближе к сестрам.

Беатрикс первая потянулась и положила руку на истертую обложку. И стоило ей это сделать, как поток воспоминаний, никак не связанных с магией, накатил на нее волной, отчего в уголках глаз выступили слезы. Желая поскорее прочесть слова, скрытые под обложкой, Беатрикс открыла дневник и посмотрела на первую страницу.

– Он пустой, – выдавила Вайолет. В ее голосе сквозили удивление и разочарование.

– Нет, – пробормотала Беатрикс, пробегаясь пальцами по страницам и ощущая их едва заметное биение. – Он зачарован.

– Очень хорошо, – довольно кивнула Кэтрин. – Ваша мать, должно быть, приобрела этот дневник у очень способной ведьмы, обладающей даром слова. На поверхности текст вы не найдете – вам придется раскопать его.

Ведьмы-словесницы специализировались на письме, и хотя обычно они использовали свой талант, чтобы связывать воедино собственные слова, порой они были не прочь помочь другим водить пером по бумаге, особенно если у кого-то возникала необходимость скрыть написанное от любопытных глаз.

– Кажется, это работа для тебя, – сказала Энн, повернувшись к Беатрикс и одарив ее слабой улыбкой.

– После смерти вашего отца ваша матушка поняла, что у нее осталось не так много времени, так что она отдала дневник мне и сказала передать его вам, когда я пойму, что настало подходящее время, – продолжила объяснения Кэтрин. – Это был единственный случай, когда она вновь упомянула о своем намерении сохранить ваш союз. Теперь я понимаю, что она, должно быть, оставила в этом дневнике нечто, что может направить вас. Если вы расшифруете ее записи, то, вероятно, узнаете больше о том, кто наложил проклятие.

– Возможно ли, что в доме осталось еще что-то подобное? – задумалась Вайолет. – Может, она спрятала и другие подсказки?

Дом, удивленный тем, что он внезапно оказался центром обсуждений, со свистом задернул занавески на кухне. Сестры понимали, что он помог бы им, если бы мог, но у него имелась привычка прятать некоторые вещи между стенами спален и забывать о том, что он их туда запихнул. Если мать и оставила им другие подсказки, то пройдет немало времени, прежде чем дом о них вспомнит.

– Это вполне возможно, – согласилась Кэтрин.

– Значит, это мое задание, – сказала Вайолет, хлопнув в ладоши.

Дом содрогнулся при мысли о том, что она начнет рыться в аккуратно сложенном белье в шкафу и примется стучать молотком по недавно отполированным половицам.

– А что остается мне? – спросила Энн, повернувшись к Кэтрин, страстно желая услышать, что есть еще хоть что-то конкретное, чем можно сдержать проклятие.

– Продолжай руководить магазином, – ответила Кэтрин. – Если Совет запугивает вас тем, что закроет «Лунный серп», подозреваю, его потеря послужит толчком к вашему расставанию. Так что вам нужно сделать все возможное, чтобы узнать Задачи ведьм, которых к вам направят.

Энн кивнула, радуясь тому, что именно их чайная могла стать ключом к преодолению очередного испытания, как тогда, когда они пытались справиться с болью от утраты родителей, еще свежей и незнакомой. Потерявшись в собственных мыслях, она по привычке подняла пустую чашку и скользнула взглядом по ее дну, где скопилась чайная гуща, оставшаяся от «Эрл Грея».

И когда взгляд Энн наконец сфокусировался, она почувствовала, как краска отхлынула от ее лица.

– Мои дорогие, все будет в порядке! – заверила их Кэтрин, похлопывая Энн по руке. – Я сделаю все, что в моих силах. У вас, быть может, и нет связей в ведьминском круге, зато они есть у меня. И я пойду на все, чтобы мы получили представление об общей картине.

– Даже выразить трудно, как мы это ценим, Кэтрин, – наконец выговорила Энн, отставляя чашку и медленно отводя взгляд от чайной гущи.

– Это меньшее, что я могу сделать, чтобы отблагодарить вашу матушку за то, сколько счастья она мне принесла, – сказала Кэтрин и встала из-за стола. – Отправьте мне весточку, если что-то выясните, и будьте уверены, я сделаю то же самое.

Сестры проводили Кэтрин к задней двери, обняв ее на прощание.

– Помните! – окликнула их Кэтрин, переступая порог. – Прислушивайтесь к своим инстинктам!

Сестры наблюдали, как их гостья пробирается по тропинке из лунных цветов, которые сад вырастил специально, чтобы направить ее к улице, а затем повернулись друг к другу.

– Это был очень насыщенный вечер, – вздохнула Энн, закрыла дверь и услышала, как щелкнул замок.

– Ты правда думаешь, что у нас получится? – прошептала Беатрикс, положив руки на талии сестер и притягивая их к себе. – Успеем ли мы разрушить проклятие?

– У нас нет выбора, – пробормотала Вайолет. – Нам нельзя разлучаться.

Мгновение сестры стояли, склонив головы и прижавшись друг к другу лбами, как делали в детстве, и тени на чердаке, казалось, начинали жить своей собственной, пугающей девочек жизнью.

Затем они услышали бой напольных часов и поняли, что настало время отпустить этот миг покоя и двигаться дальше.

– Я, пожалуй, поднимусь и отдохну, – объявила Энн, не готовая встретиться лицом к лицу с грязной посудой, скопившейся в передней части магазина. Им придется разобраться с ней рано утром, но сейчас все можно было оставить так, как есть.

– Как пожелаешь, – отозвалась Вайолет и направилась к двери, ведущей на лестницу. – Я планирую покопаться на чердаке, вдруг смогу что-нибудь найти.

После этих слов дом тяжело вздохнул, отчего все занавески на окнах потянуло внутрь.

– А я займусь этим, – добавила Беатрикс и погладила корешок дневника. Ей не терпелось узнать, какие секреты, скрытые на этих пожелтевших страницах, ей удастся обнаружить.

– Не засиживайтесь допоздна. Помните: нам предстоит долгая дорога, – предупредила их Энн, забирая свою пустую чашку со стола. Если бы ее сестры обратили чуть больше внимания, они бы заметили, как она держала чашку – так, чтобы скрыть от их взглядов чаинки на дне.

Вайолет и Беатрикс кивнули в знак согласия, но Энн догадывалась, что, когда утром взойдет солнце, она скорее всего найдет их обеих спящими, одну – на горе старых льняных простыней на чердаке, а другую – за столом в кабинете.

Но она решила больше ничего не говорить и поцеловала их обеих в щеки.

На этом сестры пожелали друг другу хорошей ночи и разошлись в разные стороны, а их голоса эхом разнеслись по дому, будто затихающие звуки колыбельной.

Глава шестая

Закрытая книга

Намекает на секрет, который хранят от вас или который вы храните от других

Всякий раз, когда Беатрикс закрывала за собой дверь в кабинет, она чувствовала облегчение. Комната едва ли была больше кладовой, к тому же была до потолка забита книгами и блокнотами, так что Беатрикс не могла раскинуть руки, не задев стопку бумаг. Но это было единственно место в доме, полностью принадлежавшее ей. В парадной гостиной она теряла дар речи, а на кухне становилась настоящей катастрофой, но за столом с пером в руке она могла быть самой собой.

Впрочем, глядя на дневник матери, она уже не ощущала себя одинокой. Казалось, напротив нее сидел живой, дышащий человек, терпеливо ожидавший начала разговора.

Проблема – как это часто бывало с Беатрикс – заключалась в том, что она сомневалась.

Именно здесь, за этим самым столом, ей предстоит расшифровать слова матери, которые только этого и ждут. Об этом подарке она втайне мечтала – шансе еще раз поговорить с ней, протянуть руку сквозь границу жизни и смерти и вновь коснуться родной души. Но когда пальцы Беатрикс опустились на уголки дневника, она начала сомневаться, что готова к этому.

Что, если дневник матери разбередит раны, которые Беатрикс все еще пыталась залечить своими собственными словами?

Прерывисто вздохнув, Беатрикс сунула руку в карман фартука и извлекла открытый конверт. Хотя уведомление о визите Совета, разумеется, стало самой шокирующей новостью, это был не единственный сюрприз, ожидавший в почтовом ящике в тот день.

Беатрикс уже открыла конверт и прочла листок, лежавший внутри, но она хотела взглянуть на него еще раз, чтобы убедиться – то, что отпечаталось в памяти, было реальностью, а не одной из ее фантазий. Развернув листок и разгладив его на столе, она позволила себе впитать каждую букву, набранную на печатной машинке:

Вот оно, наконец, – подтверждение, что ее труд чего-то стоит. От удовлетворения у нее заколотилось сердце, и дом попытался сделать все возможное, чтобы увеличить пространство комнаты и впустить больше воздуха, хотя ее расположение делало задачу затруднительной.

Но когда первая волна радостного возбуждения схлынула, Беатрикс вновь столкнулась с горькой правдой. Какое право она имела идти на встречу с издателем для обсуждения своего рассказа, если они с сестрами только что узнали, что прокляты? Да, у них еще оставалось несколько месяцев, прежде чем проклятие войдет в полную силу, но разве могла она мечтать о том, чтобы увидеть свою работу изданной, когда ей грозила разлука с Энн и Вайолет? Ее щеки залила краска от чувства вины при мысли о том, что она испытывала радость, когда на горизонте отчетливо надвигалась беда.

Нет, Беатрикс отлично знала, что лучше всего подождать и не спеша разобраться с вопросом. И когда ей удастся помочь сестрам разрушить проклятие, она вновь вернется к теме публикации своих работ. Конечно, маловероятно, что «Донохью & Компания» проявят великодушие и все же согласятся напечатать ее труд, учитывая, что она не будет выходить на связь долгое время. Но, вероятно, это было к лучшему. В конце концов, наверное, приятнее оставаться в мире возможностей, а не загонять мечту в рамки реальности?

И все же Беатрикс осторожно сложила письмо пополам и спрятала его обратно в карман передника с намерением когда-нибудь переступить порог издательского дома.

Как только ее рука выпустила конверт, дневник на столе сдвинулся, и Беатрикс подпрыгнула. Она ударилась затылком о коробку, полную рецептов. Тетрадь едва заметно, всего на несколько миллиметров, придвинулась к ее вытянутой руке, но этого хватило, чтобы она вздрогнула от неожиданности.

Беатрикс осторожно потянулась к обложке и открыла дневник. И снова она увидела пустую страницу, но после нескольких секунд концентрации смогла разглядеть нечто, танцующее на поверхности, будто золотые рыбки, переливающиеся в залитом лунным светом пруду. Уловив это проявление магии, Беатрикс ощутила любопытство, которое подтолкнуло ее продолжить.

Ранее она уже слышала, что книги и бумага плохо отзываются на грубую силу. Их нужно уговаривать, убеждать раскрыть свои секреты, так что она начала болтать с дневником, в основном произнося обычные фразы и комплименты, хотя порой вплетала в речь одно или два заклинания.

Ибо зачарованные предметы, как и люди, предпочитают принимать яд с ложечкой сахара.

Вскоре терпение Беатрикс было награждено: уговаривая слова проявиться, она наблюдала, как они выползают на страницу, становясь все четче и четче по мере того, как темп ее речи выравнивался. И наконец они сложились в целый абзац:

Беатрикс замерла, когда с ее щеки скатилась слеза и упала на страницу. Бумага увлажнилась, слова закружились, а затем исчезли в капле, будто кто-то выдернул пробку из стока. Она отчаянно пролистывала дневник в надежде увидеть, что слова просочились на другие страницы, но все они оказались пусты.

Откинувшись на спинку стула, Беатрикс позволила себе насладиться тем, что успела прочесть, и приятным чувством оттого, что мать ею гордилась. Одним из самых больших сожалений девушки оставалось то, что она начала писать только после смерти родителей. Будучи ребенком, она проводила бесчисленное количество часов, свернувшись в уголке чердака с книгой в руках, и хотя она чувствовала, что чтение чужих историй помогает ей построить что-то важное, Беатрикс не поняла, что именно, пока родители не ушли. И теперь мать и отец никогда не узнают, что их дочь наконец осознала – ей есть что сказать.

Ее рука снова нырнула в карман, вытащив письмо и развернув его рядом с пустым дневником.

Ее мать не хотела, чтобы Беатрикс чего-то ждала. В этом она была уверена.

Не колеблясь больше ни минуты, Беатрикс вытащила чистый лист бумаги и начала писать письмо, адресованное «Донохью & Компании».

* * *

Двумя этажами выше Вайолет, откидывая выбившиеся пряди волос, бродила среди разбросанных по чердаку затерянных сокровищ. Дом пытался заманить ее обратно на кухню и разжег огонь в очаге, разливая по коридору ароматы карамельного попкорна, но все его усилия были напрасны.

Когда Энн была встревожена, ей удавалось успокоиться обжигающим чаем и разговором с сестрами. К концу разговора все узлы, завязавшиеся в ее груди, распускались, и она могла двигаться дальше. А Беатрикс никогда не могла выразить словами то, что ее беспокоило, но после пары часов, проведенных с блокнотом и пером в руке, ее плечи обычно расслаблялись, а печаль отчасти исчезала из ее сердца.

Но Вайолет была человеком действия, и ей никогда не удавалось разобраться с собственными чувствами без сожженного с краев пирога или разбившейся вдребезги чашки. Стены, казалось, смыкались вокруг Вайолет, если она слишком надолго задерживалась в одной комнате, и хотя дом делал все возможное, чтобы угодить ей, втайне от сестер добавляя то тут, то там пару-тройку сантиметров, казалось, этого было недостаточно, чтобы сдержать ее.

– Медузовы кудри! – выругалась Вайолет, пытаясь вытащить стопку бархатных занавесок из горы разных диковинок, сваленных до самых стропил. Вся груда вещей обрушилась на пол. Большинство людей начали бы сверху и дошли бы до самого низа, но Вайолет была склонна залезать в эпицентр беспорядка и смотреть, что из этого выйдет.

Отступив на шаг, чтобы не попасть под обвал, Вайолет зацепилась ботинком за ножку детской колыбели и рухнула на пол. Мгновение она полежала, пытаясь понять, не получила ли какая-то часть ее тела серьезных повреждений, а затем повернула голову налево и заметила вспышку красных и белых полос в глубине разворошенной горы.

Отпихивая фарфоровых кукол и книги с картинками, Вайолет наконец раскопала предмет, погребенный под истрепанными останками ее детства, – карусель, которая очаровала их в тот волшебный вечер много лет назад. Забавно, что она только-только вспоминала ее впервые за долгое время, а теперь так неожиданно на нее наткнулась.

Не в силах сдержаться, Вайолет повернула ключ механизма и подождала, пока лошади поскачут галопом по стропилам, как делали это прежде. Но те, прикрепленные к своим позолоченным столбам, не сдвинулись с места.

Судя по всему, они лишились своей магии.

Вайолет грубо отбросила карусель на верхушку груды вещей на сундуке и принялась произносить заклинание за заклинанием в попытках заставить лошадей полететь, а себя – вспомнить, как звучал смех родителей, сливающийся в одно целое. Этот звук растворился в ее памяти, и теперь ей отчаянно нужно было вернуть его.

Наконец Вайолет сдалась и скинула игрушку с сундука, и звоночки и колокольчики, ударившись об пол, спели ржавую песню.

Уже не в первый раз Вайолет поняла, как зла она была. Сильно, так сильно зла и разочарована в своей матери за то, что та знала, чем все закончится, и все равно выбрала путь страданий. Клара взлелеяла мысль о том, что любить их отца будет так же легко, как вдыхать свежий весенний воздух после затянувшейся зимы, но она знала, что, выбрав его, выбрала свою смерть и после себя она оставит трех дочерей, которым придется собирать осколки прошлого.

История любви их родителей всегда приобретала идеалистический оттенок, когда Энн и Беатрикс предавались воспоминаниям о прошлом, но для Вайолет все было иначе. Она никак не могла принять, что любовь всегда перевешивала боль утраты, и это мешало ей наслаждаться воспоминаниями об аромате маминого парфюма или о том, как она держала Клару за руку, когда та пела дочерям колыбельную.

Внезапно в мысли Вайолет вторглась радостная мелодия, и она повернулась к выходившему в сад слуховому окну.

Та же музыка играла, когда карусель приходила в движение, но сейчас она исходила не от игрушки.

Поддавшись любопытству, Вайолет поднялась на ноги и шагнула к окну, открыла створку и высунула голову в ночь. Песня зазвучала громче, ее чистые и ясные ноты, подобно полуночному ветерку, трепали ее по щеке. И в этой музыке она расслышала странный фоновый гул, какой-то неясный звук, который выбивался из общей гармонии.

Сделав глубокий вдох, Вайолет уловила запах теплых яблок и опилок.

И затем вспомнила о цирке. Вновь образы укротителей львов и танцоров с лентами заполнили ее сознание, вытесняя мрачную горечь и заменяя ее вспышками ярких цветов. Шатер раскинулся всего в нескольких минутах пути от лавки, а сейчас было так поздно, что Вайолет никто и не хватится.

Но как она могла задуматься о походе на представление в такой момент?

Возвращая свое внимание к вороху вещей на чердаке, который еще предстояло разобрать, Вайолет вздохнула и со щелчком закрыла окно. Она не собиралась искать отвлечения за стенами «Лунного серпа», когда столь многое и так отвлекало ее здесь, внутри этого дома.

Но позже той ночью, когда Вайолет довела себя до состояния блаженного изнеможения и свалилась спать на давно забытый в углу чердака матрас, ее сны были пронизаны запахом опилок и знакомой непрерывной мелодией.

* * *

А в семейной гостиной Энн не сводила взгляда со своей пустой чашки, наклоняя ее то в одну, то в другую сторону, чтобы под новым углом взглянуть на лежащую на дне чайную гущу.

Она умудрилась пронести ее наверх, не привлекая внимания Вайолет и Беатрикс. Хотя это было неудивительно, учитывая, как быстро они потерялись в собственных мыслях. Сейчас Энн даже была благодарна за то, что сестры вечно витали в облаках.

– Боже мой, – ахнула Энн, глядя на листья, которые теперь остыли и начали подсыхать по краям.

Когда Энн бросила взгляд на дно своей чашки во время визита Кэтрин, она обнаружила что-то, от чего ее глаза округлились. Впервые в жизни ей удалось уловить намек на ее собственное будущее.

И по прошествии нескольких часов она сидела в кресле в гостиной и пыталась истолковать знаки, оставшиеся в чайной чашке.

Кролик и сова.

Первый свидетельствовал о переменах к лучшему, а вот его соседка предупреждала не ввязываться в новые предприятия.

Какое противоречие. Близкое, но далекое. Временное, но долговечное. Такие предположения появлялись при взгляде на листья, пока она вертела чашку, закручивая остатки жидкости на дне и наблюдая, как гуща приобретает новые очертания.

Не впервые за этот вечер Энн пожелала, чтобы ее мать была здесь и помогла ей понять, что происходит. Когда она была маленькой, то верила, что не существует ни единой проблемы, которую нельзя было бы решить, просто зайдя на кухню и попросив мать ответить. И когда Клара ушла от них, Энн сделала все возможное, чтобы занять ее место для своих сестер, которые редко проявляли на их занятиях такое же внимание, как Энн, и которым по-прежнему приходилось напоминать о том, что сонный чай можно заваривать только в свете голубой луны или что означало сердце, пересеченное зайцем. И хотя Энн считала, что в этом плане она была не хуже матери, бывали моменты, когда ее уверенность ослабевала.

И сейчас, пока она вглядывалась в свою чашку и пыталась разобраться в скрытых знаках, Энн почувствовала, что была не более чем бледной копией Клары Куигли.

Она сидела на самом краешке кресла, готовая вскочить с него и поделиться новостями с сестрами. Но она так и не собралась с духом, чтобы подняться, и не могла оторвать взгляд от узоров, вырисовывавшихся на белом фарфоре.

Когда ее сестры узнают, что Энн смогла прочесть собственное будущее, они поверят, что их судьба теперь высечена в камне. Гадалка могла узнать, что готовит ей судьба, исключительно в свой день рождения, так что они не смогут принять новообретенную способность Энн за предвестие того, что проклятие набирает силу. Что-то важное явно пошло не по плану.

Она всегда была самой надежной из всей троицы. Когда они были младше, Клара часто повторяла ей: «У Вайолет – голова в облаках, у Беатрикс – нос в книгах. Но твои ноги всегда твердо стоят на земле». После смерти родителей Энн обнаружила, что слова ее матери все чаще эхом звучат в ее мыслях. Она знала, что все трое, подобно винтикам в часах, необходимы для работы чайной. Но время шло, и Энн ощущала, что именно ей было поручено заводить механизм, чтобы все продолжало работать гладко.

Ее сестрам требовались равновесие и безопасность, а не новые проблемы, грозящие разлучить их.

Энн перевела взгляд от чашки к камину, и она не могла не признать, что под беспокойством о Вайолет и Беатрикс скрывается что-то еще... Любопытство.

Когда они детьми сидели вокруг кухонного стола, зависая над чашками с чайными листьями, и мать учила, как различать воробьев и соловьев, Энн всегда самая первая расшифровывала знаки. Для нее это было так же естественно, как обнаружить очертания бегемота в облаках, и поначалу она наслаждалась тем, что выкрикивала ответы, прежде чем у ее сестер был хотя бы шанс разгадать головоломки. Но когда она осознала, что Вайолет и Беатрикс могут никогда ее не догнать, Энн намеренно начала отвечать позже, сдерживая свои способности, чтобы они с сестрами, как и раньше, шли нога в ногу.

И она даже была рада делать это... тогда.

Энн окатило волной вины, когда она вспомнила, какая мысль в первую очередь пришла ей в голову, когда она увидела свое будущее сегодня вечером.

Наконец-то.

Где-то глубоко под слоями ответственности и любви к своим сестрам она скрывала жажду пробудить силу, которая так волновала ее во время их уроков предсказаний в детстве. Но она все время была внутри, эта жажда переступить границы дозволенного и посмотреть, как далеко она сможет зайти.

И жажда, подобно проклятию, лишь усиливалась со временем.

Дрожа всем телом, Энн обернулась к чашке и повертела ее за ручку и так, и этак в надежде обнаружить спрятанную на дне очередную истину.

– Я все исправлю, – прошептала она.

Поколебавшись мгновение, дом щелкнул дверным замком. Никто не увидит, как Энн поддастся запретному.

Звук разнесся по гостиной карканьем ворона, предвещающего перемены, которые затаились где-то в тенях, сгущающихся после заката.

Глава седьмая

Пила

Предупреждает о том, что незнакомцы могут принести неприятности

– Но стоит ли мне рассмотреть его предложение? – позже на той же неделе спросила у Энн посетительница, и ее шипящий голос был едва различим из-за гула голосов прочих дам в магазине. Сегодня в Marshall Field’s проходила полугодовая распродажа, так что женщин окружали пакеты с товарами, которые они смогли ухватить в универмаге. В лавке крутили папиросную бумагу и бурно дискутировали о том, кто из присутствующих совершил самую выгодную покупку.

Заклинание, которое Энн растворила в особом чае дня, помогало разжигать беседы, завязывавшиеся между их клиентками. Все дело было в купаже с белыми пионами, от которого у незнакомых между собой развязывались языки, и Энн заметила, что гостьи, решившие его заказать, теперь наклонялись к соседним столикам с теплыми улыбками.

Окинув комнату взглядом, Энн подумала о том, что женщина, сидевшая напротив нее, напоминает голубя в клетке с попугаями ара. Миссис Стивенсон была вдовой средних лет, чьи серые блузки и юбки были неизменны, как неизменно облачение епископа. Недавно во время чтения по чайным листьям она попыталась разобраться в своих чувствах к мужчине, к удивлению сестер Куигли, которые (несмотря на то, что они прекрасно понимали: каждый скрывает некоторые стороны своей жизни, иногда даже от самих себя) были поражены тем, что утонченная, пропагандирующая воздержание миссис Стивенсон, видимо, нашла себе пару.

– Вы знаете, я не стану говорить своим клиенткам, что им делать, – ответила Энн. – И я предполагаю, что женщина с вашим опытом имеет право самостоятельно принимать решения такого рода, основываясь исключительно на собственных потаенных желаниях.

– Ох, лучше бы вам не использовать этого слова, – прошептала миссис Стивенсон, когда алый румянец залил ее худое бледное лицо.

– Какое слово? – сконфужено уточнила Энн.

– «Желания», – прошипела миссис Стивенсон, становясь краснее клубники, украшавшей верхушку ее пирожного.

– Мистер Стивенсон уже давно покинул нас, разве не так? – спросила Энн.

Миссис Стивенсон кивнула, но не смогла встретиться с ней взглядом.

– И я уверена, он бы не возражал против того, чтобы вы искали себе спутника жизни, особенно теперь, когда ваши дети выросли и живут отдельно, – заметила Энн.

– Ох, а вы не могли бы каким-то образом спросить его об этом? – осведомилась миссис Стивенсон, немного приободрившись при мысли о том, чтобы заглянуть за завесу и спросить совета покойного мужа.

– Нет, к сожалению, общение с духами не входит в спектр наших услуг, – твердо ответила Энн.

Обращение к тем, кто ушел из жизни, было непростым ремеслом. Лишь ведьмы, практиковавшие магию смерти, могли общаться с бедными душами, неспособными перейти в загробную жизнь. Поскольку у людей не было своих Задач, они чаще оказывались в ловушке в этом пограничье, не обретя чувства завершенности, которое было необходимо им, чтобы знать наверняка – их время в мире было потрачено с умом. И ведьмы, которые пользовались магией смерти, были одними из самых обеспеченных в ковене, поскольку пользовались высоким спросом у людей, готовых молчать о случайно замеченной плавающей в воздухе свече или дрожании предмета мебели, если это означало, что у них появится возможность вновь поговорить со своими близкими.

Но даже ведьмы со способностями к магии смерти не могли общаться с теми, кто полностью перешел на другую сторону, и поэтому Куигли никогда не прибегали к их услугам. У их родителей было столько времени, чтобы принять свои судьбы, что они наверняка смогли преодолеть границу смерти.

– Но вы можете порекомендовать кого-то, кто поможет с этим вопросом? – не успокаивалась миссис Стивенсон.

– Мне кажется, это не пойдет вам на пользу, – вздохнула Энн. – В конце концов, решение, выходить ли повторно замуж, должен принять не мистер Стивенсон, а вы и только вы.

Миссис Стивенсон, казалось, какое-то время обдумывала ее слова, а затем сказала:

– Но дамы в клубе сочтут мое решение абсурдным. Он почти на десять лет моложе меня!

– Верно, но я вижу, что он испытывает к вам искренние чувства и хочет прожить с вами остаток своих дней, – подчеркнула Энн, поднося чашку с чайными листьями ближе к глазам и обрисовывая кончиком пальца благоприятные знаки, которые она увидела. – Если вы желаете любви и близости, миссис Стивенсон, он, несомненно, именно тот человек.

После этих слов лицо миссис Стивенсон тронула едва заметная улыбка, и Энн догадалась, в каком направлении для нее подули ветры Судьбы.

– Я обдумаю ваши слова, – чопорно произнесла миссис Стивенсон, снова становясь деловитой.

Она поднялась со стула, и Энн проводила ее к входной двери.

– О, этот сладкий аромат юной любви, – радостно пропела Вайолет на ухо Энн, пока они наблюдали, как миссис Стивенсон выходит на холодный апрельский воздух, который дом изо всех сил постарался не запустить внутрь.

– Миссис Стивенсон уже не маленькая, Ви, – хихикнула Энн.

– Это все еще называется юной любовью, если прежде она никогда не испытывала подобных чувств. Когда дело касается языка любви, наша миссис Стивенсон все еще на первой букве любовной азбуки, – возразила Вайолет. – И ей давно пора было к кому-нибудь привязаться, раз именно этого она и хотела. Вот почему, когда она вошла в нашу чайную несколько месяцев назад и начала спрашивать про мистера Мортимера, я увидела жеребца, галопом мчавшегося по краю ее чашки.

– Ви! Только не говори, что ты рассказала ей, что это значит. Ее сердце могло не выдержать! – воскликнула Энн, думая о том, как женщина с чувствительностью миссис Стивенсон отреагировала бы на речи Вайолет, объясняющей значение столь чувственного символа.

– Конечно, рассказала. Ты же не ждешь, что я откажусь от подобной возможности, – отозвалась Вайолет. – И, должна тебе сообщить, сердце миссис Стивенсон не остановилось. Вообще-то, даже наоборот, если быть откровенной. Я даже подумала, что наши глазированные сконы растают к тому моменту, как она закончит выслушивать мои предсказания. А почему еще, по твоему мнению, она до сих пор с ним, а?

– Полагаю, все мы заслуживаем немного поразвлечься, – согласилась Энн, хотя ее слова были полны скептицизма.

Она была благодарна за этот момент легкости, учитывая события последних двух дней. С момента визита Совета и открытия Кэтрин сестры пытались войти в обычный ритм, обдумать свое будущее. Но они застряли на месте, поскольку ожидали, когда Совет сделает следующий ход, а параллельно пытались расшифровать дневник своей матери, копались на чердаке и поддерживали лавку на плаву.

Вдруг на двери звякнул колокольчик, и глаза Вайолет наполнились ужасом.

– Медузовы кудри, – выругалась она себе под нос в тот момент, когда увидела входящую в дверь ведьму из Совета, закутанную в слои потрепанной шали. Энн обернулась и содрогнулась при воспоминании о ледяных мурашках, которые ползли по ее спине, когда ведьма наблюдала за ней по другую сторону зеркала. Теперь, когда они стояли в одной комнате, Энн не могла не заметить, что Эстер была значительно выше, чем ей поначалу казалось, и чувство, будто ведьма смотрит на них сверху вниз, нервировало.

– Добрый день, – поприветствовала Эстер, окинув гостиную взглядом. – Вижу, сегодня ваши дела идут весьма неплохо.

Она напоминала Вайолет стервятника, который только что приземлился на ветку и осматривает кусты в поисках жертвы.

– Присмотри за клиентками, пока я с ней говорю, – шепнула Энн сестре и легонько подтолкнула ее, надеясь, что ведьма не устроит сцену. Им приходилось только раз использовать печенье с дневной лилией, чтобы заставить человека забыть, что он видел, и Энн не хотелось во второй раз открывать эту коробку.

– Не было необходимости отсылать твою сестру, – проворковала Эстер, когда Вайолет вернулась к своему столику, а Энн приблизилась к двери, где было меньше шансов, что их подслушают. – Я зашла всего на минуту.

– Как я могу вам помочь? – спросила Энн, выпрямив спину и стараясь казаться максимально высокой.

– Раскрыть Задачу первой ведьмы, – пропела Эстер с ухмылкой, – которая появится у вас к пяти часам.

– К пяти часам? – выдохнула Энн.

Магазин должен был закрыться только в шесть. Даже если бы они выпроводили всех своих покупательниц на улицу в данный момент, у сестер Куигли остался бы всего час, чтобы подготовить все необходимые для гадания инструменты. И снова Совет ставил их в практически безвыходное положение.

– А это проблема? – спросила Эстер, явно довольная растерянностью Энн.

– Совсем нет, – натянуто проговорила Энн. – Мы справимся.

– Очень хорошо, – кивнула Эстер, и по ее тону можно было предположить, что она надеялась на другой ответ. – Если мы можем быть вам чем-то полезны, прошу, не стесняйтесь, дайте нам знать.

Энн сомневалась, что она или ее сестры в ближайшее время обратятся к Совету.

– Разумеется, – ответила она, дерзко открыв для ведьмы дверь.

– Ты самая строптивая из вашей троицы, не так ли? – выскальзывая на улицу, молвила Эстер, да так тихо, что Энн сомневалась, должна ли она была это услышать.

Но, прежде чем она успела спросить, что Эстер имела в виду, ведьма уже завернула за угол и пропала из поля зрения.

* * *

– Но это слишком скоро! – закричала Вайолет, когда несколькими мгновениями позже Энн сообщила ей новости. – Мы не успеем спровадить их всех вовремя!

Энн удалось увести сестер в сторону и попросить Фрэнни и Пегги заняться покупательницами, но у них было не так много времени, прежде чем люди начнут спрашивать, куда запропастились Куигли.

– У нас нет выбора, – вздохнула Энн, прижимая ладонь к виску, где с той секунды, как она поприветствовала Эстер у двери, нарастала яростная головная боль.

Потрясенные, сестры принялись закрывать лавку, и только после долгих убеждений их последняя посетительница суетливо вышла на улицу, держа в руках тяжелые коробки с клубничным песочным печеньем Вайолет.

– Пусть в гостиной уберутся Фрэнни и Пегги, – с нажимом произнесла Энн, направляясь к затянутой мшисто-зелеными бархатными шторами самой дальней стене главной гостиной. – Мы должны все подготовить к приходу нашего визитера. Ведьма может прибыть с минуты на минуту.

Когда Энн одернула ткань, за ней оказалась дверь с вычурной резьбой с сотнями символов. Вайолет и Беатрикс присоединились к сестре, и втроем они прошептали тихое приветствие, от которого рунические знаки засияли, и дверь со скрипом отворилась сама по себе.

Сестры переступили порог, на мгновение застыв и проверяя, не внес ли дом каких-то изменений в это помещение с последнего раза, как они здесь были.

Круглая комната была заставлена стеллажами, высившимися от деревянного пола до слегка неровного потолка. Они были битком набиты книгами, колодами карт, рунами, перьями, пузырьками с разного рода субстанциями (некоторые из которых перемещались в своих стеклянных темницах), пучками сухих цветов, мешочками соли. А неподалеку, к удивлению сестер... в центре стола спала Табита, рядом с богато украшенным хрустальным шаром.

– Как, во имя Гекаты, Табита здесь оказалась? – удивилась Энн, делая шаг к столу и изучая существо, которое даже глазом не моргнуло, заслышав, как они вошли.

– Вероятно, это останется одной из величайших загадок жизни, – вздохнула Беатрикс, легонько подтолкнув Табиту, чтобы та проснулась и убиралась со стола. Кошка лениво шлепнула лапкой по висящим на шее Беатрикс очкам, но в конце концов смягчилась и не спеша направилась к выходу, обернувшись у двери, чтобы окинуть сестер неодобрительным взглядом, прежде чем окончательно выскользнуть за дверь.

Энн вздохнула и принялась готовить комнату к визиту их первой ведьмы. Они не представляли, какая именно форма гадания потребуется, так что весь инвентарь должен был лежать под рукой.

Обычно у сестер появлялось предчувствие о том, какой вид магии поможет тому или иному клиенту. Их специальностью, конечно, являлось гадание по чайной гуще, но они обучались и другим искусствам. И в каждом конкретном случае требовался свой подход. С разными видами гадания, которые могли использовать сестры, дело обстояло так же, как с чаем – горьковатый улун идеально подходил одной посетительнице, но вызывал неприязнь у другой. Вся суть заключалась в подборе подходящего в текущих обстоятельствах способа.

– Давайте начнем с простого и будем двигаться дальше, – предложила Энн, потянувшись за колодой карт таро. – Сначала чай, затем карты. Надеюсь, кроме этого, нам ничего не понадобится.

Когда они с Беатрикс перенесли хрустальный шар со стола на полку, Вайолет, которая быстро нашла причину покинуть заставленную комнату, вновь появилась, толкая перед собой тележку с горячим чаем и печеньем. Где-то по пути сюда с кухни она подобрала фиолетовую ленту, выпавшую из пакета одной из посетительниц, и повязала ее вокруг головы в попытке убрать челку с глаз. Если в конце концов им придется предсказывать судьбу ведьмы по углям, она не хотела рисковать и снова спалить волосы. Впрочем, несколько самых коротких прядей уже начали выбираться из плена.

– Пожалуйста, скажи мне, что у тебя была возможность испечь предсказательное песочное печенье, – произнесла Энн. Помимо того, что оно было вкусным, его рецепт был призван помочь тем, кто вкусил маслянистое лакомство, обрести более прочную связь со своим подсознанием.

– Да, хотя их было непросто держать подальше от Пегги, – кивнула Вайолет. – Пока никто не стучался?

Стоило этим словам сорваться с ее губ, как они услышали звон колокольчика на двери магазина.

Когда они подошли ко входу, в гостиной уже стоял пожилой джентльмен со шляпой в руках, оглядываясь, будто задавался вопросом, в правильном ли месте он оказался. Он был долговязым малым и таким худым, что порыв чикагского ветра наверняка сбил бы его с ног. Жидкие белые волосы держались с обеих сторон его головы только по милости Богини. Очки сидели на самом кончике его носа и увеличивали полные нерешительности глаза.

– Добро пожаловать, – подала голос Энн, делая шаг в сторону гостя. – Вы, должно быть, ведьмак, которого к нам направил Совет.

Вздрогнув, мужчина отшатнулся и едва не потерял равновесие.

– Да, – наконец произнес он, на мгновение замолчав, оглядывая сестер. – Они меня направили.

Он тоже явно был этому не слишком рад, но Куигли подозревали, что любой, кто оказался так близко к своему концу, не выполнив Задачу, не стал бы излучать энтузиазм, так что они решили не обращать внимания на его реакцию.

– Позвольте взять ваше пальто, – попросила Энн, подходя к мужчине и помогая ему снять длинное одеяние, настолько тяжелое, что казалось, будто оно придавливает его хрупкую фигуру.

Большинство ведьм надевали зачарованные пальто или мантии, когда выходили на улицы города. Одеяния помогали замаскировать их магию, пока они находились среди людей, не самых наблюдательных существ, но иногда чувствующих, что что-то... не так. Энн не смогла сказать, какой магией одарен их гость, до тех пора, пока он не сбросил плотное шерстяное пальто.

Когда он из него высвободился, его силы засияли ослепительно ярко, и сестры застыли на месте.

Специализацией ведьмака была магия смерти.

Было невероятно, что он не смог определить свою Задачу, поскольку ведьмы его рода напрямую сталкивались с последствиями провала и невозможностью перейти в загробную жизнь.

– Пожалуйста, сюда, – наконец прошептала Беатрикс, указав рукой в сторону задней комнаты, из приоткрытой двери которой пробивался манящий свет свечей.

Не проронив ни слова, ведьмак последовал за сестрами. Он шел медленно, и могло показаться – если бы сестры не знали причины его прихода, – что даже неохотно.

– Пожалуйста, займите свое место. – Энн указала на один из четырех стульев, стоящих вокруг стола. – Прошу нас простить, но мы не знаем вашего имени. Совет дал нам не так много информации; уверена, это было сделано, чтобы уберечь нас от любых преждевременных предположений.

Когда ведьмак сел на указанное место, землистый аромат хризантем заполнил комнату. Запах был не сладким, но Энн тут же его распознала и подумала, что это странный выбор одеколона для столь сдержанного и серьезного человека.

– О, да, уверена, что причина в этом, – буркнула Вайолет себе под нос, заслужив быстрый тычок в спину от Беатрикс.

– Я готов сообщить все необходимые детали, – после секундного колебания кивнул ведьмак. Он снял очки и начал нервно протирать их свои платком. – Меня зовут Кроули. Капризиуз Кроули, впрочем, я прошу не использовать данное мне имя.

Сестер заинтересовало, с чем связана его просьба – с тем, что имя ему не нравилось, или с тем, что он бы предпочел не слишком уж с ними фамильярничать.

– Прежде всего, можем мы предложить вам чашечку чая? – спросила Энн, уже потянувшись к чайнику, стоявшему на тележке.

– О нет, – помотал головой мистер Кроули. – Я не люблю чай.

В комнате повисла неловкая пауза, и сестры попытались сдержаться и не посмотреть друг на друга глазами, полными ужаса, но у них ничего не вышло.

– Но, мистер Кроули, – наконец нарушила молчание Энн, – мы гадаем по чаю.

– Да, – кивнул ведьмак, потеребив золотое кольцо-печатку на левой руке и окидывая взглядом комнату, но избегая смотреть на полные отчаяния лица Куигли. – Я был несколько обеспокоен этим, когда увидел вывеску.

– Вы уверены, что проблема не в каком-то особом сорте чая? – уточнила Беатрикс, скептически относясь к тому, что кто-то может в принципе не любить чай.

– Вполне уверен, – ответил мистер Кроули.

– Что ж, чай, к счастью, не единственный наш вариант, – дипломатично заметила Энн, пытаясь направить сеанс в нужное русло.

Однако не было похоже, чтобы мистера Кроули это заявление успокоило.

– Мне бы не хотелось доставлять вам хлопоты, – произнес он, переводя взгляд на дверь.

– Совершенно никаких хлопот, – заверила его Энн, сбитая с толку поведением этого человека, но готовая продолжать, несмотря ни на что. – Прежде чем выбрать подходящий метод гадания, давайте уточним несколько деталей.

– Когда вы обратились к Совету со своей проблемой? – поинтересовалась Беатрикс в надежде разузнать, в какой момент ведьмак понял, что не завершил свою Задачу.

– Это не я к ним обратился, – ответил мистер Кроули, пыхтя от раздражения, – а моя семья. Они начали подозревать, что со мной происходит, и решили, будто оповестить соответствующие инстанции будет хорошей идеей.

– А когда вы поняли, что с вами происходит? – не унималась Вайолет и наклонилась вперед, отчего ведьмак принялся отодвигаться, пока не откинулся настолько, насколько позволял стул.

– О, полагаю, когда к моему дому начали слетаться во́роны. Они птицы настойчивые, и у меня ушло много времени, чтобы от них избавиться, – поделился мистер Кроули.

Сестры обменялись, как они надеялись, едва заметными озабоченными взглядами.

Вороны означали, что время ведьмака подходит к концу. Вероятно, к нему уже и Жнец наведывался. Он не доживет до конца года, что означало одно – у него осталось совсем немного драгоценных недель, чтобы определить свою Задачу, не говоря уже о том, чтобы ее выполнить. От этой мысли пальцы на ногах сестер напряженно поджались.

– Не хотите ли песочного печенья, мистер Кроули? – поинтересовалась Вайолет, принявшись размахивать тарелкой с угощением практически под самым носом гостя.

– Благодарю, – чинно ответил он, отворачиваясь, – но я должен отказаться. Моя семья держит меня на весьма строгой диете, поскольку они верят, что вскоре я навечно стану призраком.

– Полагаю, это вполне объяснимо, – с явным разочарованием произнесла Вайолет, откусывая кусочек печенья.

– Итак, прежде чем мы приступим, – не сдавалась Энн, надеясь начать сеанс как можно раньше. Очевидно, в случае мистера Кроули нельзя было терять ни минуты. – Можете рассказать нам что-нибудь о вашей ситуации, что кажется вам полезным? Что, по вашему мнению, являлось вашей Задачей, пока не начали проявляться знаки? У вас есть какие-нибудь мысли на этот счет?

Мистер Кроули минуту хранил молчание, но в конце концов произнес с некоторым колебанием:

– Я верил, что моя Задача – продолжить дело моего отца. И я успешно справился с ней... или думал, что справился.

– Не беспокойтесь, мистер Кроули, – поддержала его Энн. – Мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам разгадать вашу истинную Задачу.

Их гость, кажется, не оценил заявление Энн и ссутулился еще сильнее, будто надеялся, что это движение поможет ему исчезнуть. И после нескольких часов попыток заглянуть в будущее мистера Кроули, включающих несколько раскладов карт, вдыхание аромата сухих лепестков роз и даже общение с хрустальным шаром их прабабушки, Энн, Беатрикс и Вайолет тоже захотели раствориться. Знаки не собирались воедино, не складывались в цельное повествование, оставляя сестер с разрозненным набором предчувствий, между которыми было невозможно обнаружить связь. Казалось, что они пытаются собрать целую картинку из кусочков пазлов, которые они сгребли из разных коробок.

– Я ценю помощь, которую вы мне предлагаете, но, боюсь, уже близится время моей следующей встречи, – произнес мистер Кроули тем же вежливым, но твердым тоном, которым обращаются к продавцу в универсаме, если тот дольше необходимого заворачивает покупку.

– Это очень необычно, мистер Кроули, – с чувством отозвалась Энн, думая о том, что скажет Совет, когда узнает, что первая встреча не завершилась успехом. – На подбор подходящего способа гадания для клиента обычно уходит несколько минут, а не часов. Но я по-прежнему уверена, что мы сможем обнаружить вашу Задачу. Мы посвятим этому делу всех себя, уверяю вас.

Мистер Кроули только кивнул и начал подниматься со своего места, очевидно торопясь покинуть магазин.

– Завтра днем мы отправим к вам домой некоторые угощения, – сообщила Вайолет, помогая ведьмаку надеть пальто. – Их нужно будет употребить строго по инструкции, чтобы наша следующая сессия прошла успешно. Они должны посодействовать вам побольше узнать о своих подсознательных мыслях. После того как вы их съедите, вас могут посетить несколько странных сновидений, и вы должны будете записать в журнал все, что в них появится, – любые фантазии или насыщенные, эмоциональные образы.

– Да, эм... Я постараюсь, – с сомнением проговорил мистер Кроули. – Как я упоминал, моя семья держит меня на строгой диете.

Сестры не успели разъяснить ему, как важно следовать их указаниям, поскольку ведьмак выскользнул за дверь и торопливо пошел по улице, будто хотел поскорее оказаться как можно дальше от этой лавки.

– Как странно, – прокомментировала Вайолет, пока они наблюдали за ним через открытую дверь. – Может показаться, что он не хочет знать, в чем заключается его Задача.

– Быть того не может, Ви, – усмехнулась Энн. – Зачем кому-то обрекать себя на такую участь? Нет, очевидно, он просто нервничает из-за всего происходящего.

– Быть готовым ко всему – предмет гордости ведьм, имеющих дело со смертью. Уверена, это крайне позорная ситуация для него и его семьи, – добавила Беатрикс. – Нам нужно быть с ним более деликатными.

– А я и так деликатна, – подчеркнула Вайолет и закрыла дверь. – По крайней мере, деликатна настолько, насколько это возможно после дня, проведенного на ногах.

– Уже поздно, правда? – вздохнула Беатрикс, играя с цепочкой от очков.

Завтрашний день был единственным днем на неделе, когда двери «Лунного серпа» оставались закрытыми, но это не значило, что у Беатрикс не было планов.

– Полагаю, поздновато для отдыха в гостиной, – грустно протянула Энн, опустив взгляд на часы и начав перебирать в голове все, что ей нужно будет выполнить завтра утром. Она старалась давать сестрам и дому отдых в те дни, когда у них не было покупательниц, но кто-то все равно должен был позаботиться обо всех мелочах, которые откладывались всю неделю.

Поскольку Энн хотела сохранить крышу над их головами, она была только рада взять на себя дополнительны хлопоты, особенно если это поможет им противостоять проклятию. Но она не могла обходиться без сна, так что, как бы ей ни хотелось согреть ноги у огня и позволить мерной беседе сестер убаюкать ее, унося подальше от повседневных забот, она понимала, что этим вечером у нее не найдется времени на простые удовольствия.

У Вайолет тоже ныли кости, хотя она догадывалась, что ее тело не даст ей отдыхать слишком долго, если она отправится в кровать.

– Как думаете, Совет разозлится, что сегодня мы не смогли определить Задачу мистера Кроули? – спросила Беатрикс, когда они направились к лестнице.

– Вряд ли они будут довольны, – честно ответила Энн. – Но определить Задачу ведьмы не так-то просто. Сомневаюсь, что даже городской Провидице удалось бы во всем разобраться за один сеанс, так что едва ли они будут удивлены.

– В следующий раз будет лучше, – уверенно кивнула Беатрикс, надеясь завершить день, полный разочарований, чем-то обнадеживающим.

– Я в этом не сомневаюсь, – поддержала Вайолет, прильнув к сестрам, чтобы напоследок их обнять.

Когда Куигли пожелали друг другу доброй ночи и поднялись по ступенькам к своим кроватям, они смогли оставить некоторые из своих забот на первом этаже и соткать покрывало из самых радужных мыслей о будущем.

Но, несмотря на то что на какое-то время они притворились, будто не замечают нарастающую тревогу, дом так просто было не обмануть. Он чувствовал их беспокойство и знал, что источник его свой у каждой сестры. Испустив дрожащий вздох, от которого затряслись ставни, дом приготовился отдыхать и погрузился в беспокойные сны о том, что могут принести грядущие дни.

Глава восьмая

Сердце

Предвещает скорую, внезапную и волнующую встречу

Вайолет несли вперед не столько ноги, сколько ее уши. Радостная мелодия из цирка напевала ей всю неделю, наполняла ее сны ароматом карамельных яблок, попкорна и древесных опилок.

Каждую ночь она ждала, что провалится в сон в ту же секунду, как ее голова коснется подушки. С тех пор как они узнали о проклятии, Вайолет проводила каждую минуту вечернего времени, копаясь в стопках памятных вещей и грудах семейных реликвий. Передвигаться между железными столбиками кровати и дубовыми сундуками было делом, требующим усилий, и к тому времени, как она смывала пыль и грязь с рук и лица, ее мускулы наливались такой тяжестью, что погружение в крепкий сон казалось неизбежным.

Но та мелодия застряла в ее мыслях, кружась как игрушечная карусель, которую Вайолет так небрежно скинула на пол.

Ночь после их катастрофы с мистером Кроули была еще хуже, поскольку у Вайолет не было времени довести себя до состояния физического изнеможения на чердаке. Все ее мысли и мышцы были натянуты как струна, и единственным лекарством могла стать полночная прогулка.

Сначала она шла по знакомой дороге к рынку, палатки на котором уже были плотно закрыты на ночь. Но чем дальше она шла, тем больше курс Вайолет смещался к озеру, и ее шаги сливались воедино с ритмом мелодии, которая днями танцевала в ее голове. Казалось, даже уличные фонари мигают в такт, поддаваясь общей гармонии беззвучной, но ощущаемой глубоко внутри песни.

И когда она наконец завернула за угол, за которым открывался вид на пристань, Вайолет поразило зрелище, вынырнувшее из темноты.

Цирковой шатер опоясывали гирлянды красных и белых бумажных фонариков, а большая толпа зрителей бродила меж уличных палаток и окружала билетную кассу, страстно желая занять лучшие места на представлении, которое вот-вот должно было начаться. Под полной луной цирк приобрел фантастический вид, переливаясь на фоне ночного неба, подобно полуночному миражу.

– А что здесь такое? – ступив на территорию цирка, услышала Вайолет вопрос случайной прохожей.

– Полуночное представление, моя милая леди! – ответил громкий жизнерадостный мужчина в разноцветном лоскутном костюме. Его голос был таким выразительным, что слова звучали будто песня. Он был очень круглый и носил высокую замасленную шляпу, но источал уверенность, словно владел секретом, способным изменить мир к лучшему. В руке он держал бобину с билетами, как лассо, способное заарканить любого, кто посмеет подойти слишком близко.

– А оно скоро начнется? – поинтересовалась Вайолет, делая шаг к мужчине.

– Весьма и весьма скоро! – отозвался он, и его пальцы тут же принялись отрывать билет. – Все начнется ровно в двенадцать, а это уже через несколько минут. Советую поспешить и занять местечко.

Вайолет сказала себе, что лучше всего развернуться и прямо сейчас пойти домой. Она не могла провести остаток ночи, наслаждаясь цирковым представлением, когда ей стоило разбирать вещи на чердаке.

Тем не менее она обнаружила, что тянется к сумке.

– Боже мой, – ахнула Вайолет, осознав, что она не позаботилась взять с собой кошелек и в карманах ее платья не завалялось ни единой монетки.

– В чем дело? – спросил билетер. Его кустистые брови озабоченно сдвинулись.

– У меня с собой совершенно нет денег, – пояснила Вайолет. – Я планировала лишь ненадолго выйти на улицу.

Билетер кивнул и хотел уже было отойти, но, судя по всему, заметил кого-то за плечом Вайолет и тут же вернулся.

Она повернула голову, чтобы разглядеть, кто мог за ней стоять, но все, что Вайолет успела заметить, – фалды пальто мужчины с темными кудрями, который быстро растворился за углом шатра.

Билетер быстро огляделся, дабы убедиться, что рядом нет никого, кто мог бы их услышать, а затем придвинулся ближе и прошептал:

– Возьмите. Заплатите, когда придете в следующий раз.

– Я не могу, – выпалила Вайолет. – Я вообще не уверена, что приду еще раз.

– Что-то подсказывает мне, что придете, – уверенно произнес билетер и подмигнул ей. – А теперь идите, пока нас никто не увидел.

Слова нового отказа уже крутились на языке Вайолет, но прежде чем они успели сорваться с губ, ее рука взметнулась сама по себе и схватила полоску красной бумаги.

– Спасибо, – вместо этого сказала она и улыбнулась, на что билетер улыбнулся ей в ответ и слегка приподнял цилиндр.

– Смотрите, не упустите хорошее местечко, – напомнил он, а затем развернулся на каблуках и пошел к ближайшей группке людей, приближавшихся к огням, подобно мотылькам, слетающимся на пламя.

Откинув полог шатра, который был плотно задернут, а не поднят, чтобы случайно не продемонстрировать, что поджидает внутри, Вайолет зашла за красно-белую ткань и оказалась во сне наяву.

Манеж кольцом обхватывали высокие канделябры, изливавшие свет на трибуны и бросавшие на шатер пляшущие тени. Вайолет не стала разглядывать прочих зрителей, но по теплу, которое излучали их тела, и приглушенной, звучавшей отовсюду болтовне она поняла, что почти все места заняты. Пламя свечей время от времени отражалось в их глазах, устремленных на манеж, на пару акробатов, исполняющих медленный танец с бенгальскими огнями, которые оставляли причудливые формы на внутренней стороне век Вайолет, когда она моргала.

Она наблюдала, как их тела скручиваются в немыслимые позы, и искры выхватывают их фигуры из темноты в самые неожиданные моменты, подчеркивая странные, но при этом элегантные изгибы их тел.

Но тут бенгальские огни и канделябры внезапно погасли, весь свет словно потушили в одно мгновение невидимой рукой.

Толпа загалдела в предвкушении, и Вайолет пошатнулась, пробираясь к пустому месту в первом ряду. На несколько мгновений шатер был окутан тьмой и наполнен лишь гудением ошеломленных зрителей, но затем зазвучала уже знакомая мелодия, начавшаяся мягче шепота, а потом плавно перешедшая в другую, напоминающую Вайолет о ленивых летних вечерах, едва заметно перетекающих в сумерки.

А затем в самой верхушке шатра что-то открылось, позволяя идеальному кругу лунного света озарить темноту. Он высветил мужчину, свисающего с трапеции, медленно дрейфующей над землей. И хотя он не висел вверх тормашками, умиротворенное выражение исполнителя напомнило ей о Повешенном, фигуре с карты таро, в промежутке между событиями ожидавшей начала следующей главы. Пряди блестящих черных волос и блестки на костюме цвета оникса ловили лунный свет, создавая впечатление, будто он весь покрыт каплями полуночного дождя.

Кожи Вайолет коснулось тепло, когда она вглядывалась в него, парящего в воздухе. Он завораживал, как метеоритный дождь, и пока она смотрела на него, глаза мужчины скользнули вниз и, казалось, встретились с ее глазами. И хотя Вайолет убеждала себя, что он никак не мог увидеть ее в тени, от того, как его губы изогнулись в игривой улыбке, она почувствовала, будто он смотрит на нее и только на нее.

Но, прежде чем она успела еще больше раствориться в темноте, мужчина грациозно растянулся на перекладине и стал напевать песню, которая вплеталась в уже звучавшую мелодию, и звук притягивал ее внимание еще сильнее.

Его голос звучал низко и хрипло, будто он пел, сидя на краю окна, где хотел остаться один, никем не потревоженный, но тихая манера его пения заставила зрителей податься вперед в желании уловить каждое слово.

Когда ноги мужчины коснулись опилок и он прошептал финальные слова своей песни, десятки канделябров, подвешенных под самым куполом шатра, внезапно ожили, демонстрируя всю актерскую труппу. Они стояли неподвижно, будто застыв на месте в самый фантастический момент своего выступления.

Вайолет почувствовала, как ее сердце сделало паузу, стараясь подстроиться под странный сдвиг во времени, который разыгрывался прямо у нее на глазах.

Но затем музыка вновь изменилась, все так же искусно набирая темп, и один за другим цирковые актеры вернулись к жизни, словно статуи, вырвавшиеся на свободу из своих бронзовых и гипсовых цепей.

Жонглер, как заржавевший заводной солдатик, размял ноги и принялся подбрасывать свой реквизит в воздух. Толпа ахнула, когда края его булав зажглись пламенем, а он продолжил выступление, будто огонь находился в пятнадцати метрах, а не почти у его лица.

Когда самая последняя из булав вспыхнула светом, группа артистов, висевших на лентах, соскользнула вниз по струям медного шелка, вальсируя с тканью. Нижние края их лент вскоре тоже загорелись, и они вскарабкались по лентам вверх и перепрыгнули на новые ленты, появившиеся как раз в тот момент, когда они уже почти добрались до потолка.

Как только их руки ухватились за ожидавший их шелк, стайка балерин в облаках золотого тюля встрепенулась, просыпаясь ото сна, и начала парить по манежу. Когда они сделали полный круг, напольные канделябры вспыхнули, и остальная часть артистов потянулась и начала демонстрировать свои таланты.

Шатер представлял собой лоскутное одеяло из блесток, песен и невообразимых чудес, какие Вайолет обычно наблюдала в своих самых ярких снах. Ее взгляд беспокойно порхал от укротителя львов к акробатам, от акробатов к кукольнику, и снова, и снова, и снова, не желая пропустить ни единой сцены.

Но она заметила, что ее глаза всегда возвращаются к мужчине с лукавой ухмылкой, который парил под куполом, пролетая сквозь кольца огня с легкостью ребенка, неторопливо качающегося на качелях.

И хотя его выступление было не таким нарочитым, как у иллюзиониста, превращавшего лягушек в ночные цветы, или у жонглера, чьи дубинки вычерчивали огненные спирали в тени, в его движениях сквозила спокойная, сдержанная грация, заставляя взгляд Вайолет удержаться на нем на несколько мгновений.

Музыка понемногу угасала, оставляя достаточно пространства для того, чтобы можно было расслышать один-единственный мягкий голос среди щелчков бенгальских огней и треска пламени.

– Теперь мы приглашаем публику присоединиться к нам на манеже! – воскликнула самая крошечная из балерин, и ее объявление песней ветра разнеслось по шатру.

Толпа зашумела, людям явно не терпелось встать и приблизиться к неземным созданиям, что пленили их, но они боялись огня, который мог охватить полы их фраков и подолы нижних юбок.

Как будто отвечая на нервозность, охватившую толпу, пламя, танцевавшее по бокам декораций, утихло и появилось вновь – уже в канделябрах, расставленных по краям манежа. Артисты теперь двигались в море теней, темные очертания их фигур выделялись пятнами в свете мерцающих свечей.

– Не стесняйтесь, дамы и господа, – вновь произнесла танцовщица, хотя теперь, в свете огня и луны, Вайолет не могла разглядеть ни ее, ни прочих балерин.

Ободренные опустившимися на манеж тенями и атмосферой таинственности, сгустившейся в шатре, зрители начали подниматься со своих мест и двигаться к центру. Они не спешили, подобно нетерпеливым детям, но вместо этого шли медленной и несколько нетвердой походкой лунатиков, плывущих сквозь особенно сладостный сон.

Вайолет обнаружила, что делает то же самое, поднимаясь с деревянной скамейки. Ее будто тянуло к центральной части шатра.

Неуверенная, куда идти, но настроенная стать частью хаотичной красоты, она бродила по шатру, останавливаясь то тут, то там, когда вдруг ловила краем глаза фигурку танцовщицы, кружащейся в лунном свете, или чувствовала, как тыльной стороны ладони касается мех животного.

И где-то между жонглером и стайкой балерин у Вайолет появилось внезапное сильное желание посмотреть наверх.

Когда она подняла глаза к куполу шатра, то поняла, что стоит прямо под воздушным гимнастом с игривой улыбкой и смеющимися глазами. Он был в середине своего полета, и его перекладина висела так низко к земле, что Вайолет подумала: он сейчас врежется прямо в нее.

Подняв ладони, чтобы защититься от удара, Вайолет ощутила, как пара сильных рук обхватывает ее протянутые запястья, и поняла, что ее оторвали от опилок. От резкого движения с ее головы слетела фиолетовая ленточка, зацепив несколько заколок, и она почувствовала, как волосы тяжестью легли на ее плечи и рассыпались по спине.

Она вскрикнула, но ее визг утонул в музыке и одобрительных аплодисментах толпы внизу. В поисках какой-то опоры в этом водовороте ужаса она сильнее впилась в руки мужчины и заскребла по ткани его костюма. Когда она прижалась лицом к его предплечью, ее нос уловил амбре из горячего дыма и свежего вечернего ветерка.

Но внезапно она снова села прямо, и перекладина под ней стала очень устойчивой и начала медленно подниматься к куполу шатра, будто кто-то на стропилах подтягивал ее вверх. И когда Вайолет открыла глаза, то снова обнаружила перед собой пару смеющихся темно-карих глаз.

– Что ты о себе возомнил? – прошипела Вайолет, вцепившись в веревку и отстраняясь от очаровательного спутника в надежде увеличить расстояние между ними. Она отказывалась вести себя так, будто они случайно столкнулись на балу и собирались вежливо представиться друг другу. Сейчас ее страх уступил место жажде взять в свои руки ситуацию, в которую она попала. – Я могла погибнуть, болтаясь на такой высоте!

К ее удивлению, озорной незнакомец не был застигнут врасплох вспышкой Вайолет. Вообще-то, он даже будто радовался ей, и его ухмылка стала только шире.

– Мое имя Эмиль, – представился он. Их лица были так близко, что Вайолет не могла не заметить, как улыбка смягчает черты его лица. – А ты не скажешь мне свое?

– Зачем ты меня сюда затащил? – снова вспыхнула Вайолет, игнорируя его вопрос и радостный блеск, от которого засверкали его глаза.

– Ты хотела полететь, – безапелляционно ответил Эмиль, будто ответ был очевиден.

– Извини? – ахнула Вайолет, взволнованная и сбитая с толку.

– Я наблюдал за тобой, – продолжил Эмиль. – Твои ноги никак не хотят оставаться на земле.

Тот факт, что Эмиль так пристально следил за ней, должен был смутить Вайолет, но вместо этого она с изумлением поняла, что ей приятны его слова. И это осознание лишь подбросило дров в пламя ее раздражения.

– Но это не значит, что я хотела, чтобы меня над ней подвесили, – взъелась Вайолет. Она нашла в себе силы посмотреть на стоящие внизу фигуры, и ее дыхание на секунду сбилось. От открывшейся картины она еще сильнее схватила веревку.

– Но ты хочешь! – воскликнул Эмиль. – Я такой же. Там, внизу, где все так спокойно, покоя нам не найти. Наше спокойствие в возможности двигаться свободно.

С этими словами он выкинул вперед ноги, отчего перекладина начала раскачиваться вперед и назад, будто они сидели друг подле друга на крыльце на веранде, а не висели на опасной высоте над толпой.

Движение застало Вайолет врасплох, и, поддавшись импульсу, она прижалась к Эмилю и спрятала лицо у него на груди. Она никогда не находилась так близко ни к кому, если не считать ее сестер, и все же любопытство и безошибочное чувство, будто она давно его знает, взяли над ней верх, стоило ее щеке коснуться изгиба его шеи и когда она ощутила на своей пояснице его руку, пытавшуюся поддержать ее на качающейся перекладине. От близости его теплой кожи волна жара прокатилась от основания ее позвоночника вниз, до кончиков пальцев ног, и те тут же поджались в ботинках.

Шокированная такой реакцией, Вайолет оттолкнула Эмиля настолько, насколько осмелилась. Она все еще цеплялась за его предплечье, а его свободная рука уверенно обхватывала ее талию, но теперь между их телами появилась пара сантиметров, достаточных для Вайолет, чтобы глубоко вздохнуть.

– Видишь, – сказал Эмиль, продолжая раскачивать перекладину вперед и назад. – Мы одинаковые.

Вайолет посмотрела на свои ноги и поняла, что подсознательно начала раскачивать ими в такт его движениям, будто она не была до смерти напугана мыслью о возможном падении на землю.

Злясь на свое тело за то, что оно, казалось, начинает чувствовать себя все более и более комфортно, паря под самым куполом шатра рядом с очаровательным незнакомцем, Вайолет сделала все от нее зависящее, чтобы ноги остановились, несмотря на свое желание двигаться. Но они все равно подергивались, не желая оставаться на месте.

– Опусти меня на землю, – потребовала Вайолет.

– Если ты этого хочешь, – пожал плечами Эмиль и поднял палец, показывая его кому-то, кто скрывался в тени.

Перекладина начала опускаться к земле, ее движение было ровным, но достаточно быстрым, чтобы Вайолет вновь незаметно для себя прильнула к Эмилю, да так близко, что почувствовала щекой его улыбку.

– Так ты не скажешь мне свое имя? – спросил Эмиль, когда они опустились в толпу прыгающих балерин и акробатов с бенгальскими огнями. Вайолет почувствовала, как его пальцы едва заметно сдавили плавный изгиб ее талии, будто он не планировал отпускать ее, пока она ему не назовется.

Но как только их ноги коснулись древесных опилок, он ослабил хватку, предоставляя Вайолет необходимое пространство, чтобы она могла спуститься с перекладины на землю.

– Совершенно точно не скажу, – ответила Вайолет, вытирая ладони о подол своего платья, словно это движение избавило бы ее от мурашек, которые забегали по ее коже, стоило ему заговорить. – Ты не имел права выкидывать такой трюк, и я не стану тебя за это награждать.

– Значит, мне придется придумать, как я буду тебя называть, – произнес Эмиль, игриво нагнувшись вперед на перекладине так, что их губы внезапно оказались на расстоянии одного дыхания.

– Не думаю, что это потребуется, учитывая, что мы с тобой больше никогда не увидимся, – фыркнула Вайолет, но не сдвинулась, не желая быть первой, кто отступит.

От этих слов Эмиль усмехнулся, и жар его дыхания затанцевал на ресницах Вайолет. И она снова ощутила аромат дыма. Вайолет буквально чувствовала, как кровь приливает к ее щекам.

– Что? – спросила Вайолет, раздраженная его нескрываемым весельем.

– Ты вернешься, – пояснил Эмиль. В его тоне было столько же твердости и уверенности, как и в голосе Вайолет, когда она читала чье-то будущее.

– Ты не можешь этого знать, – пробормотала Вайолет.

– Но я знаю, – усмехнулся Эмиль, и глаза его засияли от восторга.

Они застыли так еще на несколько мгновений, сцепившись в безмолвном поединке. И впервые Вайолет не была до конца уверена, что хотела в нем победить.

Где-то за ее плечом ударилась друг о друга пара тарелок, тут же возвращая ее к реальности.

Не утруждая себя словами прощания, Вайолет приподняла свои юбки и подбежала к пологу палатки так быстро, как только могла себе позволить в этих ботинках, лавируя в лабиринте лент и вальсирующих пар. Она даже не обернулась, чтобы проверить, смотрит ли он на нее, и ее шаги оставались столь же быстрыми и ровными, пока она не переступила порог «Лунного серпа».

От внезапного вторжения дом застонал, встряхнув занавесками на окнах и сдвинув их плотнее; так делает ребенок, чьи родители говорят ему, что настала пора просыпаться. Но он слишком устал, чтобы уделить особое внимание Вайолет, к чьим прогулкам посреди ночи в неподходящее время он уже привык.

Как можно тише Вайолет взлетела по лестнице, скинула свою мантию и скользнула в кровать, крепко закрыв глаза и приказывая телу спать.

И тело наконец послушалось; мышцы расслабились, позволяя ей провалиться в глубокую дрему.

Но в моменты между сном и явью Вайолет по-прежнему ощущала жар руки Эмиля на талии и привкус пепла на языке.

Глава девятая

Шляпа

Сигнализирует об успехе

Как только следующим утром первые лучи солнца погладили оконные стекла, Беатрикс на цыпочках спустилась по ступенькам, стараясь по возможности избегать самых скрипучих половиц. Она знала, какие места на лестнице наиболее опасны, но дом постоянно менялся и, что беспокоило даже больше, был склонен устраивать игры, когда кто-нибудь из Куигли пытался пройти в холл незамеченной. Будто молодому терьеру, ему нравилось с утра пораньше пощипать их за пятки, надеясь приковать к себе их внимание после часов сонного безмолвия.

К удаче Беатрикс, дом был сосредоточен на первых тюльпанах, расцветающих в саду, и решил ее пропустить. Его все еще терзало беспокойство, просочившееся в его половицы из-за разговора сестер вчерашним вечером, но с ярко-желтыми и оранжевыми лепестками было так приятно работать, что он предпочел отвлечься еще ненадолго.

Хотя сестры были ранними пташками (Беатрикс – по естественной склонности, Энн – по необходимости, а Вайолет – по чистому убеждению), сейчас все равно было сильно раньше, чем они обычно просыпались в единственный день, когда двери «Лунного серпа» оставались закрытыми.

Но это утро не было обычным, и у Беатрикс имелось особое дело, которое ей предстояло выполнить, прежде чем ее сестры проснутся.

Сунув руку в перчатке в карман, Беатрикс проверила, что письмо от издательства по-прежнему на месте. Всего через два дня после того, как она отправила ответ, в почтовый ящик пришло другое письмо, в котором мистер Стюарт подтверждал дату и время их встречи.

За прошедшую неделю она так много раз почти отказалась от этой задумки, что мусорная корзина в кабинете переполнилась разорванными в клочья листами почтовой бумаги с извинениями. Но каждый раз, когда она брала перо и начинала писать: «С глубочайшим сожалением сообщаю, что вынуждена отменить...», дневник ее матери начинал дрожать, отвлекая ее от тревоги, клубившейся в груди, и направляя его на какой-то небольшой фрагмент записей, вызывавших улыбку на ее лице.

Когда Беатрикс накинула на плечи мантию и вышла на холодный утренний воздух, она попыталась сосредоточиться и вспомнить слова, что всплывали на страницах дневника. И хотя он никогда не раскрывал больше одного абзаца за раз и перескакивал с места на место, не соблюдая хронологии, он идеально сохранил материнский голос. Потихоньку Беатрикс начала вспоминать, каково это было, когда Клара была рядом и могла сжать ее в теплых объятиях и сказать, чтобы она не боялась худшего исхода.

Она практически чувствовала руки матери на своих плечах, выйдя из трамвая и обнаружив себя перед фасадом внушительного кирпичного здания с надписью «Донохью & Компания», выгравированной над его дверями.

Казалось, на нее уставились сотни стеклянных окон, и Беатрикс не была уверена, осуждал ли этот взгляд или приглашал зайти. Из-за них она почувствовала себя маленькой и несущественной, и страх связал ее живот в узел.

Но слова, возникшие в дневнике, – в этих карих глазах таится целый мир, полный чудес, – придали Беатрикс достаточно уверенности, чтобы потянуть тяжелую деревянную дверь и юркнуть внутрь.

Сделав глубокий вдох, она окинула взглядом лобби, в котором было полно столов, но совершенно не оказалось людей, не считая одинокой фигуры, сидящей в дальнем конце комнаты.

Подойдя ближе, Беатрикс заметила, что молодой мужчина был худощав и выглядел усталым, вероятно, из-за того, что работал всю ночь напролет или прибыл сегодня слишком рано. Его волосы были чуть длиннее, чем предписывала мода, а резкий изгиб шеи говорил о привычке часами напролет склоняться над письменным столом.

Беатрикс направилась в его сторону. Он смотрел на стопку бумаг с особой сосредоточенностью, но стоило ему заслышать ее шаги, как он тут же поднял на нее полный удивления взгляд.

– Здравствуйте, – произнес он дружелюбно, хотя его голос охрип от недосыпа. – Чем могу помочь?

– Я пришла на встречу с мистером Стюартом, – тихо ответила Беатрикс, проклиная себя за шепот, когда ей нужно было произвести хорошее впечатление. Опустив взгляд на стол, она заметила небольшую металлическую табличку, погребенную под перевернутыми книгами и стопками страниц, которая гласила: «Ассистент редактора».

– Мисс Куигли? – уточнил он, и его глаза слегка расширились.

– Да, – кивнула Беатрикс, от волнения стиснув пальцы.

– Чудесно! – воскликнул он, отодвигаясь от стола в таком порыве, что стопка его бумаг полетела на пол. – Не могу выразить, как сильно я... то есть мы... мечтали встретиться с вами вживую.

Ошеломленная этим неожиданным восклицанием, особенно от кого-то, кто выглядел таким обессиленным всего секунду назад, Беатрикс отступила на шаг.

– О, – наконец выдавила он, – надеюсь, я не слишком рано.

Ассистент проследил за ее взглядом, окидывающим пустую комнату.

– Совсем нет, – быстро сказал он, совершенно очевидно стараясь ее переубедить. – Мистер Стюарт всегда предпочитает говорить с самыми важными авторами до того, как придут другие, когда здесь тихо и можно сосредоточиться.

Эти слова заставили Вайолет замереть. Здесь закралась какая-то ошибка? Разумеется, редактор не мог считать ее хоть сколько-нибудь важной, не тогда, когда он прочел всего одну из ее коротких историй.

– Дайте мне минуту, я сообщу мистеру Стюарту, что вы прибыли, – добавил мужчина и прошаркал по коридору.

Беатрикс слышала, как он ускорил шаг, стоило ему выйти из ее поля зрения.

Все это было действительно странно.

– Она здесь?! – разнесся по коридору громкий голос. – Почему ты мне не сказал?

Беатрикс взяла себя в руки, услышав, как дверь с грохотом захлопнулась, а затем раздались приближающиеся шаги.

Наконец крепкий мужчина вышел из коридора со следующим за ним по пятам ассистентом. Беатрикс могла только предполагать, что человек, несущийся к ней, был мистером Стюартом, ответственным редактором. Он снял свой пиджак, отчего создавалось впечатление, будто его день с самого утра оказался слишком занятым, чтобы выдержать дополнительный слой одежды. На нем тоже была пара небольших очков, которые каким-то образом делали его лицо только круглее, и его брови сдвинулись на переносице, будто пытались удержать линзы на месте.

– Мисс Куигли! – взревел он громовым голосом, подходя прямиком к Беатрикс, крепко хватая ее руку и пожимая ее так неистово, что она забеспокоилась, не соскользнут ли ее очки с носа от этого движения. – Передать не могу, как я счастлив встретиться с вами лично, – произнес мистер Стюарт, тряся ее руку. – Пожалуйста, пройдемте сюда, прямо сюда.

Вся троица в вихре шумных приветствий и комплиментов проследовала к одному из личных кабинетов дальше по коридору.

Наконец Беатрикс обнаружила, что сидит напротив мистера Стюарта, которому, чтобы они могли поговорить друг с другом через стол, пришлось отпихнуть несколько стопок бумаги в сторону.

– Мисс Куигли, я должен сказать вам, что обычно я очень щепетилен, когда дело касается отбора новых авторов, – начал мистер Стюарт. – Бедный Дженнингс расскажет вам, сколько материалов мы отклоняем каждый год. Именно он первым читает все работы, и позвольте сказать, бо́льшая их часть оканчивает свою жизнь в мусорной куче.

Ассистент одарил Беатрикс застенчивой улыбкой, и она удивилась, обнаружив, что хочет ему ответить. Но, прежде чем ее губы успели изогнуться, голос мистера Стюарта вернул ее внимание.

– «Донохью & Компания» занимаются издательским бизнесом уже очень давно, – продолжил мистер Стюарт. – У нас есть офисы по всей стране, а кроме того, имеется лондонский филиал. Наши ожидания небывало высоки, и мы согласны лишь на лучшее из лучшего.

Слова вылетали изо рта мистера Стюарта с такой скоростью, что Беатрикс было сложно уследить за ходом разговора или предугадать, куда тот приведет.

– Но в тот момент, когда мои глаза опустились на первые страницы вашей истории... – Здесь мистер Стюарт сделал паузу, то ли чтобы вдохнуть, то ли чтобы позволить себе на мгновение погрузиться в воспоминания. – Я не мог ее отложить! За все мои годы здесь я никогда так не реагировал. Был заинтересован – о да, я был заинтересован. Даже увлекался до такой степени, что у меня появлялась нужда быстро дочитать текст, чтобы узнать концовку. Но с вашей историей... Я не мог найти в себе сил отложить ее – буквально не мог! Бедный Дженнингс расскажет вам, как я сидел в этом кресле весь остаток дня, перечитывая ее и наслаждаясь каждым словом. И все это в ущерб другим встречам в тот день, а этого никогда не случалось за все мое время работы здесь!

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Стюарт, – выдавила Беатрикс, слегка озадаченная энтузиазмом редактора. Разве она не должна была страдать по милости безжалостных издателей? Где скрывалась калечащая боль отказа и провала, которая, по ее убеждению, возникнет после того, как ей впервые придется проявить покорность? Казалось, будто она спала и преспокойно бродила по фантазии, состоящей их ее самых смелых надежд и ожиданий.

Но замешательство и недоверие вскоре затмили восторг, и она поняла, что ей приходится стискивать руки в кулаки, чтобы не захлопать.

– А ведь вы пока даже не дали нам свой роман, – не унимался мистер Стюарт.

От этих слов Беатрикс застыла.

– Роман? – ошеломленно переспросила она.

– Разумеется! – возопил мистер Стюарт. – Ваша работа захватывает дух, и я ожидаю, что наши читатели проглотят ее тут же, как мы напечатаем ее в нашем ежемесячнике. Но в наши дни люди жаждут романов! И как только они распробуют вкус вашего стиля, они потребуют большего. Расскажите мне, у вас уже есть идея для книги?

– Ну, – отозвалась Беатрикс. Ее разум мгновенно заполонили все запутанные сюжетные линии, которые она набросала в своей тетради. – Да, полагаю, что есть.

– Тогда я его хочу! – воскликнул мистер Стюарт, ударив ладонью по столу и заставив Беатрикс подскочить. – И я готов щедро вам заплатить.

Когда он озвучил Беатрикс конкретную сумму, над которой раздумывал, ее челюсть упала.

– Вы готовы заплатить мне столько? За книгу? – ахнула она, и ее голос прозвучал едва громче шепота.

– Это только аванс, – добавил мистер Стюарт. – Когда вы предоставите рукопись, мы сможем обсудить отчисления. Но я могу понять, когда передо мной стоящая вещь, мисс Куигли, и я не намерен допустить, чтобы вас перехватил другой издатель.

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Стюарт, – вновь пробормотала Беатрикс, по-прежнему слишком озадаченная, чтобы сказать что-то еще. Мистер Стюарт продолжил громогласно разглагольствовать о сроках и продвижении, но мысли Беатрикс вернулись к ее тетради. В ней было зернышко сюжета, к которому она то и дело возвращалась, и она задумалась: возможно, стоит позволить своим героям выйти за рамки короткого рассказа.

– Конец сентября – лучшее время для начала работы над публикацией, – произнес мистер Стюарт, возвращая внимание Беатрикс к настоящему.

– Прошу прощения? – уточнила Беатрикс, не совсем понимая, что он имеет в виду.

– Срок сдачи черновика, – ответил мистер Стюарт. – К тому времени мне бы хотелось иметь у себя весь роман целиком. Как будете заканчивать главы, приносите их к нам в офис, чтобы мы с Дженнингсом могли отслеживать ваш прогресс.

– Сентябрь? – выдохнула Беатрикс, встревоженная мыслью о необходимости написать целую книгу за это время.

– Это проблема? – уточнил мистер Стюарт, и его кустистые брови озабоченно сдвинулись.

– Нет-нет, – быстро произнесла Беатрикс, переживая, что из-за ее колебаний мистер Стюарт пересмотрит свое предложение. – Я могу это сделать.

– Великолепно! – заключил мистер Стюарт, хлопнув в ладоши, вскочил со стула и начал подгонять Беатрикс и Дженнингса к двери. – Не могу дождаться, когда увижу первую главу. А теперь просто сосредоточьтесь на том, чтобы книга увидела свет. В конце концов, весь мир ее ждет!

На этом он с силой захлопнул дверь, оставляя Беатрикс в коридоре наедине с Дженнингсом и вихрем мыслей.

– Не обращайте на него особого внимания, – подал голос Дженнингс, когда Беатрикс перевела дыхание. – Мистер Стюарт немного напоминает бульдога, но никто так не выполняет свою работу, как он.

– Ему правда так понравился мой рассказ? – поинтересовалась Беатрикс, когда они направились в лобби, которое начало заполняться по мере того, как работники приступали к делам.

– Он в восторге от него, как и я, – ответил Дженнингс. – Ваша работа... ну... прежде мы ничего такого не видели.

– Так вы действительно прочли мою историю? – спросила Беатрикс, и ее глаза округлились от удивления.

– Начнем с того, что именно я показал ее мистеру Стюарту, – сообщил Дженнингс.

Не зная, что еще сказать, Беатрикс просто кивнула, несколько сбитая с толку тем, что люди начали читать и делиться ее творчеством.

– Пожалуйста, не стесняйтесь дать мне знать, если я могу быть чем-то полезен, – сказал Дженнингс, открывая Беатрикс входную дверь и протягивая руку, чтобы нежно пожать ее пальцы на прощание.

– Спасибо, мистер Дженнингс, – молвила Беатрикс. – Я ценю вашу поддержку.

– Оказать ее очень легко, – отозвался Дженнингс. – Вам и правда есть чем поделиться с миром.

Взволнованная комплиментом, Беатрикс почувствовала, как краска разливается по ее щекам.

– Хорошего вам утра, – выдавила она, а затем быстро развернулась и вышла на тротуар.

Пока Беатрикс шла по кварталу, она отчитывала себя за столь глупое поведение. В конце концов, профессиональные авторы не становятся цвета спелой клубники, когда кто-то хвалит их работу. Но идя вниз по улочке к трамвайным путям, которые должны были привести ее обратно в «Лунный серп», она прекратила прокручивать в голове все, что сказала в «Донохью & Компании», и начала думать кое о чем совершенно другом – о первых строках своего романа.

Глава десятая

Лестницы

Сигнализируют, что вы, вероятно, приближаетесь к цели

Когда Энн проснулась от металлического дребезжания канистр в фургоне молочника, у нее было очень четкое представление о предстоящем дне. Утро пройдет так: она поможет дому начистить до блеска набор серебряных ложек, которые требуют особого внимания, поскольку на крошечных фазах луны, вырезанных на их ручках, иногда оставалось немного полироли. Затем она напишет специальное меню на неделю на бумаге, украшенной нарциссами и гиацинтами. А после, если ей удастся исправить тот беспорядок, что устроила Вайолет на полках с банками, и если она запишет, что закончилось в кладовой, то сможет посвятить остаток дня задаче, которую она всегда оставляла напоследок, потому что та была самой интересной, – экспериментам с новыми зачарованными чайными смесями.

Хотя Вайолет и Беатрикс помогали готовить волшебные смеси, когда они только открыли магазин, Энн постепенно взяла эту задачу в свои руки. Беатрикс всегда была слишком педантична, несмотря на то что сам день мог располагать к внесению незначительных изменений. Ее страх совершить ошибку не позволял ей ни на шаг отступить от рецепта, который ей давали. Вайолет, с другой стороны, вела себя слишком непредсказуемо, когда на нее возлагалась эта задача, и была готова бросить в смесь любое заклинание, пришедшее ей в голову, не заботясь о магической основе, способной связать все воедино. Но когда их делала Энн, смеси выходили идеально сбалансированными, сочетая в себе силу и сюрприз. Когда именно она смешивала чай, клиентки всегда становились гораздо более чуткими к себе и к чудесам лавки, так что эта ответственность превратилась в ее личную.

Сегодня она хотела создать смесь, которая поможет человеку, выпившему ее, вспомнить свою самую приятную весеннюю историю. И если ей удастся завершить свой список дел и проверить прогресс Вайолет и Беатрикс с поисками на чердаке и расшифровкой дневника их матери, Энн позволит себе роскошь позаниматься заклинаниями час или два.

При мысли о сестрах плечи Энн напряглись. С момента катастрофического визита мистера Кроули она только больше уверилась, что единственный способ победить проклятие – сопротивляться ему.

Грохот, разносившийся по чердаку каждую ночь, значил, что Вайолет прикладывает все усилия, чтобы исследовать дом на наличие дополнительных зацепок. Но никакие новые секреты не показывались из-под половиц, хотя она уже и начала их вскрывать, и Энн серьезно сомневалась в том, что когда-нибудь покажутся. Хотя дом иногда и терял особенно важные вещи, Клара Куигли совершенно точно этим не страдала. Вот почему она доверила шкатулку с бархатцами Кэтрин, и Энн, верившая, что из всей троицы она знала их мать лучше всех, была убеждена, что ничего полезного найти не удастся. И все же охота Вайолет за сокровищами занимала ее, и Энн была благодарна, что энергия сестры тратилась в зоне дома, которая была далеко от лавки на первом этаже.

С другой стороны, Беатрикс, кажется, делала успехи с материнским дневником. Когда сестры укрывались в своей гостиной на втором этаже после того, как «Лунный серп» закрывал свои двери, она рассказывала им о кратких фрагментах из прошлого, которые ей удавалось выманить на поверхность страницы. Энн и Вайолет нравилось слушать, как их мать пересказывает эпизоды из их детства, но у них возникало чувство, что в пересказах Беатрикс пропадало нечто важное. Слова, которые никогда не появлялись, стоило сестрам собраться вместе, всегда исчезали прежде, чем Беатрикс могла их им показать. Изначально Энн возлагала надежды на дневник, но теперь, слушая рассказы Беатрикс, ей казалось, что они нашли старую фотографию в глубине гардеробной – приятное отвлечение от складывания белья или поиска вещей, которые нужно починить, но в конечном счете никак не способствующее наведению порядка.

Сейчас лучший способ со всем справиться – удовлетворить Совет и держать магазин открытым. Энн верила, что этого хватит, чтобы сдержать проклятие и остаться вместе.

Ей просто нужно было найти способ немного склонить шансы в их сторону, а это значило, что необходимо добавить еще один пункт в ее список дел на день.

Легко ступая по коридору, Энн осторожно толкнула дверь в комнату Вайолет и увидела, как из-под одеяла выглядывают растрепанные кудри сестры. Уверенная, что она проспит еще час или два, Энн спустилась по ступенькам и прислонила ухо к двери кабинета и расслышала, как перо царапает бумагу. Очевидно, Беатрикс уже с головой ушла в свои собственные дела на день и не оторвется от них, пока запах обеда не просочится в коридор и у нее не заурчит желудок.

Довольная тем, что обе сестры при деле, Энн вошла в переднюю гостиную, откинула тяжелую штору и проскользнула в комнату для предсказаний.

И снова Табита растянулась на столе, посапывая, пока Энн зажигала свечи и пробегалась рукой по полкам, то и дело останавливаясь, чтобы погладить кожаный корешок книги или заглянуть в стеклянную баночку.

С той ночи, как она заметила знаки, кружащие на дне ее чашки, способности Энн продолжили расти. Как-то днем она уловила предсказание о будущем Вайолет в муке, которую та оставила на рабочей поверхности. Белые скопления формировали нечто, похожее на музыкальную партитуру. А когда Энн просматривала бухгалтерские книги и наткнулась на чернильный отпечаток пальца Беатрикс, ее оглушил тот же едкий запах, что просачивался с городских бумажных фабрик.

Однако она сдерживалась, не пытаясь заглянуть в собственное будущее. Мысль о том, чтобы впервые взглянуть за пределы существующей реальности, вызывала у Энн замешательство. Провидицам не положено читать свою судьбу, и для этого должны были быть причины. Сделать это значило нарушить правило.

Но Энн всегда знала, когда стоит отбросить сомнения и действовать, и этот случай не был исключением. Они провалились, даже пытаясь определить, какие способы гадания использовать в работе с мистером Кроули. Если она не воспользуется преимуществами всех имеющихся в распоряжении инструментов, у сестер не будет никакой надежды определить его Задачу и спасти лавку.

И если быть с собой до конца честной, Энн хотела понять хотя бы раз, каково это – быть безответственной.

Когда Энн подошла к хрустальному шару, она остановилась и поднесла свечу ближе, так что на его гладкой поверхности заплясали тени. Выдохнув воздух из легких, она закрыла глаза и начала избавляться от бесполезного мусора в своей голове. Это заняло некоторое время, пришлось отодвинуть мысли о меню и мешках с мукой, но когда Энн наконец смогла это сделать, она открыла глаза и всмотрелась в хрустальный шар.

Прошла пара мгновений, и неясные завихрения в центре сферы начали принимать форму, сливаясь воедино и создавая целостный образ. Энн знала, что, должно быть, заглядывает в ближайшее будущее, речь шла скорее о минутах, чем о месяцах и годах, потому что изображение оказалось резко очерченным по краям.

Энн увидела саму себя, вглядывающуюся в шар, но с другой перспективы, будто кто-то смотрел на нее из дверного проема. Подавив желание повернуться и убедиться, что она одна в комнате, Энн не сводила глаз с хрустального шара. А затем она увидела, как ее миниатюрная копия развернулась и потянулась к металлической коробке, стоявшей на полке справа. Прищурившись, Энн придвинулась ближе, чтобы разглядеть, на что похожа жестянка, но успела лишь заметить крошечные вспышки оранжевого и желтого, прежде чем видение растворилось.

Когда Энн убедилась, что изображение в хрустальном шаре не вернется, она подошла к стене с жестяными коробками, банками и пучками трав. Ее взгляд метался по полкам, рассматривая все возможные варианты, но остановился на металлической коробочке с крошечными маргариткам, нарисованными по бокам. Энн поднесла ее к носу и уловила легкий аромат сухой земли и солнечного света. Но крышку она не открыла, каким-то образом ощутив, что время еще не настало.

Легкая улыбка коснулась губ Энн, когда она поставила жестянку на место на полке, еще раз напоследок погладила по спине Табиту и задула свечи в комнате.

Может, им и приходилось бороться с проклятием, но у нее имелось сильное подозрение, что удача повернулась к Куигли лицом.

Глава одиннадцатая

Свеча

Предвещает новые озарения или разоблачения

Дни переходили в недели, и кусачая весенняя прохлада начала сдавать позиции. Куигли не могли не задуматься, наблюдал ли за ними по-прежнему Совет. Они не видели мистера Кроули с той первой катастрофической встречи, и хотя они не сводили взгляда с двери, ожидая нового визита Эстер, жизнь в «Лунном серпе», судя по всему, вернулась к прежнему ритму.

Энн восприняла это как знак, что у них получается сдерживать проклятие, и благодарила свою счастливую звезду за то, что ничего не меняется. Она обходила лавку, обслуживая посетительниц, и ее шаг стал легче. Когда бы их пути с Беатрикс или Вайолет ни пересекались – на кухне или в коридоре, – сестры подмечали ее жизнерадостность.

В особенно загруженный день поздней весной сестры столкнулись с наплывом покупательниц, которых привлекли ярко-розовые герани, подмигивающие им из каждого выходящего на улицу окна и создававшие впечатление, будто дом строит глазки прохожим. Несколько часов Энн, Беатрикс и Вайолет носились от стола к столу, предсказывая обретение потерянных сокровищ, исцеления сердец, новые союзы и неожиданные путешествия. Разговоры о кинжалах, драконах и лисах заставляли клиенток тяжело вздыхать и стискивать зубы, в то время как слоны, рыбы и борзые – смеяться и игриво теребить краешки матерчатых салфеток.

Впрочем, прошло немного времени, прежде чем последняя гостья сделала последний глоток и пожелала хорошего вечера, и дом издал вздох, от которого зашуршали скатерти и слегка задребезжали картинные рамы.

– Слава Гекате, все ушли! – воскликнула Вайолет, бросилась на ближайшее свободное сиденье и провела рукой по челке. – Я думала, они никогда не уйдут.

Энн с Беатрикс уже собирались хором согласиться, как из дальнего угла комнаты раздался голос:

– К сожалению, должна заметить, что это не так.

Ошеломленные, сестры повернулись к креслу с откидной спинкой, повернутому к камину.

Энн уже собиралась было сказать, что магазин закрывается на вечер, но затем фигура, сидящая в кресле, поднялась, и перед ними предстала неожиданная гостья.

В углу стояла стройная женщина с копной седых волос, едва удерживаемых в свободном пучке. На ней было простое белое платье, и они не могли не заметить пятна грязи на рукавах и подоле, будто она всего лишь сделала паузу в своих занятиях в саду, чтобы взять в доме стакан воды. Когда она шагнула к ним и расправила свои юбки, сестры уловили богатый аромат розмарина и тмина, и их напряженные мышцы шеи тут же расслабились.

Видимо, их только что поприветствовала садовая ведьма, та, чья магия корнями уходила в выращенное на земле.

– Меня зовут Фиона Пиквикс, – представилась ведьма, приветственно протягивая руку. – Полагаю, Совет должен был предупредить вас о моем визите.

Сестры застыли на месте, когда осознали, что она была одной из тех ведьм, кому все еще нужно было определить свою Задачу.

– Боюсь, они нас не уведомили, – извинилась Энн, взяв руку Фионы в свою. Она почувствовала на ней мозоли и поняла, что они были последствием десятилетий работы с садовой лопаткой. – Но мы очень рады приветствовать вас в «Лунном серпе».

– Вы и представить не можете, как меня воодушевляет это место, – улыбнулась сестрам Фиона с искренней признательностью. Куигли негласно с облегчением выдохнули, осознав, что Фиона, в отличие от мистера Кроули, жаждала узнать свою Задачу и была более чем готова сотрудничать.

– Пройдемте, – молвила Энн. – Давайте присядем и разберемся, с чем мы имеем дело.

Они прошли к комнате для гаданий, в которой дом зажег свечи и поставил кипящий чайник. Обычно он не готовил чай, предпочитая оставлять эту работу сестрам Куигли, но он знал, что все и без того чувствуют себя не в своей тарелке и пара глотков поможет сгладить переход от одной работы к другой.

Как только Энн толкнула дверь, цветочный аромат сладкой чайной розы пощекотал нос, побуждая присутствующих расслабить ноющие плечи. Они заняли свои места вокруг обшарпанного орехового стола.

– О, этот запах точно как в моем саду, когда чайные розы в полном цвету, – довольно вдохнула Фиона, устроившись на своем стуле и обхватив длинными узловатыми пальцами фарфоровую чашку.

– Почему бы нам не начать с самого начала? – мягко предложила Энн, отпивая чай, чтобы успокоиться. Воспоминания о встрече с мистером Кроули до сих пор ее тяготили. В этот раз нужно действовать иначе, если они хотят сохранить магазин.

– Рассказывать не так уж и много, – ответила Фиона и поставила чашку на стол. – Я думала, что завершила свою Задачу годы назад. Понимаете, когда я была намного моложе, мне удалось скрестить тюльпан с четырехлистным клевером. Результатом стал самый очаровательный зеленый цветок, который, если сорвать его сразу после того, как он расцвел, гарантированно приносит удачу на две недели. Первый раз, когда я увидела распустившиеся лепестки, на меня накатила такая волна восторга, что я по ошибке приняла это за свою Задачу. Я много лет о ней не задумывалась, но несколько недель назад меня начал повсюду преследовать запах горящих ветвей, и я поняла, что допустила ошибку. Вопрос времени, когда начнут появляться во́роны. Я слышала, таков естественный порядок вещей.

Это, по крайне мере, были хорошие новости. Запах горящих ветвей являлся одним из самых ранних признаков того, что ведьма не завершила свою Задачу, так что у сестер будет больше времени помочь Фионе. Ненамного. Но в подобных ситуациях важна каждая секунда.

– Вам когда-нибудь раньше гадали? – спросила Энн, пытаясь понять, как лучше всего провести оставшуюся часть вечера.

– Нет, это впервые, когда мне пришло в голову попросить о подобном. Даже забавно, не правда ли, учитывая, что у меня впереди не такое уж впечатляющее будущее? – произнесла Фиона, и ее улыбка слегка угасла. – Это проблема?

– Вовсе нет, – заверила ее Энн. – Это просто значит, что нам сначала нужно попробовать несколько разных способов, но у меня есть предчувствие о том из них, что может сработать...

Вспомнив о жестянке, которую она обнаружила ранее, Энн поднялась со стула и направилась к полкам, притворяясь, что на мгновение засомневалась, прежде чем ее руки потянулись за желто-оранжевой коробкой.

– Что это? – полюбопытствовала Фиона, когда Энн направилась обратно к столу.

– Если я правильно помню, – начала Энн, делая шаг к своему месту и приоткрывая крышку, которая была закрыта так долго, что потребовались некоторые усилия, чтобы сдвинуть ее, – это...

– Бархатцы, – с удовольствием выдохнула Фиона, когда оранжевые лепестки выпорхнули из коробки и закружились по комнате, танцуя на несуществующем ветру под свой собственный ритм.

Они источали мускусный, но соблазнительный аромат чая и сладостей с ноткой земли и солнечного света. Запах тут же вернул Куигли в теплые ленивые деньки, проведенные в саду во время летних месяцев, когда их родители все еще были с ними и жизнь еще не была полна ответственности.

Но как бы Энн ни хотелось позволить им упиться этим воспоминанием, она знала, что настало время поработать. Расправив плечи, она подула на лепестки, как будто на одуванчик, загадывая желание, и отправила их в сторону Фионы.

– О, – ахнула женщина, и ее мысли ускользнули из настоящего и устремились в прошлое. – Они и правда помогают мне вновь там оказаться...

Сестры обменялись ободряющими взглядами. Когда дело касалось их сферы деятельности, чтение прошлого часто было необходимо для понимания будущего их клиентов.

– И где конкретно они помогают вам оказаться? – уточнила Вайолет.

– В саду моего детства, – ответила Фиона. Сейчас ее руки были подняты над головой. Она наблюдала, как лепестки легко касаются ее ладоней и пальцев, искренне наслаждаясь ощущением. – Я засадила свой участок бархатцами, чтобы отпугнуть белокрылок от того, что я тогда выращивала.

Тон ее голоса намекал на то, что Фиона не пыталась защитить репу или любое другое распространенное растение.

– И что именно? – переспросила Беатрикс?

– Они были великолепны, – отозвалась Фиона. – Или должны были такими стать. Я хотела скрестить венерину мухоловку со смертоносной белладонной. Я была уверена, что, соединенные в единое целое, они создадут растение, кусающее любого, кто подойдет слишком близко, способное убить в считанные секунды. – Сестры, должно быть, оказались неспособны скрыть свой ужас, потому что Фиона сочла своим долгом добавить: – Я собиралась натренировать их атаковать только незваных гостей с дурными намерениями.

Сестры кивнули, не до конца убежденные ее словами, но они хотели предоставить Фионе презумпцию невиновности.

– И вы в итоге их вырастили? – задала вопрос Энн.

– Нет, – покачала головой Фиона, ее лицо исказилось сожалением. – Я была слишком занята своими тюльпанами. Но как же мне всегда хотелось вернуться к этой задаче. – После сказанного ведьма вскинула взгляд, мечущийся между неулыбчивыми лицами сестер Куигли. – Моя Задача. Она была прямо передо мной все это время, терпеливо ожидая, пока я о ней вспомню, – взволнованно произнесла Фиона.

Сестры вздохнули, наблюдая, как лицо ведьмы озаряется надеждой, а лепестки, осевшие по всей поверхности стола, разлетаются в стороны. Энн опустила взгляд вниз и заметила, что они упали, сформировав листок, а затем перемешались еще раз и сложились в силуэт собаки, символ яростной защиты. И тогда она поняла, что какой бы необычной ни казалась Задача Фионы, в один прекрасный день она поможет создать более безопасный путь для уязвимых ведьм, которые пытаются следовать дорогой собственных судеб.

Не говоря больше ни слова, ведьма вскочила со своего места и поспешила к входной двери магазина.

– Мисс Пиквикс! – воскликнули сестры, последовав за ней. Им стало интересно, куда она направилась в такой спешке.

– Спасибо, девочки, но у меня нет ни единой свободной минутки, – произнесла Фиона, набрасывая на себя шаль, которую оставила на кресле с откидной спинкой и которая гасила ее магию, а затем сделала шаг на улицу. – Мне нужно все распланировать в саду, а времени осталось совсем немного. Впрочем, у меня еще сохранились семена, и, думаю, мне удастся все сделать за время, что мне отведено. Конечно, придется расчистить сарай на заднем дворе...

Прервав свои бормотания всего на секунду, чтобы быстро махнуть сестрам на прощание, ведьма выскочила из магазина, захлопнув дверь с таким грохотом, что Табита зашипела со своего спального места под одним из столов.

Когда сестры пришли в себя и осознали, что они преуспели в раскрытии Задачи, чувство облегчения просочилось в дом, и за ним тут же последовало ликование сестер.

– Мы это сделали! – буквально закричала Вайолет, заключив сестер в крепкие объятия.

– Нам предстоит разобраться еще с двумя, – напомнила Энн, но ее тон был полон надежды.

– Теперь мы по крайней мере знаем, что то, о чем нас просили, выполнимо, – заметила Беатрикс. – Возможно, ключ к разрушению проклятия действительно находится в спасении магазина.

– И мы только что сделали шаг в правильном направлении, – рассмеялась Вайолет и закружилась по комнате. Дом, охваченный всеобщим волнением, изменил цвета стен с зеленого на ярко-желтый и заиграл на пианино, спрятавшемся в одной из свободных комнат на втором этаже. Сестры услышали радостную мелодию, проникавшую вниз сквозь напольные доски, и их улыбки стали еще шире.

– Как ты додумалась до лепестков бархатцев? – спросила Беатрикс у Энн, когда их смех стал иссякать. Они не видели ту жестянку добрых два десятилетия, когда их мать убрала ее наверх для надежного хранения, и Беатрикс задумалась, как ее сестра так быстро про нее вспомнила.

– Просто почувствовала, – ответила Энн, стараясь унять любопытство сестры и при этом сохранить собственные секреты в тени. Стоило ей произнести слова, как она ощутила незнакомый привкус лжи на языке – прогорклую сладость, похожую на вкус сожженной меренги. – Я как-то на днях рылась там в поисках чего-нибудь, что сможет помочь нам с мистером Кроули, и наткнулась на жестяную коробочку.

– Что ж, нам повезло, что ты ее нашла, – произнесла Вайолет, зевая в кулак, совершенно вымотанная и готовая к полноценному ночному отдыху. – Не хотите прикончить лавандовое печенье, которое я вчера оставила в гостиной? Я хочу немного посидеть, прежде чем мы пойдем спать.

– Думаю, это лучшая идея за весь день, – кивнула Энн, обхватила руками сестер и направила их к лестнице.

Но хотя Вайолет и Беатрикс могли и не заметить ложь Энн, когда комната опустела, дом начал подмечать нотку чего-то странного. Поначалу он решил, что этот аромат, скорее всего, доносится из кухни, но чем дольше он прислушивался, тем больше осознавал, что запах сожженных маршмеллоу исходил от того места, где стояла Энн.

Дому не нравились секреты. От них в коридорах сгущалась тьма, а пыль оседала там, где не должна была, наполняя пространство мускусным отталкивающим запахом.

Убедившись, что сестры держат ситуацию под контролем и в свое время все выяснится, дом решил наблюдать и ждать, что произойдет.

Но когда он начал закрывать шторы и разжигать вечернее пламя в каминах, его стены не могли не задуматься о том, правильный ли выбор он сделал.

Глава двенадцатая

Кролик

Символизирует наличие достаточного мужества, позволяющего преодолеть страх

Сирень цвела, наполняя улицы ароматом раннего лета, но Беатрикс, казалось, не замечала смены сезона. И хотя дом пытался вытолкнуть ее на улицу – подышать свежим воздухом в саду или прогуляться по кварталу, она закрылась в своем кабинете, потерянная в мире за пределами «Лунного серпа».

Когда Беатрикс не помогала в магазине, она все время тянулась к стопке чистых листов, поджидавших ее на столе. Она находила глубокое удовольствие в том, что заполняла их и наблюдала, как растет ее история, как персонажи с каждым абзацем становятся все более и более живыми. Она и ее сестры продолжали проводить пару часов после закрытия магазина, отдыхая в гостиной на втором этаже, но уже не задерживались на разговор и чашку чая так, как раньше. Вайолет походила в эти дни на тигра в клетке: рыскала по комнате, вгрызаясь в печенье, и внезапно пулей вылетала за дверь, решая, какой угол в доме перевернет следующим. Она закончила с чердаком, оставив его в состоянии полной и совершенной катастрофы, отчего стены беспокойно дрожали почти два дня подряд. Некоторые картинные рамы так и висели под наклоном – знак, что бедный дом испытывал трудности со сдерживанием ночных раскопок Вайолет.

Энн тоже казалась очень занятой, хотя и оставалась в своем кресле с откидной спинкой еще долго после того, как Беатрикс желала ей спокойной ночи и ускользала в свой кабинет. В отдельные вечера, когда Беатрикс наконец замечала время и тихонько поднималась по ступенькам в свою спальню, она видела, что в гостиной еще мерцает огонь, и, заглянув в дверь, обнаруживала Энн, пристально вглядывающуюся в пламя. Когда им удалось раскрыть Задачу Фионы, Беатрикс решила, что Энн может немного расслабиться, но, хотя днем та и казалась весьма беззаботной, с ней случилась перемена и, когда наступала ночь, в ее взгляде вспыхивало что-то странное.

Но у Беатрикс были собственные проблемы, с которыми нужно было разобраться.

Она почувствовала, как напряглись мышцы в ее запястье, отвлекая ее от образа, который она пыталась воссоздать словами на бумаге. Вздохнув, Беатрикс отложила перо и потянулась, разминая узлы в спине и шее, формирования которых она не заметила. Наконец разрешить себе с головой уйти в истории, которые все это время созревали на задворках ее сознания, – все равно что погрузиться в ванну с теплой водой с ароматом лаванды. Конечно, ее тело болело, но писательство было бальзамом для ран, которые все еще ныли, пусть она этого и не осознавала. И иногда казалось, что она может и не вернуться в этот мир с бронированием столиков, наполовину полными чашками и бухгалтерскими книгами, хотя это чувство быстро испарялось при звуке вопрошающего голоса Энн или яростных шагов Вайолет.

При мысли о сестрах грудь Беатрикс сжалась от чувства вины. Она все еще не сказала им, что ее рассказ был принят и что «Донохью & Компания» ожидают от нее целый роман к осени. Пока над их головами висело проклятие, казалось неправильным делиться такими замечательными новостями. Она была уверена, что они примут это за знак, что более могущественные силы пытаются их разделить, и, хотя Беатрикс не думала, что ее сестры запретят ей писать, их реакция могла вызвать нежелательное напряжение.

Беатрикс, конечно, знала, что ее недавняя удача не имеет никакого отношения к проклятию. В дни, которые последовали за ее визитом в «Донохью & Компанию», эта возможность не раз приходила ей в голову. Сомневаясь, она сидела за столом, неспособная написать ни единого слова от страха, что каким-то образом это усугубит их проблемы. Но затем дневник ее матери открылся, и когда Беатрикс наконец нашла в себе смелость взглянуть на страницы, она прочла: «Наверное, она самая тихая из тройняшек, но в этих карих глазах таится целый мир, полный чудес. И я считаю, что эта самая прекрасная часть ее натуры, которую она еще не раскрыла миру». Когда бы сомнения или страх ни прокрадывались в мысли Беатрикс, пытаясь отрывать ее от писательства, дневник снова открывался с новым сообщением и историями, которые толкали ее вперед.

Было похоже, что ее мать находилась в комнате, отводя дочь от ее склонности ждать, пока не убеждалась, что теперь все пойдет как нужно и дочь испытывает непоколебимую уверенность в собственном выборе.

Беатрикс опустила руки, переключила внимание на напряжение в шее и задумалась, когда бы она поделилась новостями с Энн и Вайолет, если бы в игру не вступило проклятие. Распахнула бы она дверь магазина после возвращения из «Донохью & Компании» и рассказала бы им, кружащим между столиков, все? Или даже попросила бы их пойти с ней в издательский дом и подождать на тротуаре, пока она встретится со своей судьбой?

Какими бы упоительными эти картины ни казались на первый взгляд, когда Беатрикс пригляделась к ним чуть внимательнее, она осознала, что они были всего лишь грезами наяву. В реальности события развивались бы точно так же, как сейчас, и Беатрикс сидела бы за столом поздно ночью, надеясь, что никто из ее сестер не спросит, почему в последнее время кажется, будто она вдруг стала больше времени проводить за писательством.

Не то чтобы Беатрикс думала, что они не проявят интереса к ее работе. Нет, она была уверена, что все будет как раз наоборот. Они станут спрашивать о цвете волос ее героини или почему Беатрикс решила прописать особенно шокирующий поворот в сюжете. И каждый день она была бы вынуждена раскрывать им все тонкости ее истории, чтобы они могли их проинспектировать, как делали это с льняными скатертями, проверяя их на пятна и дыры в конце каждого месяца. Она беспокоилась, что тогда история превратится в некое чудовищное лоскутное одеяло: частичка строгого внимания Энн к деталям, изрядная доля причуд Вайолет – и очень мало места для свободного потока воображения самой Беатрикс. И хуже всего, она знала, что была слишком услужливой, чтобы отстаивать свое мнение, когда дело касалось ее сестер, особенно когда детали истории все еще формировались у нее в голове.

Беатрикс предполагала, что они всегда были такими, ее яростными защитницами, готовыми предпринять любые шаги, чтобы уберечь их сестру от мира, в котором молчаливых часто топчут ногами. Но у каждой медали две стороны, и хотя она была благодарна сестрам за заботу, их внимание только усиливало ее сомнения в себе.

Вздохнув, Беатрикс взглянула на дверь и подумала, не пора ли спрятать рукопись в нижний ящик стола и лечь на прохладные льняные простыни. Она не хотела останавливаться писать, но мысли приобрели мрачный оттенок. Теперь ее душа болела так же сильно, как запястья и шея.

Но когда она наклонилась, собираясь встать со стула, дневник раскрылся сам собой, заставив Беатрикс сесть обратно.

Поправив очки, она взглянула на страницу, страстно желая увидеть, какое сообщение ожидало прочтения.

Сегодня я обучила девочек рецепту счастья: чашечка крепкого ванильного чая с двумя ложками сахара и столько смелости, сколько нужно, чтобы вплести свои мечты в ткань повседневности.

Беатрикс почувствовала, как дрожит нижняя губа, но она смахнула слезы, тихо выступившие в уголках ее глаз, устроилась поудобнее на стуле и снова взялась перо.

В конце концов, история сама себя не напишет.

Глава тринадцатая

Веер

Указывает на то, что вы поддаетесь искушению

Когда Вайолет опрокинула целую полку с вином в подвале, окрасив кирпичный пол в глубокий багряный цвет, который дом пытался стереть несколько дней, она поняла, что настало время сдаться.

Неделями она гнала из головы настойчивую мелодию, занимая чем-то руки: перекладывала кухонные полотенца в шкафу и переворачивала пыльные деревянные ящики в кладовой. Но время шло, она провалила свою миссию по обнаружению хоть какой-нибудь подсказки, которая помогла бы им разрушить проклятие, и тело Вайолет стало тверже корсетов постоянных покупательниц. Если она не выйдет сию же минуту, то попросту взорвется, вероятно, унеся с собой добрую часть дома.

Стены задрожали в безмолвном облегчении, наблюдая, как Вайолет рывком накидывает на плечи хлопковую шаль и с грохотом закрывает заднюю дверь. Зная, что у него есть несколько часов, прежде чем она вернется, дом принялся за работу, собирая осколки стекла и вытирая лужицы от шампанского.

Вайолет шагала по улице, слишком потерянная в круговороте собственных мыслей, чтобы заметить, куда, собственно, направляется.

Им удалось обнаружить Задачу одной из ведьм, отправленных Советом, а это испытание казалось невыполнимым, когда Вайолет впервые о нем узнала. И хотя она была более чем довольна их успехом, но в то же время разочарована, что они смогли сделать всего один шажочек в правильном направлении вместо уверенного прыжка. Не помогало делу и то, что в доме, там, где прошли ее поиски, она оставляла жуткий беспорядок, и ее чувство провала росло с каждой перевернутой коробкой. Пока она отодвигала в сторону чистые простыни и опрокидывала на пол коробочки с пуговицами и булавками, Вайолет лишь больше разочаровывалась сама в себе... и в собственной матери.

Если Клара Куигли подозревала даже малейшую возможность проклятия, почему она не оставила им нечто большее, чем свой дневник? В первые дни поиска Вайолет сохраняла надежду, что она перевернет страницу альбома с воспоминаниями и найдет что-то, что укажет им правильное направление. Но дни становились неделями, и свежий весенний воздух теплел, а горечь, дремавшая в тени, начала все ближе и ближе подбираться к поверхности. Как ее мать могла оставить их, зная, что может произойти, что ее дочерей могут насильно разлучить, что они столкнутся с еще более болезненной утратой, и в этот раз – в одиночку?

Как она могла? Как она могла? Как она могла?

Вопрос стучал в голове Вайолет, и каждый ее шаг совпадал с резкими слогами.

Она настолько поддалась ритму собственного гнева, что у нее ушло несколько секунд, чтобы заметить: звук настойчивой жизнерадостной мелодии больше не сквозил подводным течением в ее сознании, а доносился из совершенно реального места.

Вздрогнув, она подняла глаза и осознала, что направляется прямиком к берегу озера, где, подобно светлячку, переливается красно-белый шатер цирка. Впрочем, его оттенок был тусклее, чем прежде, и толпа любопытных зевак тоже отсутствовала, придавая сцене ощущение умиротворяющей пустоты.

Внезапно Вайолет мысленно вернулась в тот момент, когда руки Эмиля обхватывали ее талию, и тепло, не имевшее ничего общего со сменой сезона, расплылось от центра ее живота к кончикам пальцев ног.

Казалось, уже в тысячный раз с тех пор, как Эмиль выхватил ее из толпы, Вайолет сделала себе строгий выговор за то, что позволила своим мыслям вернуться к нему. Воспоминания о той ночи, казалось, все время вторгались в ее мысли, когда ей нужно было сконцентрироваться на текущей задаче. Его смех, щекочущий ее шею, отвлекал Вайолет от попыток обшарить весь дом. Когда она должна была вытащить противень с печеньем из духовки, она терялась в воспоминаниях об их ногах, раскачивающихся в унисон над толпой, и эта картинка не покидала ее до тех пор, пока запах подгоревшего сахара не возвращал ее обратно в реальность. Хуже всего было чувствовать, как его ладонь давит на ее поясницу, когда он пытался поддержать ее на перекладине. Это воспоминание всегда всплывало, когда она была готова вот-вот уснуть, разрушая любую надежду на то, что ей удастся отдохнуть до рассвета.

Разумеется, она не планировала возвращаться. Насколько бы спонтанной Вайолет ни была, даже она знала, что ее возвращение не приведет ни к чему, кроме проблем. И все же...

Краешком глаза Вайолет увидела, как сбоку от шатра рывком открылся полог, что было странно, поскольку с озера не дул ни малейший ветерок. Ей стало любопытно, и она подошла ко входу, уверенная, что на ночь все ушли.

Но когда она скользнула в шатер и посмотрела на центр арены, Вайолет поняла, что ошиблась.

Эмиль парил под вершиной купола, перепрыгивая с одной перекладины на другую в медленном, но невероятно контролируемом движении. Пока Вайолет за ним наблюдала, она вдруг подумала, что, наверное, так же она наблюдала бы за полетом сфинкса.

Спустя пару секунд Эмиль, похоже, набрал скорость, готовясь к чему-то более впечатляющему. Ногами он с большей силой раскачивал перекладину и после нескольких махов запустил себя в воздух, сделав полный оборот и вытянув руку, чтобы ухватиться за перекладину, поджидавшую его.

Но его пальцы пролетели в миллиметрах от перекладины, и Вайолет закричала, увидев, как он падает на землю.

Только когда она перевела дыхание и посмотрела вниз, то осознала, что там находится огромная сетка, готовая поймать его в самом низу. Она с облегчением вздохнула и прислонилась к ближайшему столбу шатра, следя за черными кудрями Эмиля и ухмылкой, озарившей его лицо.

– Дикое пламя! – окликнул он, переваливаясь через край сетки и прокладывая себе путь по арене.

– Прошу прощения? – удивилась Вайолет и выпрямила спину, злясь, что повела себя как дурочка и привлекла внимание.

– В прошлый раз я сказал тебе: раз ты не говоришь мне свое имя, мне придется называть тебя как-то иначе, вот я и называю, – объяснил Эмиль. – С такой копной волос и темпераментом, думаю, это имя подходит тебе идеально.

Теперь Эмиль подошел достаточно близко, так что смог бы дотянуться и потрогать одну из ее кудряшек, выпавших из ее пучка во время прогулки. Но он не стал, отчего почему-то стало только хуже, ведь Вайолет обнаружила, что хотела этого и представляла, каково ей будет.

Она ощутила, как кровь приливает к лицу, совершенно точно окрашивая ее щеки в ярко-алый.

– Мне не нравится, – ответила Вайолет. – Ты должен назвать меня настоящим именем.

– И какое же оно? – спросил Эмиль, прислонившись плечом к столбу шатра. Вайолет заметила, что он сменил расшитый блестками костюм, который надевал на выступление, на более простую черную льняную одежду, в которой было удобнее тренироваться. Ее раздражало, как одежда облегала его плечи и заставляла ее вспомнить вспышку восторга, прошившую ее позвоночник, когда он обхватил ее руками.

– Вайолет, – ответила она.

– Красиво, – произнес Эмиль. – Но я предпочитаю Дикое пламя. Как я уже сказал, оно тебе подходит.

– Совершенно не подходит. – прошипела Вайолет. – И никакого такого темперамента у меня нет!

Эмиль ничего не сказал, но улыбка изогнула уголки его губ, будто он пытался удержаться от смеха.

– Вот и нет! – настаивала Вайолет.

– Итак, в конце концов ты вернулась, – продолжил Эмиль, игнорируя ее протесты.

– Это случайность, – заявила она. – Я не планировала сюда приходить.

– Ты не планировала дойти до берега озера далеко за полночь и войти прямиком в цирковой шатер? – уточнил Эмиль, и одна его бровь скептически изогнулась.

– Ну да... – замялась Вайолет, понимая, как фальшиво звучат ее слова даже для ее собственных ушей. – Я немного потерялась в собственных мыслях и, прежде чем успела понять, уже была здесь.

– Это многое объясняет, – со смешком сказал Эмиль, взяв девушку под руку и потянув ее в сторону арены.

– Объясняет что? – переспросила Вайолет, застигнутая врасплох.

– Твои разум и сердце находятся в разных местах, – сообщил Эмиль, подводя ее ближе к лестнице, ведущей на деревянную платформу. – Если твои мысли витают в облаках, то твоему телу нужно взлететь и присоединиться к ним. Иначе тебе не найти покоя.

– Это самая нелепая вещь, которую я когда-либо слышала! – воскликнула Вайолет и уставилась на платформу. – Ты же не можешь просить меня вскарабкаться на эту штуку.

– Нет, об этом я тебя совершенно не прошу, – отозвался Эмиль.

– Слава господу за это, – вздохнула Вайолет.

– Я прошу тебя с нее спрыгнуть, – добавил Эмиль.

– Ты же не серьезно, – прошипела Вайолет, отступая на шаг от лестницы, будто ее охватило пламя.

– Разумеется, серьезно, – возразил Эмиль. – Я же говорил, когда мы встретились: такие, как мы, не созданы оставаться на земле. Мы счастливы только в полете.

Он отпустил ее руку и начал подниматься по лестнице, остановившись только на самом верху.

– Ты идешь? – позвал он. Его черные кудри покачнулись, когда он высунулся из-за края платформы. Хотя он этого не произнес, Вайолет могла понять по его тону, что он провоцировал ее присоединиться к нему.

Ей стоило остановиться, подумать хотя бы пару секунд, чтобы получше понять, на какой именно прыжок она готовится пойти. Но у нее не было привычки сомневаться, и сейчас точно было неподходящее время, чтобы начинать.

Она взобралась по лестнице и встретилась с Эмилем на верхушке платформы, отводя его руку, которую он протянул, чтобы помочь ей встать на ноги.

– И что ты, собственно, задумал? – поинтересовалась она, заглянув за край платформы и приложив все усилия, чтобы скрыть тот факт, что ее сердце только что подскочило к горлу.

– Ничего сложного, – сказал Эмиль и перевел взгляд на Вайолет, совершенно довольный ее реакцией. – По крайней мере для начала.

При этих словах ей пришлось сражаться с порывом быстро спуститься по лестнице и сбежать, но все же она осталась на месте.

Не предупредив, Эмиль нырнул с платформы и схватился за ближайшую перекладину только для того, чтобы броситься к другой, а затем к следующей. Теперь он был на приличном расстоянии от Вайолет, болтаясь вверх ногами, – он согнул колени так, что теперь держался за перекладину ногами вместо рук.

– Что теперь? – спросила Вайолет, стараясь казаться не впечатленной.

– Ты прыгаешь с вытянутыми высоко над головой руками, когда я скажу, – пояснил Эмиль, снова раскачиваясь и описывая широкие дуги. – И я тебя ловлю.

– То есть я должна положиться на то, что ты меня поймаешь? – не веря своим ушам спросила Вайолет.

– Я всегда тебя поймаю, – пообещал Эмиль. – Думаю, ты это знаешь.

Очень странно, но она поняла, что действительно ему доверяет, этому человеку, о котором она совершенно ничего не знала и которого, как была уверена, никогда не увидит.

– Прыгай! – крикнул Эмиль, когда начал отдаляться от платформы.

Не думая больше ни секунды, Вайолет оттолкнулась от деревянных досок и полетела в воздух.

И впервые в жизни она почувствовала, как ее мысли и сердце наконец обрели единый ритм. Каким-то образом она одновременно была невесомой и твердой, движущейся и неподвижной, спокойной, но взволнованной, и вопль чистого ликования сорвался с ее губ прямо перед тем, как руки Эмиля обхватили ее запястья, не позволив ей упасть в сетку.

– Как тебе? – спросил Эмиль, раскачивая их медленными, ленивыми движениями.

Вайолет подняла глаза и увидела по его улыбке, что он прекрасно знает, каково ей.

– Идеально, – ответила она, смеясь, не беспокоясь о необходимости скрывать правду. – Я чувствую себя идеально.

– Готова к настоящему испытанию? – поинтересовался Эмиль. Его взгляд вновь устремился к деревянной платформе – ясное приглашение попробовать снова.

– Абсолютно, – кивнула Вайолет, понимая, что ее ноги впервые совершенно спокойны.

Потрясенная, она признала, что это было приятно. Приятно быть над всем миром, рядом с мужчиной, пахнущим древесным дымом и полночью. Приятно быть вдали от магазина и телом, и головой, подвешенной где-то между сном и явью, не беспокоясь о том, что не сможешь заснуть.

– Тогда давай начнем, – предложил Эмиль. Его улыбка стала шире, когда он уронил их на сеть – навстречу их следующему приключению.

Глава четырнадцатая

Корабль

Говорит о том, что вы скоро отправитесь в путешествие

Когда дом начал оставлять на ночь несколько окон открытыми, впуская прохладный вечерний воздух, сны Энн приобрели новую глубину.

Дневные часы шли своим чередом, ни на минуту не сбиваясь с ритма, но как только голова ее касалась пахнущей лавандой подушки, казалось, будто границы между прошлым, настоящим и будущим тут же исчезают.

Бодрствуя, она по-прежнему улавливала проблески будущего. Знаки теперь были повсюду, начиная от облаков над домом и заканчивая тем, как ложки падают на пол. Но то были лишь намеки на грядущее, и если Энн не желала обращать на них слишком много внимания, то просто устремляла свои мысли к чему-то другому.

Но мир сновидений был совершенно другой историей.

Той ночью, когда дыхание Энн замедлилось, а взор устремился внутрь, она оказалась в сцене столь яркой, что ей потребовалось время сориентироваться. Такое уже случалось несколько раз, и Энн тогда поняла: единственный для нее способ отличить эти видения от реальности – обращать внимание на очертания предметов, которые становились слегка туманными, когда она засыпала.

Энн стояла в углу комнаты с четырьмя стульями, составленными в круг в центре. Один из них пустовал, но на остальных сидели члены Совета, вовлеченные в жаркую дискуссию. Хотя окна были раскрыты настежь, жаркий воздух в комнате удушал, так что Натаниэлю даже пришлось отбросить в сторону свой пиджак, а лоб Эстер покрылся испариной. Среди всех них только Айзек выглядел так, будто его не беспокоила духота. Энн поняла, что она, видимо, оказалась в разгаре лета, на месяц или два обгоняя настоящее.

Хотя она понимала, что ее не могли увидеть, Энн все же отступила в тень, дрожащую за кругом света от свечи.

– Они снова это сделали, – прошипел Натаниэль, от раздражения дергая себя за бороду.

– И к тому же с Кроули, – добавила Эстер, покачав головой. – Я не думала, что это возможно.

– Мы об этом их и просили, – монотонным голосом заметил Айзек.

– Но, как тебе хорошо известно, это не то, чего мы хотим, – взъелся Натаниэль. – Мы не ожидали, что они зайдут так далеко.

Энн в замешательстве сдвинула брови. Конечно, мысль о том, что члены Совета намеренно усложняют поставленную им задачу, приходила ей в голову, но она никогда всерьез не задумывалась, что они не желают сестрам успеха. Ведь неудача означала, что три ведьмы будут вынуждены страдать с вечном междумирье.

– Их силы, должно быть, куда опаснее, чем мы предполагали, – сказала Эстер. – То, что они использовали гидромантию, чтобы раскрыть Задачу Кроули, это доказывает.

Наливать краску в миску и читать по формам и ряби на ее поверхности – общеизвестно замысловатое искусство. И хотя их мать показывала им базовые приемы, когда они были детьми, Куигли никогда не пытались использовать гидромантию самостоятельно, зная, что вероятность расшифровать что-то полезное, читая по воде, была невелика.

Но если верить видению, Энн и ее сестры каким-то образом вовремя овладели этим искусством, чтобы спасти мистера Кроули от его неопределенной судьбы.

– Они должны провалиться, – не унимался Натаниэль, с силой ударив кулаком по подлокотнику своего кресла.

– У нас еще есть третий ведьмак, – подхватила Эстер. – Есть шанс, что они не раскроют его Задачу и им придется расстаться после того, как мы заберем магазин.

– Дело слишком деликатное, чтобы полагаться на волю случая, – решительно произнес Натаниэль. – Слишком многое на кону.

– Если бы только Селеста была здесь, – вздохнула Эстер, и искренняя боль потери отразилась на ее лице.

– Она нам больше ничем не поможет, – сказал Натаниэль, но его голос немного смягчился, когда суровость уступила место скорби. – У нас больше нет Провидицы, к которой мы могли бы обратиться.

– Все, что нам остается, – подождать и посмотреть, смогут ли они разузнать Задачу третьего ведьмака, – добавила Эстер. – И надеяться, что остальные ловушки, которые мы расставили, продвинут дело вперед.

Сердце Энн забилось быстрее, пока она пыталась осмыслить услышанное.

Когда она потянулась рукой к шее, нащупывая бешеный пульс, зловещие серые глаза Айзека вперились в нее с другого конца комнаты.

Энн подпрыгнула, но затем расслабилась, убедив себя, что он никак не может ее видеть.

– Здесь кто-то есть, – прошептал он.

И вдруг комнату начала заливать вода из открытых дверей и окон, будто все они были на корабле, который только что погрузил нос в море.

Энн подхватило течением, и она наблюдала, как разноцветные образы плывут рядом с ней по воде: колышущиеся кусты, указывающие на скрытые возможности, двери, выходящие в разные места, и лица всех форм и размеров, шепчущие о возможных заминках и грядущих переменах.

Когда Энн открыла рот, чтобы закричать, вместо ожидаемой ею ледяной воды она вдохнула теплый воздух, пахнущий лавандой.

Она вернулась в свою кровать, вся мокрая от пота – от корней волос до самых пяток.

Дом, удивленный ее резким пробуждением, наполнил стакан воды на прикроватном столике и попытался притянуть ее к себе хлопковой простыней. Но Энн, все еще потерянная где-то между сном и реальностью, не обратила на это внимания.

Теперь было кристально ясно, что Совет не желал, чтобы Куигли завершили поставленную перед ними задачу и сохранили магазин. У Энн не было даже туманных представлений о том, почему они так надеялись на неудачу сестер, но по крайней мере в одном она была уверена.

Совет не преуспеет. Она им не позволит.

Глава пятнадцатая

Песочные часы

Показывают, что необходимо принять решение и перейти к новому этапу

Стоял субботний полдень в разгар лета, и лавка переполнилась посетительницами с того момента, как сестры перевернули табличку «Открыто» лицом к улице. Дополнительные стулья были вызваны магией с чердака, чтобы разместить всех неожиданных друзей, родственниц и компаньонок, увязавшихся за клиентками, чьи имена уже были вписаны в список бронирования. У Пегги и Фрэнни закончились булочки с белым чеддером и розмарином, и им пришлось испечь новую порцию на кухне, а сестры Куигли остались в гостиной, вынужденные носиться с пустыми чайными подносами и стаканами с водой в перерывах между гаданиями. «Лунный серп» был так переполнен юбками со шлейфом и искусно украшенными шляпками, что люди буквально вываливались за дверь всякий раз, когда любопытный зевака пытался зайти внутрь и понять, что же там за сборище.

С таким количеством людей, набившихся в гостиную, дом буквально кипел. Он пытался заморозить лед в подвале и направить прохладный воздух сквозь доски пола, но он сражался с ужасно жарким летним днем и проиграл эту битву.

Сестры лихорадочно порхали по лавке как мотыльки, бьющиеся о стекло газовой лампы, отвлеченные до такой степени, что даже не подумали проверить почтовый ящик, пока самая последняя покупательница не покинула чайную на четверть часа позже привычного времени закрытия.

И когда им все же удалось выкроить свободную минутку, чтобы вытащить стопку конвертов, терпеливо ожидавших весь день, они обнаружили, что этот самый день еще далек от завершения.

Маленькая белая карточка с уже знакомой красной печатью затерялась среди счетов и писем. Энн открыла его дрожащими пальцами и увидела сообщение, что мистер Кроули зайдет в лавку этим вечером ровно в половине седьмого.

Она поделилась новостями с сестрами, но объявление Энн было встречено молчанием. Обернувшись, она увидела Вайолет, стоящую у окна и рассеянно смотрящую на улицу, окрашенную сумеречными красками.

– Вайолет, – сказала Энн, и в ее голосе послышалась нотка измождения. – Можешь помочь мне унести эти чашки на кухню? Иначе девочки будут тут до тех пор, пока мистер Кроули не уйдет.

Вынырнув из своих грез, Вайолет перевела взгляд на Энн. Под ее фиалковыми глазами, затуманенными рассеянностью, пролегли темные круги. Очевидно, она тоже устала, и Энн беспокоилась, что, судя по всему, никто из них совсем не спал.

Если бы Энн задержалась достаточно, чтобы вчитаться в линии на лице Вайолет, она обнаружила бы свидетельство чего-то еще. Некий намек, достаточный, чтобы продолжить расспросы. Но сейчас у нее едва ли хватало времени, чтобы захватить с собой еще одно пустое блюдце по пути на кухню, не говоря уже о том, чтобы разузнать секреты, спрятанные в полумесяцах под глазами сестры.

– О, конечно, – отозвалась Вайолет, выкинув из головы опутавшие ее мысли. Она начала убирать ближайший столик, хотя, конечно, не с той скоростью, на которую рассчитывала Энн.

Даже без дам, битком набившихся в «Лунный серп», в главной гостиной было слишком жарко, и Энн обнаружила, что теряет контроль над тележкой с чашками и блюдцами. Сделав глубокий вдох, она понесла посуду на кухню, где нашла Фрэнни и Пегги, которые уже добавляли к растущей на стойках горе чашек, блюдец, тарелок и столового серебра все новые и новые приборы.

– Кто-нибудь из вас видел Беатрикс? – спросила Энн, ставя свою порцию чашек на опасно накренившуюся гору. – Она ускользнула из гостиной еще до того, как последние гостьи покинули магазин.

Те клиентки сильно задержались после закрытия, умоляя Энн посмотреть на их чайные листья «всего минуточку», которая переросла почти в половину часа. Она сидела там, как в ловушке, и наблюдала, как Вайолет дрейфует между гостиной и кухней со скоростью лунатика, но потеряла из виду исчезнувшую из комнаты Беатрикс.

Когда никто не ответил, Энн вышла из кухни и направилась к лестнице в поисках Беатрикс.

Она заметила ее в коридоре с пачкой бумаги в руках. Ее пальцы были в чернильных пятнах, а очки держались на самом кончике носа.

– Мистер Кроули будет здесь в любую минуту, – сообщила Энн, вытирая руки о передник.

– Поняла, – ответила Беатрикс, пряча бумаги от сестры. – Что нам нужно приготовить в дальней комнате? Полагаю, мы не станем предлагать ему никаких угощения, раз мистер Кроули так не любит чай.

На это напоминание виски Энн отозвались болью.

– Думаю, лучше всего в этот раз попробовать гидромантию, – сказала Энн и начала спускаться по ступенькам в надежде, что Беатрикс последует за ней. – Так что нам нужно достать самую большую фарфоровую чашу и, разумеется, краски.

После ее видения с Советом Энн преисполнилась решимости сохранить магазин. С тех пор она приходила в комнату для гаданий после полуночи, чтобы попрактиковаться, готовясь к следующей встрече с ведьмаком.

– Гидромантия? – спросила Беатрикс, даже не пытаясь скрыть удивление. – Ты правда думаешь, что это лучший способ? Попытка разглядеть знаки на поверхности воды – задачка хитрая и требующая времени, а в прошлом у нас с этим ничего толкового не выходило.

– Гидромантия и правда может быть непростой – как и случай мистера Кроули, – заметила Энн, стараясь на цыпочках обойти свою ложь. – Стоит хотя бы попытаться.

Обман Энн не был таким уж серьезным, чтобы отчетливый вкус жженной меренги возник на кончике языка Беатрикс, но легкий, едва уловимый сладкий аромат действительно донесся до носа сестры.

Однако Беатрикс не спала до рассвета, работая над романом, чем повергла дом в ужас. И теперь все, о чем она могла думать, – как остаться бодрой достаточно долго, чтобы не привлекать лишнего внимания Энн к своему необычному поведению. Так что намек на ее собственные секреты остался совершенно незамеченным.

Впрочем, у Беатрикс и не было бы времени продолжить расспросы, потому что вскоре они услышали звон колокольчиков над входной дверью и обе запаниковали.

– Он здесь! – воскликнула Энн, поворачиваясь к Беатрикс со странным блеском в глазах. – Можешь пойти на кухню и наполнить кувшин водой? Потом встретимся в задней комнате и начнем.

Беатрикс кивнула, но ее встревожило странное выражение лица Энн. Несмотря на темные круги под ее глазами и поникшие плечи, Беатрикс чувствовала, что сестра находится в предвкушении. Впрочем, ей нужно было записать предложение, которое формировалась на задворках ее сознания, и спрятать страницы с новой главой, прежде чем присоединиться к сестрам в главной гостиной, так что она откинула тревоги и побежала вниз, в кабинет.

Энн ринулась в противоположном направлении, остановившись у подножия лестницы, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем открыть дверь и войти в гостиную, где стоял мистер Кроули, ссутулив плечи, словно пытался защититься от резкого порыва ветра.

– Мистер Кроули. – Энн двинулась к нему, чтобы взять его легкий летний пиджак. – Очень рада снова вас видеть.

– Да, ну... – протянул мистер Кроули, очевидно не зная, что сказать.

– Мы уверены, что сегодняшняя встреча пройдет куда более продуктивно, чем предыдущая, – продолжила Энн, надеясь успокоить гостя.

Однако это предположение не произвело желаемого эффекта. Вообще-то, оно дало даже противоположный. Брови мистера Кроули сдвинулись еще сильнее, и он осторожно отступил на шаг от Энн, будто собирался сбежать.

– Мы? – наконец выдавил он, понемногу возвращая самообладание.

Оглядевшись, Энн поняла, что Беатрикс и Вайолет нигде не видно.

– Пожалуйста, проходите в дальнюю комнату, мистер Кроули, – указала Энн, безуспешно пытаясь сдержать тревогу в голосе. – Мои сестры и я скоро к вам присоединимся.

Она подождала, пока ведьмак кивнул и направился к дальней комнате, а затем бросилась на кухню. Просунув голову в дверь, она услышала крик, сопровождаемый звуком бьющегося о деревянные доски фарфора.

– Медузовы кудри! – воскликнула Вайолет по другую сторону двери.

Когда Энн вошла, она увидела сестру, растянувшуюся на полу в луже воды и среди осколков их любимого кувшина. Табита пригнулась у очага, шипя, как порывистый ветер. Ее глаза все еще были затуманены ото сна, из которого ее так грубо выдернули.

– Чем ты тут занималась? – ахнула Энн. – Я просила Беатрикс принести воду.

– Она нашла меня на кухне и попросила это сделать, – бросила Вайолет. – Сказала, что ей нужно разобраться с бумажной работой, прежде чем мы поговорим с мистером Кроули.

– Разобраться с бумажной работой? – не веря своим ушам переспросила Энн. – Вайолет, принеси новый кувшин с водой и приходи ко мне в заднюю комнату, поможешь найти краски. Быстро. И если ты увидишь Би, скажи ей сейчас же идти к нам.

Не дожидаясь ответа, Энн развернулась и пошла прямиком в комнату для гаданий, где обнаружила мистера Кроули, уже ожидавшего их за столом.

– Я прошу прощения, мистер Кроули. – Она приставила лестницу к одной из книжных полок и начала карабкаться на самый верх. – У нас был очень беспокойный день в магазине. Впрочем, это не оправдывает нашу медлительность, разумеется.

Мистер Кроули просто кивнул, его взгляд метнулся к двери.

– Но я считаю, что мы нашли способ, который поможет определить вашу Задачу, – продолжила Энн. Остановившись, она подняла белую чашу, которая была немного великовата, чтобы девушка могла надежно обхватить ее руками.

Едва не сорвавшись со ступеньки, Энн смогла сохранить равновесие как раз вовремя, чтобы не упасть. Секунду спустя она наконец спустилась на пол и с громким стуком водрузила чашу на стол.

– А вот и вода, – объявила Вайолет, когда чаша перестала дребезжать. У нее в руках был новый кувшин, но платье все еще было мокрым из-за инцидента на кухне.

– Спасибо, Вайолет, – поблагодарила Энн.

Та кивнула, а затем прошла мимо сестры к одному из пыльных шкафов, просматривая бесчисленное количество банок и склянок в поисках красок.

– Как я уже говорила, мистер Кроули, мы решили попытаться распознать вашу Задачу с помощью искусства гидромантии. Для этого понадобятся...

Энн снова прервали, на этот раз Беатрикс, влетевшая в комнату с другим кувшином.

– Я с водой, – выдохнула она, явно измотанная.

– Вайолет уже ее принесла, – вздохнула Энн, надеясь, что теперь, когда они втроем собрались в одном месте, их естественные ритмы вновь сольются воедино.

Она подождала, пока Беатрикс присоединится к ним за столом, а затем вновь повернулась к мистеру Кроули.

– Приношу свои извинения, мистер Кроули, – продолжила Энн. – Для гидромантии, как я пыталась вам сказать, требуется налить краски разных цветов в воду. Позвольте я вам покажу.

Энн развернулась, предполагая, что Вайолет уже ждет за ее спиной с красками в руках. Но она все еще стояла у шкафа, беспорядочно открывая ящики.

– Кажется, я не могу их найти, – пробормотала Вайолет, ее нога стучала по полу с бешеной скоростью.

Сдержав вздох, Энн подошла к шкафу и вытащила набор флаконов, который стоял в передней части полки перед лицом Вайолет.

– А вот и они, мистер Кроули, – произнесла она, поднося к столу флакончики и поднимая их, чтобы ведьмак мог их осмотреть, хотя он крутил золотое кольцо на левой руке, явно отвлекшись от происходящего. – Итак, обычно для гидромантии необходимо влить такие краски в чашу, а затем прочесть формы, которые они образуют. Но метод, к которому мы прибегнем сегодня, несколько отличается.

Энн замолчала, надеясь, что Вайолет или Беатрикс вмешаются, чтобы помочь ей объяснить все мистеру Кроули. Теперь они обе сидели за столом, но после пары мгновений тишины девушка осознала, что они по-прежнему погружены в собственные заботы, чего бы те ни касались.

– Нам потребуется что-то особенно ценное для вас, – пояснила Энн, поворачиваясь к ведьмаку. – Какая-то безделушка. Она не должна быть дорогой, просто значимой по какой-то причине.

– Не уверен, что у меня с собой сейчас есть что-то подобное, – покачал головой мистер Кроули, отстраняясь настолько далеко, насколько позволял его стул.

– Обычно у всех есть, – не унималась Энн, полная решимости склонить его к сотрудничеству. – Любимый подарок на память, знак любви или какого-то достижения.

– Нет, нет. Я не таскаю с собой повсюду ничего такого, – упрямо повторил он.

Энн наблюдала, как он прикрыл свою левую руку, защищая золотое кольцо, которое она заметила, когда мистер Кроули крутил его на пальце.

– Ваше кольцо, – произнесла Энн и протянула к нему открытую ладонь. – Оно подойдет.

– Эта старая вещица? – воскликнул мистер Кроули, пряча руку под стол. – О нет. Она не несет совершенно никакой ценности. Ни сентиментальной, ни какой-либо еще.

– Но все-таки оно подойдет, – заметила Энн, протягивая руку ближе к мужчине.

Секунду казалось, что мистер Кроули вскочит со стула и вылетит из магазина. Но что-то похожее на поражение заставило его плечи опуститься, и он нехотя снял кольцо и с предельной осторожностью положил его на поднятую ладонь Энн.

Поднеся украшение к свету, она заметила на его плоской поверхности гравировку в виде песочных часов.

– Итак, – начала Энн, приподняв кольцо над водой, – сейчас я брошу кольцо в центр чаши, и я хочу, чтобы вы подумали о том, что вы чувствуете по отношению к этой безделушке, пока она тонет. Она вас утешает? Может, пробуждает особенное воспоминание?

Мистер Кроули начал потеть, влажные ручейки скатывались от того, что некогда было линией роста его волос, на брови. Он открыл рот, будто хотел попросить Энн передумать, но она поторопилась, надеясь как можно быстрее довести дело до конца.

– Вайолет, Беатрикс, мне понадобится ваша помощь, – объявила Энн и подвинулась, чтобы освободить место; сестры сели по обеим сторонам от нее перед чашей. Раньше они всегда работали вместе, когда появлялась необходимость сплести особенно сложное заклинание, объединяли свои усилия, чтобы добиться ясного видения. Энн подозревала, что могла бы сотворить заклинание и самостоятельно теперь, когда ее магия крепла с каждым днем, но она не хотела, чтобы сестры заметили, что что-то происходит. По крайней мере, не сейчас.

Беатрикс и Вайолет поднялись и направились к местам, которые предоставила им Энн, и каждая положила руку на плечо сестры.

Они начали нашептывать заклинание в унисон, и их голоса звучали в разных тональностях, будто они пели песню. Напряжение, поселившееся в задней части шеи Энн, ослабло, когда она позволила словам прокатиться через себя и смешаться со словами сестер. Она вдохнула и ощутила, как сладость жимолости от магии Вайолет переплетается с ноткой сандалового дерева, которая всегда появлялась, когда Беатрикс накладывала чары.

Когда мятные нотки ее собственной магии просочились в общую смесь, Энн разжала пальцы и позволила кольцу упасть по центру ровной глади воды. Затем каждая из сестер взяла флакончик с краской и вылила его в чашу; их голоса становились все громче и громче.

Вода начала приобретать радужный оттенок, и рябь продолжала расходиться к фарфоровым краям чаши, несмотря на то что кольцо уже опустилось на дно.

– Работает, – с облегчением вздохнула Энн, не сводя глаз с воды и готовясь читать. – У меня ощущение, будто некие вещи находятся не на своих местах. Словно что-то не там, где должно быть.

К их удивлению, мистер Кроули подпрыгнул со стула и потянулся, чтобы выхватить кольцо из чаши.

Но, прежде чем его рука могла схватить драгоценность, кольцо взлетело в воздух, подброшенное фонтаном воды.

– Обычно такого не происходит, – прошептала Энн, вглядываясь в кольцо, танцующее перед их лицами.

Затем оно принялось вращаться, описывая круги так быстро, что приобрело очертания шара. Приглядевшись, Энн заметила, что в гравировке в виде песочных часов что-то изменилось. Маленькие точки, изображавшие песчинки, начали пересыпаться из одной стороны в другую.

И в этот момент Энн наконец поняла.

Выхватив кольцо из фонтана, она уставилась мистера Кроули, сидевшего по другую сторону стола.

– Где вы взяли это кольцо? – спросила она.

– Нигде, – ответил мистер Кроули, и все его худое тело задрожало. – Точнее, в этом нет ничего особенного. Оно ничего для меня не значит, как я вам уже говорил.

– Со всем уважением, сэр, я не верю, что это так, – возразила Энн, направившись к нему. – Кольцо не так уж незначительно, как вы заявляете. То, что мы сейчас наблюдали, ясно дает понять: оно является центром вашей Задачи. Оно вам не принадлежит, и вы должны его вернуть.

– Нет! – закричал мистер Кроули, ударяя кулаком по столу.

Звук эхом разнесся по комнате, заставляя всех застыть, даже зачарованную воду в чаше.

– Прошу прощения, – наконец произнес мистер Кроули, прикрыв глаза руками. – Я этого не хотел... Вот и все, я не думаю, что...

Он оставил попытки придать своим словам хоть какой-то порядок и вздохнул.

– Пожалуйста, – слабо попросил он, – могу я его теперь забрать?

Энн медленно подняла кольцо и уронила его на протянутую ладонь ведьмака. Он мгновение смотрел на него, а затем осторожно надел обратно на узловатый палец.

– Мистер Кроули, – молвила Энн, хватаясь за спинку стула, чтобы не упасть, – вы должны завершить свою Задачу.

– Прошу, никому об этом не говорите, – ответил ведьмак, совершенно ее игнорируя. – Я бы предпочел, чтобы моя семья ни о чем не знала.

– Боюсь, это невозможно, – возразила Энн. – Совет не может проигнорировать случившееся. Вы должны вернуть кольцо, иначе вам уже не помочь.

Мистер Кроули лишь покачал головой и усмехнулся. Смех прозвучал сухо и совершенно невесело. Казалось, будто он смеется над мрачной шуткой, которую слышит только он.

– Я приношу свои извинения за причиненные неудобства, – кивнул он, направляясь к двери. – Мне бы хотелось, чтобы с самого начала никто не создавал из этого проблемы.

Сестры хотели было пойти за ним, но к тому времени, когда они подошли к порогу дальней комнаты, колокольчики уже объявили об уходе мистера Кроули из «Лунного серпа».

– Он все это время знал, в чем заключается его Задача, – с недоверием выговорила Беатрикс. – Он просто не хочет ее выполнять. О чем он только думает?

– Зато теперь Совет не снесет нам головы, раз мы во всем разобрались, – торжествующе произнесла Энн. – Я отправлю им записку и дам знать, что мы раскопали. Тогда, по крайней мере, мы перестанем беспокоиться о мистере Кроули.

Она почувствовала, как сила разливается по ее венам, отчего у нее закружилась голова, и она улыбнулась. Ее приятно щекотала мысль о том, как их победа разочарует Совет.

Смущенные ее реакцией, Беатрикс и Вайолет с любопытством взглянули на нее. Обычно Энн была столь собрана и сдержанна, что ее теперешний восторг казался совершенно неуместным. Они ожидали, что она будет на взводе вплоть до того момента, пока они не убедятся в том, что выполнили данную Советом работу, но вместо этого она теперь, казалось, наслаждалась процессом.

– Все в порядке? – наконец выдавила Беатрикс.

– Конечно, – отозвалась Энн. – Я счастлива, что мы, похоже, делаем успехи. Я правда думаю, что мы ослабляем проклятие всякий раз, когда раскрываем очередную Задачу. Пока у нас есть наш магазин, мы будем вместе.

– Почему ты так уверена, что эти две вещи связаны? – удивилась Вайолет. – Что, если мы следуем по неверному пути?

Энн хотела поделиться тем, что случайно подслушала на встрече Совета, но тогда ей пришлось бы рассказать им о своих видениях. Она пока не была к этому готова, не сейчас, когда она не понимала, как именно связаны Совет и проклятие, и когда им нужно было сфокусироваться на раскрытии Задач ведьм и обеспечить стабильную работу чайной. Если бы Энн заглянула за свои страхи и иллюзии, то призналась бы себе, что впервые ей не хотелось делиться всем с сестрами. Ей нужно было оставить это себе хотя бы ненадолго.

Тут картинные рамы задрожали, их позолоченные края с такой силой забились о стены, что картины едва не слетели со своих крючков. Дом начинал уставать от всей этой лжи, витающей в коридорах, и хотел, чтобы о его чувствах узнали.

– Прекрати сейчас же! – окликнула Вайолет в попытке успокоить дом.

– А он не в настроении, да? – пробормотала Беатрикс.

– Все это напряжение и ему на пользу не идет, – сказала Энн, проводя рукой по деревянной панели. – Думаю, нам всем нужно немного отдохнуть.

Она уже собиралась предложить им посидеть с ней в гостиной и избавиться от тяжести дня с помощью пары глотков чая из шиповника, но поняла, даже не взглянув на часы, что уже слишком поздно, чтобы делать что-то еще, кроме как рухнуть в свои кровати.

Вайолет кивнула, сдерживая зевок, хотя она сомневалась, что в ближайшие часы ей удастся поспать. Помечтать, возможно, но не поспать. Все ее тело зудело, желая сбежать через заднюю дверь и направиться к озеру, где весь день витали ее мысли.

Беатрикс тоже наполовину уже потерялась в мыслях о сюжете, о котором размышляла, читая будущее своих посетительниц. Она была так близка к тому, чтобы завершить одну из глав, и ее голова работала быстрее, чем перо, которое было неспособно за ней угнаться.

Дом тоже не будет отдыхать до рассвета: он попытается избавиться от повисшего в воздухе обмана, пропитавшего сами стены. Ибо лучшее средство избавления от тайн – это смех, а этот звук постепенно исчезал из жилой части дома Куигли.

Одна лишь Энн действительно уснет этой ночью, хотя ее сны едва ли позволят ей по-настоящему отдохнуть.

Глава шестнадцатая

Лающая собака

Олицетворяет друга, который пытается вас предостеречь

Дом надеялся, что раскрытие Задачи мистера Кроули поможет сестрам сплотиться, но это, судя по всему, еще больше растащило их в разные стороны. К незавершенному роману. К цирку на берегу озера. К будущему и тому, что оно могло открыть. Дом замечал, как закипает напряжение – не то, что может вылиться через край, но то, что зреет на медленном огне и может выжечь все дотла, если его оставить без присмотра.

Когда по каменной дорожке в саду застучали каблуки Кэтрин, дом был так напряжен, что он распахнул заднюю дверь еще до того, как у нее появилась возможность постучаться.

– Что-то неладно, старый друг? – спросила Кэтрин и погладила порог, проходя на совершенно пустую кухню.

Грязные чашки и блюдца все так же громоздились на столешницах после очередного насыщенного дня в магазине. Обессилев оттого, что ему приходится убирать паутину и пыль от сестринских секретов, дом выполнял повседневные дела гораздо медленнее. Тонкий слой грязи на окне над раковиной и легкий запах плесени не остались незамеченными для Кэтрин.

– Что здесь происходит? – пробормотала она, выйдя в коридор.

Со своего последнего визита Кэтрин занималась тем, что пыталась собрать по кусочкам головоломку сестер. Она не решалась вернуться в магазин, пока задавала деликатные вопросы ведьмам из ковена из-за страха, что кто-то может сложить два и два и понять, что Куигли прокляты. Ведьмы всегда считали проклятия заразными, подобно кори или гриппу. Если бы появился даже намек на колдовство, лежащее на «Лунном серпе», дело девочек, несомненно, пострадало бы, и потом им пришлось бы разбираться с совершенно новой проблемой.

Хотя Кэтрин поддерживала с Куигли контакт с помощью записок, работая над прояснением общей картины, было очевидно, что ей следовало вернуться в магазин гораздо раньше.

Вместо того чтобы кричать в глубину дома, Кэтрин предпочла более мягкий способ привлечь внимание сестер. Набросив кружевную шаль на спинку стула и закатав рукава до локтей, она подошла к плите и начала кипятить воду для чая. Когда та начала бурлить, она потянулась к полке над головой и вытащила знакомую жестянку, позволив себе мгновение насладиться ароматом, доносящимся из-под крышки.

И затем, когда все было готово, Кэтрин залила кипятком листья из жестянки, наполняя весь дом ароматом персиков и сливок. Она нашла смесь, которую Клара всегда готовила в самый разгар лета, и фруктовым ноткам удалось найти сестер Куигли в разных уголках дома и пленить их чувства.

Они все застыли – Беатрикс с пером в руках, парящим над страницей, Вайолет с одной ногой в воздухе над порогом входной двери и Энн со взглядом, устремленным на огонь в поисках знаков, таившихся в углях. И затем они все поднялись, подобно лунатикам, и двинулись к источнику аромата, напоминавшему им о детстве.

Тройняшки дошли до кухонной двери и медленно вошли в комнату, не зная, что их там ждет.

– Кэтрин, – улыбнулась Энн. В ее голосе слышались облегчение и удивление.

Но когда их гостья повернулась к ним с чаем в руках и их глаза встретились, она застыла, а затем уронила чайник на пол, и хрупкий фарфор разлетелся вдребезги.

Мгновение вся застывшая четверка стояла, глядя друг на друга с выражением ужаса и растерянности.

– Стало хуже, – наконец прошептала Кэтрин и от шока уронила руки. – Проклятие стало гораздо сильнее, чем было в последний раз, когда я сюда приходила.

Сестры поднесли к глазам руки, боясь того, что те могут раскрыть.

– Но так не должно быть, – заупрямилась Энн. – Мы раскрыли Задачи двух ведьм. Магазин в безопасности.

– Я слышала, – кивнула Кэтрин. – Отчасти поэтому я и не думала, что есть необходимость приходить раньше. Я верила, у вас получается сдержать проклятие, но теперь я вижу, что вы лишь подкидывали топливо в его огонь. Чем вы втроем занимались?

Молчание заполнило комнату, но мысли сестер метались, поскольку они изо всех сил отгоняли объяснение, одновременно очевидное и болезненное.

– Ничем особенным, – ответила Энн.

И Беатрикс, и Вайолет резко ощутили вкус чего-то приторно-сладкого, но, охваченные паникой, они списали это на аромат чая.

– Нет, что-то здесь изменилось, – настаивала Кэтрин, обводя взглядом комнату, будто дом сам выдаст все тайны, свидетелем которых стал. – Я говорила вам прислушиваться к своим инстинктам, чтобы разобраться, какие решения были вашими, а какие – следствием проклятия. Было в вашем поведении что-то, что не соответствует вашему характеру?

Моя книга.

Эмиль.

Моя сила.

Эти слова промелькнули в мыслях сестер, когда они наконец смирились с тем, что под маской их надежд могло скрываться нечто более мрачное.

– Мы думали, все налаживается, – произнесла Энн, ее голос дрогнул. – Казалось, все прочно связано с Советом.

– Я понимаю, – мягко проговорила Кэтрин. – Но проклятия – вещь сложная, и мы не знаем, как именно все переплелось. Могло выглядеть так, будто между этими двумя проблемами есть связь, но я подозреваю, что в этой игре есть что-то еще. И пока мы не поймем, что именно, вам троим необходимо слушать свои инстинкты.

Сестры задержали дыхание, не решаясь двинуться от этого мгновения к следующему.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы что-нибудь найти, – продолжила Кэтрин. – После нашего последнего разговора я начала спрашивать о Селесте, городской Провидице. Похоже, ей пришлось оставить свое место, потому что она потеряла свою силу.

Сестры ахнули.

– Потеряла силу? – переспросила Энн, дрожа всем телом. – Как это возможно?

– Судя по всему, она нарушила обет, – пояснила Кэтрин. – Она поклялась сохранить чей-то секрет и скрепила клятву заклинанием. И когда она рассказала чужой секрет другим, то лишилась своей магии.

– Я никогда о таком не слышала, – пробормотала Энн.

Эта участь казалась хуже смерти – лишиться магических сил и быть вынужденной поддерживать обычное существование.

– Дело в том, что это большая редкость, чтобы ведьма сначала согласилась на такое заклинание, а затем нарушила обещание, – сказала Кэтрин. – У Селесты должна была найтись весьма веская причина раскрыть секрет.

– Ты знаешь, что это был за секрет и кому он принадлежал? – уточнила Вайолет.

– Нет, – покачала головой Кэтрин. – Но я подозреваю, что она раскрыла его Совету. До меня доходили слухи о том, что Селеста все еще скрывается в городе. Я намерена попытаться найти ее, чтобы мы могли получить ответы. Но на это уйдет время.

Сестры кивнули, обеспокоенные судьбой бывшей Провидицы, но они надеялись, что в конце концов на их ситуацию удастся пролить свет.

– Пока меня нет, я настоятельно советую вам держаться подальше от всего необычного, – добавила Кэтрин, и ее голос стал тверже. – Вы можете клясться, что здесь все было нормально, но я чувствую, как что-то изменилось.

Она накинула на плечи кружевную шаль и вышла за дверь, закрыв ее за собой с резким щелчком.

Когда звук шагов Кэтрин растворился в жарком ночном воздухе, сестры наконец подняли друг на друга глаза.

«Как думаете, что изменилось?» – вопрос ждал, когда его зададут, но никто из них не набрался смелости произнести его.

И откуда ей было взяться, если каждая из них думала, что уже знает ответ?

– Что будем делать? – наконец прошептала Беатрикс, теребя цепочку своих очков.

– То, что должны, – ответила Вайолет и притянула к себе сестер так близко, что они ощутили себя единым целым.

– Пока мы вместе, – добавила Энн.

Так они и стояли, замкнутый круг, и каждая обдумывала, что нужно сделать.

Они знали, что грядущая ночь будет полна непростых решений.

И что им придется принять их в одиночестве.

Глава семнадцатая

Зонт

Означает, что вы обретете защиту в трудные времена

К тому времени, как аромат персиков и сливок окончательно выветрился с кухни, Беатрикс так и не удалось погрузиться в спокойный сон.

Когда они с сестрами разошлись по своим частям дома после неожиданного визита Кэтрин, кости Беатрикс так ныли от усталости, что ей хотелось лишь упасть на подушку и оправиться от нанесенного удара.

Но совсем недавно она внезапно проснулась. Пораженная чувством, будто забыла о чем-то необычайно важном, Беатрикс поднялась с постели и поняла, что ей придется бодрствовать весь остаток ночи. Ее руки так и чесались схватиться за перо и перенести слова на бумагу, какой бы усталостью ни налилось все ее тело. А ее персонажи уже потягивались у нее в голове, стремясь вернуться к своей задаче – помочь ей сплести их пути воедино.

Сейчас она кралась по лестнице в свой кабинет, где надеялась заполнить до рассвета еще несколько пустых страниц.

Когда она устроилась на стуле и потянулась к ящику, чтобы вытащить свою рукопись, дом не позволил ей его открыть и так энергично загромыхал столом, что дневник ее матери упал со своего места на стопке книг и приземлился прямо перед Беатрикс.

– Тебе не стоит так себя вести, – проворчала Беатрикс и попыталась выдвинуть ящик стола, умудрившись сдвинуть его на пару сантиметров в нужном направлении.

В ответ дом задвинул его обратно, едва не прищемив пальцы девушки, и снова двинул стол, отчего дневник задрожал. Теперь, когда Беатрикс проснулась, он настаивал на том, чтобы она принялась за работу – начала изучать страницы дневника и обнаружила что-нибудь полезное.

– Очень хорошо, – вздохнула Беатрикс, уступая настойчивости дома.

Она понимала, что у нее вошло в привычку ждать, пока дневник сам предложит ей открыть его страницы. Почему-то казалось грубостью пытаться раскрыть то, что было спрятано заклинанием, ведь дневник вернул к жизни голос их матери. Но чем больше она думала о предупреждении Кэтрин, тем больше Беатрикс соглашалась с домом, что нужно срочно что-то предпринять. Она не могла ждать больше ни минуты, надеясь, что дневник поделится информацией, которую они используют, чтобы разрушить проклятие, прежде чем их жизнь в «Лунном серпе» развалится на кусочки.

Наклонившись над дневником, Беатрикс потянулась, чтобы приподнять обложку, но дневник захлопнулся в то мгновение, когда ее пальцы коснулись его корешка, посылая облачко пыли ей в лицо.

– Сегодня никто не хочет сотрудничать, верно? – чихая, спросила Беатрикс.

Доски пола задрожали от этого комментария, разозлившись на сравнение с дневником.

– Давайте все просто успокоимся, хорошо? – проворковала Беатрикс, выдвинула стул из-за стола и принялась гладить корешок дневника.

Она шептала ласковые слова и обещания, да так нежно и тихо, что их едва ли можно было разобрать. Слова напоминали легкие дуновения весеннего ветерка, и дневник потихоньку расслабился, позволяя ей откинуть обложку и перевернуть страницу.

Осмелев, Беатрикс сменила тактику и заговорила громче, чтобы ее чары приобрели бо́льшую силу. Ее заклятия пушечными ядрами обрушивались на бумагу, и пока она снимала магию слой за слоем, она стала замечать выцветшие надписи, сделанные почерком ее матери. На это у нее ушли все силы, но Беатрикс была намерена на этот раз подчинить зачарованные строки своей воле и прочесть то, что скрывалось за защитой.

Наконец она смогла разобрать несколько слов – чернила потемнели в некоторых местах ровно настолько, чтобы она рассмотрела аккуратные изгибы гласных и согласных:

К бровям Беатрикс начали скатываться капли пота, пока она всеми силами старалась удержать дневник открытым и понять, как все эти слова связаны друг с другом. Ей нужно было приложить больше усилий, чтобы проявились полные предложения, которые могли бы помочь спасти ее и ее сестер.

Но в тот момент, когда она приблизилась к тому, чтобы снять последний слой магии, слова закружились и расплылись, как вспугнутые светом свечи божьи коровки в погребе. Они метнулись к центру дневника, где Беатрикс удалось пробить брешь в заклятии, и затем магия дневника разом восстановилась, словно вернулась на место тугая резинка, которую слишком сильно натянули. Ошеломленная, Беатрикс потеряла контроль над чарами и бросила дневник на стол.

Она откинулась на спинку стула и уставилась на дневник, прижав руки к груди и опасаясь, что он может укусить ее, если она до него дотронется. От пугающей мысли, что тетрадь больше не позволит ей открыть свои страницы, по спине Беатрикс побежали ледяные мурашки, и слезы, порожденные страхом и разочарованием, потекли по ее щекам. Как часто бывало в магазине, ей дали задание, и она не смогла его выполнить, даже несмотря на то, что ставки были так высоки и это грозило разрушить все, чем она так дорожила.

Уже не в первый раз Беатрикс задалась вопросом, зачем их мать так старалась скрыть свои записи. Последние несколько месяцев она утешала себя мыслью, что Клара Куигли, как и большинство людей, хотела удостовериться, что у нее есть безопасное место, куда она могла записывать свои радости и тревоги, где могла сделать их более осязаемыми, чтобы почувствовать себя услышанной, не рискуя просить кого-то ее выслушать. Но сейчас, когда Беатрикс начинала догадываться, насколько могущественными были заклинания, наложенные на дневник, она уже не была в этом так уверена.

Что же их мать так отчаянно пыталась скрыть?

Беатрикс вытерла слезы и краем глаза уловила движение дневника. Любопытная и обеспокоенная, она наблюдала, как его обложка снова открылась и из глубин переплета начали проступать слова:

Когда строчки снова растворились на страницах, Беатрикс почувствовала, как спадает напряжение в плечах и на губах появляется легкая улыбка.

Когда исчез самый последний слог, она вытащила свежий лист бумаги и снова обратилась к истории, которую пообещала сложить до конца.

Дом боролся с искушением тряхнуть стол, чтобы чернила разлились по страницам, но, когда он увидел умиротворенное выражение на заплаканном лице Беатрикс, он не решился ее тревожить. Вместо этого он наблюдал, как она, склонившись над столом, постепенно терялась в предложениях, что разворачивались под кончиком ее пера.

Но хотя половицы больше не дрожали, пока мягкий шорох слов, ложащихся на бумагу, заполнял кабинет, это не значило, что дом не беспокоился о том, чем может закончиться история самих Куигли.

Глава восемнадцатая

Яблоко

Олицетворяет запретные желания

Пока дом тревожился за Беатрикс, Вайолет прогуливалась по берегу озера, и ее шаги впервые за долгое время были медленными, как патока, стекающая с края ложки. Угнетенная предупреждениями Кэтрин и томительным зноем летнего вечера, Вайолет чувствовала себя так, будто пробирается сквозь сон, в котором знает, за какой угол завернуть, но по какой-то причине всегда пропускает знак.

Вернувшись к цирку, Вайолет смогла связать воедино хрупкую бумажную цепь из оправданий, почему она продолжала разрешать себе вновь и вновь приходить к похожему на полосатую карамельку шатру. Поначалу она клялась, что перестанет навещать Эмиля, как только утихнет ее любопытство и она сможет направить весь фокус внимания на поиски в доме. Вайолет больше, чем кто-либо другой, знала, что не может распыляться, так что ее план был следующим: избавиться от мыслей о цирке, нарушавших течение ее жизни, и вернуться к текущей задаче, как только настойчивая мелодия перестанет звучать у нее в голове.

Но проблема заключалась в том, что Эмиль и трапеции, казалось, совершенно не теряли своего блеска. И вот она здесь, месяцы спустя, все еще упорно пытается освоить один последний трюк, прежде чем попрощаться.

Слова Кэтрин все еще звенели в ее ушах, и Вайолет наконец пришлось задуматься о цене своего очарования полетом под куполом циркового шатра.

Предостережения, эхом разнесшиеся по кухне, внезапно перемешались с воспоминаниями Вайолет о матери, и она ощутила, как ускорился ее пульс, заставляя ее шагать быстрее. Ругаясь под нос, Вайолет отчитала себя за нерешительность, ведь путь, лежащий перед ней, был так ясен. Она не будет как Клара Куигли. Ее мать, ясновидящая, была ослеплена настолько, что не обращала внимания на последствия, таившиеся в тени будущего.

Настало время прощаться.

Наконец подойдя к шатру, Вайолет ухватилась за ткань и напрягла плечи, ожидая увидеть Эмиля, свисающего с перекладины или стоящего на краю платформы, готового нырнуть и выполнить новый трюк, как только он заметит ее, делающую шаг на арену.

Но вместо этого Вайолет вдруг попала в ловушку мерцающего пламени свечей и голоса одинокой скрипки. Это была медленная шепчущая мелодия, сплетающая сеть вокруг ее души и мягко тянущая вперед, как заклинатель, выманивающий кобру из корзины.

Прежде чем она поняла, что делает, Вайолет подплыла к первому ряду пустых мест, и ее шаги замедлились, поддаваясь такту чувственной музыки. Другая скрипка незаметно присоединилась к песне, как легкий ветерок в жаркий день, образуя дуэт. Дуэт начал лениво, но в мелодии скрывался иссушающий накал, грозивший извергнуться в любой момент.

Подойдя ближе, Вайолет заметила: хотя музыканты скрывались в тени за пределами кругов света от канделябров, пары танцоров начали выплывать на арену так тихо, что напомнили ей клубы дыма, поднимающиеся от погасшего фитиля. Они сменили одежды, которые она видела на них во время большей части полуночных представлений, на атласные платья и костюмы, которые, как ей казалось, были белыми, но так отражали пляшущее пламя свечей, что приобретали новый оттенок при каждом повороте. Складки юбок слегка изменяли цвет с янтарного сияния на голубовато-серый и нежно-розовый, словно витражи в калейдоскопе. Хрустальные головные уборы в форме звезд тоже ловили свет, превращая всю сцену в шкатулку, до краев полную бриллиантами и сапфирами.

Вайолет была так заворожена дуэтом скрипок и плавными движениями танцоров, что не заметила, как кто-то выступил из тени и присоединился к ней, пока теплая мозолистая рука не погладила ее по пояснице.

– Привет, Дикое пламя, – хрипловатым голосом прошептал Эмиль ей на ухо. Он был осторожен и сохранил между ними несколько миллиметров, но Вайолет все равно ощущала тепло его тела и боролась со жгучим желанием сделать шаг назад и понять, каково это – прильнуть к нему.

– Что они делают? – спросила Вайолет, стараясь говорить тише и не сводя глаз с танцоров. Она была уверена – уверенностью человека, чьи дни вращались вокруг предсказания будущего, – что, если она повернется к нему прямо сейчас, планы, которые она строила во время своей прогулки по берегу озера, рассыплются. Она и без того чувствовала, как ее решимость ослабевает, подобно канатам паруса, которые с силой тянут морские ветра, но у нее оставалось еще достаточно воли, и она была способна произнести слова, прежде чем станет слишком поздно. По крайней мере, пока она не видит его улыбку.

– Репетируют новый номер, – ответил Эмиль и склонился над ее плечом, чтобы понаблюдать, как танцоры скользят с места на место по краю внутреннего круга. Они медленно покачивались, будто использовали первые па танца, чтобы представиться. Но нечто более пылкое таилось под их осторожными, выверенными шагами. Пространство между телами танцующих, казалось, лишь подчеркивало, как медленно партнеры сближаются под песнь двух скрипок. – Хочешь к ним присоединиться? – предложил Эмиль, и его слова так поразили Вайолет, что она сделала шаг назад, врезавшись спиной в его крепкую широкую грудь. Только прикоснувшись к нему, Вайолет ощутила, как краска разливается по ее щекам, и это нельзя было списать на жар летней ночи.

– Я не могу, – пролепетала она, думая о том, что стоит отстраниться. Но, прежде чем она успела сдвинуться с места, Эмиль обхватил ее рукой за талию и начал нежно покачиваться в такт музыке. Его объятие, скорее, служило игривым приглашением, не слишком настойчивым, так что она легко могла бы отклонить его простым взмахом руки. Его пальцы ее даже не касались, просто парили в воздухе, ожидая ответа.

– Почему? – спросил Эмиль.

– Я не знаю движений, – ответила Вайолет, не желая признавать, что она больше беспокоилась о другом: танец может заставить ее сделать неверный шаг совершенно другого толка.

– Здесь нет никого, кто бы увидел, как ты споткнешься, – заметил Эмиль, обводя рукой пустые трибуны.

– Эмиль... – начала Вайолет, разворачиваясь в его объятиях, чтобы сказать, что она больше не вернется, что это последний раз, когда они видят друг друга.

Но в ту секунду, когда она заглянула в его темно-карие глаза цвета меда на самом дне банки и увидела губы, изогнувшиеся в улыбке, горькие слова, замершие на кончике ее языка, рассыпались в пепел.

Поэтому она не сказала вообще ничего. Вайолет просто сжала его руку в своей и повела к арене, поближе к танцорам и медленному ясному ритму, который начал меняться, как готовый вспыхнуть уголек.

Вайолет могла не знать шагов, но Эмиль точно их знал. Он не отпускал их переплетенные пальцы, но свободную руку положил ей на бедро, безмолвно направляя ее, указывая движения, в то время как темп скрипок незаметно ускорился. Вайолет скользила с Эмилем, как делала это, когда они летали в воздухе, доверившись ему, зная, что он удержит ее от падения.

Когда они начинали, между их телами оставалось некоторое расстояние, но само звучание музыки притягивало их все ближе и ближе, пока она не прижала лицо к мягкому изгибу его шеи и не ощутила запах тлеющих углей, исходящий от его кожи.

И, прежде чем финальные шепотки скрипок растворились в ночи, Вайолет решила, что не готова прощаться. Пока нет.

Глава девятнадцатая

Чудовище

Символизирует страхи, назревающие внутри и поднимающиеся на поверхность

Усевшись в гостиной, Энн ощутила полное изнеможение и поражение. Компанию ей составляла лишь приглушенно посапывающая Табита. Дом даже не позволил Энн оставить огонь в камине, опасаясь, что его жар убаюкает ее, прежде чем она сделает выбор. Она присела отдохнуть на краешек кресла с откидной спинкой. Отдельные детали комнаты уже погрузились во мрак, которые не мог разогнать пляшущий свет свечей.

Но Энн была благодарна, что дом не дает дровам разгореться в камине. В последнее время огонь отвлекал ее внимание, а каждый язык пламени представлял собой головоломку, которую она страстно хотела разгадать. Они танцевали друг с другом самым запутанным образом. Изобилие вальсировало с Утратой. Вожделение переплеталось со Страхом. Разочарование и Удовлетворение сливались воедино в тени. И каким-то образом все это было связано с их собственным будущим.

Эти полунамеки на то, что должно произойти, захватывали ее, как ребенка, который, затаив дыхание, ждет, что раскроет очередная игра света на шоу фонариков. Даже Беатрикс и Вайолет заметили ее странное увлечение огнем – их смущало, что она настоятельно просила разжечь лучину посреди дня, несмотря на царящую в магазине жару.

Сейчас Энн осознала, что каждая секунда, которую она тратила на разглядывание пламени, придавала проклятию большую силу. Это была ее вина; в этом она была уверена.

Ей так хотелось исследовать собственные силы, чтобы понять, как далеко она может зайти, что Энн не хотела мириться с очевидным. Это не совпадение, что ее новые способности стали развиваться в тот момент, когда пробудилось проклятие, но она отмахнулась от этих мыслей. И ради чего? Ради того, чтобы сильнее отличаться от сестер и заполучить что-то – впервые в жизни, – что принадлежит только ей?

Вдруг потекли слезы, волны вины, изливающиеся из тела Энн глубокими грубыми рыданиями, что сотрясали дом. Что она наделала? Всю свою жизнь она пыталась защитить сестер, и одна-единственная оплошность в ее суждениях теперь угрожала распустить и разделить тонкие нити их жизней. Она была Башней, сраженной высокомерием и желанием выйти за пределы собственных возможностей.

Энн пробудила что-то в себе, и теперь это что-то ее меняло. Меняло всех их. Был ли хоть один шанс остановить то, что она начала?

Ее ладонь коснулась меха, и Энн вернулась к реальности. Табита поднялась со своего места и уронила что-то Энн на колени.

– Что ты мне принесла? – спросила девушка, почесав кошку за ушком и потянувшись к неожиданному подарку.

Он выглядел как спутанный клубок, узел из потертых черных атласных лент, который, судя по всему, десятилетиями лежал под стулом в углу.

Но когда Энн поднесла любопытный шарик ближе к лицу, она застыла.

Он был полон пыли, паутины и магии. Ее собственной магии.

– Где ты это взяла? – удивилась Энн, отчасти надеясь, что кошка действительно даст ей объяснения.

Но Табита просто зевнула, направилась к двери и принялась скрести ее лапками, пока дом наконец не открыл ее.

Энн знала, что это такое. Запутанная лента свидетельствовала о связывающем заклинании – этот вид магии использовался, чтобы помешать ведьмам использовать колдовство. Похоже, этот клубок был создан не для того, чтобы полностью подавить чьи-то магические способности, только чтобы слегка пригасить их. Но, держа необычный артефакт в своих руках, Энн была убеждена, что тот создан ее собственными руками. Изорванная ткань пахла мятой, черным чаем и утренней росой – этот запах возникал всякий раз, когда она накладывала какое-либо заклинание.

Проблема состояла в том, что Энн никогда не баловалась с подобным колдовством, что значило одно – Табита принесла ленты из будущего. Она так делала время от времени, забирая с собой небольшие безделушки из разных эпох, в которые ненадолго заглядывала.

Энн вдруг поняла, что сейчас наложит связывающее заклинание, и все указывало на то, что наложит она его сама на себя.

Поначалу эта мысль ее напугала. Связывание самой себя – не обязательно болезненная процедура, но она вызывает у ведьмы чувство чего-то похожего на отчужденность от собственного тела, будто ей больше не уютно в своей коже.

А затем новая мысль начала обретать форму.

Возможно, если она ненадолго свяжет свою магию, это даст ей больше шансов разрушить проклятие. Как она узнала из своего сна, эти видения, очевидно, не помогали делу, лишь запутывали и без того сложную ситуацию. И они переросли в секрет, который нужно было хранить от сестер и который еще больше отдалял их друг от друга.

За два биения сердца Энн смирилась с тем, что нужно было сделать.

Она поднялась со своего места на полу и проследовала к двери по пути Табиты, надеясь, что дом ей поспособствует и позволит незамеченной вернуться в заднюю комнату.

Понимая, что что-то не так, дом наблюдал за Энн с любопытством, но и с тревогой. Как только она вошла в комнату для гаданий, на полках легонько задребезжали банки.

– Тс-с-с, – прошептала Энн, проводя рукой по каминной полке и утешая испуганный дом. – Это поможет, а не причинит вред. Клянусь.

Осторожно подойдя к полкам, она вытащила книгу, которую так часто использовали на протяжении столетий, что та должна была развалиться, но ей всегда удавалось держаться в переплете. Их мать любила рассказывать, что именно узы традиций и любви к своему делу удерживали страницы толщиной с листья от того, чтобы рассыпаться, так что долгое время Энн была убеждена: любая ссора между сестрами приведет к уничтожению книги.

Заметив страдания Энн, ее мать рассказала ей, что все было не так просто, что любовь не ослабевает в одно мгновение и в любом случае книга так не работает. Но какая-то частичка Энн так и не смогла отбросить свои первоначальные подозрения.

Положив огромный том на стол, девушка осторожно перевернула несколько страниц, пока не нашла то, что искала.

– Ad Tempus Vinculum^[3], – прочла Энн вслух, стараясь привыкнуть к этим словам.

Этому заклинанию мать их никогда не учила. Она верила, что это неестественно – пытаться связать чьи-то способности, что проблемы такого рода следует решать менее радикальным способом.

Но у Энн не было времени на другие возможные альтернативы. Подарок Табиты ясно давал это понять. Собранность – вот что было нужно Энн, чтобы разобраться с проклятием, а не сбивающие ее с курса проблески будущего, которые, как она боялась, вскоре покажут ее одну, растратившую свою жизнь без компании сестер.

Пока что знаки сбивали с толку, но вскоре они станут более четкими, если верить ее последним видениям. И ей не нравилась дорога, по которой они ее вели. Если она заставит себя остаться только в настоящем, это может дать ей достаточно времени, чтобы изменить грядущее.

Прочитав инструкции, Энн пошарила в ящиках шкафа, пока не наткнулась на то, что ей было нужно, – огарок черной свечи, маленькие серебряные ножнички и две черные атласные ленты той же длины и ширины, как и те, что ей на колени уронила Табита.

Сверившись с книгой напоследок и подстроив заклинание под свои нужды, Энн села за стол и принялась произносить:

– Свяжи и удержи то, что обвито этой нитью. Пусть будущее других, но не мое, будет мне открыто.

Пока Энн шептала эти слова, она сплела ленты в тугие жгуты, а затем обвязала их вокруг своих запястий.

К тому времени, как она произнесла заклинание три раза и завязала последние узлы, свеча догорела, превратившись в лужицу воска, и фитиль погас. Но, прежде чем комната погрузилась в темноту, она мельком увидела тонкие, похожие на дым нити, исходящие от лент и просачивающиеся в ее кожу.

Дело сделано. Колдовство было временным, но Энн надеялась, что оно сдержит ее новообретенные силы, по крайней мере на несколько месяцев. А сейчас она спрячет самодельные браслеты под рукавами. Как только проклятие будет разбито и они отпразднуют их день рождения, Энн поведает сестрам правду. И тогда они вместе снимут заклинание.

Если только они будут вместе.

Глава двадцатая

Перевернутая чашка

Означает критику и осуждение

В последующие недели аромат ванильного торта, украшенного глазурью, клубникой и тимьяном, разливался в парадной гостиной, заманивая дам с летних тротуаров и приглашая их немного забыть о времени и перевести дух от жары. Они потягивали охлажденный мятный лимонад из хрустальных стаканов, пока сестры Куигли расшифровывали им их судьбы, прислушивались к их предсказаниям, как дети, задремав на берегу моря, прислушиваются к тихому голосу своих матерей. Впрочем, желание отдохнуть и замедлиться не коснулось Беатрикс, которая возвращалась за свой стол каждую ночь, чтобы связать воедино следующую часть истории ее персонажей.

В особенно теплый вечер в самом конце лета Беатрикс сидела, запершись в своем кабинете, пока дом хмурился и хмыкал, делая громче каждый скрип половиц в надежде отвлечь ее. Ему все еще причиняло боль то, что она решила продолжить писать и отказывалась открыть ближайшее окно, чтобы помочь дому избавиться от жара, наполнявшего комнаты.

С последнего взаимодействия с дневником матери Беатрикс хотела сделать только одно: броситься к своей рукописи и писать, склонившись над столом, пока ее пальцы не откажут и не смогут держать перо больше ни секунды. Затерявшись в мире слов, она снова и снова находила себя. Может, она по-прежнему говорила слишком тихо и беспокоилась о каждом решении, которое приходилось принимать во время работы в магазине, но, сидя перед страницей, она становилась решительной и все лучше понимала собственные мысли, с каждым днем еще больше убеждаясь, что ни в чем не нужно сомневаться. Между строк Беатрикс обнаружила, что была человеком, с которым любому захотелось бы свести более близкое знакомство.

И по мере завершения очередной главы она испытывала невероятное удовольствие, обвязывая страницы бечевкой и относя их в издательский дом, где Дженнингс внимательно изучал их, как паломник, наконец достигший места поклонения.

Каждый раз, когда он переворачивал страницу, Беатрикс стояла у уголка стола, изо всех сил стараясь не нервничать, пока он оценивал ее работу.

– Замечательно, – бормотал он так часто, будто просто не мог сдержаться. – Просто замечательно.

И когда Дженнингс дочитывал до последний строки, он, словно проснувшись, отрывал взгляд от страницы и говорил Беатрикс, что ее история идеальна. Что ни одно слово не подлежит изменению и он будет драться – с применением зубов и ногтей – с любым редактором, который попытается разобрать рукопись по кусочкам.

Затем она отправлялась в «Лунный серп» и начинала весь процесс заново, растворяясь в обилии слов, которые предстояло связать в единое полотно. Беатрикс углублялась в историю, даже не успев взяться за перо, и в ее мыслях уже закручивались возможные сюжетные повороты. И чем дольше она писала, тем более уютно ей становилось в собственной коже. Казалось, будто она выпила целую бутылку шампанского в одиночку и была счастлива просто плыть по течению, куда бы история ее ни привела.

Но хотя писать для нее было так же естественно, как дышать, Беатрикс все же время от времени останавливалась и спрашивала себя: история, которую она создавала, была порождена ее собственным воображением или проклятием?

Может, ее желание писать было не более чем отвлечением, призванным разлучить ее с Энн и Вайолет? Когда взгляд Беатрикс падал на дневник ее матери, каждый инстинкт в ее теле кричал о том, что дело не может быть в этом. Ее истории принадлежали ей и только ей, и то была просто шутка Судьбы, что все происходит одновременно.

Беатрикс знала достаточно о том, какими путями действует судьба, чтобы понимать: ничто не случайно, но она все же предпочитала не думать о самых пугающих вариантах развития событий.

Вероятно, лучшее, что можно было сделать, – закончить еще одну главу и взяться за другую, но чуть медленнее, просто чтобы проявить осторожность. Беатрикс была убеждена, что ей не стоит совсем бросать писательство, не теперь, когда дневник ее матери выказывал ей такую поддержку. Но, возможно, дать себе время лучше обдумать ситуацию – не самое плохое решение.

Эта мысль заставила Беатрикс ослабить хватку и отложить перо. Протянув руку, чтобы загасить свечу, а затем вернуться в постель, она пообещала себе, что попытается сбавить темп в следующие недели. Вот только когда пляшущий свет лег на ее протянутую руку, она замерла на месте.

Ее кожа была покрыта словами.

Пронзительно вскрикнув, Беатрикс потеряла равновесие и опрокинула стул; от резкого движения свеча погасла. Звук эхом разнесся по комнате, будя дом, который только-только погрузился в спокойный сон.

Единственное, что Беатрикс смогла разглядеть, вытянув руки в лучах света от газовой лампы в коридоре, была бледная кожа с несколькими чернильными пятнами. Значит, она сошла с ума?

– Тс-с-с, – прошептала Беатрикс, когда половицы начали дрожать под ее ступнями – явный знак, что дом хочет получить объяснение происходящему.

Схватив лежащий в ящике коробок спичек, Беатрикс поспешила снова зажечь фитиль, но ее руки дрожали так сильно, что она сломала четыре спички, прежде чем вспыхнуло пламя.

Поначалу она не заметила ничего необычного, но когда повернула ладонь в прежнее положение, то снова их увидела. Слова были такими белыми, что она едва могла их разобрать, и походили на бледные шрамы, оставшиеся после нескольких месяцев тщательного лечения. Но они будто были написаны ее рукой, и когда Беатрикс пригляделась, она осознала, что читает отрывки из своей истории.

В приступе паники девушка расстегнула рукава и закатала их в поисках других слов на коже рук. Когда она ничего не обнаружила, то сбросила платье и нижнюю юбку, изучая свои ноги, живот, грудь и даже кожу между пальцев ступней в поисках описаний и сюжетных перипетий, появлявшихся в ее рукописи.

Но странные письмена, судя по всему, сосредоточились только на ее руках.

Как долго они там были? Дни? Месяцы?

С тех пор, как Беатрикс начала писать свой роман, ее так поглотили описания и реплики воображаемых героев, что было вполне понятно, почему этот феномен остался незамеченным.

А потом возник другой вопрос, от которого кожа похолодела: имеет ли это отношение к проклятию?

Отпрянув от стола, Беатрикс начала вышагивать по комнате с такой скоростью, что дом решил немного увеличить ее размеры, чтобы девушке не приходилось так часто поворачивать.

Писательство стало центром ее существования. Едва ли она думала о чем-то еще за прошедшие несколько месяцев, и когда она не сидела за столом, пытаясь сплести новую главу, ее мысли были заняты размышлениями о вариантах развития событий для ее героев. Конечно, ничего такого Беатрикс в этом не видела. Она была увлечена писательством, так что ожидаемо, что она захочет работать над романом при каждой возможности.

Но что, если за этим скрывалось нечто большее?

Беатрикс не чувствовала, что находится под заклятием, по крайней мере, не под заклятием, наведенным другой ведьмой. Нет, казалось, она развивала новый навык, который требовал большего, чем простое умение связывать воедино целое предложение. Ее история казалась живой, и, может, в каком-то смысле – не только метафорическом – она такой и была.

Захваченная внезапной потребностью избавиться от всей рукописи, Беатрикс нашла коричневую оберточную бумагу и бечевку и начала упаковывать стопку бумаг. К тому времени, как она закончила, стопка выглядела так, будто она пыталась удержать главы всеми возможными узлами и обвязками.

Запихнув упакованную рукопись в самый дальний ящик стола, Беатрикс задвинула его, закрыла и забросила маленький ключик на верх книжного шкафа – на всякий случай. Но неясно, было это сделано для того, чтобы сохранить работу в тайне, или для того, чтобы не позволить себе поддаться искушению.

Ее руки зачесались в тех местах, где на ее плоти были начертаны слова. Ее пальцы жаждали прикоснуться к перу, но она знала, что приняла правильное решение... на данный момент.

Вновь поднеся руки к свету свечи, Беатрикс увидела, что слова на них начали исчезать. Дистанцирование от слов на странице, похоже, помогало, и она надеялась, что к утру последние гласные и согласные полностью сотрутся.

В конце концов, что еще ей оставалось, кроме как вернуться к той девушке, которой она была до того, как начала мечтать о большем?

Глава двадцать первая

Шатер

Намекает на нежелание сидеть на месте и потребность в смене обстановки

Вайолет обнаружила, что любит ощущение падения.

Когда она бросалась с платформы вниз головой, то наслаждалась жизнью «между» – между небом и землей, настоящим и будущим, снами и реальностью. Спустя несколько месяцев тренировки она поняла, что это было единственное место, где она чувствовала себя по-настоящему свободной.

Внезапно она ощутила, как Эмиль схватил ее за лодыжки и вот-вот снова поднимет вверх, чтобы она могла схватиться за ближайшую перекладину и продолжить тренировку.

Но стоило ему ослабить хватку, чтобы она двинулась дальше, как Вайолет ускользнула из настоящего в прошлое, и ее мысли вернулись к предупреждению Кэтрин. В эту секунду она потеряла ориентацию в воздухе и на сантиметр промахнулась, пропустив перекладину. Паника прошила ее позвоночник, хотя она и знала, что сеть будет на месте и поймает ее внизу.

Она с силой ударилась о сплетенные канаты, подпрыгнула на пару метров, а затем упала обратно.

– Кажется, ты сегодня где-то не здесь, Дикое пламя, – заметил Эмиль, приземлившись на сеть рядом с ней.

Вайолет повернулась к нему, и ее вновь поразила его игривая улыбка. Она ожидала, что этот эффект исчезнет по мере того, как она будет приходить к Эмилю, но, к ее удивлению, этого не произошло. Когда она ступила в шатер и их взгляды встретились, ее пульс пустился в галоп, как лошадь, изображенная на дне чашки.

Их тела прижимались друг к другу, как стрекозы, пойманные в паутину, и когда Вайолет повернулась к нему, их носы практически соприкоснулись. Она думала, что уйдет больше времени на то, чтобы привыкнуть к такой близости с Эмилем, но пока она перелетала с перекладины на перекладину, успокаивающее прикосновение его рук очень скоро стало ощущаться как нечто совершенно естественное. Впрочем, им еще предстояло решиться на авантюру – покинуть шатер, – а пока они предпочитали проводить время, опуская колкие замечания и танцуя в воздухе. Она догадывалась, что один из фургончиков на берегу озера должен принадлежать ему, но Вайолет решила проводить их пикировки на арене, где было достаточно места, чтобы увеличить расстояние между ними, если она чувствовала слишком сильное сближение.

– Пустяки, – молвила Вайолет, решительно настроенная разделить свою жизнь в «Лунном серпе» и жизнь в цирке.

Она не рассказала Эмилю о сестрах, а он не спрашивал. Зато сам делился деталями своей жизни, пока они сидели, свесив ноги с края платформы, – что он оказался на трапеции прежде, чем научился ходить, что она был из Нового Орлеана, что ему нравилось переезжать из одного города в другой. Вайолет, в свою очередь, никогда не рассказывала о своей жизни за пределами шатра. И Эмиль не пытался у нее ничего выведать, зная, что, как и другие птицы, она подлетит поближе только тогда, когда поймет, что это безопасно. Он был добрым человеком, который позволял другим делиться своими секретами в комфортном для них темпе, и был счастлив наслаждаться настоящим, а не пытался добиться ответа, который придет сам в подходящее время.

И как он понял еще в ту первую ночь, когда вытащил Вайолет из толпы, он очень сильно хотел проводить с ней как можно больше времени.

Эмиль обхватил рукой талию Вайолет и начал лениво раскачивать сетку вверх-вниз, как гамак на берегу. В шатре еще было тепло от летнего жара, и их тела тоже разгорячились от тренировки на перекладинах. Но Вайолет нравилось это ощущение, потому что она снова чувствовала себя ребенком, дремлющим под ярким солнцем в саду, не заботясь об остальном мире. Ее веки, затрепетав, закрылись, и она почувствовала, как впервые за весь день мышцы в ее ногах и бедрах расслабились.

– Я думаю, настало время показать тебя публике, – наконец промурлыкал Эмиль.

Полностью расслабившись, Вайолет поначалу не обратила внимания на то, что он сказал. Но когда до нее дошло, ее глаза резко распахнулись, и она обнаружила, что смотрит прямо на губы Эмиля, которые изогнулись в знакомой озорной ухмылке.

– Ты же не серьезно? – озадаченно спросила она.

– Почему нет? – отозвался Эмиль, притягивая ее ближе. – Ты уже достаточно выучила для полноценного номера, а с твоей прической ты точно всех ослепишь. – Он протянул руку и отвел в сторону несколько завитков ее челки, которые уже выросли достаточно, чтобы щекотать ее скулы. – Мы можем назвать тебя Кометой Коджа^[4], – продолжил Эмиль, и Вайолет ощутила, как в его груди зародился смешок.

– Ну, по крайней мере, это лучше, чем Дикое пламя, – сказала Вайолет, не желая, чтобы разговор зашел дальше.

Эмиль был не намерен сдаваться и осторожно прикрыл ее глаза своими руками. Они были грубыми и мозолистыми, но Вайолет наслаждалась их прикосновением.

– Что ты делаешь? – Она улыбнулась, положив свои ладони поверх его.

– Представь, – ответил Эмиль. – Ты стоишь на верхушке платформы, а внизу нет сетки, и ты готова сделать первый прыжок в воздух, к качелям.

– Не глупи, – неуверенно рассмеялась Вайолет.

– Глаза толпы прикованы к рыжей девушке, что спускается с потолка. И когда ты начинаешь раскачиваться, их любопытство сменяется очарованием. Сможет ли эта прекрасная женщина совершить прыжок? Поймает ли она вовремя перекладину? Твое сердце тоже начинает биться быстрее прямо перед тем, как ты наконец делаешь финальный толчок и летишь. Ты и сама не знаешь ответа на эти вопросы.

Не желая его прерывать, Вайолет позволила себе погрузиться в эту сцену. Почувствовать, как ее руки сильнее сжимают качель за секунду перед тем, как ей предстоит совершить первый прыжок веры. Ощутить напряженное ожидание толпы и как воздух скользит по блесткам ее костюма.

– Ты делаешь вдох, – продолжил Эмиль, на мгновение замолчав, чтобы глубоко вдохнуть.

Вайолет поняла, что делает то же самое – медленно, с дрожью вдыхает, а затем позволяет воздуху выйти сквозь зубы.

– И затем ты прыгаешь, бросаясь к трапеции, и секунду летишь – и застываешь в этом мгновении. И ничего, что было прежде или что будет дальше, не имеет значения.

Затем они затихли, каждый потерялся в одной и той же грезе. Эмиль не отнимал руки от ее глаз, возможно, чтобы побудить Вайолет остаться в царстве воображения. Или потому, что уже сам был там и попросту забыл.

Откуда он знал, что нужно сказать, чтобы помочь Вайолет осознать наиболее желанное в мире – стать падающей звездой, рассекающей воздух, не думать о том, куда она направляется или когда угаснет свет?

И прежде чем она поняла, что делает, Вайолет оттолкнула руки Эмиля и накрыла его губы своими, запутавшись пальцами в его чернильно-черных кудрях, притягивая его еще ближе.

Эмиль ответил тем же, крепче обхватив ее за талию и вдыхая запах Вайолет, будто мечтал об этом с той самой секунды, как выхватил ее из толпы и увидел вспышку пламени в ее глазах. Они утонули в сети, их одежды переплелись, пока они не стали выглядеть как бабочка, готовая вот-вот покинуть свой кокон.

Пока Вайолет упивалась вкусом Эмиля – дымом костра и полночью, – она подумала о том, что в мире не было другого места, где она хотела бы сейчас оказаться.

И когда их поцелуй углубился, раскалившись до такой степени, что Вайолет показалось, будто они сейчас опалят узлы сети и упадут прямиком на землю, на поверхность ее сознания пробилась одна-единственная мысль.

Я не хочу его оставлять.

Это осознание напоминало погружение в озеро Мичиган в один из самых холодных февральских вечеров, и Вайолет отпрянула, будто расстояние могло помочь ее желанию ослабнуть.

Что она делала? Разве Кэтрин не сказала быть осторожнее со своими инстинктами? Сопротивляться любому искушению, которое могло усилить проклятие? Разве она не пообещала себе со всем покончить?

Она была не лучше своей матери, раз бросилась навстречу неминуемой катастрофе со всей скоростью, на которую были способны ее ноги. Именно ее сестры снова окажутся пострадавшими.

Вайолет лихорадочно поползла по сети вверх и, прежде чем Эмиль понял, что происходит, одним прыжком перескочила через край арены и побежала к откидному пологу шатра.

– Вайолет! – услышала она крик Эмиля перед тем, как выйти в ночь.

Его голос был опутан смятением и страстным желанием.

И, хотя ее сердце точно так же взывало к ней, она не обернулась.

Глава двадцать вторая

Пики

Предвещают ссоры, волнения и неудачу

Время в «Лунном серпе» шло, и, прежде чем кто-либо успел заметить, лето медленно перетекло в осень. Дом собрал все легкие льняные накидки, которые по-прежнему лежали на некоторых самых удобных креслах в обеих гостиных, и заменил их на толстые шерстяные пледы, которые посетительницы могли использовать для защиты от безжалостного чикагского холода. Потом он убрал все цветочные украшения, что задержались в уголках лавки, и поставил вместо них сушеные бархатцы, хрустящие красно-бурые листья и палочки корицы.

Посетительницы, охваченные восторгом, конечно, заметили разницу. Они задерживались на пороге магазина всего на мгновение дольше, чтобы вдохнуть первые нотки гвоздики и кардамона, а затем опускались в кресла с видом, который предполагал, что они закажут второй чайничек чая и будут наслаждаться компанией несколько дольше, чем изначально планировали.

Дом был рад такой реакции, но его расстраивало, что сестры Куигли, похоже, не особо наслаждались сменой сезонов, как обычно делали в это время года. Их проблемы не испарятся благодаря богатым ароматам и приятным текстурам, но дом по опыту знал, что мягкая обстановка делала языки менее острыми. И он надеялся, что знакомые запахи и узоры помогут им ощутить больше надежды.

С середины лета они все больше замыкались в себе, возвращаясь к привычным занятиям с энтузиазмом лунатиков. Дом заметил, что Беатрикс перестала что-то царапать в своем кабинете и что она стала проводить меньше времени в попытках расшифровать дневник их матери, открывая обложку только для того, чтобы через секунду ее захлопнуть. Вайолет, с другой стороны, снова принялась громить дом и заглядывала под половицы, используя обратную сторону молотка, исследуя каждый уголок и щель с большей внимательностью и тщательностью, на которые, по мнению дома, она была не способна. Сейчас, отчаяннее, чем когда-либо, она нуждалась в каком-нибудь знаке. А еще была Энн...

– Но я убеждена, что здесь какая-то ошибка, – произнесла миссис Уилсон, одна из их постоянных покупательниц, уставившись на Энн через стол с отчаянием в глазах.

– Никакой ошибки, миссис Уилсон, – настаивала Энн, ее голос звучал строго и был пронизан усталостью. Путы ее связывающего заклинания хорошо справлялись со своей работой в дневное время, но по ночам ее сознание было более уязвимым, и магия не оставляла попыток просочиться в него. Когда Энн ощущала, что магия струится по ее снам, она встряхивалась, чтобы тут же проснуться и предотвратить распутывание чар. Это происходило уже несколько недель, и сейчас она настолько устала, что казалось невозможным справиться с ежедневной порцией гаданий. Хотя обычно она гордилась тем, что всегда оставалась терпелива со своими клиентками, даже с такими, как миссис Уилсон, которые продолжали держать двери магазина открытыми уже после закрытия, Энн заметила, что ее стойкость становилась тоньше салфетки. – Я ясно вижу на дне чашки, что ваша подруга планирует переехать в Чикаго, – продолжила Энн твердым голосом.

Миссис Уилсон только что получила загадочное письмо от старой подруги из Нью-Йорка, с которой она планировала встретиться в следующем месяце, когда они обе будут путешествовать через Цинциннати. В письме говорилось о том, что подруга намеревалась пойти на серьезный шаг, но не сообщалось никаких деталей, которые могли бы помочь миссис Уилсон сложить запутанный пазл.

И она была не слишком довольна предсказанием Энн.

– Но я этого попросту не понимаю, – причитала миссис Уилсон в отделанный кружевом носовой платок. – Генриетта терпеть не может холод и верит, что Чикаго – место, где умирают всякие светские амбиции. Представить не могу, что она вырывает с корнем всю свою жизнь в Нью-Йорке и переезжает сюда.

– Миссис Уилсон, я несколько сбита с толку, – произнесла Энн, ставя чашку на блюдце с характерным фарфоровым звоном, который привлек внимание последних оставшихся посетительниц лавки – пары женщин, болтавших с Беатрикс и застегивающих пуговицы на своих шерстяных пальто. – Генриетта – ваша ближайшая подруга. Разве вы не должны радоваться, что она переезжает сюда?

– Так получилось, что мы стали подругами благодаря расстоянию, а не вопреки ему. Уверяю вас, и малой дозы Генриетты более чем достаточно, – натянуто возразила миссис Уилсон. – Мисс Куигли, быть может, вы попробуете еще раз?

– Мы уже выпили две чашки улуна, миссис Уилсон, – вздохнула Энн, сдерживая желание взглянуть на часы.

– Но, должно быть, произошло некоторое недопонимание, – взмолилась миссис Уилсон, уже балансируя на грани паники при мысли о неизбежной миграции подруги.

– Миссис Уилсон, я вынуждена настаивать... – начала Энн, тут же замолчав, когда рядом появилась Вайолет.

– Что-то не так? – спросила Вайолет, сбитая толку тем, что Энн оказалась не способна привести гадание к плавному завершению.

– О, мисс Вайолет, – запричитала миссис Уилсон, вытирая уголки своих глаз. – Она сказала, что Генриетта останется здесь... навсегда.

Вайолет потянулась за чашкой, которую Энн так грубо отставила на блюдце. Она повернула ее вправо, затем немного влево, и ее брови озабоченно сдвинулись от того, что она увидела.

– Полагаю, в данном случае моя сестра неверно прочла ваши листья, миссис Уилсон, – заключила Вайолет, стараясь сохранить профессиональный тон, но не сумев скрыть потрясения в дрожащем голосе.

– Неверно прочла? – тут же пробормотала Энн, вытянув руку к чашке. – Где?

– Здесь, – указала пальцем Вайолет на две искривленные линии. – Видите, они указывают на прерванное путешествие, а не на завершенность поездки. Но я понимаю, почему это произошло, миссис Уилсон. Этот символ почти идентичен другому знаку, предвещающему испытания, – он тоже состоит из изогнутых линий.

Энн уставилась в чашку, задержавшись еще на несколько мгновений, но, когда ее голова чуть склонилась, Вайолет поняла, что она тоже это увидела.

– Простая ошибка, – прошептала Вайолет, и последнее слово горечью разлилось на ее языке. Энн никогда не совершала ошибок, особенно если дело касалось чтения чайной гущи.

– Пожалуйста, примите мои извинения, миссис Уилсон, – произнесла Энн. – Это был очень долгий день, и, боюсь, мои глаза устали.

– Это значит, что Генриетта не собирается переезжать в Чикаго? – уточнила миссис Уилсон, поднимаясь из-за стола нерешительная, но полная надежды.

– Она не приедет, – уверенно ответила Вайолет. – Похоже, в настоящий момент она готовится совершить этот шаг, но ее планы сойдут с рельсов.

– Слава богу! – воскликнула миссис Уилсон, явно слишком воодушевленная новостями, чтобы злиться на неверное толкование Энн. – Но, разумеется, вы не имеете в виду, что они сойдут с рельсов в буквальном смысле? Генриетта очень любит путешествовать на поезде.

– Конечно нет, – успокаивающе произнесла Вайолет. – Я сильно сомневаюсь, что ее дальнейший путь определит трагедия такого рода.

– Ну, тогда, – сказала миссис Уилсон, с облегчением выдохнув и направившись к выходу, – теперь я могу навестить ее в Цинциннати без всяких забот.

Вайолет проводила ее к входной двери, где помогла миссис Уилсон надеть ее шерстяное пальто и сделала все возможное, чтобы мягко вытолкнуть женщину на улицу. Та продолжала дребезжать о своей поездке в Цинциннати, и ее смешная шляпа закрывала от Вайолет Энн, которая по-прежнему сидела за столом и пристально глядела в испитую чашку.

Вайолет нужно было спросить у сестры, что происходит.

Только она убедила миссис Уилсон переступить порог и уже собиралась перевернуть знак «Открыто» на «Закрыто», как у двери возникла другая фигура.

– Добрый вечер, дамы, – входя, произнес их гость ясным глубоким голосом, который напомнил Куигли о морозных зимах. Когда он снял с себя пиджак и повесил его на крючок у двери, магазин наполнил аромат холодных январских ночей и свежего снегопада.

Они только что встретились с зимним ведьмаком.

Хотя Куигли и раньше сталкивались с такими, как он, – в конце концов, Средний Запад буквально кишел зимними ведьмами, которые черпали свою магию в пасмурных, лишенных солнца днях и температурах, от которых застывало дыхание, – этот ведьмак казался могущественнее прочих. Когда он двинулся к ним, они буквально увидели, как на полу образуются льдинки, обрисовывающие каждый его шаг.

Должно быть, это был последний ведьмак, посланный Советом.

– Добро пожаловать, – произнесла Беатрикс, и ее голос дрогнул, когда она, поразившись яркому ледяному блеску его глаз, сделала шаг вперед, чтобы пожать руку посетителю. – Предполагаю, вы здесь, чтобы узнать больше о вашей Задаче?

– Надеюсь, удастся сделать больше, чем просто узнать о ней, – хохотнул мужчина, и в уголках его глаз появились морщинки.

– Конечно, – сказала Вайолет, не способная сдержать улыбку. – Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь.

Они с Беатрикс повернулись к Энн, ожидая, что сестра возьмет ситуацию в свои руки и поведет их вперед, как делала это всегда. Но, к их удивлению, она даже не встала из-за стола, ее взгляд все так же был сосредоточен на дне чашки миссис Уилсон.

– Энн? – наконец осмелилась спросить Вайолет.

Та медленно подняла на них взгляд, ее глаза округлились от удивления, когда она заметила гостя и поняла, что пропустила.

– Прошу прощения, – сказала Энн, отставила стул и направилась к ведьмаку. – Я потерялась в собственных мыслях. Пожалуйста пройдемте с нами, мистер... извините, нам не сообщили ваше имя.

– Гундерсон, – отозвался ведьмак. – Джозеф Гундерсон. И вас троих я уже знаю, так что представляться нет необходимости. Я слышал, чего вам удалось добиться с двумя другими ведьмами, отправленными к вам Советом.

Очевидно, он верил, что его судьба находится в трех парах очень умелых рук. В обычной ситуации Энн была бы польщена, но, учитывая нынешние обстоятельства, она только еще больше растерялась из-за его уверенности.

– Для нас большая честь помочь вам раскрыть вашу Задачу, мистер Гундерсон, – ответила Энн и сделала шаг в сторону дальней комнаты, а за ней последовали Вайолет и Беатрикс. – Пожалуйста, следуйте за нами.

Все расселись по своим стульям, и мистеру Гундерсону представился шанс сделать пару глотков чая и откусить значительный кусок булочки с корицей. Он подождал, пока кто-то из сестер начнет разговор.

Но никто из них не заговорил, и тишину в комнате нарушали единственные звуки – стук ноги Вайолет по половицам и биение цепочки от очков Беатрикс о край стола, когда она нервно крутила ее между пальцев.

Они ожидали, что Энн вмешается и направит беседу в нужное русло, но, похоже, она была слишком поглощена потиранием запястий под тканью платья, чтобы обратить хоть какое-то внимание на происходящее.

Вайолет и Беатрикс придется начать самим.

– Мистер Гундерсон, – наконец произнесла Вайолет. – Как долго вы знаете, что ваша Задача еще ждет своего завершения?

– О, – отозвался мистер Гундерсон, откинувшись на спинку стула, будто обдумывал вопрос. – Я бы сказал, с начала года. Я начал просыпаться посреди ночи, потому что чувствовал, словно падаю. Такого со мной раньше не бывало. Я всегда крепко спал, уж поверьте мне.

– Понимаю, – с облегчением выдохнула Вайолет. Знаки, с которыми столкнулся мистер Гундерсон, свидетельствовали о том, что он находился на более ранней стадии, нежели Фиона Пиквикс и мистер Кроули. Но они все равно не могли позволить себе тратить время, пытаясь определить, что ему нужно завершить. Это могло быть что-то, требовавшее огромных усилий, и они не хотели рисковать и тянуть до последнего, поскольку последствия ошибки были бы ужасающими.

Вайолет и Беатрикс подождали, пока Энн задаст следующий вопрос, но она этого не сделала, так что Беатрикс была вынуждена двигаться дальше. Казалось, все разладилось, а сессия превратилась в раскачивающийся из стороны в сторону волчок, готовый завалиться набок.

– И какая, по-вашему, у вас была Задача? – осведомилась Беатрикс.

– Ну, это история, которую я давненько никому не рассказывал, – ответил мистер Гундерсон, и на его лице появилась широкая улыбка. – Насколько подробно мне рассказать?

Зимние ведьмы славились тем, что были многословными рассказчиками. Месяцы, проведенные у потрескивающих каминов с чашкой горячего какао в руках, развязывали их языки и побуждали рассказывать теплые истории, что прорезались сквозь зимний холод. Они могли целыми днями сплетать один-единственный рассказ, часто начиная в одном месте и заканчивая там, где слушатель и предположить не мог. Тот факт, что мистер Гундерсон потратил время, чтобы уточнить у Беатрикс, сколько он может отвести на историю, показывал – он крайне серьезно относится к ситуации.

За широкой улыбкой и ярким поведением он прятал глубокий страх.

– Настолько, чтобы мы поняли, почему вы приняли это за свою Задачу, – ответила Беатрикс. – Будет лучше, если вы сосредоточитесь на том, что вы чувствовали.

– Постараюсь, – сказал мистер Гундерсон, а затем прочистил горло и продолжил: – Если говорить вкратце, я нашел свою Задачу достаточно поздно – или думал, что нашел. Я жил рядом с озером в Висконсине, неподалеку от самого красивого соснового бора, который когда-либо видел. Понимаете, это были не совсем обычные деревья. Они служили домом для лесных духов, столь же древних, как сама земля.

Беатрикс одобрительно кивнула. Лесные духи были существами необычайно редкими. Люди, особенно в последние несколько столетий, довели их почти до полного исчезновения.

– Когда лесозаготовительная компания решила вырубить рощу, я испытал такой сильный порыв остановить их, что был уверен – это моя Задача. И я на протяжении нескольких недель задерживался допоздна, заставляя ветер дуть так резко, что лесорубы отказались делать свою работу и оставили бор в покое.

– Это было очень благородно с вашей стороны, – заметила Вайолет.

– Тогда мне не казалось, что у меня был выбор. Мысль о том, что деревья вырубают, мучила меня до тех пор, пока я не решил сделать что-то, чтобы их остановить. Вот почему я решил, что это была моя Задача. По крайней мере, я не могу сказать, что все было напрасно. У меня там стоит маленький домик, и я по-прежнему часто его навещаю. Те деревья тоже все еще стоят, и они так же прекрасны, как и прежде. Я бы спас их, даже если бы не считал, что в том состоит мое предназначение. Впрочем, если бы я это знал, возможно, я бы смог спасти и себя.

– Что ж, мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам разузнать, о чем еще вам нужно позаботиться, – произнесла Вайолет, на секунду замолчав, чтобы посмотреть, не присоединится ли к разговору Энн.

Но, как и до этого, ее встретило незнакомое молчание.

– Беатрикс, – сказала она чуть более резким голосом, чем собиралась, – почему бы тебе не рассказать, в чем заключается главная цель нашей первой сессии?

– О да, конечно, – подала голос Беатрикс. – Мистер Гундерсон, сегодня мы собираемся только определить, какой метод предсказаний лучше прочих подходит под ваши личные нужды. И хотя нам может повезти и в следующие несколько часов мы раскроем вашу Задачу, скорее всего, вам придется вернуться по крайней мере еще один раз.

Энн почувствовала укол вины. Прошлой ночью она провалилась в глубокий сон, в котором очередное видение постаралось пробраться сквозь узлы связывающего заклинания. От него кончики ее пальцев на руках и ногах похолодели, и, поразмыслив, она поняла, что в видении могла быть подсказка, которая бы помогла раскрыть Задачу мистера Гундерсона. Но она поспешно отбросила эти мысли, испугавшись того, к чему они могут привести.

– Примерно этого я и ожидал, – кивнул мистер Гундерсон.

Теперь Вайолет и Беатрикс ждали, когда Энн начнет говорить, чтобы они могли перейти к следующему шагу, но она с головой ушла в воспоминание о сне и ощущение невидимых уз, сдавливающих ее запястья. И пока она не почувствовала сильный пинок по своей голени, она не поняла, что все только ее и ждали.

– О, на чем мы остановились? – спросила она, краснея.

– Мы как раз собирались найти метод гадания, который лучше всего подойдет для нашей ситуации, – пояснила Вайолет, все больше и больше отчаиваясь. – Почему бы нам не начать с карт?

– Да, конечно, – пробормотала Энн и приложила все усилия, чтобы сосредоточиться.

Подобрать подходящий способ заглянуть в будущее мистера Гундерсона оказалось более сложной задачей, чем ожидали сестры. Следующие три часа они бегали от стола к шкафчикам, извлекая различные инструменты и материалы: карты таро, руны, порошки и даже баночку с пауками. И задержку вызвало вовсе не отсутствие готовности сотрудничать со стороны мистера Гундерсона. Нет, он был более чем рад открыться процессу, даже если это значило позволить орде насекомых ползать по его ладони. Но проблема возникла из-за нарастающей дисгармонии между сестрами. Они все врезались друг в друга у стола, их ладони и локти сталкивались в самый неподходящий момент. Казалось, они все время сбиваются с ритма, и привычный порядок их работы изрешетили пробелы, не позволяющие достичь хоть какой-нибудь ясности.

К концу сессии они смогли определить, что самым подходящим инструментом, который они будут использовать на следующей встрече, был хрустальный шар. Но этого результата они должны были достичь в течение нескольких минут, а не часов, хотя мистер Гундерсон, похоже, не осознавал, что что-то пошло не так.

– Должен сказать, я очень рад тому, как мы продвигаемся, – сообщил он сестрам, провожающим его ко входной двери. – Приятно думать, что с Судьбой еще можно сторговаться.

– Да, – ответила Энн. Ее мысли уже унеслись прочь от их гостя и устремились к плану, который формировался на задворках ее сознания. – Будущее не высечено в камне для того, кто решительно настроен его изменить.

– Именно, – согласился мистер Гундерсон, приподняв шляпу, а затем распрощался со всеми и вышел на улицу.

– Энн, – мягко начала Беатрикс, заметив, как напряглись плечи ее сестры. – Мне жаль, что сессия пошла не так, как мы надеялись. В следующий раз будет иначе. Просто в данный момент на нас слишком много всего навалилось.

– Ты права, – кивнула Энн. – Нас слишком многое отвлекает. Настало время что-то с этим сделать.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Вайолет, встревоженная стальными нотками, пробравшимся в голос Энн.

– Что дневник, очевидно, не собирается показывать нам ничего полезного. И что в доме не найдется никаких подсказок. Нам пора задуматься о том, что мы будем делать, если проклятие не спадет до нашего дня рождения. В воздухе уже чувствуется прохлада, и первый снег выпадет раньше, чем в прошлом году.

– И что ты предлагаешь? – нахмурилась Беатрикс, напуганная блеском в глазах Энн.

– Связать себя с магазином, – ответила Энн, твердо глядя на сестер.

Холодок пробежал по спинам Беатрикс и Вайолет.

– И речи быть не может! – ахнула Беатрикс. – Магия такого рода слишком непредсказуема.

– Это всего на пару месяцев, не больше, – настаивала на своем Энн. – Достаточно времени, чтобы избежать действия проклятия и придумать, как покончить с ним навсегда. Мы не сможем друг с другом разлучиться, если у нас не будет способа покинуть дом.

– Но мы не можем быть в этом уверены! – воскликнула Вайолет. – Заклятие слишком темпераментно. Мы можем оказаться заперты здесь на годы, даже десятилетия.

– По крайней мере, мы будем вместе, – заявила Энн, думая обо всех тех ночах, когда они расходились по своим делам, вместо того чтобы оставаться там, где должны были – вместе в тепле семейной гостиной. Если они не могут поддерживать даже эту традицию, как они могли ожидать, что противостоят проклятию, не используя ни капли магии, которая бы не дала им свернуть с пути? – И я сомневаюсь, что заклятие исказится настолько, что задержит нас здесь на такой большой срок.

Дом тоже был встревожен предложением Энн. Заполучить шанс видеть Куигли чаще – очень приятная мысль, но заклятие такого рода превратит их дом в тюрьму, и он будет вынужден начать действовать по-другому. Там, где он мог бы раздвинуть занавески чуть шире, чтобы впустить солнце, он станет сторониться света и искать тени. И затхлый, плесневелый душок, исходящий от закрытых дверей и окон, станет привычным ароматом. Он даже может забросить сад, если весь его интерес обратится внутрь, и тогда все веселые хризантемы и элегантные рододендроны увянут на зимнем холоде.

Нет, связующее заклятие совсем не подходит. Запаниковав, дом принялся бряцать кастрюлями и сковородами, висевшими на кухне. Было что-то, что он скрывал от сестер с момента закрытия, и теперь, казалось, наступил идеальный момент, чтобы выдать секрет.

– Что, во имя Гекаты, происходит? – пробормотала Энн, поспешив к источнику шума. Она была раздражена тем, что дом прервал столь важный разговор.

Когда Куигли вошли в кухню, они заметили на столе конверт, скрепленный знакомой красной печатью, который предлагал дерзнуть и открыть его. Табита сидела рядом с ним с задумчивым выражением, словно размышляла, не ударить ли по нему лапкой и не сбросить ли на пол.

– Что Совет хочет на этот раз? – спросила Энн, отогнала кошку и протянула руку к письму. Она надломила восковую печать и осторожно достала записку, боясь, что та в любой момент превратится в пепел. – Они дают нам время до первых заморозков на раскрытие Задачи мистера Гундерсона, – объявила она.

– До первых заморозков? – вскрикнула Беатрикс. – Они же не могут в самом деле ожидать, что мы это сделаем? Тем более у него гораздо больше времени, чем у двух прошлых ведьм.

Энн сжала кулаки и прижала их к бокам, стараясь сдержать вскипающую в ней ярость. Ее узы вибрировали чистым гневом, и она переживала, что они могут развязаться, если она поддастся своим инстинктам и бросит ближайшую чашку через всю комнату.

– Тогда мы не можем связать себя с магазином, – заметила Вайолет. – По крайней мере, не сейчас. На это уйдет слишком много нашей магии.

Заклятие такого рода иссушит их, оставив недостаточно энергии, чтобы раскрыть новую Задачу.

– Энн? – позвала Беатрикс, обеспокоенная тем, что скрывалось за внешним спокойствием ее сестры.

– Мы разгадаем третью Задачу, – наконец произнесла Энн так спокойно, как могла. – И если проклятие не спадет, мы свяжем себя с лавкой.

Слова разнеслись по комнате, Энн развернулась и вышла прочь, оставив сестер в ошеломленном молчании.

Пока Беатрикс и Вайолет прислушивались к ее яростным шагам, записку охватило пламя, и крупицы серого пепла вновь рассыпались по половицам.

Глава двадцать третья

Воробей

Олицетворяет прощение

Дом содрогался всякий раз, когда Вайолет выдирала очередную половицу, дребезжала чашками на кухне и сворачивала с места очередную позолоченную раму.

После заявления Энн Вайолет направилась прямиком на третий этаж с молотком в руке и мстительно атаковала коридор, выдергивая гвозди и отодвигая в сторону доски в надежде обнаружить под ними хоть какой-то намек на подсказку. Обезумев, дом следовал за ней так быстро, как только мог, прилаживая доски на их законные места, стоило Вайолет закончить с одной частью пола и двинуться к другой. Но девушка перемещалась в исступлении, скалывала углы досок и обдирала лак. Дому предстояло не ложиться всю ночь, чтобы угнаться за ней.

Вайолет не покидала магазин с тех пор, как сбежала от Эмиля, и ей казалось, что стены начинают медленно сжиматься. Она даже не отваживалась выйти на рынок и предпочитала просить об этом Пегги, чтобы не рисковать и избежать случайной прогулки к озеру, куда ее так манил цирк.

Когда Энн заявила, что им придется связать себя с магазином, Вайолет должна была испытать облегчение. Уверенность, что у нее не возникнет соблазна переступить порог и позволить своим ногам нести себя все ближе к источнику настойчивой мелодии, пульсирующей у нее в венах, сделала бы все намного проще.

Но стоило ее сестре упомянуть связующее заклятие, первым намерением Вайолет было бежать – бежать прямо к входной двери, прежде чем оковы свяжут ее по рукам и ногам.

Ее следующей мыслью был Эмиль. Именно к нему, в конце концов, она и хотела убежать.

В часы бодрствования Вайолет умудрялась упечь мысли о нем на задворки сознания, фокусируясь на работе, которую нужно было закончить в магазине, а когда «Лунный серп» закрывался на вечер – переворачивая в доме все вверх дном, чтобы раскрыть любую тайну, что могла прятаться под балками и штукатуркой. Но всем нужно спать, и когда тело Вайолет грозило отключиться и она с неохотой заползала в кровать, ее сны всегда уносили ее обратно в похожий на леденец шатер на озере.

Вздыхая от разочарования, Вайолет приподняла половицу, которую держала в руках, и грубо отбросила ее в сторону. Дерево врезалось в стену, из-за чего что-то внутри ослабло, и какой-то предмет упал на пол с металлическим звуком. Вайолет не успела даже моргнуть, как нечто блестящее и круглое выкатилось из маленькой трещинки в штукатурке и остановилось рядом с ее рукой.

Очень медленно она потянулась к предмету и подобрала его, поднося ближе к лицу. Когда Вайолет поняла, что именно она держит в руках, ее глаза округлились от удивления.

В центре ее ладони лежало обручальное кольцо Клары Куигли.

Это было простое золотое кольцо, которое сестрам так и не удалось найти после смерти матери. Они предполагали, что Клара сняла его, переживая глубокое горе, и убрала с глаз подальше, но кольцо больше не объявлялось. До сих пор.

Удивившись, каким теплым оказался металл, Вайолет осторожно повернула его, чтобы изучить с внутренней стороны. Пока их отец не умер, Клара никогда не снимала его, даже когда ее дочери умоляли ее надеть им его на большие пальцы. Вайолет всегда было интересно, что было начертано на внутренней стороне, но когда бы она об этом ни спрашивала, в глазах ее матери появлялось многозначительное выражение, а затем она качала головой и меняла тему разговора.

На одной стороне Вайолет удалось разобрать римскую цифру VI. Тут же в ее голове всплыла карта таро под названием «Влюбленные», изображающая пару рядом с яблоней и змеем, выглядывающим из ветвей. Этот символ означал любовь, искушение и испытания, которые паре предстояло преодолеть.

Когда взгляд Вайолет упал на надпись, выгравированную с другой стороны, ее руки задрожали так сильно, что она едва не уронила кольцо в открытую дыру в полу.

Прости меня.

Слезы покатились по ее лицу, горячие и неудержимые. Она так долго держала их в себе, что освобождение стало невыносимо мучительным, оно раздирало ее ребра и грудь и не желало отпускать.

Вайолет больше ни секунды не могла оставаться дома. Здесь было слишком много воспоминаний, оставивших отметины на стенах, и они грозили наброситься на нее, затянуть еще глубже в прошлое. Ей нужно было выбраться и отправиться навстречу чему-то новому, чему-то свежему, что не тянуло ее вниз тяжестью боли и скорби.

Оставив кольцо на полу, Вайолет вскочила, пронеслась по лестнице и выбежала в заднюю дверь, к единственному месту, где, как она знала, она почувствует свободу.

Когда она вошла в цирковой шатер, полуночное представление было в самом разгаре, и она тут же потерялась среди блесток и бенгальских огней. Подняв лицо кверху, Вайолет поискала глазами блеск костюма Эмиля, летающего над толпой, но единственное, что она видела, – тени, отбрасываемые канделябрами.

Ее сердце забилось быстрее, когда она начала протискиваться мимо укротителей львов, жонглеров с дубинками и вальсирующих пар, надеясь уловить запах пепла или звук его смеха. Но никаких признаков его присутствия, которые могли бы указать ей верное направление, не появлялось.

Возможно, она и не должна была приходить сюда после всего случившегося. Возможно, ей судьбой была предназначена жизнь на земле. Возможно...

– Дикое пламя! – Она услышала окрик, и пара теплых сильных рук обхватила ее за талию, погружая ее в запах дыма прохладной летней ночью.

Эмиль.

Секунду он просто держал ее в объятиях, будто пытался убедиться, что она – не игра света, а затем притянул ее еще ближе, понимая, что она больше не убежит.

– Я думал, ты не вернешься, – сказал Эмиль голосом, измученным беспокойством. – Я ждал каждую ночь, но ты так и не зашла на арену.

Когда последнее слово слетело с губ Эмиля, картинка обручального кольца ее матери промелькнула в голове Вайолет.

И в этот момент она решила отпустить прошлое и рискнуть поддаться ожидавшим ее искушениям.

Вайолет провела руками по шее Эмиля и притянула его к себе, прижимаясь к его мягким губам, наслаждаясь ощущением отстраненности от всего, что находилось за пределами шатра, и позволяя себе просто насладиться моментом.

Не теряя ни секунды, Эмиль сделал то же самое, запустил руки в ее волосы и прошептал слова, которые она не знала, но каким-то чудом поняла.

Какое-то время она не заговаривала. Ни о прошлом. Ни о будущем. И в момент молчания она решила задержаться в этом странном пространстве между игрой воображения и реальными ощущениями, где было возможно все и ничто не удерживало ее на земле.

Глава двадцать четвертая

Дракон

Предвещает внезапные и значимые перемены

Кабинет становился все теснее и теснее с тех самых пор, как Беатрикс забросила рукопись в самый дальний ящик стола и пообещала себе, что не напишет больше ни слова.

Поначалу она решила, что чувство, будто стены подбираются все ближе, просто плод ее воображения, но, когда Беатрикс провела инвентаризацию на книжных полках и в картотеке, она поняла, что дом постепенно отнимает у комнаты миллиметр за миллиметром. Ее стул теперь стоял так близко к стене, что она не могла его отставить, и ей приходилось карабкаться на него, а затем пропихивать ноги под стол, чтобы усесться.

Не помогало делу и то, что стопка в корзине с непрочитанной корреспонденцией с каждым днем становилась все более и более неуправляемой. Огромные конверты из «Донохью & Компании» переваливались через край и падали на пол, и каждый новый был тяжелее предыдущего. И хотя она не открывала ни один из них, Беатрикс знала, что обнаружит, если сорвет печати: вопросы Дженнингса, который интересуется, почему она не приходит в издательский дом и не сообщает, как продвигаются дела, и напоминает о быстро приближающемся сроке сдачи романа.

Было очень, очень стыдно, что она остановилась, когда конец был так близок. Требовалось еще несколько глав, чтобы подвести историю к удовлетворительному заключению, и в последние пару месяцев ей было тяжело сфокусироваться на чем-то, кроме этих финальных сцен. Когда она разливала чай дамам в лавке, ее мысли уносились к персонажам и сюжетным линиям, которые только и ждали, когда их свяжут воедино. И пока она приводила в порядок счета, она обнаружила, что ее точки и тире создавали странные узоры, больше похожие на предложения, чем аккуратно подведенные суммы. К тому же у нее появился непреходящий зуд в руке, ровно в том месте, где обычно между ее пальцев лежало перо. Она испробовала все – от пчелиного воска до листьев ромашки – но ничто не могло его унять.

Впрочем, хуже всего было ощущение, что она снова оказалась на задворках собственной жизни.

Это было тяжелее, чем она ожидала, – вернуться к прежней себе, девушке, чьи мысли выражались только в молчании и застенчивых взглядах. Все, что она говорила, казалось таким незаконченным, таким лишенным своего истинного значения. Она обнаружила, что начала меньше общаться, произнося только то, что было необходимо сказать, чтобы закончить чтение по чайной гуще или развеять подозрения сестер. Впрочем, Энн и Вайолет все равно, похоже, были слишком рассеяны: когда они садились поесть вокруг кухонного стола, каждая из них терялась в собственном мире. Они соблюдали тот же распорядок, что и прежде, но теперь движения казались пустыми, словно они были марионетками на ниточках. Ощущение, похожее на то, когда надеваешь любимый свитер, рукава которого внезапно становятся слишком длинными, а горло – узким.

Беатрикс положила руки на стол и практически почувствовала, как рукопись взывает к ней из ящика, умоляя, чтобы ее снова вытащили и закончили.

Но, конечно, она не могла. Это было немыслимо. Правда ведь?

Беатрикс осталась всего парочка глав, и с той скоростью, с которой она писала, она могла сплести их за пару вечеров. Затем она бы передала их Дженнингсу, и к тому времени, когда ему потребовалось бы от нее что-то еще, они с сестрами уже раскрыли бы последнюю Задачу ведьмака и разрушили проклятие.

С каждой мимолетной мыслью Беатрикс чувствовала, как ее руки тянутся к стопке пустых страниц, лежащих на углу ее стола, страстно желая достать одну и исписать ее словами. Но она замерла в ту секунду, когда ее пальцы почти коснулись бумаги, заставляя себя отступить и не поддаться искушению.

Какое-то дребезжание привлекло внимание Беатрикс; она обернулась к полке и увидела, как дневник ее матери дрожит, высвобождаясь со своего места между словарем и их старой гостевой книгой. Она пыталась листать его страницы с тех пор, как забросила роман, но они оставались пустыми, сколько бы она ни умоляла, чтобы на бумаге проявился хотя бы один абзац.

Впрочем, сейчас ему, очевидно, было что сказать.

Беатрикс ахнула, когда тетрадь слетела с полки, едва не ударив ее по голове, а затем со стуком приземлилась на стол. Обложка открылась, и Беатрикс склонилась, чтобы увидеть, что там ее ожидает.

Пиши.

Единственное слово разместилось в самом центре страницы, маяком сверкая для Беатрикс.

– Нет, – пробормотала она. – Я не могу.

Страница перевернулась, демонстрируя то же самое слово на следующем листе.

Пиши.

– Я не могу, – повторила Беатрикс, но на этот раз ее тон был не таким уверенным.

Она начала задумываться, а не являлось ли одной из причин, почему ей было так легко отложить рукопись, то, что внутри нее затаился страх – вдруг она не способна ее закончить? Несмотря на всю уверенность, с которой она мчалась сквозь сюжет, Беатрикс вдруг поняла: в глубине сознания всегда пряталась тень сомнения в собственных силах, как семя, пустившее корни в тишине. Если она просто будет избегать последних глав, ей никогда не придется столкнуться с возможностью провала.

Страницы перелистывались теперь все быстрее и быстрее, да так, что начало казаться – единственное слово, написанное на них, движется.

Пиши.

Пиши.

Пиши.

Затем, когда в дневнике закончились страницы и он достиг обложки, ураган остановился, а на последнем листе появился ключ к ящику.

Дрожащими руками Беатрикс потянулась к нему и зажала между пальцев, ощущая тепло металла.

И когда она начала думать о первых строчках следующей главы, по ее коже поплыли слова. На этот раз Беатрикс не закричала. Вместо этого она вытянула руки к свету и обратила внимание на изящество собственного почерка, восхищаясь тем, как изгибы согласных мягко скользят по холмам ее костяшек. Теперь слова скорее напоминали родинки, чем шрамы.

Прерывисто вздохнув, Беатрикс взяла ключи и открыла ящик стола. Еще до того, как она потянулась в его темноту, она почувствовала там историю, подрагивающую, как встревоженная собака, ожидающая, когда ее поведут на прогулку. Развязав тугие узлы и долистав до места, где она остановилась, Беатрикс сделала паузу, и ее перо застыло над страницей.

Но лишь на мгновение. Потому что впервые в жизни Беатрикс перестала колебаться.

Она нырнула в историю, желая услышать, как ее перо царапает бумагу, и вдохнуть жизнь в сцену, разворачивающуюся с каждым новым предложением.

Где-то между первым и последним предложением Беатрикс найдет слова, возвращающие ее к самой себе.

Глава двадцать пятая

Наперсток

Проявляется, когда дома возникают проблемы, требующие решения

В гостиной на втором этаже Энн положила голову на подушку кресла с откидной спинкой. Она ничего не могла сделать с чувством, будто похоронила себя под весом собственного заклинания.

Ночью видения, просачивающиеся в ее сны, были такими яркими, что она просыпалась и обнаруживала – нити связывающего заклинания ослабли, как изящная кружевная шаль, с которой слишком грубо обращались. На протяжении дня ее внимание разрывалось между управлением магазином и потребностью непрерывно подвязывать узы, возвращая их на место, чтобы не позволить силе вырваться наружу. Ее магия жаждала большего, нежели просто читать по чайной гуще на дне чашек посетительниц, и Энн знала: если бы она дала ей свободу, то бы начала видеть проблески собственного будущего в пламени свечей и отражениях в зеркале в гостиной.

С приближением первого снега она все больше боялась увидеть эти намеки на грядущее. Если она не отвернется достаточно быстро, то заметит отблески пайеток или учует аромат свеженарезанной бумаги. Эти видения и запахи были такими чуждыми магазину, что Энн не смела задуматься о том, что они могут означать. Но дни все шли, и эти знаки продолжали появляться всякий раз, когда она сталкивалась с Вайолет или клала руку на плечо Беатрикс, и девушка начинала подозревать, что не у нее одной есть секреты.

Поначалу эта мысль ошеломила Энн. Они с сестрами делились всеми надеждами, страхами и мимолетными впечатлениями с момента, как научились разговаривать, а о переменах в настроении сообщали даже без слов. Она пыталась отбросить это подозрение, но привкус жженного лимона и кислинка винного камня еще долго оставались на ее языке после разговора с ними. И постепенно она приняла то, что они тоже могут скрывать какие-то фрагменты своих жизней от посторонних глаз, как и она.

Но каждый раз, когда Энн подумывала спросить сестер о том, что они прячут, узы связывающего заклинания грозили воспользоваться ее рассеянностью и начать слабеть. Казалось, вся ее энергия уходила на то, чтобы вновь и вновь завязывать узлы.

И хуже всего был страх – если оковы окончательно спадут, она может и не захотеть накладывать их обратно.

Она начинала понимать, как себя чувствует птица, которой подрезали крылья – подавленной и мечтающей воспарить ввысь.

Пробежав дрожащей рукой по волосам, Энн задумалась, когда у нее появилось чувство, что ее тянут назад? С появлением новых сил или оно было всегда? Будучи ребенком, она научилась сдерживать свои способности, чтобы не выделяться на фоне сестер, и привычка стала настолько сильной, что Энн даже перестала о ней задумываться. Делать паузы, чтобы идти со всеми в ногу, стало инстинктом, таким же отлаженным, как тиканье крошечных стрелок ее часов.

Когда их мать ушла в мир иной, Энн продолжила сдерживаться на благо Вайолет и Беатрикс, но еще начала брать на себя дополнительный груз, который они не могли нести. Скорбь от потери родителей была тяжким бременем, и именно Энн сделала шаг вперед и предприняла все возможное, чтобы следующая глава их жизней началась чистого листа. Она позволила Беатрикс задерживаться в кабинете, хотя им нужна была пара рук в передней части магазина, и не беспокоила Вайолет, когда та терялась в своих грезах.

Энн примерила на себя, образно выражаясь, туфли матери и обнаружила, что, хотя пальцы немного теснило, а кожа слишком глубоко врезалась в ее лодыжки, она могла ходить в них ровно столько, сколько требовалось.

Но каким-то образом все начало меняться. Хотя Энн не могла точно определить момент, когда это произошло, у нее появилось желание, чтобы Вайолет и Беатрикс начали подстраиваться под ее шаг, а не наоборот. Ее голос стал более напряженным, чем обычно, когда она просила Вайолет присмотреть за посетительницей, стоявшей у двери, и она не бросалась к столику Беатрикс так же быстро, как прежде, когда замечала, что сестра мучается, подбирая правильные слова, чтобы успокоить клиентку, напуганную знаками на дне ее чашки.

И в конце дня, когда она в одиночестве направлялась в гостиную и пыталась затянуть ослабевшие ленты на запястьях, Энн терзалась чувством вины. Когда она потеряла силу, необходимую ей, чтобы держать всех троих вместе? Как она может быть такой эгоисткой, подвергая сомнению свои обязанности, когда ей требовалось защитить то, что было дороже всего ее сердцу?

Уткнувшись лицом в ладони, Энн отпустила слезы, что копились в ней, и они потекли по щекам и по ее запястьям, обжигая ленты связывающего заклинания и наполняя гостиную ароматом опаленного атласа.

Она позволила себе погрузиться в неопределенность и сомнения, мучавшие ее с самой весны, решив, что будет безопаснее поддаться своему горю сейчас, когда она одна.

Если бы Энн обратила достаточно внимания, она, быть может, заметила бы, что за запахом обожженного атласа скрывается аромат бархатцев, постепенно наполняющий комнату. Дом тут же его заметил и попытался потянуть Энн за одеяло, чтобы привлечь ее внимание, но она была так погружена в собственное горе, что все его усилия остались незамеченными.

Только когда Табита поднялась со своего места у камина и начала мяукать, Энн подняла глаза.

– Что такое? – спросила она, встала с кресла и вышла на центр комнаты, туда, где сидела Табита, не сводя взгляд с угла рядом с окном. Проведя рукой по спине кошки, Энн отметила, что животное встревоженно, взбудоражено, будто оно увидело кого-то знакомого.

Но там никого не было. Энн разглядела лишь белые занавески, танцующие на прохладном ветру, проникавшем сквозь приоткрытое окно.

– Не глупи, – промурлыкала Энн, подняла Табиту на руки и уткнулась носом в ее черную шерстку.

Она продолжила журить кошку, пока выносила ее из гостиной и направлялась в спальню, где собиралась провести еще одну беспокойную ночь.

Но дом не сводил взгляда с того места, на которое пристально взирала Табита.

И после нескольких мгновений тишины он понял, что Энн, судя по всему, была в гостиной не одна.

Глава двадцать шестая

Летучая мышь

Предвещает бесплодные стремления

Хотя с каждым днем запах корицы и мускатного ореха в магазине усиливался, дом заметил, что теплые разговоры между сестрами Куигли стали угасать. Они, конечно, по-прежнему говорили о делах, но так запутались в паутине беспокойства, что забывали поправить локон, выбившийся из пучка сестры, или спрятать в дальнюю часть кладовой последнее печенье с пеканом, где оно останется нетронутым. Они сторонились друг друга, опасаясь, что, стоит подойти ближе, их секреты раскроются.

Не помогало делу и то, что размеренный ритм работы чайной, похоже, был нарушен. Чайники с «Эрл Греем» ставили на столик дам, которые заказывали чай с белым пионом, а знаки во время гаданий Куигли будто перетекали из одной части чашки в другую, заставляя их корректировать истории, написанные в чайных листьях. Хуже всего – посетительницы, чьих имен не обнаруживалось в гостевой книге, продолжали появляться у двери, требуя столик и отказываясь возвращаться на ветреные улицы, пока не подкрепятся чашкой обжигающего чая и чем-нибудь сладким.

Когда в один особенно напряженный день в конце сентября в «Лунный серп» проскользнул неожиданный посетитель, внимание Энн было приковано к группе дебютанток. Все они хотели получить подсказку, что их ждет на череде праздничных балов, к которым они оживленно готовились. Беатрикс все еще пряталась в своем кабинете, где планировала оставаться до тех пор, пока не перестанет слышать из гостиной радостное сдавленное хихиканье юных леди, которое взрывалось всякий раз, когда Энн указывала на сердце или веер, вырисовывающиеся по краям чашек. Осталась лишь Вайолет, которая только что зашла в чайную, чтобы заменить порцию булочек. Она подала их и не заметила, что они подгорели.

Она была так сосредоточена на своей ошибке, что фигура, задержавшаяся на пороге, едва не осталась незамеченной. Так продолжалось до тех пор, пока запах подгоревшего розмарина и чеддера не уступил место запаху хризантем, так что Вайолет подняла глаза и оказалась лицом к лицу с мистером Кроули.

– О! – воскликнула Вайолет, отшатнувшись и уронив блюдо на пол. – Мистер Кроули, мы не знали, что вы сегодня к нам зайдете.

Мистер Кроули скептически оглядел рассыпанные булочки, а затем, после некоторого размышления, нагнулся, чтобы помочь Вайолет их собрать.

– В этот раз Совет меня не отправлял, – проворчал он, когда блюдо вновь оказалось полным. – Я здесь по своей воле.

– Что ж, боюсь, в настоящий момент все наши столики заняты, – сообщила Вайолет и сдула челку с глаз. – Но, если вы можете подождать, мы будем счастливы посидеть с вами, погадать и предложить чашку чая.

– Я здесь не за предсказаниями, – сказал мистер Кроули. – И не за чаем.

Он произнес последнее слово так, будто Вайолет предложила ему мышьяк.

– Тогда зачем вы здесь, мистер Кроули? – спросила Вайолет, не сдержав в голосе некоторого нетерпения по отношению к этому человеку.

Мистер Кроули сжал губы в тонкую линию, будто сражался сам с собой, не зная, стоит ли что-то сказать или нет.

– Чтобы извиниться, – наконец выдавил он, быстро постучал тростью по полу, а затем покрепче на нее оперся.

– Извиниться? – ошеломленно переспросила Вайолет. – За что именно?

– За то, что со мной непросто, – ответил мистер Кроули. – Я был груб, когда вы раскрыли мою Задачу, а это было неуместно. Это немало беспокоило меня с тех пор.

Вайолет не знала, что сказать, так что просто стояла в молчании, пока вокруг них вихрились шум и болтовня чайной.

– Совет дал вам тяжелую работу, – продолжил мистер Кроули. – И я совсем не помог. Я мог отнестись ко всему гораздо справедливее.

– Это значит, что вы собираетесь завершить свою Задачу? – с надеждой спросила Вайолет. Каким бы грубым ни был этот ведьмак, Вайолет не нравилась мысль, что он будет страдать, став призраком.

– Нет, – произнес мистер Кроули, и это слово было твердым и недвижимым, как гора. – Я не стану завершать свою Задачу.

– Но почему? – удивилась Вайолет. В ее голосе прозвучала искренняя тревога и любопытство.

– Существуют вещи похуже смерти, – пробормотал мистер Кроули, и в его глазах появилась отстраненность, будто он уже покинул «Лунный серп» и направился в другое время или место.

Удивив себя и мистера Кроули, Вайолет потянулась к нему свободной рукой и положила ее на его предплечье.

– Если вы когда-нибудь передумаете, не колеблясь снова приходите к нам, – сказала Вайолет. – Мы поможем вам всем, чем только сможем.

Мистер Кроули ошеломленно опустил взгляд на руку Вайолет, но не стряхнул ее. Вместо этого он поднял свою и быстро, но ободряюще похлопал ее по ладони.

– Я это знаю, – сказал мистер Кроули. – Но я не изменю своего мнения. У меня есть свои причины, и пускай этого будет достаточно. Передайте мои извинения сестрам. Я знаю, что вы трое просто хотели для меня всего наилучшего.

С этими словами мистер Кроули развернулся и вышел обратно на улицу, оставляя после себя холод, который он запустил в парадную гостиную, и несколько вопросов без ответа.

Глава двадцать седьмая

Лицо

Появляется, когда вы осознаете, что именно делает вас уникальным

Фасад «Донохью & Компании» выглядел на редкость жизнерадостным в свете фонарей, словно издательство наконец-то смогло ослабить подтяжки после долгого рабочего дня.

Уставившись на бронзовую вывеску прямо над дверью, Беатрикс не могла не задуматься, почему сама она не чувствует того же. Прижимая рукопись крепче к груди, она не могла поверить, что действительно закончила ее. Каким-то образом ей удалось довести историю до логичного завершения, и когда Беатрикс поставила точку в конце последнего предложения, по венам у нее разлилось странное чувство полной и безоговорочной удовлетворенности.

Она ожидала, что почувствует истощение, смертельную усталость, ведь ей приходилось засиживаться до поздней ночи, чтобы успеть к сроку, но на самом деле ее это совершенно не беспокоило. Стоило Беатрикс откинуться на спинку стула и размять ноющие запястья, как ее разум уже уносился к совершенно новому сюжету. Не успевала она опомниться, как в мыслях тут же проступала целая толпа персонажей, чтобы представиться и спросить Беатрикс, не желает ли она поторопиться, чтобы помочь им обрести жизнь на страницах.

Теперь, вместо того чтобы укутаться в теплые одеяла, которые дом разложил у нее на кровати, Беатрикс хотела лишь одного – передать свой первый роман, чтобы приступить ко второму.

Но, конечно, она не могла. Беатрикс пообещала себе, что прекратит писать, как только закончит роман, чтобы сосредоточиться на главном – убедить дневник матери поделиться еще хоть чем-нибудь. Она надеялась, что теперь, когда она довела историю до конца, дневник будет задобрен и решит показать ей то, что до сих пор скрывал.

Беатрикс нырнула свободной рукой в сумку, которую закинула на плечо, и нащупала корешок дневника, убеждаясь, что он все еще при ней. Она не хотела оставлять его, опасаясь, что ее не будет, когда он вновь решит заговорить.

Беатрикс оставалось только просунуть рукопись в щель для приемки почты, и тогда она наконец сможет полностью сосредоточиться.

Но когда она подошла ближе к стеклянным створкам, то увидела, что офис вовсе не так пуст, как она ожидала. В темноте она разглядела мерцающий свет одинокой газовой лампы, вырисовывающий силуэт мужчины на фоне книжных полок.

Неожиданно тень повернулась, и Беатрикс отпрянула, чувствуя себя ребенком, которого поймали за тем, как он подглядывает в замочную скважину.

Поддавшись импульсу, она отошла от двери, уже готовая стремглав убежать от этого позора, но, прежде чем ее ноги коснулись тротуара, дверь распахнулась, и на пороге появился немного взъерошенный Дженнингс. Его каштановые волосы торчали в разные стороны, а помятый вид рубашки намекал на то, что он провел в офисе долгий день.

– Мисс Куигли? – спросил он, явно разрываясь между радостью и замешательством. – Это действительно вы?

– Ну да, конечно, – сказала Беатрикс, не зная, что теперь делать.

Она пришла так поздно, чтобы бросить рукопись, пытаясь избежать столкновения с Дженнингсом. Ее беспокоило, что он может быть зол на нее за то, что она не отвечала на его письма и заставила его, затаив дыхание, ждать информации о том, как продвигается ее работа над книгой. Мысль, что мистер Стюарт мог отчитывать своего помощника, вызывала у нее сильнейшее чувство вины, и она надеялась встретиться с Дженнингсом лицом к лицу только после того, как он убедится, что Беатрикс выполнила свою часть сделки и завершила историю.

Впрочем, когда девушка медленно перевела взгляд с собственных ботинок на лицо Дженнингса, она с облегчением обнаружила, что он совсем не выглядит раздраженным. На самом деле выражение его лица говорило об обратном. Губы расплылись в широкой улыбке, и даже заметные признаки усталости испарились, когда его глаза загорелись от восторга.

– Проходите, проходите, – настоял Дженнингс, распахивая дверь пошире. – А то замерзнете до смерти на этом холоде.

Беатрикс переступила порог и вошла в офис, в котором было ненамного теплее, чем на улице.

– Я пришла, чтобы отдать вам это, – сообщила Беатрикс без лишних предисловий, передавая рукопись в руки Дженнингса.

– Вы ее закончили? – спросил Дженнингс, переворачивая пачку страниц. Он уставился на рукопись, будто решая: насладиться моментом или разорвать бечевку пальцами и сразу же нырнуть в историю с головой.

– Да, – ответила Беатрикс, и голос ее прозвучал увереннее, чем она ожидала. – Закончила.

– И как вы себя чувствуете? – поинтересовался Дженнингс, поднимая глаза от страниц и глядя ей в лицо.

– Прекрасно, – призналась Беатрикс, понимая, что это самое правдивое слово, сказанное ею за долгое время.

На ее губах заиграла улыбка, и они оба рассмеялись, охваченные трепетом оттого, что они перелистнули эту удивительную главу их жизни.

– Это нужно отметить! – объявил Дженнингс, мягко положив пальцы на локоть Беатрикс и провожая ее к своему столу.

– Как именно отметить? – спросила Беатрикс, усаживаясь на его стул. В ее голосе звучало больше любопытства, чем неуверенности.

– Ничего слишком вычурного, разумеется, – отозвался Дженнингс, исчезнув в коридоре и вернувшись с коричневой бутылкой. – Я хочу продержаться на ногах достаточно долго, чтобы прочитать вашу книгу.

– Вы же можете начать прямо сейчас, – рассмеялась Беатрикс, пока он доставал из шкафа у дальней стены два бокала и ставил их перед ней.

– Я только об этом и думал с тех пор, как вы согласились написать роман, – серьезно ответил Дженнингс, наклоняя бутылку над бокалами. В комнате разлился сладкий и дымный аромат. – Нет ничего лучше, чем закончить историю, от которой невозможно оторваться, верно?

– Пожалуй, так, – согласилась Беатрикс, принимая предложенный Дженнингсом бокал и балуя себя первым глотком. Бурбон слегка обжигал, касаясь горла, но прогонял холод из пальцев ног и ослаблял напряжение, которое сковывало ее плечи с тех пор, как Энн настояла на том, чтобы они связали себя с домом.

– Что дальше? – спросил Дженнингс, поднимая бокал. – Уже есть идея для новой книги?

– Вы не думаете, что сначала стоит узнать, хороша ли эта? – ответила вопросом на вопрос Беатрикс, кивая на рукопись, лежащую в центре стола.

– Мне не нужно ее читать, чтобы знать: это чистое волшебство, – отозвался Дженнингс. – У вас особый дар, вы это знаете?

Беатрикс покраснела и по привычке уже открыла рот, чтобы отвергнуть комплимент. Но, к своему удивлению, она успела остановить слова, прежде чем те сорвались с губ. Вместо этого она лишь улыбнулась и подумала: «Возможно, он прав».

– Я не могу позволить себе даже подумать о следующей книге, пока вы с мистером Стюартом не скажете, что думаете о первой, – ответила Беатрикс. – И у меня есть другие обязательства.

Мысль о проблемах, которые она оставила в «Лунном серпе», заставила ее вздрогнуть.

– Ваша семья? – немного нервно уточнил Дженнингс, будто опасаясь услышать ответ.

– Мои сестры, – поспешно объяснила Беатрикс, удивляясь, почему ей так важно, чтобы этот мужчина знал, что у нее нет мужа, который ждет ее возвращения домой.

– Ах, – радостно выдохнул Дженнингс, а затем отвел взгляд, очевидно, чтобы скрыть свое облегчение. – Наверное, они в восторге от ваших работ.

– На самом деле, – подхватила Беатрикс, – они ничего об этом не знают.

– Вы имеете в виду, они не знают, что вы закончили книгу? – переспросил Дженнингс.

– Нет, – пояснила Беатрикс. – Они вообще ничего не знают о книге. Я им не говорила.

– Но они же наверняка читали ваши рассказы? – не мог поверить своим ушам Дженнингс. – Например, тот, который вы нам прислали? Вы же показывали его им?

– Нет, – покачала головой Беатрикс, отводя взгляд и уставившись во тьму. – Не показывала.

– Но почему нет? – Голос Дженнингса стал выше от изумления. – Он ведь чудесный. Им бы он понравился.

– Не уверена, – сказала Беатрикс. – Вряд ли они хотят, чтобы я занималась именно этим. Понимаете, мы втроем руководим лавкой. А если мое внимание переключится на что-то еще... – Беатрикс позволила словам повиснуть в воздухе, не желая и думать о возможных последствиях.

– Но они все поймут, как только прочтут книгу, – убежденно заявил Дженнингс. – Они увидят, насколько она прекрасна.

Беатрикс представила, что подумают Энн и Вайолет, когда обнаружат, что их застенчивая сестра, боящаяся едва ли не собственной тени, вышла за пределы лавки и поделилась потаенной частью себя со всем миром.

А с ними – нет.

На Беатрикс накатила очередная волна вины, тяжесть которой заставила ее ссутулиться. Она почувствовала, как рука потянулась к очкам, чтобы нервно потеребить цепочку, – жест, который возвращал прежнюю Беатрикс, полную стыда и сомнений.

Чувствуя ее тревогу, Дженнингс склонился и сжал ее руку в своей, отвел ее ладонь от цепочки и положил на верхнюю страницу рукописи.

– Если они вас любят – они поймут, – наконец сказал Дженнингс. – И будут наслаждаться каждым словом, которым вы с ними поделитесь, так же, как и я.

Беатрикс снова взглянула ему в лицо и с изумлением поняла, что, даже если она и не верит сказанному, эти слова все равно ее утешили.

– Может, вы хотя бы намекнете, о чем будет следующая книга? – спросил Дженнингс, каким-то образом догадавшись, что они могут пока что оставить эту тему и выбрать новую.

Беатрикс улыбнулась и где-то между вторым и третьим глотком бурбона решила, что пора переходить к следующей истории.

Они просидели так, пока за окном не начало подниматься солнце, и Беатрикс рассказывала Дженнингсу все детали нового сюжета, которые полились в ее воображении подобно реке. К тому времени, как она снова ступила на мостовую, ее голос охрип от того, как долго она говорила – на этот раз без единого сомнения.

Глава двадцать восьмая

Вагон

Указывает на движение навстречу чему-то неизвестному

Фургончик напоминал внутренность шкатулки для безделушек, которую встряхивали слишком много раз. Усыпанные блестками костюмы были беспорядочно разбросаны по полу, лоскутные одеяла выглядывали из-под вещей на кровати, а опилки, занесенные из большого шатра на подошвах ботинок, покрывали все вокруг, как сахарная пудра припорашивает верхушки особенно сладких бисквитов.

Большинство людей поморщилось бы при виде этого пестрого хаоса, охваченные непреодолимым желанием поскорее вернуться домой и навести порядок в своих вещах, но Вайолет расслабилась в этой обстановке, радуясь тому, что в кои-то веки не нужно содержать все в чистоте и порядке.

Фургончик был не похож на магазин, где все предметы требовали учета вплоть до последней чайной ложки. Там у всего было свое место, и именно этого хотели приходившие к ним гостьи – структуры и предсказуемости.

Вайолет всегда верила, что они с сестрами занимаются делом, которое портит сюрпризы. Они были этакими кузинами, что заглядывают под обертку рождественских подарков и докладывают о находках младшим родственникам, которые радуются известиям о своих подарках, но платят за эту осведомленность потерей ощущения чуда.

Как иронично, что сама Вайолет так и не нашла своего места в лавке. Теперь, как никогда прежде, она, казалось, порхала между комнатами и поручениями, как бабочка, случайно залетевшая в дом. Не помогало и то, что дом не позволял ей прикасаться к чему-либо, кроме деревянной ложки и пары прихваток. Ему осточертело все время ходить за ней и исправлять тот хаос, что она оставляла после себя, и каждый раз, когда она тянулась, чтобы отодвинуть кусок обоев, те тут же отстранялись от нее. Теперь она чувствовала себя еще более бесполезной в магазине, чем когда-либо, неспособная сосредоточиться на гаданиях для их гостий днем и ни на что не годная, когда дело доходило до поиска новых улик после закрытия. Она начинала думать, что Энн, возможно, была права, полагая, что им остается лишь сопротивляться проклятию, уклоняясь от его хватки, но не имея возможности полностью разрушить его.

Вот только сама мысль о том, чтобы запереться в доме, каждый раз вызывала у нее резкую дрожь, пробегавшую по ключицам.

Возможно, именно поэтому она ускользала из лавки, едва Энн и Беатрикс отворачивались, и делала это почти каждый вечер с тех пор, как нашла обручальное кольцо матери и прибежала обратно к цирковому шатру.

Возможно, именно поэтому она сейчас и оказалась в этом фургончике, похожем на калейдоскоп, паря между сном и явью на кровати Эмиля, а ее платье смешалось с хаосом на полу.

Возможно, именно поэтому она теперь задумалась, стоит ли ей возвращаться в «Лунный серп», где все, что имело значение, находилось в беспорядке.

Эта мысль резко выдернула Вайолет из полудремы, и она подскочила в кровати и затрясла головой, будто хотела вытолкнуть из сознания слова, все еще звучащие в ее голове.

Пробужденный внезапным всплеском активности Вайолет, Эмиль медленно открыл глаза и попытался понять, сон ли это, или реальность, или некая их смесь. Когда он убедился, что простыни под ним сотканы из хлопчатобумажных нитей, а не из паутины снов, он повернул голову и увидел, как Вайолет сидит, застыв в нерешительности, с одной рукой, запутавшейся в ее буйных рыжих кудрях, и глаза ее мечутся между кроватью и дверью.

Его должно было застать врасплох то, с какой скоростью она переключилась с текущего момента на размышления о своих тревогах. Впрочем, он пока так и не узнал никаких деталей ее жизни за пределами цирка и подозревал, что Вайолет бежала от чего-то такого, что, похоже, не была готова отпустить.

– Что таится за этими фиалковыми глазами, Дикое пламя? – спросил Эмиль и нежно взял ее за руку, притянув к себе, приглашая ее устроиться у него на груди. Он чувствовал, как бьется ее сердце, подобно колибри, и опасался, что она снова может упорхнуть.

Вайолет была готова придумать какой-нибудь пустой предлог, чтобы держать его на расстоянии, но в те ночи, когда она возвращалась в цирк, она ощущала, как ее решимость постепенно ослабевает. И теперь она наконец была готова рассказать ему о чем-то, что не касалось цирка и шатра.

– Я думаю о своих сестрах, – тихо произнесла Вайолет. Слова прозвучали так мягко, что практически исчезли в вое ветра, что врезался в стены фургончика.

Эмиль моргнул, удивившись, что она ответила на его вопрос, а затем потянулся к ее ладони, чтобы они могли взяться за руки. Он молчал, ожидая, когда она продолжит в комфортном для нее темпе.

– Наши родители умерли насколько лет назад, и сестры – все, что у меня осталось, – пробормотала Вайолет, когда бешеное биение в ее груди начало утихать, подстраиваясь под медленное ровное дыхание Эмиля. – Но кое-что между нами изменилось.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Эмиль. Его свободна рука скользила вверх и вниз по нежной коже ее спины.

– Это трудно объяснить, – отозвалась Вайолет, не зная, как продолжить без упоминания о проклятии. – Но на протяжении всей нашей жизни мы были связаны, работали очень слаженно. Заранее чувствовали каждое движение, каждое желание. Я знала, что мы не одинаковы, но то, что делает нас уникальными, позволяло нам создать идеальное трио, работающее слаженно, как шестеренки в часах. Но теперь, боюсь, мы желаем разного, и нас хотят разлучить.

– Хочет разлучить что? – уточнил Эмиль.

– Я не знаю точно, – честно призналась Вайолет. – Полагаю, нечто более великое, чем мы сами.

– Ты имеешь в виду судьбу? – спросил Эмиль.

– Именно, – ответила Вайолет. – И я боюсь, что нас вынудят идти по тем дорогам, что выбрали не мы. А я хочу иметь выбор.

– А разве это так уж важно? – нахмурился Эмиль.

– О чем ты? – спросила Вайолет, поворачивая голову так, чтобы увидеть его лицо.

– Ну, – протянул Эмиль, – если то, чего ты желаешь, и то, что тебе предназначено, – одно и то же, разве это важно, как все к этому придет?

– Но это не одно и то же, – заявила Вайолет, хотя ее слова прозвучали неубедительно. – По крайней мере, не должно быть таковым.

Они полежали в уютной тишине несколько минут, все больше ощущая, как сливаются воедино в едином ровном ритме дыхания, не погружаясь в собственные мысли.

– Мне кажется, следующий шаг – разобраться, чего именно ты хочешь, – нарушил молчание Эмиль. Его слова прозвучали так напевно, что Вайолет задалась вопросом, не заснул ли он и не начал ли говорить с ней во сне. – Так ты поймешь, судьбу ли тебе стоит бояться в первую очередь.

Вайолет знала: то, чего она хочет, прямо сейчас лежит подле нее. Но как могла она помирить между собой то, что она чувствовала к Эмилю, и свое желание сохранить «Лунный серп» таким, как прежде, не опасаясь, что весь укоренившийся порядок развалится? Попытаться вплести в плотную ткань жизни в магазине кого-то четвертого казалось немыслимым, но такой же выглядела мысль о том, чтобы отказаться от трепета, охватывавшего все ее естество всякий раз, когда их взгляды с Эмилем встречались во время полета под куполом цирка.

Когда она почувствовала, что дыхание Эмиля углубилось, и поняла, что он действительно вновь заснул, Вайолет отбросила эти вопросы и решила позволить себе побыть еще немного Шутом с карты таро. И когда она тоже провалилась в свои сны, она увидела, будто идет по тропе вдоль обрыва, не заботясь ни о том, куда этот путь приведет ее, ни о том, что один неверный шаг может направить ее или к ромашковому полю, или вниз.

Сейчас она была счастлива оставаться в пограничье, которое не принадлежало ни к одному из миров.

Глава двадцать девятая

Оборванная нить

Предупреждает о возможном разрыве связи

Энн сняла чайник с плиты и пошла было налить воды в заварочный чайничек, но тут заметила, что узы связывающего заклинания ослабли. Казалось, будто вот-вот расстегнется застежка браслета, и у тебя есть лишь доля секунды, чтобы поймать его, прежде чем хрупкие камушки разлетятся по полу. Она дернулась, чтобы укрепить чары, но в спешке ослабила хватку на ручке чайника, и горячая вода плеснула на ее ладони.

Энн отшатнулась от плиты и прижала обожженные руки к груди. Теперь она совершала слишком много ошибок, и скоро ее сестры начнут это замечать, если уже не начали. Тройняшки так отдалились друг от друга, что она уже не могла вспомнить, когда они говорили о чем-то, не касающемся лавки или проклятия. Сколько времени прошло с тех пор, как они в последний раз согревали гостиную на втором этаже своим смехом?

Взглянув на потолок, Энн задумалась, какую часть дома сейчас разносит Вайолет. Она не слышала ни скрипа, ни брани, но стены дома в своей доброте уже давно приглушали звуки неусыпных усилий Вайолет. По крайней мере, Энн точно знала, где найдет Беатрикс, которая, вне всяких сомнений, заперлась в кабинете и пытается расшифровать дневник матери. Вздохнув, Энн прикинула, сколько еще ей следует поощрять их попытки раскопать подсказки из прошлого, которых изначально и не существовало. Но как только Энн подумала о видениях будущего, которых она так яростно пыталась избегать, она вновь начала задаваться вопросом, не озабочены ли ее сестры в первую очередь тем, как бы скрыть секреты настоящего от посторонних глаз.

От этой мысли грудь Энн сдавило, и она попыталась побороть желание найти сестер и снова начать умолять их связать себя с домом. Хотя они и проводили каждый день вместе бок о бок, работая в магазине, Энн чувствовала, как между ними нарастает нечто холодное и темное. По-настоящему это проявилось в самые жаркие летние дни и только ухудшилось с тех пор, как теплый ветер с озера сменился осенней прохладой. Чувство, будто какие-то вещи остались неозвученными, витало в доме, подобно холодному и молчаливому существу, выжидающему своего часа, чтобы укусить, когда напряжение и страсти накалятся.

Впрочем, прежде чем она смогла развить эту мысль, дом задребезжал, как бывало всегда, когда кто-то приближался к садовой калитке. Энн перевела взгляд в дальний конец кухни как раз вовремя, чтобы увидеть, как дверь распахнулась по собственной воле, а за ней оказалась Кэтрин, чья рука застыла в нескольких сантиметрах от ручки.

– Я так до конца к этому и не привыкла, – пробормотала Кэтрин, переступая порог и поворачиваясь к Энн.

Губы пожилой женщины стянулись в тонкую линию, и Энн прижала руки ближе к груди, понимая, что вот-вот получит еще один удар.

– Стало хуже, не так ли? – прошептала Энн, сделав неуверенный шаг к своей гостье.

– Боюсь, что так, – ответила Кэтрин и протянула озябшую руку к щеке Энн, глубже заглядывая в ее глаза. – Само естество проклятия сияет теперь так ярко, что почти затмевает цвет твоих глаз.

– Можешь мне показать? – попросила девушка.

Когда Энн только узнала о проклятии, она старалась не смотреть на себя в зеркало, опасаясь того, что может там обнаружить. Но после последнего визита Кэтрин она начала рассматривать свое отражение в зеркале над старым туалетным столиком матери, желая увидеть, что там таится. Энн тогда внезапно ощутила, что проклятие казалось страшнее из-за своей невидимости; будто если бы ей удалось его мельком увидеть, это придало бы ей силы, необходимой, чтобы лишить его власти. Но единственное, что она замечала, – это пара ее собственных светло-голубых глаз, с темными кругами и морщинками от беспокойства.

– Возможно, – кивнула Кэтрин. – Не думаю, что раньше это было возможно, но теперь, когда оно стало сильнее, быть может, тебе удастся заметить его проблеск. У тебя есть зеркало?

Энн потянулась за серебряным ручным зеркальцем, лежащим на полке над плитой. Она положила его туда, когда они только открыли магазин, чтобы Вайолет могла проверять, не осталось ли у нее на щеках муки, прежде чем направиться в гостиную. Ее рука задрожала, когда она подумала о его новом предназначении.

Становясь рядом с Кэтрин, Энн подняла зеркало, чтобы оно отразило лица обеих женщин. Яркое пламя ее волос резко контрастировало с белыми прядями, обрамлявшими лицо ее подруги.

– Я не вижу никакой разницы, – мгновение спустя сообщила Энн.

– Это потому что ты не смотришь внутренним взором, – ответила Кэтрин. – Ты стараешься слишком сильно. Просто расслабься, и тогда ты сможешь увидеть там намек на проклятие.

Она указала на свои собственные глаза одной рукой, а вторую положила на плечо Энн.

Тогда Энн прикрыла веки и сделала глубокий вдох, успокаивая сердце и стараясь сосредоточиться на ароматах и фактурах кухни, чтобы укорениться в настоящем моменте.

И когда она наконец заземлилась в своем теле, Энн открыла глаза и вновь принялась рассматривать свое отражение.

Вдруг она увидела, что смотрит на нее оттуда, и зеркало выпало из ее руки и разбилось о доски пола.

Ее голубые радужки превратились в золотые, такие яркие, будто она была тигром, высматривающим добычу из тени.

– Действительно сильное, – выдохнула Энн, вцепившись в спинку стула, чтобы не упасть.

– Боюсь, что так, – произнесла Кэтрин. – Если нам не удастся ничего изменить до первых заморозков, все станет только хуже.

Вновь мысли Энн вернулись к идее убедить сестер связать себя с домом, и она оказалась так поглощена своим планом, что ее внимание рассеялось. Воспользовавшись ситуацией, узы связывающего заклинания начали развязываться, намереваясь соскользнуть на пол и улизнуть прочь. И у них почти получилось.

В самый последний момент Энн поняла, что заклинание спадает, и в панике закатала рукава платья, чтобы убедиться, что они окончательно не исчезнут.

В ту секунду, когда она почувствовала холодный воздух кухни на своей коже, Энн вспомнила, что не одна, но было уже поздно.

– Энн, – ахнула Кэтрин, и ужас в ее голосе разнесся по комнате, когда она потянулась, чтобы схватить девушку за запястья. – Что ты наделала?

Энн отстранилась прежде, чем пожилой женщине удалось ее коснуться, беспокоясь, что их контакт может окончательно разорвать хрупкие путы, которые она в эту секунду пыталась связать обратно. Она повернулась к Кэтрин спиной и ответила только тогда, когда ощутила, что узы ее заклятия снова с силой сдавливают ей руки.

– Мне пришлось, – наконец выдавила она.

– Что, во имя Гекаты, заставило тебя связать себя? – не успокоилась Кэтрин, легонько дотронувшись до предплечья Энн, чтобы заставить ее обернуться. – Еще и в такое время, когда тебе нужна вся сила, которую удастся собрать?

– Боюсь, я и так уже много сказала, – ответила Энн, и ее голос наполнился искренним сожалением.

Кэтрин сдавила переносицу и потрясла головой, будто пыталась отогнать воспоминание.

– Что? – спросила Энн, сбитая с толку ее реакцией.

– Я словно погрузилась в прошлое и переживаю один момент с твоей матерью. Прямо на этой кухне, – пробормотала Кэтрин.

Внезапно вкус песочного печенья и сладких грез появился на языке Энн, и она тоже погрузилась в воспоминания, которые поднимались, отряхиваясь от пыли. В одну секунду Энн снова стала маленькой девочкой, и ее ножки свисали с кухонного стула, пока вдалеке слышались приглушенные голоса взрослых. Она вспомнила. Как и предсказывала ее мать.

Дрожь в руках Энн усилилась, когда она осознала, насколько сильно ее пугает то, что может открыть будущее. И как много она была согласна принести в жертву, чтобы ее мать снова оказалась рядом с ней, готовая прогнать всех монстров, крадущихся из тени.

– Разве это так уж плохо? – задала вопрос Энн. – Она бы смогла разобраться с нашими трудностями.

– Я начинаю думать, что она по-прежнему находится в центре происходящего, – вздохнула Кэтрин.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Энн, пораженная внезапным поворотом в разговоре.

– Мне удалось разыскать Селесту, – объявила Кэтрин. – Она переехала на окраину города и пытается сделать все, что в ее силах, чтобы оставаться в тени, но я все же ее нашла.

– И что она сказала? – спросила Энн, мечтая обрести хоть немного надежды.

– В первый раз она напрочь отказалась мне что-то рассказывать, – ответила Кэтрин, и тень набежала на ее лицо, когда она посмотрела прямо на Энн. – Теперь, лишенная своей силы, она представляет собой печальное создание.

Энн ощутила, как по ее спине побежал тревожный холодок, но она отбросила это чувство в сторону.

– Но она все-таки тебе что-то сказала? – уточнила девушка.

– Да, – призналась Кэтрин и сделала паузу, чтобы найти слова и продолжить. – Сказала.

– Все настолько плохо? – выдавила Энн.

– Нет, моя дорогая, – заверила ее Кэтрин и взяла ее руки в свои. – Но сбивает с толку. Понимаешь, Селеста поделилась со мной, чей секрет она раскрыла.

– Поделилась? – переспросила Энн, благодарная за то, что они хотя бы подобрали один кусочек головоломки. – И чей же?

Хватка Кэтрин усилилась, как бы готовя Энн к тому, что она услышит дальше.

– Вашей матери, – ответила она.

Сначала Энн подумала, что, должно быть, неправильно ее услышала. Их мать никогда не хранила секреты.

– Что вообще она могла скрывать? – наконец выдавила она.

– Я не уверена, – покачала головой Кэтрин. – Селеста отказалась рассказывать мне больше, но это должно быть что-то важное. Иначе Клара ни за что не стала бы настаивать на таких чрезвычайных мерах, чтобы уберечь тайну.

– То есть Селеста недавно выдала секрет моей матери, зная, что цена этому – ее сила, – проговорила Энн. – Это не имеет смысла.

– Не имеет, – согласилась Кэтрин. – Кажется, все это никак не объяснить логически.

Энн выпустила руки Кэтрин и оглядела комнату, будто искала на кухонных полках нечто, что подскажет ответ.

– Ты должна освободить себя от связывающего заклинания, Энн, – настаивала Кэтрин. – Магия такого рода разорвет тебя на кусочки изнутри, и ты закончишь не лучше Селесты.

– По крайней мере, я буду со своими сестрами! – воскликнула Энн, вскидывая руки в знак поражения. – Эти силы начали проявляться в то же время, когда ты поняла, что мы прокляты. Это не может быть совпадением. Сопротивляться им – единственный способ, как я могу удержать нас всех вместе.

– Дорогая, ты сопротивлялась своей силе задолго до того, как я увидела отблеск проклятия в твоих глазах, – покачала головой Кэтрин.

Энн усмехнулась, но в этом звуке не доставало уверенности.

– С тех пор как ты была ребенком, я подмечала, как ты заботишься о Вайолет и Беатрикс – ты была им скорее матерью, чем сестрой, – начала Кэтрин. – И ты делала все это в ущерб собственным способностям. В твоей душе всегда был потенциал для чего-то великого, но ты отказывалась взращивать его.

– Это больше не имеет значения, – вздохнула Энн. – Ты говорила, любой инстинкт, что кажется нам необычным, связан с проклятием. Я не могу рисковать потерять ту жизнь, которой мы живем.

– Я не говорила, что все ваши побуждения связаны с проклятием, – уточнила Кэтрин. – Только некоторые из них.

– Но ты не можешь утверждать, что не это разделит нас, – заметила Энн. – Ты же рассказывала, что проклятия – очень сложная вещь, и нет никакого способа удостовериться, что оно не собьет нас с верного пути.

– Энн... – начала было Кэтрин, но остановилась, заметив, как решительно та сдвинула брови.

Казалось, она смотрит на отражение Клары, и Кэтрин знала – ничто из того, что она может сказать, не изменит курс, который выбрала Энн.

– Я все исправлю, – заявила девушка, наблюдая, как Кэтрин поплотнее запахивает мантию и направляется к задней двери.

– Но какой ценой? – выдохнула Кэтрин, и ее голос был таким тихим, будто она говорила сама с собой.

Вопрос повис посреди кухни, а Энн стояла и прислушивалась к растворяющемуся в ночи шуршанию шагов подруги.

И затем, когда сказанное Кэтрин начало проникать глубже, к самому сердцу, Энн решила, что настало время поделиться своими секретами с сестрами. Они помогут ей определиться, что нужно сделать, и, как они делали это раньше, проведут ее через ночные кошмары, занимавшие все ее мысли наяву.

Дом в смятении содрогнулся, наблюдая, как она взлетает по лестнице на третий этаж, где ожидала найти Вайолет, приподнимающую половицы или отдирающую штукатурку.

– Вайолет! – крикнула Энн, и имя прозвучало незнакомо из-за рыданий, вырывавшихся из ее горла. – Вайолет!

Но сколько бы комнат и уголков она ни обыскала, ее сестры нигде не было.

Теперь грудь Энн пылала, и она бросилась вниз по ступенькам с такой скоростью, что перила придвинулись ближе на случай, если им придется ее ловить. Она подлетела к кабинету и толчком распахнула дверь, надеясь увидеть Беатрикс, смотрящую на нее с легкой растерянностью, от которой у Энн таяло сердце.

Но стул был пустым.

Они ушли.

В тот момент, когда она поняла, что обе ее сестры ускользнули из дома, Энн застыла, а жар надежды, разраставшийся в ее груди, обратился в ледяной камень.

И вновь сестры оставили ее одну нести возложенное на нее бремя.

Вытерев слезы, Энн ухватилась за нити связывающего заклинания и затянула их еще крепче. Они могут хранить свои секреты, а она будет хранить свои так, как сочтет нужным.

И дом знал, что все в мире шерстяные одеяла и огни, разжигаемые вечерами в каминах, не изгонят мороз, поселившийся в сердце Энн.

Глава тридцатая

Башня

Знаменует крушение иллюзий и заблуждений

Дни проносились в вихре ароматов гвоздики, имбиря и кардамона. За столиками велись беседы о бабочках и грядущей удаче, об облаках, предвещавших проблемы на горизонте, и звуки голосов смешивались с хрустом песочного печенья с корицей, которое разламывали пальчики в перчатках.

Но никто больше не задерживался за своим столиком, когда время приближалось к закрытию, умоляя сестер позволить им остаться сверх отведенного времени, чтобы обнаружить еще один знак в холодных остатках их чая с гибискусом. Даже кусачий холод середины октября не удерживал гостий в «Лунном серпе» до самого закрытия, хотя они и не понимали почему и прятали смутное ощущение тревоги, которое испытывали, но не могли назвать, за оправданиями о переполненных трамваях и меню, которое нужно утвердить к ужину.

К тому времени, когда Куигли получили новое уведомление от Совета, предупреждающего их о следующем визите мистера Гундерсона, им даже не приходилось волноваться, как они выпроводят всех посетительниц из магазина до его прихода. Последняя женщина, задержавшаяся в гостиной, вышла за дверь почти за полчаса до официального закрытия, отказавшись от дополнительного кусочка пряного торта, который Вайолет предложила ей с любезными извинениями – мол, его трудно будет нести домой.

Поэтому у них было полно времени, чтобы убрать фарфор и крошки от выпечки и подготовить все в комнате для гаданий, где на самой высокой полке отдыхала Табита, глядя с видом полного безразличия на хрустальный шар, который сестры взяли с его места в углу комнаты.

Энн нервничала оттого, что снова оказалась так близко к шару. Узы связывающего заклинания врезались в запястья, когда она сделала шаг к нему, и она забеспокоилась о том, что может случиться, если она станет всматриваться в туманные глубины под стеклянной поверхностью.

Но Вайолет и Беатрикс настояли на его использовании, утверждая, что это самый очевидный способ гадания, который они еще не использовали. Не желая вызывать подозрения, Энн кротко кивнула и позволила им перенести его на стол.

Когда все было готово к приходу мистера Гундерсона, Куигли с ужасом обнаружили, что не было абсолютно ничего, что они хотят друг другу сказать.

После целой жизни вместе, наполненной легкой болтовней и добродушным смехом, они не могли выдавить даже самый посредственный комментарий, чтобы заполнить тишину. Слова сами по себе складывались в их мыслях, но они казались такими формальными и пропитанными напряжением, что сестры не могли заставить себя выпустить их погулять на свежем воздухе.

Когда над входной дверью зазвенели колокольчики, дом был уже так взвинчен, что начал переворачивать все картины в главной гостиной вверх ногами. Но мистер Гундерсон, который начал постепенно терять бодрость духа при мысли о том, что станет призраком, так погрузился в собственные переживания, что даже не заметил ни странного убранства комнаты, ни нотки отчаяния, повисшей в комнате, как шляпа на крючке, которая вышла из моды много лун назад.

Он увидел, что дверь в дальнюю комнату приоткрыта, и не стал дожидаться, когда его поприветствуют. Вместо этого он поспешил туда, где, как он надеялся, его ожидал новый поворот судьбы, и обнаружил трех сестер, в безмолвии сидевших вокруг стола.

– Я очень надеюсь, что не заставил себя ждать, – произнес мистер Гундерсон, неверное, трактовав молчание как признак раздражения.

Беатрикс и Вайолет ожидали, когда Энн возьмет инициативу в свои руки, но она так и сидела на стуле, не сводя взгляд с собственных рук, вновь не проявляя ни малейшего намека на то, что поприветствует их гостя.

Сбитые с толку, но не желающие показаться грубыми, Беатрикс и Вайолет поднялись одновременно и умудрились врезаться друг в друга с впечатляющим стуком.

– Мы просим прощения, мистер Гундерсон! – воскликнула Вайолет, сумев сохранить равновесие.

Но она сказала это в тот же момент, что и Беатрикс:

– Мистер Гундерсон, прошу, присаживайтесь!

Так что их слова превратились в полную неразбериху, оставляя их бедного гостя в совершенном замешательстве.

– Прошу, прошу, – указала Вайолет на свободный стул.

Испытывая то же самое чувство, что настигало его, когда он забывал что-то дома, но уже уходил достаточно далеко, чтобы возвращаться, мистер Гундерсон попытался отбросить беспокойство и приступить к делу.

– Как мы упоминали в прошлый раз, хрустальный шар, судя по всему, станет лучшим инструментом для поиска вашей Задачи, – начала Беатрикс, периодически переводя взгляд на Энн, которая крепко переплела пальцы, словно старалась удержать что-то, зажатое в руках.

Легким движением руки Вайолет задула большую часть свечей в комнате, оставив гореть только те, что стояли на столе.

Свет пламени бросал тени на гладкую поверхность хрустального шара, в котором с грацией танцоров, исполняющих дикий вальс, уже закручивались темные фигуры.

– Теперь мы бы попросили вас посмотреть на эти тени, мистер Гундерсон, и сосредоточиться на любых возникающих чувствах, – проинструктировала его Беатрикс. – Направьте свою энергию на хрустальный шар, и мы начнем гадание.

Ему не нужно было повторять дважды, и мистер Гундерсон тут же начал собирать весь страх, что нарастал в его животе с того самого утра, когда он проснулся от карканья воронов, собравшихся на его подоконнике, и направил его на шар.

Интерпретировать тени, которые разрастались в хрустальном шаре, должно было стать простой задачей для сестер. Этот тип гаданий очень походил на поиск знаков на дне чайной чашки, и фигуры, формирующиеся из самых глубоких переживаний гостя, были одновременно ясными и многочисленными.

Но Вайолет и Беатрикс пытались найти в них хоть какой-то смысл, и от разочарования на их лбах появились морщины, пока они наблюдали, как тени движутся по изогнутой поверхности.

Энн, с другой стороны, пыталась отстраниться от знаков, которые молили ее обратить на них внимание. Она практически слышала, как они шепчут ей на ухо и настойчиво тянут за подбородок, но нити, которые развязывались на протяжении дня, никак не хотели оставаться завязанными, и она боялась, что произойдет, если она попытается заглянуть за грань настоящего. Связующие узлы все слабели и слабели, и Энн уже чувствовала, что малейшее движение может окончательно их разорвать.

– Эта тень здесь... возможно, это кошка? – предположила Вайолет, но в ее словах не было даже намека на уверенность.

– Мне кажется, больше похоже на упавшее дерево, – отозвалась Беатрикс, пробежавшись пальцами по прохладному стеклу хрустального шара в надежде, что этот контакт приблизит ее к осознанию.

Между тем беспокойство мистера Гундерсона нарастало. Становилось совершенно очевидно, что без указаний сестры Вайолет и Беатрикс испытывают некоторые трудности, и хотя обычно он был вежливым и терпеливым ведьмаком, в этот раз он захотел несколько ускорить процесс.

– Что видите вы, мисс Энн? – поинтересовался мистер Гундерсон, устремляя взгляд прямо на нее.

Энн уже собиралась дать неопределенный ответ, но тон мистера Гундерсона, полный отчаяния и слабеющей надежды, тронул ее сердце и заставил остановить взгляд на хрустальном шаре.

И в эту секунду узы связывающего заклинания упали на пол и забрались под тяжелый дубовый шкаф в углу, где надеялись схорониться на столетие или около того.

Наконец освободившись, силы, что непрестанно росли внутри Энн, издали вздох облегчения и потекли из кончиков ее пальцев, желая как следует потянуться и стряхнуть боль от долгого заточения.

В неистовом возбуждении пальцы ринулись к хрустальному шару, и через них Энн смогла с поразительной точностью представить будущее мистера Гундерсона, пляшущее в тенях, отбрасываемых пламенем. Чтение чайной гущи всегда напоминало ей собирание пазла из впечатлений. Она хваталась за нити предвидения, отпечатавшиеся на стенках чашки, а затем пыталась связать их с чувствами, исходившими от клиентов. Процесс сплетения всего этого воедино иногда вызывал у нее трудности, но всегда казалось, что где-то есть ответ, который будет найден, если она проявит достаточно терпения, чтобы разобраться, как все друг с другом связано.

То, что происходило сейчас, не имело ничего общего с гаданием по чайным листьям. Будущее перестало быть чем-то, над чем требовалось подумать или что нужно было ощутить. Оно просто было, ожидая, когда его впитают во всей его ясности. Энн чувствовала, будто вдыхает воспоминания о прошлом, а не видит проблески грядущего, и это ощущение было так переполнено различными текстурами, вкусами, ароматами и звуками, что она могла поклясться: эти моменты пережила она и только она.

Энн даже больше не приходилось вглядываться в хрустальны шар, достаточно было держать его в поле своего зрения. Она была слишком поглощена попыткой разобраться в клубке эмоций, что взывали к ней из тени и умоляли взять шар в руки.

И когда она подчинилась, стало совершенно очевидно, что мистеру Гундерсону необходимо сделать, чтобы ублажить Судьбу.

– Вы случайно недавно не получали никакого необычного письма? – спросила Энн, и звук ее голоса проник во все углы и щели в комнате.

– Письма? – переспросил мистер Гундерсон, ошеломленный поворотом, который приобретал разговор, но почувствовал некоторое расслабление, будто он заглянул в витрину особенно любимой пекарни во время суровой чикагской зимы и согрелся от одной мысли о том, что прибежище, в котором можно скрыться от пронизывающего ветра, находится всего в паре шагов.

– Да, что-то необычное, что заставило вас задуматься? – уточнила Энн, понимая, что до решения уже рукой подать.

– Что ж, мне стыдно об этом говорить, но я уже некоторое время не разбирал свою почту должным образом, – признался мистер Гундерсон. – Мой секретарь получает мою деловую корреспонденцию, и я попросил его складывать все личные письма в корзину рядом со столом, чтобы я мог сосредоточиться на деле.

– Думаю, пришло время разобрать эту стопку, мистер Гундерсон, – сказала Энн. – Вы найдете свою Задачу в одном из конвертов.

– Вы уверены? – спросил мистер Гундерсон, озвучивая вопрос, который крутился на кончиках языков Беатрикс и Вайолет.

Энн сделала паузу, а затем тяжело выдохнула; это было свидетельством того, что она покорилась силе более своенравной, чем ее собственная.

Ее решение наконец-то принять свою магию отозвалось такой мощью, что дом внезапно остановил все часы, которые с этого момента всегда будут спешить ровно на три минуты.

– Да, – наконец кивнула Энн. – Я уверена.

Преследуемый карканьем воронов, притаившимся где-то на периферии его внимания и вызывающим беспокойство, мистер Гундерсон решил не терять больше ни минуты на выяснение деталей и поднялся со стула.

Поблагодарив сестер одновременно возбужденно и рассеянно, он бросился вон из магазина на улицу, полный решимости воспользоваться этим внезапным поворотом событий и исправить свою судьбу.

– Как думаете, когда он поймет, в чем состоит его Задача, Совет нам сообщит? – спросила Вайолет, когда над входной дверью задребезжали колокольчики.

– Думаю, да, – кивнула Беатрикс. – После всех трудностей, через которые они заставили нас пройти, самое малое, что они могут сделать, – это дать нам знать, что они не закроют магазин.

– А потом, как думаешь... – начала Вайолет. Она хотела спросить, не может ли проклятие быть снято в тот момент, когда мистер Гундерсон откроет свое предназначение и они спасут «Лунный серп», но она не закончила предложение, опасаясь, что Энн снова вернется к мысли о том, чтобы связать себя с домом.

Поэтому они сидели в напряженном молчании еще несколько минут, пока Беатрикс не нахмурила брови и ее взгляд не заметался между Энн и хрустальным шаром.

– Как ты поняла, куда ему нужно заглянуть, Энн? – Она наконец набралась смелости задать вопрос.

– Увидела в хрустальном шаре, как и ты, – лаконично бросила Энн.

Но сестры почувствовали, будто ступили на влажную шероховатую спину жабы – знак полуправды, – и сразу поняли: что-то тут не так.

– Энн, что происходит? – спросила Беатрикс. – Мы не видели письма в тенях, так как у тебя получилось?

– Зачем ты в это вмешиваешься? – закричала Энн, отодвинувшись от стола с такой силой, что хрустальный шар упал со своей неустойчивой подставки прямо на пол, а затем закатился под стол, в безопасность.

Изумившись ее вспышке, Беатрикс и Вайолет застыли как вкопанные, уставившись на Энн так, будто их сдержанной и всегда оптимистичной сестрой завладела незнакомка.

– Разве у нас недостаточно проблем? Хочешь добавить новых? – продолжила Энн. – Неделями вы не делали ничего, чтобы помочь мне, и вам совсем не хочется связывать себя с лавкой, чтобы отвести проклятие. Вообще-то, я начинаю задумываться, а не пытаетесь ли вы еще больше усложнить ситуацию?

– Энн, мы бы не... – начала Вайолет, но ощутила, как слова, которые она собиралась произнести, увяли на ее губах и превратились в пепел под острым и неумолимым взглядом сестры.

– Этот дом пропитан секретами, – не унималась Энн. – Я не обращала на это внимания. Придумывала оправдания и старалась сосредоточиться на том, что необходимо сделать. Но этот запах ни с чем не спутаешь, и он стал настолько ярким, что невозможно вдохнуть, не вспомнив, что вы обе врали – либо мне, либо самим себе. Я пока не разобралась, кому именно. Так что уж простите меня, если и я в кои-то веки решила утаить от вас кое-что личное.

С этими словами Энн развернулась и покинула комнату. Ее ярость была такой мощной, что стоило ей переступить порог дверь захлопнулась сама по себе с громким треском, оставляя Беатрикс и Вайолет разбираться со своими несчастьями самостоятельно.

Глава тридцать первая

Воздушный змей

Предвещает длительное путешествие

На следующее утро сестры проснулись и обнаружили, что изнутри окна покрыты инеем. Неестественный холод пронизывал воздух, и они бы задрожали, если бы не тот факт, что дом черпал эту стужу в самих Куигли.

Фрэнни и Пегги, оставшиеся в пальто после того, как поняли, что на кухне холоднее, чем на улице, сумели немного согреть дом, увещевая его комплиментами и обещая подать яблочный штрудель, наполнявший первый этаж дрожжевым ароматом, который так любили эти стены.

Но к тому времени, как через порог начали переступать первые покупательницы, легкая прохлада все еще ощущалась в гостиной, где сестры умудрялись трудиться бок о бок, не замечая присутствия друг друга.

Их клиентки чувствовали, как по кончикам пальцев рук и ног ползет пронзительное онемение, но быстро отмахивались от странного ощущения, списывая его на надвигающуюся среднезападную зиму и сквозняки, обычные для большинства домов в Чикаго.

Это был странный день для предсказаний. Там, где сестры надеялись увидеть сердца, они обнаруживали песочные часы. Знаки располагались далековато от края чашек, чтобы можно было сказать посетительницам, что удача уже за поворотом. А чаще всего на дне чашки оставалась пара глотков, которые смывали остатки чайной гущи, когда чашку для гаданий переворачивали и осушали.

И снова клиентки подметили, что их мысли уплывают прочь от чайной, цепляясь за воспоминание или поручение, не позволяющие им попросить еще одно гадание, как это было у них заведено. Даже тыквенный пирог Вайолет с пряностями и приветственные композиции из хризантем и подсолнухов, стоявшие на каждом столе, не могли удержать их в этот день.

Когда последнее блюдце было убрано, а Табита слизала с пола каждую крошку, было еще светло, и дом, опустевший без шума покупательниц и терзаемый тревогой за Куигли, вновь начал остужаться.

Огорченный напряжением, накалившимся до предела между его обитателями, дом изо всех сил пытался задержать всех внутри на этот вечер. Когда он почувствовал, как Беатрикс, надев плотную шерстяную мантию, бесшумно выскользнула из кабинета, он стал удлинять половицы и менять местами комнаты. Дверь, которая некогда открывалась в коридор, теперь привела Беатрикс на чердак, ступени вели в подвал, а короткий путь к парадному входу растянулся так, что она почувствовала, как заныли мышцы в ее икрах.

Но Беатрикс, перед открытием лавки получившая от мистера Стюарта письмо с просьбой навестить его вечером, была полна решимости и уже знала достаточно уловок дома, чтобы обойти их.

Хотя по возвращении она могла обнаружить, что в ее комнате была проведена полная перестановка как знак недовольства дома, Беатрикс все же сумела выбраться и сесть на трамвай, который высадил ее перед зданием «Донохью & Компании» ровно за четыре с половиной минуты до назначенной встречи.

Едва переведя дух после того, как она была вынуждена в такой спешке мчаться по Чикаго, Беатрикс воспользовалась моментом, чтобы в холле собраться с мыслями, но ей так и не представилась возможность пригладить растрепанные ветром кудри и убрать их с лица, прежде чем она услышала голос Дженнингса.

– Мисс Куигли! – воскликнул он, стоя у своего стола, а затем швырнул бумаги, которые держал в руках, на пол и направился к ней. – Я так рад вас видеть!

– И я тоже рада, – ответила Беатрикс. На ее губах заиграла улыбка, когда в ее памяти всплыл дымный вкус бурбона.

– Мы все закончили читать книгу, – прошептал Дженнингс, будто делился особо важным секретом.

– О, – выдохнула Беатрикс, удивившись, что они так быстро прочитали всю историю. – И что вы думаете?

На лице Дженнингса промелькнуло странное выражение: складывалось ощущение, что он собирается произнести нечто с благоговейным трепетом.

– Это было абсолютно... – начал он, но тут его прервал раскатистый голос мистера Стюарта.

– Потрясающе! – закричал мистер Стюарт, бросившись к ним навстречу. – Честно говоря, это лучшее, что я когда-либо читал.

Шокированная такой оценкой, Беатрикс только и могла, что стоять в тишине, охваченная трепетом.

– Пойдемте, пойдемте, – сказал мистер Стюарт, подхватывая ее под локоть. – Нам нужно обсудить дела!

Осыпая Беатрикс комплиментами и бурными похвалами на каждом шагу, мистер Стюарт увел ее в свой офис в конце коридора, где она в полнейшем оцепенении устроилась на стуле по другую сторону его стола.

– Перейдем к делу, – объявил мистер Стюарт, вытаскивая рукопись Беатрикс, которая, к ее удивлению, выглядела так, будто выпала из повозки и так и лежала, пока по ней ходили и ездили во время самых оживленных часов чикагского уличного движения.

– Мы не могли отложить ваш роман, – сказал мистер Стюарт. Его пальцы властно сжимали страницы.

– Мы? – переспросила сбитая с толку Беатрикс.

– Дженнингс не смог держать руки при себе и не схватиться за рукопись. Прошло не так много времени, и ею заинтересовались и другие. Впрочем, уверяю вас, она не покидала здания! – объяснил мистер Стюарт, бросив укоризненный взгляд на Дженнингса, который выглядел смущенным, но совершенно точно не собирался приносить извинения.

– Она очаровывает, – подхватил Дженнингс, делая шаг к столу, словно собирался протянуть руку и схватить рукопись.

– Дженнингс, – предупредил его мистер Стюарт, прижимая страницы к груди и усаживаясь в кресло напротив Беатрикс, явно не намереваясь расставаться с романом ни на секунду.

Беатрикс попыталась усвоить услышанное. Эта похвала казалась невероятной, и она не знала толком, что делать.

– Мне приятно слышать, что вам обоим понравилась книга, – сказала Беатрикс. – Но у вас наверняка есть замечания, верно? Я понимаю, что в том, что касается создания текстов, всегда есть место для совершенствования.

– Только не в вашем случае, – покачал головой мистер Стюарт. – Со мной такое впервые, и я не желаю, чтобы прикасались даже к одному-единственному слову в этой книге. Мы издадим ее в таком виде, и вы станете сенсацией. Абсолютной сенсацией!

– Вы же не всерьез, мистер Стюарт, – возразила Беатрикс. – Я никогда не слышала, чтобы книга была настолько идеальной, что не требовала ни одной правки.

– Мисс Куигли, – произнес мистер Стюарт, наклонившись вперед и положив руку на стол, – это сложно объяснить, но, когда читаешь вашу работу, слова словно сходят со страниц и вплетаются прямо в душу. Понимаю, звучит театрально, но, когда вы описываете запах, до моего носа действительно доносится аромат. Когда ваши герои приступают к особенно вкусному блюду, я тоже чувствую вкус и текстуру еды. Это не похоже ни на что, с чем я когда-либо встречался, и я искренне не представляю, как вы это делаете. Но главное, что это работает!

Эти слова заставили Беатрикс на минуту задуматься, но, прежде чем она в полной мере осознала значение сказанного мистером Стюартом, он перешел к следующей части своего спича.

– Обычно мы не торопимся так сильно с публикацией, но в вашем случае мы с коллегами верим, что лучше всего действовать немедленно. Мы уже напечатали ваш рассказ в текущем еженедельнике, чтобы подогреть интерес...

– Вы напечатали мой рассказ? – изумилась Беатрикс. – Но я думала, он выйдет еще очень нескоро.

– Все дело в продвижении, мисс Куигли, – объяснил мистер Стюарт. – Надо публиковать тогда, когда это принесет наибольшую выгоду. Дальше – книга!

– Подождите, мистер Стюарт, – прервала его Беатрикс, вскинув руки, будто хотела остановить несущийся поезд. – Когда именно вы планируете опубликовать книгу?

– Немедленно, – ответил он.

– Немедленно? – переспросила она.

– Ну, по крайней мере, как можно скорее. Надеясь, что вы согласитесь на мои условия, я уже поручил команде корректоров начать работу над текстом. Правда, пока они не нашли ничего, что нуждалось бы в правках, – сказал он.

Для Беатрикс все это становилось чересчур. Комната будто слегка наклонилась под странным углом, что было привычной вещью в ее доме, но не в стенах «Донохью & Компании». Однако куда больше волнения вызывало покалывание, которое распространялось по ее ладоням. Под мягкой кожей перчаток кожа зачесалась, а нерв, ведущий от запястья к большому пальцу, начал подергиваться, словно она часами держала перо без намека на передышку.

– Сейчас мы работаем над дизайном обложки. Впрочем, нам, разумеется, хочется получить ваше одобрение. Обычно мы не спрашиваем мнения авторов, но ваше, скорее всего, окажется бесценным, – продолжил мистер Стюарт, все глубже погружаясь в фантазии, начавшие принимать разные формы в его голове в тот момент, когда он прочел последнюю строчку романа Беатрикс. В них фигурировали заоблачные тиражи, переполненные книжные магазины и прибыль... о, какая прибыль!

– Я с радостью помогу, чем смогу, но – и мне жаль об этом говорить – я не очень много знаю о... – начала Беатрикс, но ее тут же перебил мистер Стюарт.

– И нужно срочно начать составлять расписание вашего тура! И прошлая неделя – это уже поздно! – воскликнул он.

– Тур? – только и смогла выдавить Беатрикс. Горло стало сухим, как вчерашняя булочка.

– Да, ваш книжный тур!

– Но я никогда не слышала, чтобы у начинающего автора проходил тур, – прохрипела Беатрикс. – Кто вообще захочет прийти и послушать меня?

– Все! – провозгласил мистер Стюарт. – Все будут требовать встречи с вами, как только прочтут вашу книгу. Полагаю, уже к следующему году у вас будет расписание лекций, способное посоперничать с расписанием самого Марка Твена, – добавил он, и глаза его засияли при мысли о толпах людей.

Пока он тараторил о маршрутах и продажах, в голове Беатрикс всплыла одна-единственная картинка. Она увидела себя в личном купе на Центральном вокзале, окруженную грудами багажа, склонившуюся над маленькой записной книжкой. Ее перо лихорадочно царапает страницы, а на заднем фоне гудят свистки и галдят спешащие пассажиры. Поезд трогается с места, и Беатрикс вдруг понимает, что ее воображаемая версия даже не подумала посмотреть в окно, где стоят две неясные фигуры, почти полностью сокрытые плотной серой дымкой.

Шокированная увиденным, она вернулась к реальности, где мистер Стюарт все еще рассуждал о деталях плана, не подозревая, что Беатрикс не обращала на него ни малейшего внимания.

– Мы забронируем вам билет до Филадельфии через две недели, – говорил он, размахивая руками над своим настольным календарем, словно капитан над картами, которые проведут его команду по безопасному пути.

– Через две недели? – ахнула Беатрикс. – Вы хотите, чтобы я начала так скоро?

– Разумеется. Что мы выиграем, если потеряем темп на этом этапе? Нам нужно идти вперед! – ответил мистер Стюарт, и Дженнингс с энтузиазмом закивал в подтверждение.

– Но... но как же книга? Как мы успеем завершить все за такое короткое время? – попыталась вразумить его Беатрикс.

– Предоставьте это нам! Мы только попросим вас просмотреть финальный экземпляр, прежде чем запустим процесс печати, но я бы предпочел, чтобы вы не перерабатывали историю, учитывая, что она уже в таком хорошем состоянии, – произнес мистер Стюарт.

– Не уверена, что дела обстоят именно так, – отозвалась она.

– Вы скоро поймете, если держать текст у себя, пока он не покажется совершенным, его никто никогда не прочитает, – засмеялся мистер Стюарт.

– А он действительно совершенен такой, какой он есть, мисс Куигли, – тихо добавил Дженнингс, очевидно опасаясь, что Беатрикс все равно решит что-то изменить в написанном и тем самым разрушит хрупкий шедевр, уже ставший ему близким другом. – Не думаю, что изменение даже одного слова принесет хоть какую-то пользу.

– Но у меня совершенно нет времени подготовиться к такой поездке. Как долго она продлится? – спросила Беатрикс.

– Месяцы, а может, и год. Разумеется, мы не собираемся держать вас вдали вечно. Вам потребуется время, чтобы написать следующую книгу, но я сомневаюсь, что публика, когда она прочтет ваш роман, останется довольна коротким туром, – ответил мистер Стюарт.

– Мои сестры... – прошептала она, но слова растаяли на выдохе, который она так долго сдерживала.

– Ах, какие же мы глупцы! Конечно, вы захотите обсудить дело с семьей. Можете взять их с собой, не стесняйтесь, – заявил мистер Стюарт, лихорадочно листая ежедневник и делая пометки.

– Не думаю, что это возможно, – пробормотала Беатрикс. Представить Энн в самом центре Нью-Йорка – или, если уж на то пошло, где-либо за пределами чайной – было так же сложно, как посреди Антарктиды.

Она вздохнула от этой мысли, и мистер Стюарт наконец заметил, что разговор явно выматывает ее.

– Но довольно на сегодня, мисс Куигли! – воскликнул мистер Стюарт, поднимаясь со своего кресла и протягивая ей руку. – Загляните в начале следующей недели, к этому времени мы успеем подготовить договор, и тогда мы сможем обсудить все наши планы. А пока просто наслаждайтесь своим триумфом. Вы его определенно заслужили, и мы в «Донохью & Компании» счастливы принять вас в свои ряды. Вы станете сенсацией! Настоящей сенсацией!

Беатрикс тоже поднялась и приняла его руку, рассеянно пожала ее, а затем Дженнингс проводил ее к двери и вниз по коридору.

– Вы в порядке? – поинтересовался он, когда они дошли до выхода на улицу, заметив, как напряженно поднялись ее плечи и как побледнело лицо.

Беатрикс задумалась, прежде чем ответить. Нужно было во многом разобраться, чтобы найти правильные слова.

– Все это кажется чередой случайных совпадений, не находите? – спросила Беатрикс.

– По-моему, это судьба, – рассмеялся Дженнингс, и в его голосе звучала неподдельная искренность. – И подумать только, я ведь едва не пропустил ваш рассказ в стопке рукописей.

– Что вы имеете в виду? – спросила Беатрикс, и по ее спине пробежал холодок.

– Каждую неделю мы получаем огромное количество писем, – объяснил Дженнингс. – И в тот день, когда пришел ваш рассказ, стопка была такой высокой, что рухнула. Бумаги разлетелись по всему полу, и ваш конверт залетел прямо под шкаф в дальнем конце комнаты. Там бы он и остался, если бы один человек его не нашел и не передал мне.

– Кто его нашел? – спросила Беатрикс, боясь того, что может услышать, но не понимая, откуда взялся страх.

– Забавное дело, но я точно не знаю, – ответил Дженнингс, проводя рукой по растрепанным волосам. – Никогда его раньше не видел. Наверное, какой-то писатель или клиент, пришедший разместить объявление. Все, что я запомнил, – у него самые странные глаза, которые я когда-либо видел. Такие серые, что, казалось, можно было видеть сквозь них.

Мысли Беатрикс тут же вернулись к той ночи, когда Совет впервые пришел с визитом в чайную, и перед ее мысленным взором мгновенно возникло лицо Айзека, молчаливого третьего члена Совета, зловеще уставившегося на нее сквозь дымку прошлого.

Беатрикс почувствовала, как от ее лица отлила кровь, а колени задрожали так, что она испугалась, как бы не упасть.

– Мисс Куигли? – окликнул ее Дженнингс. Его голос был наполнен тревогой, и он сделал шаг к ней. – Вы точно в порядке?

– Да, да, – выдохнула Беатрикс, плотнее закутываясь в мантию и направляясь к двери. – Просто все это слишком неожиданно. А сейчас мне нужно возвращаться.

– Хорошо, – сказал Дженнингс, хотя все еще выглядел встревоженным. – Значит, до встречи на следующей неделе? Когда придете подписывать договор?

– Разумеется, – пробормотала Беатрикс и быстро кивнула, хотя вкус лжи уже разливался у нее на языке.

Она пошла по тротуару к ближайшему трамваю, размышляя о том, как все фантазии, которые она вынашивала годами, вдруг начали сбываться. Она была на расстоянии вытянутой руки от успеха, признания и, что еще важнее, от осознания того, что незнакомые люди с радостью поселят ее истории в своих сердцах.

Но теперь эта победа казалась ей искусственной, поскольку, возможно, все, ради чего она так усердно работала, могло быть вмешательством Судьбы или надоедливого Совета.

Контролировала ли она хоть что-то или нити, определяющие ее будущее, были натянуты так искусно, что она даже не чувствовала, как они сковывают ее, ведя по заранее заданному пути?

И когда все закончится, сможет ли она вообще отличить одно от другого?

Глава тридцать вторая

Колесо

Предвещает, что одна глава жизни скоро сменится другой

Когда Вайолет вышла на проспект, она была рада обнаружить, что напряжение, поднимающееся от ее лопаток, уступало мягкой мелодии цирка, которая теперь всегда пульсировала в ее венах незаметным фоном, но становилась громче по мере того, как она подходила к ярко раскрашенному шатру. Если бы она подумала сделать паузу и отметить собственное биение сердца, ее, должно быть, удивило бы открытие – пульс в точности совпадал с еще не слышным, но ощутимым где-то глубоко внутри ритмом.

Но Вайолет не могла устоять на месте, так что эта удивительная синхронность осталась незамеченной.

Когда она приблизилась к шатру, билетер, чья улыбка была столь же широкой, как и в тот первый вечер, несмотря на хлесткие порывы ветра, задувающего с озера и угрожающего сбить с его головы цилиндр, подтолкнул ее к началу очереди, а затем, подмигнув, провел через вход. Он сразу мог определить красивую романтическую историю, впрочем, заметив выражение лица Вайолет, он предположил, что сюжет мог приобрести неожиданный поворот.

Она попыталась ответить на улыбку, но поняла, что эта задача была слишком трудна для нее. Казалось, что ямочки на ее щеках вырезаны в мраморе, и попытка их вызвать отзывалась болью в мышцах, которую она прежде не замечала.

Билетер заметил перемену и ободряюще похлопал Вайолет по плечу, прежде чем она скользнула под темные складки шатра.

Было еще слишком рано, до начала первого за вечер шоу оставалось время, и она смогла различить лишь несколько лиц в толпе, некоторые из которых были ей знакомы. Не только ее привлекали причуды цирка, впрочем, никто другой никогда не задерживался после того, как последние лампы гасли и магия выступления пряталась подальше от посторонних глаз.

Сделав еще несколько шагов, Вайолет начала подмечать, что что-то изменилось. Ткань шатра шумно трепетала на резком ветру, приводя в движение карамельную полоску на потолке и натягивая канаты, пока не складывалось впечатление, что они могут оборваться. А люди, сидящие толпой, хоть и ждали с нетерпением того, что должно было произойти, все были одеты в теплые пальто и испытывали неудобства, которые приносила смена сезона, ежась на своих местах или потирая руки в попытке отогнать холод, который не уйдет до тех пор, пока трибуны не заполнятся разгоряченными людскими телами.

Казалось, сам шатер начинал беспокоиться, недовольный переменой погоды.

Встревоженная этими едва заметными изменениями, Вайолет направилась к задней части шатра, вместо того чтобы занять свое привычное место в переднем ряду. Она проскользнула под полог, который вел к временному поселению артистов, и нашла дорогу к фургончику Эмиля, где едва не влетела в него, когда он склонил голову, переступая порог.

– Привет, Дикое пламя! – усмехнулся он, поддерживая Вайолет, чтобы никто из них не споткнулся и не упал с деревянных ступеней. – Мы куда-то спешим, да?

Вайолет попыталась придумать остроумный ответ, что-то, что поднимет ей настроение и унесет подальше от тех забот, которые она оставила в магазине. Но в ее мыслях клубились сожаление, вина и – осмелится ли она в этом признаться? – злость, и вместо смеха из ее рта вырвалось сдавленное рыдание.

Ухмылка, тронувшая губы Эмиля, тут же исчезла. Он обнял Вайолет одной рукой, переливающейся блестками, и завел ее внутрь, туда, где ее печаль не казалась такой предательской.

В фургоне, напоминавшем шкатулку с драгоценностями, было тепло от упражнений Эмиля, разогревающих его тело, и маленькой печки, где еще тлели несколько угольков. Костюмы, сложенные высокой стопкой поверх покрывал и выглядывающие из-под кровати, казались такими радостными и так манили Вайолет к себе, что она почти поверила: если она завернется в это буйство тканей, ее проблемы затеряются среди ослепительных текстур и узоров.

Поняв, что ей нужно что-то, что согреет ее изнутри, Эмиль налил немного виски в чашку с отколотым краешком и подтолкнул ее присесть на единственный предмет мебели в комнате, кроме кровати, – маленькую, но прочную скамеечку.

Позволив невысказанному вопросу повиснуть между ними, Эмиль ждал, когда Вайолет заговорит, предоставляя ей возможность выбрать, когда озвучить свои тревоги, чтобы они – к лучшему или к худшему – стали более осязаемыми.

– Между мной и сестрами все трещит по швам, – наконец прошептала Вайолет, делая глоток из чашки. Жидкость обожгла ей горло, отчего ее признание стало таким же болезненным для ее тела, как и для слуха. – И я не знаю, как снова нас собрать вместе.

– А ты хочешь снова вас собрать? – спросил Эмиль.

Удивленная вопросом, Вайолет на мгновение задумалась.

– Если честно, я не уверена. Уж точно не хочу, чтобы все было как раньше. Если так, пусть лучше наши отношения окончательно рухнут. Боже, какие ужасные слова! – воскликнула она, и ее голос сорвался, когда она произнесла то, что превратило ее в предательницу по отношению к сестрам.

– Они не ужасны. Просто правдивы, – заметил Эмиль. – Знаешь, если ты о ком-то заботишься, это еще не значит, что ты обязана оставаться собой прежней. Иногда ты можешь так сильно любить близких людей, что начинаешь бояться, что может произойти, когда ты начнешь меняться. Страх потери удерживает нас от риска, и мечты остаются просто фантазиями. Но любовь не должна быть такой – безжалостной и застывшей во времени. Ей нужно пространство для роста, для ошибок, для того чтобы превратиться в нечто новое. Она должна считаться с твоим живым сердцем.

– Но я очень их люблю, – возразила Вайолет. – Всей своей душой.

Она ощутила, что эта любовь даже теперь бежит по ее венам, проглядывая сквозь гнев и боль, которые удерживали ее даже от одного взгляда на своих сестер, если не считать пары мимолетных мгновений за день.

– Я знаю, – кивнул Эмиль, притягивая ее ближе. – Но, возможно, настало время принять решение, можешь ли ты продолжать любить их так же, не потеряв саму себя.

– Я не знаю, может ли эта любовь измениться, – прошептала Вайолет. Они с сестрами так долго были в этой паутине привязанности и зависимости. Их узы сформировались еще в детстве и теперь, казалось, были покрыты бронзой и никогда не менялись, несмотря на слова Эмиля.

Он слегка отстранился, чтобы заглянуть в глаза Вайолет, эти фиалковые зеркала, в которых так явно отражались все эмоции, стремящиеся вырваться наружу.

– Цирк уезжает, – наконец сообщил он.

Ритм, с которым билось сердце Вайолет, ускорился.

Так вот почему шатер вел себя так непонятно. Он был взбудоражен, готов к переезду из Чикаго в более благоприятный климат, где ему не придется дрожать под яростными ветрами, что безжалостно хлестали его с озера.

– Что? – ахнула Вайолет.

– Мы уезжаем на зиму, – продолжил Эмиль, склонившись к ней, чтобы слова коснулись ее щеки. – Поедем со мной.

Первым порывом Вайолет было притянуть его ближе и раствориться в мыслях о том, как она остается в фургончике, где ничего не нужно было чинить. Она была удивлена, насколько легко ей было представить, как она будет просыпаться в безумном ворохе одеял на кровати, пока колеса фургончика крутятся под ее ногами. Ощущение было таким восхитительным, что она почти полностью отдалась ему, но в какие фантазии бы она ни провалилась, они растаяли при воспоминании о проблемах, остававшихся в «Лунном серпе».

– Поехать с тобой? – спросила она так, будто он предложил ей отправиться на воздушном шаре к звездам.

– Да, уезжай из Чикаго и присоединяйся к труппе, – кивнул Эмиль, коснувшись своим лбом лба Вайолет, будто это прикосновение могло помочь его надеждам и мечтам проникнуть в ее.

– Но что я буду делать? – спросила Вайолет, представив, как она сидит на трибунах, как тень, вечно наблюдающая за представлением. Быть так близко к волшебству, но так и не почувствовать, насколько фантастична ее собственная жизнь. Чем это будет отличаться от череды лет, проведенных в лавке?

– Выступать со мной, разумеется, – ответил Эмиль. – Толпе нравится наблюдать за парой воздушных акробатов, особенно когда один из них прекрасен, как ты.

– Но я не могу, – покачала головой Вайолет. – Я недостаточно в этом хороша.

– Ты невероятна, – возразил Эмиль с искренним уважением к тому, как быстро она овладела этим искусством. – Я никогда прежде не видел никого, кто бы так естественно чувствовал себя на перекладинах.

Заметив нерешительность, проявившуюся в морщинке, которая все глубже залегала меж бровей Вайолет, Эмиль вскочил и начал копаться в стопке костюмов.

– Что ты ищешь? – поинтересовалась Вайолет, сбитая с толку тем, как быстро он переключил внимание.

– Надень-ка, – попросил Эмиль, бросив Вайолет бархатный комбинезон с золотыми кисточками.

– Зачем? – удивленно спросила Вайолет, сжимая в руках мягкие складки ткани.

– Чтобы проверить, подходит ли! – пояснил Эмиль. – Чтобы ты могла принять участие в полуночном представлении.

– Ты имеешь в виду сегодня? – выдохнула Вайолет, шокированная таким предложением. – Я вряд ли смогу выступить так скоро.

– А чего ты ждешь? – спросил Эмиль и мягко положил руки ей на плечи, и этот вопрос поразил Вайолет в самое сердце.

Она уже собиралась снова отказаться, но в ее голове на первый план вышло одно воспоминание. Она вспомнила ту дрожь, что пробегала по всему ее телу от головы до самых кончиков пальцев на ногах, когда она наблюдала за его полетом на фоне полос шатра и за тем, как его тело отбрасывает на толпу танцующие тени. То напряжение, которое ослабевало лишь тогда, когда она видела, что он успешно приземлился на платформу. И тот оглушительный раскат аплодисментов, что разносился по всему шатру, когда зрители хотели разделить друг с другом нечто больше, чем одобрение, – благоговейный трепет.

Так чего она ждала?

– Мне нужно об этом подумать, – молвила Вайолет и притянула бархатный костюм к груди, а затем начала разворачиваться к двери. – Вообще обо всем.

С каждым шагом мысли о сестрах и проклятии становились все сильнее и сильнее, и к тому моменту, когда ее рука готова была обхватить ручку, она уже была поглощена раздумьями о возможных последствиях. Она не могла пойти по тому же пути, что и ее мать, пути, что вел к любви, которая расцвела, но обернулась утратой.

– Я думаю, нам было суждено встретить друг друга, – сказал Эмиль, и его голос немного сорвался, когда он увидел, что ее рука тянется к ручке двери. – Я знал это с того момента, когда впервые увидел тебя у шатра.

Рука Вайолет застыла в воздухе на половине пути, и мороз пробежал по ее коже, будто ледяные пальцы скользнули по ее спине.

– О чем ты? – нахмурилась Вайолет, поворачиваясь к Эмилю. Ее грудь сдавило, когда она заметила смесь надежды и страха, отразившуюся на его лице. – Ты впервые увидел меня во время полуночного представления, когда выхватил меня из толпы.

– Нет, – покачал головой Эмиль. – Я заметил тебя раньше, когда ты пыталась купить билет, но тебе нечем было за него заплатить. Твои рыжие волосы привлекли мое внимание, когда я выходил из-за угла палатки. Я хотел отступить, но мужчина увидел, как я смотрю на тебя, и остановил меня.

– Какой мужчина? – спросила Вайолет и мысленно отшатнулась от слов, которые, как она подозревала, Эмиль скажет дальше.

– С бородой и суровым взглядом, – ответил он. – Я помню, что еще удивился, потому что он не выглядел таким уж романтиком, но он сказал, что мне следует попытать удачу и затащить тебя на выступление, чтобы ты поняла: именно в этом месте ты и должна быть.

Вайолет вспомнила стальной взгляд, устремившийся на нее во время встречи с Советом, и тут же почувствовала, будто огромный кулак выдавил все тепло из ее души.

– Я знаю, ты не очень-то высокого мнения о судьбе, – продолжил Эмиль, делая к ней неуверенный шаг. – Но, может, дашь ей шанс хотя бы на этот раз?

Вайолет не ответила, неспособная подобрать подходящие слова, когда они так были ей нужны. Она хотела сократить расстояние между ними, обхватить Эмиля за шею, там, где его кудри опускались на воротник, и положить голову ему на грудь, чтобы биение его сердца уняло круговорот мыслей, угрожавших поглотить ее.

Но вместо этого она снова потянулась к ручке и нажала на нее, запуская в фургончик резкий порыв ветра.

– Ты же вернешься, правда? – спросил Эмиль, оставшись стоять на месте и понимая, что этот выбор только за ней.

– Конечно, – кивнула Вайолет и остановилась, чтобы рассмотреть его получше. Возможно, в последний раз.

Пока Эмиль наблюдал, как она выскальзывает за дверь в тающие сумерки, у него на языке появился странный привкус подгоревшей меренги, происхождение которого он не мог постичь.

Глава тридцать третья

Глаз

Символизирует осознание или пробуждение

А в магазине тем временем Энн засела в семейной гостиной, прикладывая все усилия, чтобы избежать чтения знаков, которые начали выступать из углов комнаты, желая завладеть ее вниманием теперь, когда она освободилась от своих уз.

Дом, полностью сосредоточившись на Энн после безуспешных попыток удержать внутри Беатрикс и Вайолет, перенаправил свою энергию на то, чтобы успокоить оставшуюся в нем обитательницу. Он гремел чашками, висевшими на крючках под шкафчиками на кухне, создавая фарфоровый перезвон до тех пор, пока Энн не сдалась и не приготовила себе чашку ромашкового чая. Затем, пока вода все еще вскипала в медном чайнике, дом разжег огонь в камине гостиной и подвинул кресло Энн с откидной спинкой на парочку сантиметров ближе, чтобы тепло точно коснулось пальцев ее ног. Когда она взобралась по лестнице на второй этаж и устроилась в кресле, дом даже отщипнул немного духов, пропитавших любимую шаль их матери, которую когда-то унесли на чердак и положили в кедровый сундук, и направил этот запах сквозь половицы, пока он не защекотал нос Энн.

Аромат бархатцев окутал ее, и она вдохнула, разрываясь от пробужденных запахом воспоминаний.

– Спасибо, старый друг, – промурлыкала Энн дому, с любовью похлопав подлокотник своего кресла. – Но мне нужно сосредоточиться на настоящем, а не на прошлом.

– А что насчет будущего? – послышался голос от камина.

– О, – удивленно ахнула Энн. Она подняла глаза и увидела лица членов Совета, глядящие на нее сверху вниз с каминной полки.

Они выглядели так же, как и в прошлый раз, сидели посреди гостиной, и каждый – на месте одной из сестер. По выражениям их лиц можно было предположить, что им не терпится поговорить.

– Вы не сказали ни слова, мисс Куигли. Неужели смена сезона наградила вас легким насморком? – спросила Эстер тоном, который подразумевал, что ее нисколечко не беспокоило состояние Энн.

– Нет, я чувствую себя прекрасно, – ответила Энн. Ее пальцы крепче сдавили ручку чашки.

– Хм-м, – фыркнул Натаниэль, ясно различив ее раздражение.

– Вы пришли обсудить дела ведьм, которых направляли к нам? – поинтересовалась Энн, надеясь сдвинуть разговор с мертвой точки, чтобы они поскорее оставили ее в покое. – Думаю, будет лучше закрыть этот вопрос, учитывая, что мы с сестрами сделали для них все что могли.

– Совет считает, что вы успешно справились с поставленной задачей со своей стороны, – объявила Эстер, на минуту замолчав, будто тщательно обдумывала, что сказать дальше. – Мисс Пиквикс уверенно движется к завершению своей Задачи, и мистер Гундерсон также приступил к выполнению своей. Он недавно пропустил одно письмо, то самое, которое вы велели ему прочитать, я полагаю. Старый друг с севера сообщил ему, что тот сосновый бор, к которому он некогда так привязался, вновь находится под угрозой. Он убежден, что его спасение – и есть его финальная Задача, так что мы, в свою очередь, вполне удовлетворены результатом. Нет, мы здесь, чтобы обсудить нечто другое.

– Я приношу свои извинения за то, что мы не смогли сделать ничего большего для мистера Кроули, но я не представляю, как мы с сестрами... – начала Энн, но тут ее прервал Натаниэль, который наклонился вперед в своем кресле и гневно взглянул на нее через стекло.

– Кроули – безнадежный случай, – огрызнулся он. – Вы определили его Задачу, но он отказался завершать ее. И хотя это ситуация беспрецедентна, мы не принуждаем ведьм избегать вечного неупокоения, каким бы идиотским ни казалось это решение. Кроули – ведьмак средних способностей, которому было совершенно неинтересно развивать свои силы, поэтому мы ожидаем, что любые разрушения, которые возникнут в результате его выбора, будут незначительными и с ними будет легко справиться.

– Рада слышать, что вы удовлетворены нашей работой, – произнесла Энн, позволив себе легонько выдохнуть от облегчения. – Если мы каким-то образом сможем помочь Совету в будущем, Куигли только рады услужить.

– Но нам не нужны услуги всех Куигли, – продолжила Эстер, наклонившись так близко к зеркалу, что от ее дыхания запотело стекло. – Только твои.

Энн хранила молчание, напрягшись, пока смысл этих слов раскрывался в полной мере и заполнял все ее естество чувством, которое охватывает любого, кто осмеливается заглянуть за край невероятно высокого обрыва.

– Не понимаю, что именно вам может от меня потребоваться, – нарушила тишину Энн, подтягивая одеяло поближе в попытке унять дрожь.

– Больше нет необходимости притворяться, – ответила ей Эстер. – Мы знаем, что твои силы выросли, да так, что ты превзошла все ожидания, что мы возлагали на Клару.

Энн окоченела при упоминании своей матери.

– И что ты наблюдала за нами из прошлого, – добавил Натаниэль. – Весьма необычная способность для ясновидящей – физически оказаться в будущем.

– Я по-прежнему не понимаю, о чем вы меня просите, – обрубила Энн, ожидая, что они перейдут к сути.

– Мы хотим, чтобы ты присоединилась к Совету в качестве городской Провидицы, – ответила Эстер; ее слова прозвучали просто и прямо.

– Вы же не серьезно, – тут же выпалила Энн.

– О, заверяю тебя, мы более чем серьезно относимся к этому вопросу, мисс Куигли, – буркнул Натаниэль. – Эта позиция оставалась незанятой слишком долго. Без Провидицы мы не в состоянии предвидеть, что грозит ковену, или помочь ведьмам найти их путь и выполнить Задачу.

– Но, разумеется, должен быть кто-то гораздо сильнее меня, – с недоверием проговорила Энн.

– Нет, – отрезала Эстер, как будто и сама была удивлена этой мыслью. – Никого нет. Ты одна из сильнейших ясновидящих, с которыми мы сталкивались, и без тебя ведьмы Чикаго обречены на страдания.

Энн хранила молчание, утопая в море собственных мыслей.

– Быть может, мы видимся тебе злодеями, мисс Куигли, – со вздохом произнес Натаниэль. – Но уверяю тебя, истина куда как сложнее. Без нас тонкая ткань бытия разорвется на кусочки, которые никто не сможет сшить обратно даже всей магией мира. Это тяжкая ноша, которая требует принятия непростых решений, но она того стоит.

– Ты можешь оставить магазин, – добавила Эстер. – Даже расшириться, если захочешь, с теми ресурсами, что появятся в твоем распоряжении как у члена Совета. Но, если быть до конца откровенной, по этому пути тебе придется идти одной. Наша работа требует секретности, и ты не сможешь делиться своими тайнами с Вайолет или Беатрикс.

– Как я могу согласиться работать с людьми, которые пытаются разлучить меня с сестрами? – горько спросила Энн, разозлившись, что их имена были упомянуты в разговоре.

Эстер и Натаниэль нерешительно переглянулись.

– Расскажи ей, – заполнил комнату безликий голос Айзека.

– Будет лучше, если... – начал Натаниэль, но его тут же прервали.

– Расскажи ей, – повторил Айзек. – Она должна знать.

– Что я должна знать? – переспросила Энн. Ее пульс бился так бешено, что опережал тиканье ее часов.

– Секрет твоей матери, – ответила Эстер, и голос ее дрогнул от горя.

Спина Энн напряглась, и она заколебалась, одновременно желая и выйти из комнаты, и узнать ответ на вопрос, который поселился в ее голове с последнего визита Кэтрин.

Что скрывала ее мать?

– Селеста лишилась своей силы, потому что решила, что нельзя больше хранить секрет твоей матери, – продолжила Эстер. – Когда вы втроем были совсем малышками, ваша мать осознала, в чем заключается ее Задача. Она была напугана тем, что ей предстоит сделать, и отправилась к Селесте, чтобы расспросить ее, возможно ли изменить ее судьбу. Ваша мать была сильной ведьмой, и если бы она не завершила Задачу, у этого были бы ужасающие последствия, разрывы в паутине судьбы, которые даже мы бы не могли себе вообразить. Так что, когда Селеста узнала, что Клара может попытаться намеренно избежать ее выполнения, но еще не поняла почему, она пообещала вашей матери, что не выдаст ее секрет, чтобы лучше разобраться, как можно справиться с этой ситуацией. И именно тогда она узнала, почему ваша мать избегала выполнения своей Задачи.

– И почему же? – спросила Энн, и от нетерпения волоски на ее руках встали дыбом.

– Ее Задача заключалась в том, чтобы сделать все возможное для разлучения своих дочерей, – мягко произнес Натаниэль, понимая, какую боль вызовут его слова.

Сердце Энн остановилось, и на мгновение она зависла где-то между прошлым, настоящим и будущим.

– Селеста не могла ясно различить ваше будущее, но она все-таки узнала вот что: вам троим, чтобы завершить собственные Задачи, необходимо пойти разными дорогами. Вы не сможете остаться вместе навсегда, – заключила Эстер. – И работа вашей матери заключалась в том, чтобы убедиться: вы разделитесь и последуете каждая за своей судьбой.

– Но она этого не сделала! – воскликнула Энн. – Она не завершила свою Задачу.

И вновь Эстер и Натаниэль обменялись нервными взглядами.

– Если верить Селесте, есть вероятность, что ваша мать могла... запустить этот процесс, – наконец выдавил Натаниэль.

– Что это значит? – спросила Энн.

– Мы верим, что Клара наложила на вас проклятие, – ответила Эстер, и ее слова вышли грубыми, будто оставили привкус горечи у нее на губах.

– Нет, – тут же выпалила Энн. – Она не могла поступить так с собственными дочерями. Не могла.

– Селеста приходила к Кларе в этот самый дом вскоре после того, как Клара обратилась к ней за помощью, – подхватил Натаниэль. – Она сказала, что ваша мать больше не казалась обеспокоенной, и когда Селеста заглянула в ваши глаза, она уловила отблеск свежего заклинания. Мы полагаем, Клара знала, что должно быть сделано, но не нашла в себе сил встретиться лицом к лицу с последствиями. Она должна была запустить весь процесс, чтобы вы расстались уже после ее смерти, но не раньше.

– Нет, – вновь возразила Энн, отказываясь складывать воедино кусочки головоломки, которые так идеально подходили друг к другу. – Если бы все было так, зачем вам потребовалось бы пытаться разлучить нас своими силами? Почему бы не подождать, когда проклятие вступит в полную мощь?

– Потому что, несмотря на то что ваша мать была талантливой ведьмой, проклятия не были ее специальностью, – пояснила Эстер. – Ранее в этом году Селеста начала замечать небольшие намеки на то, что решение вашей матери отложить выполнение своей Задачи начало оказывать свое влияние. Некоторые ведьмы стали замечать, что их часы идут назад, а не вперед. Листья на деревьях, растущих на берегу озера, окрасились в желтый цвет в апреле, а тротуары, похоже, сужались ровно на пятнадцать сантиметров в самое оживленное время дня. И это были лишь первые звоночки того, что случится, если ваша мать действительно провалила свою Задачу. Она была невероятно могущественна, и если энергию такой силы не направить в нужное русло, она создаст хаос. Так что Селеста решила поведать нам секрет Клары ценой потери собственной силы, чтобы уберечь чикагский ковен.

– Мы не могли отдаться на волю случая, – добавил Натаниэль. – Поэтому вмешивались как могли, не нарушая того, что уже начала ваша мать.

– И что вы сделали? – спросила Энн, до смерти напуганная тем, что сейчас услышит.

– У Беатрикс всегда имелся интерес к писательской работе, – сказала Эстер. – Так что мы убедились, что ее рассказ, отправленный в местное издательство, попадет в нужные руки. У нее особый талант, и она смогла написать целый роман. Пока мы разговариваем, ее редактор как раз обговаривает детали ее книжного тура.

Энн остолбенела, припомнив запах свеженарезанной бумаги, который возникал всякий раз, когда она мельком заглядывала в будущее Беатрикс.

– И, думаю, всем вполне очевидно, что Вайолет нельзя назвать человеком, способным усидеть на одном месте, – продолжил Натаниэль. – Ей нужно движение. Хватило всего лишь донести до нее шепоток музыки и убедиться, что она войдет в цирк на берегу озера, как ее поглотила возможность прожить полную движения жизнь.

Теперь Энн наконец поняла, почему в ее видениях мелькали блестки.

– А я? – спросила она. – Как вы собирались отдалить меня от сестер?

– Магазин, – просто сказала Эстер. – Его, в конце концов, ты любишь больше всего на свете, не считая твоих сестер. Мы и не рассчитывали, что ты раскроешь Задачи ведьм, и так мы смогли бы закрыть двери «Лунного серпа» и, возможно, вбить клин между вами тремя в процессе. Но ты превзошла наши ожидания и преуспела там, где мы ожидали твоего провала.

– Значит, все это ваших рук дело, – пробормотала Энн, вцепившись в подлокотники кресла.

– Нет, моя дорогая, – покачала головой Эстер. – Здесь действует нечто большее. Мы верим, что дело в проклятии, но что-то в этой истории не так. Так что мы не можем быть до конца уверенными.

– Но вы нас изменили, – настаивала Энн.

– Единственное, что мы сделали, – это направили вас к вашему пути, – ответил Натаниэль. – Мы никогда не меняем ход судьбы. Мы только слегка подталкиваем людей в нужном направлении, над которым они уже раздумывали. И только они выбирают, идти этой дорогой или нет.

– Значит, еще есть шанс, что мы останемся вместе? – спросила Энн, не понимая до конца, что все это значит.

– Единственное, что мы можем утверждать, – если вы это сделаете, то последствия будут самые непредсказуемые, – вздохнула Эстер. – Мы надеемся, что вы примете правильное решение.

– Вы говорите так, будто у нас есть выбор, – усмехнулась Энн.

– Выбор есть всегда, – заметила Эстер. – В противном случае какая нам была бы нужда направлять людей к их судьбам?

Они сидели в молчании. Даже дом замер, пытаясь впитать откровения, услышанные в гостиной.

– Мне нужно время, чтобы все обдумать, – наконец сообщила Энн; ее голос звучал глухо, как будто из ее души выкачали всю любовь.

– Очень хорошо, – кивнула Эстер, – но не думай слишком долго. Ты нужна ковену, Энн.

Она кивнула, в то время как Эстер и Натаниэль принялись слегка ерзать на своих креслах, как будто собирались покинуть комнату.

Но Айзек не сводил взгляда с Энн.

– Что? – спросила она, больше не пугаясь призрачного выражения в его глазах. Все ее самые потаенные страхи и желания все равно уже оказались на всеобщем обозрении.

– Настало время принять свое будущее, – молвил Айзек. – И перестать цепляться за прошлое.

Попрощавшись на этом, члены Совета испарились, оставляя Энн глядеть на свое одинокое отражение в зеркале.

Утонув в кресле, она обратила внимание на мысли, от которых отмахивалась, как от назойливых мошек, последние несколько месяцев. Похоже, действительно настало время заглянуть в будущее.

Так что она позволила дому подоткнуть ее плед и опустила взгляд на чайные листья на дне своей чашки.

Глава тридцать четвертая

Мечи

Предсказывают ссоры между близкими людьми; если они пересекаются, это значит, что вы стоите на распутье

Когда Вайолет и Беатрикс вернулись домой сразу после захода солнца, ромашковый чай Энн давно остыл, и чашка одиноко стояла на журнальном столике, пока Энн наблюдала за потрескивающим пламенем, которое дом продолжал поддерживать, будто пытаясь отвлечься от семейных проблем.

Они прибыли в один и тот же момент, только Вайолет зашла через заднюю дверь и кухню, а Беатрикс – через главную. Когда они попытались осторожно прокрасться по лестнице и проскочить в уединение своих спален, то обнаружили, что лестница пропала, и ее заменил коридор, ведущий прямиком к гостиной на втором этаже.

Очевидно, дом решил, что пришло время сестрам Куигли поговорить.

Когда Вайолет и Беатрикс встретились в коридоре, они постарались не глядеть друг другу в глаза, хотя им и было трудно понять почему. Возможно, из-за неловкости, которая возникала в те моменты, когда нужно решить, рассказывать или не рассказывать правду, позволить ли своим страшным тайнам стать сердцем разговора. Может, из-за стыда, появлявшегося тогда, когда кто-то хранил секреты от человека, который искренне заботится о нем. Или это было обоюдное чувство страха, который они обе испытывали, ощущение, будто их жизни вот-вот изменятся, причем совершенно неслыханным и непоправимым образом.

В чем бы ни была причина, сестры продолжили идти дальше по коридору и открыли дверь в гостиную, молчаливо вопрошая Судьбу о том, что она для них припасла.

Энн услышала скрип двери, который дом дополнительно усилил, но осталась неподвижна, продолжая вглядываться в языки пламени с суровостью, которая неприятно отпечаталась в форме ее бровей и губ.

Не зная, что еще делать, Беатрикс и Вайолет присели по обеим сторонам диванчика и принялись ждать.

– Вы пахнете опилками и бумагой, – нарушила тишину Энн, а затем добавила чуть тише, – и ложью.

Тяжелое напряжение накрыло комнату, неловкое и непреклонное, будто пятно, расползающееся по белой льняной скатерти тем сильнее, чем больше его трут.

– Думаю, настало время вам обеим кое-что рассказать, – наконец подала голос Беатрикс, надеясь, что, если начать говорить по-настоящему, вся эта ужасная неловкость – больше подходящая незнакомцам, чем сестрам, – рассеется, как только натужную тишину нарушит привычный ритм их беседы.

– Ты написала книгу, – ровно проговорила Энн, и голос ее был так же холоден и гладок, как мраморная разделочная доска на кухне.

Удивленная, Беатрикс сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями, а затем задала вопрос:

– Как ты узнала?

– Приходил Совет, пока вас двоих не было, – отозвалась Энн, и ее ладони крепче сдавили чашку. – Они все знают.

Вайолет, которая обычно нервно теребила свои пальцы и постукивала ногой по половицам, сейчас сидела со спокойствием мертвеца.

– Они знают, что ты писала и даже успела закончить роман. Что скоро ты отправишься в тур по всей стране, – продолжила Энн.

– Отправишься в тур? – переспросила Вайолет, с округлившимися глазами поворачиваясь к Беатрикс.

– Ничего еще не решено, – торопливо протараторила Беатрикс, хотя ее слова прозвучали неубедительно даже для ее собственных ушей.

– Они также знают о твоем очаровании цирком, – продолжила Энн, не утруждая себя тем, чтобы отвести взгляд от огня и взглянуть на Вайолет, которая поглубже зарылась в подушки, надеясь исчезнуть.

– Это не то, что ты думаешь, – сказала Вайолет, не защищаясь. Голос ее надломился, и можно было предположить, что она лишь хочет, чтобы они лучше ее поняли.

О, как же Вайолет мечтала сейчас оказаться в шатре и летать с одной платформы на другую, чувствуя себя так, будто она замерла вне времени, и ее тревоги остались в тени. Однако эта мысль тут же окатила ее волной вины, и щеки вспыхнули от стыда.

– Они знали даже мой секрет, – слабо проговорила Энн.

– О чем ты? – ошеломленно спросила Вайолет.

– Я могу читать собственную судьбу, – объявила Энн. – Я пыталась связать себя, чтобы ее не видеть, но мои силы взяли надо мной верх. Знаки теперь появляются повсюду. В чайных листьях, в лепестках, в ряби моего стакана с водой, в тени, что крадется по стене, даже в молчании. И знаете, о чем они все время мне говорят? – Энн перевела взгляд на сестер, ее немигающие голубые глаза скользнули от одного зеркального отражения ее лица к другому. – Они говорят мне, что мы разлучимся, – произнесла она с оттенком окончательности, словно просто зачитывала последнюю строку особенно трагического романа. Будто страниц больше не осталось.

– Это неправда, – покачала головой Вайолет. – Должен быть способ.

– Мы просто недостаточно старались, – добавила Беатрикс. В ее сознании все еще пыталось сложиться воедино то, в чем сейчас призналась Энн, и из-за этого она едва обратила внимание на слова, сорвавшиеся с ее губ.

– Это первая правдивая вещь, которую вы сказали мне за эти месяцы, – сказала Энн. – Мы недостаточно старались. Я зайду даже дальше и скажу, что вы не старались совсем. Даже наоборот, кажется, вы хотите, чтобы проклятие вошло в полную силу.

– Не говори так! – воскликнула Вайолет, и голос ее стал хриплым от крика, который она пыталась сдержать.

– Почему нет? Не пора ли нам разобраться с этим? Вы знаете, о чем я только что подумала? Что магия зависит от нашей готовности сделать ее реальной. Она растет из того места внутри нас, где пылает страсть к ремеслу. А вы обе утратили свою волю. Вот почему вы были столь рассеянны. Не потому, что боялись проклятия, а потому, что вся ваша страсть к прорицанию иссякла. Она рождается уже не из любви, а из чувства долга и стала такой же рутинной, как подметание пола на кухне или мытье блюдец. Ваша магия знает разницу между страстью и долгом, даже если вы сами отказываетесь признать это вслух передо мной.

– Энн, мы не позволим этому произойти, – не унималась Беатрикс.

– Тогда отрицайте все! – закричала Энн, резко подавшись вперед в кресле и ткнув пальцем в сестер. – Отрицайте, что хотите уйти! Что вы любите что-то другое больше, чем магазин, больше, чем наше ремесло... – Она почти добавила «чем меня», но поняла, что не в состоянии произнести эти слова.

Но ее сестры почувствовали, что именно осталось невысказанным.

– Мы очень любим тебя, Энн! – воскликнула Вайолет. – Я люблю вас обеих как себя!

– Этого недостаточно. Больше нет, – вздохнула Энн, качая головой. – Не теперь, когда над нами властвует проклятие.

– Конечно, этого достаточно, – возразила Беатрикс. – Разве мы не сможем найти способ разрушить его? Следовать каждая своему пути и при этом оставаться рядом?

На этих словах атмосфера в комнате изменилась. Охваченная заботой и беспокойством, Беатрикс все-таки, сама того не желая, признала правду: она хотела оставить сестер и найти свою собственную дорогу. Дом почувствовал это, и все его окна почернели, словно он стал слишком уязвим, чтобы впустить даже слабый лунный свет.

– Наша мать этого хотела, – выдавила Энн. – Зачем же еще ей проклинать нас?

Воздух в комнате застыл, будто все трое пожелали, чтобы время остановилось.

– Жестоко говорить такое, – сказала Вайолет, и ее гнев наконец начал вскипать.

– Это правда! – крикнула Энн. – Селеста сказала Кэтрин, что секрет, который она выдала, принадлежал нашей матери. И когда Совет был здесь, они сообщили, что мамина Задача состояла в том, чтобы разделить нас. И что они верят – именно она наложила проклятие, запустившее все это.

– Но она любила нас, – прошептала Беатрикс.

– Ты можешь любить кого-то и все равно принять неизбежное. Она как никто это знала, – возразила Энн, думая о том, как их мать была предана отцу, несмотря на то что знала, что он слишком рано уйдет из жизни. Она всегда предвидела это на горизонте их будущего, и знание того, что она будет разлучена со своим возлюбленным, заставляло ее дорожить им еще больше. Но, возможно, именно та ее черта, что позволяла ей любить так сильно, и оказалась тем, что теперь душило ее собственных дочерей.

– Я в это не верю, – заявила Вайолет. – Должно быть другое объяснение, что-то, что мы не учли.

– Я тоже так думаю, – согласилась Беатрикс. – Это не имеет смысла. Мы все еще можем во всем разобраться, прежде чем станет слишком поздно.

– И где мы возьмем время? – вскипела Энн, вскакивая с кресла и прячась за ним в попытке защититься от своих сестер и всей той боли, что проникала в самую суть ее существа. – У нас его нет! Наступили холода, и вот-вот начнутся первые заморозки. А там и снег выпадет. Я чувствую это каждой косточкой.

– Мы все исправим, – настаивала Беатрикс, вцепившись в подлокотник диванчика как моряк, пытающийся провести лодку сквозь ужасный шторм.

Но Энн только слабо покачала головой, ее плечи поникли, словно ее тело смирилось с происходящим. Казалось, будто она использовала все слова, оставшиеся в ее теле, и в результате оно уменьшилось в размерах.

– Би права, – добавила Вайолет. – Должен быть способ, и мы найдем его за то время, что у нас осталось.

Энн взглянула на их лица, горящие желанием, суровые, но с затаенной надеждой, и захотела вызвать в памяти общие воспоминания, полные тепла, уюта и уверенности в завтрашнем дне. И, разумеется, там было из чего выбирать. Солнечные летние дни, когда они лениво лежали в саду, вдыхая аромат жимолости и бархатцев, смешавшийся со вкусом лавандового лимонада. Уютные февральские вечера в этой самой гостиной, наполненные цокотом спиц Вайолет и шелестом переворачиваемых страниц. И свежие осенние утра, когда они втроем собирались за кухонным столом и несколько мгновений просто наслаждались обществом друг друга за чашкой горячего сидра и яблочными булочками, пока день еще не успел начаться по-настоящему.

Но всякий раз, как проблески этих воспоминаний пытались подняться на поверхность, их затмевали небольшие, но болезненные трещины, которые постепенно разрывали их узы на протяжении последних нескольких месяцев. Энн вспомнила лицо Вайолет, которая так часто отворачивалась от нее к окну, где целый мир ждал, пока его исследуют. Затем последовали выдумки Беатрикс, позволявшие ей одновременно создавать собственных персонажей и защищать их от своих сестер.

Часто боль от пренебрежения живет дольше, чем сладость улыбки. Так случилось и с Энн, когда она оказалась на перепутье. Она была женщиной с карты Таро, державшей два меча, которой предстояло выбрать, от какого из них она откажется. Настало время отпустить один из них и посвятить себя новому пути.

Так она и сделала.

Ее брови сдвинулись чуть сильнее, Энн отвернулась от сестер, которые, как выразилась Вайолет, были ее вторым «я», и покинула комнату.

Беатрикс и Вайолет все еще пытались выровнять дыхание, когда они услышали, как захлопнулась кухонная дверь, оповещая о том, что Энн покинула магазин.

Даже дом не пытался ее остановить.

Глава тридцать пятая

Туннель

Знаменует момент ясности

Ветер отпихивал Вайолет назад, пока она шла по дождливой улице непонятно куда. После того как Энн покинула дом, она набросила на плечи мантию и побежала за ней в надежде убедить сестру вернуться. Но она не знала, в каком направлении пойти, и, несколько раз безрезультатно завернув за угол, признала поражение. Впрочем, вместо того чтобы вернуться в магазин, она решила побродить по округе, пока ее мысли замедляются, подстраиваясь под ритм ее шагов.

Казалось, будто кто-то подговорил саму погоду затолкать ее обратно в дом, но это лишь усилило ее решимость. Она сгорбилась и ринулась вперед, поскольку ей нужно было почувствовать, что она куда-то продвигается, хотя еще и не выбрала пункт назначения. В конце концов, перед лицом неизбежных потерь даже малые победы обретают особую значимость.

Когда Вайолет наконец почувствовала боль в ногах, она огляделась из-под своего капюшона и осознала, что прошагала всю дорогу до Центрального вокзала. Она вздрогнула, когда ледяной дождь начал превращаться в град, и забежала под одну из изогнутых арок здания, где на мгновение остановилась, чтобы встряхнуть намокшую мантию и попытаться понять, в каком она состоянии.

Идти по улицам больше не представлялось возможным, так что Вайолет решила укрыться в отделанном белым мрамором вестибюле, где будет если не тепло, то хотя бы сухо.

Прислушиваясь к стуку своих каблуков по каменному полу, Вайолет вошла в громадный зал, заставленный рядами деревянных скамеек, на которых сидели всего несколько пассажиров. Большинство из них были ведьмами, которые предпочитали путешествовать по ночам, когда им не приходилось так тщательно скрывать свою магию, но была здесь и парочка людей, откинувших головы на спинки скамеек и с затуманенными глазами ожидавших своего поезда.

Вайолет бывала в этом здании лишь однажды с тех пор, как оно открылось, и мрамор тогда сиял такой чистотой, что почти ослеплял, а на скамейках не было ни единой потертости. И даже в тот день она зашла лишь на минуту, просто чтобы посмотреть одним глазком на то, о чем болтали посетительницы в магазине: некоторые приходили в восторг от того, что считали прогрессом, а другие были до смерти напуганы тем, сколько шума и пыли он с собой принесет.

На взгляд Вайолет, сейчас, в середине ночи, вокзал казался гораздо менее впечатляющим, будто впитывал в себя все притупленные эмоции уставших путешественников. Но она, разумеется, была не в настроении искать здесь красоту – только то, что отражало бы ее собственные чувства, которые в данный момент были очень рваными и выцвели по краям.

Она больше не чувствовала себя Шутом, весело балансирующим на грани блаженства и разрушения. Напротив, теперь она попала в ловушку, оказавшись в собственном лабиринте и задаваясь вопросом, удастся ли ей вовремя найти выход, чтобы собрать воедино осколки ее разбитого сердца.

Вайолет была так поглощена своими мыслями, что звук ее имени едва не остался незамеченным.

– Мисс Куигли? – позвал скрипучий голос.

Остановившись на полпути, Вайолет обернулась к скамейке, мимо которой только что прошла.

Она увидела знакомый ошеломленный взгляд. Это был человек, уютно закутанный в шерсть и в шляпке-котелке, которую носили на слишком большое количество прогулок.

– Мистер Кроули? – спросила Вайолет и чуть не споткнулась, уставившись на того, с кем меньше всего ожидала пересечься этим вечером.

Они мгновение молчали, просто разглядывая друг друга, а потом Вайолет вспомнила о манерах.

– Вы ждете свой поезд? – нерешительно поинтересовалась она, задумавшись о том, что, возможно, мистеру Кроули наконец осточертело вмешательство Совета и он решил сбежать в неизвестные края, чтобы провести последние отведенные ему дни так, как он хочет.

– Нет, – просто ответил мистер Кроули. – А вы?

– Нет, – отозвалась Вайолет, не желая объяснять, как она оказалась посреди Центрального вокзала в такой час.

– Почему бы вам не присесть? – предложил мистер Кроули после нескольких секунд неловкого молчания, указывая на пустое место рядом с ним.

– Если вы не против, – поколебавшись, сказала Вайолет. Единственное, чего ей хотелось с этот момент, – побыть одной, но ей казалось грубым игнорировать мистера Кроули теперь, когда они заметили друг друга. По его мрачному лицу было видно, что он чувствует то же самое. Оба пытались избежать компании, но были слишком хорошо воспитаны, чтобы выпутаться из сложившейся ситуации.

– Не расскажете, что вы здесь делаете? – наконец спросил он, и его рука сжала трость, лежавшую у него на коленях.

– Это довольно сложная история, – произнесла Вайолет, испытывая неловкость оттого, что на этот раз они поменялись местами и именно ей приходится отвечать на личные вопросы.

– У меня нет особых дел, – был ответ мистера Кроули. – И, рискну предположить, у вас тоже.

– Вы правы, – сказала Вайолет, смирившись. – Я вышла из дома, чтобы найти Энн.

Мистер Кроули не произнес ни слова и просто ждал продолжения.

– Понимаете, – начала Вайолет, – мы поссорились.

– Семейные трудности, – вздохнул мистер Кроули, будто эта фраза была ему хорошо знакома.

– Да, – кивнула Вайолет, не уверенная, стоит ли говорить что-то еще. – У нас возникли некоторые разногласия по поводу нашего будущего.

– Хм-м, – протянул мистер Кроули.

– Видите ли, – продолжала Вайолет, – я думала, что мы все хотим одного и того же, что у нас единое видение, если хотите. Но я ошибалась. Я обнаружила, что могу желать себе жизни другого рода, с тем, кто помогает мне раскрыть те части себя, которые я прятала.

Мистер Кроули кивнул. Он выглядел совершенно не удивленным.

– И если быть честной, я опасаюсь того, что не знаю, куда этот новый путь меня приведет, – призналась Вайолет. – Когда ты влюбляешься, ты должен принять, что рано или поздно этого лишишься, разве не так?

– Как иронично, – пробормотал мистер Кроули спустя мгновение тишины, так тихо, что Вайолет едва его расслышала.

– Прошу прощения? – нахмурилась она.

– Знаете, я пришел сюда этим вечером, чтобы просто посидеть и понять, каково находиться в месте, которое как бы не здесь и не там, – произнес мистер Кроули. – Это уже не начало, но еще и не конец.

– Боюсь, я не понимаю, – призналась Вайолет, смущенная тем, что не уловила скрытый смысл того, что он пытался выразить.

– Это напоминает мне о том, что ждет меня впереди, – пояснил мистер Кроули. – Все эти люди, застывшие во времени и ждущие, что произойдет дальше.

Вайолет догадалась, что он говорит о том, что ему предстоит стать призраком, и удивленно сдвинула брови.

– Вы помните, как спросили меня о том, что, по-моему, являлось моей Задачей? – задал вопрос мистер Кроули.

– Да, – кивнула Вайолет, воспроизводя в памяти рассказанную им историю о продолжении семейного дела.

– Что ж, я никогда не верил, что она заключалась в этом. Вообще-то, когда я определил свою Задачу, я твердо решил никогда ее не выполнять.

Теперь настала очередь Вайолет хранить молчание и позволить мистеру Кроули поделиться всей историей.

– Видите ли, когда я рос, был один человек, живший по другую сторону улицы, – начал мистер Кроули. – Мы были одного возраста, родились почти день в день. Его звали Филип.

На этом мистер Кроули сделал паузу, как будто само то, что он произнес его имя вслух, причиняло ему такую боль, что ему требовалась минутка восстановиться.

– Мы становились старше, и наша дружба переросла в настоящее братство, – продолжил мистер Кроули. Конечно, нам приходилось держать все в секрете. Моя семья никогда бы не приняла отношения ни с кем, кроме таких же ведьм, а у людей есть свои предрассудки насчет магов.

– Должно быть, это было очень непросто, – выговорила Вайолет.

– Так и было, – кивнул мистер Кроули, и его взгляд затуманился оттого, что он обратился к далекому прошлому. – Но, когда мы были вместе, мне казалось, будто я вышел на свежий весенний воздух после того, как был заперт на всю зиму.

– Что с ним случилось? – спросила Вайолет, боясь услышать ответ.

– Я начал ощущать смерть, – отозвался мистер Кроули. – Я ходил проведать его, и запах смерти потом еще днями держался на моей одежде. Поначалу я это отрицал, но вскоре принял то, что нам осталось не так много времени. И хуже того, я осознал: из-за того, что его жизнь оборвется так скоро, Филип не успеет разорвать узы с этим миром и двинуться в следующий.

– Это значит... – начала Вайолет, не желая завершать свой вопрос.

– Он должен был стать призраком, застрявшим в пограничье на вечность, – закончил за нее мистер Кроули. – Сначала я пытался найти выход из этой ситуации, но одним утром, когда я проснулся, то понял, что следующий рассвет Филип уже не встретит.

– Но какое отношение это имеет к вашей Задаче? – уточнила Вайолет, хотя начинала подозревать, куда ведет эта история.

– Понимаете, у Филипа было кольцо, – продолжил мистер Кроули, поднимая руку, чтобы продемонстрировать Вайолет украшение на левом безымянном пальце, то самое, с песочными часами, песок в которых двигался взад и вперед по собственной воле. – Оно не должно было попасть к нему. Он нашел его на улице, когда был ребенком, и носил его с тех пор, сначала на шнурке на шее, а затем, когда стал достаточно большим, на руке. В тот момент, когда я его увидел, я понял, что моя Задача состоит в том, чтобы разобраться, кому оно принадлежит, и вернуть его.

– И вам удалось узнать кому? – поинтересовалась Вайолет.

– Нет, – ответил мистер Кроули. – Потому что в ту секунду, когда я смирился с тем, что Филип не вернется, я попросил его отдать кольцо мне и пообещал: если он это сделает, мы снова будем вместе. Потому что я вовсе не намеревался возвращать кольцо. Я не собирался выполнять свою Задачу, ибо чего бы стоила вечность, если бы я не мог провести ее с ним?

Вайолет почувствовала, как слезы собрались в уголках ее глаз и устремились вниз по ее щекам.

– Вас это не пугает? – наконец спросила Вайолет хриплым голосом. – Не знать, каково это будет?

– Я прожил жизнь, каждая секунда которой, казалось, была расписана заранее, – сообщил мистер Кроули. – Если не считать Филипа, все в ней было предсказуемо. Я не пережил ни единого мгновения спонтанной радости. Я верю, что настала пора рискнуть.

Должно быть, именно так себя чувствовала их мать, когда решила пойти по пути, который Судьба начертала ей на дне чашки. И, призналась себе Вайолет, именно так она чувствовала себя с Эмилем. Как бы она ни боролась с этим чувством, она действительно его любила, даже если это значило, что однажды она рискует его потерять.

– Не уверена, что вы будете таким уж хорошим призраком, – наконец выдавила Вайолет, и смех запутался в ее слезах.

Поначалу мистер Кроули нахмурил брови, но затем расслабил их, когда легкая, но заметная улыбка заиграла в уголках его губ.

– А это еще почему? – поинтересовался он.

– Вы не очень-то терпеливы, – объяснила Вайолет. – Если, конечно, судить по нашим сеансам.

– Нет, это определенно не моя сильная сторона, – согласился мистер Кроули с сухим смешком. – Но Филип был терпелив, и, полагаю, у нас будет достаточно времени, чтобы он обучил этому и меня.

– Впрочем, я никогда не оказывалась рядом с призраками, так что вам не стоит принимать мой комментарий близко к сердцу, – добавила Вайолет. – Может, вы справитесь с этим блестяще.

Мистер Кроули в замешательстве обернулся к ней.

– Но я думал, вы знаете, – проговорил он, и его брови вновь сошлись на переносице.

– Знаю что? – насторожилась Вайолет.

– Что рядом с вами живет один, – пояснил мистер Кроули, – в доме.

– Уверена, вы ошибаетесь, – не поверила Вайолет. – Мы никогда не замечали никаких признаков.

– Он прячется от посторонних глаз, – сказал он. – Скрывается в тени, что довольно необычно. Призраки обычно не стараются сохранить тишину. Я бы предположил, что он не хочет, чтобы кто-нибудь знал о его присутствии.

– Но кто это может быть? – пробормотала Вайолет и в тот же момент вспомнила обручальное кольцо, которое так внезапно выскользнуло из-за оштукатуренной стены и прыгнуло прямо ей в руку. Будто по волшебству.

Глава тридцать шестая

Лев

Означает, что вскоре вы обретете внутреннюю силу

Оставшись одна в магазине, Беатрикс сидела в углу гостиной на первом этаже, дневник ее матери лежал открытым на ее коленях.

После того как Энн и Вайолет выбежали за дверь, она спустилась вниз и села на то же место, которое всегда выбирала Кэтрин, – на потрепанное бархатное кресло под портретом Клары Куигли. Она всего лишь хотела немного прийти в себя и подождать, пока сестры вернутся, чтобы они сказали ей, что делать дальше, но у нее не ушло много времени, чтобы вспомнить – она перестала сомневаться и может доверять своим собственным инстинктам, которые требовали, чтобы она снова открыла замасленную обложку дневника.

И когда она заговорила со страницами, убеждая их вытащить наружу то, что таилось под его чарами, дневник прислушался. Она не очень-то понимала почему, но он как будто бы сам желал больше, чем когда-либо, готовый протолкнуть слова сквозь заклинания и поделиться ими с ней, и его корешок буквально дрожал в предвкушении. Она могла разглядеть, как проявляются мягкие изгибы гласных и согласных, но, подобно туману ранним утром, письмена были столь бледными, что Беатрикс пока не могла их прочесть. Казалось, они ждут, пока что-то произойдет, прежде чем полностью отдать ей все предложения.

Беатрикс по-прежнему пыталась убедить дневник выпустить скрытые в нем слова, когда услышала стук в переднюю дверь магазина и увидела через стекло копну прямых каштановых волос, торчащих во все стороны.

– Дженнингс? – пробормотала Беатрикс, поднимаясь с кресла и задаваясь вопросом, что он делает здесь так поздно ночью – да и вообще...

Бросившись к двери, Беатрикс повернула замок и широко распахнула дверь, впуская внутрь сильный порыв ветра, только что налетевший с озера. Дом содрогнулся, встряхнув все картинные рамы в комнате, и Беатрикс понадеялась, что Дженнингс ничего не заметил.

Но ей не нужно было об этом беспокоиться, поскольку он был слишком занят тем, что удерживал на одном плече джутовый мешок, который казался таким тяжелым, что Беатрикс задумалась, как вообще ему удалось дотащить его по улице.

– Мисс Куигли, – наконец проговорил Дженнингс, стараясь сохранить как можно более профессиональный тон и при этом перевести дыхание, – понимаю, это может показаться необычным, но могу я войти?

– Разумеется, – кивнула Беатрикс и жестом пригласила его внутрь.

Спотыкаясь, Дженнингс вошел в прихожую, бросил мешок на пол и уперся руками в колени, судя по всему, стараясь поскорее прийти в себя. Затем он выпрямился и оглядел комнату, и в его взгляде сначала появилось удивление, а затем – восхищение.

– Это чайная, – отметил он, разглядывая полированные деревянные столы и изысканные скатерти. – И весьма уютная, надо заметить.

– Да, – ответила Беатрикс. – Она наша.

Но она не была уверена, что дела теперь обстоят именно так, и после того как она произнесла эти слова, странная боль поселилась у нее в груди, будто она показывала кому-то дом, в котором прежде жила, но в который не заходила уже очень долгое время.

– Дженнингс, – сказала она после небольшой паузы, – что вы здесь делаете?

– О, – воскликнул он, припоминая, что сейчас не время отвлекаться. – Ну, после сегодняшней встречи с мистером Стюартом вы казались очень обеспокоенной. Будто немного засомневались насчет книги и были несколько обескуражены мыслью о туре.

– Это было довольно сложно переварить, – сказала Беатрикс, смущенная тем, что ее беспокойство было так явно выставлено на всеобщее обозрение.

– Разумеется, – согласился Дженнингс, яростно закивав. – Но меня беспокоило, что вы могли до сих пор кое-чего не понять.

– Не понять? – переспросила Беатрикс.

– Насколько прекрасно то, что вы пишете, – пояснил Дженнингс. – А потом, когда я уже собирался закончить работу на сегодня, я пошел в почтовую комнату и увидел кое-что, что, по моему мнению, может помочь.

Одним движением Дженнингс схватил мешок, развязал веревку сверху и перевернул его вверх дном.

На пол хлынуло море писем, покрывая дубовые доски адресованными ей конвертами.

– Что это? – ахнула Беатрикс и наклонилась, чтобы подобрать один из них, приземлившийся ближе всего к ее ногам.

– Это письма от читателей, – объяснил Дженнингс. – Как видите, они стали приходить к нам пачками после того, как мы опубликовали ваш рассказ.

– Вы же не серьезно, – ошеломленно проговорила Беатрикс. – Прошло совсем немного времени.

– Я знаю! – воскликнул Дженнингс. – Но он им безмерно понравился.

В спешке Беатрикс начала открывать конверт за конвертом, ее взгляд плясал по страницам, выхватывая отдельные части предложений, будто она погрузилась в изобилие слов.

Беатрикс присела на корточки, выпустила тяжелый выдох, который, даже не осознавая, держала в себе с тех пор, как впервые представила кому-то свой рассказ, и рассмеялась.

– В чем дело? – спросил Дженнингс.

– Ни в чем, – улыбнулась Беатрикс. – Я только что поняла нечто, что должна была заметить давным-давно.

Восхищение ее читателей могло показаться необъяснимым для постороннего взгляда, но, прочитав всего несколько писем, Беатрикс наконец поняла, в чем была причина.

Она была ведьмой-словесницей.

Ранее этим вечером, когда она шла домой из «Донохью & Компании», она впервые задумалась о такой возможности. Бурная реакция мистера Стюарта заставила ее лицом к лицу столкнуться с тем, что она неосознанно отталкивала на протяжении нескольких месяцев, – что ее способности начали видоизменяться и тяготеть к другому ремеслу. Мысль о том, что каждое написанное ею предложение было опутано магией, одновременно будоражила и пугала. Ведьмами-словесницами становились, а не рождались. Ведьмы с такими способностями изначально были одарены другими силами, и их новые способности проявлялись постепенно, по мере того как они брали в руку перо и понемногу влюблялись в сам процесс связывания историй воедино. Но магия всегда требует жертв, и изначальные таланты ведьм-словесниц угасали, когда новые становились все ощутимее.

Из-за того, что истории Беатрикс были созданы руками ведьмы-словесницы, они селились глубоко в сердцах ее читателей. В ее предложениях текла сама магия, придавая ее сочинениям глубину, из-за чего их невозможно было отложить. Слова гудели, призывая читателей прильнуть к страницам и не выпускать их из рук, пока они не доберутся до самого конца. Вот почему мистер Стюарт и Дженнингс с таким энтузиазмом отнеслись к ее роману и им не терпелось его напечатать. И хотя они могли и не подозревать о том, что притягательность ее творчества являлась результатом магии, они знали, что ее книги станут друзьями на всю жизнь, историями, которые люди будут перечитывать каждый год, чтобы вновь ощутить приятное чувство встречи с чем-то знакомым и испытать удовольствие. Они будут вызывать смех, когда в этом появится необходимость, составят компанию в дни, когда зима поселится в самой глубине души, и, возможно, даже заставят проронить пару слезинок, когда несколько особенных слов призовут воспоминания, похороненные под весом ежедневных забот.

Она больше никогда не сможет вновь заглянуть в будущее, по крайней мере не так, как это делали поколения Куигли до нее, но когда Беатрикс опустила взгляд на письма, разбросанные по полу, она поняла, что эту цену готова заплатить. Потому что она теперь знала, что это не дело рук Совета и даже не Судьбы. Нет, эта новая жизнь произросла из ее собственных страсти и таланта, и именно она сделала этот выбор.

– Я выразить не могу, как много это для меня значит, Дженнингс, – прошептала Беатрикс, прильнув к нему и обхватив руками его шею, заключая его в крепкие объятия.

Дженнингс от неожиданности остолбенел, но быстро обнял ее в ответ, смеясь от всей души, так что Беатрикс ощутила, как глубоко в его груди раскатывается смех.

– Это значит, что вы это сделаете? – спросил Дженнингс. – Вы напишете следующую книгу?

– Да, – кивнула Беатрикс, и ее голос прозвучал твердо и уверенно. – Полагаю, именно это я и сделаю.

– И расскажете своим сестрам? – уточнил Дженнингс, и его взгляд устремился к дверному проему, что открывался на лестницу, будто ожидал, что Энн и Вайолет появятся в любую секунду.

– Да, – повторила Беатрикс; ее тон все еще был спокойным. – Я расскажу им все.

– Что ж, тогда не буду вам мешать, – произнес Дженнингс, поднимаясь с пола и отряхивая свое пальто. – В любом случае я и без того задержался дольше, чем вы, вероятно, хотели.

– Мне всегда приятна ваша компания, Дженнингс, – сказала Беатрикс, провожая его до двери.

– Спасибо, мисс Куигли, – ответил он, и легкий румянец расплылся по его носу и щекам. – Возможно, теперь, когда мы будем чаще видеться, вы могли бы называть меня Джоном. Мистер Стюарт расскажет вам все подробности на следующей неделе, но он хочет, чтобы я ассистировал вам в туре.

– Очень рада это слышать, – улыбнулась Беатрикс. – Спокойной ночи, Джон.

Может, то была уловка ветерка, но после того как Беатрикс закрыла дверь, она услышала едва уловимый звук – кто-то шел по улице и напевал себе под нос.

Ей пришлось бы задержаться на пороге, чтобы в этом убедиться, но не успела Беатрикс прильнуть к двери ухом, как шум, раздавшийся рядом с бархатным креслом на другом конце комнаты, привлек ее внимание.

Взглянув туда, Беатрикс увидела, что дневник ее матери дрожит на столике подле кресла, подзывая ее к себе.

– Что там такое? – пробормотала Беатрикс, подходя к дневнику, и заметила, что на странице стали четко проступать слова.

И когда она их разобрала, глаза ее широко распахнулись, и она опустилась в кресло в полном недоумении, неспособная отвести взгляд от страницы, пока не перечитала написанное три раза подряд.

Глава тридцать седьмая

Черная кошка

Предвещает удачу

Когда Энн добралась до двери Кэтрин, она вся дрожала и промокла до нитки. Как только она вылетела за порог «Лунного серпа», воспоминание о теплой квартирке подруги, переполненной сушеными травами и цветами, всплыло в ее сознании, и у нее ушло немного времени, чтобы решить, что именно туда ей и нужно пойти.

Хотя ей удалось поймать один из последних ночных трамвайчиков, дорога от остановки оказалась беспощадной: ледяной дождь – визитная карточка местной зимы – колотил по капюшону ее мантии, и ей стало казаться, что он пытается прибить ее к тротуару.

Она смогла добраться до здания и подняться на шесть пролетов по лестнице, на самый верх, но стоило ей постучаться в дверь и привалиться к дверному косяку, как Энн почувствовала, что вот-вот рухнет наземь.

– Кэтрин? – крикнула она в дверную щель, надеясь, что подруга не вышла, чтобы помочь кому-нибудь из своих клиентов. – Это Энн.

Сначала никто не ответил, и Энн уже приготовилась к еще одной изнурительной дороге, на этот раз обратно в «Лунный серп», но, когда она уже собиралась сделать шаг от порога к лестничной клетке, нежный незнакомый голос раздался с обратной стороны двери.

– Энн Куигли? – спросил голос.

– Да, – ответила Энн, поразившись тому, что дома у Кэтрин был кто-то другой.

Замок со щелчком открылся, и в дверном проеме возникла женщина. Она была примерно одного возраста с Кэтрин, но в ее лице было нечто, неподвластное времени, что заставило Энн пересмотреть свое первое впечатление. Хотя кожа вокруг завораживающих глаз была гладкой, в ее темных волосах уже проглядывали идеальные седые пряди, и она выглядела измученной, словно из нее высосали всю жизнь, оставив пустую оболочку, нуждающуюся в заботе.

– Извините, – проговорила Энн, стоя у двери. С нее капало. – Мне необходимо поговорить с Кэтрин, но, как я вижу, ее здесь нет.

– Она вышла, – пояснила женщина и оглядела Энн с головы до пят. – По делу, как я полагаю.

– Что ж, значит, я вернусь попозже, – вздохнула Энн, но ее слова исказил стук ее зубов.

– Почему бы тебе не зайти внутрь? – предложила женщина, открывая дверь пошире. – Снаружи холодно.

Энн была не в настроении говорить хоть с незнакомым человеком, но мысль о том, что ей придется снова выйти на промозглые чикагские улицы, была просто невыносима. Так что она кивнула и прошла в комнату, оставляя за собой мокрую дорожку.

– Пожалуйста, присаживайтесь. – Женщина указала на одно из деревянных кресел-качалок у небольшого, но исправно работающего камина. Квартирка Кэтрин была не очень просторной, особенно учитывая, что в каждом уголке и щели были запрятаны инструменты ее ремесла, но никто бы не назвал ее негостеприимной.

Энн повиновалась и опустилась в кресло, вытянув окоченевшие пальцы к огню настолько, насколько осмелилась. Несколько мгновений спустя женщина вернулась с двумя кружками дымящегося чая.

– Спасибо, – кивнула Энн, принимая одну из кружек и жадно обхватывая ее руками.

– Мне не трудно, – ответила женщина, садясь обратно в свое кресло-качалку и позволив уютной тишине окутать комнату.

Только опустошив свою кружку наполовину, Энн поняла, что загадочная хозяйка знает ее имя.

– Боюсь, я как следует не представилась, – наконец произнесла Энн, поворачиваясь к женщине.

– Но в этом нет необходимости, – отозвалась та. – Я уже знаю, кто ты.

– Но я не могу сказать того же, – заметила Энн.

Впрочем, как только слова слетели с ее губ и она посмотрела женщине прямо в глаза, Энн тут же мысленно вернулась к своему видению о летнем заседании Совета. Она вспомнила темные круги под глазами Эстер и то, как смягчились суровые черты лица Натаниэля, когда они обсуждали Провидицу. И все встало на свои места.

– Селеста, – выдохнула Энн, шокированная тем, что женщина, отказавшаяся от своих сил, чтобы поведать секрет Клары Куигли, теперь сидит от нее на расстоянии вытянутой руки. И Энн может спросить ее обо всем, о чем хочет.

Но на сердце Энн все еще было тяжело от ответов, которые она уже успела получить, так что она откинулась обратно на спинку кресла, не зная, как продолжить.

– А ты так же хороша, как я и предполагала, – молвила Селеста с медленным кивком и продолжила всматриваться в огонь. – Лучше меня – возможно, даже лучше своей матери.

– Но вы совсем меня не знаете, – весьма доброжелательно заметила Энн. Она слишком устала от разочарований и растерянности, которые пришли к ней вместе с осознанием, что некоторые вещи просто невозможно остановить.

– О, нет, я знаю, – возразила Селеста. – Я видела очень, очень многое.

– И что же? – спросила Энн, опасаясь того, что может услышать, но в то же время не в силах сдержать любопытства.

– Что ты многое изменишь к лучшему, – поведала Селеста. – Очень многое, надо заметить. Это была одна из причин, почему я сказала твоей матери, что она должна исполнить свою Задачу, убедиться, что ты ступишь на путь, который приведет тебя к твоей судьбе. Я не уверена, в чем она заключается, но чувствую, что она будет непростой. Тебе понадобится вся твоя сила, а значит, тебе придется принять то, какая ты на самом деле.

– И какая же? – с недоверием спросила Энн.

– Одна из самых могущественных провидиц, какой одарили наш народ за многие поколения, – просто объяснила Селеста. – Этот дар нельзя потратить впустую, не только ради твоего блага, но и ради блага всех остальных.

– Вы говорите точно так же, как они, – пробормотала Энн, подумав о Совете, и отвела взгляд от дна своей чашки, где листья кружились, приобретая очертания, которые она распознала, но не хотела толковать.

– Я не удивлена, – ответила Селеста, в точности поняв, о ком говорит Энн. – В конце концов, именно я настояла на том, чтобы они попросили тебя заменить меня.

Энн так быстро перевела взгляд на нее, что чуть не расплескала то немногое, что оставалось в ее кружке.

– Вы просили их предложить мне позицию в Совете? – ахнула Энн.

– И не только это, – сказала Селеста. – Я сказала им, что ты примешь предложение. Потому что знала, что ты это сделаешь. Ты не из тех, кто поворачивается спиной к людям, которые в тебе нуждаются.

– Моя мать сделала то, что сочла наилучшим, – произнесла Энн, ее тон стал жестче.

– Я не виню Клару, – покачала головой Селеста. – В конце всем стало ясно, что она знала свой путь лучше, чем кто-либо другой. Но ты – не твоя мать, Энн. Ткань твоей судьбы приобрела совершенно иной оттенок.

– И теперь, очевидно, больше не связана с моими сестрами, – шмыгнула носом Энн. Она чувствовала, как слезы давят на уголки ее глаз, но смогла их удержать.

– Вы – три очень разные дочери, – сказала Селеста. – Ты правда ожидала, что все ваши мечты будут одинаковыми?

– Я надеялась, что таковыми будут хотя бы те, что имеют значение, – пробормотала Энн.

– Что ж, ты ошибалась, – заключила Селеста. – Люди меняются, и, если ты попытаешься сдержать себя, чтобы это предотвратить, вы втроем точно в конце концов расстанетесь.

Несколько минут единственным звуком в комнате было потрескивание огня в камине, но вдруг Энн набралась смелости снова заговорить.

– Она это правда сделала? – спросила она. – Наша мать нас прокляла?

– Я не знаю, дитя, – призналась Селеста, и ее голос был нежен, как лепесток розы. – А вся сила, которую я могла использовать, чтобы это узнать, растаяла.

Энн резко подалась вперед и уперлась локтями в колени, чтобы положить подбородок на ладони.

– Но что я точно знаю, так это то, что Судьба – не такая несгибаемая, как думает большинство, – продолжила Селеста. – С ней можно поторговаться, если предоставить веский довод.

– И вы верите, что моей матери удалось сторговаться? – спросила Энн.

– Я верю, что Клара Куигли была ведьмой, которая не стала бы так легко принимать Задачу, казавшуюся ей неправильной, – ответила Селеста. – И что ей доставало ума привести убедительный аргумент.

– То есть вы считаете, она этого по какой-то причине хотела? – спросила Энн. – Что она заранее спланировала наше расставание?

– Чего она хотела, Энн, так это чтобы вы трое были счастливы и шли каждая своей собственной дорогой, – сказала Селеста. – Чтобы вы выросли и стали женщинами, в которых нуждается этот мир.

Энн вздохнула и вновь заглянула в чашку, открывая свой внутренний глаз, к которому до этого боялась обращаться, и обратила внимание на формы, которые приняли чайные листья.

Открытые двери превращались в свечи и чашки, символизируя новые возможности, помощь от незнакомцев и щедрую награду. Как бы тщательно она ни всматривалась, Энн не могла разглядеть даже намека на топор или кинжал. Когда она спрашивала, верна ли тропа, что лежит перед ней, ничто не говорило о скрытых опасностях или обмане, притаившемся в тени.

– А разве не этого ты всегда хотела? – спросила Селеста, и ее голос вырвал Энн из ее поисков и сомнений. – Принять свою силу и узнать, как далеко она может тебя завести?

Вдали от «Лунного серпа» и воспоминаний о ее сестрах, что хранила чайная, Энн наконец призналась себе, что именно этого она и хотела – жить жизнь, в которой она была бы в самом центре. Заботиться о себе, а не о других. Исследовать, кем она является на самом деле, даже если это означало, что ей придется сделать шаг в сторону.

– Это и правда то, чего я хочу, – призналась Энн, выпуская все свое сопротивление наружу в одном долгом выдохе.

И в этот момент принятия она ощутила, как что-то внутри нее изменилось – узы, о которых она даже не подозревала, ослабли и закрутились, будто пытаясь завязаться в новый узел.

Затем она услышала, как открылась дверь и как Кэтрин поприветствовала Селесту, но Энн закрыла глаза и сфокусировалась, не открывая их до того момента, пока не поняла, что ее подруга стоит перед ее креслом.

– Энн? – услышала она вопрос Кэтрин. Аромат ладана и шалфея подобрался к самым ноздрям Энн, и она догадалась, что подруга опустилась перед ней на колени, как всегда терпеливая.

Когда Энн была готова, она наконец открыла глаза, не уверенная в том, что обнаружит.

– О, Клара, – пробормотала Кэтрин, разглядев зрачки Энн. – Ты и правда кое-что после себя оставила, не так ли?

– Что там? – спросила Энн и потянулась к лицу, волнуясь о том, что могло отразиться в ее глазах.

И тогда Кэтрин сделала нечто невероятно странное. Она улыбнулась и накрыла дрожащую ладонь Энн своей.

– Я ошибалась, – сообщила Кэтрин, и в ее словах чувствовалось облегчение. – Это совсем не проклятие!

Глава тридцать восьмая

Фонарь

Предвещает, что секреты вскоре выйдут на свет

Когда дом почувствовал, что сестер Куигли вновь начинает тянуть друг к другу, он принялся зажигать все газовые лампы в коридоре, желая раскрыть секреты, что таились в его уголках. Он ощутил быстрые шаги Вайолет и мистера Кроули в переулке за домом и расслышал, как Энн говорит с Селестой и Кэтрин даже до того, как они свернули на улицу. Наконец-то что-то собиралось произойти, и, хотя дом наверняка не знал, что именно, он мог с уверенностью сказать, что к рассвету все изменится.

Беатрикс ожидала в гостиной на втором этаже, привлеченная туда теплом пламени, что поддерживал дом, пока она продолжала читать дневник своей матери. Она сразу поняла, что ее сестры вошли в дом, потому что зеленые стены цвета шалфея вдруг вспыхнули ярко-фиолетовым, который вскоре углубился, приобретая богатый коричневый оттенок, а затем перетек в самый светлый оттенок голубого ровно тогда, когда все плавно проследовали по лестнице и зашли в комнату.

– Мне нужно вам рассказать...

– Нам стоит поговорить о...

– Вы не поверите, что я только что...

Энн, Беатрикс и Вайолет заговорили одновременно, и их слова переплелись в возбужденном порыве. А затем, даже не утруждая себя решить, кто заговорит первой, они бросились друг к другу, соединив руки и склонившись друг к другу лбами, пытаясь себя успокоить.

– Это не проклятие, – наконец объявила Энн. – Это благословение.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Вайолет, удивленно вскинув голову.

– Проклятия и благословения бывает почти невозможно отличить, – сказала Кэтрин, делая шаг вперед. – Особенно когда они становятся двумя сторонами одной монеты. Это благословение, должно быть, наложила могущественная ведьма, потому что оно проявилось лишь тогда, когда вы его приняли. Вот почему я перепутала его с проклятием. В ваших глазах отражались лишь боль и страдания, но они скрывали нечто совершенно иное.

– Но что конкретно мы приняли? – спросила Вайолет, совершенно сбитая с толку.

– Мы не уверены, – сказала Энн. – Но в тот момент, когда я поняла, что мы должны идти разными дорогами, что-то внутри меня распустилось, и благословение проявило себя.

– Думаю, я могу помочь с объяснением, – вступила Беатрикс, быстро возвращаясь к своему месту на диванчике и хватая дневник, который она оставила на кофейном столике. – Все здесь!

– Дневник открыл что-то еще? – удивилась Энн.

– Открыл, – кивнула Беатрикс и принялась листать страницы, пока не нашла конкретный абзац. Она прочла его так много раз за этот вечер, что могла повторить наизусть. Но слова, скрытые там, были крайне важны для их истории, и казалось невероятно важным произнести верно каждый слог.

К тому моменту, как Вайолет произнесла последнее слова, воздух в гостиной отяжелел от воспоминаний. И потихоньку дом стал ощущать то, что не чувствовал уже очень давно, – принятие и надежду на будущее, просачивающиеся сквозь трещинки и щели в штукатурке.

– Она и правда хотела, чтобы мы остались вместе, – пробормотала Энн, коснувшись рук сестер. – Просто не так, как мы этого ожидали.

– Да, – кивнула Беатрикс. – Она хотела, чтобы мы сделали выбор. Иначе бы это не сработало так, как должно было.

Внезапно Энн осенило, и ледяные иголки закололи ее спину.

– Но если она не завершила Задачу, разве это не значит... – начала она, отгоняя прочь шокирующую мысль, что зародилась в самом центре ее сознания.

– Так и есть, – произнесла Вайолет, и голос ее был хриплым от слез. – Она была здесь все это время, наблюдая за нами, как призрак, и ожидая, когда мы поможем ей выполнить ее Задачу. – Затем она сделала шаг к мистеру Кроули и подхватила его под локоть, подводя его поближе. – Он почувствовал ее, – продолжила Вайолет, – прячущуюся в тени, вне поля зрения и подталкивающую нас тогда, когда мы сбивались с пути.

– Она сейчас здесь? – спросила Энн, обводя глазами комнату в поисках малейшего намека на то, что их мать по-прежнему с ними.

Мистер Кроули открыл рот, чтобы ответить, но не успел он сказать и слова, как лампы замерцали и всепоглощающий аромат засушенных бархатцев наполнил комнату, укутывая каждую из сестер мягким цветочным объятием. А после окно распахнулось настежь, и запах растворился, улетая в темную ночь.

Их мать сказала слова прощания и теперь могла наконец воссоединиться с их отцом, который терпеливо ожидал, когда сможет вновь обнять ее.

– Теперь она ушла, – произнес мистер Кроули, когда ветерок полностью затих. – Она свободна.

– Как и мы, – добавила Энн, повернувшись к Беатрикс и Вайолет. – Простите, что я пыталась удержать вас обеих здесь, когда вам было суждено пойти своими дорогами. Я так сильно люблю вас, что едва не задушила этой любовью, поскольку боялась, что если мы изменимся, то потеряем все, что было между нами прежде.

– Это не только твоя вина, Энн, – прошептала Вайолет. – Мы все скрывали части себя слишком долго.

– Ну, – улыбнулась Энн, – мне не терпится их увидеть.

Часы на каминной полке пробили половину двенадцатого, и мистер Кроули вышел вперед, постукивая по полу своей тростью, чтобы привлечь внимание присутствующих.

– Я предполагаю, позже у вас будет достаточно времени для этого, – начал он, а затем указал на Вайолет. – У этой леди назначена встреча, которую она не должна пропустить.

Вайолет густо покраснела и уставилась на него с разинутым ртом. По дороге со станции она рассказала мистеру Кроули всю историю, развернувшуюся на цирковой арене. Он едва проронил хотя бы слово за это время, так что Вайолет подумала, что он не особенно-то и слушал.

Но оказалось, что все как раз наоборот.

– Какого рода встреча? – удивилась Энн и внимательно посмотрела на Вайолет, округлив от любопытства глаза.

– Можно сказать, свидание с судьбой, – пояснил мистер Кроули. – Она обязана выступить сегодня на полуночном цирковом представлении вместе с очень симпатичным молодым человеком, который попросил ее уехать с ним из города.

– Это правда, Вайолет? – спросила Беатрикс. – Ты собираешься уехать с ним?

Вайолет прикусила нижнюю губу и принялась стучать ногой по полу, не зная, каким будет ее ответ.

Она весь вечер раздумывала над своим решением и с такой скоростью металась между вариантами, что от нерешительности у нее закружилась голова.

Но, прежде чем она успела ответить, Энн взяла сестру за плечи и приподняла ее подбородок, так что насыщенный фиалковый цвет глаз Вайолет слился с голубизной ее собственных радужек.

– Я бы сказала, что самое время перестать бояться возможностей, что скажешь? – прошептала Энн.

Нога Вайолет прекратила стучать, когда она позволила себе помечтать о том, какое будущее ждет ее с Эмилем, и контуры фантазий, которые она рисовала, пытаясь заснуть, стали более четкими.

А затем она ощутила, как что-то со щелчком встало на место.

– Да, – наконец сказала Вайолет, и по ее венам разлились глубокое удовлетворение и восторг. – Полагаю, так и есть.

Глава тридцать девятая

Звезда

Возникает прямо перед тем, как происходит то, что должно случиться

Вайолет нервно ожидала у лестницы с задней стороны шатра, где, как она знала, появится Эмиль, чтобы начать полуночное представление. Под ее пальто был только бархатный костюм, который он ей дал, и она бы замерзла, но адреналин и непрекращающийся поток вопросов от сестер не позволял Вайолет заметить холод.

– Какой он? – расспрашивала Энн, согревая теплым дыханием свои ладони.

– Он красивый? – поддерживала ее Беатрикс своим вопросом, топая ботинками по земле, чтобы пробудить ноющие пальцы на ногах.

Вайолет уже рассказала им об Эмиле по дороге к берегу озера, но сестер, очевидно, ее рассказ пока не удовлетворил.

– Он... – начала Вайолет, скользнув взглядом по толпе в надежде заметить чернильно-черные кудри Эмиля, но, прежде чем она успела сказать что-то еще, она увидела его, направляющегося к лестнице, с головы до ног одетого в черное и блестки. Когда он приблизился, Вайолет заметила, что игривый блеск в его глазах потускнел, уступая место чему-то другому, возможно, печали или разочарованию. А его плечи, обычно расправленные так, будто он был готов покорить весь мир, теперь ссутулились, словно он нес тяжкую ношу.

Но когда взгляд Эмиля переместился к лестнице и он заметил Вайолет, он застыл на месте, и на секунду на его лице отразилось замешательство, а затем снова появилась широкая улыбка.

– Дикое пламя! – воскликнул он, приближаясь к ней так быстро, что стал похож на вспышку молнии в ночном небе. Он обхватил ее обеими руками за талию, закружил в воздухе, а затем склонился, чтобы прижать свои губы к ее.

Они стояли, укутанные в объятия друг друга, путаница из блесток и кисточек, пока голос Энн не вернул их к реальности.

– Думаю, ты получила ответ на свой вопрос, Би, – рассмеялась она. – Он определенно красивый.

Только тогда Эмиль осознал, что они были не одни и он оказался рядом не с одной, а даже с двумя женщинами, которые были невероятно похожи на Вайолет. Впрочем, спутать их, конечно, было невозможно. В его глазах Вайолет сияла ярче их всех.

– Мы оставим вас здесь и пойдем займем места, – сказала Энн, сжала руку Вайолет в знак поддержки и подтолкнула Беатрикс, которая так и стояла с открытым ртом и пялилась на Эмиля, ко входу в шатер.

Эмиль не убрал руку с талии Вайолет, но немного отстранился, чтобы полюбоваться ее костюмом, в котором она выглядела так, как он и представлял – как комета, готовая взлететь к звездам.

– Я сделала свой выбор, – медленно проговорила Вайолет, желая убедиться, что он расслышал каждое ее слово.

– И каков он? – спросил Эмиль, приблизившись к ней, и несколько темных завитков упали ему на лицо.

Вайолет подняла руку, чтобы убрать их, а затем опустила ее ему на шею, где под кожей быстро бился пульс.

– Ты, – ответила Вайолет. – Я выбираю тебя и жизнь, которая у нас будет.

Эмиль улыбнулся и вновь потянулся к ней, прижимая ее к перилам лестницы, и их объятие стало таким страстным, что они едва не пропустили первые ноты мелодии, сигнализирующей о том, что представление вот-вот начнется.

– Нам надо идти, – заявила Вайолет, вырываясь из его объятий, чтобы перевести дыхание. – Или они начнут без нас.

– Значит, ты правда это сделаешь? – спросил Эмиль. – Ты выступишь?

– Конечно, – отозвалась Вайолет с ухмылкой, а затем ухватилась за перила лестницы и начала карабкаться наверх. – А ты что, думал я испугаюсь?

– Нет, – со смехом ответил Эмиль. – Не думаю, что ты хоть чего-то боишься.

* * *

Вернувшись в шатер, Энн и Беатрикс устроились на своих местах в переднем ряду рядом с Кэтрин, Селестой и мистером Кроули, где принялись ждать появления Вайолет и Эмиля.

– Ты уверена, что она достаточно тренировалась? – спросила Беатрикс, когда они уставились на маленькое отверстие в форме луны в куполе шатра. – Не может же быть такого, что она... упадет?

– Судя по тому, сколько раз она ускользала из дома, я бы сказала, что она уже должна была стать экспертом в этом деле, – сказала Энн, но и в ее голосе звучала тревога.

Внезапно все огни в шатре погасли, и наступила полная темнота, а все внимание толпы обратилось на пару воздушных гимнастов, которые постепенно спускались, очень и очень медленно, из-под самого купола. Эмиль сидел на перекладине, а Вайолет лежала у него на коленях, будто спала, и золотые кисточки на ее костюме переливались в лунном свете. Он был похож на ночное небо, а она – на звезду, чей свет едва пробивается сквозь сумерки.

И тут Эмиль запел, и глубокий тембр его голоса заполнил шатер, убаюкивая каждого и подчиняя размеренному ходу представления; Энн и Беатрикс забыли, что были зрительницами, и ощутили, как полностью погружаются в сцену.

И было так, пока последняя строчка его партии не стихла и Вайолет не соскользнула с перекладины во тьму – золотое пламя на фоне теней, которое, казалось, вот-вот угаснет.

Крики Энн и Беатрикс смешались с воплями других людей в толпе, а Вайолет все продолжала прочерчивать воздух.

И тут Вайолет вдруг остановилась, ее руки ухватились за едва заметную перекладину, которую кто-то бросил ей в самую подходящую секунду, и она качнулась всем телом, чтобы ей хватило импульса и она перешла к следующему движению их номера.

– Не знаю, смогу ли еще на это смотреть! – воскликнула Беатрикс, но ее глаза не отрывались от Вайолет и Эмиля, танцующих в воздухе, даже когда канделябры вернулись к жизни и другие артисты высыпали на арену, неся в руках факелы и бенгальские огни.

Они словно наблюдали за тем, как луна пытается угнаться за падающей звездой, и ни Беатрикс, ни Энн не смогли отвернуться.

* * *

Много позже, когда балерины и жонглеры начали покидать арену, давая понять толпе, что представление подходит к концу, Энн и Беатрикс направились к тому месту, где стояли Вайолет и Эмиль, впервые за весь вечер ступившие на опилки.

Но не успели они приблизиться к ним, готовые одарить их целой горой комплиментов, которые множились в их головах с того самого мига, когда парочка спустилась из-под купола, как маленькая девочка с взъерошенными светлыми волосами и озорной улыбкой их опередила, обвив руками ногу Вайолет и уставившись на нее с неприкрытым обожанием.

– Ну здравствуй, – произнесла Вайолет со смехом, положив ладонь на макушку ребенка.

– Ты потрясающая! – крикнула девочка, буквально дрожа от восторга. – Однажды и я буду летать, как ты.

– Это чудесно, – отозвалась Вайолет. – Только сначала убедись, что у тебя есть пара надежных крыльев.

– Так и сделаю, – заверила ее девочка, и тут из толпы раздался женский голос:

– Амелия! Нам пора.

Когда ребенок напоследок еще раз обнял Вайолет и пулей бросился в толпу, начало происходить нечто странное. Вайолет отшатнулась, охваченная ощущением, будто по ее коже, с самой макушки, льется теплое масло, проникая в самые кости. Казалось, будто она пытается подняться на ноги после того, как весь день пролежала под летним солнцем.

– Что случилось? – прошептала Энн. Тут к ним присоединились Кэтрин и Селеста.

– Я не знаю, – покачала головой Вайолет. – Я чувствую себя необычно. Будто мои кости стали мягкими, но мне от этого очень приятно.

Кэтрин и Селеста ахнули, а затем повернулись друг к другу с понимающими улыбками.

– Что? – встревоженно спросила Вайолет.

– Ты это сделала, – произнесла Кэтрин, заключая Вайолет в крепкие объятия. – Ты выполнила свою Задачу.

Вайолет перевела взгляд на толпу, где разглядела девочку, которая ехала на плечах отца и махала им на прощанье, пока вся семья шла к выходу.

– Должно быть, ты направила эту малышку на ее собственный путь, – пояснила Селеста. – У меня есть предчувствие, что она сделает нечто экстраординарное.

– Значит, это действительно то, для чего я создана, – выдохнула Вайолет, а затем потянулась и сжала руку Эмиля в своей. Он не до конца осознавал, о чем они беседуют, но был достаточно терпелив, чтобы понимать: Вайолет объяснит ему все, как только ей представится шанс. И ответы будут стоить этого ожидания.

– Так и есть, – сказала Энн, любуясь тем, как Вайолет сияет в мерцающем свете арены.

Ее сестра, казалось, наконец была дома.

Глава сороковая

Лунный серп

Символизирует процветание

– А что это за табличка? – поинтересовалась миссис Стивенсон, проскальзывая сквозь входную дверь в гостиную и позволяя Энн помочь ей снять зимнее пальто. – Закрываетесь пораньше? Не думаю, что когда-нибудь видела, чтобы вы закрывали свои двери до послеобеденного чая.

– У нас с сестрами личное дело, – объяснила Энн, повесив тяжелое шерстяное одеяние миссис Стивенсон на один из завешанных крючков и стараясь говорить так, чтобы ее было слышно на фоне болтовни и звона стучащих по фарфору ложечек.

Парадная гостиная в тот день была совершенно переполнена, будто их гостьи каким-то образом вдруг проснулись со знанием, что магазин сегодня сокращает свои обычные рабочие часы, и догадались приехать заранее, чтобы им погадали перед выходными. Нагруженные радостными разноцветными коробками и пакетами, трофеями их пятничных покупок, дамы Чикаго страстно хотели хоть на мгновение уйти с промозглых улиц и насладиться теплом «Лунного серпа», который, несмотря на то что был переполнен покупательницами, каким-то образом казался светлее и приветливее, чем когда-либо.

Поуютнее устроившись в своих креслах и позволив себе, со всегда идеальной осанкой, несколько расслабиться, гостьи сестер Куигли сфокусировались на том, чтобы насладиться моментом перед тем, как совершить неизбежное шествие к трамваю, который развезет их по домам. Они отринули от себя все тревоги и растворились в аромате свежеиспеченного хлеба с изюмом и приятном разговоре, льющемся по комнате.

– Что ж, тогда мне лучше занять свое место, – с улыбкой заключила миссис Стивенсон, когда Пегги выступила вперед, чтобы проводить ее к одному из нескольких свободных столиков. – У меня есть пара вопросов, и я бы не отказалась от чашки теплого чая.

Миссис Стивенсон стащила свои перчатки, и именно тогда Энн заметила сверкающее обручальное кольцо, блеснувшее на ее левой руке.

– С нетерпением жду, когда получу от вас несколько ответов на мои вопросы, – широко улыбнулась Энн, наблюдая, как миссис Стивенсон растворяется в толпе.

Решение выставить дам пораньше было спонтанным, хотя и не совсем неожиданным. Как и предсказывала Энн, сестры чувствовали перемену, витавшую в воздухе. Это было престранное сочетание двух ощущений – холодка, легонько пробегающего по коже, когда погода начинает меняться, и предвкушения, возникающего прямо перед тем, как жизнь делает резкий поворот.

В это утро, когда сестры собрались вокруг стола и Вайолет распахнула окно, чтобы выпустить жар, кипящий в кухне, они это учуяли – аромат первого за сезон настоящего снегопада. Облака, подобно нежной паутинке кружевных салфеток, в некоторых местах еще пропускали солнечные лучи, но сестры знали, что к наступлению сумерек тротуары накроет одеяло белого снега и настанет время прощаться.

Такой случай, конечно, требовал раннего закрытия, несмотря на то что магазин последние несколько недель был переполнен.

– «Лунный серп» сегодня переполнен, – пропел знакомый голос. Энн повернулась и увидела стоящую у входа Кэтрин.

– Так и есть, – мягко улыбнулась она, окидывая взглядом сцену столь теплую, что это тепло согревало лавку. – Но мы закроем двери чуть раньше привычного расписания.

– Я слышала, – кивнула Кэтрин и прошла вперед, чтобы заключить Энн в объятия, пахнущие шалфеем и вторыми шансами. Кости Кэтрин болели, а это происходило только тогда, когда осень решала уступить место зиме, и Кэтрин понимала, что это означает для сестер Куигли.

– Но у нас еще достаточно времени для чашечки чая и тарелочки коричневых сливочных мадленок, если пожелаешь, – сказала Энн. – Я полагаю, женщина, сидящая сейчас в твоем кресле, доедает последний кусочек.

– Звучит прекрасно, дорогая, – ответила Кэтрин. – Но, думаю, на этот раз мне понадобится столик.

Удивленная, Энн заглянула за плечо старой подруги и увидела Селесту и мистера Кроули, заходящих в магазин, укутанных в плотные шерстяные пальто и шарфы. И хотя они все еще выглядели слегка потрепанными, блеск надежды, которого прежде не было, сиял в их глазах.

– Конечно! – воскликнула Энн и указала на круглый деревянный стол, стоящий достаточно близко к потрескивающему огню, чтобы еще до того, как гости сделают второй глоток чая, они могли согреть ноги после принесенной ветром зимней стужи.

– И еще кое-что, – сказала Кэтрин, пока мистер Кроули и Селеста снимали слои зимней одежды. Она потянулась в карман, вынула маленький бархатный мешочек янтарного цвета и передала его Энн – звезде, только что упавшей с ночного неба.

– Что это такое? – полюбопытствовала девушка, потянув за веревочку, которая стягивала мешочек.

– Подарок на день рождения, – пояснила Кэтрин.

Перевернув его, Энн увидела, как на ее ладонь выскользнули три изящные подвески. Они были выполнены в форме бархатцев, букета золотых цветов, которые подмигнули ей, когда на них упал свет.

– По одной для каждой из вас, – сказала Кэтрин. – Напоминание о том, что вы вместе навсегда, и неважно, где вы окажетесь.

Сдерживая слезы, которые грозили пролиться из ее глаз, Энн притянула Кэтрин к себе и прошептала:

– Спасибо тебе. За все.

Вытирая глаза, Кэтрин кивнула и ответила крепким объятием, а затем подошла к столу у камина вместе с Селестой и мистером Кроули, которые, проходя мимо, тоже дружелюбно похлопали Энн по плечу.

Повернувшись к гостиной, Энн принялась искать сестер в море атласа. Она заметила Беатрикс у одного из самых маленьких столов, стоявшего поближе к огню, – та говорила с миниатюрной молодой женщиной, чье лицо было преисполнено восторга. Способность Беатрикс читать знаки истощалась с каждым днем, в то время как способности к плетению слов становились сильнее, но то, чего ей недоставало в предвидении, она восполняла как рассказчица, и внимание девушки было приковано к истории Беатрикс.

На следующий день после того, как сестры приняли благословение своей матери, вся троица вернулась вечером в семейную гостиную, где Беатрикс презентовала Вайолет и Энн копию своей книги. Как Беатрикс и надеялась, Энн и Вайолет нырнули в рукопись с головой. И вопреки ее страхам, они не высказали ни единого слова критики. Вообще-то, они едва ли произнесли хотя бы пару слов и не оторвали взгляда от текста даже на пару секунд, чтобы заново наполнить свои чашки.

Ибо, хотя они и были сестрами, у Энн и Вайолет совершенно точно не было иммунитета к магии слов Беатрикс. Не в силах остановиться, они читали весь вечер и до раннего утра, их спины приятного заныли от долгого сидения в одной позе. К тому времени, как дом открыл занавески, чтобы впустить солнечный свет, все три сестры неподвижно сидели на своих местах в семейной гостиной. Энн и Вайолет провалились в сон сразу же, как закончили последнюю строчку романа, но Беатрикс не спала, устроившись в своем уголке дивана со свежей стопкой бумаги и новой историей, зарождающейся у нее в голове. Этот момент был так напоен счастьем и принятием, что, стоило Беатрикс наконец оторваться от страницы, она поняла: это воспоминание она сохранит на будущее и к нему можно будет возвращаться, путешествуя в одиночку по незнакомым, но интригующим новым городам.

Прочитав историю Беатрикс, Энн не смогла не подумать о том, как она благодарна, что ее сестра может покинуть магазин, по крайней мере теперь. Ее романы станут успокаивающим бальзамом для многих людей, которым необходим комфорт хорошей книги, способной отвлечь их от проблем. Энн будет отчаянно по ней скучать, но Беатрикс должна сделать шаг из «Лунного серпа» и начать делиться своей магией с остальным миром. И, если судить по отзывам критиков, получивших первые копии романа, ее примут с распростертыми объятиями. Энн уже решила вырезать рецензии из ежедневных газет и вставлять в альбом, который сможет открывать всякий раз, как ей понадобится напомнить себе, почему ее сестра простилась с «Лунным серпом».

Какое-то дребезжание привлекло ее внимание к большому столу недалеко от входа на кухню, и Энн увидела Вайолет, которая отчаянно жестикулировала, указывая на группу пожилых женщин, казавшихся несколько озадаченными этим зрелищем. Устав от попыток убрать волосы назад, она подстригла выбивающиеся пряди, закрывавшие ей глаза, и сделала себе настоящую челку. Короткие, но непослушные кудряшки теперь нависали прямо над бровями и подпрыгивали вверх-вниз всякий раз, когда Вайолет двигалась, словно они были продолжением ее бурлящей энергии.

Энн также заметила Эмиля, который предложил помочь с работой по магазину в этот день, чтобы сестрам удалось закрыться вовремя. С подносом печенья с чеддером и розмарином он остановился на минутку, чтобы взглянуть на Вайолет, и широкая улыбка осветила его прекрасное лицо. Разумеется, он был привлекательным – как говорили многие их посетительницы, прикрывая рты руками в перчатках, – и, к огромному облегчению Энн, невероятно добрым.

Вайолет привела его с собой в лавку после их первого совместного выступления, и с тех пор Эмиль вписался в жизни сестер с такой же легкостью, с какой Фрэнни накануне положила изюм в тесто для хлеба. Энн, ожидавшая, что будет чувствовать себя так, будто пытается влезть в слишком маленькую туфлю, была поражена тем, как уютно им всем было друг с другом. И хотя она так и не решилась сказать об этом Вайолет, она видела в огне очертания лебедя, когда Вайолет с Эмилем протянули друг к другу руки. Ее сестре удалось найти настоящего, верного партнера, и их любовь будет длиться вечность.

– Вы в порядке, мисс Энн? – спросила Пегги, выдергивая Энн из задумчивости.

– В полном порядке, Пегги, – ответила Энн с легкой улыбкой. – Просто наслаждаюсь происходящим.

– Без них магазин будет совсем другим, – вздохнула девушка, точно зная, какое воспоминание в этот момент запечатлевает Энн: последний раз, когда все три сестры работают в магазине.

– Да, но все должно меняться, – заметила Энн, чувствуя правдивость своих слов. – И мы движемся к светлому будущему.

При этих словах улыбка Пегги стала шире. Энн рассказала помощницам об изменениях, которые они внесут в магазин в следующие несколько месяцев, и повысила их обеих до совладелиц, что вызвало у них приступ радостного визга. Вместе они займутся поиском новых работников и выведут «Лунный серп» на новый уровень. Она останется единственной, кто умеет читать по чайной гуще, но они все знали, что эксклюзивность услуги приведет к привлечению новых клиенток, которые будут рады заплатить больше за местечко в расписании. А с учетом того, что универмаги в центре города продолжали развиваться, толпа дам, ищущих чашечку горячего чая с капелькой магии, тоже будет расти. Не то чтобы Энн теперь надо было гадать о таких вещах. Все знаки явно указывали на определенный и гарантированный успех, особенно когда Энн искала подсказки о том, что с ней произойдет на ее новой должности – городской Провидицы. Она отправилась на встречу с Советом вместе с Селестой, после того как приняла свой путь, готовая позволить своей силе расти без ограничений и узнать, что ей уготовано судьбой.

Неохотно признав, что момент, который она пыталась запечатлеть в памяти, уже ускользает, Энн кивнула Пегги и начала ходить между столиков, ласково напоминая их посетительницам о раннем закрытии.

Дамы выразили шуточное разочарование, но в остальном отнеслись с пониманием, сдерживая желание попросить еще раз наполнить чашки или принести последнее печенье. Они попрощались, попросив, чтобы суммы за сегодняшний день были записаны на их счет, и приготовились выйти на продуваемые ветрами улицы, которые уже стали покрываться ледяной корочкой, намекающей на то, что скоро повалит снег. Осталось убедить уйти лишь один столик, тот, за которым смеялись Кэтрин, Селеста и мистер Кроули, держа в руках кружки с теплым сидром и свежие булочки с корицей. Все они задержались у входа, залезая в свои пальто и договариваясь о следующем визите в чайную.

Когда Энн удалось выпроводить всех на улицу и закрыть за ними дверь, она услышала, как со второго этажа доносится голос Беатрикс.

– Что случилось? – окликнула ее Энн с лестничной площадки.

– Дом! – прокричала Беатрикс. – Он запер двери комнаты, так что я не могу спустить вниз свой багаж.

Энн вздохнула при мысли о поклаже ее сестры рядом со входной дверью и поняла, что заставило дом так себя повести. Беатрикс уезжала в Филадельфию на последнем вечернем поезде, и дом тоже не хотел, чтобы она с ним прощалась. Но ей нужно было уходить, а ее чемоданам – стоять у двери, чтобы извозчик их забрал и отвез на станцию.

Прикоснувшись лбом к дверному косяку, Энн пробормотала:

– Настало время отпустить их, мой друг.

Когда она обрушила на дом горькие новости об отбытии Беатрикс и Вайолет, она постаралась успокоить его, объяснив, что сестры соберутся вместе следующей осенью – они пообещали вернуться в магазин на общий день рождения. Этот сезон цирка в Чикаго выдался таким успешными, что Эмилю не пришлось долго уговаривать управляющего привезти труппу снова, хотя они и договорились, что уедут, как только начнет ложиться снег. И мистер Стюарт, стремясь доставить удовольствие Беатрикс, уже запланировал серию выступлений на Среднем Западе в течение октября. К тому времени она повидает достаточно, чтобы у нее появилось множество историй, которыми она поделится со своими сестрами. Сейчас же Энн сказала дому, что она будет подниматься в семейную гостиную каждый вечер и читать вслух все новости, которыми две другие сестры поделятся с ней в письмах, – а они поклялись, что письма будут приходить так часто, что почтальон начнет жаловаться.

Однако этого не хватило, чтобы удовлетворить дом, и он все продолжал опустошать чемоданы, которые ее сестры безнадежно пытались собрать.

Стены дрожали под виском Энн, будто пытались сдержать судорожное рыдание.

– Они вернутся, – мягко произнесла Энн, всем сердцем веря в то, что говорит. – Я обещаю.

В ответ на это половицы затряслись, и она услышала, как дверь наверху лестницы открылась.

– Так-то лучше! – заявила Беатрикс.

– Полагаю, ты тоже хочешь спустить свои вещи вниз? – поинтересовалась Энн у Вайолет, которая помогала Эмилю убирать со столов грязные тарелки и крошки.

– Мы уже все унесли на кухню, – сообщила Вайолет. – Подумала, будет лучше сделать это, когда дом отвлечен нашими гостьями.

Энн кивнула, размышляя о том, как это странно, но совершенно не пугает – слышать, как Вайолет соотносит себя с частью чего-то другого. Пары. Они уже двигались вперед, их мысли были обращены друг на друга и на некий городок на юге, о котором Вайолет никогда не слышала, но знала, что там холодная хватка зимы до нее не дотянется.

Шум, с которым Беатрикс стаскивала вниз по ступеням свой чемодан, вернул внимание Энн к настоящему моменту, и она напомнила себе, что нужно насладиться происходящим сейчас.

– Думаю, пора, – сказала она, повернувшись лицом к окну, за которым, как она знала, вскоре полетят тяжелые белоснежные хлопья.

Услышав это, Беатрикс и Вайолет растеряли весь свой восторг и их лица приняли озабоченный вид. Несмотря на то что обычно им не терпелось заглянуть в свое будущее хотя бы одним глазком, определенность того, что могло прийти в сегодняшнем видении, их немного пугала. И еще хуже: что, если они теперь вообще не смогут видеть свои судьбы, даже в этот особенный день, когда память о роде особенно сильна? Они вот-вот готовы были проложить собственные дороги, но неопределенность будущего, которое им предстояло избрать, все еще слишком пугала, чтобы думать о ней.

– Давайте, – сказала Энн, обвивая руками сестер и подводя их к вешалке, куда дом уже повесил их толстые зимние пальто и вязаные шарфы, предварительно смахнув с них чердачную пыль. – Давайте последуем традиции в последний раз.

Беатрикс сдержанно кивнула, а Вайолет повернулась и позволила Эмилю мягко поцеловать себя в висок, прежде чем они подошли к Энн и тихо натянули свои пальто.

Выйдя на тротуар, сестры взялись за руки и посмотрели на серые облака, из которых на землю опускались самые первые снежинки этой зимы.

– Что, если наши видения покажут, что мы больше не будем вместе? – быстро спросила Вайолет, и ее голос сорвался в конце предложения.

– Если последние несколько недель нас чему-то и научили, так это тому, что судьба – не такая, какой кажется на первый взгляд, – заметила Энн и сжала руки сестер немного крепче, и ее прикосновение было одновременно мягким и решительным.

– Что бы ни случилось, – начала Беатрикс, ответив на пожатие, – я люблю вас обеих больше, чем могу выразить словами.

Энн, Беатрикс и Вайолет подняли лица к небу и принялись наблюдать, как снежинки опускаются все ниже и ниже, пока самая первая из них не пролетела в одном волоске от щеки Энн и не приземлилась на холодный тротуар.

И тут же к сестрам пришло видение, основанное не на зрении, не на осязании и даже не на обонянии, но на звуке.

Смех зазвенел в их ушах, натруженный, с хрипотцой, но исполненный глубокого довольства.

Это был смех трех пожилых женщин, наслаждающихся компанией друг друга на финишной прямой своего пути, наполненного приключениями и любовью.

Благодарности

Мне стоит начать с признания – я не ведьма-словесница.

Этот роман не вышел из-под моего пера таким, чтобы я готова была поделиться им с миром, не внеся ни единой правки. Вместо этого произошло нечто куда более волшебное... группа людей так поверила в мою историю, что помогла мне сделать ее такой, какая она есть.

Я хочу выразить глубочайшую благодарность своему агенту и литературной фее-крестной, Адрии Гоетц. Она была самым первым человеком, повстречавшим сестер Куигли, и она увидела в них что-то совершенно особенное, чтобы сказать мне: их нужно представить читателям, а не запирать в рамках моего собственного воображения.

Книга, которую вы держите в руках, также является результатом кропотливой работы моего редактора, Элизабет Хитти. Я и мечтать не могла о более талантливом человеке, который помог бы мне превратить первоначальную рукопись в нечто по-настоящему волшебное. Я буду вечно благодарна за энтузиазм, с которым она отнеслась к моей книге, и за ее способность помогать мне расти как автор.

Мне бы также хотелось поблагодарить других членов команды издательства Atria, поддерживавших мою книгу с самого начала и усердно работавших, чтобы она дошла до читателей. В частности, я хочу сказать спасибо Дэйне Джонсон, Холли Райс, Морган Пэйгер, Джимми Якобелли, Джиму Тирни, Аннет Суини, Киоко Ватанабэ, Барбаре Уайлд и Лейси Берр. Именно их преданность искусству рассказывания историй помогла превратить мои мечты в реальность. Также хочу выразить признательность сотрудникам отдела продаж Simon & Schuster, которые окружили книгу любовью и превратили весь процесс издания в настоящую авторскую мечту.

Конечно, мне бы и в голову не пришло написать роман без поддержки моей семьи, в которой я родилась и которую обрела. Мои родители и другие члены семьи вдохновляли меня писать, с тех пор как я смогла держать в руках карандаш, и я надеюсь, что мне удалось отразить на страницах этой книги хотя бы искорку той любви, которую я к ним испытываю. А еще есть сестры, которых мне посчастливилось встретить на своем пути уже после того, как я вышла за порог своего дома и начала собственное путешествие. Их смех и неуемная поддержка всегда будут причиной того, почему на дне моей чашки остаются лепестки клевера и лунный серп.

И наконец, я бы хотела сказать спасибо своему мужу, который всегда готов полететь со мной к звездам и к нашему следующему приключению.