1

Во время движения машина, купленная полгода назад, «Форд Фестива» модели 1998 года, вмещала в себя зловоние на целую вечность старше ее возраста и включавшее в себя запахи картошки фри из фастфуда, забытой здесь спортивной одежды в раскрытой сумке, расплесканного кофе и банана, вдавленного в коврик две недели назад и плохо выковырянного. Сидевшая за рулем молодая женщина использовала машину как кабинет на колесах – листы бумаги с напечатанным на них текстом торчали из картонных папок в исцарапанной пластмассовой лохани на пассажирском сиденье, – она проводила за рулем по несколько часов каждый день, переезжая от адреса к адресу по списку. Сегодня в четыре часа дня под жарким июльским солнцем в отсутствие кондиционера, что только усиливало запахи, атмосфера в салоне включала в себя еще и дух неряшливого отчаяния, безвы́ходной, бесконечной несвободы.

Как она дошла до жизни такой? Неужели всего три года прошло с окончания колледжа, с тех времен, когда глаза у нее горели желанием помочь менее удачливым, быть полезной для общества?

Предприняв попытку отделаться от очередного черного приступа отчаяния, женщина списала свое подавленное состояние на особо трудный день. Начала она в восемь утра и уже посетила десять клиентов, исколесив вереницу утомительных миль, начинавшихся в центре ее маленького города и уходящих в окраины, а до конца смены ей оставалось посетить еще две семьи. До урезания бюджета в 1997 году в Департаменте по делам детей и семей она вела гораздо меньше клиентов. А теперь ее рабочая нагрузка расцвела далеко за пределы здравого смысла. Тот факт, что ее коллеги тоже погрязли в этом море обязанностей, не приносил облегчения. Накопившиеся горести, проблемы и страдания ее клиентов, непреодолимые и всегда грозящие перерасти в кризисную ситуацию, – драки, финансовые потери, болезни, несчастные случаи, конфискация имущества, семейные дрязги, насильственные выселения, увольнения, аресты, пробелы в образовании – невыносимым грузом лежали на ее плечах, независимо от того, как часто она пыталась уйти от до обидного легко устранимых, но в то же время губительно-сложных ситуаций в семьях, за которые она отвечала, и этот груз уменьшался, лишь когда заканчивался ее рабочий день.

Ей пришлось остановиться перед красным светом. Она наскоро осмотрела себя в зеркале заднего вида. Ее темная челка ниспадала на светлый потный лоб. Голубые глаза терялись в складках пухлой темной кожи, цвет которой необъяснимым образом был одновременно красноватым и землистым. Портрет женщины, которую никто никогда не смог бы полюбить. Во рту у нее было кисло после выпитого на заправке кофе и сдобы из слоеного теста в фабричной упаковке, и она могла поклясться, что у нее на заднице отпечаталась ткань сиденья. В ее легком хлопчатобумажном черном топике с короткими рукавами, брюках цвета хаки и удобных, поношенных водонепроницаемых мокасинах (это было некая разновидность униформы, которую она выбрала, чтобы сгладить ее то угрожающий, то соблазнительный вид, что превращало ее в той или иной степени в офисную принадлежность вроде копировальной машины «Ксерокс» или персонального компьютера «Компак») она чувствовала себя невзрачной толстушкой, а весь ее мышечный тонус исчезал.

Нет, ей правда нужно попробовать вернуться в спортивный зал Голда до или после работы. Но каждое утро ей приходилось начинать так рано, чтобы успеть объездить всех клиентов, а к концу дня у нее не оставалось ни энергии, ни желания. Может быть, когда этот рабочий день наконец закончится, она сможет хотя бы поставить в видик кассету тай-бо...

Но тут она вспомнила. Сегодня пятница, а это означало, что она должна быть в Храме.

Вспоминая свое первое знакомство с Храмом и его харизматичным лидером Вардисом Солтхаусом, она с удивлением поняла, что вот уже полгода ходит туда каждую пятницу. А это делало ее одним из членов со стажем, частью преданного коллектива, тогда как любопытствующие новички всегда появлялись и уходили, никогда не оставались до обещанного вознаграждения, как ее подруга Келли, которая пошла с ней в Храм за компанию в первый раз смеха ради холодным январским вечером, когда они не нашли ни одного достойного их пятничного развлечения и только маленькое рекламное объявление в бесплатной еженедельной газетенке привлекло их внимание, когда они пытались вином залить воспоминания о тяготах прошедшего трудового дня.

И если бы после всех этих пятниц в Храме кто-либо взялся судить о ее продолжающемся ничтожном, ишачьем существовании (ни постоянного партнера, хотя в избытке куча разовых; упадок сил и подорванное здоровье; все еще не погашенные студенческие кредиты; утомительная работа, которая забирает все силы и постоянно заставляет вспоминать о ее прошлых днях, когда она была моложе и беспечнее), то сказал бы, что Храм принес ей мало пользы или вообще никакой. Но она чувствовала иначе, интуитивно ощущала, что в ней нарастают перемены, пусть даже и неочевидные и нескорые, что все солтхаусовское возвышенное красноречие, полный смысл, воздействие и спасительное значение которого продолжали искушающе мерцать на грани реализации, в очень скором времени приведут к переменам в ее жизни.

Но все эти размышления и желания, всегда бродившие где-то на периферии ее сознания, могли подождать – были вынуждены ждать – до сегодняшнего вечера. Сегодня ей еще нужно было посетить двух клиентов.

Ее предпоследний клиент был Баррис, проживающий в квартале в черте города, где обитали низы среднего класса, чьи небольшие дома все до одного были построены в период послевоенной активности; дома были дешевые и располагались катастрофически близко друг к другу. Сегодня они в своем большинстве имели вполне ухоженный вид, обросли за прошедшие годы пристройками и нередко безвкусными улучшениями.

Но дом Баррисов был исключением. Небольшой газон перед ним был истоптан и превращен в поросшую сорняками полянку, заваленную игрушками и запасными частями автомобилей. Вода в пластиковом бассейне напоминала скорее состав для грязевой ванны.

Она не стала заезжать на подъездную дорожку и припарковалась на улице, потому что так было проще дать деру. Она усвоила эту тактику в первый год работы. Иногда секунды, затрачиваемые на разворот, давали шанс раздраженному клиенту догнать ее, молотить руками по капоту, вырвать с корнем боковое зеркало или – хотя на самом деле такого с ней никогда не случалось, но, впрочем, все же могло произойти – разбить лобовое стекло.

Выйдя из машины, женщина поправила на топике официальный бейджик от ДДС^[1] с ее фотографией трехлетней давности – какой счастливой, живой и уверенной в себе она казалась тогда! – и ее именем: Крис Трой.

У дверей Крис приветствовал мистер Баррис, в настоящее время безработный: тощий мужчина с постоянным выражением затравленности на лице. У него были редкие волосы и такая же тощая бородка. Он вышел к ней навстречу босиком, в джинсах и футболке с рекламой местной закусочной. Его сопровождали, цепляясь за его ноги, мальчик и девочка дошкольного возраста, дети от его нынешнего брака. (Миссис Баррис была добытчиком в семье – работала в местной мастерской по ремонту глушителей.) Но ни мальчик, ни девочка не были клиентами Крис.

– Добрый день, мистер Баррис. Надеюсь, Салли уже пришла из школы.

Баррис провел пятерней по жидким волосам. Он заговорил так, словно был занят массой важных дел.

– Да, мисс Трой, конечно. Она в своей комнате.

– Тогда я прямо к ней.

– Конечно, отлично, как вам угодно.

Постучав в дверь Салли, Крис получила недовольное разрешение войти. Ее клиентка-подросток лежала на кровати, поверх одеяла, уставившись в потолок. Красные ботинки-мартинсы, снять которые она не озаботилась, чистоты одеялу явно не добавляли.

Одетая словно точь-в-точь по указке какого-нибудь причудливого руководителя-гота, Салли Баррис, бледная, худая и, по существу, еще неразвитая, выглядела, по мнению Крис, безобидно глупой, напоминающей ребенка, выпрашивающего на Хеллоуин сладости у соседей и подражающего какой-то взрослой поп-звезде.

– Привет, Салли. Как прошел день? У тебя найдется минутка немного поговорить со мной?

– Пожалуй. Почему нет?

Крис села на край матраса и начала осторожно расспрашивать девочку о домашней работе, о друзьях, диете, занятиях вне школы, склонности к самокалечению и суицидальных наклонностях. Все это время она пыталась поймать и удержать взгляд Салли и не блуждать взглядом профессионала по многочисленным порезам девочки.

После беседы – которая, на взгляд Крис, прошла довольно неплохо – она села в машину и сделала записи, пока не забыла. Засунув лист бумаги с записями в пластиковую трубочку, Крис достала следующую и последнюю папку – семейство Эверетт.

Мать – Джинни Эверетт и пять приемных детей: Гэврил, Тоби, Дрю, Блейн и... Вэнга.

2

Крис остановила машину перед домом Эвереттов на Планк-стрит и минутку просидела без дела, не выключая двигатель. Иссушающее июльское солнце немного смягчилось, опускаясь к горизонту, но его летняя навязчивость все еще слепила ее глаза, а подмышки все также оставались влажными. На радио запустили ее новую любимую песню как раз в тот момент, когда она притормаживала у бортового камня, и ей захотелось дослушать ее до конца.

«Я хочу что-то еще, чтобы пройти по этой полуочарованной типа жизни, детка...»

Что-то еще, что-то неизвестное и, может быть, недостижимое. Ей всего-то требовалось, чтобы в ее застоялой полуочарованной типа жизни состоялся переворот. Но что?

Последние ноты песни сменились бормотанием диск-жокея, и тогда она заглушила двигатель, а вместе с ним и радиоприемник, вытащила ключи из замка зажигания, протянула было руку к папке с материалами семейства Эверетт, но остановилась на полпути. Она часами изучала все свои записи, обдумывала каждый факт. Что еще можно было узнать об очень тревожащей ее загадке в центре этого дома? Какие новые углы атаки позволит ей испытать дальнейшее изучение? Нет, в этом картонном рукаве она не найдет никакой помощи. Придется ей отложить бумаги в сторону и надеяться, что больше ей никогда не попадутся необъяснимые явления, которые выпадают за пределы всего, что она узнала на пути к своей степени.

Обветшалый дом Эверетт вместе с четырьмя другими располагался на краю квартала. Эта сторона улицы заканчивалась ржавой сеточной оградой с дырами внизу, прорезанными разными искателями коротких путей и нарушителями права владения, недалеко за оградой шумела автострада, которая с незапамятных времен делила этот старинный район пополам. Остальная часть старого района за автострадой выходила на приступившее к ней нефтехранилище. Район на этом заканчивался, а несколько последних домиков практически соседствовали с громадными емкостями. Но Планк-стрит с ее потрескавшимися тротуарами без единого деревца, с примыкающими к ним жилыми кварталами не могла считаться трущобным районом. Хотя все это пространство безусловно принадлежало к нижней ступени лестницы, где люди целиком зависели от властей и пожертвований и пробивались на самом минимальном прожиточном минимуме. Крис знала, что большинство местных жителей принадлежит к меньшинствам. Единственным исключением была белая женщина по имени Джинни Эверетт, которая поселилась в этом доме с чернокожим мужчиной по имени Уолтер, в настоящий момент скрывающимся от правосудия.

После бегства Уолтера Джинни Эверетт стала практически неспособной к трудовой деятельности вследствие совокупности ряда причин: ее неуживчивости, регулярных опозданий, упрямого отказа учиться, хотя в то же время она отчаянно нуждалась в деньгах для воспитания приемных детей. Штат выплачивал ей почти три сотни долларов в месяц на каждого ребенка. Невзирая на получение ею вдобавок к деньгам продовольственных талонов, медицинской страховки и бакалейных пожертвований от церкви, пять подопечных Джинни потребляли почти все, что она получала, и средств для поддержания дома в порядке у нее не хватало, но она как-то выкручивалась. Может быть, ее мотивы были не вполне благородными, а навыки – сомнительными, но штат нуждался в опекунах не менее отчаянно, чем она в деньгах, а потому эта сделка и была заключена.

У двойной входной двери серого, обитого асбестом двухквартирного дома, в левой части которого размещались Эверетты (противомоскитная дверь висела на одной петле, защитная сетка на ней порвалась), Крис предполагала услышать обычный шум: беготню четырех ребят, вернувшихся из школы и теперь приступивших к домашнему заданию, дополненную зычными криками Джинни Эверетт, чьи вечные поиски «хотя бы одной, черт побери, минуты тишины и покоя» были обречены на неудачу.

Вместо этого она услышала полную тишину. Даже без постоянной телевизионной какофонии.

Крис нажала кнопку, услышала звонок внутри, но дверь ей открыли, как всегда, спустя целую минуту.

На необычайно красивом бледном лице Гэврила – небольшой взрыв угрей в уголке рта (малиновые пятна на фоне ванильного мороженого) – блуждало выражение торжественной напряженности, словно его оторвали от проведения лабораторного эксперимента с применением мощной взрывчатки.

Гэврил, мальчик с соломенными волосами, родом был из одного из печально известных сиротских приютов в Румынии. Он попал в Штаты восемь лет назад, в 1990 году, вследствие скандала и волны сострадания, поднятой телевизионным репортажем в программе «20/20». Тогда ему было семь лет, и у него наблюдались все казавшиеся неисправимыми дурные последствия плохого питания и недостатка любви. Ему пророчили катастрофическое будущее. Но как это ни удивительно, в условиях более благоприятных Гэврил проявил живучесть дикой кошки.

Английский Гэврила все еще отличался своеобразием.

– Неужели я вижу мисс Крис Трой? Еще один официальный визит?

– Да, Гэврил. Скажи мне, мама Джинни дома?

Вид у Гэврила был растерянный, он в своих купленных в секонд-хенде найках переступал с ноги на ногу.

– Да, мэм, дома. Но она не бодрствует.

Крис нередко видела Джинни Эверетт в пьяном послеобеденном ступоре, а потому ничуть не удивилась. Слава богу за чувство долга Гэврила по отношению к его недосиблингам. После переезда в Штаты Гэврил благодаря быстрой ассимиляции с американской культурой и способности использовать каждую богатую сторону его новой национальной принадлежности обрел надлежащее физическое состояние, жизнерадостный характер, жизнелюбие и острый глаз. Пройдя через несколько опекунских семей – которых менял главным образом из-за неадекватности его опекунов, а не из-за собственных недостатков, – Гэврил, как чувствовала Крис, терпеливо выносил определенное законом время, в течение которого он должен находиться под опекой, и ждал достижения взрослого возраста. Крис не раз подолгу обсуждала с ним его будущее и удивилась, обнаружив, что он склоняется к поступлению на военную службу.

– Я должен отблагодарить эту прекрасную страну, – торжественно заявил он.

В свои пятнадцать лет он был старшим из пяти приемышей и отвечал за них, пока Джинни торчала в находящейся неподалеку «Таверне Берсвиль». О таком нарушении опекунских обязанностей Крис следовало сообщить своему начальству, но она так и не написала ни одного доноса. Таковы были на практике этические компромиссы, на которые приходилось идти всем полевым работникам. Она знала, что Гэврил умен, что он ответственный паренек и на деле, вероятно, родитель получше, чем Джинни. Сообщение о нарушении, скорее всего, могло привести к расторжению договора с Джинни и изъятию у нее всех пятерых детей, их распределению по новым приемным родителям, которые, возможно, будут ничем не лучше Джинни, а дети, прожив вместе более года, уже начинали вести себя почти как настоящие сиблинги.

За исключением, конечно, Вэнги.

Крис устала, ей хотелось, чтобы ее рабочий день поскорее закончился, но она сдерживала нарастающее раздражение, понимая, что мальчик ни в чем не виноват.

– Что ж, тогда мы ее разбудим. Попытайся привести ее в норму. Мне жаль, что это достается тебе, Гэврил. Впусти меня в дом, и мы посмотрим, что нам удастся сделать.

– Понимаете, мисс Трой, я с неохотой сообщаю вам об этом. Ее свалили вовсе не алкогольные градусы. Я думаю...

– Что случилось, Гэврил? Она нуждается в медицинской помощи? Позвонить девять-один-один?

Гэврил опустил глаза на безликий дверной коврик, на котором стояла Крис.

– Кажется, Вэнга с ней что-то сделала.

Мозг Крис поначалу никак не мог воспринять суть услышанного. Она никак не могла представить себе, чтобы шестилетняя девочка, пребывающая в полукататоническом состоянии, никогда не проявлявшая какой-либо склонности к насилию или агрессивному поведению, каким-то образом пришла в беспрецедентную ярость и лишила сознания взрослую женщину. Но с другой стороны, развитие ребенка проходит разные стадии. Девочка была вполне развитой в том, что касалось ее конечностей и мышц. В таком необычном случае, какой являла собой Вэнга, никто не мог знать, куда ее может привести физиологическое и психологическое созревание – как взросление может сказаться на ее характере и поведении.

Три года назад этот чудо-ребенок едва не погибла во время торнадо, убившего ее приемных родителей, злосчастную пару, не имевшую никаких родственников, которые могли бы взять девочку. Вэнга, ставшая на три дня журналистской сенсацией, не испытывала недостатка в предложениях немедленного взятия под опеку с перспективой последующего удочерения.

Но все эти предложения вскоре отзывались ввиду кризиса того или иного рода, или неудовлетворенности, или несовместимости между Вэнгой и ее опекунами.

Кормилец первой семьи по фамилии Ралстон неожиданно получил заманчивое предложение новой работы из другого штата, а Вэнга, конечно, не имела права выезжать за пределы штата.

Вторые опекуны, Бренты, отказались от опеки, когда выяснилось, что мисс Брент после десятилетий неудачных попыток неожиданно забеременела. А это означало возвращение Вэнги в сиротский приют.

С семьей Бэннерджи у Вэнги все шло хорошо, вот только их собака – пожилой чихуахуа, который никогда прежде не проявлял ни малейшей агрессии по отношению к людям, другим животным или неодушевленным предметам, – неожиданно напал на девочку. К счастью, размеры собачонки не позволили ей нанести какого-либо существенного ущерба Вэнге. Не желая расставаться с собакой, Бэннерджи предпочли отказаться от Вэнги.

Что же касается Хоппсов, последних перед Джинни Эверетт опекунов, то они души в девочке не чаяли, несмотря на ее молчаливый и апатичный нрав. Но все это закончилось в один день, когда у мистера Хоппса случился удар, а по выздоровлении он почему-то стал проявлять к девочке неприязнь.

И только этот последний случай оказался в пределах полномочий Крис, но она знала и обо всех остальных, а потому молилась всем сердцем о том, чтобы последнее опекунство в лице Джинни Эверетт поставит точку в череде неудач.

Но теперь она подумала, что ее молитвы не возымели должного действия.

– Похоже, это серьезно, Гэврил. Я должна посмотреть, – непререкаемо сказала Крис.

3

Крохотная, неудобная прихожая сразу же за дверью была засыпана всевозможным зимним хламом, который никогда надлежащим образом не убирался по окончании сезона: ботинки, пальто, шарфы, шапки, сломанная пластиковая лопата для уборки снега. Главными составляющими запаха, стоявшего в тесном пространстве прихожей, были шерсть и нафталин с более слабыми оттенками отсыревших штукатурки и дерева, а также конского волоса, торчавшего из неровной дыры в стене старого дома на две квартиры.

За прихожей располагалась кухня с высоким рабочим столом и множеством неубранных и немытых тарелок и приборов, по которым можно было определить меню по меньшей мере нескольких последних трапез: глубокие тарелки с некоторым количеством приправленного сахаром молока на донышке, открытая банка арахисового масла с торчащим из нее ножом, тарелка с крошками желтка, буханка белого хлеба и нарезанные ломтики, разбросанные, как кости домино, банка из-под варенья, на дне которой застыло два дюйма жира от бекона... Обеденный столик на алюминиевых ножках и стулья, обитые кожзаменителем, напомнили Крис о подобном комплекте двадцатилетней давности в доме ее тетушки, на кухне семидесятых годов.

Гэврил провел ее через этот позорный бедлам без видимого ощущения вины или неловкости, хотя он и оглядывался озабоченно через каждые несколько шагов, словно сомневаясь, как Крис воспримет зрелище, которое они увидят в том месте, куда направляются.

Гостиная являла собой такое же вместилище хаоса: на просиженном диване лежали раскрытые учебники, пустые банки из-под лимонада, каким-то чудесным образом установленные по три штуки одна над другой, и груда промокших мягких игрушек, похожих на павших бойцов какой-то кровопролитной войны животных. Плотные пыльные занавески из какой-то дешевой мешковины были затянуты, несмотря на светлое время дня, и блокировали жаркие солнечные лучи, насколько это им позволяло собственное убожество. В помещении гостиной доминировал громоздкий и далеко не новый телевизор «Сони Тринитрон», расположенный на низком столике, словно какое-то инопланетное божество на своем алтаре. Телевизор был включен, и с его экрана, хотя и на приглушенном звуке, с Южной лужайки перед Белым домом вещал президент Клинтон, за спиной которого стояли музыканты из корпуса морской пехоты, готовые начать играть, как только речь закончится.

Гэврил провел Крис прямиком к закрытой двери, за которой, как она знала, находится спальня Джинни. Мальчик помедлил секунду, держась за ручку двери, потом открыл ее.

Цветастые занавески, в хлипкой рамке из «Кеймарта» постер «Смертельного оружия – 4», с которого Мел Гибсон облучал своим обаянием сны спящего. На двойной кровати поверх покрывала лежала Джинни Эверетт, она была без сознания, полностью одетая в грязный тренировочный костюм розового цвета, и все это вместе мгновенно и спонтанно произвело на Крис впечатление, совершенно противоположное понятию Спящая красавица. Миниатюрная женщина с крашеными рыжими волосами, тощая, если не считать алкогольной пузатости, она обычно выглядела гораздо старше своих тридцати пяти лет благодаря пьянству и пристрастию к никотину. Но теперь Джинни, лежащая без сознания на своей кровати, приобрела более мягкую и менее задавленную стрессами внешность, чем обычно.

Крис отметила ровное дыхание Джинни, и ее страх и тревога немного поутихли.

И только теперь она увидела трех других детей, что тихонько сидели у кровати, словно собрание профессиональных плакальщиков или хирургов-практикантов перед еще не начинавшимся вскрытием.

Следующим по возрасту был двенадцатилетний Тоби, парнишка с воинственным лицом, напоминавшим бурундука, спрятанное за огромными очками, приобретенными в благотворительном секонд-хенде. Своими белыми руками он массировал обнаженные локти, словно для того, чтобы из-под кожи не вылезло что-то чужеродное.

Две девочки – Дрю и Блейн, близняшки пяти лет с темноватой кожей, хотя им произвольно дали английские имена; у них были густые черные волосы и ястребиные черты, они излучали нечто вроде восточной таинственности и торжественности, как беспризорницы с какого-нибудь не нанесенного на карту греческого острова. Их вскоре после их появления на свет нашли у пожарной части, а потому их происхождение осталось тайной. Может быть, они и вправду явились на свет из логова Цирцеи, нередко думала Крис.

Дети смотрели на социального работника без всякой детской егозливости или необузданности, какие они обычно напускали на себя во время прежних опросов. Словно кто-то заставил их замереть в почтительной тишине.

Крис страстно мечтала не вовлекать в это дело своего босса из опасения, что в конечном счете горы бесконечной работы потом лягут на ее плечи. Приобретя некоторое чутье за три года тяжелой полевой работы, она чувствовала, что в данной ситуации вполне безопасно не вызывать скорую, а для получения наилучших результатов продолжать медленно и со знанием дела (испытывая при этом отчаянную надежду добраться сегодня до Храма). С этими мыслями Крис нарушила молчание.

– Гэврил, Дрю, Тоби, Блейн... я хочу услышать от вас, что случилось с вашей мамой. Гэврил, ты говоришь, что Вэнга сделала что-то и от этого ваша мама потеряла сознание. Где она, кстати?

Гэврил ковырял прыщ у себя на щеке.

– Наша странная сестренка там, где всегда, когда она не ест, не в туалете и не занята какими-нибудь сопутствующими действиями. Она на своем стуле у себя в комнате.

– Я тогда пойду проверю ее. А вы четверо оставайтесь здесь.

В узком двухквартирном доме-дуплексе наверху имелось еще две комнаты. В идеальном случае мальчики спали бы в одной комнате, девочки в другой. Но всем четырем нормальным детям пришлось занять одну комнату и спать на двухъярусных кроватях, а Вэнга заняла другую комнату, потому что Дрю и Блейн и не пожелали делить с ней комнату. Они так и не смогли внятно объяснить, что их не устраивает, но уговорам не поддавались.

В комнате Вэнги не было ничего такого, что могло бы сказать о каких-то ее личностных особенностях, и если Крис и знала что-то о типовых остаточных элементах ее характера, то со слов ее сиблингов. Несколько игрушек, постер «Суперкрошек», ленточки для волос на исцарапанном туалетном столике. Конечно, никаких книг. Кроме кровати, в комнате было еще и взрослое раздвижное кресло, обитое черным кожзаменителем, дефекты на котором были заклеены липкой лентой. В раздвинутом положении кресло, казалось, было готово поглотить своего маленького сидельца.

«Господи боже, – подумала Крис, что она неизменно делала, оказываясь рядом с этой маленькой девочкой, – она самое непритязательное существо, каких я видела».

В свои шесть лет Вэнга имела средний рост, бросающийся в глаза аномально хороший мышечный тонус и здоровый цвет кожи, хотя отсутствие каких-либо физических нагрузок должно было затормозить развитие того и другого. А вот ее лицо вызывало тревогу какой-то своей аморфностью, неопределенностью черт, словно глину, предварительно размятую скульптором, уложили в долгий ящик. Ее мигающий взгляд, неизменное скачкообразное движение глаз, отслеживающих порхающее ничто, усиливали впечатление ничтожности. Девочка могла совершать определенные независимые действия, получив подсказку, передвигаться, есть, совершать естественные отправления. Но она по-прежнему осталась безголосой и лишенной какой-либо инициативы. Предполагалось составить для нее расписание ежедневной физической активности через некоторые интервалы, но Крис подозревала, что Джинни – и с нею «сиблинги» Вэнги – нередко предпочитали не трогать ее, пусть себе сидит в кресле, предоставленная самой себе.

Как могла эта масса совершить что-то такое, отчего Джинни впала в кому?

Крис подошла к креслу, передвинула стопор, позволила креслу сложиться в позицию для сидения. Обутые ноги Вэнги не дотянулись до пола.

– Вэнга, детка, пожалуйста, пройдись со мной. Нам нужно проверить маму Джинни и других детей, чтобы понять, что случилось и что делать дальше.

Подталкивая девочку ладонью в спину, Крис заставила ее встать, потом взяла за руку и осторожно вышла вместе с ней из комнаты. Наверху лестницы Вэнга остановилась. Крис знала, что девочка может спуститься и без посторонней помощи, только на это уйдет много трудов. Исполнившись вдруг недовольства из-за того, что ей приходится тратить столько времени в доме Эверетт, Крис подхватила Вэнгу и спустилась с ней на руках. От девочки пахло арахисовым маслом и пудреницей престарелой дамы.

Немая картина в спальне Джинни не изменилась. Появление Вэнги вызвало у остальных детей какую-то подсознательную дрожь. Крис усадила девочку в изножье кровати Джинни. Вэнга осталась в сидячем положении, словно в ожидании дальнейших команд или программирования.

Крис обвела остальных четверых взглядом, в котором, как она надеялась, было выражение сочувственного любопытства вперемешку с нешуточной властностью.

– Итак. Кто хочет первым сказать мне, что здесь случилось?

4

Гэврил всегда старался вернуться домой из школы раньше остальных детей, зная, что его присутствие может потребоваться в качестве опекуна и защитника, потому что мама Джинни часто отсутствовала или не уделяла им внимания. Это означало, что он не сделает многое из того, что хотел бы сделать, начиная от дуракаваляния с приятелями до занятий спортом. А может быть, и времяпрепровождения в компьютерной лаборатории. Но родительские обязанности не слишком ему досаждали. После ужаса первых лет его жизни ничто не казалось ему бременем. Он не считал свою жизнь несправедливой, а на домашние обязанности смотрел не как на повинность, а как на привилегию. Несмотря на непредсказуемое, или нелогичное, или эгоистичное, или импульсивное поведение мамы Джинни, этот дом был лучшим из тех, в которых он был приговорен выживать. Ни подзатыльников, ни бесконечных грубых окликов, ни недостатка в еде. Безопасное, сухое, теплое место, где можно выспаться. Ему позволялось ходить в школу и развлекаться дома, как его душа пожелает. Да, мама Джинни ничуть не делала вида, будто она взяла под опеку пятерых детей из чисто гуманных соображений: сделала она это исключительно ради денег. Но при этом случались моменты, когда она согревала их искренним теплом или любовью. Как-то раз на выигрыш в какой-то лотерее она, покупая всякую бакалею на площади, где находился еще и магазин игрушек КБ, купила всем детям – кроме Вэнги, конечно, – по игрушке. Нет, ее доброкачественное небрежение – Гэврил перенял эту фразу у мисс Трой – было гораздо лучше, чем активные оскорбления, с которыми он так часто сталкивался в других домах.

К тому же его приемные братья и сестры были хорошие ребята. Тоби был психованным балбесом и не смог бы нормально бросить футбольный мяч, даже если бы от этого зависела его жизнь, но ему нравились те же телешоу, что предпочитал и Гэврил: «Баффи», «Третья планета от Солнца», «Неразгаданные тайны»... И на него можно было положиться, если он стоял на атасе, когда Гэврилу, у которого не было ни цента, приспичивало украсть шоколадку «Кит Кат» в местном универмаге, в особенности еще и потому, что Гэврил всегда прихватывал и коробочку конфеток «Нердс» для Тоби.

А Дрю и Блейн совсем не доставляли ему хлопот. Они были беззаветно преданы друг другу и заняты сами собой, особых подсказок для того, чтобы сделать то, что нужно сделать, им не требовалось: от застилания кроватей до собирания грязного белья, чтобы доставить его в прачечную самообслуживания «Бабблз-н-Судз» на красной тележке от «Радио Флайер» с одним погнутым колесом. И в дождливый день, когда других развлечений не предвиделось, с ними даже можно было сыграть партию-другую настольных детских игр, таких как «Кэндилэнд» или «Извините!».

Сегодня, когда они добрались до дома, Гэврил не ожидал никаких дополнительных требований от его маленькой команды и фактически не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, как может выглядеть его одноклассница Холли Тернер под очень обтягивающей ее грудь блузкой, в которой она сегодня пришла в школу.

Первым делом мальчик отправился на поиски мамы Джинни. Он облегченно вздохнул, когда нигде в доме не нашел ее. Без нее было легче управлять его командой. Он вспомнил, что сегодня они ждут визита мисс Трой, а их приемная мать, надо надеяться, объявится к приезду социального работника.

Что касается Вэнги, то за нее он не волновался. Да, теоретически мама Джинни не должна была оставлять девочку одну. Что, если в доме начнется пожар? Но кроме этой маловероятной катастрофы мало что могло случиться с совершенно неподвижным ребенком на ее кресле. В отсутствие каких-либо побуждений к тому, чтобы подняться и, скажем, съесть что-нибудь, она даже задохнуться и умереть не могла. Как не могла и утонуть в ванне. И у нее был отличный мочевой пузырь, да и прямой кишкой она хорошо управляла. А потому Гэврил даже не торопился подняться наверх и посмотреть, как она там поживает.

Он перелил треть литровой бутылки «Пепси», найденной в холодильнике, в кувшин, который тут же быстро опустошил. Гэврил хотел было выпить еще, но, оценив уровень жидкости в бутылке, решил остатки сохранить для сиблингов. Отодвинув в сторону объедки еды на кухонном столе, Гэврил приготовил четыре тарелки крекеров, намазав их арахисовым маслом. Он нашел чуть подвядшее яблоко в задней части контейнера для листьев салата и разделил его на четыре части. «Пепси» из холодильника он не стал разливать, пока не услышал, как подъехал школьный автобус, высадивший Тоби, Блейн и Дрю в полуквартале от дома.

Троих новоприбывших Гэврил приветствовал следующим сообщением:

– Мама Джинни числится среди без вести пропавших.

Они все прореагировали решительным вздохом облегчения и за считаные минуты умяли приготовленное.

– Окей, – сказал Гэврил, когда они закончили. – Прежде чем предаться развлечениям, мы должны выполнить свой долг. Проводите ее в туалет. Потом пройдитесь с ней немного по коридору, помассируйте ей руки, вы знаете, как это делается.

– В туалет пусть ее проводят близняшки. Нехорошо, если это делает мальчик, и я устал от этого.

Гэврил напрягся в ожидании возражений от Дрю и Блейн или их категорического отказа. Он знал, что девочки побаиваются Вэнгу, обычно они избегали контактов с нею и выполняли только те поручения, что давал им он. Но, к его удивлению, они сразу же согласились.

Девочки поспешно соскользнули со своих стульев. Одна из них – Дрю или Блейн, Гэврил нередко путал их, потому что они были похожими, как две горошины, – сказала:

– Все в порядке, мы все сделаем.

– Конечно, – сказала вторая, – мы рады помочь Вэнге. А вы, мальчики, развлекайтесь.

И они поспешили из кухни вверх по лестнице – Гэврил и Тоби даже не успели прореагировать.

– Они необычно сговорчивы, – задумчиво произнес Гэврил. – Есть для этого какие-то основания?

– Не знаю, – сказал Тоби. – Но они перешептывались про Вэнгу в автобусе на обратном пути. Я ничего не разобрал, только имя слышал. Может, дурочка им улыбнулась. Ты видел когда-нибудь, как она улыбается?

– Сестренка с застывшим лицом? Никогда.

– Я уверен, что хорошо бы, если все девчонки жили в одной комнате, а мы с тобой – в другой. Тогда могли бы на пару поболтать о чем-нибудь таком, о чем парни болтают.

Гэврил ткнул кулаком в ребра Тоби.

– О чем же? О сиськах?

Тоби вспыхнул и смущенно пробормотал:

– Не! Я имел в виду – о тачках, о боксе, всяких таких делах.

– Конечно, о чем же еще?!

– Иди ты в жопу!

С этим вызывающим оскорблением Тоби направился в гостиную включать телевизор. Гэврил положил тарелки и стаканы в раковину, но мыть не стал. В этой комнате царил настоящий кавардак, и ему давно уже было пора привести ее в порядок. Но не сейчас. Он присоединился к Тоби у «Тринитрона» – ожидался повторный показ «Чуда у Трэпперского ручья», специального фильма для внеклассного просмотра о ребятах неимущих родителей в лагере на дикой природе. Гэврил представил, как это было бы здорово. Он вообразил, как они с Тоби борются с лесным пожаром или спасают потерявшуюся туристку, похожую на его одноклассницу Холли Тернер. Она была бы так благодарна, что, может быть, даже сняла бы свою футболочку. Может быть, даже близняшки каким-либо образом смогли бы поучаствовать в этом сне наяву. Гэврил был щедр. Но не в отношении Вэнги. Нет, он не чувствовал себя подлецом, просто смотрел на это дело реалистично. Не имело значения, в каких условиях она живет, так чего же заморачиваться? Она была бы только обузой.

Когда кино закончилось, Гэврил вдруг понял, что Дрю и Блейн так и не присоединились к ним. Близняшки нередко играли вдвоем в своей спальне, но можно не сомневаться, что они никогда бы по доброй воле не пропустили эпизод для внеклассного просмотра. Тут взыграло чувство ответственности Гэврила. Может, с идиоткой что-то случилось, а девочки боятся спуститься и сообщить ему. Она могла упасть в ванной, разбить череп!

– Пойдем проверим, что там с Вэнгой и близняшками. Может, им нужна мужская помощь.

– Идем.

Дверь в личную спальню Вэнги была закрыта, и до Гэврила доносились какие-то шумы изнутри: но не голоса, и не смех, и не крики, а скорее что-то похожее на восклицания удивления и страха. Почувствовав некоторое облегчение, он открыл дверь. Тоби последовал за ним.

Июльская жара и закрытое окно поспособствовали созданию душной, спертой атмосферы. Девочки стояли по обе стороны кресла, на котором лежала Вэнга, вытянувшись на свой обычный бессмысленный манер. Блейн и Дрю держали в руках по одной из своих кукол Барби, купленных в магазине Армии спасения. Они продавались с единственным комплектом одежды из разных наборов, а сами куколки были замызганные, с поредевшими волосами и чернильными пятнами на конечностях, напоминавшими случайные татушки.

Вот только теперь куклы были вовсе не такими, какими их помнил Гэврил. Они сверкали как новенькие и идеальные, на каждой были одеяния и аксессуары по высокой моде. На кукле Блейн была шуба, а кукла Дрю была одета как Золушка на балу.

Но вдруг в мгновение ока куклы изменились.

Теперь одна была одета по женской ковбойской моде, а на другой было мини-платье и черные колготки на манер «Звездного пути»!

Гэврил невольно охнул от удивления, а Тоби воскликнул: «Вау!»

Близняшки отпрыгнули от кресла, и их куклы неожиданно вернулись в свою рванину, снова приобрели свой прежний жалкий вид.

Блейн начала шмыгать носом явно в преддверии полноценного плача, а Дрю закричала:

– Ну и что вы тут устроили?! Она испугалась и остановилась. А нам было так хорошо, так весело. И ничего плохого мы не делали! – В ее голос вдруг вторглась нотка неуверенности. – Мы делали что-то плохое? Я и не думала. Казалось, что все хорошо.

Гэврил подошел к девочкам, неловко обнял их и одобрительно похлопал по плечам.

– Сестренки, не вешайте носа! Не надо плакать, пожалуйста, все в порядке. Никто не сделал ничего плохого. Просто мы с Тоби были потрясены. Мы вошли и долго не могли понять, что происходит. А кстати, что это было? Неужели наша дорогая дурочка научила вас какому-то волшебству? Или вы где-то украли новых кукол и освоили хитрый способ это показать? Боюсь, любая такая кража – преступление гораздо более серьезное, чем шоколадки со скидкой!

– Нет, ничего подобного. Это все Вэнга сделала. Она каким-то образом умеет изменять вещи. Ты только попроси ее по-хорошему.

– Она понимает, что мы говорим?

– Да, понимает. Мы это узнали несколько дней назад. Мы устали надевать на нее носки и туфли, а потому сказали ей: «Вэнга, сделай это сама», и она сделала.

Гэврил несколько секунд разглядывал это бледнолицее существо, потом сказал:

– Вэнга, я прошу прощения за все прозвища, какие я для тебя выдумывал. Поверь, наша вера в то, что ты умственно отсталая, была навязана властями. Но теперь нам открылась истина. В тебе происходит что-то такое, что приносит тебе удовлетворение, несмотря на твои ограниченные обстоятельства. Может быть, это «что-то» получше того, что может предложить реальный мир. А может быть, ты не можешь быть иной – только такой, какую мы видим. Что бы это ни было, мы его принимаем.

Вэнга никак на это не прореагировала, но Гэврил каким-то образом ощутил, что его тирада была принята с чувством удовлетворения, с некоей королевской гордостью. Он повернулся к близняшкам.

– Прекрасно, значит, отмороженная сестренка понимает все, что мы говорим. Но как она умудряется изменять игрушки?

– Понимаешь, вчера мы играли с куклами, и я сказала: «Эх, хорошо бы наши Барби были поновее», и тут раз – так оно и стало! Мы знали, что это Вэнга как-то устроила, потому что ни я, ни Дрю ничего такого не делали, даже если бы и могли.

Гэврил посмотрел на свои изношенные старые «Найки».

– Может быть, Вэнга может достать мне кроссовки получше?

На его ногах вдруг образовалась великолепнейшая пара «Эйр Джорданов», какие он когда-либо видел. Но эти кроссовки немного отличались от тех, которые Гэврил знал досконально по многочисленным своим исследованиям, словно явленные из какого-то источника более диковинного, чем магазинчик на углу.

– Поразительно!

– Я следующий! – вскрикнул Тоби. – Я хочу очки получше, крутые, как у Уилла Смита. Ну ты знаешь – «Люди в черном»!

И мгновенно пухлое детское лицо Тоби засветилось любезностью в новых очках с темными стеклами.

– Точно как доктор прописал.

– Вэнга, пожалуйста, – сказала одна из близняшек, – ты можешь и нам вернуть наших хороших куколок?

Четверо детей продолжали восхищаться и удивляться, глядя на свои приобретения, – Вэнга тем временем продолжала лежать на спине в полном оцепенении, не демонстрируя никаких заметных внешних изменений, – но вдруг их веселье было прервано громким окриком, от которого они подпрыгнули.

– Ах вы дьяволята, – раздался голос мамы Джинни. – Гадкие маленькие уроды! Вы какую жуткую бесовщину тут творите?!

5

В жаркой и душной спальне Крис захотелось выпить стакан холодной воды. У этого дня, казалось, не будет конца. Гэврил закончил рассказ о том, что предшествовало кататонии мамы Джинни, не сводя с социального работника взгляда, каким нервный певец оценивает судей на конкурсе талантов, и Крис попыталась позволить своему разуму не противиться реальности, которую описал ей паренек. Вэнга воспринимает окружающую действительность, реагирует на нее, чувствует? Ладно, это она еще может принять. Но способность волшебным образом преображать вещи собственной волей и по просьбе? Сотворять обычные бытовые предметы из ничего, как это произошло с кроссовками, появившимися из ниоткуда? В этом есть некий обман зрения в лучшем случае, а в худшем – преднамеренный обман. Но Гэврил никогда прежде не был замечен в таких фантазиях. Что же касается его сестер-приемышей, то они, казалось, все были в одной лодке. Но если он и остальные каким-то образом ответственны за нынешнее состояние мамы Джинни, то у них есть основание для подобных выдумок...

Крис, не зная, какое решение ей принять, уточнила:

– Значит, мама Джинни стояла в дверях некоторое время, прежде чем вмешаться, смотрела и слушала все, что происходит?

Гэврил оживленно кивнул.

– Да. Ее слова о дьявольских кознях и злых деяниях основаны на том, что она видела, не замеченная нами.

– Так, а что случилось потом?

– Прежде всего, – продолжил Гэврил, – все наши обновки исчезли. Что я об этом думаю? Вэнга испугалась своего якобы ненадлежащего поведения и вернула все на свои места. Но такой поворот не остановил маму Джинни. Она продолжила кричать: «Вы все давно знали, что это существо способно на такие штуки, ведь знали?! И сколько времени вы скрывали это от меня? Все вы, маленькие ублюдки, вы как яд в моем сердце. Это дела сатанинские».

Крис знала, что у мамы Джинни случаются приступы религиозной лихорадки, и тогда она ходит в местную евангелическую церковь, пытается очиститься от собственных «грехов». На туалетном столике стояла ароматическая свеча с изображением Девы Марии Гваделупской в дополнение к изображению Мела Гибсона, сочетавшему в себе черты иконы и мирского портрета. Но такие религиозные приступы самосовершенствования продолжались недолго, и обычно набожность или суеверия были свойственны ей не в большей мере, чем любому среднестатистическому человеку. Но когда она возвращалась домой после долгого сидения в баре, алкоголь делал ее подверженной таким вспышкам.

– И вот теперь, – продолжил Гэврил, – девочки плачут, и я опасаюсь, как бы братишка Тоби не намочил штаны. Что же касается меня, то я пытаюсь сообразить, что бы такое сказать, чтобы успокоить маму Джинни. Но тут она все переиначивает. Мы внезапно перестаем быть дьяволами, мы просто недостаточно практичны! «Вы, дети, идиоты! Глупые младенцы. Просить дьявольское семя об игрушках! Она же может обогатить нас. Она может решить все наши проблемы! Просто мы должны вынудить ее подчиниться. Она беспомощна. Ей придется сделать то, что мы скажем, а то ей же хуже будет!» И тут мама Джинни бросается мимо нас к Вэнге, хватает ее с кресла и... – бах! Мама Джинни падает как камень, будто кто-то подкрался сзади и со всей силы шарахнул ее молотком по черепу. Я понимаю, это может показаться странным, но она была обречена, как только взяла Вэнгу на руки.

Тоби ежился, он, казалось, чувствовал, что должен подтвердить сказанное Гэврилом. Крис попыталась вообразить глуповатого мальчишку в очках, как у Уилла Смита, и этот образ вызвал у нее улыбку.

– Именно так все и было, – сказал Тоби. – Мама Джинни потеряла сознание, как только схватила Вэнгу, хорошо, что Вэнга упала на нее. Она даже не ушиблась.

Дрю и Блейн закивали, подтверждая сказанное.

– И тогда мы уложили Вэнгу назад в ее кресло, где вы ее и видели, а я понес маму Джинни на ее собственную кровать. – Гэврил, казалось, хотел согнуть руку и продемонстрировать Крис свой бицепс, но ввиду серьезности ситуации воздержался. – Это удивительно, но в ней веса даже меньше, чем во мне. В школе я все время побеждаю ребят крупнее, чем она. И мы как раз пытались сообразить, что нужно делать, и тут раздался ваш звонок в дверь.

Крис переварила все услышанное. Предположим, что события были именно такими, какими их подали ей. Но и в этом случае их вовсе не обязательно считать сверхъестественными. Каким бы невероятным все это ни казалось, возможно, случившемуся есть логическое объяснение. Во-первых, детская игра могла перейти в буйные фантазии, в некую разновидность общего самогипноза. А потом случилось нечто дезориентирующее, и оно сцементировало фантазии. Неожиданное появление жадной, злобной, пьяной женщины, которую тоже завлекла эта игровая шарада. Она явно накрутила себя до предела и потеряла сознание. Может быть, резкое падение кровяного давления? Но столько времени прошло – она наверняка уже должна была прийти в себя.

– А мама Джинни не ударилась головой, когда упала?

– Нет, мэм, она сложилась, словно в замедленной съемке, и легла.

Браня себя за то, что не сделала это раньше, Крис подошла к женщине, прощупала ее голову, нет ли шишек – ничего не обнаружила. Потом она померила пульс. Сильный и регулярный.

Стоя рядом с мамой Джинни, Крис чувствовала беззвучное, неприхотливое, но неуклонное присутствие Вэнги, похожее на тепло из духовки. Это лишенное всякого выражения тестообразное существо, просто держась прямо, как Крис первоначально посадила ее, казалось, доминирует в комнате. И другие дети сосредоточились скорее на этой девочке, чем на матери, пребывающей в коматозном состоянии.

Неужели Вэнга понимала, что говорят окружающие ее люди, уровень ее развития оставался неизвестным, поскольку протестировать его было невозможно. Какое могло быть понимание мироустройства у ребенка, который круглосуточно был прикован к креслу, у ребенка, знания которого о реальности формировались главным образом (исключительно?) тем непостижимым миром, что разворачивался в ее голове?

И все же, а что, если каким-то образом то, что рассказал ей Гэврил, было правдой? Проявления, вероятность того, что Вэнга, почувствовав грозящую ей опасность, каким-то образом невидимо взбунтовалась, что и привело Джинни в ее нынешнее состояние? Тогда только Вэнга могла изменить текущее положение.

Крис заговорила, словно размышляя вслух, строя предположения, изо всех сил пытаясь при этом говорить так, будто она отдает команду или даже высказывает пожелание.

– По правде говоря, я не знаю, что делать дальше. Если мама Джинни не проснется, то я буду вынуждена вызвать скорую, а вам всем придется ехать со мной в офис, где мы и обустроим вас на новом месте... временно, я надеюсь. И конечно, вас, скорее всего, разделят. Никто не возьмет вас всех пятерых. Пойми меня правильно, Гэврил, но все вы не сможете остаться здесь без присмотра взрослого.

Испуганные дети, признавая тяжелую реальность их ситуации, хранили молчание. Они начали нервничать, Гэврил безжалостно ковырялся в своих угрях, а трое детей помладше готовы были расплакаться. Вэнга, конечно, была исключением и сохраняла невозмутимость статуи с острова Пасхи.

И тут мама Джинни застонала и шевельнулась.

Дети сразу же проявили небывалую активность. Гэврил помог женщине сесть, подложил подушку ей под спину. Тоби побежал за стаканом воды, быстро вернулся, расплескав по дороге половину. Близняшки держали двумя руками каждая по руке женщины. Когда в результате всех этих действий матрас шевельнулся, Вэнга сохранила равновесие и не упала ни на спину, ни вперед с кровати на пол.

Крис дала Джинни Эверетт некоторое время, чтобы та полностью пришла в себя. Поведение приемной матери можно было выразить словами «озадаченное спокойствие». Если она и была пьяна всего час назад, то теперь следов интоксикации не осталось. Глядя на нее, трудно было сказать, что она совсем недавно проявляла вербальную агрессивность и была готова к насилию применительно к Вэнге. Да что говорить, мама Джинни смотрела на Вэнгу так, словно эта девочка была безобидным стулом или лампой.

– Как вы себя чувствуете, Джинни? – спросила Крис.

– Крис? Вы что здесь делаете? Уже что – время вашего визита? Не может быть – сейчас слишком поздно.

– Но тем не менее сегодня мое регулярное посещение. У вас было что-то вроде обморока. Что вы помните?

– Я... я говорю, я пришла домой... Но где я была перед этим? Наверное, в баре... Но выпила я совсем немного. Со мной что-то случилось, когда я вернулась домой?

Обычно Джинни Эверетт демонстрировала смесь напускной жалости к собственной персоне, жесткого сарказма, безжалостной беспощадности и презрительного цинизма, но теперь ничего этого не было. Такая перемена слегка насторожила Крис, хотя и была ей симпатична.

– У вас был обморок, вы потеряли сознание. Дети видели все это. Это было страшновато. Верно я говорю, ребята?

Гэврил, Тоби, Блейн и Дрю – все они произвели различные звуки подтверждения.

– А Вэнга? Она почему здесь?

– Мы просто не хотели оставлять ее одну наверху. В особенности еще и потому, что мы не знали, что нам делать, если вы в скором времени не придете в себя. Вы не хотите в больницу?

Джинни развернулась и скинула ноги с кровати. К ней начали возвращаться ее прежняя живость и привычное раздражение.

– Нет, черт подери! Такие медицинские счета мне не по карману. Я себя прекрасно чувствую.

– Заставить вас ехать в больницу я не могу, но вам следовало бы завтра посетить бесплатную клинику хотя бы для проверки.

– Да-да, хорошо, доктор Крис, позвольте мне ополоснуть лицо, и тогда мы отработаем ваш визит. Да, тут у нас кавардак, но вам уже пора к нему привыкнуть. Вы сделаете мне замечание за всякую обычную срань типа грязных тарелок, так?

– Джинни, вы знаете, что меня беспокоит благополучие детей, у них должен быть безопасный и заботливый дом.

– Да, конечно, у них все это есть. Гэврил! Пойди посмотри, какую еду ты нам можешь быстренько принести из холодильника. Я думаю, ты там найдешь несколько хот-догов. Фасоль в шкафу. Я с голода подыхаю! А вы все можете пойти помыться перед ужином.

– Я отнесу Вэнгу назад в ее кресло, – сказала Крис. – Это даст вам время, чтобы собраться.

Поднимаясь с неподвижной девочкой на руках по лестнице, Крис старалась преодолеть барьер безразличия и отчуждения Вэнги. Но моргающие глаза девочки не допускали никакого прорыва или общения. И все же что-то подобное зачаточному контакту между девочкой и социальным работником, казалось, имело место, какое-то чуть ли не подсознательное и бессловесное ощущение, оно было не похоже на передачу информации, а скорее напоминало вход в теплый океан.

Посадив девочку в кресло, Крис на мгновение испытала что-то вроде потери ориентации во времени, на какое-то мгновение она утратила знание о том, кто она и что делает здесь. Потом это чувство прошло, и она пошла вниз.

Крис провела стандартное собеседование, только в укороченной и поспешной редакции. Джинни Эверетт, казалось, в полной мере может отвечать за себя, и выглядела она вполне здоровой, так что еще один беспрецедентный обморок с ней казался таким же маловероятным, как и во всей ее предыдущей беспутной жизни. Никаких практических или этических мотивов для того, чтобы забрать у нее детей, не было. Крис чувствовала, что она не совершает предательства по отношению к департаменту или собственным стандартам.

Наконец Крис ушла, попрощавшись с детьми, покорно сидевшими за слегка приведенным в порядок кухонным столом. Гэврил посмотрел на нее заговорщицким взглядом, словно говоря: «Все эти странности еще покажут себя в полной мере!»

И только в своей далеко не благовонной машине под свирепыми лучами уходящего на запад солнца за нефтехранилищем Крис поняла, что совершенно выбилась из графика. Времени заехать домой и принять душ на скорую руку у нее уже не оставалось. Она должна была ехать прямо в Храм человеческого потенциала.

6

Как и обычно в пятничный вечер, Крис пришлось побороться за место на парковке с охочими до алкоголя клиентами «Барбекю у Брайса для шалунов». Она медленно, чтобы не задеть никого из пешеходов, заехала на парковку. Мужчины и женщины (детей здесь не было) вылезали из своих машин и, пренебрегая опасностью, не глядя, переходили дорогу, спеша насладиться вкусной едой, дешевым пивом и живой музыкой – и все эти удовольствия были доступны не в ресторанном зале с низкими потолками и стенами, отделанными фальшивым деревом, а в открытом патио, пронизываемом волшебными лучами в форме стручков перца чили, где уличные столы уже заполнялись заказами. В половине восьмого, когда уже смеркалось, оркестр все еще обосновывался в патио, и в воздухе беспорядочно возникали пристрельные звуки синтезатора, гитары и барабанов.

Вся эта сцена на мгновение показалась Крис бесконечно привлекательной. Заехать бы сюда с кем-нибудь – с ее подружкой Келли, с которой она теперь почти не виделась, потому как работа и Храм занимали все ее время – и насладиться кружкой ледяного пива и тарелкой сочных ребрышек, может быть, потанцевать немного, познакомиться с красивым сексопригодным незнакомцем. На мгновение ей это показалось сущим раем. Ну почему она лишила себя этих простых радостей? Чего она надеялась достичь своими переработками и преданностью Храму человеческого потенциала? Может быть, она попусту тратит лучшие годы своей жизни, вместо того чтобы извлекать из них максимум удовольствия?

Но размышляя над теми выборами, которые делала она и которые привели ее сюда, она вдруг вспомнила то странное чувство, что охватило ее, когда она несла Вэнгу в ее комнату, – чувство, в большей степени окрашенное чисто сверхъестественным потенциалом, безграничностью, чем любые смутные представления о ничем не осложненном счастье или мгновенном исполнении желаний, – и она вдруг ощутила какую-то связь между этим немым ребенком и учением Вардиса Солтхауса.

На стоянке, принадлежащей ресторану, для ее машины почти не осталось места, а у самого Храма парковки не было, если не считать места на три машины перед зданием, где неизменно стояли машины соседей Храма. Владелец «Барбекю у Брайса для шалунов» не возражал, когда приезжающие в Храм занимали несколько мест на парковке ресторана даже вечером в пятницу – день наплыва клиентов. Приезжающих в Храм было не так уж много, и Солтхаус явно договорился о парковке с владельцем ресторана. Еще одно доказательство владения проповедником искусством убеждать.

Проповедник или учитель, гуру или искатель, мессия или сумасшедший, грубиян или святой – Крис со дня знакомства с Вардисом Солтхаусом все никак не могла найти среди этих ярлыков наиболее подходящий для него, не могла выбрать наиболее точное определение его многогранной личности. В конечном счете она выбрала не выбирать, а просто принимать и оценивать то, что он может предложить, день за днем, слово за словом.

Она припарковалась, закрыла окна, вышла из машины, заперла ее. Оркестр начал довольно умело наигрывать старую мелодию группы «Стили Дэн» «Любой мир (в котором мне рады)». Великолепный запах жареного мяса и звуки праздничной радости – смех, позвякивание бокалов – манили (она вдруг поняла, что ничего не ела, кроме двух кусочков пиццы с лимонадом восемь часов назад), но все равно решительно пошла по парковке в дальний ее угол, где провисшая калитка в сеточной ограде выпустила ее на Чемпион-стрит. Даже в июле на парковке лежали остатки песка, которым посыпали дороги во время суровой зимы, весомое напоминание о днях минувших и днях грядущих.

В этом квартале Чемпион-стрит располагались как коммерческие, так и жилые здания, в основном построенные из знакомого и бросающегося в глаза местного желтоватого кирпича. Некоторые дома сочетали в себе обе функции: нижний этаж занимали магазины, а все, что выше, – квартиры. Храм человеческого потенциала занимал помещение в одном из таких гибридных домов.

Крис шла по тротуару, кивая полузнакомым, но безымянным лицам соседей, сидевших у себя на крылечках.

Разглядеть что-либо через грязное зеркальное стекло окон по обеим сторонам старых деревянных дверей, покрытых зеленой краской, было бы затруднительно, но такая возможность совершенно исключалась бежевыми занавесками с подтеками. На окнах были выцветшие коммерческие переводные картинки с изображением сигарет, мыльного порошка и конфет, напоминающие о прошлой жизни этого помещения в качестве маленького бакалейного магазина.

На уровне глаз на двери располагалась небольшая медная табличка, возрастом поменьше, чем переводные картинки, сообщавшая о существовании Храма и ни о чем другом. О плачевном финансовом положении организации свидетельствовала скромность ее внешних атрибутов.

Крис повернула исцарапанную ручку потускневшей полированной меди и вошла внутрь.

Обычно она приходила раньше и помогала накрывать на стол, но ей хватило одного беглого взгляда, чтобы увидеть, что кофе, лимонад, пышки и вазочка соленых крендельков уже выставлены на стол. Ее желудок заурчал, когда она увидела пышки, но пока она не хотела нарушать порядок на столе, а потому тихонько проскользнула на складной стул в заднем ряду и переключила все свое внимание на то, что происходило впереди.

Одно большое помещение – все прежние перегородки были снесены некоторое время спустя после выезда отсюда магазина – имело потертый дощатый пол, несколько выстроенных в ряд рубчатых металлических колонн промышленно-серого цвета удерживали на себе верхние этажи. Самая дальняя стена без окон вместо исчезнувших полок красовалась всевозможными причиндалами, приколоченными к ней гвоздями. Последний ряд из пяти стульев, в котором сидела Крис, был одним из восьми, а несколько сваленных в кучу более ветхих стульев пребывали в ожидании аншлага, которого никогда не случалось. Даже из сорока стульев была занята лишь половина.

Ряды были обращены лицом к небольшой передвижной сцене высотой в две короткие ступени, а ввиду отсутствия занавеса сидящим в зале было видно сложное механическое ходовое устройство для перемещения сцены. В качестве задника использовался переносной экран из красной материи, закрепленный на трубчатой арматуре.

Крис знала, что за этой ширмой в ожидании подходящего для его появления драматического момента скрывается Вардис Солтхаус.

Как и всегда, каждую неделю приходили несколько новеньких, привлеченных старой рекламой Храма в нескольких бесплатных газетах округа. Некоторые из новичков демонстрировали непочтительную жажду зрелищ. Такие обычно больше одного раза и не приходили. Остальные являли собой более трезвую и серьезную медитативную массу желающих выслушать обещанные откровения, мудрость самосовершенствования. Такие зрители могли появиться еще один или несколько раз. Кто-то мог стать постоянным слушателем, как это случилось и с Крис.

Из постоянных посетителей Крис знала нескольких. Такер Сторч, непоседливый старик с длинными седыми волосами и огромной бородой цвета грязной слоновой кости. Сторч писал «космические баллады», длинные бессвязные эпические поэмы с ужасными рифмами, в них фигурировали ангелы и другие сверхъестественные существа, которые странным образом перекликались с учениями Храма. Обычно его приглашали прочитать несколько новых строф по окончании каждой пятничной службы. Видела Крис и женщину, известную только как Андорра, тощую блондинку с безумным взглядом, без задницы и бедер, зато с огромными грудями-имплантами, сегодня она надела растягивающиеся черные треники и топ с изображением леопарда, туфли без каблука, но с рисунком, развивающим темы животных. Безукоризненно одетый в костюм из дорогой льняной ткани и поглаживающий свои рыжие усы Роджер Олдстейн владел довольно шикарным магазином старых вещей. Эмилио Элорца, адвокат, специализирующийся на вопросах эмиграции, всегда приходил прямо с работы в своей фирменной цветастой рубашке-гуаябера. Крис не помнила, чтобы Эмилио хотя бы два раза появился в рубашке одной и той же расцветки, и воображала себе огромную кладовку, заполненную бесконечным числом этих латиноамериканских рубашек. Лорен Лонг, простоватая на вид, с каштановыми волосами, активно участвовала в работе Родительско-учительской ассоциации. Крис присмотрелась к ней внимательнее, когда узнала, что эта женщина – первый помощник самого влиятельного сенатора в штате, а по слухам, к тому же и его любовница.

Внимание Крис привлекли и несколько других старожилов, они кивнули или улыбнулись ей. Некоторые из регулярных посетителей не появились сегодня. Крис задумалась: не говорит ли это о том, что привлекательность Солтхауса исчезает, его энергия слабеет.

Сегодняшнее представление станет опровержением всех подобных сплетен.

Час начала – восемь вечера – приближался. Появились несколько припозднившихся, включая и одного из преданных приверженцев – Берни Вэнсона, дородного мужчины, владельца небольшой компании-перевозчика мебели. Отказавшись от тыловой работы в офисе, Вэнсон выбрал передовую, на его рабочей одежде можно было видеть мокроту́ под мышками его рубашки из джинсовой ткани, а на ногах он носил исцарапанные рабочие ботинки «Герман Сурвайверс».

Та часть публики, что была незнакома с ритуалом презентации, начала беспокоиться, когда стрелка часов добралась до восьмерки и перевалила за нее. Шевельнувшаяся несколько секунд спустя красная занавеска вызвала ту самую запрограммированную возбужденную реакцию, реакцию удовлетворенности, когда Вардис Солтхаус наконец появился через незаметный разрез задника.

Крис всегда думала, что Солтхаус похож на мультяшного анархиста 1920-х годов: мускулистая фигура, копна буйных рыжеватых волос и агрессивная борода в цвет волосам, глаза под густыми путаными бровями напоминали два тлеющих уголька, а губы – насколько их можно было разглядеть за волосистым фасадом – были постоянно язвительно искривлены на полупрезрительный, полусочувственный, полуиздевательский манер (безусловно у такой исключительной фигуры позволительны три половины). В завершении его иконографии нужно сказать, что ему следовало бы носить мешковатый шерстяной костюм какого-нибудь балканского бомбометателя, а в придачу плащ-накидку и, возможно, огромную фетровую шляпу с широкими полями. Но вместо этого он даже в разгар зимы, словно его ничуть не волновали внешние неудобства, такие как холод, например, носил цветастые тропические рубашки – сегодня он надел рубашку с мозаичным рисунком китайских роз – и бриджи, которые позволяли демонстрировать его мускулистые волосатые бедра и икры. Ансамбль довершали плотные шерстяные носки и кожаные ботинки со шнурками.

После своего драматического появления и привлечения к себе всеобщего внимания, Солтхаус без всякой преамбулы приступал к смелому утверждению и обвинению.

– Друзья мои! Вы все можете жить лучше, чем живете. Вы все можете стать больше, чем вы есть. Но вы слишком слепы, чтобы увидеть, как это можно сделать!

Крис откинулась на спинку стула. Нет, никаких признаках увядания Солтхауса она не увидела. У нее словно груз с плеч упал, но еще она немного расстроилась.

Если бы она увидела, что он утратил часть своей силы, то она позволила бы себе прекратить эти поездки в Храм.

Но ей пришлось настраиваться на долгий вечер.

7

Полтора часа пролетели на крыльях Солтхаусова красноречия, свободного по форме, чуть ли не напоминающего поток сознания. Единственный ненадежно закрепленный в потолке и вдали от сцены вентилятор лишь немного рассеивал духоту в комнате, но Крис не чувствовала никакого дискомфорта, хотя пот пропитал ее рубашку на загривке, как и всю цветастую рубашку Солтхауса. Загерметизированная жара поднимала из древних половых досок старые продовольственные запахи – кофе, камфоры, огуречного рассола.

Попурри из лозунгов и максим, наставлений и обвинений, призывов и мольбы, и все это вокруг одной центральной темы – персонального и социального лифта с помощью магического мыслительно-сверхъестественного туннельного эффекта. Солтхаус исполнял свою роль со смаком, рвением и энергией, которую он черпал из неисчерпаемого, казалось, колодца. Восприимчивая аудитория (все сомневающиеся как минимум временно были разоружены напором и искренностью) отвечала исполнителю смесью восторженного внимания, мгновениями потрясений и в равной мере признательным смехом и торжественной тишиной. (Если они останутся под этим очарованием, когда уйдут, то наверняка еще вернутся в Храм.) Когда Солтхаус выдавал что-нибудь особенно выразительное, или произносил громкий девиз, или озвучивал какое-то наблюдение, вопрос или требование («Каждая секунда чревата бесконечными возможностями!»... «Ваша судьба движется параллельно движению вселенной!»... «Ничьи попытки возвыситься никогда не проваливались, если человек сбрасывал балласт с души!»... «Можете вы предъявить образ вашего „я“ в будущем? Если не можете, то этот привлекательный человек никогда не появится!»... «Верьте в то, чего вы хотите, или хотите того, во что верите!»), публика в возбуждении чуть ли не вскакивала со своих мест.

Но настоящее искусство мастера эстрады и электрические моменты происходили во время разговоров один на один.

В определенных местах его эксцентричного, мистического, перегруженного жаргоном представления Солтхаус выбирал кого-то из публики и приглашал его на сцену для «атманического^[2] допроса и психологического консультирования».

Первым таким клиентом сегодня была полноватая женщина средних лет с четырехфутовой металлической посеребренной тростью. Одежда на ней была старушечья, на лице храбрая, но блеклая улыбка, словно она была готова преодолеть еще одно препятствие в жизни, и без того полной препятствий, и сделать это остатками былого своего веселого нрава, еще сохранившимися в ее арсенале. На то, чтобы сделать два маленьких шага к сцене, у нее ушло немало долгих секунд, мучительных для зрителей. Но Солтхаус не проявил ни малейшего нетерпения, он просто использовал это время, что убрать влажные пряди волос со лба.

Когда женщина встала лицом к лицу с проповедником, тот мгновенно ухватил ее запястья, и по ее телу прошла какая-то непроизвольная дрожь. Он закрыл глаза – и начался сеанс ясновидения.

– Ваши тяготы реальны, но они лежат поверх слоя органической силы, как плот плывущих водорослей поверх сверкающего цветастого кораллового рифа. Пусть цунами решимости смоет все осадки! Я вижу в вас определенное одиночество и отчаяние. Но они всего лишь нежелательные визитеры, которых вы сами и пригласили! Укажите им на дверь! Вышвырните их прочь! И тогда вы наконец встретите ангела, который ждет вас на пороге.

Солтхаус отпустил запястья женщины и сделал шаг назад, открыл глаза, которые сверкали сквозь заросли его бороды. Женщина после навязанного ей неудобного стояния ничуть не хотела сникать теперь, когда ее отпустили, возможно, она перешагнула за пределы своей нормальной стойкости и теперь, казалось, стала еще прямей и спустилась по ступенькам живее, чем недавно поднималась по ним.

По мере того как приближалась естественная, прочувствованная интуитивно кульминация речей Солтхауса – он бросил взгляд на Такера Сторча, словно говоря ему: «Будь готов со своей поэзией», – неожиданный импульс поднял Крис с ее стула.

Внешне ничуть не обеспокоенный незапланированным вмешательством зала, Солтхаус задумчиво замер.

– Да, мисс Трой, у вас есть вопрос или какое-то мнение, которым вы хотите поделиться?

– Со мной сегодня случилось нечто странное и беспрецедентное. Не могли бы вы провести со мной сеанс ясновидения?

– Конечно! Идите сюда!

Будучи отделена от Солтхауса всего лишь несколькими дюймами, Крис чувствовала густые мужские запахи, последствия затраченных им на увещевания сил и энергии, феромоны, которые, возможно, выделял Иисус, изгоняя менял из храма. Его пронзительные глаза встретились с ее, и она снова почувствовала некую уверенность в его ясновидческих способностях.

Быстро и решительно, поскольку на сей раз никакие трости не мешали ему, он ухватил не ее запястья, а пальцы обеих рук.

И пока Крис ощущала некоторые знакомые неестественные и необъяснимые спазмы ее мышц и нервов, некую разновидность эфирного тока, известного ей по прежним атманическим чтениям, в данном удивительном примере более сильный удар получила не она, а проповедник. Все его тело напряглось, словно некий кукловод дернул сразу за все нити этой марионетки. Слова, которые он произносил, звучали так, будто доносились из глубокого колодца.

– Вы сегодня столкнулись с Абсолютным материализатором. С силой, которая выходит за пределы человеческого знания. Теперь линии двух ваших судеб неразделимо переплелись. Вы должны познать, как собрать все это воедино.

Солтхаус открыл глаза и отпустил ее руки, и она непроизвольно сделала шаг назад, а он тоже, казалось, споткнулся, но не потерял равновесия, заставил себя вернуться к главенствующему своему образу уверенного в себе шоумена.

– Спасибо, мисс Трой, что поделились этим весьма нравоучительным откровением относительно огромного потенциала, какой все мы можем открыть для себя. А теперь если сюда поднимется мистер Сторч и прочтет нам свои неподражаемые и вдохновляющие стихотворные творения, то мы на этом завершим наше сегодняшнее путешествие в джунгли наших общих неразведанных характерологических владений.

Крис, вернувшись на свой стул, сидела, не слушая ломаных стихов Сторча. Она снова и снова возвращалась к словам Солтхауса, рассматривала их под разными углами, пыталась вычленить из них реалии, применимые к ее собственной жизни.

Наконец Сторч закончил чтение своих вычурных мистических сочинений, аудитория поднялась, словно орда голодных солдат, и направилась к столу с закусками. Мучительно голодной Крис удалось добыть глазированный пончик и стакан лимонада. Кофе в такой поздний час – почти десять вечера, превратил бы ее попытки уснуть в муку мученическую. (И куда только делась та прежняя Крис, готовая на пятничные вечеринки до утра? Не направиться ли ей отсюда прямо в бар Брайса?) Ей пришлось чуть ли не драться за пышку с упорным прыщавым подростком в футболке, которая прославляла «Ван Халлен III» и красовалась живописным черно-белым в стиле ретро изображением: цирковой артист в тяжелом весе с обнаженным торсом получал удар пушечного ядра, выпущенного с малого расстояния.

Крис, опоздав к процессу накрывания стола, осталась, чтобы его убрать. Она даже не поняла, что осталась в Храме одна с Солтхаусом.

Проповедник подошел к ней сзади и взял за локоть. Она развернулась и обнаружила, что в результате его действий чуть ли не оказалась в полукруге его рук. На этот раз ни один из них не почувствовал никаких сверхъестественных мурашек, побежавших по коже. Вместо этого Крис почувствовала накат сексуального желания.

– Мисс Трой... Крис... я хочу поблагодарить вас за все, что вы делаете в Храме. Вы одна из наших самых преданных и ответственных членов. Меня всегда радует, когда я среди множества голов вижу ваше внимательное и умное лицо. Вы с нами уже около полугода, кажется?..

Это неожиданное проявление внимания польстило Крис, но помимо этого она испытала и тревожное чувство. Не мог ли неожиданный интерес к ней Солтхауса проистекать исключительно из того, что ему удалось почувствовать те странности, что она испытала сегодня в доме Эверетт?

– Да, что-то около того...

– Тогда вы должны знать, что мы все должны быть готовы в любой момент ухватить руку, которую судьба, возможно, протягивает нам. Поэтому я хочу, чтобы вы в точности рассказали мне, что случилось с вами сегодня. Вы столкнулись с чем-то очень мощным.

Крис обнаружила, что не может отказать ему в этой просьбе.

– Да, так и есть.

Нарушая все правила о конфиденциальности сведений о клиенте, Крис пересказала странные события с участием Вэнги, мамы Джинни и остальных детей детей. Собственный пересказ прозвучал для нее совершенно невероятной выдумкой. Но Солтхаус, казалось, отнесся к услышанному иначе.

Он внимательно выслушал ее, потом глубокомысленно кивнул и произнес:

– Этот ребенок явно наделен какими-то чрезвычайными способностями. Я хочу, чтобы вы внимательно наблюдали за ней и сообщали мне обо всем, что с ней происходит, даже если вам что-то кажется незначительным. Возможно, она является центром к реализации всего, во что мы верим. Фактическим путем для всех наших устремлений к укреплению и максимизации наших душ.

Крис заколебалась. Солтхаус подался поближе к ней. Несмотря на более чем часовую речь, за которую он сделал лишь несколько глотков воды, его дыхание по-прежнему излучало приятный аромат, похожий на запах клевера или нарезанного зеленого перца.

– Крис, я прошу об этом только потому, что чувствую особую близость с вами. И я уверен, что то же самое вы испытываете по отношению ко мне. Нас объединило общее желание жить лучшими нашими жизнями. Все, что мы будет делать вместе, получится. Разве я ошибаюсь?

– Нет... вы не ошибаетесь.

Когда он поцеловал ее, оказалось, что его борода гораздо мягче, чем предполагала Крис, совсем не колючая, а его руки на ее талии гораздо сильнее, чем она думала. Она со страстью ответила на его поцелуй и положила руку ему на грудь. Он наконец отпустил ее локоть и освободившуюся руку перенес на ее ягодицу, а вскоре там оказалась и вторая его рука. Он приподнял ее, и она была вынуждена обхватить его ногами за талию. Он донес ее до края сцены, там положил ее на спину, и ее ноги согнулись в коленях, свесились вниз с невысокой сцены. От истоптанного ковра на сцене пахло плесенью.

У Крис мелькнула мысль: запер ли дверь последний уходивший служка?

Но в следующую минуту все мысли рассеялись, да и ей уже было все равно.

8

Следующие три недели Крис металась между своей работой и Храмом. И нельзя сказать, что этот крайне ограниченный диапазон ее амбиций, намерений и занятий сильно выбивался из прежнего ее образа жизни. Но до этого времени она, по крайней мере, выкраивала немного времени для спортзала, или кино, или по субботам прогулки по парку, где с завистью смотрела на вдохновленных недавними Всемирными экстремальными играми облаченных в спандекс ужасно мускулистых парней на роликах, мчащихся по петляющей дорожке. Но ни одно из этих времяпрепровождений она никогда не ставила выше работы и своего все увеличивающегося вовлечения в Храм человеческого потенциала. Ее и без того несоразмерная рабочая загрузка расцвела еще пышнее после ухода одного из ее коллег, чьих подопечных разделили между Крис и ее коллегами – «Это временно, пока не сможем нанять замену на место Алекс. И не волнуйтесь, мы возместим вам избыточную нагрузку», – и различные семьи под ее наблюдением все, казалось, входили в кризисный режим один за другим, словно договорились передавать горящую эстафетную палочку хаоса от одного другому, а Крис плелась сзади, тщетно пытаясь сбить огонь. Началось это с Салли – капризной и часто подавленной девочки-подростка и к тому же гота, которая попыталась совершить самоубийство. Крис в ту ночь спала всего четыре часа и часть из них на стуле в реанимационной палате. После этого началась серия жалоб на жестокое обращение, на изгнания, выселения, воровство в магазинах и все прочие грехи, которые, казалось, унаследовали семьи, находящиеся под наблюдением властей. Эта пытка чуть было не заставила ее сжечь диплом. Но на что она стала бы жить, если бы сделала это? Ее подработки в студенческие годы в качестве официантки научили ее, что работу на нижней ступени сферы обслуживания едва ли можно назвать раем.

Крис испытывала благодарность за то, что ее изменившаяся роль в Храме предлагала ей приятный контраст с безумием ее работы. Ее новые обязанности требовали немалых затрат энергии, но, по крайней мере, она чувствовала, что трудится ради достижения высокой цели, а не просто наматывает мили, как на работе.

После секса в Храме в ту пятницу проповедник удивил ее, попросив подвезти его домой.

– Понимаешь, у меня нет машины, и обычно я иду пешком. Но я подумал, может, ты не станешь возражать и поможешь мне. День был трудный.

– Конечно... Вардис. Моя машина на стоянке Брайса.

В ресторане барбекю все танцевали, но Крис не задержала внимания на этой шумной сцене – она пыталась осознать, что случилось и что это может повлечь за собой.

Солтхаус в машине несколько кварталов молчал. Его мужские ароматы и запах недавнего соития почти подавляли друг друга в атмосфере, которая царила в машине одинокой и занятой женщины, и смущение Крис перешло в подсознательное угрызение совести. Ее внимание лишь отчасти было направлено на темные пустые улицы, когда она ехала в район, названный Солтхаусом, и у Крис не возникло впечатления, что ее гуру, получив желаемое, стал холодным и отдаленным. Ей не показалось, что он сожалеет о случившемся или не уверен в себе, он не проявлял ни презрения, ни нежности, ни тщеславия, ни самодовольства. Скорее уж он примирился с новой реальностью их переменчивых отношений, ставших теперь какой-то громадной внутренней композицией, гобеленом или картиной, а теперь созерцал незнакомые грани изменившегося ландшафта, пытаясь понять их возможности. Он, как гроссмейстер, смотрел на шесть ходов вперед. Левой стороной рта он задумчиво жевал несколько грубых рыжеватых волосков своей бороды и смотрел прямо в ночь за лобовым стеклом.

Наконец, они приехали к дому Солтхауса, и Крис узнала дом, в котором в аренду сдавались комнаты людям с низкими доходами и где она как-то познакомилась с одним отцом, которого суд разделил с семьей. Ее ничуть не устраивала перспектива оказаться приглашенной в убогую, пустую комнату, а при мысли об электроплитке и общем туалете в конце коридора она поморщилась. Но Солтхаус не сделал ей никакого предложения.

– Храм – это нечто гораздо большее, чем наши пятничные встречи. Существует программа помощи вашим коллегам-энтузиастам. Более персональный подход усилит преданность и сохранение членского состава. И у нас есть связи с двумя-тремя другими организациями штата. Я уж не говорю о рекрутировании в определенных местах. Твоя машина очень помогла бы мне. Кроме того, я провел довольно глубокое расследование по различным предметам в городской библиотеке и мог бы воспользоваться твоим уникальным научным мнением. Могу я рассчитывать на твою помощь в этих областях деятельности?

– Да. Конечно.

– Замечательно. Тогда встретимся здесь в среду после работы. Да, мы должны обменяться телефонными номерами на тот случай, если вдруг что-то случится. Вот мой. Он звонит в холле внизу, и вахтер приходит ко мне сообщить о вызове.

После этого Солтхаус вышел из машины, даже не предложив – или не попытавшись украсть – поцелуй на прощание.

– Не забудь. Твоя главная миссия – наблюдать за этой девочкой. Она может оказаться ключом к громадному скачку вперед для нас и всего Храма.

Произнеся это указание, он поднялся по ступенькам, ведущим в здание, даже ни разу не оглянувшись.

Крис уехала в некотором смятении, но в целом настроение у нее было приподнятое. Их быстро завершившееся соитие, первое за много месяцев, пошло ей во благо и сняло часть закупоренного телесного давления, и боль немного отпустила ее.

Ее обязанности по Храму, названные Солтхаусом, грозили занять бо́льшую часть ее нерабочего времени. В его предложении не было ни малейшего шанса на то, что обстоятельства позволят им еще раз спонтанно предаться зову плоти. Крис была довольна тем, что Солтхаус не относится к ее участию как к чему-то само собой разумеющемуся, что он не пытается использовать ее как прислугу. Отсутствие типичных мужских желаний, требующих удовлетворения, приветствовалось. Но с другой стороны, она бы не возражала против телесных радостей и в будущем, а также она не возражала бы против перехода их отношений на следующий уровень. Но такое развитие событий явно было маловероятным, по крайней мере, в ближайшем будущем.

Что же касается Вэнги и семейки Эверетт, то огромная ирония состояла в том, что этот дом на Планк-стрит и его обитатели были единственным островком спокойствия и нормальности среди всех ее клиентов. Казалось, что, пережив свой семейный кризис до всех остальных ее опекаемых, Эверетты теперь могли наслаждаться скучным временем мира и покоя.

Крис удалось втиснуть в свое расписание два посещения дома Эвереттов в неделю, вместо одного обязательного. О второй неофициальной встрече каждую неделю, ставшей возможной благодаря отказу в этот день от обеденного часа, она не сообщала начальству. Но она чувствовала, что не может оставлять Вэнгу без присмотра на долгое время. Она подслащала каждый свой приезд маленькими подарочками маме Джинни и детям. Даже пакет брикетов мороженого они встречали с благодарностью.

В первый – после того случая – визит Крис обнаружила, что мама Джинни худо-бедно вернулась в свое прежнее состояние по окончании приступа иррациональности и временного периода спокойствия после потери сознания. Раздражительная, эгоистичная, озабоченная только краткосрочными подаяниями, эта женщина продолжала с неудовольствием обеспечивать лишь минимальный уровень безопасности и поддержки для своих приемных детей. Но в то же время по Джинни Эверетт было видно, что на подсознательном уровне она чувствует неуверенность, тревогу, страх, что ей не дает покоя ее подозрительность. Она смотрела на Гэврила, Тоби, Дрю и Блейн с плохо скрываемой злонамеренностью и неприязнью, словно они были кукушки из «Деревни проклятых», которых ее вынудили приютить. Но ее отношение к Вэнге было еще более исступленным и неприязненным. По доброй воле она не хотела говорить о Вэнге или находиться в ее присутствии. Вопросы о Вэнге вызывали у нее вспышки ярости почище синдрома Туретта, а если Крис настаивала, то и физическое бегство от вопросов Крис.

Когда это случилось в первый раз, Крис мгновенно перепугалась, что такой эмоциональный всплеск может вызвать у Джинни желание нанести физический вред беспомощному ребенку. Когда мама Джинни скрылась от нее в своей комнате за пределами слышимости, Крис спросила у Гэврила, существует ли такая опасность.

– Мисс Трой, я искренне верю, что ничего такого не случится. Так что выкиньте из головы это беспокойство. Это мое открытие. Когда мы не упоминаем Вэнгу в присутствии мамы Джинни, она о Вэнге и не думает, словно девочки и не существует. Я раз видел, как она проходила мимо комнаты Вэнги, когда дверь была открыта, так она даже голову не повернула, чтобы увидеть Вэнгу в кресле. Она выкидывает всякие фортели, только когда ей навязывают разговор о Вэнге. Но даже и в этом случае ничего подобного ждать от нее не приходится. Мама Джинни больше боится Вэнгу, чем у Вэнги есть основания бояться маму Джинни.

– Так значит, Вэнга в безопасности и получает надлежащий уход?

– Именно! Я вместе со всеми остальными делаю все, что нужно сделать. Тоби и близняшки и вправду хорошие помощники. Странности Вэнги притягивают их. Она им по-настоящему нравится. Можете мне верить, мисс Трой, с этой маленькой девочкой все в порядке. Я хочу сказать, в таком порядке, в каком может быть кукла, которая не делает ничего из того, что делают остальные.

Крис помедлила, прежде чем задать следующий вопрос, но она знала, что Солтхаус, одержимый идеей найти «Абсолютного материализатора», так или иначе потребует у нее такой информации.

– Вэнга больше не демонстрировала своих фокусов? Я спрашиваю, были ли еще случаи волшебства вроде тех, о которых ты мне рассказывал. Новые кроссовки и все такое?

Гэврил помрачнел.

– Увы! Скажу вам правду. Мне хочется, чтобы она нам еще поколдовала, каков бы ни был источник ее колдовства. Жизнь стала бы тогда настоящей сказкой! Но она отказалась отвечать на наши просьбы. По правде говоря, близняшки очень ее просили. Каких только комплиментов они ей ни говорили. Тоби даже оставил ей свою любимую электронную игрушку Ферби. А я показал ей, какие у меня кроссовки – они практически разваливаются на ходу. Никакой реакции! – Гэврил казался немного озадаченным и раздосадованным. – Знаете, я уже начинаю думать, может быть, нам все это привиделось, как вы тогда в пятницу вечером и сказали.

– Ты мне скажешь, если опять случится что-нибудь необычное?

– Это моя обязанность!

– Может быть, я поднимусь к Вэнге, сама посмотрю?

– Ваше сострадание не может заблудиться, мисс Трой.

Уложенная на свое залатанное кресло Вэнга в белых рейтузиках и сарафане, украшенном фигурками модных телепузиков, поразила Крис своим сходством с египетской мумией или спеленатым ребенком, может быть, откопанным в вечной мерзлоте неандертальцем, которого по всем правилам подготовили к встрече с вечностью. Удручающая внешность деревенской простушки вызвала еще большую тревогу оттого, что ее глаза судорожно и без остановки двигались, что можно было истолковать, будто она видит перед собой то ли каменную стену, уходящую в никуда, то ли ковер, положенный на бездонную пропасть.

Крис взяла на руки шестилетнего ребенка, что не вызвало никакой ответной реакции. Податливое тело Вэнги приспособилось к новому положению, автоматически изменив свою конфигурацию, так реагирует кусок веревки, когда его дергают за один конец.

Крис заглянула в глаза Вэнги и попыталась установить какое-либо соединение или связь, но в этом ее ожидало полное поражение. Она пробормотала: «Кто же ты там? Что ты скрываешь? Обречена ли ты на неподвижность или абсолютно свободна? Мне нужно знать...»

Не услышав никакого ответа, Крис вернула девочку на прежнее место и покинула дом Джинни Эверетт.

Вечером она пересказала все Вардису Солтхаусу. Он пожевал выбившиеся из общего клубка волосинки бороды, размышляя над услышанным. Крис вспоминала его поцелуи, его руки на ее заднице. Разве это не было важнее, чем пустяшная тайна нездоровой девочки? Единственное назначение Храма состояло в том, чтобы люди становились лучше. Разве не могли они с Солтхаусом вести простую, ничем не выдающуюся совместную жизнь, что максимизировало бы все предусмотренное для них счастье? Не глупо ли тосковать по чему-то сверхнормальному, искать его, когда все меньшие радости и вознаграждения будут проходить мимо?

Закончив размышлять, Солтхаус обхватил пальцами запястье Крис.

– Этот ребенок ждет удобного случая, я в этом убежден. Но мы можем добиться от нее нужных нам эффектов. Если бы она только оказалась под нашим контролем. Мы смогли бы задействовать скрупулезную программу атманического просветления.

– А как мы сможем ее контролировать?

– Я не знаю... не знаю. Но может быть, судьба протянет нам руку.

9

Призраки были укрощены.

Отчасти.

По крайней мере в определенной степени, и это придало более зрелой Вэнге бо́льшую самонадеянность, уверенность в себе, большее знание о себе, увеличило ее способности и провидческую силу.

В ее сфере расширенного сознания стало меньше тумана, меньше смятения. Случилась экспансия свободы, мотивации и направления.

Ее созревающий мозг, наделенный способностью отвергать все ненужное, обосновался на новом плато.

Оглядываясь на свои первые воспоминания, Вэнга удивлялась и немного смущалась, осознавая свою прежнюю несостоятельность и беспомощность.

Не то чтобы она хотела продемонстрировать миру эти свои новые знания о себе.

Все, что имело значение, происходило внутри нее, было видно только ее глазам.

В возрасте шести лет Евангелина... Евангелина Эверетт... знала, как лучше замыкаться в себе и сосредотачиваться, выцеплять и маскироваться, прощупывать и снимать пенку, минимизировать и максимизировать видения, которые не давали ей покоя.

По-прежнему бесконечно сталкиваясь с постоянным взрывом бескрайних окон, с бесконечностью живых, подвижных, шумных, почти осязаемых диорам, в каждой из которой мириады Вэнг в бесконечном числе обликов и ролей, девочка обрела некие способности делать выбор из этого изобилия призраков. Она могла отдавать необходимое количество своего внимания тем выборам из множества вариантов, которые делала по своему желанию, она даже освобождала часть ее широкого, но ограниченного канала сосредоточения на ближайших к ней элементах реального мира, когда этого требовали какие-либо физические чрезвычайные обстоятельства. Не то чтобы она хотела уделять более чем несколько осколков своего внимания унылой по существу повседневности своей собственной временно́й шкалы. В громадной мере более увлекательные, образовательные и просветительские – хотя иногда и пугающие – жизни ее других «я» были гораздо более соблазнительными, чем ее собственные смертельно скучные условия, имеющие ограниченный диапазон и возможности.

Изучение бессчетного числа собственных итераций во всех формах и возрастах, типах и характерах при всех возможных обстоятельствах было для нее опорой и удовольствием. (Хотя случались моменты ужаса и угнетенного состояния, когда она созерцала такое огромное количество других ее «я», всех их, противостоящих ее одинокой индивидуальности. Иногда она теряла всякое ощущение собственной уникальности среди этого хаоса Вэнг, и это продолжалось, пока она не процарапывала путь назад к самой себе единственной и каким-то образом центральной личности.)

Она видела много такого, что было ей понятно, много такого, что она не понимала. Но каждый день приносил ей новые знания.

Продолжая свою бесконечную инспекцию своих собственных «я», пока ее физическое тело было в тепле, не испытывало ни голода, ни жестокого обращения, она низводила внешние условия до уровня фоновых помех, сигналов системы безопасности, прекращение которых, возможно, потребует участия с ее стороны, но не наоборот.

Но какими бы чарующими ни были ее альтернативные жизни, она не чувствовала ни малейшего желания покинуть эту временную шкалу, которая длилась уже три года после того, как она избежала смерти, оставила свое исконное царство. Перемещение куда-либо в другое место не было ее желательным выбором.

Весь прежний опыт перемещения был слишком пугающим, требовал слишком большого расхода энергии, был слишком чреват случайностями, неизвестностями и опасностями, чтобы решиться на такое еще раз. Анализ воспоминаний и «я» Вэнги-хозяйки, малышки, едва начавшей ходить и выжившей в урагане благодаря счастливой случайности – падению на густой травянистый ковер, потребовал от нее многомесячных усилий и был нелегким и колючим опытом, как попытка надеть костюм, пошитый на кого-то меньших размеров. Чтобы перескочить в одну из более радикально не похожих на нынешнюю, экзотических временны́х шкал, какой бы влекущей она ни казалась, ей потребовался бы громадный навык, желание и внутренняя сила, а также учет неприятных последствий гибридизации ее «я». Только угроза неминуемой смерти вынудила Вэнгу три года назад на тот прыжок в неизвестность. И зачем нужно искать себе обитание в другом своем «я», в другом мире, тогда как все преимущества и удовольствия любого такого существования можно получать опосредованно, просто наблюдая за ее призраками, слушая их?

Несколько раз за последние три года она поддавалась искушению улучшить себя или избегать раздражения. Но эти принудительные упражнения для ее способностей были всего лишь самыми крохотными усилиями, которые она могла вообразить, всего лишь побочными жалкими попытками перебраться через невидимые и ничтожные барьеры.

Первая семья, принявшая чудом выжившую девочку, Ралстоны, предоставили ей вполне пригодную среду обитания, каковой она и оставалась до того дня, когда бездетный муж принес в дом собаку, которая словно почуяла особенности Вэнги, ее странность и постоянно доставала ее, выходила за все рамки дозволенного домашним любимцам, вырывалась из любых ошейников, лаяла и даже запрыгивала в ее кроватку, на ее высокий стул, в ее манежик. А социальный работник никогда не приходил вовремя, чтобы увидеть и пресечь все эти опасные собачьи выходки.

Испуганная Вэнга начала перебирать ее суррогатные «я». Все ближайшие временны́е шкалы, которые подразумевали смерть или исчезновение собаки, требовали более далеких прыжков, чем легкий перескок, на котором она изначально остановилась: во вселенную, где мистер Ралстон получил приглашение на работу за пределами штата. Переход в эго этой практически такой же Вэнги был прост, как смена кожи змеей. Прощай, прежняя и неудобная шкала времени!

Нечто подобное случилось и со следующей семьей приемных родителей – Брентами. Предпочтительное для Вэнги условие – внепространственная преднамеренная апатия – оказалось под угрозой, поскольку Бренты настаивали на помещении ее в школу для психически больных, чтобы подвергнуть там реабилитационной психотерапии с целью выведения ее из состояния «аутизма». Ежедневная рутина состояла в заворачивании ее во влажные бинты и в других гнусностях. А потому она наградила миссис Брент беременностью, что исключало опекунство.

Следующими по порядку были Бэннерджи, которые заслужили ненависть Вэнги, ведя слишком уж показушную семейную жизнь. У них, казалось, есть с сотню шумливых и любящих родственников, и все они хотели видеть несчастную маленькую приемную инвалидку на всех вечеринках, или церемониях, или пикниках, что нарушало и принижало ее внутренние планы. Вэнга усвоила урок, полученный у Ралстонов, и просто перепрыгнула во временну́ю шкалу, где у старенькой любимицы семьи собачонки чихуахуа, уже обитавшей там до появления Вэнги, неожиданно проявились психосоматические проблемы, нервные спазмы, раздражение кишечника, гнилые зубы, к тому же собачонка набросилась на Вэнгу, когда в доме находился социальный работник.

Последними в этой череде были Хоппсы: достойная пара пенсионеров, но с одним недостатком: любовью к путешествиям. Хоппсы с этой их одержимостью вкупе с владением жилым прицепом ничто так не любили, как отправляться в длительные путешествия с частыми остановками для удовлетворения своих туристических аппетитов. Бесконечные часы движения в прицепе не вызывали у нее раздражения, она в это время, никем не тревожимая, могла заняться желанным делом – широко забрасывать свою сеть восприятия. Но принудительный подъем на башни и горы, поездки на машинах-амфибиях и лекции в музеях, пешие прогулки по берегу и посещения зоопарков были слишком дезорганизующими! Как легко было перебраться в ближайшую прядь мультивселенной, в которой у мистера Хоппса случился удар, подорвавший его силы и преобразивший его самого, что сделало ее снова свободной.

И, наконец, Эверетты. С ними Вэнга нашла место, которое вполне ее устраивало. При одном взрослом человеке в доме – к тому же человеке безалаберном – уменьшалась вероятность того, что Вэнгу будут беспокоить, требуя от нее любви, стремления стать лучше или показа фокусов. А эта конкретная четверка – Блейн, Гэврил, Тоби, Дрю – показала себя с лучшей стороны, среди них не было ни наглецов, ни агрессоров, ни надоед. Да что говорить, Вэнга даже стала скучать по ним в их отсутствие, а когда они были рядом – умеренно радоваться, в той мере, в какой она могла радоваться и любому другому человеческому существу в ее ограниченном пространстве. Никогда не получая любви и никогда не будучи открытой к ней, она испытывала неловкость, когда от нее требовалась демонстрация ответных жестов или эмоций.

Но потом настал день, когда ее потакание собственной потребности вести наблюдение за мультивселенной несколько охладело (все ближайшие Вэнги, казалось, вошли в период затишья и спокойствия), а потому она переключила внимание на двух близняшек, которые послушно делали ей массаж и сетовали на то, что у них нет хороших игрушек.

Вэнга замысловатым образом перекинула взгляд через несколько ближайших временны́х шкал и нашла такую, где у девочек были желанные игрушки. Эта нить жизни в остальном была настолько сходна с той, где сейчас обитали Вэнга и близняшки, вплоть до туманно ощущаемого податомного уровня, что переход в него и приспособление к ее новой аватаре было бы тривиальным и безболезненным. Однако альтруизм был самой малой, почти несуществующей частью мотивации Вэнги. В последнее время она чувствовала, что хочет испытать себя, расширить свои латентные силы. А это было бы хорошим испытанием, поскольку Вэнге не только пришлось бы перенести себя физически, но еще и прихватить с собой сознание двух приемных, как и она, близняшек. Потому что, не побывав в прыжке, хотя бы даже только на подсознательном уровне, они не почувствуют никаких перемен. Если же Вэнга на новую нить отправится в одиночестве, то ей придется встретиться с аватарами Дрю и Блейн, у которых всегда были хорошие игрушки. И в чем здесь был сюрприз?

Чтобы заставить свои магические силы переместиться на девочек, ей нужно было соединить их ментальности, их сущности со своими, перенести их и внедрить их наивные умы в новую реальность.

В таком случае Вэнга помогала девочкам совершить тот прыжок, в котором отказала своим приемным родителям – Стиву и Бекки, когда они умирали под обломками трейлера.

И так она стартовала с двумя своими наездницами, и дело было сделано!

Вэнге понравился этот новый опыт, подтверждавший ее возросшее мастерство, доказавший свою безопасность и духоподъемность.

И она сделала это снова несколько раз, наслаждаясь мгновениями, когда одарила Гэврила новыми кроссовками, а Тоби – очками.

Но потом – та дикая сцена с мамой Джинни! Оскорбления, крики, чувство вины, обвинения, физическое нападение!..

Вэнга запаниковала.

Она инстинктивно прыгнула – с пятью пассажирами – на ветку реальности без всяких новых игрушек, но с потерявшей сознание мамой Джинни, уж бог его знает по каким физическим причинам. При такой нагрузке в пять человек ее способности слегка пострадали, но она справилась и с этим.

Потом наступил интервал с социальным работником, Крис, и ее угрозой разрушить семью, если мама Джинни не проснется.

Вэнга этого не хотела! И потому перенесла всю свиту – теперь уже шестерых! – в параллельный мир, где мама Джинни пришла в себя.

Испытав это спонтанное напряжение своих мозговых мышц, Вэнга почувствовала, что становится сильнее. Но все это происшествие оказалось слишком изматывающим. Необходимость соединить столько собственных аватаров в такое короткое время, невзирая на их крохотные вариации, вызвала у нее незначительную и временную головную боль. Столько всяких составляющих могли выйти из строя. И ради чего? Для того, чтобы удовлетворить жалкие желания других, а не добиваться собственных целей.

И потому в последующие дни она дала отдохнуть своим способностям, перешла в режим наблюдения и отказалась действовать в интересах своих сиблингов, когда они просили. Пусть лучше ситуация остается безопасной и никак не нарушается.

Но действия Вэнги приблизили кое-что такое, чего Вэнга не приняла в расчет.

Внимание призраков.

Той группы, которую Вэнга станет называть Совет призраков. Девять Вэнг разных оттенков.

Вэнга всегда знала, что, когда она наблюдает за своими другими «я», многие – но не все – ее аватары наблюдают за ней. Их внимание главным образом такое же рассеянное, и доброкачественное, и дискретное, как ее собственное, вообще-то было приятным, признанием ее существования, обратной связью от самых родственных душ, неким товариществом, о котором и не подозревают обычные люди.

Но прежде никогда другие ее «я» не объединялись в группу, чтобы напрямую обратиться к Вэнге.

Беспрецедентное внимание собственных двойников побудило Вэнгу предпринять попытку броситься наутек поперек нитей мультивселенной. Но в последнюю секунду что-то остановило ее. Она замерла на месте и заострила внимание.

Девять Вэнг занимали собственные временны́е шкалы, а не существовали в каком-то общем центре. Но теперь их окна слились в некоем приближении к общему пространству, словно все они занимали воображаемый круглый стол с Вэнгой в его центре.

Три Вэнги были пожилыми, три другие зрелыми взрослыми, а еще три – молодыми женщинами в возрасте от юного до двадцати с небольшим. Вэнга могла видеть их временну́ю шкалу лишь частично, так же частично видела она задники за ними, но все это, казалось, говорило о чем угодно, начиная от мира и комфорта до отчаянных передряг. Лица и формы членов Совета имели каждая свои особенности, представляли собой карту их индивидуальных историй.

Первой заговорила одна из пожилых, седоволосая женщина. Хотя сама Вэнга никогда не говорила, она собственными ушами слышала, как ее другие «я» разговаривали в разных ситуациях, и тембр голоса пожилой Вэнги казался ее ушам очень знакомым и подлинным.

– Малышка, тебе это не по силам.

– Да нет, так оно и должно быть, – сказала Вэнга помоложе.

– Да, согласна, – подпела второй третья. – Но если не рискуешь, то так и останешься на своем месте.

– Ты должна тренироваться втайне, прикладывая минимальные усилия. И чтобы никаких волнений. Есть достаточно трюков и способов, методик и умных тактик.

– Например, зачем искать нить вдалеке, где то, чего ты желаешь, уже существует, его болванка заранее сформирована, хоть и труднодоступна и к ней нелегко приспособиться. Но ведь ты можешь найти что-нибудь и поближе, где желаемое можно получить, почти не тратя никаких усилий?

– Лакомые точки! Так мы их называем, – сказала самая молодая Вэнга.

Вэнги постарше снисходительно улыбались.

– Да, название не хуже других, – прореагировала одна из них. – Ищи эти континуумы с желанными лакомыми точками. Ты научишься их распознавать в сравнении с другими родственными ветвями. Поначалу может показаться, что дела идут слишком медленно, но вскоре ты сможешь оценивать ситуацию как молния, и притом очень точно. И помни, что ты можешь проверять будущее по нескольким результатам. Более высокие порядки бесконечности предполагают, что всегда найдется временна́я шкала, которая имеет временно́е ускорение точно той степени, которая требуется тебе. Секунда, минута, год или больше. Но при боковом взгляде ты получаешь видение множества сценариев будущего.

Одна из Вэнг постарше, женщина с большим синеватым шрамом на щеке до самого подбородка, сказала:

– Но не заглядывай в будущее слишком далеко! Там все туманно и неясно. Тебя могут соблазнить ложные результаты. Ты можешь поверить в то, что должно произойти, а на самом деле оно так никогда и не случится.

Тут в разговор вступила самая юная Вэнга.

– Расскажите ей про Массива! Ну же! Ей это нужно знать. Чтобы по справедливости.

Одна из седоволосых Вэнг, не та, что со шрамом, – та, что без одного глаза, – произнесла:

– Мы, дорогая, хотели подождать еще немного. Но ты выпустила этого кота из сумки.

Одна из Вэнг средних лет, облаченная в синюю униформу военного стиля с золотой тесьмой, сказала:

– Речь идет об одной личности. Его зовут Дюран Ле Массиф, мы его зовем Массив. Он личность уникальная среди временны́х шкал, потому что у него нет других воплощений. Он остается неизменным во всех вариантах. И это дает ему некую неуязвимость от всего, что мы можем собрать против него. Его невозможно сбить с пути, невозможно изменить его судьбу. Куда бы мы ни перенеслись, он уже там, неумолимый, непоколебимый. И хотя он не может осмысленно коммуницировать через временны́е шкалы между своими «я», как это делаем мы, не может перепрыгивать из центра в центр, он владеет чем-то вроде подсознательного знания о вероятностях и силах перемены. Вообрази его как стену, протянувшуюся по границам всех временны́х шкал. Это позволяет ему препятствовать нам или блокировать все наши усилия, если у него возникает такое желание.

Младшая из Вэнг среднего возраста вновь вступила в разговор:

– Я разложу по полочкам, почему Ле Массиф так ужасен. Вот тебе рассказ с картинками об одном из миров, в которых он собирается господствовать.

Окно рядом с этой женщиной целиком заполнилось неким подобием документальной аудиовизуальной презентации. Гигантская городская площадь вмещала десять тысяч лиц, все они были облачены в одинаковую одежду, у всех были одинаковые красивые мужские лица с пустыми глазами. Они приветствовали своего хозяина, копию которого и являли собой. А тот с ликующим видом стоял на балконе дворца. Потом невидимая камера отступила, развернулась, и на экране появился уныло-однообразный городской ландшафт, заполненный миллионом неотличимых друг от друга клонов Дюрана Ле Массифа.

Младшая из взрослых Вэнг вернулась к окну.

– К нашему счастью, он относительно молод и еще не вполне осознает свои возможности. Но ты только представь себе это монокультурное завоевание всех нитей, в которых существуем мы.

Увидев этот обескураживающий и зловещий прогноз, Вэнга ощутила вихрь противоречивых эмоций: страх и зависть, ужас и восхищение. Массив был одним из небольшого числа лиц, которых она созерцала в своих альтернативных видениях, произведших на нее сильное впечатление.

Одна из пожилых Вэнг решила успокоить ее.

– Но тебе нечего опасаться Массива – пока он для тебя не помеха. Ты можешь и дальше свободно тестировать себя без всяких мер предосторожности, о которых мы говорили. Но вот что еще важнее: ты должна сформулировать свои мечты.

– Да, иметь направление, цель, насущное желание – это ключ.

От всего этого потока информации и советов у Вэнги закружилась голова. А сильнее всего ее сразил последний наказ. Насущное желание? Пока за свою короткую жизнь она желала только одного: чтобы ее оставили в покое, чтобы она могла созерцать свои многочисленные жизни. И вдруг оказалось, что этого пассивного созерцания недостаточно.

Вэнга попыталась использовать свой пока не используемый дар речи, чтобы попросить о помощи. Как она могла сформулировать цель? Чего ей следует желать? Какие варианты у нее есть?

Но встреча Вэнг закончилась. Без всяких прощаний скученные пространственно-временны́е окна, в которых проходил Совет призраков, разлетелись по мириадам векторов реальности, исчезли, чтобы занять свои места среди неразличимых вблизи множеств.

Ну и к лучшему, поняла Вэнга. Она подозревала, что не дождалась бы от них никакой помощи в формулировании цели, которая должна возникнуть в ее собственных сердце и душе.

* * *

Крис Трой стояла у дверей дома Эвереттов. Покосившаяся москитная дверь чуть покачивалась на ветру. Первые дни сентября в конечном счете остудили город. Долгие недели ее помощи Солтхаусу, выполнения его поручений по Храму превратились в знакомую рутину, которая перестала ее тяготить. Она больше не чувствовала постоянного стресса или усталости. Но предсказуемость рутины принесла с собой и скуку. Тот давний вечер в Храме, когда Солтхаус ощутил ветер серьезных перемен, – тот вечер, когда они занимались любовью, – теперь, казалось, ушел в небытие.

А тут настало время очередного утомительного визита к самому трудному, хоть и самому нетребовательному ее клиенту. Она пыталась придумать какие-нибудь новые вопросы маме Джинни, чтобы таким образом узнать что-то новое о природе Вэнги. На данный момент наблюдение за Вэнгой не дало никаких результатов – она больше не творила никаких непостижимых чудес; абсолютная приверженность девочки к некой разновидности «нормальности» – по крайней мере, нормальной для ее инвалидного состояния – убаюкала Крис до состояния тупого благодушия. Если эта девочка и была «Абсолютным материализатором», то она определенно никак этого не проявляла. Никоим образом не демонстрировала ничего подобного.

И все же сегодня, когда Крис уже подносила палец к кнопке звонка, необычное предчувствие обуяло ее, мистическая дрожь смутно осознаваемой перемены, словно она лежала на плывущей доске для серфинга, а гигантская волна начала тревожить океанские воды сзади и накатываться на нее.

Крис нажала кнопку звонка и, услышав его звук внутри, поразилась неожиданному притоку новых/старых воспоминаний, мгновенно проникших ей в мозг. Но эта дезориентация почти сразу же закончилась, и она снова почувствовала себя нормальной. Какое-то странное дежавю, а может быть, его менее распространенная родня – жамевю^[3]. Она чувствовала себя так, будто ее жизнь – поезд, неожиданно оказавшийся в тупике.

Дверь открылась, и она увидела улыбающееся лицо Гэврила. Его улыбка была заразительной, и Крис ответила ему тем же.

– Мама Трой! Ваша добрая душа привела вас к нам как раз вовремя, как вы и обещали. Будьте спокойны! Я всех упаковал, и мы готовы ехать! Даже Вэнга встала и сама ходит. Она здорово продвинулась за последнее время.

Крис почувствовала гордость, предвкушение. Все это обещало обернуться чем-то чудесным. Смерть мамы Джинни на прошлой неделе от смешения алкоголя с наркотиком, казалось, никого особо не огорчила. Приемные дети оставались в их доме на Планк-стрит под наблюдением оперативного сотрудника ДДС (Крис пришлось подергать за кое-какие ниточки), и ничто не разрушило их представления о семейной связи между ними.

Дверь открылась еще шире, и она увидела других детей – они стояли на виду с сумками и ранцами наготове. Эксцентричный Тоби, Блейн и Дрю с коронами волос на голове, все они сияли.

Чуть позади остальных стояла Вэнга и, естественно, никакого оживления не демонстрировала. Она сохранила бессмысленное выражение на своем тестообразном лице, но все же держала за руку одну из близняшек.

Крис захлопала в ладоши с искренней радостью.

– Итак, дети, мы едем в ваш новый дом. Все ваши спальни я подготовила в наилучшем виде. Теперь мы шестеро – одна большая счастливая семья!

1

Телевизор, дорогой тридцатидюймовый «Шарп» с жидкокристаллическим плоским экраном на высоком комплексном основании серебристого цвета, негромко наигрывал что-то в общей комнате семьи Трой и Солтхауса. Шли двенадцатичасовые новости вторника, 11 сентября 2001 года, скучное предсказуемое перечисление местных, национальных и международных повседневностей: выборы и террористические акты, приближающиеся осенние фестивали и торговые соглашения, спорт и погода.

Крис, оставив позади наполненную голосами кухню, вошла в хорошо обставленную гостиную, где царили приглушенные тона. Детские голоса последовали за ней.

– Тоби, дорогой мой друг. Гарри Поттер для меня вовсе не пример для подражания, каким он является для тебя. И эту позицию я буду отстаивать до конца.

– Ну и прекрасно. Но только уже перестань на него наговаривать. Я люблю эти книги. А теперь еще и кино вышло!

Гэврил вздохнул.

– Такие бездарные траты денег, когда столько отраслей науки остаются без финансирования.

– От тебя скука одна!

– А от тебя – глупость.

– Отсоси.

– Так я об этом и говорю: глупость. Можешь прямо сейчас идти в жопу.

Тут заголосили девочки.

– А если мама Крис услышит, как ты ругаешься, Гэврил?!

– И что? Мама Крис очень сдержанная. К тому же как ты себе это представляешь? Она что – меня отшлепает? Да я уже больше ее!

Крис улыбнулась и покачала головой. Некоторое количество дружеской перебранки сиблингов было делом вполне нормальным, особенно наедине друг с другом. Но ей придется еще раз напомнить им, что на людях такое поведение категорически запрещено.

Семья должна соблюдать приличия – от этого зависит их репутация, и они должны выступать единым фронтом.

Солнечные лучи прекрасного позднелетнего дня проникали в гостиную через идеально подобранные занавески. Учебники, пазлы, игрушки, контрольные работы и произведения искусства занимали все ровные поверхности, полки, спинки дивана, а также немалое пространство укрытого ковром пола. У детей, обучавшихся под руководством Крис на дому, началась большая перемена с перекусом. Сэндвичи с тунцом, изготовленные по просьбе близняшек, гамбургеры для мальчиков и обычное детское питание для Вэнги. Сегодня это были батат, зеленый горошек, курочка и на десерт – банан, все перетертое.

В девять лет моторные навыки у Вэнги ничуть не улучшились по сравнению с тем, какими они были в день, когда Крис взяла девочку под свою опеку. Она не выражала никаких кулинарных предпочтений, а потому для нее самой питательно сбалансированной пищей и самой легкой диетой было детское питание в бутылочках. Поднести ложку с едой ко рту – с этим Вэнга легко справлялась, и такая диета, казалось, вполне ей подходила, поддерживала ее в здоровом состоянии, что подтверждали и частые проверки.

А здоровье звезды было немаловажным фактором для семейного бизнеса, вне зависимости от диеты девочки. Публика в конечном счете приходила не для того, чтобы посмотреть, как она ест.

Детей изъяли из общей школы по истечении первого семестра их жизни после смерти мамы Джинни три года назад. Но уже и тогда требования «Первой семьи Храма человеческого потенциала» были слишком велики. Одно еженедельное пятничное представление не оказывало бы избыточно отрицательного влияния на их обучение. Но помимо пятничного представления было еще и множество местных выездов в середине недели – в пределах, скажем, однодневной поездки, – а также длительные гастроли по всей стране. (За границу они пока не выезжали, но Крис не сомневалась, что такие поездки неминуемы. Вардис не посвящал ее в планы Храма во всех подробностях, но ее это вполне устраивало. Пока она чувствовала, что воспитание детей – в особенности воспитание Вэнги – делает ее важнейшим элементом, без которого надлежащее функционирование Храма невозможно, она была счастлива.)

Эти публичные выступления явно требовали частых отступлений от установленных властями штата требований к стандартам обучения, отступлений было слишком много, и любая бдительная власть потребовала бы исправления ситуации. И потому Крис решила взять обучение детей на себя. Эти ее новые обязанности означали, конечно, что ее карьера в ДДС закончилась. Но она восприняла это скорее как благодать, чем как трагедию. Оглядываясь на эти крысиные гонки, которые отбирали у нее столько сил, утомляли, были бессмысленным катанием по городу в вонючем автомобиле, она поверить не могла, что так долго мирилась с этой безнадежной неудовлетворенностью и тягомотиной. Ее переход в нынешнее воистину благодатное положение явно не обошелся без какого-то роскошного чуда.

И все это благодаря ее импульсивному поступку: когда у мамы Джинни случился передоз, она решила сама стать опекуном детей Эверетт. Самое непредвиденное решение, кажется, не обусловленное никакими внешними обстоятельствами... Забавно, как у нее появилась эта мысль об опеке, непрошенная и неожиданная. Но такие вещи, казалось, постоянно происходили вокруг Вэнги. И какова бы ни была мотивация Крис, теперь они стали ее детьми, а не детьми Эверетт, детьми Трой – Столхаус. И теперь уже Крис и Вардис были не опекунами, а полноценными родителями.

Она не планировала ничего подобного, когда ей впервые сообщили о том, что у нее будет особый клиент. Но потом сказанные недавно Вардисом слова («Если бы она только оказалась под нашим контролем. Мы смогли бы задействовать скрупулезную программу атманического просветления») вдруг вспомнились ей, и она поняла, что должна делать.

И ее последующий брак с Вардисом Солтхаусом (ну и что с того, что изначально все основывалось всего лишь на циническом расчете произвести впечатление на чиновников, ведавших судьбами сирот, убедить их, что два родителя обеспечат бо́льшую стабильность и лучшее развитие, и на желании дать Вардису законный контакт с его «Абсолютным материализатором») вскоре перерос – Крис без зазрения совести могла сказать это – в настоящие отношения, полные восторгов и любви, отношения партнеров, занятых общим делом.

Забавно, что Вардис в том памятном разговоре говорил о руке судьбы, которая может вмешаться в их дела.

Судьбы в лице немой девочки-аутиста, подозревала Крис.

И разве Вэнга теперь не доказывала ежедневно, что она и судьба – одно то же?

Пройдя по гостиной – осторожно, чтобы не наступить на незадачливых Биониклов от лего или кукол Полли Покет, – Крис увидела то, зачем пришла: экземпляр для рецензентов «Черного дома» Кинга и Страуба, книгу, которую она сейчас читала и которая вскоре должна была появиться в продаже. Ей понравилась предыдущая книга этих авторов – «Талисман», о Джеке, пареньке, наделенном странными способностями, а потому, узнав о выходе давно ожидаемого сиквела, она загорелась желанием поскорее его прочесть. К ее радости, Вардису удалось добыть для нее экземпляр через одного из его высокопоставленных друзей. Когда дети закончили трапезу, она очистила стол, потом, пока они пользовались своим свободным временем, села за собственный ланч со своей книгой. Эта ежедневная интерлюдия приятного чтения была ее любимым временем дня.

Когда она возвращалась на кухню, ее внимание привлек голос диктора, читавшего новости.

«И сегодня было предъявление обвинение арестованным в прошлом месяце девятнадцати террористам с Ближнего Востока, планировавшим захватить нескольких коммерческих авиалайнеров и использовать их для самоубийственных диверсий. После предъявления обвинения на пресс-конференции выступили президент Буш, министр обороны Дональд Рамсфилд. Генеральный прокурор Соединенных Штатов Джон Эшкрофт впервые сообщил, что целями заговорщиков были Всемирный торговый центр на Манхэттене...»

Крис замерла, дрожь пробрала ее. Как ужасно было бы, если бы эти ублюдки совершили задуманное. Столько смертей и разрушений. И не исключалась вероятность того, что воплощенные в жизнь планы террористов могли означать личную трагедию для нее и ее детей. Вардис в этот самый момент был в Нью-Йорке, он провел там целую неделю, встречался с благотворителями Храма, и они часто обедали в «Окнах в мир» – ресторане на крыше ВТЦ. Что, если бы?..

Внезапная живая картинка, почти как реальное воспоминание падения башен-близнецов: огонь, обрушения, тела людей, выпрыгивающих из окон...

Крис мотнула головой, чтобы прогнать это жуткое, скорбное видение, а потом вернулась к детям и своей книге.

Ничто из того, что могли придумать Кинг и Страуб, не могло сравниться с этим предупрежденным ужасом!

* * *

Когда Вардис вернулся домой ранним вечером 13 сентября, он не привез с собой из Нью-Йорка никаких подарков или сувениров ни для Крис, ни для детей. Но теперь, после трех лет жизни в семье, никто особо ничего и не ожидал. Потенциальные получатели знали, что Вардис Солтхаус – отец другой разновидности. Хотя он никогда не проявлял злой воли или враждебности, низости или досады, или хотя бы нетерпения, он оставался довольно отстраненным от своего выводка... кроме того времени, когда находился на сцене. Его манеры происходили не от какого-то чувства превосходства или нерасположенности к родственным отношениям. Скорее уж его разум был слишком занят планами и видениями, схемами и стратегиями, тактикой, и «что, если», и теоретизированием. Крис была свидетелем его нездешней природы с самых первых дней в Храме и не ожидала, что он изменится. А дети в скором времени смирились с реальностью: отец присутствует, но по большей части витает в других мирах. Им пришлось забыть о всяких ожиданиях и играх с отцом на заднем дворе. И о родительском интересе к их школьным успехам или мечтам, к их тревогам или тупикам. Но их долгие истории существования в роли приемных детей помогли им приспособиться к этой позиции отдаленности и нейтрального отношения. Им приходилось сталкиваться с вещами и похуже. А дружелюбный, щедрый характер Крис более чем компенсировал нехватку отцовского участия.

А потому возвращение отца в семейный дом для них было что для солдат посещение полка генералом. Крис, которой Вардис сообщил о своем возвращении сразу после приземления самолета (Вардис обзавелся первоклассным телефоном «Нокия 8250», чтобы быть в постоянном контакте с растущей империей Храма), накормила детей и помыла их к возвращению мужа. В качестве дополнительной привилегии к домашнему обучению они имели более свободное расписание, в том числе и для сна, чем их ровесники, которым приходилось вставать под будильник с таким расчетом, чтобы не опоздать на автобус. И все же часы показывали почти десять вечера (любимейшее время сна для Гэврила), когда Вардис Солтхаус наконец вошел в дом с чемоданом в руке.

Крис пришла в восторг, глядя на собственного мужа даже в такой далекий от идеального момент, когда он был растрепанный и уставший после перелета и множества встреч.

Давно исчезли цветастые студенческие рубашки, бриджи и какая ни попадя обувь. Понимая, как важно производить хорошее впечатление на новичков, приходящих в Храм и предполагающих увидеть даже на низовой ступени человека, который принадлежит к богатой и влиятельной группе, Вардис быстро освоил науку мужской моды. Крис с удивлением смотрела, как он с усиливающимся голодным бешенством листает каталоги и журналы. Из своего интенсивного самообразования он вышел искушенным в понимании моды. В настоящее время с учетом регулярной ротации Вардис Солтхаус предпочитал костюмы от Бриони, Дольче и Габбана и Эрменеджильдо Зенья. Сегодня на нем был костюм пледовой ткани с преобладанием угольного цвета. На ногах у него были туфли от Аллена Эдмондса.

Но неизменными с самого начала его поприща остались его мощная фигура, непокорные, хваченные огнем волосы и его энтузиазм. Хотя Вардису в целом удавалось выглядеть элегантным, убедительным, приверженным к бесстрастной логике, для Крис, которая видела его насквозь, он нередко все еще выглядел как Распутин, облаченный в костюм, приемлемый для собрания топ-менеджеров крупной компании.

Четверо детей вскочили с дивана, когда их приемный отец вошел в комнату.

Гэврил, красивый растущий тинейджер.

Тоби, склонный к полноте и в самом деле напоминающий ученика-очкарика, его любимого героя Гарри Поттера.

Близняшки, одетые в умилительные одинаковые пижамки, которые не могли скрыть некоторые вакханские наклонности.

Они произнесли приветствие – формальное, но искреннее – и приняли в ответ похлопывание по плечам (для мальчиков) и поцелуй в макушку (для девочек), после чего Крис, предупреждая супружеские объятия и помня о своих материнских обязанностях, быстро проводила детей в их спальни.

Когда она вернулась в комнату, Вардис внимательно просматривал почту, скопившуюся на столе и ждавшую его возвращения. Крис подошла и обняла его сзади. Воспоминание о подобной встрече в старом Храме в тот вечер, когда они в первый раз познали друг друга, вызвало у нее всплеск эмоций: ностальгию, сожаление об утраченной простой жизни, но еще и ощущение счастья от того, какой прекрасной стала их сегодняшняя жизнь, что было значительно больше, чем прежние невнятные надежды и мечты.

Привилегированное положение, которым они целиком и полностью были обязаны ребенку, расположившемуся в одиночестве наверху в своем кресле.

Вардис отложил в сторону конверты, чтобы заключить жену в полноценные объятия. Они поцеловались со страстью, со рвением, и Крис поняла, что, пока Вардис отсутствовал, она испытывала что-то вроде подспудной пустоты и предвкушения, которые только теперь рассеялись.

– Жаль, что тебя не было со мной в Нью-Йорке.

– Правда? Потому что ночи были пусты?

– Не без этого. Хотя у меня вряд ли было время для таких занятий. Стоило мне положить голову на подушку, как я тут же вырубался. Но я мог бы использовать твою интуицию в отношении наших новых спонсоров и благотворителей, которые верят, что будут на нас зарабатывать. Я старался не давать чрезмерных обещаний. В конечном счете мы ведь не можем бесконечно творить чудеса. Но я подозреваю, что они будут наезжать со своими обычными банальными требованиями.

– Мы с ними сможем совладать. Пока нам это удавалось.

– В общем-то они по большому счету не имеют значения – так, мелкая рыбешка. Но у нас на завтрашнюю встречу прибудет персона гораздо важнее. Сенатор Кэлгари.

– Наконец-то Лорен добилась своего!

Лорен Лонг была членом Храма человеческого потенциала с самых первых дней. И будучи первым секретарем сенатора Брэда Кэлгари, она предприняла действия, которые позволили ее подопечному перебраться в прошлом году из законодательного собрания штата в Вашингтон, округ Колумбия. А теперь о ее боссе уже говорили как о кандидате на один из кабинетов в Белом доме в 2004 году, если республиканцы снова выиграют президентские выборы. Лорен уже тысячу лет пыталась заинтересовать Кэлгари делами Храма, но он постоянно откладывал свой визит туда. Но в сочетании его нового статуса с достижениями Храма, вероятно, у него появилось желание лично проверить, что же это такое.

– Если мы сможем оказать Кэлгари услугу, это будет означать наш переход на совершенно иной уровень. И я подозреваю, что Вэнга способна на чудеса более крупные, чем она нам уже продемонстрировала. С учетом того, что она сделала к настоящему моменту, я предвижу громадные достижения с ее стороны. Подвиги, которые купят нам расположение и благодарность важных людей. Ты когда-нибудь согласишься на ее использование в таком качестве? Обещаю не давить на нее, но она сильно поможет Храму. Что ты на это скажешь?

Перспектива использования Вэнги для чудес более серьезных, чем средние, поначалу испугала ее. Но чем дольше Крис обдумывала перспективы, тем больше они ее вдохновляли. В конечном счете если во власти человека совершить какое-нибудь благое дело, если для него это не составит труда, а вреда не причинит никому, то почему бы этим не воспользоваться?

– Я должна знать, в чем состоит эта просьба, но теоретически я не вижу никаких возражений.

– Хорошо! Мне было важно услышать твое согласие. Если нам удастся заручиться поддержкой и одобрением Кэлгари, то Храм сможет привлечь к себе еще больше душ, поможет всем улучшить себя. Я чувствую, что это поворотный момент, Крис. Это и вправду наши цель и судьба.

Крис немного беспокоил только один практический момент:

– Если бы мы только могли коммуницировать с Вэнгой более надежным способом. Мы думаем, что она понимает нас, понимает, что мы просим у нее. Но у нас уже было несколько неловких случаев. Ты помнишь эту женщину – Дину Пиви...

Вардис поморщился.

– И не напоминай. Драматический прокол. Но теперь мы исключим такое недопонимание. Мы так или иначе добьемся желательных параметров необходимых перемен. Как она поживает?

– Прекрасно, ничего нового.

– Давай поднимемся-ка к ней. Я чувствую, что должен выйти на связь с ее атманическим «я».

Ночник в спальне Вэнги высвечивал пространство с привлекательным декором, наполненное игрушками, к которым не прикасалась ни одна рука, и стопкой книг со странными названиями: «Тюрьма призраков», «Морщина во времени», «Будь я директором зоопарка», «Шпионка Гарриет»...

Вэнга больше не пользовалась традиционной детской люлькой, но ее новая кровать была оборудована перекладинами больничного типа, чтобы не свалиться случайно. Не то чтобы у девочки был беспокойный сон. Напротив, по утрам ее находили в том же положении, в каком оставили вечером перед выключением света.

Вэнга с ее обрюзгшим лицом, тестообразным и непривлекательным, лежала на спине, глаза ее были открыты и скакали с точки на точку. Крис больше не считала это странное свойство Вэнги отталкивающим, но относилась к нему как к привычке мужа пожевывать уголком рта усы: неотъемлемая часть природы любимого человека.

А Крис и в самом деле любила Вэнгу, любила, может быть, даже сильнее, чем четверых остальных. Вэнга была такая беспомощная и нетребовательная. И в то же время покладистая – почти всегда – в отношении родительских просьб.

Вардис положил руку на живот девочки, словно прощупывая какой-то внутренний пульс, и оставался в таком положении целую минуту, а то и две, прежде чем начать говорить.

– Где бы ни бродил сейчас твой атман, дитя, выслушай меня. Тебя ждет великая и славная работа. И ты должна хорошо ее выполнить.

2

Вэнга была – по большому счету – довольна той средой обитания, которую она соорудила для себя, начиная со своего решения избавиться от мамы Джинни. Эта семейная ситуация – делить дома с уступчивыми сиблингами, с Крис и Вардисом за штурвалом – давала ей самую большую стабильность, какую она испытывала за девять лет жизни на Земле. Когда ее материальное существование было обеспечено, она получала свободу сосредоточиться на непрекращающемся поиске знаний по всем ее призрачным жизням, в области изменчивости ее многочисленных «я» во всех возможных печалях и радостях существования.

Вэнга за свои девять лет была свидетелем сотен и сотен тысяч итераций ее собственного «я», от смерти и до рождения (благодаря вселенным вверх и вниз по течению от ее собственного «я» на объективном ходе часов космического гипервремени).

Она видела, как ей оказывают почести, как ее насилуют, калечат, холят и лелеют, видела себя в отчаянии и спокойствии, сытой и голодной, сломленной и торжествующей. Миллион Вэнг поднимались, боролись, падали, вставали и снова падали. Вокруг нее, вокруг этого первичного центра наблюдения возникали и рушились империи, культуры и правительства всех пошибов – от милосердных до деспотических.

Ее альтернативные «я» обретали друзей, любовников, врагов и жертв. Сама она совершала действия высочайшего благородства и высочайшей подлости, жертвенности и эгоизма, хитрости и глупости. В конечном счете все стороны ее собственной природы или природы человеческой были исследованы и не остались для нее непознанными. И все же, несмотря на всё ею увиденное, она знала, что ей известна только крохотная часть из ее возможных жизней. А еще она понимала, что ни один путь не имеет каких бы то ни было предпочтений, ни один путь не обречен на то, чтобы именно его познала данная конкретная Вэнга.

Она видела миры, Вэнги которых были неспособны к сотрудничеству или визуализации мультивселенной. Эти тупиковые Вэнги не имели возможности выбирать себе жизнь, они могли идти только по отведенному им пути. (И забросить себя ненароком в их миры означало приговорить себя навсегда к стерильности единственной временно́й шкалы.) Но она, как и другие Вэнги, путешествующие по измерениям, имела много вариантов выбора, а потому никакой однозначной или незыблемой судьбы она выбирать не собиралась.

Иногда Вэнга чувствовала назойливые попытки ее аватар осуществить в отношении ее действие завладения, какое она осуществила в отношении множества ее двойников. Но некоторые уникальные особенности ее сознания действовали как щит и отражали такие агрессии. Возможно, эта особенность ее мозга и в самом деле была свидетельством того, что ей уготована особая судьба.

Эмоции, порожденные всеми этими видениями призраков в маленькой девочке, были колоссальными и разнородными, они баламутили ее сердце и разум. Ненависть, страх, зависть, жалость, сострадание, гордость – все эти и десятки других чувств бушевали в ней, по мере того как совершенствовалась ее способность пересекать мультивселенную. В годы младенчества Вэнги ее преследовали случайные призраки, вызывали у нее по очереди разные чувства разной интенсивности. Но с усилением ее способностей и обретением опыта пришло и ощущение возможности контролировать ситуацию, быть заинтересованной аудиторией, которая разглядывает этих призраков с колокольни своих нужд.

До достижения ею восьмилетнего возраста сумятица разнообразных жизней Вэнги порождала в ней некую не знающую границ, но несколько наивную мудрость, и ее котел эмоций весь выкипел, остался лишь осадок в виде спокойного, даже недоумевающего согласия. Все жизни, даже те, в которых ее убивали, только делали ее сильнее.

И вот она, укрепившись в собственном осознании своего «я», принялась оттачивать свое мастерство: использовать результаты мультивселенских исследований в эгоцентричных целях.

Это, конечно, включало время от времени исполнение не слишком трудных заданий по требованию Храма. В основном это были глупые, тщеславные, тривиальные просьбы, которые требовали от Вэнги лишь минимальных усилий, и после трех лет практики и обучения она легко выполняла эти задания. (Она теперь внутренне улыбалась, вспоминая, как ее первые вылазки в этот первый ее мир – с целью похищения кукол Барби для близняшек – напрягали, отягощали ее.) Умственные действия, которые он предпринимала по просьбе Вардиса Солтхауса, тренировали те ее сложные, редкие и странные органы, благодаря которым она и обладала своими способностями, были фактически дополнительным тестированием и образовательным тренингом, а потому она не отказывала ему, хотя нередко он обращался к ней с просьбами, которые подразумевали довольно сложные ритуалы.

Вэнге пришлось освоить одну очень важную методику, чтобы выполнить его просьбы, которые подразумевали изменение судьбы, или статуса, или везучести, или внешности человека. Эта новая методика в два раза увеличивала ее возможности. Во-первых, она должна была обрести способность различать личности всех необходимых наблюдателей, количественно связанных с первичным субъектом, тех людей, которым тоже пришлось менять временны́е шкалы для достижения желаемого эффекта. Во-вторых, Вэнге пришлось научиться собирать их воедино, как бусинки на ниточке или как сетевые узлы, а потом, в процессе перехода, твердо удерживать их у себя в голове.

На признание важности этого принципа «главенства наблюдателей», на то, чтобы стать экспертом в необходимой ей методике, у нее ушло немало времени, а еще больше – на то, чтобы в полной мере понять, почему она задействовала этот принцип инстинктивно в самом начале использования своих способностей для нужд других людей. Но в конечном счете ясность в этом вопросе была получена интеллектуальным методом.

Взять гипотетический случай, когда Вэнга в одиночестве совершила прыжок на новую нить, выбрав ее из всех бесконечных вариантов. Сделать вид, что это мир, в котором Вэнга, и только Вэнга имеет сияющую зеленую кожу. (Она и в самом деле как-то раз видела такой далекий континуум.) В данном примере соло-транспортации после высадки в ее новом доме только она будет признавать, что произошли те или иные перемены, поскольку она несла с собой воспоминания о ее предыдущем существовании в розовой коже. Никто другой в зеленокожей вселенной не сможет понимающе моргнуть при упоминании о зеленокожей Вэнге, потому что они были коренными обитателями такого места и не претерпели за свою жизнь никаких изменений, когда Вэнга внедрилась в их временну́ю шкалу. С их точки зрения, она всегда была зеленокожей.

Если Вэнга хотела, чтобы кто-нибудь еще удивился такому переходу – из розового в зеленое – или хотя бы оценил его, то ей пришлось бы взять с собой в путь из розовокожей вселенной в зеленокожую их наделенные сознанием сущности. Потом, после пересечения временно́й границы и невольной высадки в свои новые «я», их воспоминания о розовокожей Вэнге лягут на зеленокожие воспоминания их новых хозяев, что и даст желанный эффект мгновенной волшебной трансформации. Может иметь место некое остаточное смятение, когда эти два ряда воспоминаний сталкиваются, но обычно гештальт агрессора берет верх, словно в качестве бесплатного добавления к транзиту. Или, может быть, вследствие сильного потрясения при входе или вбросе внепространственной энергии.

И вот, когда Вардис Солтхаус просил ее, скажем, излечить одного из прихожан от какой-нибудь болезни или состояния – хромой ноги, рака, слепоты, – то Вэнга, после проверки шкал времени на предмет подходящего места высадки и, таким образом, выполнения просьбы, должна была быстро разобраться со взаимосвязанными душами, которым пришлось бы проделать этот путь вместе с нею, чтобы подтвердить случившееся чудо. Как минимум список включал всех, кто присутствовал на последней церемонии в Храме. Но потом список расширялся от одного индивидуума до всех – или, по крайней мере, всех хорошо знакомых с предметом – кто знал нынешнее состояние субъекта и мог удивиться произошедшей с ним трансформации.

Во вселенной ме́ста назначения любой косвенный перципиент, не подвергнутый дублированию, являлся хозяином верований, расходящихся с таковыми новоприбывших. Любая важная личность, оставленная позади, в новой вселенной стала бы неверующей, дырой в гобелене перемен, и жила бы воспоминаниями, лишенными всякого знания о более раннем своем существовании. «Что ты этим хочешь сказать – вылечился? Начать с того, что ты и не болел ничем!»

Эти узлы – необходимые попутчики – раскрывали себя не знающему границ между измерениями взгляду Вэнги, раскрывали эфирными метафизическими линиями влияния и соединимости, светящимися путами взаимосвязи. В ее ландшафте призраков они выделялись как созвездия взаимосвязей. Она уже некоторое время как обратила внимание на эти мистические линии, хотя и не знала, что они собой представляют, но вскоре научилась сосредотачивать на них взгляд и уделять им первостепенное внимание.

И потому типичное шоу в Храме человеческого потенциала ради Вэнги начиналось следующим образом. Вардис на сцене произносил свою просьбу.

– О благодетельный Абсолютный материализатор, та, что разрезает и заново сплетает гобелены нашей судьбы, пожалуйста, освободи эту просительницу от терзающего ее недуга.

И Вэнга немедленно начинала просмотр соседних шкал времени в поисках той, где реальность на 99,999 % совпадала с реальностью ее текущей нити за единственным исключением элемента, подлежащего исправлению: излечение, фиксация, изменение. Потом она собирала все соединительные кабели, исходящие от субъекта, – или почти все; не было смысла тащить периферийные фигуры, будь это учитель начальной школы или полицейский, который как-то раз выписал штраф этой персоне, – и держала их крепкой хваткой. Конечно, все в Храме, ее семья и другие прихожане автоматически попадали в эфирные объятия Вэнги. Потом начинались попытки перепрыгнуть в новый континуум, протащить всех за собой, как стаю рыб сетью. На это требовались кое-какие внутренние ресурсы, пропорциональные числу душ в перемещении и экзистенциальному расстоянию между вселенными.

Но Вэнга всегда помнила урок, преподанный ей Советом призраков: ей не обязательно перепрыгивать прямо в ту вселенную, где запрос был выполнен, а только в одну из более доступных, в которой имелась активная точка излома, обстоятельство, которое по естественным причинам может дать желаемые результаты.

Эти факторы объясняли, почему Вэнга не всегда была способна выполнить просьбу: либо через слишком большое расстояние приходилось перетаскивать слишком много душ, или активная точка излома не была обнаружена.

И конечно, время от времени совершались ошибки, упущения, грубые просчеты и катастрофы. В конечном счете ей ведь было всего девять лет, и она все еще училась.

Самый неудачный случай произошел с прихожанкой Храма по имени Дина Пиви.

Просьба Пиви относилась к простым. Лицо женщины было страшно изуродовано во время промышленного несчастного случая с химическими материалами, сделавшего ее чудовищем на вид, и никакой хирургией исправить это было невозможно, дети пугались при виде ее, взрослые бледнели. Она просто хотела вернуть свое прежнее лицо. Дело довольно простое. Вэнга перетащила себя, Пиви, прихожан Храма и всю родню Пиви в соответствующую временну́ю шкалу.

Но это чудо не устроило бывшего мужа Пиви, который был одной из транспортируемых присоединенных душ. Много лет назад после несчастья с Диной Пиви он бросил ее. А теперь, увидев ее, неожиданно и необъяснимым образом вернувшуюся в прежнее свое состояние, он пережил разрыв с реальностью, в основе которого лежало чувство вины. Безумие этого человека привело к тому, что он убил Дину и совершил самоубийство. В последовавших за этим новостных выпусках никто не возложил вину за случившееся на Храм человеческого потенциала. И тем не менее один только факт некоего косвенного отношения Храма к трагедии был неприятен и не пошел на пользу репутации Вардиса Солтхауса.

После этого жизнь в доме Трой-Солтхауса на много месяцев перестала быть счастливой.

И теперь Вэнга непременно тратила время на просмотр соседних шкал времени, которые могли бы скорректировать ситуацию, если ее действия будут иметь нежелательные побочные последствия. За миллисекунды она могла переключать свое внимание на недели, на месяцы, на годы вперед, совершать более дальние обзорные скачки́ после коротких, чтобы удостовериться в возможных побочных эффектах осуществленных ею перемен. Это исключало трагедии, подобные той, что случилась с Диной Пиви.

И Вэнга воистину стала специалистом в этих ее играх, чтобы не сказать «превосходным мастером».

Она могла бы прогрессировать дальше и быстрее, если бы получила дополнительную помощь от Совета призраков, тех девятерых альтернативных Вэнг, которые посетили ее несколько лет назад, чтобы объяснить ей, что такое природа реальности и каково в этой природе место Вэнги.

Но Совет призраков скрылся где-то в недрах бесконечности.

Вэнга повсюду искала свои аватары-советницы, но так их и не нашла, хотя, конечно, сталкивалась со множеством похожих двойников, которые не могли коммуницировать с ней так, как Совет. По каким-то причинам ее наставницы решили разорвать связь с ней. Вэнга пыталась понять, почему это случилось. Почему они позволили ей развиваться и учиться самой по себе, а не получать от них крупицы мудрости? Потому что она всей своей теперешней жизнью не оправдывала их ожиданий и не отличалась исключительностью, не жила так, как обещала? А может быть, Совет призраков перестал существовать? Они что-то говорили о каком-то потенциальном противнике... Как его звали? Да, Дюран Ле Массиф.

Массив.

Вспоминая тревожный рассказ о монокультурном мире Массива, заинтригованная, но еще и испуганная мыслью о том, что какой-то тип мог иметь намерение причинить вред ей или ее призракам, Вэнга принялась искать какую-нибудь временну́ю шкалу, где его путь мог бы пересечься с ее. Если она хотела встретить Массива, то ей нужно было метафорически перенести его к ней, а не самой отправляться к нему. Это был единственный открытый для нее вариант.

Способности восприятия Вэнги ничуть не походили на какой-нибудь паноптикум. Она не была в состоянии перевоплотиться в чей-нибудь бесплотный глаз, который мог бы парить по своему желанию по поверхности планеты или в глубинах космоса и видеть все сущее. Ее живые видения ограничивались созерцаниями себя самое, жизней ее двойников, привязанных к космическому времени. Конечно, если кто-то пересекал ее путь в запутанных измерениях реальности, то и она могла последовать за ними и идти этом путем, пока их судьбы не расходились с ее. Так, когда Дина Пиви появилась в Храме со своей просьбой, Вэнга получила доступ к призракам Пиви, поскольку они переплетались с ее призраками.

Совет сказал Вэнге, что Массив был уникален в том, что оставался неизменным во всех временны́х шкалах. А потому, если исходить из бесконечности возможных жизней, он должен был бесконечно часто пересекаться с ней. Но тот факт, что она прошла через миллионы своих «я», нить жизни которых ни разу не пересеклась с жизнью Массива, нервировал и разочаровывал ее.

Но наконец она вывела на передний план видение мира, в котором Дюран Ле Массиф заявил о себе.

В этой своей итерации Вэнга была постоянным малолетним пациентом жалкого диспансера в стране руин и нищеты, где каждый день был затянут тучами, каждый день небо гремело грозой, в царстве скорби и бедности. Эта Вэнга была Вэнгой-неудачницей, она не владела никакими способностями Вэнги. Вэнга-Прайм не могла посетить эта аватару, не подвергая себя опасности, однако могла за ней наблюдать.

Однажды ее вызвался удочерить один мужчина, представившийся администрации диспансера как Дюран Ле Массиф.

Хорошо сложенный человек лет двадцати с небольшим, с орлиными чертами и глазами скорее глумливыми, чем серьезными, хотя он при этом не улыбался. Петушиный гребень золотисто-каштановых волос придавал ему мальчишеский вид. В этом унылом нищенском мире он прекрасно одевался и не казался похудевшим от плохого питания, как большинство его сограждан.

Он потянул за шнурок, что привело в действие колокольчик на стене. В дверях появился служитель и поманил Дюрана Ле Массифа внутрь.

Вэнга, способная по своему желанию перемещать собственные чувства восприятия – в пределах сокровенной сферы активности, определенной ее двойником, – наблюдала за этой активностью, словно извне диспансера. Но теперь, приготовившись следовать внутрь за Дюраном Ле Массифом, она резко остановилась, издав бесшумный вскрик.

Массив обернулся, словно чтобы посмотреть на невидимку, наблюдающую за ним. Его задорные глаза уставились в сторону метафизической наблюдательной площадки, занятой Вэнгой.

Потом он подмигнул.

Охваченная ужасом, Вэнга мгновенно утащила за собой этот свой конкретный каркас в безопасность ее дома.

И больше ей не хотелось узнавать еще что-то о Дюране Ле Массифе.

3

После четырех за последние три года переездов во все бо́льшие и бо́льшие съемные помещения (что свидетельствовало об устойчивом тренде роста популярности и известности) Храм человеческого потенциала переехал наконец в собственное здание. Зал средних размеров с прилегающими к нему кабинетами, кухней в подвале, обеденным залом был оставлен местной католической церковью, когда обедневший приход закрылся ввиду отсутствия прихожан. Храм купил это здание за наличные. Они не были ограничены в средствах, и новые доходы поступали чуть не ежедневно.

Вардис Солтхаус оценил символизм этого перехода собственности в другие руки. «Как увядают старые пути духовности и уступают место нашим новым дисциплинам, так и с земными атрибутами нашего успеха – они тоже переходят из рук в руки. С каждым днем мы приближаемся к будущему, предначертанному нам судьбой».

Эта запутанная мысль самоутверждения вызвала громкие аплодисменты прихожан, которые собрались на первую службу в новом здании. Со сцены Крис Трой, стоявшая рядом с детьми вместе с мужем, испытывала прилив гордости и удовлетворения. Они прошли такой долгий путь от тех скромных ночей в сомнительном прошлом здании, и все это благодаря прозорливости и вдохновению Вардиса Солтхауса при поддержке, конечно, его любящей жены.

А еще благодаря одному особому ребенку, который мог в буквальном смысле творить чудеса: Вэнге Трой-Солтхаус.

На это волнительное событие пришли и почти все из первых преданных сторонников, получившие новые и престижные позиции в организации.

Нагловатая женщина средних лет по имени Андорра была назначена ответственной за кейтеринг и украшения, обустройство обновлений к каждой сессии, а также за аренду и оборудование удаленных точек. Роджер Олдстейн, бывший дилер, зарабатывавший прежде на жизнь куплей-продажей всяких винтажных мелочей, теперь был назначен ответственным за обеспечение всех поездок и путешествий, включая и бронирование номеров в отелях для официальных лиц Храма и сопровождающих их служащих, эти поездки были вызваны необходимостью ведения переговоров с местными властями с целью получения разрешений и коспонсорства. Эмилио Элорца использовал свои юридические знания для лоббирования, работы с населением, рекламы и публикаций. На громилу Берни Вэнсома, побывавшего в разных переделках, была полностью возложена ответственность за безопасность.

Ну и, конечно, была еще Лорен Лонг, помощница сенатора Брэда Кэлгари. Вдали от своей матери-церкви, будучи занята делами в Вашингтоне, она не отвечала за местные функции, а служила каналом для влиятельных людей, которые могли обеспечивать всевозможные меры поддержки, отправлять пожертвования и заинтересовывать других влиятельных персон деятельностью Храма. И этим вечером Лорен, несомненно, добилась победы, уговорив, наконец, своего подопечного сенатора прийти на службу.

Единственным, кто отсутствовал на сегодняшнем собрании, был Такер Сторч, пожилой загадочный поэт, в конце каждой службы зачитывающий свои скучные вирши. Сочтя, что эта занудная поэзия не отвечает новому стилю, презентации и лицу Храма, Вардис официально отказался от этих чтений. Он попытался дать Сторчу другую работу – усадить его за руль элегантного туристического автобуса для коротких поездок (у Сторча были соответствующие документы, оставшиеся с прошлой работы), – но Сторч отказался от того, что не без оснований рассматривал как понижение по службе, оскорбление его религиозного чувства. Крис была свидетелем разрыва этой связи.

Сторч, казалось, усох за последние несколько месяцев, был угнетенным и бледным.

– Нет, мистер Солтхаус, благодарю. Если я не могу делиться с прихожанами моими стихами, то в отдел обслуги я не пойду. Да что говорить, думаю, что я вообще перестану посещать Храм.

Вардис, который не хотел терять даже такого незначительного последователя, был оскорблен отказом Сторча от столь, казалось бы, щедрого предложения и к тому же испытывал некое ностальгическое чувство в отсутствии Сторча, который был символом прошлых времен.

– Но почему бы вам просто не остаться среди публики, Такер? – сказал Солтхаус. – Проповедь наверняка пойдет вам на пользу. Поэтому-то вы и появились здесь когда-то, разве нет? И мы даже еще не предъявили ваших желаний Вэнге. Наверняка есть что-то такое, о чем мы могли бы попросить для вас у нее. Мне жаль, что мы не оказали эту услугу вам раньше. Но мы чертовски перегружали ее просьбами, а впереди вас было немало таких, кто остро нуждался в помощи.

Сторч внимательно вглядывался в Вардиса слезящимися глазами.

– Мистер Солтхаус, когда я пришел к вам в первый раз, ваши проповеди были о том, как нам воспользоваться нашим внутренним потенциалом, как нам сделать так, чтобы проявить себя на всю катушку, как порвать узы, которые сдерживают нас. А теперь речь идет только о том, что ваша волшебная маленькая девочка может дать нам, а не чего мы сами можем добиться благодаря нашим внутренним ресурсам. Мне это не по душе. Может, это просто люди сами впадают в заблуждение обо всяких таких делах, которые так или иначе должны случиться, а они видят в переменах ее руку, хотя на самом деле сами и были авторами этих перемен. Но что бы там ни происходило, я думаю, вы слишком уж полагаетесь на что-то такое, что на самом деле не можете контролировать. Но оно еще вернется и укусит вас в задницу.

Вардис Солтхаус добился немалых успехов и пребывал в восторженном состоянии, а потому ничуть не обиделся на выговор Сторча. Он широко улыбнулся и похлопал старика по плечу в джинсовой куртке.

– Мне очень жаль, что вы так считаете, Такер, и я ценю вашу участие в моей судьбе, а также судьбах моей семьи и Храма. Но с учетом ваших страхов и неодобрения, я подозреваю, что вам будет лучше не приходить больше на службы. Крис, сообщи, пожалуйста, всему персоналу о том, что Такер более не входит в число прихожан Храма. Спасибо.

Сторч ушел, ссутулившись, но больше не сказал ни слова.

Погрузившись в дела, которые нужно было выполнить перед сегодняшней службой, а их всегда оставалось не меньше сотни на последнюю минуту, Крис мысленно оставалась в монологе старика. Да, случай, безусловно, был грустный, но, как и в случае с Пиви, не больше чем небольшой бугорок на пути к успеху и достижению их великой цели: мир, где каждый будет способен развить свои потенциальные способности, что позволит им кардинально изменить свою судьбу.

Как и всегда, начать службу планировалось в семь часов вечера. Время еще раннее, можно прийти с детьми – они всегда восприимчивы к праздничной атмосфере, – и время окончания еще умеренно не позднее, так что прихожане из работающих могут назвать это ранним вечером и успеть приготовиться к завтрашнему дню.

Около пяти часов вечера Крис была в театральном фойе, проверяла букет и закуску, приготовленные для сенатора Кэлгари. (Андорра изготовила настоящий венок с вымпелом, на котором было написано: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, СЕНАТОР КЭЛГАРИ!) Лорен вышла из поезда на заранее оговоренном месте на маршруте, чтобы позвонить с платформы и сообщить Крис, что они с сенатором едут по расписанию и к началу службы будут на месте.

Громкоговорители уже были включены. Во время службы они будут сообщать, что происходит снаружи, тем, кто ждет в фойе. Но сейчас шла трансляция новостей, передаваемых станцией Национальное общественное радио.

«Арестованные террористы, которые собирались угнать четыре самолета и уничтожить различные цели в стране, были подвергнуты допросам с пристрастием на Военно-морской базе в Гуантанамо на Кубе и, судя по слухам, начали называть имена иностранцев, стоявших за подготовкой к теракту...»

Суета подготовки к службе усиливала волнение Крис. Она перепроверила, все ли сделано, хотя и знала, что глава умелого персонала Храма все держит под контролем. И все же она решила всех перепроверить. Он знала, что сегодняшний вечер будет поворотным в движении Храма к влиянию и успеху. Вардис запланировал что-то очень серьезное, чтобы произвести впечатление на сенатора, какое-то крупное обращение к способностям Вэнги. Что именно – он ей пока не сказал.

Но она мало беспокоилась относительно всего, что касалось Вэнги. Девочка выглядела отдохнувшей и довольной – насколько об этом можно было судить по ее эмоциональному состоянию, – и пока она ни разу их не подвела. На самом деле никто не знал границ странных способностей девочки, но Крис подозревала, что они гораздо шире, чем кто-либо представляет. То, о чем просили ее они, возможно, выполнялось одним крохотным движением мизинца и вряд ли вызывало у нее усталость.

На практическом уровне эта чудо-девочка почти не нуждалась в каком-либо наблюдении. Ее половинный аутизм означал, что она не могла сбиться с пути или попасть в опасную ситуацию. Что же касается любви и внимания по отношению к ней, то именно это ее приемыши-сиблинги предоставляли ей в достатке. Под руководством новоявленного взрослого Гэврила остальные – Трой, Блейн и Дрю – ухаживали за Вэнгой, ласкали ее, делали ей ежедневный массаж, читали ей вслух (бог уж его знает, какая ей была польза от этого чтения) и вообще не давали скучать. Эта пятерка сегодня в полном составе должна была выйти на сцену, немая сцена, демонстрирующая единство семьи и простую человеческую силу в сочетании со сверхъестественными талантами избранной в лице Абсолютного материализатора.

Выйдя из фойе, Крис удивилась, увидев в коридоре за сценой Эмилио Элорца. (Старый, выцветший церковный постер, словно вживленный в стену, провозглашал: В ДОМЕ ОТЦА МОЕГО ОБИТЕЛЕЙ МНОГО^[4].) Еще больше она удивилась, когда увидела какого-то незнакомца, сопровождающего Эмилио.

Элорца с ловкостью пресс-агента излучал добродушие.

– Ах, Крис, хорошо, что я вас нашел! Я хочу представить вас уважаемому ученому, который проявил интерес к нашей маленькой миссии и у которого есть маленькая просьба.

Крис перевела взгляд на незнакомца. Цвет кожи у него имел оттенок плодов бетеля, может быть, с некоторым избытком желтизны, что делало менее заметным другие его черты, которые в совокупности вызывали у Крис ассоциации с индийским субконтинентом: опрятные и классические черты, не англо-саксонские, слегка выступающий нос и губы. Далеко немолодой, о чем свидетельствовали и его небрежные седые волосы, и элегантно подстриженные белые усы, но, несмотря на это, у поджарого незнакомца все еще сохранялась осанка молодого человека. Одет он был в стиле, который можно назвать «профессорской небрежностью» – костюм на нем был умеренно в моде лет десять-двадцать назад. Толстые линзы его очков подчеркивали его совиную внешность. Исходивший от него слабый запах одеколона наводил на мысли о клевере и о других травах, не поддававшихся определению.

Человек протянул руку, и Крис пожала ее. Его пожатие было уверенным. Говорил он без акцента.

– Мисс Трой, для меня большая честь познакомиться с вами. Меня зовут профессор Вивек Кочар. Позвольте мне предложить вам мою визитку.

Крис взяла его визитку, увидела на ней в углу печать университета штата.

– Профессор исследования сознания? И что это конкретно означает?

Профессор разгладил усы – жест, который Крис восприняла как обязательное предшествование университетским лекциям.

– Это относительно новая дисциплина, которая пытается проникнуть в глубины разума, понять клеточную и экзистенциальную основу мысли, самовосприятия, рациональности и внимания, а также дать научное обоснование привычкам разума, принимаемым нами как должное. Труд благородный, хотя, к сожалению, вероятно, малопродуктивный. Но я выбрал эту отрасль от чистого сердца.

– Кажется, я вас понимаю. Но что привело вас в Храм?

– Не что иное, как статьи о вашем ребенке, который творит чудеса, – о Евангелине. Судя по тому, что я прочел о ее подвигах, я подозреваю, что она наделена уникальным даром, который может помочь мне в моих исследованиях.

– Каким образом?

– Все это сводится к квалиа, то есть первичным ощущениям. Они являются гипотетическими компонентами сознания. Атомами самоощущения, если хотите. Согласно моей теории, у некоторых людей квалиа сильнее, чем у других, а потому их интеллект может обладать достаточной силой, чтобы влиять на умы других людей, а то и, возможно, в некоторой малой мере изменять реальность. Как доказал Дэвид Чалмерс...

Крис подняла руки, давая понять, что лекцию следует остановить.

– Все это очень интригующе, профессор Кочар, но выше моего понимания. Меня больше интересует практическая часть ваших наблюдений и не могут ли они повлиять на наши службы.

– Мне лишь нужно находиться близ Евангелины, когда она совершает свои манипуляции. Мне нужно будет только записать показания одним маленьким прибором – моим электрофотонным измерителем. Заверяю вас, это будет сделано совершенно незаметно.

Крис задумалась. Если этот человек сможет побольше узнать о том, как действуют способности Вэнги, то его труды наверняка пойдут на пользу Храму...

– Позвольте мне проконсультироваться с мистером Элорца – на одну секундочку.

Отойдя на несколько ярдов, Крис и Элорца посовещались вполголоса.

– Эмилио, я исхожу из того, что вы привели сюда этого человека исходя из лучших побуждений.

– Да, конечно. Академическое сообщество пока не проявляло к нам интереса. А этот человек может устроить нам неплохую рекламу. – Элорца обозначил пальцами кавычки в воздухе. – «Университетский профессор заявляет, что чудо-девочка есть следующий этап человеческой эволюции». Что-нибудь в таком роде. Поддержка со стороны науки привлечет к нам целую толпу новеньких, мы реально получим на нашу приманку еще целый слой совершенно других людей.

– Вы уже обговорили это с Вардисом?

– Нет, я подумал, что сначала поговорю с вами, а если вы не против, то вы и договоритесь обо всем с Вардисом.

Крис оглянулась на профессора Кочара. А ученый, который явно предпринимал какой-то мозговой штурм, вытащил из кармана блокнот, какие в прежние времена были в ходу у репортеров, и что-то записывал, возможно, решал уравнения, судя по неалфавитным движениям карандаша.

– Ладно, Эмилио, – сказала Крис. – Видимо, вы набрели на неплохую идею.

Она вернулась к гостю.

– Профессор Кочар, последнее слово здесь принадлежит моему мужу – он и решит, можно ли допустить вас к нашей дочери. Но я замолвлю за вас словечко, и, может быть, вы через пару часов подниметесь на сцену вместе с нами. Этот измерительный прибор – он у вас под рукой?

Широко улыбаясь, Кочар запустил руку в просторный карман своего пиджака и вытащил что-то похожее на машинку для печати лейблов или на пистолет для наклейки ценников, только в циферблатах, опутанный проводами и с мигающими разноцветными светодиодами.

– Мисс Трой, охота за знанием длится двадцать четыре часа в сутки, я не смогу появиться на публике, пока не проведу моих важнейших испытаний!

4

Оркестр Храма, молодой секстет с джазовым уклоном, облаченный в одинаковую униформу, разработанную Андоррой, уже почти час наигрывал популярные мелодии, и возбужденная публика понемногу просачивалась в зал. Вардис не видел никакой нужды в торжественности, или благочестии, или ханжеской тишине перед началом шоу. Достижения Храма были созвучны исключительно мирским потребностям, желаниям и радостям людей. Любое духовное дополнение являлось вторичным продуктом из удовлетворенности, достижения личностью практических целей. Эта знакомая задорная музыка вызывала оживленную атмосферу среди зрителей и побуждала их к достижениям.

Стоя за кулисами справа от исполнителя и невидимая публике, Крис, чье волнение нарастало, сосредоточила внимание на открытой платформе, пока еще не заполненной действующими лицами, на той платформе, где и будет происходить волшебство. Даже по прошествии стольких лет и чудес ее все еще подташнивало от страха перед каждым представлением. Ее обязанности были ограничены уходом за Вэнгой и наблюдением за другими детьми, а не проповедями или свидетельствованиями, но все же она каждый раз чувствовала впрыск адреналина и нервотрепку оттого, что находилась в центре таких массированных ожиданий и почтительного внимания.

За ней стоял спокойный и послушный профессор Кочар. Если мысль появиться на сцене перед залом с несколькими сотнями зрителей и пугала его, то он никак не проявлял своего волнения, разве что возней со своим регистратором, словно для проверки его критически важной исправности. Вардис Солтхаус быстро и охотно позволил ему присутствовать на сцене, после того как Крис и Элорца представили ему свои соображения на этот счет. Кочару сообщили о порядке проведения зрелища, и он обещал оставаться в тени и хранить молчание, считывать показания со своего прибора скрытно, находясь за Крис, которая стояла рядом с Вэнгой.

Мебель на сцене была простая. На высоком барном табурете лежал беспроводной микрофон на подушечке. Вардис мог время от времени отдыхать на этом табурете, как уставший комик, что случалось, когда он уставал от собственных проповедей, которые требовали его неистового хождения по сцене. Крис всегда считала мужа неисчерпаемым источником энергии, но в последнее время он начал уставать, и Крис волновалась – не слишком ли он себя изматывает. Но ему так хотелось как можно быстрее поднять Храм на новые высоты. Она надеялась, что он по возвращении из Нью-Йорка начнет проповедь, будучи в хорошем настроении.

В центре сцены стояло дорогое, сделанное по специальному заказу кресло, обтянутое бордовой кожей, отороченной золотым кантом, оно имело постоянный неизменяемый наклон, позволявший публике видеть лицо того, кто сидит в нем. По бокам от центрального кресла стояли по два прямых кресла попроще, а центральное кресло предназначалось, конечно, для Вэнги. За наклонным стояло небольшое офисное кресло, которое позволяло Крис парить выше других над своей приемной дочерью, как милосердный ангел-хранитель.

Три лучших видеокамеры от «Панасоник» стояли на треногах просторным полукругом, чтобы не отвлекать внимания зрителей, во время службы никто из технического персонала не подходил к ним – Вардис не хотел делить сцену с посторонними, – а потому их приходилось включать до начала представления. Их стодвадцатиминутные кассеты заменялись во время специального служебного перерыва.

Оркестр неожиданно заиграл «Более высокая любовь» Стива Уинвуда – песню, которая сопровождала Вардиса Солтхауса на сцену. Зал взорвался аплодисментами и радостными криками, после чего напряжение достигло идеального пика, но Вардис продолжал задерживать свой выход до последней секунды. Он резко появился из левой части сцены и тут же был выловлен золотым лучом прожектора. Взяв микрофон, Вардис дошел до края сцены и замер с улыбкой на лице, позволяя оркестру довести мелодию до кульминации. Крис не увидела в нем ни капли усталости. На ее взгляд, он выглядел идеально, властно и уверенно. Когда крики и хлопанье стихли, он, наконец, заговорил.

– Кто хочет стать своим лучшим «я»?

– Мы!

– Тогда слушайте меня!

– Мы слушаем!

Ритуальная часть закончилась, Вардис продолжил в своем свободном стиле, почти в духе импровизации, потока сознания, ему необходимо было почувствовать связь с ходом мыслей нынешнего собрания, направить их через карму в атманическое ядро. Хотя это быстро произносимое вступление и варьировалось от службы к службе, в нем хватало повторяющихся элементов, чтобы образовать некий религиозный текст, опубликованный Храмом в небольшой книге, продажа которой обеспечивала немалую часть поступлений в фонд Храма.

Это потогонное представление, требовавшее немалых затрат энергии, продолжалось целый час, который вместил себя и две более спокойные интерлюдии на барном табурете с водой и полотенцем. Крис каждый раз не уставала удивляться физическим возможностям мужа и его речам провидца.

Наконец наступило время эффектной концовки речи, за которой последовали бурные аплодисменты. Когда тишина возобновилась, Солтхаус сказал:

– Я знаю, вы с нетерпением ждете появления моей дочери Евангелины, Абсолютного материализатора. Мы молимся о том, чтобы она сегодня смогла продемонстрировать нам одно из своих изменяющих жизни чудес, укрепить и просветить нас, чтобы мы тоже могли ухватить живые провода реальности и направить мощный заряд энергии в наши намерения и мечты. Но сначала, как всегда, позвольте вызвать членов Храма, которые способствуют столь ровному течению нашей миссии.

В ответ на взмах руки босса Андорра, Роджер Олдстейн, Эмилио Элорца и Берни Вэнсон поспешили на сцену принять похвалы. Они поднялись и встали за Вардисом.

– И вы, конечно, знаете, кто еще должен появиться. Моя прекрасная и незаменимая жена Крис, та самая женщина, которая нашла и удочерила нашу Евангелину. Женщина, которая первой распознала таланты Абсолютного материализатора. Без нее мы бы все еще шли на ощупь в темноте. Вот она, друзья. Крис Трой-Солтхаус!

Крис знаком дала понять профессору Кочару, что ему придется еще подождать за сценой до перерыва, который начнется по расписанию. Она же отреагировала на сигнал и быстрым шагом прошла по сцене к мужу. Он обнял ее, прикоснулся губами к ее щеке. Она улыбалась, все ее эмоции бушевали в ней, словно подстегнутые электрическим зарядом, вытолкнутые на поверхность океаном шума, что создавали зрители, и Крис исполнилась уверенности, что Храм подошел к поворотной, переломной точке своей истории. Может быть, эта уверенность была вызвана настроем и воодушевлением Вардиса? Она этого не знала.

– Пока нам придется оставить вас на полчаса, чтобы убедиться, что наша маленькая Вэнга не спасует перед новой трудной задачей. Прошу вас – в фойе вы найдете закуску, и, может быть, у вас возникнет желание купить книгу или кассету.

Крис сошла со сцены направо, а остальные двинулись налево. Она нашла профессора Кочара, у которого был недоуменно задумчивый вид.

– Во время презентации вашего мужа мой электронный прибор не зафиксировал ни малейшего потока метаквалии. Так что мы можем исключить его из числа потенциальных источников каких-либо трансреальных волновых форм. Все такие проявления должны исходить от вашей дочери Евангелины. Если, конечно, остальные ваши дети тоже не наделены этим даром.

– Нет, к сожалению, они ничем таким не наделены, они хорошие ребята, которые просто любят свою особенную сестру.

Крис извинилась и поспешила в гримерку. (У сиблингов была своя комната – «детская» – для их отдыха и удобства. Крис не чувствовала нужды проверять их, потому что Гэврил проявлял замечательные навыки и заботливость, опекая этот выводок. А к тому же Вардис, вероятно, и сам заглянул в детскую.)

В комнате ожидания Крис увидела Лорен Лонг, в деловом костюме, пошитом на заказ, с вашингтонским изяществом, вид у нее был франтоватый, энергичный и деловой. С ней, конечно, пришел и сенатор Брэд Кэлгари.

Лорен представила их друг другу.

Крис, знавшая мужскую моду не понаслышке, а от Вардиса, оценила костюм сенатора не менее чем в три тысячи долларов. Классически красивый, светловолосый, источающий слабый запах дорогого одеколона, Кэлгари являл собой смесь мальчишеской беззаботности а-ля Кеннеди, за которой скрывался совсем другой слой жестокой бульдожьей посредственности. Крис знала, что его срок полномочий в роли местного республиканского политика был отмечен разбойничьими сделками, сомнительными контрактами и неимоверными амбициями. О его переводе в более высокую сферу национальной политики говорили уже давно, и он, проведя в Капитолии совсем короткий срок, уже попал на глаза администрации Буша.

– Сенатор Кэлгари, мы все так рады, что вы смогли приехать сегодня. Кажется, мой муж приготовил для вас что-то особое.

Громкий голос Кэлгари был отлит, казалось, специально для радиотрансляций и страниц в исторических книгах даже в отсутствие камер и толп почитателей.

– Вы знаете, на меня произвели большое впечатление сообщения о тех якобы чудесах, которые здесь происходят, о том добре, что вы принесли многим страдающим душам. Лорен заверила меня, что у вас все идет по восходящей, а это единственное, что могло привести меня сюда. Я в огромной степени полагаюсь на ее чутье.

Крис подумала, что от этих слов лицо Лорен засветилось так ярко, что вполне могло затмить стоваттную лампочку.

Сенатор продолжал:

– Я рассчитываю сегодня вечером убедиться в этом своими глазами. Вы, естественно, понимаете, что я не могу позволить себе одобрить что-либо такое, что отдает махинациями или аферами. Однако если сегодня вечером я получу доказательство верности того, что я слышал о таланте маленькой Вэнги, то тогда, возможно, мы с Храмом придем к определенному взаимопониманию, которое может быть выгодно для нас обоих. И не только в смысле денег. А в той валюте, которой измеряется власть.

Намеки на некую важную и чреватую хорошими последствиями сделку, о которой она слышала в последнее время от Вардиса, теперь окончательно убедили Крис, что ее муж запланировал на сегодняшний вечер что-то сногсшибательное. Неужели он уже вел переговоры с Кэлгари? О чем? И справится ли с этим Вэнга?

– Вы можете ни мгновения не сомневаться в честности и целостности наших практик и верований, сенатор. Мой муж добросовестный философ и очень мудрый и сострадательный человек. Что же касается Вэнги, то она абсолютно невинна и представляет собой канал для прохождения через нее реальных и более значимых сил, которые властвуют в нашей вселенной. В ней нет ни малейшей фальши.

– Звучит весьма обнадеживающе, Крис. Потому что я верю, что мое публичное присутствие здесь ни в коей мере не скомпрометирует мою репутацию. Но если такое случится, то последствия будут самые суровые.

– А я приму меры, чтоб девять десятых ущерба легли на Храм.

5

Вернувшись за кулисы в суету технического персонала и запахи старого театрального занавеса, опутанные паутиной стропил, еще не выветрившихся церковных благовоний, Крис воссоединилась с нечеловечески терпеливым профессором Кочаром и в этот момент испытала нечто вроде дежавю, словно она всегда стояла здесь. Или стояла здесь время от времени бессчетное число раз. Она постаралась выбросить из головы эти ощущения и сосредоточилась на ученом. Тот, казалось, был совершенно спокоен, когда явно привел свой прибор в удовлетворительное рабочее состояние. Все на пользу делу.

Ряды в зале быстро заполнялись. Сегодня был очередной аншлаг. Вскоре им придется озаботиться поисками зала побольше. Крис уже мерещились стадионы, заполненные ярыми сторонниками, Вардис, произносящий им с центра поля свои точеные максимы, громадный телеэкран, который фиксирует каждый его жест. В этот вечер все казалось возможным, в особенности после таинственных намеков сенатора Кэлгари. Крис не сомневалась, что его ожидания будут полностью вознаграждены, а до фанфаронских угроз дело не дойдет.

Свет в зале погас, прожектор высветил круг на авансцене, и Вардис уверенно встал в него.

– Добро пожаловать в зал, искатели! Сегодня у нас не один, а целых два специальных гостя. Я хочу представить вам первого.

Это была команда для Крис. Движением руки она пригласила профессора следовать за ней в круг света на сцене.

Как только растрепанный ученый оказался рядом с Вардисом, являя собой яркий контраст проповеднику, тот положил руку на плечи профессора Кочара, словно уже сто лет пребывал с ним в дружеских отношениях.

– Я хочу представить вам профессора Вивека Кочара, специалиста по когнитивной психологии из великолепного университета нашего штата. Он приехал сегодня к нам, чтобы быть свидетелем тех чудес, которые захочет продемонстрировать Евангелина, при этом профессор имеет намерение распространить ее чудесные способности на весь спектр творения, начиная от низших одноклеточных существ до богов, какими можем стать мы!

Кочар был предупрежден, что должен хранить молчание, а потому лишь молча величественно кивнул. Крис с удовольствием отметила, что профессор не испытывает страха перед сценой, не говорит невпопад, а демонстрирует некое спокойное внутреннее достоинство. Она предположила, что долгие годы, проведенные в студенческих аудиториях, некоторым образом подготовили его к этому параллельному представлению.

– Наш второй сегодняшний новый участник вряд ли нуждается в моем представлении. Вы все сразу же узнаете нашего выдающегося младшего сенатора Брэда Кэлгари. Он воистину принадлежит к редкой породе политиков широких взглядов, и он пришел сюда сегодня, чтобы узнать о чудесах, происходящих в Храме. Пожалуйста, сделайте так, чтобы он чувствовал себя здесь как дома!

Кэлгари появился, шагая легкой походкой и с широкой улыбкой на лице. Он обменивался рукопожатиями со зрителями, словно пришел сюда для перерезания ленточки на открытии какого-то нового сооружения, и произносил какие-то ничего не значащие слова в микрофон, позаимствованный у Вардиса. Вернув микрофон в свое распоряжение, Вардис распорядился следующим образом:

– А теперь выход чудо-детей!

Второй луч прожектора нашел появившийся квинтет. Вэнга двигалась неловкой походкой, виляя бедрами, что вызывало ощущение ее непрерывного падения вперед. На ней был практичный комбинезон с застежкой-молнией спереди, спортивная обувь без каблука, чуть ли не предназначенная для танца, так облачиться вполне мог приверженец какого-нибудь самого прозаичного из всех известных культов. Вардис всегда настаивал на том, что его презентации должны быть намеренно скучными, чтобы подчеркнуть ее потрясающие способности. В девять лет у Вэнги были все еще формирующиеся лицо и конституция, тяжеловесные и расплывчатые, неприглядные, как у слизняка.

Толпа, которая бешено аплодировала выступлению Вардиса, теперь не хлопала и молчала. Они видели, как это маленькое существо творит чудеса, чтобы потворствовать легкомысленности. Несмотря на невзрачную внешность Вэнги, она излучала немалую мощь и тайну.

Сиблинги подняли Вэнгу на ее трон, помогли ей устроиться поудобнее, после чего заняли свои места. Они напоминали персонал центра управления космическими полетами, который всего лишь помогает запустить в неизвестность настоящего разведчика.

Вардис своим голосом нарушил тишину ритуала.

– Друзья, вы знаете, что обычно в этом месте мы выбираем одного из наших заслуженных прихожан из публики и просим Вэнгу оказать помощь ему в его бедах. Кого-нибудь из наших близких, кто нуждается в помощи нашей дочери. Но сегодня мы выбрали другого кандидата для магического контакта с Вэнгой. Я посетил немало различных благотворительных учреждений в городе, и меня глубоко тронула судьба двух маленьких девочек – сирот, какой прежде была наша Вэнга. Сестренки восьми лет каждая, их зовут Типпи и Риса Перкинс. И вот я попросил привезти их сегодня сюда в надежде, что мы сможем сотворить для них чудо.

На сцену поднялись Типпи и Риса Перкинс, их сопровождал человек, белый халат которого и стетоскоп на шее явно указывали на официальный медицинский статус. Девочки – с простенькими личиками, но очаровательные своей детской невинностью, с длинными волосами и скромными платьями из материи в клетку – казалось, боялись, что их разделят, а потому прижимались друг к дружке так тесно, что двигались по сцене как-то на крабий манер и медленно. И только когда они дошли до авансцены, Крис – и публика – поняли истинную причину их тесных объятий.

Девочки были сросшимися близнецами. Мостик плоти, соединявший их, начинался, вероятно, на высоте ключицы и продолжался до талии, отчего они постоянно пребывали в состоянии некоторого наклона друг к другу. Их руки с несвободной стороны вынуждены были обнимать сестру за плечи, если они не были неловко заняты чем-то другим, хотя внешние их руки действовали нормально, однако все их четыре ноги были более или менее работоспособны.

Сначала Вардис поздравил девочек с их приходом сюда, что вызвало у них стыдливые улыбки. Потом он обратился к их проводнику.

– Доктор Траутман, близняшки Перкинс уже некоторое время находятся под вашим присмотром. Не могли бы вы сказать несколько слов об их состоянии?

– Разумеется. Хотя девочки теперь вполне здоровы в привычном понимании этого слова, они уже пережили немало хирургических операций за свою короткую жизнь. У них есть несколько общих органов, и, конечно, их нервная и кровеносная системы – это настоящий лабиринт хитросплетений. Они с самого младенчества неплохо приспособились к совместному существованию, хотя, конечно, их жизнь трудно назвать нормальной и печальная реальность не позволяет им получать удовольствие от многих вещей, которые мы принимаем как нечто само собой разумеющееся. И конечно, хотя на нынешнем этапе своей жизни они прочно связаны между собой эмоционально, я предвижу день – если им повезет и они доживут до взрослости, что вовсе не факт, – когда проблемы приватности и индивидуализма в сочетании с невозможностью разъединиться станут причиной многих неприятностей.

– Вы хотите сказать, что медицинская наука не имеет возможности хирургическим способом разъединить этих девочек, не может дать им индивидуальное существование – то, что они должны были получить при рождении?

– Верно, мистер Солтхаус.

Вардис замолчал, словно колеблясь сделать свое следующее заявление.

– Доктор Траутман... если девочки согласны, не могли бы мы все увидеть телесный барьер, который исключает хирургическое вмешательство?

Доктор присел на корточки перед девочками так, что его лицо оказалось вровень с их лицами.

– Типпи, Риса... не могли бы вы чуть-чуть скинуть ваши платьица с плеч, чтобы показать добрым людям, которые сидят здесь, как вы соединены между собой? Они все – ваши друзья, а вас прежде уже не раз обследовали многочисленные консилиумы врачей. И может быть, ваша сегодняшняя храбрость поможет наконец найти решение вашей проблемы.

Близняшки посмотрели на доктора, потом мрачно оглядели друг друга, после чего согласно кивнули.

Восторженное состояние Крис было немного омрачено чувством стыда, которое начало закрадываться в ее голову. Хорошо ли это – выставлять напоказ перед незнакомыми людьми этих двух девочек? Впрочем, Вардис должен понимать, что делает. Он ни разу прежде не подводил Храм. И к тому же это должно пойти во благо двум бедняжкам.

Доктор развернул девочек спиной к залу. Крис со своего места видела, что на девочках сшитое специально для них двойное платье с просторным запа́хом и с линией застежек посредине.

Доктор Траутман принялся щелкать застежками не до конца, но близко к тому. Потом, как хирург, раздвигающий кожу в месте рассечения, он развел в стороны клетчатую материю.

Багровая обнаженная плоть, соединяющая близняшек, была неровной, бугорчатой, окаймленной и иссеченной шрамами. Крис показалось, что двух девочек соединяет не столько плоть, сколько некий грибковый паразит.

Траутман снова застегнул одеяние девочек, и они повернулись к залу лицами, явно не особо смущенные этим рутинным осмотром.

– Спасибо, девочки, спасибо, доктор. Это воистину ужасное несчастье. Доктор, не могли бы вы на минуту отказаться от вашей научной рациональности и разделить с нами наши принципы веры, если я вам скажу, что Абсолютному материализатору вполне по силам дать свободу этим девочкам?

– В моем представлении наука и вера не являются вещами несовместимыми.

– Хорошо! Очень хорошо! Потому что я истинно верую, что мы вот-вот станем свидетелями чуда. Наша Евангелина не всегда может творить для нас невозможное. Иногда вселенная противится ей. А еще иногда чудеса бесконечно слабо проявляют себя. Исполнение ее волевых усилий может затягиваться на срок до полугода, когда вдруг откуда ни возьмись может появиться хирург и заявить, что владеет новой методикой, которая может излечить девочек Перкинс. Будет ли это просто совпадением, обычным прогрессом науки? Или это будет плодом того космического семени, которое посадит сегодня Евангелина? Хотя я никогда не смогу доказать, что это дело рук нашей дочери, сам я буду твердо верить, что это плоды ее прошлых усилий. Но давайте не будем предугадывать неудачу, друзья мои! Давайте доверять механизму нашего собрания, механизму, за штурвалом которого стоит Абсолютный материализатор. Друзья, как и всегда, я попрошу вас сосредоточить ваши собственные атманические силовые «я» и направить их на достижение нашей цели. Доверьте ваши убеждения и силы Евангелине, и они вернутся к вам сторицей. Напрягая свои физические мускулы, чтобы помочь двум этим девочкам, вы тем самым спрямляете и выравниваете собственный путь к освобождению и ваших собственных потенциальных способностей!

После этого Вардис провел близняшек, доктора Траутмана, сенатора Кэлгари и профессора Кочара к трону Вэнги. Четверо сиблингов с серьезными лицами поднялись на ноги и замерли из почтения к важности момента. Полулежащая девочка никак не прореагировала на активность перед ее креслом.

– Евангелина Трой-Солтхаус, Абсолютный материализатор, мы обращаемся к тебе с самыми чистыми намерениями. Пожалуйста, принеси этим невинным искалеченным детям, стоящим перед тобой, дар нормальности, милость разделения, благодать не быть связанными друг с другом. Если ты сможешь выполнить эту задачу, если ты сочтешь их достойными твоих бесценных талантов, то пусть исполнится воля твоя.

В эти мгновения мольбы Крис всегда чувствовала, как ее способность восприятия колоссально возрастает. Она видела, как капельки пота на бровях Вардиса превращаются в громадные озера жидкости. Она видела смешанное выражение страсти, сомнения, целеустремленности на лице сенатора, все эти чувства проступали в каждой зачаточной морщинке и складке на его физиономии. Доктор излучал на нее нечто вроде подспудного раскола самого его существа, науки против веры. Она проверила сердца четырех ее приемных детей, ощутила их игру эмоций: гордость, предвкушение, даже налет скуки и вызова. От профессора Кочара, который наводил свой прибор на Вэнгу, исходило напряженное гудение любопытства. Из публики она ощущала волну чуть ли не животного возбуждения зрителей Колизея.

Единственным недоступным для нее субъектом здесь оставалась одна Вэнга.

Прежде чудеса вызывали какой-то внутренний трепет в каждой ткани реальности, и Крис и теперь ощутила это знакомое колебание, рождающееся вне всех измерений. Но ни одно другое чудо не становилось причиной такого драматического инцидента, который разворачивался на ее глазах: близняшки неожиданно упали на пол и потеряли сознание, их словно ударила молния, и по залу пронеслась бессловесная волна изумления, трепета и озабоченности.

Доктор Траутман тут же опустился на колени перед своими подопечными, принялся прослушивать их стетоскопом. Берни Вэнсон, будучи главой службы безопасности, исступленно набирал номер на настенном телефоне, вероятно, вызывая скорую.

Но когда Крис снова перевела взгляд на сцену, ей стало ясно, что ни в какой скорой нужды нет.

Теперь девочки стояли, широко раскрыв глаза, и инстинктивно растягивали свое платье до его крайних возможностей, пытаясь как можно дальше, насколько то позволяет платье, отойти друг от друга. И в какой-то момент все застежки сдались, и девочки остались без своего нелепого, неестественного наряда, платье упало к их ногам.

Их незрелые груди оголились, потому что никакого отдельного нижнего белья придумать для них было невозможно. Но на каждой были отдельные трусики, так что благопристойность была соблюдена.

Соблюдена для двух совершенно нормальных по виду девочек, освободившихся от прежнего натального моста из кожи, плоти и кровеносных сосудов. Девочек, которые впервые за все время их существования стояли на расстоянии шести футов одна от другой, прежде чем со слезами броситься в объятия друг друга.

Зрительный зал сходил с ума, как и все те, кто находился на сцене и за ней.

Все, кроме Вэнги.

6

Про большой кабинет Вардиса Солтхауса в штаб-квартире Храма нельзя было сказать, что он претенциозный, помпезный, барочный, элегантный или даже роскошный. Лидеру этой церкви не требовались никакие подобные дорогие атрибуты, на которые претендовали другие звезды телеэкрана. Кабинет с его мебелью имел чисто функциональный характер и был таким непримечательным и аскетическим, что даже наводил на мысли о ложной скромности: стол от «Стилкейса», настоящая рабочая станция для экспедитора, разные офисные кресла и приставные столики, несколько почти пустых книжных шкафов с ламинатным покрытием, всевозможные лампы и, наконец, диван, такой неудобный на вид, что всякие мысли о прикорнуть на нем в рабочее время или предаться разврату даже в голову не приходили. У кабинета, как у внутреннего помещения, даже окон не было.

На столе лежали разнообразные офисные инструменты (степлер, нож для вскрытия конвертов, ролодекс) и единственный неуместный здесь предмет: компьютер IMac G3 пастельно-голубого цвета, он напоминал какого-то вымершего пластмассового зверя из детской коробки с игрушками.

Крис всегда гордилась отречением Вардиса от всяких статусных символов (а фактически утратой всякого интереса к ним), которые могли бы (а кое-кто мог бы сказать «должны») сопутствовать его статусу основателя и главы этой растущей и влиятельной организации. Если не считать дорогих костюмов – вкус к ним развивался у него тактически и основывался прежде всего на необходимости производить впечатление на тех, на кого нужно и хочется производить впечатление, – то он оставался прежним грубо отесанным, не от мира сего, невзыскательным чудаком, в которого она влюбилась несколько лет назад. По существу, он не изменился, несмотря на новую, более широкую сферу деятельности. Разве что, часто нашептывала она себе, в одном отношении: в его рвении и амбициях. Эти его качества взлетели вверх на немыслимую высоту, что иногда пугало Крис. Но Вардис Солтхаус так ловко скрывал свои желания получить больше, еще больше власти над миром и внешними силами даже от своей жены, что Крис по большей части удавалось убедить себя в его неизменном человеколюбии и преклонении перед мудростью, которая стоит выше всего.

Но сегодня, взволнованно расхаживая по своему кабинету после исторического и ошеломительного чуда Вэнги, проповедник пребывал в чем-то вроде гиперболического экстаза. Крис надеялась, что этот момент перевозбуждения всего лишь продукт воздействия потока эндорфинов, вспышка мозговой химии и гормонов. Она знала, что, если Вардис позволит ей вмешаться, то она сможет опустить его с небес на землю, привести его к более практичному объяснению последнего благодеяния Вэнги.

Но в кабинете находились не только муж с женой – в другой ситуации Крис позволила бы себе больше интимности и свободы действий, – но и еще несколько человек.

Сенатор Кэлгари выглядел почти столь же смущенным и витающим в облаках, как и проповедник. Но он не проявлял своих эмоций хождением туда-сюда, а только присел на край стола и, не переставая, бормотал, повторяя снова и снова одно и то же на разный лад: «Если бы я не видел это своими глазами. Но я это видел, я знаю, что видел. Как такое возможно? Видел ли я это? Да-да, я знаю, что видел!» Каждые несколько минут он подходил к кулеру, брал бумажный стаканчик, наливал в него воду и опустошал одним глотком, словно пытаясь погасить какой-то внутренний пожар.

Еще одним участником этого собрания по окончании службы (обычно Вардис и Крис вместе заходили сюда, когда все срочные дела были улажены) был профессор Кочар. На его лице застыло мрачное, но интеллектуально вдумчивое выражение, дотошный университетский ученый продолжал возиться со своим электронным прибором, произнося ни к кому не обращенные объяснения. «Эти показания были сверх всякого ожидания. Какой-то квалиа-штурм! Беспрецедентно. Мне такие показания и в голову не приходили».

То зашкаливающее эмоциональное и ментальное воздействие публичного представления, разделенное всеми ими – Крис, Кочаром, Кэлгари и Солтхаусом, – прошло мимо пятого человека, присутствовавшего в кабинете. Крупный и мускулистый Берни Вэнсон, бывший мебельный перевозчик и в настоящем глава службы безопасности Храма, сидел в кресле за столом Вардиса и демонстрировал бесстрастие и хладнокровие. Время от времени он отстукивал что-то на клавиатуре компьютера, предположительно, манипулировал чем-то во Всемирной сети – той области, о которой Крис почти ничего не знала.

И конечно, еще один и последний человек из находившихся в комнате демонстрировал на свой полукатонический манер еще более невозмутимое спокойствие, чем это мог делать даже сугубо практичный Вэнсон: собственное восприятие реальности, стерильное, замороженное, может быть, даже не имеющее ничего общего с тем общим согласием, к которому пришли взрослые.

Облаченная все еще в свои похожие на тюремные одеяния, Вэнга сидела с прямой спиной на диване, куда ее посадил Гэврил, который вынес девочку со сцены. Ее конечности утратили работоспособность, сама она демонстрировала неожиданную потерю воли или умения идти по своему желанию. Крис подозревала, что колоссальные усилия, использовавшиеся для разделения близнецов Перкинс, потребовали от Вэнги затрат энергии гораздо больших, чем предполагала сама девочка. Хотя никто не знал, как действует энергия Вэнги, одно универсальное правило должно было оставаться неизменным: никакие физические результаты не могут быть достигнуты без расхода энергии. А какой огромный объем энергии израсходовала Вэнга – об этом можно было только догадываться.

Усадив Вэнгу на диван, Гэврил вполголоса сказал Крис:

– Мама Крис, почему бы мне не отвезти Вэнгу домой с нами, как обычно?

Крис успокаивающим жестом прикоснулась к локтю парня.

– Я не уверена, дорогой. Твой отец хочет, чтобы она побыла здесь еще немного.

– Ну хорошо, наверно у папы Солтхауса есть свои соображения. Но обычно я после выполнения задания пытаюсь покормить измотанную сестренку чем-нибудь питательным. Это помогает ей вернуться в обычное ее состояние.

– У меня в сумочке есть два злаковых батончика. Этого хватит, чтобы довезти ее до дома. Сомневаюсь, что мы надолго задержимся. Я ценю твою любовь и заботливость, Гэврил. Но ты можешь не беспокоиться.

Гэврил тем не менее сомневался, судя по его виду, хотя и кивнул, неохотно соглашаясь с Крис. Он поцеловал Вэнгу в лобик и ушел со словами:

– Остальные под моим присмотром, можете не волноваться.

После ухода Гэврила Крис предложила Вэнге протеиновый батончик, но чудо-девочка не проявила к нему никакого интереса. Крис удалось дать ей стаканчик прохладной родниковой воды, но дальше этого дело не пошло. Крис пыталась погасить охватившее ее беспокойство, она говорила себе, что девочка перед представлением хорошо поужинала и не проявляла никаких признаков недомогания. Она пожалела, что милый доктор Траутмен уже ушел – увез ликующих Типпи и Рису. Скованные и застенчивые перед публикой в то время, когда они еще оставались соединенными, близняшки теперь освободились от своей пожизненной связи, и языки у них развязались, они превратились в болтушек, ликующих соро́к, они были не в состоянии дойти до машины, которая должна была отвезти их к изумленному персоналу и обитателям приюта. Завтрашние газеты и другие средства массовой информации взорвутся репортажами об этом чуде. Вардису придется собрать весь свой здравый смысл и прибегнуть к помощи всех своих сотрудников, чтобы прореагировать на это чудо и полностью использовать случившееся к большей славе Храма. Будут, конечно, и сомневающиеся, и куча неверующих – с ними придется побороться. Крис могла вполне представить, что наступающие дни превратятся в дурдом и цирк. Неужели ее муж на самом деле предусмотрел все последствия своих действий? Выбрал ли он самый мудрый из путей? Не руководствовался ли он одним желанием – произвести впечатление на сенатора Кэлгари? Что именно сможет этот политик положить на стол, что оправдывало бы весь этот шум?

Крис отметила, что профессор Кочар сел на диван рядом с Вэнгой и продолжает мониторить ее своим устройством. Это казалось таким безобидным, что Крис ни слова не сказала Кочару.

Вардис стал первым из них, кто сумел взять себя в руки. Он налил стаканчик воды из кулера и плеснул себе в лицо. Потом без предупреждения то же самое сделал с сенатором Кэлгари!

Ошарашенный, но не негодующий сенатор отер воду с лица краем ладони. В его глазах появилось выражение, свидетельствующее о том, что заработал его аппарат расчета и стратегии.

– Хорошо, Солтхаус, вы сделали то, что обещали. Откровенно говоря, я никогда не верил, что вы сделаете это, но вы сделали. Или это сделал ваш маленький монстрик, когда вы ее попросили. А это означает, что мы и дальше можем действовать в соответствии с нашими договоренностями.

Крис была озадачена и немало раздражена словечком «монстрик».

– Договоренностями? Какими договоренностями?

Вардис подошел к ней и попытался рассеять ее сомнения нежной мужниной лаской и сладкозвучным голосом.

– Сенатор хочет, чтобы мы использовали таланты Вэнги, чтобы помочь ему в одном весьма благородном деле. Теперь он считает, что, хотя его цели превышают все, с чем прежде справлялась Вэнга, они все же остаются в пределах ее возможностей. Его в этом убедило то, что он увидел сегодня. И если она сможет исполнить его желания, то и Храм, и вся наша семья от этого только выиграют. Выслушай его план с открытым разумом, моя дорогая. Сохраняй объективность, и я уверен, ты поймешь, что для нас – это единственный возможный путь, если мы хотим обеспечить себе будущее.

Вардис придвинулся к Крис вплотную и прошептал ей в ухо:

– И не забудь, что ты не так давно обещала мне – что будешь мне доверять и согласишься на нечто очень крупное, если вникнешь в него.

Вардис отступил от нее, и Крис стала ждать плана сенатора. Она и сама пребывала высоко на небесах после того, что сделала Вэнга, а потому была готова согласиться, не вдаваясь в подробности.

Кэлгари окончательно взял себя в руки и, несмотря на свой забрызганный водой костюм, инстинктивно перешел к самой своей сладкоречивой и самой искренней манере обращения, как если бы выступал с трибуны ООН.

– Крис, дела обстоят следующим образом. Я весьма озабочен местом и статусом Америки в этом мире. Нашей безопасностью и процветанием страны. Вы знаете, что после падения Советского Союза десять лет назад мы стали единственной супердержавой. Наша гегемония – наша способность делать то, что правильно, и то, что нужно нашей планете, пропагандировать наши уникальные американские идеалы – не имеет себе равных. Или по меньшей мере она не видела никакого реального противостояния до последнего случая терроризма.

– Вы имеете в виду тех выходцев с Ближнего Востока, которые пытались угнать самолет?

– Да, именно о них. Невероятные самоуверенность, наглость и ненависть, продемонстрированные этими заговорщиками, которых поддерживает агрессивная теократия Саудовской Аравии и других стран, указывают на то, что у Соединенных Штатов все еще много врагов, которые намерены сокрушить нашу прекрасную страну. По отдельности они не имеют ни малейшего шанса. Но все вместе, даже в условиях плохой координации, они могут нанести нам немалый ущерб. Я хочу предотвратить такое развитие событий. Я хочу сделать так, чтобы наша страна оставалась сильной и процветала.

– Я уверена, что того же для нашей страны хочет и президент Буш.

Кэлгари с силой сжал запястье Крис.

– Вот в этом вы ошибаетесь. Да, его инстинкты показывают ему верное направление, но он окружил себя чиновниками, которые демонстрируют слабость и утрату силы воли, начиная с этого пустоголового вице-президента, Лиз Доул. Кейес, Хэтч, Форбс, Нейдер и еще шайка других из его кабинета – они все советуют ему замириться с саудитами, судить этих террористов так, будто они кошелек у кого-то украли. И он пойдет у них на поводу! Вместо того чтобы рассматривать этот инцидент как объявление войны, он собирается сделать вид, что эти тюрбаноголовые безумцы всего лишь шайка карманников или поганцев, засоряющих наши улицы! Мои источники подтвердили этот факт. А когда он выступит с такой стратегией, имидж Америки отправится в унитаз. Мы будем выглядеть как слабая сестра и тем самым провоцировать мир, наполненный хищниками, начать сужать круги с жертвой в центре.

Крис пыталась переварить весь этот неожиданный поток геополитической информации.

– Но зачем мы нужны вам? Вы наверняка сможете сколотить коалицию из других сенаторов, ваших единомышленников, и таким образом изменить планы Буша...

– Нет. К сожалению, это невозможно. Он всех одурачил. И даже если бы я смог организовать оппозицию, мы уже слишком опоздали. Эти суды должны вот-вот начаться, а тогда уже вернуться назад будет невозможно. Мы должны судить этих террористов как военных преступников, какие они и есть, а потом приняться за тех, кто стоит за ними. Нет, Крис, я все это тщательно продумал. Единственный способ спасти страну от исчезновения – это получить помощь от вашей маленькой девочки – Вэнги. Я хочу, чтобы она сделала меня президентом!

– Но... но это невозможно!

Кэлгари рассмеялся грубым смехом.

– Невозможно! После того, что она сделала на сцене сегодня? Ну уж нет.

– А что выиграет Храм от таких гигантских перемен?

– Когда я стану президентом, Храм человеческого потенциала станет официально принятой государственной религией – или верой, если вам так предпочтительней, – Соединенных Штатов со всеми привилегиями и возможностями государства.

– Я... нет, это просто неправильно...

В разговор вступил Вардис.

– Крис, ты знаешь, я никогда не искал возможности применить материализаторские способности Вэнги, чтобы вывести нашу организацию на позицию, которую она не заслужила. Напротив, я просил ее творить чудеса, чтобы помогать другим, понимая, что отраженные лучи славы в конечном счете поднимут и нашу репутацию на постепенный, вполне заслуженный манер. Использование Вэнги для того, чтобы мгновенно поднять Храм выше всех других верований одним щелчком пальцев, приведет к созданию неестественного мира, не находящегося в гармонии с космическими принципами. Но если мы сделаем сенатора президентом, а потом он возвысит нас своей легитимной властью – созовет Конституционное собрание, или объявит в стране чрезвычайное положение, или выпустит какой-нибудь подобный акт исполнительной власти, устанавливающий наше верховенство как первых среди равных, – то мы достигнем нашей цели в соответствии с законами страны и вселенной. Не говоря уже о том, что глубоко продуманный политический курс президента Кэлгари предотвратит поражение и исчезновение страны. Неужели ты не понимаешь, что для нас это единственный логический и мудрый путь?

Не имея ни веры, ни интереса к политикам, Крис задумалась: а не прав ли Вардис? Какая разница, кто сидит в Овальном кабинете. А если Вардис в конечном счете сможет подняться на верхнюю ступеньку собственных амбиций, может быть, он тогда и расслабится, повеселеет, и они снова смогут быть просто семьей. И опять же, ее прежняя клятва с пониманием относиться к его планам оставалась в силе...

– Хорошо, я даю согласие.

– Замечательно! Мы знали, что как мама Вэнги вы должны полностью принять наши планы. Я уверен, что у вас с нею существует уникальная связь, которую мы не можем оспаривать, даже если сама она не может эту связь объяснить. В конечном счете ведь вы первая обнаружили ее и ее способности. Спасибо, дорогая. Вы не пожалеете о принятом решении.

– Но я сохраняю за собой право просить ее вернуть все в прежнее состояние, если окажется, что от этого плана один только вред.

– Конечно, конечно, это всего лишь умная защитная мера. Я бы и сам предложил ее.

– И когда же мы предпримем эту попытку?

– А почему бы не сейчас, в эту самую минуту? – сказал Кэлгари.

– Разве у нас нет времени подумать?..

Тон сенатора сменился с заискивающего на требовательный.

– Все глубокие и вдумчивые соображения уже приняты. Не будем терять время.

– Хорошо, наверное...

Вардис, Крис и Кэлгари подошли к дивану, а Берни Вэнсон остался сидеть за столом. Профессор Кочар не обращал внимания на их разговор, а теперь окинул их взглядом, полным недоумения, вызванного их намерениями.

– Профессор Кочар, – сказал Солтхаус, – вы проводили регистрацию физических затрат нашей дочери, когда она разделяла близнецов?

– Да, несомненно. Измерения весьма точные, рад вам сообщить. Но теперь я понимаю, что должен подключить какое-то записывающее устройства к моему прибору, чтобы записать телеметрию.

Вардис движением руки отмел планы профессора.

– Прекрасно. Для этого я и попросил вас остаться. Пожалуйста, продолжайте вести наблюдения и дайте нам знать, прилагает ли Вэнга такие же усилия в ответ на наше желание снова воспользоваться ее способностями.

– Я полагаю, у меня нет оснований возражать против простого научного прибора...

– Отлично, отлично. Крис, сядь, пожалуйста, и придержи Вэнгу. Это повысит уровень ее комфорта.

Крис сделала то, что просил муж: взяла маленькую податливую и несопротивляющуюся девочку в свои объятия. От Вэнги, как и всегда, исходил запах детской присыпки и пюре из фруктов и овощей.

Вардис опустился на колени перед матерью с ребенком, Кэлгари, трепещущий от нетерпения и сомнений сенатор Брэд Кэлгари, встал рядом.

– Вэнга, моя маленькая девочка, узел распределения всей блаженной атманической силы. Слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты сделала этого человека, стоящего рядом со мной сенатора Брэда Кэлгари, надлежащим образом избранным президентом Соединенных Штатов!

7

Стоял обычный пятничный вечер, похожий на все другие вечера, когда ее силой отрывали от дома ее воспоминаний, от ее чарующего движения среди всевозможных альтернатив и заставляли развлекать толпу. Вэнга никогда не отказывала в таких небольших просьбах, поскольку они занимали лишь малую часть ее существования, занятого наблюдением и познанием. Если такова цена, которую она должна платить, чтобы ее устойчивая домашняя жизнь оставалась неприкосновенной, то цена была не слишком велика. И часто просьбы, с которыми к ней обращался «отец», являли собой интересные тактические и научные задачи, достойные ее внимания. Интерпретация полных параметров запроса. Рассмотрение всех вариантов ее прыжков и пунктов назначения. Корреляция всех задействованных участников, которых придется привлечь к прыжку. Обзор всех возможных вариантов будущего с болезненными последствиями, обусловленными ее вмешательством, – все эти расчеты способствовали оттачиванию ее мастерства. Жизнь была хорошая штука. И этот вечер ничем не будет отличаться от других.

Когда сросшиеся близнецы впервые появились на сцене, они прошли еще и через миллион призрачных альтернативных временны́х потоков, и Вэнга разглядывала эти призрачные копии с умеренным любопытством. Различные сущности, плывущие секунда за секундой в зону ее зрительного охвата и из него, все эти отдельные личности, чьи жизненные потоки пересекались с ее потоком, были в некоторой степени интересны для девочки, поскольку представляли собой маркеры на ее игровой консоли. Постоянные фигуры в ее жизни – ее сиблинги, Крис, Вардис – постепенно начали занимать умеренно эмоционально положительные ниши в ее музее других субъектов.

И потому Вэнга почти без всяких усилий оценила близняшек Перкинс и выяснила, что в почти бесконечном числе соседних временны́х шкал, направленных во все вектора, они оставались сросшейся парой.

Когда ее попросили разделить их, она уже знала, что ей придется искать в далекой дали, прочесать бо́льшую часть мультивселенной, чтобы найти пригодную вселенную призраков, где такое чудо было вполне доступно без значительного изменения других параметров.

Хотя для находящегося в напряженном ожидании зала ее поиски заняли всего лишь миг, в гиперрастянутом сознании Вэнги поиски эти длились чрезвычайно долго, а временами даже изматывали ее. Обнаружение вселенной, в которой несросшаяся пара близняшек имела все данные для переноса их на сцену Храма, потребовало от нее напряженных поисков. Потом она прошлась по всему персоналу, который занимался близняшками, – всему тому множеству людей, которые знали их сросшимися, а также по всем зрителям – и это потребовало от нее громадных усилий. Наконец, совершение реального прыжка в новый континуум с грузом всех остальных душ потребовало от нее огромных затрат физической и умственной энергии. В этот раз она впервые полностью исчерпала свой энергетический запас.

Она была очень благодарна Гэврилу, который почувствовал ее усталость и унес со сцены.

Сидя на диване в кабинете Вардиса и стараясь возместить свои энергетические потери, вернуть свои силы, она смогла только выпить немного воды, прежде чем вернуться в свое внутреннее святая святых.

А теперь – что это было такое? Мать взяла ее, а отец требует нового чуда. Так скоро? Слишком скоро!

Тем не менее Вэнга, согласная и послушная, не желая дестабилизировать какие-либо из ролей и отношений, которые обеспечили ее мир и безопасность, внутренне согласилась подчиниться. Она слишком гордилась своими талантами, чтобы признать поражение или просить поблажки, а потому приняла вызов. Она проанализировала запрос – сделать этого человека президентом – и начала производить необходимую корреляцию.

Найти пригодный временно́й поток, в котором Кэлгари президентствует в стране, не составило труда. Многие возможности, уже существующие в стохастическом облаке вокруг него, допускали такое развитие событий, хотя и не обязательно в желательно короткой временно́й шкале. Это требовало от нее определенной ловкости. Но в конечном счете ей удалось застолбить желательный континуум.

Но в конечном счете, проведя проверку, за пренебрежение которой заплатила немалую цену (трагедия Пиви всегда суровым предупреждением маячила в ее памяти), и обследовав мириады вариантов будущего, включающие последствия наделения Кэлгари президентской властью, Вэнга резко остановилась.

В густом пучке всех соседних будущих шкал времени были видны ужасные последствия этой ее интервенции, и большинство из них даже заканчивались полномасштабной ядерной войной. Подход Кэлгари к террористам, использование их в качестве дубинки против Саудовской Аравии и других стран в конечном счете привели к участию в конфликте русских, китайцев, израильтян...

Межконтинентальные баллистические ракеты с их убийственной начинкой начинали летать во всех возможных альтернативных вариантах, и вскоре вся планета превратилась в радиоактивный ад. Города в руинах, сгоревшие тела, рухнувшие цивилизации.

Вэнга не имела ни малейшего желания или намерений оказаться вместе со своей семьей в таком временно́м потоке. Но ей, в ее нынешнем состоянии усталости, так и не удалось обнаружить какой-нибудь далекий континуум, в котором президент Кэлгари оставался бы у власти, но без таких кошмарных последствий для планеты. Ее внимание и способность сосредотачиваться отказывались подчиняться ей.

И если определенная насыщенность страшными видениями на протяжении многих лет не произвела на нее особого впечатления своими катастрофами и трагедиями (да, определенная временна́я шкала могла быть отягощена смертью какого-нибудь хорошенького щеночка, но этот щеночек оставался живым в миллионах других плоскостей, так что фактический вред был ничтожен), то Вэнга все еще не утратила некое художественное чутье на изящество, экономичность, баланс. Ни один из результатов, в которых Кэлгари становился президентом, не был по своей эстетике или справедливости более притягательным, что та временна́я шкала, в которой он оставался тем, кем был сейчас.

И Вэнга впервые молча отказалась выполнить просьбу. Она ничего не делала, она просто вернулась в свое восстановительное полубессознательное состояние.

* * *

Напряжение в кабинете Солтхауса длилось тяжело и мучительно, как плоть, соединявшая близняшек Перкинс, все взрослые ждали мгновенного перемещения и метаморфозы, которые должны были сопровождать исполнение Вэнгой команды отца. Как это могло проявиться? Возможно, агент службы безопасности постучит в дверь, войдет и скажет: «Президент Кэлгари, борт номер один готов доставить вас назад в округ Колумбия, где вас ожидает посол Саудовской Аравии». Или перемены будут еще более категорическими, и все они вдруг, недоуменно моргая, увидят, что оказались в спальне Линкольна? Как Вэнга осуществит этот транзит?

Но после нескольких минут ожидания все поняли, что никаких изменений не произошло.

Вардис обратился к профессору:

– Кочар, что показывал ваш прибор?

– Некоторые небольшие колебания, сходные с теми, что я поймал на сцене перед тем, как мы увидели выдающийся результат. Я бы сказал, что это указывает на подготовительные действия, предшествующие реализации больших перемен. Но последующего суперштурма квалиа так и не произошло.

– Вардис, она определенно сильно устала, – сказала Крис. – Она сейчас не в состоянии сделать это. Ей требуется отдых. Давайте попробуем еще раз завтра. Или послезавтра. Такая небольшая задержка вряд имеет какое-то значение.

– Это явно ложная трактовка того, что сейчас произошло, Крис, – сказал Кэлгари. – Доктор сказал, что какие-то первоначальные усилия она приложила, но потом оставила попытку. Почему?

Резко вспотевший Вардис сказал:

– Некоторое время назад одно из ее чудес прошло не слишком гладко. Имело дурные последствия. Но после того случая все проходило безукоризненно. И мы решили, что Вэнга проверяет наши просьбы и не выполняет те из них, что могут иметь дурные последствия. Так мы объяснили для себя несколько невыполненных просьб.

– Вы хотите сказать, что мое президентство будет одним из таких «дурных последствий»? Означает ли это, что поднятие Храма на новые высоты тоже относится к дурным последствиям? Вы сами в это не верите, Солтхаус, – ни в отношении меня, ни в отношении себя. Вы знаете, что наши просьбы абсолютно справедливые и основополагающие. Прикажите ей еще раз.

Прежде чем Крис успела возразить, Вардис возложил руки на Вэнгу – жест бесполезный, но громкий – и повторил свое требование.

– Абсолютный материализатор, сделай этого человека, стоящего рядом со мной сенатора Брэда Кэлгари, надлежащим образом избранным президентом Соединенных Штатов!

И опять ничего не изменилось.

– На сей раз не было вообще никакой подготовительной активности, – сообщил Кочар.

Мощный и внушительный Берни Вэнсон поднялся со своего стула и подошел к ним. Теперь Крис увидела, что на поясе Вэнсона что-то вроде воротника с закрепленной на нем маленькой коробочкой. А еще он что-то держал в одной руке.

Вардис ничего не сказал, только кивнул шефу службы безопасности с некоторой неохотой.

Прежде чем Крис успела защитить Вэнгу, Вэнс приступил к делу.

Он с силой открыл рот Вэнги и пипеткой впрыснул ей в заднюю часть нёба какую-то жидкость. Он прижимал ее нижнюю челюсть к верхней, пока Вэнга, давясь, не проглотила то, что впрыснул ей Вэнс. Потом быстрым движением снял воротник с пояса и закрепил его на шее девочки.

Крис схватила Вэнгу на руки, но ее порыв запоздал. Она рассерженно и испуганно посмотрела на Вардиса и увидела в его руке что-то отдаленно похожее на пульт управления.

– Вардис! Что ты делаешь?

– Это совершенно безобидная вещь, дорогая. Мы просто дали ей крохотную дозу быстродействующего скополамина, чтобы она стала более податливой и менее своевольной – более внушаемой. Через несколько часов его действие пройдет, будто ничего и не было.

Крис просунула палец под воротник на шее Вэнги, но он был надежно закреплен.

– А это что такое?

– Это всего лишь шокер, какие используют в известных заведениях на умственно больных пациентах. Ты ведь знаешь, что наша дочь, несмотря на все ее таланты, умственно ненормальная, и нам, вероятно, уже давно стоило прибегнуть к этой тактике, а не полагаться на ее капризную добрую волю.

Крис показалось, что она сама сошла с ума. Она не верила своим глазам и ушам. То, что тут происходило, было невозможно.

Профессор Кочар встал на ноги.

– Я должен выразить протест. То, что вы делаете, противоречит всем этическим нормам, в особенности применительно к несовершеннолетнему ребенку. И определенно это ненадлежащий способ проведения каких-либо экспериментов. Наркотик нарушит формирование квалиа. Любые результаты будут случайными...

Берни Вэнсон наложил пятерню на грудь профессора и усадил его назад – на диван. Голос Вэнсона не допускал никаких возражений:

– Мы услышали ваши опасения, док. Когда президент Кэлгари будет проводить какие-нибудь слушания, вы будете вне подозрений. А пока подготовьте ваш измеритель, чтобы мы понимали, что происходит.

Искаженное бушевавшими в нем эмоциями красивое лицо сенатора излучало корыстолюбие и частично удовлетворенный аппетит доминирования.

– Я вас предупреждал, Солтхаус, что мы придем к этому. Мы с самого начала должны были прибегнуть к этой практике. Приступайте к делу, пока наркотик действует максимально эффективно.

Вардис перевел взгляд с Кэлгари снова на Крис, и она не увидела в его глазах ничего знакомого, ни малейшего следа человека, которого, она думала, что знала, – не муж, не лидер и не мечтатель. Ничего, кроме человека, готового к тому, чтобы получить то, чего он хочет, чего бы это ни стоило.

– А теперь, Крис, положи Вэнгу на диван и отойди. Иначе ты получишь удар от воротника. Это не самое приятное ощущение, я на себе испытал. Кроме того, у нее будут незначительные спазмы.

Крис неохотно подчинилась.

Вардис нажал кнопку на своем пульте и повернул диск.

* * *

Вэнга была далеко от кабинета и от ее текущей суровой реальности, когда началась атака. В этот момент она в очередной раз искала Совет призраков, девять ее аватар, которые однажды объявились, чтобы наставить ее. Она почему-то чувствовала, что их мудрость могла бы пригодиться ей в эту минуту.

Отжатие ее челюсти и резкий впрыск жидкости ей в горло поначалу показались ей дурным сном. Но каким бы странным и неприятным ни было это событие, она не почувствовала никакой серьезной непосредственной угрозы для себя, каких-либо смертельно опасных условий – вроде смерча, расшвыривающего людей по воздуху, – от которых она должна немедленно спрятаться, бежав через всю мультивселенную, чтобы спасти свою жизнь. К таким прыжкам в неизвестность следовало относиться с осторожностью, без спешки, заранее все спланировав и придя к выводу, что избежать их невозможно.

Даже закрепленный на ее шее воротник не вызвал у нее особой тревоги. Она была привычна к тому, что ее кормят, нянчат, одевают, купают почти без ее участия.

А к тому моменту, когда она осознала всю чудовищность своего положения, было уже слишком поздно.

Все ее умение сосредотачиваться и высокая чувствительность восприятия, которые она оттачивала шесть лет, исчезли в один миг. Наркотик превратил ее разум в непослушный вихрь. Она вдруг вернулась в свои первые годы инфантильного полусознания, в котором призраки были пришельцами, неконтролируемой штурмовой силой, бившейся о ее сознание со всех сторон с ухмылками, издевками, показывая ей вещи, недоступные ее пониманию. Все защитные стены, весь контроль, что она установила, каждое укрепление и каждый бастион, возведенный ею, разлетелись на части, она была беззащитна, когда ее атаковали свои.

И теперь она поняла, что должна совершить прыжок в любую более или менее приличную временну́ю шкалу, какая попадется ей на глаза. Любая альтернатива, свободная от мучителей, от людей, которым она прежде доверяла, на кого полагалась. Внутри нее все бурлило, ее разум был подобен рыбе, выброшенной на сухую землю. Может быть, это и был выход? Может быть. Она потянулась...

И в этот момент ощутила первый ужасный удар электрошокера, который прервал ее попытку бегства.

Вэнга сделала то, чего не делала никогда раньше.

Она закричала.

* * *

Крис вскрикнула, когда ее дочь закричала.

– Нет! – она вскочила на ноги, все еще сжимая девочку в своих руках, и сделала шаг к двери кабинета.

Кэлгари выхватил Вэнгу из ее рук, а Вэнсон жестко остановил ее, схватив ее запястья, а потом швырнул на диван.

Ухватив девочку за талию, Кэлгари встряхнул ее обеими руками, словно пакет с мукой.

– Солтхаус, заставь этого маленького монстра подчиниться!

Вардис снова выкрутил диск до предела, вызвав еще один крик девочки.

– Вэнга! Слушай меня! Просто сделай то, о чем я прошу, и будешь свободна! Сделай Кэлгари президентом. Сейчас же!

Внезапное откровение посетило Крис. Вэнга никогда не будет свободна после этого, потому что, когда она снова овладеет собой, она мгновенно вернет все на прежние места, а может быть, еще вдобавок быстро и мощно отомстит. Может быть, ей сохранят жизнь при условии постоянного впрыска наркотика. А может быть, это чудо станет для нее последним и за ним немедленно последует смерть.

Вардис еще раз прокрутил диск, и Вэнга перешла на мучительные стоны.

– Ты ее щадишь! – проорал Кэлгари. – Возьми эту уродину и дай мне пульт. Я сам все сделаю.

Они поменялись, и Кэлгари завел диск почти на максимум.

– Сделай меня президентом, черт тебя подери. Сделай!

Вэнга только безмолвно подергивалась. Крис заплакала.

Уравновешенный, забытый, безобидный профессор Кочар внезапно пришел в движение. Никто на него не смотрел до этого мгновения. Он возник с ножом для вскрытия конвертов, взятым им со стола. Он сделал выпады в сторону Кэлгари, потом Вардиса.

А после этого он сделал свой главный ход, вонзив острие ножа в пластиковый корпус с механизмом, который приводил шокер в действие. От его удара коробка с силой приникла к горлу Вэнги, но электроника устройства была закорочена и выведена из строя.

Когда мучительные удары током прекратились, смолкли и стоны Вэнги. Все остальные тоже молчали. Время, казалось, тянется, как ириска.

Крис ощутила, как накатывает подрагивающий волновой фронт приближающегося чуда Вэнги, почувствовала рябь реальности.

А потом их накрыла волна.

1

Отставку с профессором Вивеком Кочаром предварительно согласовали. Несколько десятилетий его преподавательской деятельности были для него годами радости – он вдохновлял молодые умы, проводил собственные исследования квантовой природы сознания (он был ярым приверженцем школы Пенроуза – Хеймрофа). Но как и все страсти, его эмоции со временем естественно поутихли, и его ежедневные обязанности и лекции часто становились скорее скучными, чем приносящими удовольствие. К тому же и здоровье его стало сдавать – ему шел семьдесят пятый год. Рак простаты был не слишком агрессивным по своей природе, но хирургическая операция и лекарства истощили его запасы энергии. Доктора заверили Кочара, что годы его далеко не исчерпаны, но он был в достаточной мере реалистом (человек не может вечно держать голову в высоких царствах теоретической нейрохимии) и знал, что никаких гарантий не существует.

В общем и целом Кочар был рад избавиться от своих факультетских обязанностей. Он знал, что должен беречь силы. Занимаясь всякими мелочами по дому, ухаживая за своим садом и даже время от времени садясь за последний свой научный труд «Исследование ограничений по времени клеточной микроструктуры и смещенной транспозиции» для «Журнала проблем сознания», он радовался своей отставке. Единственное, что беспокоило его в эти дни, была судьба его дочери после его смерти. Она была особым человеком и не могла существовать сама по себе в этом жестоком мире.

Жена Кочара Адья скончалась три года назад от застойной сердечной недостаточности, но перед смертью заставила мужа – но без особого выкручивания рук, это точно – дать клятвенное обещание, что в первую очередь он позаботится о благополучии их ребенка.

Кочар похлопал жену по руке и постарался не обращать внимания на ее затрудненное дыхание.

– Да-да, конечно, челлам^[5], об этом ты можешь не беспокоиться. Я присмотрю за ней – никому не позволю обижать ее, чтобы она процветала до максимума своих возможностей.

Адья ухватила запястье мужа.

– Я всегда знала, что ты это сделаешь, джаану^[6], мне просто надо было услышать это от тебя еще раз.

При этом воспоминании ручейки слез поползли по щекам Кочара. Хотя незадолго до печального ухода Адьи они отметили пятидесятилетний юбилей их свадьбы, он не возражал против того, чтобы провести вместе еще несколько лет, да и почему нет?

У Кочаров был родной сын Хавнеш Кочар, но они потеряли его – он умер в двадцать четыре года. У трех Кочаров было двойное гражданство – американское и индийское, и Хавнеш, движимый юношескими представлениями идеализма и патриотизма, поступил на службу в индийскую армию в те бурные годы, когда разгром республики Формоза привел к хаосу в приграничных районах Индии. Во время кампании по освобождению Тибета Хавнеш был убит выстрелом снайпера.

После трагической гибели Хавнеша Вивек и Адья, которым уже перевалило за пятьдесят, не могли принести в этот мир собственного ребенка, и им пришлось смириться с тем, что их гнездо опустело. А потом, около десяти лет назад, когда им обоим шел седьмой десяток, им подвернулась невероятная возможность взять в дом ребенка спустя много лет после того, как они навсегда отказались от этой идеи. Ребенком была проблемная девочка шести лет. Она явно страдала аутизмом, не умела говорить, вообще никак не реагировала на внешний мир и, казалось, была обречена на жизнь в специальном медицинском учреждении. Вивеку об этой девочке сообщила коллега по университету, женщина, прошедшая школу социального обслуживания. Звали ее Крис Трой.

Кочарам хватило двух посещений сиротского приюта, чтобы они загорелись желанием снова стать родителями. Им был нужен этот ребенок, а ребенок нуждался в них.

Так маленькая Евангелина обрела дом.

Те семь лет, что они были семьей, прошли великолепно. Адья, которая к этому времени уже перестала работать, посвятила себя Вэнге. Ее бесконечное терпение, изобретательность и любовь – вкупе с некоторой профессиональной помощью – далеко продвинули девочку на пути к «нормальному» существованию, жизнь в сиротском приюте наверняка не дала бы таких великолепных результатов. Вэнга проявила способность к эмоциональным связям, время от времени демонстрировала интерес к нескольким простым способам времяпрепровождения и всяким поделкам, она смогла выйти из своей раковины и завоевала расположение тех, с кем сталкивалась за пределами семьи.

Безусловно, три последних года, когда Вивек оставался единственным родителем, дались ему труднее, чем предыдущие, и усилили его желание уйти на пенсию. Но сокращение числа лекций, а также помощь очень специализированной школы (недорогой) позволили ему и Вэнге сохранить прежний образ жизни после ухода Адьи. Около полугода Вэнга была безутешна, но в один из дней она вдруг, казалось, отошла от своего горя, но при этом оставив при себе воспоминания о маме, к которой регулярно обращалась со словами: «Амма уйти, Вэнга плакать».

Так Вивек Кочар продолжал выполнять свое обещание, данное Адье, и Вэнга получала всю его любовь и весь профессиональный уход, какой был ему по средствам. Что же касается ее жизни после смерти отца, то Вивек получил клятвенные заверения своего молодого племянника в Индии в том, что Вэнга сможет жить у него в семье. Такие изменения будут трудны для непонятливой девочки и вовсе не идеальны, но ничего лучше этого Вивек придумать не мог.

Все, казалось, обещало жизнь без штормов и потрясений, по крайней мере до того часа, когда придет время предстать перед Создателем и Вивеку.

Так оно и было до того утра, когда Вивеку Кочару позвонили из школы Вэнги и сообщили, что с его дочерью случился какой-то странный приступ, не поддающийся купированию, – она произносит целые пространные предложения, не имеющие ни малейшего смысла.

* * *

Персонал Академии прикладного анализа поведения принадлежал к типу, хорошо знакомому Вэнге: это были заботливые и в то же время повелительные сеятели добра. По их реакции – в ней она видела испуг и непонимание – на ее возбужденные восклицания, вызванные облегчением, которое она испытала, вырвавшись из своей прежней временно́й шкалы, она поняла, что должна пригасить свою инстинктивную вспышку и принять умонастроение ее нового хозяина. Но поначалу ей было трудно избавиться от ужасов, которые предшествовали ее прыжку. Ее мозг возвращался к этим событиям...

Боль в горле, химикалии в ее мозгу, дезориентация разума, роение призраков. Вэнга воспользовалась единственной своей надежной опорой, неожиданным спасителем, человеком, который срезал поводок с ее шеи. С почти тактильной клеточным воспоминанием о том, каким образом выбрать альтернативу, она пронеслась мимо мириадов альтернативных жизней и выбрала одну.

С этим высокоинтеллектуальным человеком она, вероятно, впервые в жизни могла быть несколько более свободной и открытой, могла быть понятой...

Могла объяснить себя не только волшебством, но и словами, тщательно подобранными и умственно отрепетированными, но ни разу не произнесенными.

Теперь все это зашло в тупик. Но все же казалось таким реальным...

* * *

Главой Академии прикладного анализа поведения был всегда одетый с иголочки и вежливый, искренний и располагающий к себе человек лет сорока пяти по имени Брайан Никл. Обычно во всем, что касалось Вэнги, Вивек видел в нем сочувственного и эффективного человека, полного мудрости и эмпатии. Но сегодня, сидя в кабинете Никла, с его преднамеренно успокоительным интерьером, Вивек чувствовал, как в нем нарастает желание удушить этого человека, потому что тот не допускал Вивека к дочери, хотя та и находилась в опасности.

– Прошу вас, потерпите еще секундочку, мистер Кочар. Мы считаем, что вам не следует контактировать с вашей дочерью, прежде чем мы применим к ней традиционные методы успокоения, и если они окажутся несостоятельными и контрпродуктивными. Таково наше экспертное мнение, а вы ведь и наняли нас как экспертов, верно?

Кочар в конечном счете успокоился и признал, что Никл поступает корректно и профессионально. Тем не менее время ожидания до того момента, когда два учителя наконец привели в кабинет Вэнгу, шедшую между ними, показалось Кочару вечностью.

Кочар оглядел дочку отцовским взглядом, оценил ее внешний вид и настроение – поднаторел в этих делах за десять лет семейной жизни, полной любви и внимания.

В шестнадцать лет у Вэнги был средний рост. Но в большинстве других показаний она сильно отклонялась от нормы для девушек ее возраста. Вес ее заметно превосходил вес других, и все официально отведенное для игр время плюс та физиотерапия, которую могла обеспечить академия, не укрепили ее мышечную систему до хоть сколь-нибудь натренированной. Ее далекая от моды прическа, короткая, почти мужская стрижка напоминала унылый засохший газон и почти такой же неровный. Черты ее лица, казалось, были вылеплены из пластилина по далекому от совершенства лекалу. Обычно взгляд у нее был наполовину отсутствующий, направленный в себя, а на окружающую среду она реагировала неохотно, да и то когда ее упросили или по необходимости. Но в данный момент ее глаза осмысленно оглядывали комнату, словно оценивая вероятность какого-нибудь непредвиденного случая и отыскивая вероятные пути отхода и возможности самосохранения.

Увидев Кочара, Вэнга попыталась броситься к нему. Но мужчина и женщины, приведшие ее, без особых усилий воспрепятствовали этому. Она неохотно подчинилась. Но противиться желанию говорить она не могла.

– Профессор, вы спасли мне жизнь!

Это преувеличенное утверждение, произнесенное с абсолютной ясностью и зрелостью, чего никогда до этого не замечалось, застало Кочара врасплох в еще большей мере, чем известие о ее необыкновенном бунте и бедственном положении.

Никл вскинул бровь, словно говоря: «Ну, видите? Что я вам говорил?»

– Она зациклилась на чем-то воображаемом, что вы, видимо, сделали для нее, мистер Кочар. Остановили какое-то нападение на нее и насилие над ней. Она только об этом и говорит. Она пыталась бежать, чтобы найти вас. Мы понятия не имеем, что стало причиной этого сбоя и о чем она говорит. И все это сопровождается немыслимым для нее прежде красноречием. Она не демонстрировала какие-либо перемены своих речевых способностей дома на этой неделе?

Кочар был удивлен не меньше директора.

– Ничуть. Вы же знаете, ее словарный запас – всего несколько сотен слов. И она всегда называет меня «баба». И никогда – «профессор»! С чего вдруг такой умственный скачок? Может быть, вы использовали какое-то новое средство лечения, не спросив меня?

На лице Никла появилась гримаса ужаса – он явно представил себе судебные разбирательства и скандал.

– Да что вы! Вэнга получала только санкционированные лекарства, которые с самого начала одобрили вы и ваша жена.

Предмет их словесного обмена явно следил за ходом разговора, и внезапно ее манеры изменились, словно она примерила на себя какую-то маску или облачилась в какую-то давно списанную и устаревшую раковину, или черепаший щит, или кокон. Теперь она заговорила на своем привычном невнятном языке.

– Баба,́ возьми сейчас Вэнга домой? Вэнга устала. Вэнга печаль. Домой с баба, пожалуйста.

Услышав эти знакомые просьбы, произнесенные на ожидаемом языке, два учителя-охранника улыбнулись и расслабились. Директор Никл тоже посветлел.

– Вэнга, твой папа будет рад отвезти тебя сейчас домой. А ты вернись в класс и возьми свой свитер и рюкзачок, хорошо?

На лице Вэнги появилась самодовольная глуповатая ухмылка, она радостно кивнула и вместе со своим сопровождением вышла из кабинета.

– Мистер Кочар, этот случай, хотя и очень странный, не является беспрецедентным в истории той немочи, которую ваша дочь разделяет со множеством других, страдающих такими же отклонениями. Дети с такими же, как у нее, симптомами и развитием вдруг совершают огромный интеллектуальный скачок, часть остается в своем новом состоянии навсегда, часть возвращается в прежнее. Бредовые составляющие ее поведения – вот что вызывает у меня большее беспокойство, но даже и это можно объяснить и купировать. Я бы предложил вам именно такую программу действий. Отвезите ее домой – в ее зону комфорта и безопасного пространства. Наблюдайте за ее поведением в течение нескольких следующих часов, пока она не ляжет спать. Конечно, если она будет проявлять какие-то агрессивные или опасные намерения в этот период – хотя я не думаю, что это случится, – сразу же звоните сначала девять-один-один, а потом в академию, как обычно. Я скажу персоналу, чтобы были готовы к такому развитию событий и провели несколько важных, хотя и простейших тестов. Если они сочтут это необходимым, мы отвезем ее в аффилированную с нами лабораторию, там эксперты проведут более обширную диагностику, включая и полное физическое обследование, чтобы исключить вероятность таких вещей, как инфекция, мозговая травма и все такое. Как вы считаете, будут такие меры безопасными, действенными и логическими?

Кочар задумался. Хотя поведение и речь Вэнги и показались ему аномальными и вызвали у него беспокойство, ничто в ней не выглядело для него угрожающим или критическим. Он не сомневался, что она оставалась все той же маленькой девочкой, которую они с Адьей удочерили десять лет назад.

– Да, я согласен с таким походом.

– Очень рад слышать это. Теперь я должен сказать, что наш разговор был записан. Это всего лишь чтобы обеспечить ответственность всех сторон. Ну что ж, мистер Кочар, я прощаюсь с вами до утра и не сомневаюсь, что с Вэнгой все будет в порядке.

Вивек ждал ее на улице, как и обычно, когда забирал ее вечером. А сегодня только положение солнца говорило ему, что нынешняя ситуация не похожа на все другие.

Появилась Вэнга. Она улыбнулась сопровождавшей ее учительнице, которая на сей раз была одна.

– Пока-пока, – сказала она и неуклюже помахала.

Кочар пристегнул дочь на переднем пассажирском сиденье, протянул ремень по ее животу. Что-то нужно делать с ее весом, подумал он. Но еда была для нее едва ли не единственным удовольствием и утешением...

Поездка из академии до дома – привлекательного старого викторианского сооружения близ университетского кампуса в зеленом приветливом квартале – заняла полчаса. Кочар не предпринимал никаких попыток завязать с ней разговор о том, как она провела день, хотя обычно делал это. Он чувствовал, что спокойная поездка пойдет ей на пользу, и Вэнга тоже не проявляла никакого желания поговорить, пока они не оказались на подъездной дорожке их дома.

– Профессор Кочар, мне столько всего нужно вам рассказать. Но сначала вы должны пообещать мне, что никогда больше не будете возить меня в это место. Нам нужно все время быть вместе, чтобы помочь мне стать самой собой.

2

После аномального происшествия в академии два года домашнего обучения предположительно привели к некоторому улучшению нескольких навыков, отмеченных в медицинской карте Вэнги Кочар, восемнадцати лет, это были тщательно сфальсифицированные результаты, годные для предъявления общественности.

Соответствующие и искренне озабоченные институты школьного образования и заботы о детях были весьма довольны, узнав, что молодая женщина может теперь решать простые арифметические задачи, читать детсадовскую азбуку и готовить такие простые вещи, как тосты, яйца всмятку, хот-доги и фасоль. Она даже могла подогреть макароны с сыром из коробки. К тому же Вэнга еще и работала. Четыре часа раз в неделю, каждую субботу, она заполняла заказы в элитарном кондитерском магазине «Счастливая гавань», магазин специализировался на найме людей с ограниченными возможностями. Она, конечно, не могла работать с кассовым аппаратом, но все клиенты любили ее веселую манеру и смешную болтовню ни о чем.

И теперь, когда девочке исполнилось восемнадцать, она вполне была в состоянии – в скором времени, когда этого потребуют обстоятельства – жить полунезависимой жизнью либо с дальней своей некровной родней в Индии, как это обустроил ее отец, или же, никуда не выезжая, в приюте для людей с ограниченными возможностями.

Вивек Кочар, который души не чаял в дочери, тоже находил ее успехи удовлетворительными. Ее правдоподобные, хотя и утомительные уловки, когда она ссылалась на помутнения сознания, давали им обоим все необходимое время для каталогизации, исследования, научной рационализации и оттачивания ее уникальных способностей совершать прыжки по мультивселенной. Эти два последних года были расцветом и кульминацией всех профессиональных устремлений Вивека. Получить возможность достоверно задокументировать связь между как минимум одним исключительным человеческим мозгом и космическим мироустройством – изобразить интерфейс между душой и материей, разумом и пространственно-временно́й машинерией – это захватывало и давало ему надежду, что их открытия в один прекрасный день могут быть распространены на неврологические механизмы всего человечества, даже тех, кто не обладал способностью покинуть временну́ю шкалу своего рождения. Если бы ему только удалось опубликовать свои открытия, то это далеко продвинуло бы науку. Но разумеется, все открытия, которые сделали вместе Вивек и Вэнга, должны были оставаться тайной, по крайней мере до поры до времени. И на то были веские причины.

А в настоящее время Вивек Кочар вел счет на минуты. Его рак простаты, который как будто находился в ремиссии, снова затлел и перешел в серьезный пожар, а лучшее, что могла ему предложить лучшая в мире медицина, это паллиативный уход. Кочар пока не страдал от сильной боли и не чувствовал деградации своих физических и умственных способностей, но сотрудники хосписа приходили к нему ежедневно. Они все были такими заботливыми и компетентными. И конечно, радость ему приносили уход и нежность его любящей дочери, девочки, которую он с Адьей воспитывал десять лет, но еще и совершенно другой девочки, родственной с его Вэнгой, но так на нее не похожей. Они обе обитали в одном теле, в единении разумов.

Господи боже, если бы у него была еще одна жизнь для изучения этих явлений. Наверняка он получил бы Нобелевскую премию и совершил бы переворот в нескольких областях науки.

Но это было невозможно.

Хотя ему и предложили продолжить работу вне рамок отведенной ему судьбы, он чувствовал, что обязан отвергнуть это предложение.

Хватит об этом, думал он, отложим до того дня, когда такое решение невозможно будет отозвать.

В ту первую ночь явления гибридной Вэнги ни ребенок, ни взрослый не сомкнули глаз. Им столько нужно было рассказать, поведать о слишком большом числе казавшихся невозможными реальностей.

В тот судьбоносный вечер все в доме казалось Вивеку Кочару незнакомым, от старинного постера с Софи Лорен в «Зуде седьмого года»^[7] (Адья была большой любительницей кино) до стопки непрочитанных выпусков ежемесячной брошюры «Загадка от Джека Кеннеди». (Кочар любил хорошие детективы, читал их, когда нужно было дать мозгу отдохнуть от работы, но в последнее время совсем отказался от чтения.) Он не был уверен, что его жизнь еще вернется в привычные ритм и рамки.

Когда потрясенный отец вошел следом за Вэнгой в дом и они уселись на диване с холодным лимонадом и только что доставленной пиццей, она начала так:

– Профессор Кочар, папа, баба, я твоя дочь и в то же время не твоя дочь. Нас теперь двое в этом мозгу. Фактически нас больше двух, если считать всех тех, что находились внутри меня, когда я вошла в вашу дочь. Но вам не следует беспокоиться – в скором времени снова будет только одна – единая и цельная. Я же – всего лишь гостья из другой временно́й шкалы, континуума, в который у вас нет доступа.

На одно короткое безумное мгновение Кочар вспомнил суеверные истории его юности о бхута, призраках, которые могут владеть людьми. Неужели это случилось и с его дочерью – вторжение из мира призраков? Его научные знания и подготовка быстро вернулись к нему. Он в буквальном смысле вытряс эту мысль из головы и строго посмотрел на девочку.

– Детка, если какая-то дефектная пренатальная электросхема в твоей голове самостоятельно отремонтировалась, а тебе взбрело в голову посмеяться надо мной и моим очарованием перед устройством разума!..

Вэнга встревоженно посмотрела на него.

– Нет-нет, все это правда, клянусь вам!

И она принялась рассказывать Кочару, единственному другому существу, которому она настолько доверилась, историю своей жизни от самых первых воспоминаний до нынешнего вторжения в его жизнь.

Кочар слушал эту немыслимую автобиографию чуть ли не с открытым от изумления ртом. Их пицца остыла, а лимонад согрелся. Временами Кочар вставлял для ясности вопросы и переформулировал положения, которые, как ему казалось, он понял. Но в основном он слушал рассказ своей новой-старой дочери.

Ее речь была одновременно зрелая и подростковая. Она быстро излагала крупные концепции, потом скороговоркой выдавала простые банальные выражения и идиомы. Некоторые слова она произносила неправильно, словно она никогда не слышала их произношения. Она не умела поддерживать зрительный контакт с собеседником, словно у нее никогда прежде не было для этого ни оснований, ни случая. Говорила она быстрее, чем принято. Она позволяла длиться неловким паузам, пока собиралась с мыслями. Но несмотря на все эти отступления от общепринятого, ей удалось передать ему яркую картину ее жизни.

А потом, когда рассвет заглянул в окна, она подошла к событиям года 2001 по ее летоисчислению, событиям, случившимся всего несколько часов назад.

– За несколько минут до того, как они позвонили вам из школы, меня мучил мой отец Вардис Солтхаус.

– Одну минутку, пожалуйста. Этот год – две тысячи первый – закончился почти четверть века назад. Но тебе двадцать пять лет никак не дать. Как такое возможно?

– Все объясняется разницей между двумя нашими временны́ми потоками. Существует гипер- или супервремя, в которое вплетены все нити мультивселенной. По крайней мере, к такому выводу я пришла. Большой взрыв для вашей вселенной произошел на двадцать пять гиперлет раньше большого взрыва, давшего начало моей вселенной, так что вы на это время более продвинутые, чем я.

У Кочара, который слышал эту теоретическую лексику из уст своей почти немой дочери, словно выступающей на профессиональном семинаре, закружилась голова. Весь мир теперь казался ему нереальным. Кочар пытался собрать услышанное в единую концепцию и в конечном счете осторожно принял ее.

– Ты явно потратила немало времени, размышляя над этими вопросами.

Вэнга рассмеялась, точно повторяя так знакомое ему фырканье, срывавшееся с уст прежней Вэнги в таких ситуациях.

– Профессор, это единственное, чем я занималась всю мою жизнь!

– Тогда, пожалуйста, продолжай.

– Как я уже сказала, меня предали те, кого я считала самыми близкими мне людьми, они меня потрясли и сбили с толку. Потом меня накачали наркотиком, сделали совсем беспомощной, надели на шею болевой воротник, и я в таком положении не имела сил, чтобы спасти себя или нанести поражение моим противникам – тем самым людям, которых я любила, которым верила. Каким это стало для меня ужасом и уроком! Я не могу передать, что случилось бы со мной, если бы они продолжили свои пытки. Но тут героически вмешались вы.

– Ты говоришь, я там присутствовал и в руках у меня был какой-то измеритель... а еще у меня были усы? – Кочар провел пальцем по тому месту, где должны быть усы – у него там никогда не было никакой поросли.

– Вы пришли для того, чтобы снять с меня какие-то научные показания – вы уже знали о моих представлениях. Поначалу я не обратила на вас никакого внимания. Но потом вы в критический момент спасли мне жизнь! Вы вонзили какой-то острый предмет в генератор и закоротили его. И после этого, хотя и под воздействием наркотиков, я сумела сосредоточиться в достаточной мере, чтобы совершить прыжок, который в конечном счете привел меня сюда.

– Значит, прыжок сюда ты совершила не сразу?

– Нет, у меня были и другие планы, кроме моего личного бегства. Я хотела наказать тех, кто причинил мне боль. А потому я доставила мою мать, моего отца, сенатора Кэлгари и даже их выкормыша Берни Вэнсона в тот самый мир, куда они желали попасть.

– Но меня не тронула?

– Да, я чувствовала, что вы будете в безопасности, когда я уберу из этого континуума плохих людей.

Кочар задумался над неким трудно уловимым теоретическим положением, продиктованным этим удалением единственного в своем роде сознания из его изначального континуума, фактора, столь тщательно постулируемого им в его собственных работах. Но он не стал затрагивать этот вопрос сразу же, ему важно было выслушать долгую историю Вэнги до конца.

– Продолжай. Ты приняла решение дать твоим мучителям то, что они просили, чтобы они прекратили издевательства над тобой. И каким-то образом попутно наказать их?

– Да. Поскольку их пункт назначения был не совсем тот, что они ожидали. Моя способность сосредоточиться и думать была слишком потрясена наркотиками и мучительством, и я не могла выбрать свежий временно́й поток, который стал бы для них надлежащим наказанием. Но тем вечером по их приказу я в дальнем кабинете каталогизировала и изучала разные временны́е потоки, в которых Кэлгари оказывался президентом. И потому я переместила всех нас в один из этих заранее выбранных и перемещенных в будущее континуумов, когда на землю начали сыпаться из стратосферы атомные бомбы, нацеленные на Вашингтон и спровоцированные долгим некомпетентным руководством президента Кэлгари. Кэлгари, моя мать и отец, а с ними и Вэнсон были крайне дезориентированы прыжком, и поначалу это препятствовало действиям их хозяев-тел. Но когда они поняли, что происходит, когда их новые локальные воспоминания начали заполнять их мозг и вокруг них собрались всевозможные помощники, они бросились к президентскому бункеру, но я сомневаюсь, что они туда успели.

– И ты тоже была резидентом этого обреченного континуума, потому что совершила прыжок вместе с ними и в качестве их проводника и инициатора этого перехода.

– Да. Аватара Вэнги, в которую я приземлилась, постоянно находилась рядом с ними в готовности, а ее мозг был в известной мере мертв. Годы жестокого обращения превратили ее в автомат. Но ее способности оставались нетронутыми, а когда я оказалась в ней, я получила к ним доступ. Мне нужно было всего лишь несколько мгновений. Освободившись от наркотика и боли, я принялась искать для себя новый пункт назначения. Может быть, в голове у меня все еще было немного туманно, но я сосредоточилась на вашем образе, на том, как вы спасли меня, подвергая себя немалому риску. И когда мой взгляд остановился на временно́й шкале, в которой вы были моим отцом, я совершила прыжок туда. Надеюсь, я не ошиблась?

Вэнга умоляющим взглядом посмотрела на Кочара, а у того был единственный ответ:

– Да, моя дорогая, это твой дом. Ты сделала правильный выбор.

Она просияла, услышав его согласие и подтверждение правильности сделанного ею выбора. Но она чувствовала, что у Кочара осталось некоторое недоумение касательно появившихся у его «маленькой девочки» новых речевых способностей.

– Ты понимаешь, баба, – она намеренно использовала это ласковое словечко, чтобы укрепить его расположение к ней, – что хотя я во всех моих проявлениях и не достигла речевого уровня, но я много общалась с моими аватарами, а еще читала, так сказать, их мысли, когда они оттачивали свои языковые навыки. Так что связная речь всегда была во мне не чужой.

Кочар понимающе кивнул.

– Навык, который ты тайно практиковала, но никогда не использовала.

– Именно. И этот навык проявил себя сразу же, как я оказалась в теле вашей Вэнги, когда все мои физиологические параметры были перезапущены и стали функционировать нормально. А еще я столкнулась с бесхитростным разумом вашей Вэнги и начала интегрировать ее в мою доминантную сущность. Я думала, что интеграция прошла успешно, но, вероятно, я все еще не отошла от потрясения, ведь все эти события случились так быстро. И вместо того, чтобы действовать «нормально», я начала лепетать всякую невнятицу моим учителям. Вы ведь понимаете, я прежде совсем не умела говорить. Никогда не делала этого – только сегодня и начала! И все эти события закончились тем, что мы сейчас сидим в нашем доме и разговариваем в эту минуту!

Кочару пришлось подняться на ноги, когда история Вэнги подошла к своей кульминации. Одну его ногу покалывало словно от булавок и иголок, а еще он ощущал тупую боль в пояснице – боль, которая станет слишком хорошо знакомой ему за два следующих года по мере развития рака. А сейчас он прогнал неприятные ощущения, пройдя несколько раз туда-сюда по комнате.

Вэнга не стала выпрашивать у отца какого-нибудь заключительного слова, или суждения, или реакции на ее долгий рассказ. Вместо этого она просто сказала: «Мне нужно в туалет, баба», – и вышла из комнаты своей обычной и знакомой неловкой походкой.

Мысли Кочара метались – он пытался переварить все услышанное. Но через мгновение, когда он уже начал опасаться, что его усталый мозг вот-вот взорвется или отключится, случилось противоположное. Все эти новые концепции осели в нем или смешались в складную матрицу, и он почувствовал что-то вроде интеллектуального и эмоционального приятия этого нового откровения о структуре и механизмах мультивселенной, которая в его глазах приобрела странное изящество и аутентичность.

В течение двух следующих лет, а в особенности получая дальнейшие доказательства способностей Вэнги, это его первичное приятие, первоначально интуитивное и ничем не подкрепленное, становилось только прочнее.

Но одно все еще вызывало у него недоумение – один из пунктов ее истории. Даже она сама, казалось, не оспаривала и не признавала этот пункт. А он, будучи въедливым ученым, не мог оставить эту нить исследования без своего внимания, и, когда Вэнга вернулась в комнату в этот очень непростой вечер, перешедший в восход, Кочар спросил о том, что смущало его, не дожидаясь, когда они хорошо выспятся.

– Вэнга... ты в своих транзитах когда-нибудь возвращалась в исходный пункт?

Она села, принялась играть со стаканом, словно просто действие использования соломинки, опущенной в лимонад, может стать чудом. Через секунду она ответила:

– Что вы имеете в виду?

– Ты никогда не пыталась вернуться именно в тот временно́й поток, который покинула? Не в параллельный континуум, пусть и расположенный совсем рядом, а в конкретное место твоего происхождения. Я полагаю, ты понимаешь различия между этими альтернативами, выбирая один временно́й поток из триллионов?

На тестообразной, бессмысленной маске лица Вэнги появились отчетливые признаки тревоги и беспокойства.

– Да, конечно. Все континуумы в моих глазах по-своему уникальны еще до того, как я приступлю к их основательному исследованию. Я не могу описать эти различия словами, но каждая нить бесконечности имеет свои неповторимые отличительные свойства. Но зачем мне было возвращаться?

– Давай забудем на минуту про «зачем». Не могла бы ты попытаться сделать кое-что для меня? Попытайся прочувствовать прошлый временно́й поток. Попытайся прощупать временну́ю шкалу, где я спас тебя. Она недавняя и близкая в некотором метафизическом смысле. Можешь ты вглядеться, вслушаться в эту нить?

– Я попробую...

Внимание Вэнги исчезло из среды, где находилось ее тело, оно теперь бродило среди призраков мультивселенной.

Кочар отправился на кухню, выпил несколько стаканов холодной воды из крана, намочил салфетку и прижал на несколько минут к своему лбу. Да, это немного помогло ему...

Когда он вернулся, Вэнга все еще бродила по мультивселенной.

Час спустя она поднялась на поверхность глубокого пространственно-временно́го и гипервременно́го океана. Голос ее дрожал.

– Я не могу найти этой шкалы времени, баба! Я не могу найти ни одной из вселенных, в которых обитала когда-то. Они больше не существуют!

– Это подтверждает одно мое подозрение, основанное на моих теориях. Если бы ты хотя бы минуту призадумалась над этим во время прыжка, то поняла бы, что оставляешь пустую, бестолковую раковину некоей Вэнги, полую, бездушную куклу в коллапсе. То же самое произошло и со всеми твоими попутчиками, которых ты взяла с собой. В конечном счете ты ведь не клонировала свое уникальное сознание, ты просто с корнями вырывала его и улетала прочь. Но какие бы слова мы здесь ни использовали, ты предполагала, что оставленная тобой временна́я шкала продолжает функционировать, пусть и со свежей загадкой твоего лишенного души тела.

– И тем не менее с самого начала, исходя из ваших описаний, я подозревала, что такое невозможно.

– Мои прежние теоретические расчеты и теории навели меня на мысль, что во время твоего прыжка должно происходить и что-то еще. Когда ты удаляешь свое сознание из любого данного временно́го потока – как и сознания всех, кого берешь с собой, – ты тем самым вызываешь коллапс этого конкретного исходного континуума, который превращается в ничто. В момент гейзенбергова изменения состояния вселенная исчезает, когда ты ее покидаешь, это все равно что срезать веревку со связки палок. Это естественное следствие квантовой теории разрушения ложного вакуума. В одно мгновение все превращается в ничто.

– Вы хотите сказать, что я... я говорю, что при каждом прыжке даже по какой-то пустяковой причине я убивала целую вселенную?.. Миллиарды и миллиарды жизней, миров просто уходили в небытие?..

Кочар сел рядом с дочерью.

– Боюсь, что так оно и есть. По крайней мере, твое возвращение с пустыми руками, кажется, подтверждает это. Мы, конечно, можем уточнить методику наших исследований, когда выспимся...

Кочар внезапно почувствовал, что задыхается, так сильны были объятия Вэнги, ослабевшие, когда слезы, сопровождаемые бурными всхлипываниями, хлынули из ее глаз. Этот припадок прекратился, только когда силы полностью оставили ее, и Кочар уложил дочку в ее знакомую неизвестную кровать.

Но наклонившись над ее кроватью, чтобы натянуть повыше одеяло и поцеловать Вэнгу в лоб, он услышал ее голос, холодный и уверенный:

– Если из бесконечности вычесть единицу, она все равно останется бесконечностью, верно, баба? Одна вселенная туда-сюда – разве это может иметь значение? Нет, не может, когда число их бесконечно. Тем более когда речь идет о моей жизни или смерти. Я должна была выжить любой ценой. И это была цена миллиардов жизней. Но об одном я все же сожалею.

С некоторой оторопью Кочар сказал:

– И о чем же, дитя мое?

– Я сожалею, что, когда я выпрыгнула из временно́й шкалы атомной войны, мои родители исчезли. Легко и безболезненно, не страдая от взрывов атомных бомб.

3

Когда Вэнге стукнуло девятнадцать, через пять недель с того дня, когда к ним начали приходить работники хосписа, ее отец захотел устроить маленький праздник с особым обедом и тортом. Но Вивек Кочар, бледный и с заостренным лицом, в последнее время редко вставал с кровати. Он обложился стопками книг, но теперь уже не мог читать и изучать, а его состояние не позволяло ему готовить, хотя прежде он любил это занятие, как и уход за садом, в чем он поднаторел после смерти жены. Вивек сказал Вэнге, что, если она хочет, он закажет еду – привезут то, что ей по вкусу. Но она выросла на детских пюре и так и не развила в себе вкуса к традиционной обильной еде. И если Кочар не мог есть – его трапеза в последнее время состояла в основном из жидкой пищи, протеиновых коктейлей и всякого такого, – то она не видела смысла в таких заказах. Что же касается торта, то она никогда прежде не пробовала такой праздничной еды, даже когда жила приемышем в семьях Эверетт или Трой-Солтхауса. Такие экстравагантности для безразличного и некоммуникабельного ребенка явно считались излишеством. А потому праздничный, украшенный свечами торт не вызывал у нее никаких эмоций.

Да и пригласить в дом на гипотетическую вечеринку было некого. Коллег Вивека по факультету? Сослуживцев Вэнги по «Счастливой гавани»? Вряд ли. Вивек и Вэнга были семьей всего из двух человек, вход в их дом был строго ограничен по причине необыкновенной и тайной природы Вэнги.

В спальне, освещенной слабенькой лампой, у кровати Вивека за задернутыми шторами (несмотря на то, что светило солнце, а день только-только начал клониться к вечеру) стоял ощутимый, но не тошнотворный запах больничной палаты, пота, мазей и дезинфицирующих салфеток, от которых пощипывало в носу. Вэнга безусловно чувствовала некоторую печаль, понимая, что дни ее отца сочтены. Слой воспоминаний и чувств, доставшихся ей от Вэнги этого временно́го потока, чье тело она захватила, вызывал у нее легкую скорбь. Это чувство было осложнено и искренней благодарностью, накопившейся за три года с того дня, когда Вэнга приземлилась в этой вселенной, период, в течение которого Кочар научился восторженно относиться к ее талантам и помогал ей оттачивать и совершенствовать их, обеспечивая ее покой и свободу, приятие и стабильность, которых ей всегда не хватало.

Но ее нежные чувства подтачивались раздражением и злостью, вызванными упрямством Кочара, не пожелавшего принять подарок, который она могла ему поднести. Она снова подняла этот вопрос, подойдя к больному, привязанному к постели.

– Отец, ты знаешь, что я могу избавить тебя от этих страданий. Тебе вовсе не обязательно умирать. Скажи одно только слово, и я перенесу нас обоих в континуум, где ты будешь совершенно здоров и проживешь еще немало лет.

Вивек посмотрел на дочь проницательным взглядом и с немалой реальной неприязнью и укором. Он вспоминал долгую ночь признаний, когда она впервые появилась в доме, и как ее сожаление о серийных апокалипсисах, которые остаются в кильватере ее прыжков, быстро сменилось отрицанием и эгоистичным утверждением неизбежной правоты ее действий. В течение следующих лет ее позиция не изменялась, а только крепла, переходя в прагматическую уверенность.

Когда Вивек ответил, его голос звучал с ясностью, накопленной за жизнь, и умом, не затронутым наркотиками. В нынешний 2029 год опиоиды, притупляющие работу мозга в подобных ситуациях, более не прописывались больным. Кочару дали умный блокировщик боли от «НейроМетрикс», и ему удалось сохранить остроту ума. Но в некотором роде, решил он, такая судьба была более жестокой, чем умирать в темной дремоте наркотического сна. Незащищенный снами и галлюцинациями человек вынужден осознавать каждый крохотный свой шаг к полному отказу системы. В конечном счете все равно его физиология деградирует настолько, что не сможет поддерживать работу мозга. Но этот туман поможет ему только в несколько последних часов.

– Дочка, я уже много раз говорил тебе о моей этической позиции. Я не позволю себе никаких эгоистических шагов, которые приведут к гибели целого космоса. Спасти собственную жизнь ценой миллионов других? Такую сделку моя душа не примет.

Вэнга раздраженно вздохнула.

– Ты знаешь, что после твоей смерти мне так или иначе придется совершить прыжок из этого потока, так что он все равно обречен.

– Я это понимаю. Я отдаю тебе должное, ты не стала скрывать от меня свои планы. Но за это действие ответственность понесет твоя карма, а не моя.

– Но твои возражения смехотворны! Каждая временна́я шкала имеет бессчетное количество параллельных зеркальных миров, которые отличаются от остальных всего лишь позицией одного-единственного атома! Иными словами, это идентичные по сути итерации, которые невозможно сосчитать. В эту самую секунду в разрезе гипервремени ты и я снова и снова повторяем этот разговор, сохраняя все в историях этих миллиардов континуумов. Ничто не будет потеряно, когда я совершу прыжок, хотя одна целая нить и будет утрачена! Это просто подрезка ветвей на бесконечном дереве на бесконечно малую долю. И без всяких последствий. Ущерб от этого будет не больше, как если вырвать у тебя один волосок из головы.

Вивек вытащил правую руку из-под одеяла, слабо, но демонстративно постучал костяшками пальцев о прикроватный столик.

– Ты не сможешь убедить меня, что эта нить творения не существенна. Или что она некий призрачный мир, исчезновение которого ни для кого не будет иметь значения. Все дубли или резервные копии во вселенной не отрицают экзистенциального достоинства любой данной временно́й шкалы. Существа этой нити ощущают свои жизни с такой же остротой, что и существа другой нити. Когда они исчезают, теряется что-то невозместимое, и не имеет значения, сколько других, почти идентичных, итераций остается. Я не хочу нести ответственность за такое сокращение плодов творения.

У Вэнги был наготове резкий ответ, но в последний момент она сдержалась. Что пользы спорить с таким упрямцем? Все уже сказано тысячу раз. Она бы хотела сохранить и продлить жизнь Вивека Кочара – в конечном счете именно его прозорливость и помощь спасли ее в трудную минуту, а он мог бы и дальше служить ей в качестве помощника и защитника от любопытной публики, но она не станет выступать против его ясно высказанного желания.

– Баба́, это можешь решать только ты. – Она наклонилась и поцеловала его в лоб. – Я могу что-нибудь сделать для тебя, а то мне нужно в мою комнату?

Вивек протянул руку и легонько погладил щеку Вэнги.

– У меня все есть. Впрочем, ты можешь переставить фотографию твоей матери с туалетного на мой ночной столик, чтобы я мог лучше ее видеть... Спасибо, дорогая.

В своей спальне Вэнга легла на кровать поверх одеяла, чтобы заняться ежедневной тренировкой, цель которой состояла в оттачивании ее навыков и обеспечении некоторой безопасности. Почти три года практики развили ее способности, превратили их в динамичный и умудренный арсенал, гораздо более полезный и обширный даже по сравнению с тем репертуаром, который она развила, когда выполняла непростые поручения Вардиса Солтхауса. Каким простецким казался ей этот репертуар теперь!

Вэнге на миг пришло на память лицо и действия ее приемной матери Крис Трой. Была ли Вэнга неправа, заставив эту женщину разделить судьбу ее дикого, жестокого и помешавшегося на идее власти мужа – Вардиса Солтхауса. Крис проявляла свою любовь к Вэнге и заботилась о ней. И в кабинете Храма, когда начались издевательства над Вэнгой, Крис, пусть неэффективно и ненастойчиво, попыталась остановить мужа и сенатора. Но с другой стороны, она несколько лет активно участвовала в программе Солтхауса, блаженно направляла Вэнгу на тот путь, который вел к полной деградации, к утрате Вэнгой всякого контроля над собственной судьбой. Нет, Крис Трой заслужила те мгновения потрясения и страха, когда бомбы начали падать на Белый дом. И еще она заслужила то окончательное отрицание своего бытия, когда Вэнга оставила ту временну́ю шкалу, уничтожив ее при этом так, будто ее и не существовало никогда.

Но конечно, в очень реальном смысле Крис Трой и ее презренные преступления против величия Вэнги продолжали процветать. В миллиардах временны́х шкал, в которых Вэнга не сумела себя спасти, в которых Вивек Кочар не вмешался со своим канцелярским ножом, или в которых его вообще не было, или где его убили, прежде чем его вмешательство могло увенчаться успехом, – там Крис и Вардис процветали и жили в свое удовольствие. А еще на таких же бессчетных нитях Крис и Вардис воздержались от своего злодейства, а Вэнга продолжала исполнять свою роль чудотворца в Храме человеческого потенциала с конечными результатами в диапазоне от славы до позора, от богатства и власти до нищеты и забвения.

Но она не была полицейским, получившим задание определить, где «хорошие», а где «плохие» временны́е шкалы, и укорачивать их. Ее волновало только собственное бегство и будущее.

Вэнга физически присутствовала, когда наступали последствия, а в особенности после ее бегства на эту временну́ю шкалу. Но конечно, аннулируя фактически совершённый прыжок, она не могла зайти в голову какой-либо из своих аватар и пережить то, что переживали они внутри себя. Она могла только наблюдать их жизни – ее альтернативные жизни – снаружи, прикидывать различные решения и их последствия, возможности и опасности, чтобы в конечном счете обеспечить себе самый благоприятный вариант.

Эта неспособность по-настоящему ощутить основные реальности, в которых обитают ее двойники – они в самом прямом смысле оставались для нее только призраками, – и привела Вэнгу к предварительному выводу, что она была уникальным явлением во всей мультивселенной, что только она, Вэнга-Прайм, могла управлять своей судьбой и имела для этого все возможности. Все остальные Вэнги, по ее наблюдению, – а точнее, их подавляющее большинство – явно обладали способностью менять потоки и наблюдать мультивселенную призраков. Некоторые из них даже отваживались обернуться и посмотреть на нее в тот самый момент, когда она смотрела на них.

Но ни одна из них – пока, насколько она могла судить, – не предприняла тех превентивных мер, что предприняла она. Они все, казалось, были готовы терпеть все, что решила им всучить их вселенная.

Вэнга, естественно, понимала, что если какие-либо из ее аватар тоже совершили бы прыжок, то они уничтожили бы и исходный временно́й поток, ничего не оставив ей для наблюдений и, возможно, исказив ее выводы. Но наверняка во всех ее исследованиях ей бы встретился какой-нибудь сценарий в гипервремени, где прыжок был неизбежен или вероятен. Но она и в самом деле не видела такие сценарии, что еще сильнее убеждало ее в собственной исключительности.

Оставалась, конечно, загадка Совета призраков, тех девяти аватар, пожилых, средних лет и молодых, которые всего раз вступили с ней в контакт. Вэнга чувствовала, что они каким-то образом разделяли с ней ее особый статус и могли бы просветить ее. Но невзирая на все поиски, они оставались вне пределов ее досягаемости, в какой-то укромной дыре за пределами ее возможностей.

Что ж, она продолжит шлифовать свои способности и будет надеяться в один прекрасный день найти членов Совета.

А сейчас, лежа в почти гипнотическом состоянии сосредоточения, Вэнга принялась строить, связывать свой пучок запасных вселенных.

Момент ее истязаний, когда она жаждала прыжка в безопасность, но не имела никакого подходящего пристанища, укрепил ее в решимости составить надежный умственный каталог безопасных вселенных. В результате тщательных поисков и распределений по категориям нескольких веток-призраков, Вэнга скопила с дюжину временны́х шкал, непостижимые координаты которых на случай прыжка были всегда первоочередными в ее голове. Или по меньшей мере лежали на поверхности ее подсознания, доступные в любое мгновение. Это были те самые вселенные, где аватары Вэнги имели полную автономность в мирных условиях, вселенные, где никакие угрозы не пугали ее. Она была готова к прыжку в любую из них почти мгновенно, если увидит какую-то опасность для себя.

Она могла бы уже переместиться в одну из них. Но не сделала этого по двум причинам.

Одна состояла в том, что, хотя они и были приятными местами, ни одно из них не было оптимальным. И часть проблемы состояла в том, что она не сформулировала для себя определения «оптимальный». Ее конечные желания и порядок действий так и оставались в тумане, неупорядоченные. Зачем совершать прыжок в какое-то промежуточное место – действие это требовало немалых расходов энергии и послепрыжковую реабилитацию, – когда с такими же затратами можно было совершить прыжок в идеальное место назначения?

Вэнга пока еще не могла сказать, каким она видит свое конечное место назначения, этот мир вожделения ее сердца.

Вторая причина состояла в том, что она поклялась себе не оставлять Кочара, пока он жив, или пока она не уговорит его совершить прыжок вместе с ней. Пусть это было сентиментальностью и могло стоить ей жизни. Но она чувствовала себя обязанной этому человеку, который когда-то в стародавние времена и в другом пространстве спас ей жизнь.

И пока якорь, удерживающий ее в этой реальности, умирал в соседней комнате, Вэнга провела несколько часов, наслаждаясь видами и звуками той безопасной гавани, в которой она жила как принцесса, хотя никогда еще не была таковой.

4

В конечном счете Совет призраков сам заявился к Вэнге, а не она выманила их из укрытия.

Это случилось через неделю после ее дня рождения. Неужели совпадение, подумала она. Неужели календарь обозначил какой-то новый этап зрелости ее способностей или ее личности? Это не имело значения, она была готова предстать перед Советом и посмеяться над ним, получить любую информацию, которая, по ее мнению, сможет обеспечить ее выживание и восхождение по мультивселенной.

Но ради какой конечной цели или прозрения, она так еще и не поняла.

Вэнга только что вышла из комнаты отца. Медсестра из хосписа приходила утром и заверила Вэнгу детским сюсюкающим языком, что ее папа спокоен и не чувствует боли. Зашла еще и социальный работник, чтобы проверить Вэнгу и сообщить ей о приближающемся изменении в ее жизни: либо перевод в приют, либо отлет в Индию.

Вэнга не стала посвящать женщину в подробности грядущих изменений после смерти отца, небывалых и грандиозных изменений, которые ее ждут.

Кочар теперь едва ли не все время спал, он почти не пил ничего питательного и явно терял связь с миром смертных. Когда он не спал, казалось, что он все понимает, но пребывает в полусне, и говорить он предпочитал на ностальгические темы, о событиях многолетней давности – о счастливых временах его жизни с женой, начале его научной карьеры, о младенчестве Вэнги.

– Ты была такая беспомощная. Но милая! Мы так тебя любили. Надеялись, что мы для тебя так же хороши, как ты для нас. Как мы тосковали по Хавнешу! Он был таким прекрасным сыном.

– Баба́, ты не передумал – не хочешь совершить прыжок на новую нить, где у тебя снова будет сильное тело?

На его лице – как всегда, чисто выбритом, спасибо работникам хосписа, но сейчас полуопавшем, как склон холма после схода его части, – появилось выражение недоумения и раздражения.

– Не говори о вещах невозможных, дитя мое.

Неужели он забыл о том, кто она, о характере ее способностей? Или же он ссылается на свою прежнюю этическую позицию? В любом случае она снова услышала отказ.

Жить ему оставалось, конечно, совсем недолго. Если Кочар проживет еще день или три, это будет чудом.

И тогда ей придется решать, куда направиться, оставшись впервые в жизни в полном одиночестве. Без опекуна, каким бы злодеем он ни был. Без приемышей-сиблингов.

Вэнга вдруг вспомнила Гэврила, Тоби, Дрю и Блейн. Их расположение к ней, их чувство товарищества, их внимание к ее нуждам всегда доставляло ей некоторое удовольствие.

Вернувшись в свою комнату, Вэнга перешла в состояние, которое она сама иногда называла «режим гадания». Она имела намерение перепроверить в энный раз ее список безопасных миров и, может быть, найти вдохновение для собственной судьбы.

Стоило ей закрыть глаза, как из безразмерных, не имеющих никакого направления глубин, углов и скрытых выступов появилось созвездие из девяти овальных окон, в каждом из которых находилось по Вэнге: три пожилых, три зрелых, три моложе ее нынешней.

Они даже еще не начали говорить, но одно их появление оказало небывалое воздействие на Вэнгу.

Вэнга никогда не придавала особого значения своему внешнему виду. Внешний вид существовал для того, чтобы налаживать связи с другими людьми, чтобы соблазнять и упрашивать, чтобы приноравливаться или угождать, но она никогда не совершала эти действия, и они ее не интересовали. Да и что может говорить внешняя оболочка, когда все самое важное остается невидимым внутри? Она астрально путешествовала по вселенным, где аватары Вэнги выглядели иначе, чем она, некоторые были еще уродливее, а некоторые были привлекательны. Но такие внешние показатели не имели для нее никакого значения.

До этого мгновения. Теперь же она неожиданно увидела в себе и в этих других Вэнгах некие курьезы, выходящие за рамки общепринятой бледности у людей, вид которых приятен другим.

Но это откровение не успело дать плоды, а Вэнга не смогла сделать какие-то выводы и предпринять какие-то действия – Совет опередил ее, обратившись к ней. Первой заговорила самая пожилая Вэнга.

– Дитя, приближается критический для тебя момент. Ты сумела остаться в живых. Несмотря на обрушившиеся на тебя перипетии, ты отточила все свои инструменты, и теперь они у тебя остры, как и полагается. Но вопрос, который мы задали тебе при нашей первой встрече, все еще остается важнейшим. Каково твое насущное желание или твоя цель? Предположим, что у тебя две альтернативы.

Теперь заговорила Вэнга средних лет.

– Ты можешь обосноваться в мире, созданном для того, чтобы обеспечивать долгосрочную безопасность и стабильность, во вселенной, где ты сможешь мгновенно удовлетворять и твое праздное любопытство, и твои физические потребности. Кокон, люлька, остров поедателей лотоса. Но мы из личного опыта верим, что такой выбор со временем будет вызывать у тебя скуку, приведет к вырождению и чувству неудовлетворенности.

Затем заговорила Вэнга-подросток.

– Или можешь присоединиться к нам и дать пинка Массиву! Он тут надумал весь народец этой долбаной мультивселенной превратить в своих персональных дрочеров!

Потом снова заговорила первая Вэнга.

– В прошлый раз мы с тобой говорили о Дюране Ле Массифе. Его итерации инвариантны во всех континуумах. Хотя он не может путешествовать между нитями, как путешествуешь ты, и хотя уровень его коммуникации между всеми его аватарами носит подсознательный характер, он совсем недавно совершил немалый скачок в том деле, которое собирается завершить. Он способен соединить в единую сеть и заставить большие группы его бесчисленных разумов решать всевозможные проблемы и участвовать в мозговых штурмах. В общем и целом он самостоятельно занялся множественностями, доступными разве что гениям.

Вэнга-подросток добавила:

– Каждый континуум, который он подчиняет себе, становится унылым сахарным ландшафтом. Он превращает мультивселенную в гигантскую влажную чашу одних только кукурузных хлопьев без бананов и изюма!

Четвертая Вэнга нахмурилась и высказалась более трезво.

– У тебя в голову могут закрасться подозрения, что любая подобная сеть разумов придет к сингулярности и станет подобна богу. К счастью для нас, это не совсем так. Сто миллиардов идиотов, собранных воедино, станут одним большим идиотом. Сто миллионов человек со средними интеллектуальными способностями, как у Дюрана Ле Массифа, соединив свои мозги, может быть, на порядок или три станут эффективнее, чем по отдельности. Звучит очень громко, но с полубогом и близко не лежало.

– А что Массив намерен делать со своими талантами? – сказала пятая Вэнга. – Он, конечно, хочет сказочного богатства, власти и доминирования в каждой отдельной временно́й шкале. Но ему этого мало, он хочет переделать мультивселенную на свой собственный лад. Он хочет отсечь все ветви, где не доминирует его генетическая линия. Фактически он мечтает получить мультивселенную, наполненную клонами Дюрана Ле Массифа. А чтобы осуществить это, ему нужна ты.

– Массив планирует сделать из тебя рабыню и заставить выбраковывать те временны́е шкалы, на которые он укажет, пока вся мультивселенная не будет устроена на его лад, не станет монокультурной. План совершенно безумен, на его осуществление может уйти вечность, поскольку бесконечно и число временны́х шкал, которые он хочет уничтожить. Но он больной человек. Чрезвычайно умный, коварный и хитрый, но умственно не вполне здоровый. И что ему заботиться о вечности, когда он воображает, что будет жить всегда?

Вэнга выслушала эту невероятную историю с трепетом и удивлением, но сомнений у Вэнги она почти не вызвала. Она вспомнила тот момент, когда, отправившись на поиски Массива, встретилась с ним взглядом. Его взгляд даже тогда, несколько лет назад, был полон самоуверенного превосходства и жестоких амбиций. Он уже дорос до своего наследства в той же мере, в какой доросла до своего и она.

– И что я могу сделать, чтобы его остановить?

– Прежде всего ты не должна попасть в его лапы. А для этого тебе, вероятно, придется накопить такое же влияние и богатство, какие сумел накопить он. Но как заглушить его амбиции, если он присутствует на всех нитях? Мы еще не придумали, как это сделать. Но важнейшее предварительное условие состоит в том, что ты не должна попасть под его влияние. Со временем мы изобретем решение и для этой более серьезной проблемы.

Совет призраков не просил или не молил Вэнгу о согласии. И это был мудрый, заслуживающий уважения ход с их стороны, и он, вероятно, и стал тем фактором, который перетянул чашу весов в сторону сотрудничества.

Совет, конечно, состоял целиком из ее «я», а потому с самого начала знал, что придется ее привлечь.

Старшая Вэнга улыбнулась в первый раз.

– Дочка, мы оставим тебя на время, и мы уверены, что у тебя хватит способностей, чтобы выработать собственную тактику и стратегию. Но мы вернемся, когда тебе снова понадобится наша помощь.

Совет призраков исчез, как многоцветная вода в канализационной трубе одиннадцатимерного пространства.

Вэнга открыла глаза. Она чувствовала себя подавленной этим новообретенным чувством судьбы и власти, а также желанием испытать своего врага, переходя его границы, чтобы обнаружить его слабости.

Она поднялась с кровати и вышла в гостиную, где лежал смартфон отца. Пользуясь приложениями, чтобы найти в Интернете важную контактную информацию, она вспомнила вечер трехгодичной давности, когда они с Вивеком сидели здесь, ели пиццу, запивали лимонадом, и она открывала для него свои истинные истоки и природу. Казалось, это было так давно, целую жизнь назад.

Почти без всяких усилий с ее стороны, словно не ее короткие, пухлые пальцы, а сама судьба нашла то, что она искала, на экране телефона появилось живое, бодрое лицо Дюрана Ле Массифа. Улыбка, подобная ножу, излучины бровей были единственными знаками легкого замешательства (если таковое вообще имело место), вызванного звонком Вэнги.

Точеное, красивое лицо и в то же время холодные, безжалостные черты, все это осталось без изменений с того дня, когда Вэнга видела его. Она предполагала увидеть новые морщины усталости вокруг его пронзительных глаз, словно надзор над множеством его разумов требовал интенсивной и мучительной сосредоточенности.

Кривая улыбка на его губах расширилась, и он заговорил:

– Наконец-то соревнование начинается. Вскоре я тебя снова увижу.

Экран погас.

Вэнга положила телефон. Неужели ее рука дрожит? Нет, она бы такого не допустила!

* * *

Глаза закрыты, вокруг губ пепельная линия засохшей слюны. Вивек Кочар молчал уже несколько часов. Вэнга попыталась его разбудить, но в конечном счете оставила эти попытки. Его прерывистое дыхание имело все признаки неминуемого ухода в мир иной.

Сотрудники хосписа ждали за закрытой дверью спальни. Вэнга попросила их оставить ее один на один с отцом, и они согласились.

Вэнга гладила руку Кочара, обтянутую бумажной кожей, и в эту минуту не думала ни о чем конкретном, а потому вздрогнула, услышав шепот отца. Она наклонилась над ним.

– Дочка, ты знаешь, какими были... самые странные слова... сказанные мне когда-либо? У Вивека, который спас твою жизнь... у него были усы!

Вивек издал тихий смешок и умер.

* * *

Медсестра и социальный работник, женщина и мужчина, стоявшие у двери, услышали короткий всплеск рыданий – знак того, что момент смерти наступил и прошел. Уважая приватность молодой женщины, они еще пару минут постояли перед закрытой дверью. Они оба почувствовали слабую, почти незаметную дрожь физической дезориентации, но были слишком хорошо знакомы с частыми и странными обстоятельствами, окружающими смерть, а потому не обратили особого внимания на это ощущение или не предали ему особого значения.

Дверь открылась, и из нее вышла Вэнга Кочар.

Та женщина, что шагнула через порог из спальни, имела изящную фигуру, классические формы супермодели – соблазнительно очерченные грудь, талию, бедра, лодыжки. У нее были длинные светлые волосы, глянцевые и мягкие, ниспадавшие на ее мощные плечи. С лица, имевшего форму сердца и сильный подбородок, смотрели яркие зеленые глаза. Ее губы и чуть вздернутый нос были словно вылеплены по образцу классических статуй Афины или Геры. Облаченная в костюм строгих линий из ткани цвета желтого тюльпана и туфли на высоком каблуке, она шла уверенной, чуть покачивающейся походкой.

Она пожала вялые руки двух помощников и сказала:

– Мой отец умер, и мне пора. До свидания и спасибо вам за всю вашу помощь.

Она исчезла, прежде чем сотрудники хосписа обрели способность говорить.

1

Двадцатитрехлетний выпускник Ирикского университета на севере Калифорнии Гэврил Бейнбридж искал хорошую работу. Его бакалаврская степень в области спинтроники с особым уклоном в нейроморфную инженерию обещала ему хорошо оплачиваемую и интеллектуально благодарную работу в любой из множества фирм Каскадии, занимающихся высокими технологиями: «МакроГейт», «Хоулетт-Снект», «РибоМеканикс». Поскольку все они были международными корпорациями, Гэврил надеялся, что сам сможет выбрать место работы. Проведя в детстве несколько суровых лет в изнуряемом жарой Финиксе, штат Аризона, потом несколько лет относительно избалованной юности в благополучной среде зажиточного класса в Энн-Арборе, штат Мичиган, а потом – шесть лет в приятной, но все же в основном сельской окраине университетского городка Ирика, Гэврил был готов к путешествию в экзотические космополитичные места, к полной смене обстановки. Он ясно чувствовал необходимость расширить свои взгляды и жизненный опыт.

Хотя и без того позади у него уже был немалый путь.

Депопуляция Финикса, связанная с изменением климата (средняя температура составляла в декабре 85 градусов по Фаренгейту, а в августе – 125), происходила более или мене упорядоченно и контролируемо. Но исход жителей, снос домов и одичание природы не всех затронули в равной мере. Как и везде, здесь давало о себе знать существенное неравенство. Богатые и даже просто живущие в достатке, покидая город, имели множество вариантов. У бедных возможностей было меньше. Многие из малообеспеченных не хотели покидать знакомую среду обитания ради того, чтобы поселиться в местах, заранее названных властями. Жизнь во временных лагерях ФАУЧС^[8] нередко растягивалась на долгие годы жизни в сносных и цивилизованных, но менее чем оптимальных условиях. Вступление в Добровольный гражданский корпус подразумевало жизнь на военный лад и много тяжелой работы нередко в отчаянных и даже опасных сценариях – но, следует признать, за соразмерную плату. Но у тех, кто не мог оплатить свое переселение, выбор был ограничен.

И конечно, были и такие, кто вполне мог себе позволить переезд, но из упрямства или эксцентричности не реагировал на призывы властей. А власти спустя какое-то время оставили попытки убедить их в том, что Финикс стал непригоден для жизни.

К этой категории принадлежал и Гэврил, который попал к деду в семилетнем возрасте, после гибели его родителей в террористической катастрофе поезда Чикаго – Атланта на высокоскоростной железной дороге. Его дед Йоргу, отец матери, был единственным родственником, который согласился принять мальчика.

Брюзгливый реликт Великого восточноевропейского переселения 1999 года, дед Йоргу обитал в жилом фургоне не на ходу, припаркованном на площадке для автофургонов «Пески пустыни» близ Финикса. Шестидесятитрехлетний военный ветеран, участник таких знаменитых кампаний, как операция «Формоза» и «Черный смерч», приобрел эту машину, элитную модель «Махиндра энд Махиндра Тар» на выходное пособие. Его военная пенсия позволяла ему закрепить за собой место и обслуживание в «Песках пустыни», а также делать всевозможные мелкие ежедневные покупки. Кроме того, договор предусматривал возможность по его желанию отправиться в путешествие с условием сохранения за ним места.

Но в вялотекущем хаосе исхода из Финикса в один из дней, когда Йоргу отправился в центр распределения бесплатного питания и воды, его машину разграбили мародеры. (Фирма «Пески пустыни» к тому времени перестала существовать, и сторожей на парковке не было, да и машин почти не осталось.) Мародеров не интересовали ни жалкие вещички, ни инвентарь в фургоне. Они взяли только колеса, сняли двигатель и ценный каталитический конвертер. Колеса они заботливо заменили на блоки из шлакобетона.

Йоргу был в бешенстве, но вскоре, поняв, что ехать он никуда не собирается, а хочет оставаться здесь, смирился с неизбежным.

И в этой ситуации чикагские власти приняли под свою опеку сироту – семилетнего Гэврила. Поначалу они не хотели отпускать мальчика в такую адскую дыру, но Йоргу, все еще остававшийся законным резидентом Аризоны, грозил подать на них в суд, чтобы подтвердить свои законные права на опекунство, и власти уступили.

Гэврил любил деда, и новая жизнь показалась ему восхитительной. Он, конечно, сильно тосковал по родителям (однако тоска эта каждый день убывала с необыкновенной скоростью). Но дедушка Йоргу (весь в делах с утра до вечера – если не добывал им пропитание – воспроизводил на игровой приставке кампании, в которых участвовал) позволял внуку делать что его душа пожелает. Никакой школы, конечно, не было, что вполне устраивало Гэврила. За время своего пребывания в Финиксе он не видел ни одного другого ребенка... за исключением всего одного раза, да и то издалека. Обходя заброшенные районы города в своем доставшемся ему по случаю контрафактном дистикомбе^[9] от «МакроГейта», Гэврил предавался всевозможным ярким постапокалиптическим фантазиям. Кроме того, он мог оттачивать и свое мастерство скейтбордиста во всех пустых плавательных бассейнах, включая и бассейн под крышей на территории «Песков пустыни» (прежде «под крышей», потому что теперь в крыше здания красовались дыры в тех местах, где мародеры варварски сорвали солнечные батареи).

Гэврил не задумывался о своем отдаленном будущем, он просто радовался возможности побыть маленьким дикарем на свободном выгуле. Никто не мог знать, как долго будет продолжаться такой его образ жизни и куда это его приведет. Но тут случилась еще одна трагедия.

Однажды Гэврил вернулся к автофургону и обнаружил, что его дверь необъяснимым образом распахнута. Такое злодейство строго порицалось дедом Йоргу, и практичный ветеран вряд ли мог забыть о такой элементарной мере предосторожности. Трейлер имел надежную ретроизоляцию и стоял под брезентовым тентом, покрытым суперотражающей, ультрабелой сульфатно-бариевой краской, к этому был добавлен еще и тепловой насос, позволявший поддерживать какое-то приближение к терпимой температуре внутри. Открытая дверь сводила все эти меры на нет.

С возрастающей тревогой Гэврил позвал деда и отважился осторожно войти в фургон. Страшную причину, по которой дверь была открыта, долго искать не пришлось.

Тело деда, наполовину стащенное с его старенького залатанного кресла, имело все признаки нападения дикого животного. Частично съеденный дед Йоргу с приставкой в руке был оставлен его убийцей на последующее доедание.

Много лет спустя Гэврил узнал, что возможными хищниками была стая пантер. Эти крупные, бесстрашные кошки, поднаторевшие в нападениях на хищников гораздо более крупных размеров, чем они, были к тому же простимулированы к еще большему одичанию федеральными программами генетической инженерии, которая увеличила их умственные способности и насадила стайное поведение тех зверей, которые прежде были охотниками-одиночками, и все это благодаря лоббистским усилиям, предпринятым партией зеленых. Годы спустя Гэврилу попалась на глаза видеозапись, на которой стая пум совместными усилиями поворачивает ручку двери какого-то дома, распахивает ее. Это видео закрыло тайну гибели его деда.

Семья Бейнбридж в Энн-Арборе, которая была такой же англо-американской и такой же белой, как сульфатно-бариевая краска на брезенте над фургоном, тепло и сердечно приняла обожженного аризонским солнцем Гэврила. Они перевоспитали своего нового и прежде дикого ребенка, давая ему словесные уроки, профессиональное психотерапевтическое консультирование и много любви. Жилистый, забавный, влюбленный в путешествия на машине папа Бейнбридж преподавал экономику в Мичиганском университете, а мама Бэйнбридж, Тина – светловолосая, изящная, любительница пиклбола – имела собственный бизнес дизайнера интерьеров.

Гэврил, выходец из низшего класса, к которому принадлежали в своем большинстве эмигранты-восточноевропейцы, с самых первых дней почувствовал себя привилегированным и счастливым в семье Бейнбриджей, а его фактическое усыновление два года спустя всего лишь подтвердило его статус любимого и любящего сына. У него вскоре появились три сиблинга. Ботаник Тоби, чуть младше Гэврила, и сестры-близняшки – загадочные, замкнутые, но удивительно умные, наблюдательные и преданные семье. Их звали Блейн и Дрю, и были они даже младше Тоби.

Много лет до самого своего поступления в университет Гэврил мучился подспудным ощущением, что такая семья слишком хороша для него и долго он в ней не продержится. Каждый раз, когда родители уезжали, а деловые поездки у них случались довольно часто, Гэврил предчувствовал какую-нибудь жуткую катастрофу. Когда всей семьей они уезжали отдохнуть в их любимое место – Дюны спящего медведя на Верхнем мичиганском полуострове (страшненькое название!) – Гэврил все время была настороже: не появится ли стая пум или что-то в таком роде. Когда его бдительность заметили и хорошенько расспросили, он признался в своих страхах. Первоначально утешительные заверения со слезами со всех сторон спустя некоторое время, когда все эмоции рассеялись, превратились в семейную шутку, которая по уровню юмора была близка к свисту на кладбище. Например, Тоби любил в самые подходящие и неподходящие моменты напевать себе под нос мелодию «Розовой пантеры», а близняшки, если Гэврил чем-то досаждал им, обнажали зубы, а ногти превращали в когти.

Частые счастливые поездки в дом Бейнбриджей в Энн-Арбор во время учебы Гэврила в Каскадии раскрыли перед ним тот факт, что всякие чувства родственных привязанностей, какие еще недавно оставались у него к биологическим родителям, с которыми он жил в почти забытом теперь Чикаго, к деду, с которым он провел более сказочные годы в Финиксе, слились, отполировались и вжились в его самовосприятие как Бейнбриджа.

И теперь, когда Гэврил размышлял о своей первой реальной работе, он имел в виду двойную цель – не только удовлетворить собственные желания и наклонности, но и добиться успеха, чтобы семья гордилась им. Эти параллельные требования и были основной причиной, по которой он никак не мог решить, какой из компаний предложить свои услуги. Спрос на его профессию был огромный, и он знал, в какую бы компанию он ни обратился, ему, скорее всего, тут же сделают предложение. Его очень волновало, сумеет ли он правильно выстроить отношения с коллегами. Впрочем, в любом случае через год-два он мог найти себе новую работу. Но зачем устраиваться на работу, о которой ты заранее знаешь, что она будет только временной, а не хорошей постоянной?

Уже стоял июнь, и договор на аренду его квартиры вне кампуса истекал, когда Гэврил получил неожиданное предложение работы. И это предложение оказалось слишком соблазнительным, возможно, это была работа его мечты, работа, о которой он даже мечтать не смел, считая себя непригодным, пока не накопит опыта.

Ему предлагалась должность младшего инженера в безусловно одной из двух богатейших, самых инновационных, самых передовых компаний современности. Эта фирма выпускала множество гениальных, бесценных и незаменимых продуктов и программ, которые стали фундаментом повседневной жизни людей.

«КВК».

«Консорциум вариантной кинетики».

Соперничать с ним могла только компания «РМБ^[10] Индастриз».

2

Хотя Гэврил легко прошел первое и второе собеседование в КВК (как это ни удивительно, он был совершенно спокоен, как безветренный день на озере Сискию, словно эти собеседования были пустой формальностью, а вопрос о его принятии – делом решенным), он никак не мог поверить, когда получил официальное предложение. Ему предлагали не только огромное жалованье и невероятные льготы, но и место в элитной штаб-квартире корпорации здесь же, в Ирике, в исследовательском отделе как раз по его специализации. (Он, конечно, узнает больше о своей работе, когда приступит к исполнению своих обязанностей.) Несколько минут он жалел, что не получил назначение в какое-нибудь из зарубежных отделений. По слухам, дочерние предприятия КВК в Большом Гонконге рядом с Шанхаем и на острове Гавана были лучшими. Но потом он порадовался тому, что остается в знакомом университетском городке, где прожил последние шесть лет, городке горной и озерной красоты с населением в сто тысяч (не считая отказников переселяться в лагеря ФАУЧС в предгорьях. Но последние были всего лишь временными жителями, остающимися здесь, пока не появится возможность их переселения в другие бедственные места – Детройт, Аппалачия или остров Бронкс).

Сразу же после подписания контракта с КВК – до начала работы у него оставалась свободная неделя – он продлил договор на аренду квартиры и спонтанно забронировал билет на самолет в Энн-Арбор. Его трехнедельный отпуск на новой работе подойдет только через полгода, а он давно не видел семью – с самого Рождества. И прилетев домой, он сможет доставить им хорошую новость лично.

Родители Гэврила были, как всегда, счастливы и уравновешены, их очаровательные жизни только-только подошли к среднему возрасту, но в волосах у них не было ни сединки, в движениях – ни малейшей замедленности. А его мать только что закончила переделку дюжины залов для небольшой ресторанной сети «Волчьи вафли».

Его встретили с обычным искренним ликованием, а известия об удачной работе порадовали всех. Его отец к этой новости добавил удивительное дополнение. Чет Бейнбридж брал академический отпуск, чтобы написать книгу о – представить только – конкуренции между работодателем Гэврила и «РМБ Индастриз». Рабочее название имело такой вид: «Танец разношерстных дуэлянтов: Как две конкурирующие корпорации решили разделить между собой мир». Чет сказал, что сосредоточится он в первую очередь на собственной отрасли знания – экономике, но будут также затронуты культурная и социополитическая сферы.

Тем вечером они сидели в заднем дворике, вдыхая аромат барбекю, и Чет, налив Гэврилу пива «Гебель», сказал то ли в шутку, то ли всерьез:

– Может быть, ты сумеешь пополнить мои знания кучей свежей инсайдерской информации, сынок.

– Не знаю, па. В том соглашении о неразглашении, что мне пришлось подписать, целых шесть страниц. Так что я побоюсь сказать тебе, какое меню в кафетерии компании.

Тина Бейнбридж, переворачивая шампуры, произнесла:

– Ах, Чет, не приставай к бедному мальчику. Ты хочешь, чтобы его уволили в первый день работы?

– Да я просто дурака валяю, детка.

Брат Гэврила Тоби, который окончил первый курс на факультете информатики Йельского университета на другом конце страны в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, приехал домой на лето, пройдя практику в местной фирме «Графика светлячка». Они готовили сгенерированные на компьютере изображения для Голливуда, а на их пути к славе в первую очередь была работа для фильма «Тигр, тигр!» с Хитом Леджером в роли Галли Фойла.

Тоби появился позже всех остальных и, войдя на задний двор, крепко обнял Гэврила.

– Привет, братишка, поздравляю с хорошим началом в КВК. Ты знал, что «Графика светлячка» делает все свои изображения на машинах КВК?

– Нет, не знал, но я ничуть не удивлен.

Гэврил вдруг подумал, а не будет ли теперь вся его жизнь вращаться вокруг его нового работодателя.

– А как насчет более близких к жизни тем – есть какие-нибудь новости из романтического департамента?

Некоторое время Гэврил жил со студенткой, сокурсницей по имени Старла Мосли, и все предполагали, что у них крепкие отношения и надолго. Но Гэврил и Старла разошлись, когда та ударилась в религиозность и поступила в какой-то крохотный, смутный религиозный культ, называвшийся Храм человеческого потенциала. К тому же программа последнего года обучения была такой насыщенной, что у Гэврила не оставалось времени ни на что, кроме нескольких случайных свиданий.

– Ничего на моем радаре, Жаб. Пока я отложил решение на потом.

Стройные и мрачновато красивые в своей одежде по моде киберготов, Дрю и Блейн, еще не окончившие среднюю школу, сидели бок о бок за садовым столом, как и всегда, склонив друг к другу головы, когда перешептывались. А теперь они захихикали, явно представив себе брата с подружкой. Потом они подняли глаза и в унисон запели:

– Гэврил и КВК / Сидели на дереве, / Це-ло-ва-лись!^[11]

Гэврилу пришлось побегать за ними по двору, чтобы они замолчали.

Лежа посреди ночи в своей старой детской кровати, Гэврил, пересыщенный едой, выпивкой и разговорами, чувствовал себя одновременно комфортно во всех отношениях и тревожно в этом пространстве между знакомым прошлым и неизвестным будущим. Некоторое время он размышлял о том, какой могла быть его жизнь, если бы не несколько случайностей и поворотов. Если бы он был в поезде вместе со своими родителями по крови в той трагической поездке по железной дороге... Если бы и его сожрали или искалечили пумы в Финиксе... Если бы он с неблагодарностью или подозрением, с недовольством или предубеждением прореагировал на сытую, благополучную жизнь его приемных родителей в Энн-Арбор... Просто сделал бы один неловкий шаг в сторону, это могло бы напрочь изменить его жизнь.

Ранним утром в понедельник после возвращения из Энн-Арбор Гэврил стоял у главного входа в гигантское здание в стиле постмодерн в оболочке из умных материалов, где размещалось Ирикское отделение КВК, не все, конечно, потому что в городе, а точнее, в его кампусе с безупречным ландшафтом площадью в сто пятьдесят акров располагалось еще немало второстепенных зданий. Но то, перед которым стоял Гэврил, самое большое, получившее прозвище «Боб» за его фасолеобразную форму, было рабочим местом для двух тысяч пятисот человек из трех тысяч, проживающих в кампусе.

Включая и чуть ли не обожествленную, таинственную, блестящую, капризную, богатую и загадочную основательницу, владелицу самого крупного пакета акций и генерального директора КВК Евангелину Кочар, женщину, которая, несмотря на длительное пребывание у руля принадлежащей ей организации, основанной ею более двадцати лет назад, все еще выглядела так, словно прожитые годы не затронули ее, она по сей день оставалась молодой и красивой. Ее кабинет, о котором ходили легенды, располагался на последнем этаже в том месте, где крыша округлялась, принимая форму боба. Приближаться к кабинету было запрещено, он был неприступным, орлиным гнездом, сияющим нервным центром всего предприятия, которое распространяло бессчетное число своих лощеных и пользующихся спросом продуктов, услуг и даже философских учений на рынке, занимающем пространство приблизительно половины глобуса, на другой половине доминировала «РМБ Индастриз» – фирма, которая вроде бы продавала свои продукты на рынке стран, где господствовали авторитарные консервативные режимы. (Впрочем, были у нее потребители и приверженцы и здесь, в Штатах.)

Гэврил, разумеется, видел в том или ином журнале многочисленные фотографии легендарного кабинета и его обитательницы, а потому в его памяти остался четкий образ этого гнезда власти, статуса и инноваций. Но он знал, что его шансы переступить порог этого изысканного царства были столь же ничтожны, как вероятность того, что смерч перенесет его в страну Оз.

Гэврил облачился на модный манер в нестрогую одежду, подобающую простому инженеру, что соответствовало свободной атмосфере штаб-квартиры концерна. И когда он вошел в главный вестибюль с его парящими наверху потолками, статуями, крутящимися мобилами и фонтанами, скамьями и автоматизированными информационными киосками (посторонние могли войти и увидеть эту часть Боба, но не больше), он удовлетворенно отметил, что неторопливо прогуливающиеся или спешащие по вестибюлю люди с бейджиками фирмы на шнурке одеты так же небрежно, как и он.

Жизнерадостный администратор за широким столом с логотипом КВК – мифическим деревом со множеством веток, разрастающихся фрактально в подразумеваемую бесконечность, – нашел имя Гэврила на экране и выдал несколько ошарашенному новичку временный бейджик, позволявший ему пройти дальше, до самого отдела кадров, куда его привела голосовая функция бейджика. В отделе среди вихря активности Гэврил подписал кучу цифровых документов (неужели его жизнь теперь и в самом деле застрахована на сто тысяч долларов?), получил кэвэкашный квалиафон (модель, еще не выпущенная на рынок, с загруженными разнообразными приложениям компании), опробовал новый кэвэкашный интеллект-планшет, который снял отпечатки его пальцев и сделал его лицевой скан в соответствии с протоколом биометрической безопасности; а еще ему на шею повесили шнурок, для чего ему пришлось слегка наклонить голову. Разглядывая фотографию собственного оцифрованного лица, Гэврил видел немного глуповатого, немного брюзгливого незнакомца. Да и бог с ним, были у него на документах фотографии и похуже.

Пока Гэврил искал свободный карман, чтобы сунуть туда новый телефон (его вплоть до этого момента был вполне приемлемым и любимым, но внезапно показался ему древним хламом), из внутреннего кабинета отдела кадров появилась женщина. Она была лет на десять старше Гэврила, уверенная в себе, сдержанная, в спортивной одежде – судя по ее виду, она хоть сейчас могла отправиться на соревнования по гребле на каяках или на велосипедные гонки. Она улыбнулась ему широкой искренней улыбкой, отчего ее простоватые черты – темная челка, голубые глаза – стали более лучистыми и очаровательными.

Женщина протянула ему руку. Ее пожатие было крепким.

– Привет, Гэврил. Меня зовут Крис Трой. Я директор по кадрам и хочу тепло поприветствовать вас от лица всей компании. Мы очень рады, что вы теперь в нашей команде.

– Спасибо. Спасибо огромное. – Слегка озадаченный Гэврил рискнул задать не вполне корректный вопрос: – Вы встречаете каждого новичка? Если так, то ни на что другое у вас не может оставаться времени.

Крис Трой, ничуть не обидевшись, рассмеялась.

– Нет, я просто стараюсь держать пальцы на пульсе, знакомясь время от времени с салагами. Вам повезло вытащить золотой билет. Я устрою вам экскурсию по кампусу, прежде чем показать ваше место работы. Надеюсь, ваши туфли подходят для прогулок. Нам, может быть, придется пообедать, прежде чем вы дойдете до конечной остановки.

– А где именно оно находится – это место?

Трой посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Вам разве не сказали? Это же самое главное во всей нашей бюрократической неразберихе. Придется мне надавать кому-то по заднице. Шутка! Эта информация наверняка есть на вашем интеллект-планшете. Почему бы вам не посмотреть?

Чувствуя себя лабораторной мышью, которой устраивают интеллектуальное тестирование, Гэврил потыкал пальцем в экран планшета и наконец нашел нужную информацию. Не веря своим глазам, он показал экран Крис Трой.

– Это оно?

– Прямо в точку! Воистину специальное задание. Гэврил, вы идете прямо на Фабрику призраков.

3

Руководителем Гэврила на Фабрике призраков – это подразделение было размещено в длинном низком строении, напоминающем эллинг или пивной сад в тени черных дубов, – оказалась американка азиатского происхождения моложе, чем он. Ее звали Кумико Уиллкатт. Веселая, остроумная и яркая, она отражалась от более трезвой и осторожной натуры Гэврила, как солнечный свет от бесстрастной слюдяной поверхности утеса. После получасового вступительного разговора ее неукротимый энтузиазм подточил природную сдержанность Гэврила (усиленную обстоятельствами его принадлежности к салагам), и он раскрепостился в достаточной степени, чтобы отвечать на реплики и восклицания Кумико собственным пафосом.

Экскурсия по кампусу с Крис Трой была умопомрачительной, но и утомительной. Гэврила представили такому количеству коллег, познакомили с таким числом концепций и проектов, что у него голова пошла кру́гом. Потом за ланчем он совершил ошибку – выпил пива. Трудно было противиться, когда в столовой КВК стоял ряд кег, наполненных крафтовым пивом местного приготовления, и не сопроводить деликатесное меню бесплатной кружкой пивка. Когда Трой привела его к Фабрике призраков и попрощалась с ним, Гэврил хотел одного: поспать.

Но Кумико уверенно взяла своего нового сотрудника в оборот, никаких поблажек ему не давала, хотя атмосфера их общения была вполне дружеской, и начала она с ознакомления Гэврила с планировкой и инструкциями, потом представила его персоналу. Небольшая группка новых лиц и имен прошла без задержек, и Гэврил пытался избавиться от любых ощущений тревоги или вины. Все эти люди и вещи станут для него знакомыми и понятными недели через две.

В конечном счете Кумико привела его в сердце Фабрики призраков: в помещение, наполненное высококлассными процессорами КВК: не конвейерными машинами, а процессорами уникальной конфигурации для задач Фабрики призраков.

Молодая женщина посерьезнела, словно вошла в храм.

– Наша цель, разумеется, – сказала Кумико, – создание наилучших нейроморфных машин и программ, какие сегодня выпускаются в мире. Это наша цель! Но у нашего конкретного проекта есть особый уклон.

Нейроморфное проектирование (междисциплинарная прикладная математика, физика, биология и другие науки, которым Гэврил отдал шесть лет обучения), используя такие компоненты, как кремниевые, спинтроновые чипы памяти и квантовые мемристоры, занималось воссозданием аналога архитектуры человеческого мозга. Органические чудотворные изделия в виде хлюпающих синапсов в корпусе.

– Наша цель – воспроизведение одного конкретного мозга. Это все, что мы пытаемся реализовать. В наши планы не входит создание некой всеобщей модели, нам нужна одна конкретная. Все наши усилия направлены на то, чтобы в результате получить идеальную эмуляцию мозга-образца.

Эксцентричность проекта вызвала у Гэврила недоумение. Разве любой проект не начинается с создания типовых моделей с последующей их подгонкой под требования?

– И чей же это мозг?

Кумико посмотрела на Гэврила, словно пытаясь удостовериться, что он действительно подписал все соглашения о неразглашении и будет одним из игроков команды. Явно решив, что он всем сердцем готов отдать все свои знания КВК, она в конечном счете ответила ему:

– Это мозг нашего основателя Евангелины Кочар.

* * *

Попытки создать аналоговый кремниевый мозг, который является точной копией оригинала в черепной коробке (оригинала, предположительно все еще функционирующего у женщины в Орлином гнезде Боба), подразумевали ежедневное выполнение довольно отвратительного действия. А именно изучения срезов оригинального серого вещества.

Гэврил по многочисленным задокументированным выходам в свет Евангелины Кочар (в кампусе, на празднествах, на встречах с заезжими политиками) прекрасно знал, что она является очень подвижным, живым, дышащим обитателем мира. А потому, откуда добывались эти срезы, было одной из многих загадок, связанных с его работой на Фабрике призраков. Наилучшая разгадка, к какой он пришел, включала не очень этичную мысль о клонировании «мозга в чаше Петри». Но он быстро узнал, что полные ответы на множество подобных вопросов не приветствуются и ему придется засунуть свое любопытство куда подальше и использовать свои знания, интуицию и навыки.

А потому Гэврил каждый день размышлял над цифровыми образами мозговых срезов толщиной в пять микрометров каждый (вообще-то он мог проконсультироваться с органическими оригиналами, если ему когда-нибудь это понадобится, каждый хранился в отдельной емкости, заполненной искусственной спинномозговой жидкостью, в помещении, названном «Библиотека мозга»). Нанося нейроны и их связи на чертеж, он фактически переводил сведения о них в компьютерную архитектуру. Еще он в некоторой мере прибегал к кодированию, что было для него приятным отдыхом от протоколов компьютерной аппаратуры. Это была очаровательная и нелегкая работа, и если поначалу Гэврилу казалось, что ему такие задания не по плечу, то вскоре он выполнял их с завидной скоростью. Тот день, когда один из его коллег обратился к нему за советом и объяснением, тогда как прежде Гэбрил сам обращался ко всем за помощью, стал для него важной вехой, разогревшей в нем чувство гордости.

Их группа под руководством Кумико Уиллкатт (она получила степень специалиста по нейроморфии всего за четыре года и одновременно – степень бакалавра искусств по истории японского искусства) была названа Фабрикой призраков по одной очевидной причине: по аналогии со старой фразой «призрак в машине», введенной в оборот философом Джилбертом Райлем для иллюстрации дуализма разум – тело. Гэврил и его коллеги конструировали одновременно призрака и машину. И хотя суть их работы была туманно известна многим сотрудникам в кампусе КВК и даже некоторым посторонним (журнал «Лайф» опубликовал шутливую заметку, озаглавленную «Вариантная кинетика создает чип, который может стать вашим лучшим другом!»), у этого проекта была еще одна сторона, которая тоже заслужила призрачное прозвище.

Реплика мозга Кочар не строилась взрослыми модулями, которые, будучи соединены воедино, неожиданно самособирались в совокупность ее зрелого сознания. Вместо этого прогресса пытались добиться таким же образом, каким происходило развитие эмбрионного и постнатального мозга. Начиная всего с нескольких цифровых синапсов, а потом увеличивая их количество надлежащими взаимосвязанными паттернами, выращивая мозг по аналогии с выращиванием плода, а потом, после «рождения», подражая детскому и юношескому нейронному развитию и осуществляя перемонтаж связей. Эта кремниевая Евангелина должна была созревать, как человеческий ребенок.

И эти пакеты данных, на которых обучается мозг на каждом этапе, были вариантными временны́ми шкалами, призрачными гипотетическими историями, зашифрованными другим подразделением КВК. Эти пакеты данных были громадными, они моделировали полные планетарные гештальты, хотя и на очень упрощенном, крупнозернистом и в высшей степени символическом уровне. (Какова бы ни была их зернистость или сложность, эти полезные модели корректировались и увеличивались за последние несколько десятилетий и пользовались огромным спросом у экономистов, климатологов, политиков, социологов и других специалистов.)

Если бы кому-то могло прийти в голову каким-то образом воспроизвести во всех подробностях текущее состояние планеты в данное мгновение времени – ее климат, политику, историю, геологию, океаны, флору, фауну (а эту территорию вряд ли можно было назвать новой) – то такие гипотетические модели явили бы собой призрачную версию реальности.

Отсюда и Фабрика призраков.

Дела обстояли так, словно зарождающийся детский кремниевый мозг преднамеренно подвергался воздействию неразберихи гипотетических реальностей на каждой стадии своего роста, вместо того чтобы позволить ему сосредоточить свое обучение на единственной консенсусной временно́й шкале, как это делали при всех предыдущих попытках обучения машины процессу самообразования.

Про себя Гэврил думал, что это является средством стимулирования умопомешательства или кататонии в искусственной конструкции. Мысль о том, что разум, сталкиваясь с бесконечной неопределенностью, со всей этой неразберихой и отсутствием уверенности, может развиваться на здоровый манер, выходила за рамки его убеждений.

Почему мозг Кочар должен стимулироваться и обучаться таким образом, не знал никто. Но у персонала Фабрики призраков были указания, и они проводили их в жизнь со всеми своими хорошо оплачиваемыми талантами и энтузиазмом.

По мере приближения годовщины поступления Гэврила на работу в КВК, он вдруг начал осознавать, что впервые в своей разбитой на периоды, полной событий жизни он ощущает новый уровень стабильности и уверенности, которых не было ни на одном из ранних этапов. Воспоминания о его раннем детстве в Чикаго были окрашены в цвета бренности, причиной чему была смерть его родителей. Время, проведенное с дедом Йоргу в Финиксе, конечно, было неким вариантом интерлюдии «Империи солнца». (Гэврил был большим почитателем научно-фантастических романов Гарольда Пинтера, включая и его «Империю солнца», популярный отчет о времени, проведенном в шанхайском лагере для военнопленных.) И даже в его мирные безбедные годы под опекой Бейнбриджей он жил под напряжением, связанным с необходимостью оправдывать ожидания приемных родителей, и еще с ощущением возможности всяких случайностей, постоянной неуверенности в будущем.

А теперь он чувствовал, что нашел нишу, цель и гору удовлетворенности, как монетарной, так и социальной.

Персонала на Фабрике призраков в сравнении с их задачей было всего ничего – всего шесть человек. Эта количественная миниатюрность их группы способствовала укреплению дружеских связей и более серьезной мотивированности, они словно были взводом на кибернетическом поле боя. Увеличение числа работников привело бы лишь к угасанию их драйва, усилению противоречий и вообще загромоздило бы проект бюрократическими и начальствующими должностями. Бок о бок с Кумико и Гэврилом работали:

Стэн Дрессер, упитанный парень, приехавший из Массачусетса по окончании МТИ – Массачусетского технологического института. Семья Стэна была родом из Бостона, где жили несколько поколений его предков, но он презрел семейное богатство и прошел нелегкую школу, работая статистиком в бейсбольной команде «Провиденс Грейс».

Мафалда «Маф» Каталдо родилась и провела первые годы жизни в Аргентине, ее прапрапрародители были выходцами из Италии, которую вместе с другими беженцами покинули еще в девятнадцатом веке на волне краха Рисорджименто. Она вульгарно танцевала танго.

Матео Бильбао детство провел в Макао, где его отец владел элитным казино. Гэврил быстро выучился не играть с Матео в карты на деньги.

Санура Дарвиш была дочерью британского губернатора Египетского протектората и выросла в Александрии. Она частенько тепло отзывалась о ее любимом «дядюшке», насмешливом и умном, но расточительном государственном чиновнике по имени Лоренс Даррел.

Гэврил проводил с командой не только рабочие часы, но еще и немалую часть своего свободного времени. По выходным они отправлялись в пешие туристические путешествия, шлялись по барам и клубам, ходили на концерты, слушали лекции. (Шатокуа Пинкера-Докинса было их любимым времяпрепровождением и тренировкой мозгов.) Гэврил время от времени спал с обеими, с Мафф и Санурой – некоторое время с одной, некоторое время с другой, но не вперемешку – и хотя секс доставлял удовольствие и никак не вредил их рабочим отношениям, в обоих случаях ощущение удовольствия потеряло свою остроту, и долгосрочных отношений не получилось.

Гэврила влекло и к Кумико, но его сдерживала динамика «начальник – подчиненный». А когда Кумико как-то представила его своей паре, его прежнее влечение и вовсе сошло на нет.

Однажды в майский день Гэврил сидел в кафетерии, попивал отличное пиво ИПА и пытался отвязать свой мозг от напряжений рабочего дня. В его голове плясали видения электрических цепей. Он наслаждался видом красивых женщин в кафетерии, поскольку считал, что здешняя суета была максимально возможным для него удалением от черчения мозговых срезов.

Он удивился, увидев спешащую к его столику Кумико. Выражение ее лица было недоумевающим и серьезным.

– Слушай, я получила приказ временно, но на неопределенный период, передать тебя в другой департамент. Технически ты начинаешь там работу завтра, но уик-энд у тебя свободен.

– Черт, вот ведь фигня какая. Но высокое начальство наверняка знает, что делает. В любом случае это займет не более одной-двух недель. К кому мне явиться?

Кумико снова заглянула в свой планшет, словно чтобы убедиться в достоверности информации. Глаза у нее расширились, когда она произнесла:

– К Евангелине Кочар в Орлином гнезде.

4

После получения такой невероятной новости о новом назначении Гэврилу, который не особо обладал чувством моды, пришлось по возвращении в свою съемную квартиру немедленно сделать видеозвонок матери. Красивое материнское лицо Тины Бейнбридж, улыбающееся неожиданному звонку, появилось на экране телефона. (Гэврил теперь обычно звонил один раз в три недели и главным образом утром в субботу.) После обмена приветствиями Гэврил сообщил о неожиданном развитии событий на работе, завершив свою тираду так:

– Ма, ты должна мне помочь выбрать одежду для такого случая. Я не хочу выглядеть до смешного формально. Но и неряхой тоже не хочу показаться.

– Давай посмотрим твой гардероб.

Наводя камеру телефона на одежду в своей гардеробной, Гэврил слушал нескончаемый поток ай-ай-айев, божеправедных, нуидел.

– Неужели ты и в самом деле носишь пиджак из полосатой ткани с надписью на кармашке «Инспекционная команда Ирикского кабачка»?

– Ну что ты, ма, это же шутка в моей банде, мы так одеваемся, когда идем в загул.

Последний долгий вздох закончил инспекцию гардероба.

– Я сейчас же выйду на сайт «Биггест Ривер» и закажу тебе идеальный ансамбль с доставкой завтра. Когда его привезут, я хочу, чтобы ты показался мне в нем, чтобы я знала, что ты не надел рубашку задом наперед и у тебя из нагрудного кармана не торчит леденец на палочке.

– Ма!

– Никаких «нет»! Делай, что тебе говорят.

Когда из «Биггест Ривер» привезли пакет, Гэврил открыл его со смешанным чувством благодарности за помощь и смущения оттого, что в его возрасте мать до сих пор выбирает ему одежду. Несколько секунд он опасался, что она выбрала что-то странное. Но ему нужно было прежде думать головой – он ведь знал о дизайнерском вкусе матери и ее огромном опыте, хотя она и получала такие немыслимые заказы, как выбор скатертей и салфеток для франшизы «Гостиная Эллы Фицджеральд».

В коробке лежали светло-серые брюки льняной ткани, несколько шелковых рубашек разных пастельных оттенков без пуговиц и воротников и пара классических лоферов. Она не забыла даже про носки в цвет рубашкам! На вложенной карточке он прочел: «Срази их наповал, малыш!»

Гэврил, как и обещал, продемонстрировал Тине Бейнбридж, что вполне может одеваться самостоятельно. Демонстрацию завершили выражения любви, пожелания успехов и виртуальные поцелуи.

Сбросив этот груз с плеч, Гэврил не знал, что ему теперь делать все выходные, кроме как думать, тревожиться и ворошить прошлое, пересматривая каждое свое профессиональное решение, принятое за год работы, в надежде, что не выдаст никаких косяков в разговоре с Евангелиной Кочар. Он даже порепетировал произношение своей фамилии. Когда он повторил ее в сотый раз, то разуверился даже в произношении «Бейнбридж».

Его команда из Фабрики призраков пригласила его на их обычную попойку на уик-энд, но Гэврил вежливо отказался. Он не хотел утром понедельника страдать от похмелья, как не хотел и отвечать на бесконечный поток вопросов и спекуляций его друзей, а они, если уж говорить откровенно, вполне могли испытывать зависть, подсознательную или нет. Если он не будет видеть их неприкрытых эмоций, то, может, когда вернется на Фабрику призраков, их дружба сохранится. Его друзьям придется принять другую дату попойки со всеми анекдотами о стратосферных верхних эшелонах, которые он милостиво решит рассказать.

Потом он начал фантазировать: может быть, он нужен Кочар только для какой-нибудь программы связи с общественностью. Может быть, Крис Трой из отдела кадров или какой-нибудь статистический искусственный интеллект по обработке данных выделил его как полезную икону для пиар-целей консорциума. КВК постоянно запускал одну пропагандистскую кампанию за другой, рекламируя их продукты и способности предвидения, превосходящие таковые у «РМБ Индастриз», что иногда можно было приравнять к пропагандистской войне. И в конечном счете его история беженства всегда приносила ему очки на протяжении его жизни в бейнбриджскую эру, заслуживал он этого или нет, Гэврил не мог сказать. Он чувствовал, что всегда добивался успеха благодаря своим способностям без всяких ссылок на обстоятельства жизни. Но даже если отказаться от субъективных оценок, его жизнь и в самом деле была из ряда вон выходящей, примером триумфа над превратностями судьбы. У кого еще из сотрудников КВК пумы съели деда? Могло ли случиться так, что Гэврил Бейнбридж был специально выращен для того, чтобы стать лицом КВК после года эффективной работы – срок достаточный, чтобы установить его полезность и преданность.

К тому времени, как наступил поздний воскресный вечер, Гэврил был настолько измотан размышлениями, что больше уже не мог волноваться. Он позволил себе выкурить легальный шалфей предсказателей, после того как разыскал старую, помятую, немного затхлую пачку «Мазатекского дымка» от «Джонсон и Джонсон», лежавшую за комодом с его нижним бельем. (Он удивился, когда в посылке от матери не нашел ничего из нижнего, но посылка с нижним прибыла на день позже.) Убаюканный мягким успокоительным, он погрузился в глубокий и спокойный сон, населенный, однако, призраками и фантомами, выпущенными из подвалов его разума шалфеем. Но их характерные формы, лица и действия исчезли с пробуждением.

Гэврил после его первого здесь появления в день начала работы много раз заходил во впечатляющий куполовидный вестибюль Боба. Но это место никогда не казалось ему таким чуждым и внушающим трепет, как сегодня. Журчание фонтанов создавало фон для звука его шагов, он прошел по просторному залитому солнцем пространству к столу дежурного, не исключая вероятность того, что увидит лицо того же самого парня, который приветствовал его год назад. Но судьба предпочла не повторять тот опыт, и Гэврила встретила сидящая за столом улыбающаяся чернокожая женщина средних лет. Несмотря на расовые различия, перед Гэврилом на миг мелькнуло почти забытое лицо его чикагской тетушки, и ему это сходство показалось хорошим знаком.

Едва увидев Гэврила, женщина улыбнулась еще шире и сказала:

– О, мистер Бейнбридж, вас уже ожидают. Ваш бейджик был перенастроен, он вам укажет путь в Орлиное гнездо.

Гэврил попытался было сказать «спасибо», но в горло ему словно попал песок, а его губы отказывались слушаться. Может быть, ночное курение было ошибкой. Обретя наконец способность говорить, он сказал:

– Да, отлично. Но нельзя мне выпить сначала водички?

– Да, конечно. Вы знаете, где стоят торговые автоматы?

– Да, естественно.

Выпив двенадцатиунцевую бутылочку озерной воды «Аляскан Кенай» (одной из дочерних фирм КВК), Гэврил восстановил работоспособность своего речевого аппарата. Теперь ему требовалось только не поощрять подавляющий позыв к мочеиспусканию во время его разговора лицом к лицу с Евангелиной Кочар.

Бейджик провел его мимо многолюдного строя лифтов общего пользования за угол к двери лифта без каких бы то ни было табличек на ней. На двери не было и панели с кнопкой вызова вверх или вниз (фундамент Боба уходил вниз на несколько этажей). Но стоило Гэврилу приблизиться, как дверь перед ним открылась.

Внутри тоже не было панели с кнопками, у этого лифта был один-единственный пункт назначения.

Он подумал было, что подъем будет продолжаться вечно, но лифт остановился слишком скоро, поднявшись на самый верх, а Гэврил даже не успел поправить на себе блейзер, чтобы сидел идеально. Он попытался вообразить, что произойдет, когда дверь откроется.

Но ни один из его вариантов не отвечал реальности. Когда половинки дверей разошлись, он увидел не кабинет, а что-то вроде роскошной, но в то же время обустроенной со вкусом жилой комнаты. По сланцевому полу были разбросаны несколько плотных белых ковров. С полдюжины кожаных кресел со столиками перед ними предлагали возможность расслабиться, передохнуть. Из-за нелинейной формы Боба, наполненные книгами шкафы уходили вверх по двум стенам, а там повторяли кривизну конструкции. Повсюду на стенах, на не занятых ничем другим площадях висели картины в рамах. Обширный световой люк пропускал внутрь теплые золотистые лучи Тихоокеанского Северо-Запада. (Климатические изменения пощадили этот район – ущерб здесь был минимальный, и, конечно, продолжающиеся восстановительные мероприятия и программы секвестрации углерода, спонсируемые КВК и другими, давали положительный эффект. Может быть, когда-нибудь даже Финикс станет пригодным для жизни обитателей иных, чем пумы.) Бар со множеством разных напитков, огромный холодильник «СабЗеро» предвещал закуску, сцена маленького домашнего кинотеатра с гигантским плоским экраном занимала один из секторов комнаты.

Поначалу никто из обитателей комнаты не попался на глаза Гэврилу, но секунды через две, которые ему потребовались, чтобы он получил представление об интерьере, ситуация изменилась.

Дверь в дальнем конце помещения – ведущая, вероятно, в спальню – широко распахнулась, из нее вышла Евангелина Кочар и широкими шагами направилась к нему.

Он только теперь понял, что все еще стоит в раскрытой кабине лифта, чья дверь вежливо осталась открытой, и теперь Гэврил вышел наружу и двинулся навстречу хозяйке.

Евангелине Кочар, ставшей к тридцати годам миллиардершей, теперь перевалило за сорок, но выглядела она такой же юной, как и ровесники Гэврила. Ее изящная походка подчеркивала ее красоту, и она излучала энергию и интеллект, как никто из людей, с которыми сталкивался Гэврил.

Он оценил песочного цвета костюм из шерсти букле, решив, что рядом с этим его собственный костюм выглядит так, будто его взяли из контейнера с пожертвованиями. Литые ноги, хорошо тренированные руки в сочетании с поразительной симметрией ее лица, глянцевитым водопадом светлых волос и ее божественные изгибы завоевали сердце и душу Гэврила.

Потом она оказалась настолько близко к нему, что он ощутил слабый насыщенный запах парфюма.

Гэврил протянул руку и скорее прокашлял, чем сказал:

– Ммм, мисс Кочар, я...

Неужели он уже умер? Евангелина Кочар заключила его в объятия, чмокнула в щеку. Ее прикосновение почему-то вызывало иллюзию полного погружения в теплую ванну. Нет, такое чувство должно продолжаться вечно.

Но вдруг генеральный директор КВК отошла назад, оставив на его плоти призрачное воспоминание о ее теле. Отдалилась она от него всего лишь на расстояние ее вытянутых рук, положенных на его плечи, с этой дистанции она и вглядывалась в его лицо.

– Гэврил, из мальчика ты превратился в красавца-мужчину. Каждый раз, видя тебя, я неизменно чувствую удивление и счастье!

По истечении нескольких вялых, путаных секунд Гэврил сумел выдавить из себя лишь:

– Ммм, спасибо. Но что...

– Почему ты здесь? Почему я пригласила тебя? Это просто. Я могу это объяснить одним предложением. Мне нужно, чтобы ты убил Дюрана ле Массифа.

5

Гэврил держал в руке холодный стакан всего лишь с крем-содой «Шаста» на льду, хотя и поданной в хрустальном бокале «Баккара». И слава богу, что крем-сода, поскольку перспектива еще больше затуманить мозги алкоголем не вызывала у него положительных эмоций, пока он сидел на диване, ближайшем к большому телевизионному экрану. Рядом с ним, почти касаясь его – и эта близость явно была чем-то бо́льшим, чем положено при деловом разговоре, – сидела несказанно влиятельная, соблазнительная и совершенно потрясающая третья богатейшая женщина в мире. (Первой по богатству была, конечно, королева Британского содружества наций Маргарет – владелица канадских нефтеносных песков, австралийских шахт, малабарских лесов, карибских рыбных промыслов и распорядитель других колониальных ресурсов, а второй – любимица всей планеты, автор книг, равно читаемых юнцами и взрослыми, Диана Уинн Джонс.) Близость с этой знаменитой персоной, не обусловленная потребностями бизнеса, и ее в равной мере аномальное поведение в момент встречи с ним, не говоря уже о заявлении о намерении убийства ее главного соперника (с использованием Гэврила в качестве инструмента убийства), – все это вызывало у Гэврила желание немедленно прервать эту встречу, броситься в отдел кадров, где он возьмет за пуговицу Крис Трой и предъявит самые гневные обвинения высокому начальству в сексуальном домогательстве и самых неэтических практиках, какие только можно представить, невзирая на то, что его обвинения могут вызвать громадный скандал и принести немалый вред фирме, в которую он верил.

Но потом он обуздал свои инстинктивные плебейские порывы и перестал думать.

Кочар не может не знать, что ее действия противоречат всем нормам и не подлежат прощению или какой-нибудь альтернативной невинной интерпретации. И все же – вот она сидела перед ним, совершенно невозмутимая, ничуть не нервничая, ничуть не пытаясь как-то смягчить свое неуместное поведение. Такое поведение было скандальным и необъяснимым даже для уолл-стритовской хозяйки вселенной. Чем можно объяснить такие радикальные и самоуверенные поступки, кроме какого-нибудь более крупного, насущного, справедливого и предположительно благородного дела?

Любопытство Гэврила взяло верх над его тревожными мыслями, и он понял, что не уйдет, не выслушав ее и не разобравшись – не перевешивают ли какие-то ее соображения тех преступлений, которые она хочет совершить против порядков, установленных в бизнес-сообществе.

Медоточивый голос Кочар был таким же приятным, как и ее внешность. Она положила руку на колено ее встревоженного сотрудника и сказала:

– Я надеюсь, тебе здесь комфортно? Такая температура тебя устраивает? Если хочешь – могу прямо отсюда сделать потеплее или попрохладнее. Перекусить не хочешь? У меня в холодильнике отличный хумус. Мне лично очень нравится хумус, потому что напоминает мне еду, которой меня кормили, когда я была младенцем. Но мы можем есть его с хрустящим ломтиком хлеба от «Ирикских волшебников». Великолепно! Ты знаешь этих пекарей? Я у них никогда не была, но мне они ежедневно присылают свои изделия. А я, понимаешь, не могу появляться на публике. Массив наверняка попытается захватить меня в плен, невзирая на всю охрану, какая у меня есть. Хотя он и знает, что при этом рискует полностью испариться. Я установила триггер легкого спуска и в случае опасности могу уничтожить эту вселенную за долю микросекунды. Но все же безопаснее всего я чувствую себя в Орлином гнезде, по крайней мере на этой колее. Ее не отличить от других, но она настоящая крепость.

Гэврил не понимал, как ему принимать эту сумбурную, загадочную информацию и как на нее реагировать. Он знал, что Дюран Ле Массиф – заклятый враг и конкурент Кочар – носит прозвище Массив. Но про этот смертоубийственный аспект их рыночной конкуренции Гэврил ничего не слышал.

– Я бы не возражал против легкой закуски.

Кочар хлопнула в ладоши, как шестилетний ребенок на дне рождения.

– Замечательно! Я сама приготовлю. А ты пока посиди здесь.

Гэврил с удивлением смотрел, как Евангелина Кочар, генеральный директор одного из крупнейших предприятий на планете, готовит ему бутерброды на столе в другом конце комнаты. Она принесла закуску ему на подносе, поставила на низенький полированный столик перед диваном и сказала:

– Вгрызайся! Я помню, каким голодным ты приходил из школы домой!

Гэврил не знал, что ему сказать на это, и принялся усердно поедать хлеб с хумусом – не станешь же говорить с полным ртом. А бутерброды и в самом деле были вкуснейшими. Кочар присоединилась к нему, ела она с изяществом, но от души. Запивала коктейлем с белым вином, но алкоголь, казалось, никак не влияет на ее устоявшиеся привычки.

Когда ему стало ясно, что откладывать и без того неловкий разговор дальше нельзя, Гэврил сказал:

– Мисс Кочар...

– Нет-нет, Гэврил, называй меня Вэнгой!

– Ммм, Вэнга, вы перевели меня с Фабрики призраков, как я предполагал, чтобы использовать мои профессиональные навыки в другом месте. Или привлечь к работе над какой-то пиаровской акцией. Но первым делом же сообщили, что я буду должен убить вашего конкурента в РМБ. Что это значит?

Вэнга очаровательно оттянула двумя пальцами уголок рта и скорчила гримасу, обозначавшую угрызение совести.

– Черт побери! Я все время забываю, что на данной стадии ты еще ничего не знаешь. Ты готов посмотреть короткую презентацию вместо моих пространных объяснений? Я так часто читала эту лекцию, что в конечном счете решила ее записать.

– Вэнга, я здесь для того, чтобы сделать то, что вы мне поручите. Кроме, может быть, стрельбы из машины по всемирно известному миллиардеру, чьи наемные головорезы наверняка пристрелят меня, не позволив даже приблизиться к нему.

– Ах, Гэврил, спасибо тебе за покладистость. Давай запустим шоу.

Ловкие наманикюренные пальцы Вэнги на пульте дистанционного управления привели в действие механизм шторы на световом люке. Потом погасло внутреннее освещение и ожил плоский телевизионный экран, на котором появилась сама Вэнга, одетая более по-домашнему, чем сейчас, она стояла перед электронной виртуальной доской с диаграммой. Поначалу Гэврил подумал, что на экране появился знаменитый логотип КВК, дерево с фрактальными ветками. Но потом он узнал – вспомнил университетские лекции по физике – карту гипотетической мультивселенной.

– Привет, Гэврил, – сказала Вэнга с экрана. – То, о чем я хочу тебе рассказать, может поначалу показаться тебе невозможным и фантастическим. Но я тебя заверяю, что каждое слово здесь – чистая правда о моей жизни по сей день.

Гэврил откинулся к спинке дивана с бокалом лимонада в руке. Вэнга пристроилась рядом с ним. Взяла бокал у него из руки, поставила на поднос рядом с хумусом, обхватила его освободившуюся руку своими. Он скрепя сердце сдался. Никто не посмеет сказать, что ему можно позавидовать.

Следующие полчаса Гэврил смотрел и слушал тайную биографию основателя КВК – и биография эта ничуть не была похожа на официальную историю ее жизни, подкрепленную схемами, фотографиями и хвалебными вставками от говорящих экспертных голов, – которая не напоминала ничего другого, кроме как вымученных наркоманских романов культового автора научной фантастики Киндреда П. Тика, книгами которого (такими как «Три клейма Бикфорда Бизарра», или «И наестся саранча», или «Омнирот!») Гэврил зачитывался, будучи тинейджером.

Презентация завершилась страстной мольбой Вэнги.

– Теперь ты видишь, Гэврил, хотя может возникнуть впечатление, что у меня с Дюраном Ле Массифом сходные миссии, на самом деле у нас прямо противоположные стимулы, желания и цели. Да, я хочу создать вселенную, в которой лично я буду чувствовать себя надежно и в безопасности, где никто и ничто не сможет причинить мне вреда. Ты можешь сказать, что он хочет того же. Но в то же время я поощряю и культивирую разнообразие, и креативность, и персональные достижения каждого, временны́е шкалы, где случайность, персональная свобода играют свои исторические роли. Массив же хочет однородности и предсказуемости, а также переделки мультивселенной под себя.

Теперь наши стратегии и тактики по достижению поставленных целей и устранения друг друга носят ограниченный характер и в настоящее время зашли в тупик. Что касается Массива, то он хочет взять меня под физический и умственный контроль, чтобы использовать мои таланты ему во благо. И я в качестве самозащиты могу только одно – оставаться вне пределов его досягаемости, прятаться или, это уж совсем крайняя мера, уничтожить временну́ю шкалу, где он сумел добиться безусловного верховенства. Мои действия препятствуют скорому осуществлению его плана, но при этом ограничивают мою свободу. Он же тем временем продолжает воплощать в жизнь свой злобный план другими средствами, а их немало в его распоряжении. Что касается оборонительных действий с моей стороны, то я не имею другой альтернативы – только убить его, как только предоставится такая возможность. Потому что все его сетевые аватары инвариантны во всех временны́х шкалах, и никакое альтернативное усовершенствование или реорганизация с моей стороны не позволят избавиться от него окончательно. Но я уверена, что в его инвариантности скрыта его гибель. Если мне удастся нанести ему критический ущерб – в особенности если я найду его основополагающие аватары и нанесу удар по ним, то такая травма может распространиться на все его итерации и в конечном счете убьет и его самого.

Поэтому я и обращаюсь к тебе за помощью, Гэврил. Поскольку Массив знает о твоей близости ко мне и о том, как я ценю наши отношения, тебе удастся выставить себя двойным агентом и проникнуть в его внутренний круг, используя обман, и осуществить план, который приведет к его полной беспомощности и исчезновению с игровой доски.

После этого домашний кинотеатр погас и зажегся свет.

Вэнга все еще не выпускала руку Гэврила из своих. Она умоляющим взглядом смотрела на него. Но все же он секунду спустя, несмотря на ее печальную красоту, освободился от ее рук.

Тысячи новых концепций и откровений роились в его мозгу. Умом он понимал логику всех событий. Он мог проследить нить жизни Вэнги с рождения, через годы смятения, хаоса, опасностей и плохого обращения. Но на эмоциональном уровне чутья он не мог заставить себя принять все услышанное за чистую монету. Да и кто бы мог отнестись с доверием к такой безумной мешанине? Должен быть какой-то тайный, глубинный мотив действий Вэнги, если уж она распространяет такие бредовые фантазии. Неужели она приняла его за наивного дурачка? Гэврил даже представить себе не мог, каковы мотивы ее действий. Может быть, это был тест, по результатам которого будет вынесено решение о его дальнейшей работе. Или просто какая-то противоестественная шутка своевольной скучающей суки, владеющей кучей денег и свободного времени, но не имеющей в достатке ни этических представлений, ни совести. Может быть, их сняли, чтобы она могла потом садистски посмеяться над ним в компании ее дружков? Как бы то ни было, он решил, что с него хватит. Он не позволит издеваться над его человеческим достоинством, даже если от этого зависит его работа, о которой он мог только мечтать.

Он вдруг всем сердцем возненавидел эту женщину за то, что она унижает его и пытается выставить его дураком.

– Мисс Кочар, я не верю ни одному слову этой вашей безумной истории. Я не понимаю, зачем вы мне показали это и какого рода удовольствие вы от этого получаете. Так что хочу поблагодарить вас за лимонад и закуску и возвращаюсь к моей настоящей работе на Фабрике призраков. В том, конечно, случае, если вы меня сейчас же не увольняете.

Вэнга тоже встала. Судя по ее виду, он не злилась и не чувствовала себя оскорбленной, только опечаленной.

– Так оно всегда так. Нужно мне было подумать хорошенько и понять, что даже и пытаться не стоит. Гэврил, ты помнишь ту часть моей истории, когда я научилась брать кого-нибудь с собой при перемещении из одной временно́й шкалы в другую?

– Да, помню...

– Что ж, я хочу проделать это сейчас вместе с тобой. Мы перенесемся во временну́ю шкалу, в которой познакомились. Только, конечно, не в какой-то конкретный миг. Тот континуум исчез, когда я совершила прыжок из него в первый раз, спасаясь от Вардиса Солтхауса и его подельников. Но тот континуум, в котором мы материализуемся, будет идентичен нашему совместному началу вплоть до самых мелких подробностей – лишь несколько измененных молекул на единственном солнце Магеллановых Облаков. Конечно, покидая эту временну́ю шкалу, мы стираем все, что ты когда-либо знал. Но не беспокойся. Когда мы вернемся, мы заново имплантируем себя в такую достоверную эмуляцию, что ты никакой разницы никогда и не почувствуешь. И опять, за исключением всего двух-трех межгалактических атомов. Вот до каких тонкостей я сумела довести свои способности. И естественно, местные жители ничего не будут знать о наших приключениях, когда мы вернемся.

Гэврил ухмыльнулся.

– Ладно, я вам подыграю. Когда мы прыгнем в эту новую – или эту старую – ветку мультивселенной, что сможет остановить меня, если мне придет в голову отвязаться, уничтожить ваше прикрытие и изменить всю историю этой временно́й шкалы. Вы и в самом деле готовы пойти на такой риск?

– В этом нет ни малейшего риска, Гэврил. Понимаешь, в юности я верила, что тот, кто совершает прыжок, непременно должен стать доминантной личностью в теле хозяина, потому что именно это со мной и происходило всегда: возьми на себя главенствующую роль и поглоти другой разум. Но спустя какое-то время я поняла, что могу отделить подчиненное сознание моего пассажира от сознания хозяйского тела. Совершая такой прыжок, ты оказываешься гостем своей аватары, призраком в ее черепной коробке. Да что говорить, альтернативный Гэврил даже не будет знать о твоем присутствии. Ты будешь абсолютно пассивным реципиентом всех его мыслей, сенсорных воздействий. Ты уверен, что хочешь прочувствовать все это?

Гэврил рассмеялся.

– Конечно, леди. Приступайте!

Вэнга улыбнулась, подмигнула ему, а потом...

* * *

Гэврил всегда старался вернуться домой из школы раньше остальных детей зная, что его присутствие может потребоваться в качестве опекуна и защитника, потому что мама Джинни часто отсутствовала или не уделяла им внимания. Это означало, что он не сделает многое из того, что хотел бы сделать, начиная от дуракаваляния с приятелями до занятий спортом. А может быть, и времяпрепровождения в компьютерной лаборатории. Но эти его родительские обязанности не слишком ему досаждали. После ужаса первых лет его жизни ничто не казалось ему бременем. Он не считал свою жизнь несправедливостью по отношению к нему, а на свои домашние обязанности смотрел не как на повинность, а как на привилегию. Несмотря на непредсказуемое, или нелогичное, или эгоистичное, или импульсивное поведение мамы Джинни, этот дом был лучшим из тех, в которых он был приговорен выживать.

Взрослый Гэврил, сотрудник КВК, смотрел на мир глазами тинейджера, чувствовал, как руки тинейджера готовят сэндвич, наблюдал и чувствовал, как двигаются его мальчишеские ноги, когда поднимался по лестнице в спальню, где лежало немое бесчувственное тело маленькой Вэнги, бродившей по призрачным мира, неведомым ни одному человеку из окружавших ее...

Думая о могуществе маленькой девочки и вспоминая содержание презентации, показанной ему в Орлином гнезде, Гэврил понял, что разум взрослого генерального директора Вэнги из их общей временно́й шкалы должен находиться в этой телесной оболочке. Но наверняка она сохранила свою независимость и могла изменять события по своему хотению. Закончит ли она вскоре по доброй воле этот урок, это разделяемое ими обоими пленение – ведь она уже показала ему все, что хотела. Вероятно, для нее это путешествие не менее утомительно, чем для него.

Гэврил попытался как-то коммуницировать с пареньком, в существовании которого он теперь убедился и которого они теперь могли оставить. Но взрослый Гэврил никак не мог изменить распорядок нагруженного всевозможными делами дня юного Гэврила. Внутри себя он корчился и извивался, кричал и размахивал кулаками, орал и напрягался. Но даже самое малое вмешательство или волеизъявление были вне его власти. Как ему пообещала или пригрозила генеральный директор Вэнга, он оставался только наблюдателем.

Невидимому, бестелесному, пойманному в ловушку взрослому Гэврилу понадобилось несколько дней, чтобы успокоиться, прийти к некой разновидности самоуспокоенности и смирения, принятию своей судьбы, он был похож на пациента в коме, обреченного оставаться немым и неподвижным. Он сказал себе, что смотрит очень длинный фильм с полноценным сенсорным саундтреком. Он проникся сочувствием к своей аватаре, которая (хотя и не разделяла формирующего опыта взрослого Гэврила) хочешь не хочешь была его генетическим и духовным близнецом, имела общие с невидимым пассажиром привычки, сходные способности, эмоции и желания.

Первый год своего заключения Гэврил оставался в более или менее полном сознании. Но потом навязанная ему беспомощность – он бодрствовал, даже когда тело Гэврила спало, – привела его в состояние некой дремоты, постоянного воспоминания, свободного от каких бы то ни было рациональных мыслей. Он знал все, что происходило с исконным Гэврилом, но все казалось далеким, как сон. Его ощущение времени надулось, как воздушный шар, потом скукожилось, а потом полностью исчезло. Взрослый Гэврил не сошел с ума – он просто как будто отключился, как некий электроприбор, едва подогретый недостаточным питанием и только ждущий, когда нажмут кнопку ВКЛ.

А потом наступил критический момент, день, важность которого – она уточнялась столько лет назад, пока ему показывали этот тайный фильм – все-таки разрушила долгий сон Гэврила.

Усадив Вэнгу на диван, Гэврил вполголоса сказал Крис:

– Мама Крис, почему бы мне не отвезти Вэнгу домой с нами, как обычно?

Крис успокаивающим жестом прикоснулась к локтю парня.

– Я не уверена, дорогой. Твой отец хочет, чтобы она побыла здесь еще немного.

– Ну хорошо, наверно у папы Солтхауса есть свои соображения. Но я обычно после выполнения задания пытаюсь покормить измотанную сестренку чем-нибудь питательным. Это помогает ей вернуться в обычное ее состояние.

– У меня в сумочке есть два злаковых батончика. Этого хватит, чтобы довезти ее до дома. Не думаю, что это продлится долго. Я ценю твою любовь и заботливость, Гэврил. Но ты можешь не беспокоиться.

Гэврил тем не менее сомневался, судя по его виду, хотя и кивнул, неохотно соглашаясь с Крис. Он поцеловал Вэнгу в лобик и ушел со словами:

– Остальные под моим присмотром, можете не волноваться...

Не поддающееся описанию ощущение холодной детской кожи на его губах оставалось еще какое-то время, а Гэврил впервые за много-много-много месяцев почувствовал, что владеет собственным телом. Он вернулся, он снова управлял собой! Он поднял веки. Какая радость! Он вскинул руку посмотрел на свою ладонь. Какое чудо!

Рядом с ним стояла генеральный директор Вэнга, ее едва заметная, но бесконечно сильная и жестокая улыбка была всего лишь черточкой на ее красивом лице.

Гэврил посмотрел на бокал с лимонадом на столе. Лед в нем еще не успел растаять. Его поза не изменилась ни на микрон. И он подумал: «Она меня опоила. На самом деле и секунды не прошло. Это было самое настоящее психоделическое путешествие...»

Потом он вспомнил осязаемую, вечную беспомощность и неподражаемое ежесекундное ощущение насыщенности всех этих лет, что он был призраком, паразитом в его более молодом альтернативном «я», и понял, что наркотики здесь ни при чем.

Гэврил наконец обрел голос.

– Вы перебросили нас из кабинета Солтхауса, прежде чем он успел начать мучить вас, перебросили вот прямо в этот параллельный мир.

– Верно.

– Вы не прыгнули в мир ядерного апокалипсиса, а потом в дом Кочара, как это было изначально.

– Конечно нет. Не было никакой нужды переживать это еще раз.

– Но это, вероятно, где-то начисто изменило ход событий.

– Конечно. Всякое призрачное будущее, которое я посещаю ментально, зависит от внешних обстоятельств, и его можно изменить. Мультивселенная не имеет предрешенной судьбы. Все пути изменяемы. Когда я использую их как источник данных, я учитываю возможные изменения, которые могут произойти с ними. Они все – только аппроксимации, экстраполяции из вариативных начальных точек.

– И вы все эти годы были внутри маленькой Вэнги, как я внутри тинейджера Гэврила? И снова переживали все это?

Улыбка на лице Вэнги стала шире.

– Не как ты. Я могла делать то, что считала нужным, до того самого момента, как мы сошли с той колеи. Но я решила пережить заново все то, что случилось тогда.

– И вы не сошли с ума в той тумбе, какой были тогда? Что вы чувствовали все это время?

– Прошу, будь добр не называть мою детскую оболочку тумбой. Я наблюдала за своими призраками. Каждую минуту, когда я изучаю мультивселенную, я узнаю что-то новое. Лежание на спине и созерцание разных Вэнг не слишком отличается от того, чем я занимаюсь здесь, в Орлином гнезде, бо́льшую часть каждого из дней. Все прошло прекрасно. Я просто тянула время, пока для нас двоих не настанет миг возвращения.

Гэврил задумался.

– Вы вернули нас сюда, в наши идентичные «я», через какие-то миллисекунды после прыжка. У меня нет никаких новых хозяйских воспоминаний, какие мне следовало бы знать. Этот тип перед вами и есть настоящий «я» вплоть до последнего ногтя на пальце ноги и чиха. Эти вариантные атомы в туманности Конская Голова не имеют ко мне отношения. Я вернулся в свое двадцатичетырехлетнее тело, но на самом деле мне сколько теперь – двадцать семь или двадцать восемь? Эти дополнительные годы я провел в другом теле. И вы тоже.

Вэнга ничего не сказала на это, только на ее лице появилось выражение надежды, она словно ожидала неизбежного, когда монетка упадет в приводной механизм игрового автомата и ей достанется джекпот.

Гэврил вдруг плюхнулся на диван.

– Вы много раз делали это. Долгое время жили в других местах, а потом возвращались точно в... в настоящий момент, я думаю, вы называете это... Сколько... сколько тебе лет?

– После пяти тысяч лет я перестала считать. Мне показалось, что это значимая мера. Личное достижение! Но даже и эта веха осталась позади в каком-то времени – не знаю, как это лучше сказать. Это много жизней. Но я пыталась интегрироваться во все. Иногда у меня все немного перемешивается в голове. Но я могу триангулироваться с моими призраками, проверять ход моего прошлого в разных аватарах, заглядывать в будущее. Кажется, все это неплохо работает.

– Пять тысяч...

– Может быть, теперь ты согласишься, что я достаточно пожила, чтобы знать, что делаю, верно? И поэтому ты исполнишь что угодно, если я попрошу.

6

Гэврилу нужно было попрощаться с тьмой народа. Это дело было одновременно утомительным и воодушевляющем. Он садился в корабль неизвестной судьбы. Он пытался изображать хорошее настроение, но ничего подобного не ощущал. У него было предчувствие, что он не вернется с этой безумной миссии. А если и вернется, то все тут будет иным, и ему не придется снова завязывать отношения с этими людьми... по крайней мере на прежних условиях. Да и его новое знание говорило, что никакое возвращение в прежнее положение будет невозможно. Его прежнее представление о реальности было вывернуто наизнанку, как грязный носок, и он был тяжело нагружен всякой сранью реально космического уровня.

Первый раунд прощаний начался вскоре после его первой встречи с Вэнгой. Он покинул Боб поздно вечером и вернулся в свою квартиру, двигался он по спящему кампусу как лунатик, его мозг был переполнен круговоротом предположений, воспоминаний, планов. Десять часов почти кататонического сна без сновидений смогли вернуть ему в приближенном виде компетентность и остроту ума. Сразу же после завтрака он отправился на Фабрику призраков с историей прикрытия его отсутствия в скором времени.

Кумико в искреннем восторге воскликнула:

– Тур по всем нашим европейским исследовательскими и проектным дочкам с целью выяснения, что они могут вложить в проект Фабрики призраков! Чувак, тебе достался сладкий кусок! Не буду тебе врать, я бы сама не прочь оказаться на твоем месте!

«Не захотела бы, – подумал Гэврил, – если бы знала все обстоятельства».

Стэн, Маф, Матео и Санура тоже порадовались за него, поздравили и позавидовали ему в профессиональном плане. Они все решили организовать через неделю прощальную вечеринку за день или три до его отъезда, и Гэврил согласился, хотя и неохотно, потому что знал: ему будет нелегко изображать напускной энтузиазм и позитивное, беззаботное настроение.

Следующий раунд прощаний был бесконечно тяжелее. Шло второе лето его работы в КВК, и его сиблинги, свободные от занятий, снова собирались в родительском доме. Когда Гэврил прилетел в Энн-Арбор, его приветствовали как героя-победителя. Теплые, любящие объятия были горько-сладкими, неся в себе воспоминания о счастливом прошлом и, возможно, безвозвратном будущем. Все эти ощущения, переполнявшие его, становились тем более странными вследствие пополнения их новыми годами воспоминаний в его голове, что непроизвольно действовало на его реакции и восприятие. Его родители Чет и Дина не были Крис Трой и Вардисом Солтхаусом, определяющими фигурами, главенствовавшими в его альтернативные тинейджерские годы. Его брат Тоби и близняшки Блейн и Дрю не были теми приемышами, с которыми он разделял беспутный дом Джинни Эверетт.

Прогнав этих призраков, Гэврил предпринял героические усилия чувствовать себя как дома, и в конечном счете ему это удалось, правда не без подспудного осадка скорого расставания.

Может быть, это состояние было самой скромной версией того, с чем жила Вэнга каждую минуту, когда ее персональные временны́е шкалы срастались, смешивались, размывались.

Чет Бейнбридж обнял сына и сказал:

– Так держать, малыш! Ну теперь-то мне точно придется вызвать тебя как консультанта для моей книги!

Тина Бейнбридж со слезами на глазах поцеловала сына и сказала:

– Никогда не недооценивай силу хорошего костюма. Тебе может понадобиться моя помощь, когда будешь готовиться к своему путешествию – только позови!

Решительные близняшки вызвали всю свою природную непочтительность и сестринское недовольство, но и выразили гордость, креативно побаловав брата неустанным пополнением его бокала и тарелки. Дрю даже выразила готовность приготовить ему свое фирменное блюдо – пиццу по-детройтски, приправленную только соевыми бобами, абельмошем и козьим сыром, а Блейн подарила старшему брату ее любимый значок на лацкан костюма с изображением зверского лица идола готов Тейлор Свифт. Для удачи.

Тоби толкнул брата в плечо и сказал:

– Ну теперь все девчонки твои, братан. – Мысли Гэврила вернулись к тому долгому идиллическому дню и вечеру в Орлином гнезде Боба после возвращения всего несколько дней назад из длившегося мгновение, шокирующего транзита поперек всех измерений из другого жизненного периода.

Все девчонки мои? Может, хватит и одной...

Двое суток, что он провел с семьей, были фантастически хорошими и чрезвычайно благодатными. Сев в самолет до Ирики, Гэврил смотрел в свое будущее более оптимистичным взглядом. Ведь он был умным и способным парнем, заручившимся поддержкой любящей и обожающей его родни. Разве его не поддерживала, направляла и защищала женщина, которой стукнуло пять тысяч лет? Кто бы стал просить большего?

Его сморил сон на коротком перелете до Западного побережья, и Гэврил позволил себе заново пережить те бесконечные, слишком короткие часы после того, как он с Вэнгой вернулся в их базовую реальность.

На властное утверждение Вэнги, что с его стороны будет мудро подчиниться ее желаниям, Гэврил прореагировал мучительным молчанием, недовольным признанием своего поражения перед лицом превосходящих сил, едва заметным, но все же видимым отключением, уходом в себя, желанием скрыться от любой близости с той, с которой столько лет прожил в одном доме.

Почувствовав этот сдвиг, Вэнга опустилась на диван рядом с ним и, положив руки ему на плечи, обхватила его за шею. Но Гэврил сопротивлялся, его мышцы напряглись, заняли глухую оборону.

– Да ты только послушай меня, послушай, как звучит мой голос! Голос такой древней суки! Той, Которой Нужно Подчиняться, верно? Понимаешь, я не хочу, чтобы такие соображения стали основой нашей связи. Знаешь, у меня к тебе столько настоящего чувства. Ты был единственной радостью во множестве моих жизней. Я помню, сколько доброты и преград ты воздвиг, чтобы предотвратить всякое насилие надо мной. Ты помнишь, Гэврил, как ты поцеловал меня в лоб, когда был вынужден уйти и оставить меня в руках моих мучителей? Ты, видимо, смутно предчувствовал, что к мучениям и идет дело, но ты не мог их предотвратить. Я помню этот поцелуй, Гэврил. Я пронесла его через сотни тысяч жизненных циклов, через триллион временны́х потоков, пронесла как свидетельство того, что люди могут быть и хорошими, а не обязательно чудовищами.

Гэврил хранил молчание. Вэнга приблизила к нему свое лицо, на котором теперь было печальное, уступчивое выражение.

– Почему ты не можешь поцеловать меня еще раз, Гэврил? В первый раз? Или в миллионный?

Губы у нее были сладкими, дыхание источало запах меда. Ее жаркий маленький язык вдруг обрел лихорадочную активность, и Гэврил ответил ей тем же. Она уронила руку на его пах, и его член мгновенно напрягся, и он накрыл своими руками миниатюрные и идеальные груди с сосками, похожими на прибрежную гальку.

Дверь, через которую Вэнга появилась утром, и в самом деле вела в ее спальню, в которой он почти не увидел никаких индивидуальных предпочтений или атрибутов, спальня чем-то напомнила ему безликую роскошь вестибюля внизу. Ее кровать осталась незастеленной после ночи, когда она пробудилась ото сна несколько часов или альтернативных лет назад. От простыней исходил запах ее парфюма, терпкий запах пустыни и легкий запах ее пота. Когда они разделись, Гэврил не бросился на нее – у него все еще остались подозрения в связи с таким поворотом событий, к тому же он не хотел показаться агрессивным боровом.

Но Вэнга не стала демонстрировать такой притворной неторопливости или острожных угрызений, а бросилась вперед. Она двигалась без каких бы то ни было колебаний и со зловещей легкостью пробудила и спровоцировала все его подспудные реакции, все конкретные маленькие индивидуальные пристрастия, которые усиливали его влечение и наслаждение, пристрастия, которые другие любовники находили и совершенствовали с большими трудностями. За то время, что у нее ушло на то, чтобы перейти от постанывания к крикам и всхлипам, сопровождаемым становящимися все громче, набирающими мощь усилиями, они слились в единый двусоставный организм, древний, как время, новый, как их мгновенная страсть, в основе которой лежала одна причина: полное взаимное снятие всяких ограничений, освобождение желания.

После того как они оба рухнули на бархатные матрасы, Гэврил еще четверть часа не мог говорить. Его мозг превратился в безмятежное бездонное озеро. Но под поверхностью курсировали нескладные огромные монстры, поначалу казавшиеся бесформенными, а потом все равно настойчиво принимая пугающие формы, пока он в конечном счете не почувствовал потребность проверить их голоса.

– Сколько?

Вэнга рядом с ним открыла глаза, и у Гэврила создалось впечатление, что на самом деле ее состояние не было глубоко дремотным. Она начертила пальцем на его бледной почти безволосой груди какие-то абстрактные фигуры и пробормотала:

– Сколько чего?

– Сколько Гэврилов трахали тебя?

На ее лице появилось высокомерное выражение, но со слабыми намеками на сожаление.

– Не тебе это спрашивать и не тебе знать. Ничего хорошего от таких мыслей и таких разговоров не родится. Ты должен верить и понимать, что в эту самую минуту есть только мы вдвоем.

Гэврил взвесил все свои возможные реакции в диапазоне от вспышки ярости до рабской покорности, но остановился на возвращении в какое-то место в направлении той части спектра, ярлычок на которой извещал: «ироническое и циничное приятие с сохранением благоразумия».

– Тебе не обязательно сообщать мне, что я был лучшим из всех, потому что я чертовски уверен: это неоспоримый факт!

Вэнга быстро и по-спортивному оседлала его.

– Неужели? Боюсь, что мне потребуется еще один образец, чтобы я могла согласиться.

Второй раз был не хуже, чем первый, а нередко и превосходил все его чудеса.

Прежде чем Гэврил оделся и ушел около трех часов ночи, они поговорили, лежа друг подле друга. Но в отличие от впервые познавших друг друга любовников, их разговор в основном носил деловой характер.

– Итак, – сказал Гэврил. – Кремниевые мозги Вэнги. Фабрика призраков. Что будет с этим?

Вэнга, казалось, горела желанием объяснить это.

– Я надеюсь, что вы, волшебники, сможете воспроизвести на чипе подлинные действия моего мозга вплоть до мельчайшей степени подобия. У меня есть три задания, для решения которых я надеюсь использовать этот мозг. Вот они по восходящей шкале важности и сложности:

Во-первых, я надеюсь использовать его как некий продвинутый определитель призраков. Если мне удастся научить его находить – и демонстрировать найденное! – альтернативные временны́е шкалы, то я, вероятно, смогу обрабатывать и соотносить большее число и диапазон континуумов, чем я могу это делать с моим несчастным маленьким старым органическим мозгом, ограниченным во времени и подверженным усталости. Увеличение объема информации ведет к увеличению числа вариантов. Кроме того, если мне удастся использовать мозг Вэнги для обнаружения миров-призраков, то я надеюсь каким-то образом расцентровать его фокус, дать ему свободу и расширить его полномочия. Ты теперь знаешь, что все мои возможности видеть призраков ограничены моими способностями, которые распространяются лишь на непосредственные окрестности вокруг меня. Что, если я смогу отвязать мои видения от себя и стать кем-то вроде всевидящего глаза мультивселенной? Наблюдать за той или иной временно́й шкалой с любой точки. В этом одна из причин, почему мне не удается продвинуться в борьбе против Дюрана Ле Массифа. Я не могу получить крупным планом картину того, что он делает на разных временны́х шкалах, потому что я никогда не была вблизи него. Наши жизни не сведены квантово.

Холодок пробежал по телу Гэврила, когда он услышал имя противника, которого дал молчаливое согласие победить. Но умом он предпочитал не упоминать это тайное поручение.

– А какие два других применения для твоего мозга?

– Когда я совершаю прыжок сейчас, то могу брать с собой лишь ограниченное число сознаний, и это ограничение происходит по причине моих слабых возможностей идентифицировать и удерживать нити их жизни. Я хочу увеличить это число до тысяч, миллионов, миллиардов! Ты представь, что я открыла временну́ю шкалу, такую заманчивую, что я хочу трансплантировать разумы всех личностей из этого мира в тот, новый! Массовая миграция душ. Сейчас я не могу это сделать. Но если мне поможет кремниевая Вэнга, то, наверное, смогу!

Неприкрытая жажда власти, которой сверкало лицо Вэнги в полутьме спальни, немного напугала Гэврила. Но в свете всего того, чему он был свидетелем за несколько последних часов – или лет пленения, – он обнаружил, что может относиться к ее амбициям с некоторым уважением и толерантностью.

– И в-третьих?

Вэнга чуть не до боли сжала его бицепс.

– Это высшая ступень! Чтобы мозг Вэнги мог перешагнуть критический порог и фактически заявить о наличии у меня таких возможностей! Используя мои способности как инструмент, кто-то – не я, а кто-то другой – сможет совершать такие же прыжки.

– Разве это не таит ужасную опасность для тебя, для твоих планов и для всей временно́й шкалы? Вот ты сейчас обдумываешь, наносишь на карту свою паутину, а кто-нибудь использует карманный мозг Вэнги, чтобы совершить прыжок, и – трах-тарарах – вся твоя временна́я шкала уничтожена, а ты в реализации своих планов дошла только до середины. И не будет ли этот механизм одноразовым – словно оставляешь катапульту на земле, а сама летишь по воздуху? Когда мужчина или женщина запускает куда-то собственное сознание, разве машина летит вместе с ним? Ты мне не говорила, что прыжок могут осуществлять и материальные вещи, ты говорила только про души.

– Так оно и есть на настоящий момент. Но это может измениться с искусственным, а не органическим прыжком. Кто знает? Мы должны предпринять попытку и посмотреть. Что же касается вручения силы в безответственные руки, то я буду очень осторожна, делясь моими силами с другими.

Гэврил вдруг вспомнил одну загадку, над которой они на Фабрике призраков долго ломали голову.

– Хочу спросить, если никакие физические объекты не могут транспортироваться из одной временно́й шкалы в другую, то откуда у вас взялся лишний мозг Вэнги, с которого на Фабрике срезают слои? Насколько я понимаю, твоя черепная коробка все еще наполнена органическим содержимым.

– Да, конечно. Но это просто. Когда я в конечном счете обосновалась в этой временно́й шкале, я постаралась сделать так, чтобы в ней было то, что мне требуется. На этой колее я родилась не одна – с сестрой-близняшкой, мы обе имели равные способности.

Не могу тебе передать, что я чувствовала, прибыв сюда не в одном мозгу, а в двух! Без каких бы то ни было заметных ухудшений мой входящий мозг загрузился в двух Вэнг, продублировав себя. И вот моя ментальность оказалась повторена в двух телах, а с моей точки зрения я обзавелась второй парой глаз. И конечно, поскольку наши мозги были идентичны, мы с сестрой договорились, что одну из нас нужно принести в жертву науке. Мы подбросили монетку, и выиграла я. Или, можно сказать, я еще и проиграла. При полном ее сотрудничестве моя близняшка умерла спокойной смертью, ничего не подозревая, это было безотказное самоубийство, и я поместила ее мозг на крионное хранение. Это было, конечно, задолго до того, как я основала КВК и стала знаменитостью. Я смогла довольно тщательно стереть мое прошлое до того, как это случилось, и никто никогда не узнает, что у всемирной знаменитости Вэнги Кочар была близняшка-сестра.

– Это... это же такая долбаная жесть!

– Ничуть. Всего лишь рациональный дар, сделанный добровольно. Как поделиться с кем-то почкой.

Гэврил не хотел заводить спор на эту тему. Но в этот момент он сказал:

– Я, пожалуй, пойду.

– Возвращайся, когда со всеми попрощаешься, на твой последний брифинг и за инструкциями.

– И, может быть, шальным прощанием?

– Да, конечно! Секс – хорошее тонизирующее средство. И ты мне очень нравишься, Гэврил.

Прощальный пикник с коллегами, шумное, пьяное мероприятие, во время которого внимание Гэврила постоянно рассеивалось, прошел хорошо. Потом был видеозвонок родным со слезами на глазах и возвышенными чувствами. На брифинге с Вэнгой ясно были обговорены все его обязанности, цели, варианты и альтернативные стратегии при переходе на запасной план. Секс и в самом деле послужил в качестве тоника, поднял ему настроение... а предположительно и Вэнге.

И вот он сидел в аэропорту Ирики с одной только сумкой, в которой лежала одежда, отобранная его матерью, «украденные» планы кремниевой Вэнги, а еще опасное, но невинное на вид оружие. С этим он и отправлялся на выполнение задания, которое либо заслужит ему высокое место в империи Вэнги, либо приведет к головокружительному поражению.

Поначалу он хотел было посмотреть свои альтернативные временны́е шкалы, чтобы набросать самый короткий путь к успеху. Но когда ему предоставилась возможность спросить у Вэнги, какое будущее она предвидит для него, он сдержался и не стал задавать вопросов.

В конечном счете разве может кто-то жить под грузом такого знания?

7

Когда Гэврил Бейнбридж пересек надежно охраняемую границу Европейского союза с Троцкистской автаркией Албанией, уже начинался сентябрь, и он чувствовал себя так, будто возвращается в родную землю, в которой никогда не бывал. Последние три месяца он провел в других местах, выполняя задание, которое послужило мнимой причиной его путешествия: посещение всех дочерних отделений КВК с целью выяснить, есть ли у кого-то в этих подразделениях исследования, которые могут пойти на пользу Фабрике призраков. (Такие сведения в принципе вполне можно было получить по Интернету, не покидая Ирики. Но разговоры лицом к лицу и спонтанное, на месте, опробование, как считалось, давали вероятностное преимущество прозрения, невозможного на расстоянии.) Он впервые и с огромным удовольствием изучил экзотические города Европы, в особенности в сопровождении местных гидов по просьбе КВК, многие из них были прекрасными женщинами, которые после проведенных вместе с ним нескольких часов не отказывались посидеть в ресторане и лечь в постель вместе с красивым американским коллегой. (Можно ли сказать, что он изменял Вэнге?) А профессионально говоря, поездка по этим иностранным лабораториям еще и стимулировала его интеллект. Но конечно, словно черная туча, видимая только Гэврилу, нависала над ним истинная цель его приезда сюда: тайное убийство Дюрана Ле Массифа, главы «РМБ Индастриз» и смертельного врага любовницы и босса Гэврила – Евангелины Кочар.

И теперь он наконец перешел к кульминационным этапам его задания. Слава богу, этот эндшпиль будет недолгим. Или закончится для него провалом. Гэврилу хотелось одного: чтобы это безумие поскорее закончилось.

В Бари, что в Королевстве Неаполь на пути к подошве этого разъединенного сапога, Гэврил пропустил запланированный рейс в Бухарест, а вместо этого сел на паром до Дурреса, который за девять часов доплыл до противоположного берега Адриатического моря. А еще утопил все кэвэкашные гаджеты, какие у него были и по которым его можно было разоблачить или проследить, и купил себе дешевый анонимный разовый телефон. Из Дурреса он на общественном транспорте добрался до столицы Тираны, которая к тому же была местом, где располагалась планетная штаб-квартира «РМБ Индастриз».

Он зарегистрировался под своим настоящим именем с виду в приличном отеле, найденном им по Интернету и называвшемся «Дом листвы». И только потом он узнал, что в этом здании прежде располагалась тюрьма, известная по своим жестоким допросам в деспотические 1950-е-1960-е годы, теперь она была переоборудована под не чуждую полицейской слежке правительственную кормушку, где останавливались немногочисленные западные туристы, отваживавшиеся заезжать в эти края. Зная об этом, Гэврил счел, что пятнистая, траченная погодой красная штукатурка наружных стен здания, похожего на крепость, слишком уж навевает мысли о засохшей крови, и, когда ложился спать в одном из номеров этого отеля, ему непременно приходил в голову грустный заключенный, который мог занимать это помещение. Призраки в изобилии.

Зарегистрировавшись у портье, Гэврил позвонил на секретный номер, который ему дала Вэнга. Ответил ему женский голос, назвавшийся Агнесой Бекташи, личным секретарем Дюрана Ле Массифа. Гэврил объяснил, кто он такой, и сообщил, что привез на продажу предмет, который он предъявит только лично Дюрану Ле Массифу. Ответ женщины был уклончивый, и Гэврил завершил разговор, сказав:

– Вы уже наверняка знаете, где меня найти, когда ваш босс решит, что ему делать с этим.

Забросив эту приманку, Гэврил попытался расслабиться, изображая из себя туриста.

Тирана была захудалым городом (за век, прошедший со времени основания государства Львом Троцким, который объявился здесь после изгнания из СССР Сталиным в 1924 году и полностью подчинил себе эту древнюю землю, приспособив ее под свою собственную эксцентричную разновидность марксизма, ее здания и объекты туристского интереса изменились мало). Огромная десятиметровая статуя этого большевика старой школы возвышалась на площади имени Шеши Скандербея, и даже в нынешние расслабленные и не столь автократичные времена этому идолу приносили цветочные дары. Нынешним лидером безумного маленького народа была первый секретарь Трудовой партии Пранвера Хокса, которая сменила на этом посту Энвера, после смерти старика накануне его столетнего юбилея в 2008 году. Именно она и открыла эту страну-отшельницу для Запада, пригласив инвесторов и пообещав им хорошие доходы, низкие налоги и почти полное отсутствие каких-либо законных ограничений.

Ее главной – и пока единственной – удачей было привлечение на этих условиях в страну глобальной штаб-квартиры «РМБ Индастриз». Со времени основания штаб-квартира располагалась в Монако. Но когда правительница этого крохотного княжества, капризная принцесса Стефани обложила корпорацию налогом в 75 % главным образом для того, чтобы компенсировать расходы на борьбу с последствиями изменения климата, РМБ бежала в страну с более мягким налогообложением. В Тиране они построили одно из наиболее отвратительных архитектурных чудес двадцать первого века: громадный бруталистический зиккурат, известный под названием Пирамида Тираны, или «ящик, в котором прибыла РМБ».

Хотя сентябрь только начинался, страна, казалось, преждевременно погрузилась в сырую и затянутую тучами осень – вездесущий запах пожаров на свалках, мостовые всегда под тонкой пленкой воды и масел, деревья, сбросившие листву, опускающиеся все ниже тучи стального цвета, – и, когда Гэврил шел по городу, изнуренные лица и сутулые плечи подобных ему пешеходов и велосипедистов (это транспортное средство с педальным приводом было местного производства и самое неуклюжее творение из всех, что когда-либо видел Гэврил) вкупе с их тяжелой старомодной одеждой в широком спектре серых и черных цветов вызывали у гостя чувство безнадежности и отчаяния, с которым он изо всех сил боролся. Он не мог не сравнивать весь этот мрак с радостными, хлопотливыми, солнечными улицами Ирики, и ему пришлось отдать себе отчет, что это различие характерно и для двух соперничающих корпораций. Недавний пришелец «РМБ Индастриз» ни в коей мере не мог сыграть хоть какую-то роль в годы становления современной Албании, они не могли нести ответственности за десятилетия репрессий, закрытых границ и туманных ожиданий. Но они легко влились в текущую среду, облаченную в смирительную рубашку, и не потеряли при переезде никого из своих сотрудников. Это свидетельствовало о корпоративной культуре под Массивом, которая так прекрасно резонировала с Троцкистской автаркией.

Гэврил целую неделю провел за изучением местных достопримечательностей, таких как за́мок Петрела, крепость Юстиниана, мечеть Этхем Бей, национальный парк у горы Дайти и с десяток довольно бедных музеев. Ел он в разных ресторанах, как в тех, что пытались подражать европейской кухне, так и в скромных столовых, где ели местные. Он был восхищен комбинацией fërgesë, или летней тушенки, и byrek – маленькими пирожками, начиненными комбинациями всяких острых приправ. Когда он открыл для себя местное вино «Шеш и Зи», его гастрономические потребности были удовлетворены полностью. Каждую ночь в одиночестве своего номера он горел желанием позвонить домой, друзьям, но понимал, что в роли агента-перебежчика делать это нельзя.

Наконец после того, что показалось целой вечностью безделья, зазвонил разовый телефон Гэврила. Ледяной голос Агнесы Бекташи сказал:

– Завтра утром вы будете в Пирамиде ровно в девять часов. Представитесь приемной стене в вестибюле, а дальше следуйте указаниям.

– Я увижу самого мистера Массифа, да?

– Действуйте по инструкциям, и вы получите то, что вас удовлетворит.

Не имея никаких других вариантов, Гэврил сделал то, что ему сказала Агнеса.

Войдя в Пирамиду, Гэврил оказался в полной противоположности просторному, с высокими потолками солнечному вестибюлю Боба КВК. Низкий потолок, освещенный только искусственным светом, напоминал непривлекательный зал какой-нибудь гипотетической Канцелярии по регистрации автомобилей, вызывающей в памяти кадры из апокалиптического фильма Терри Гиллиама «Пойнсиана». В дальней стене он увидел с десяток окошек в стиле банковских касс. В работающих окошках виднелись неулыбчивые лица сотрудников РМБ, неработающие окошки были закрыты. Каждое отделялось от соседних перегородками, а еще перед каждым стоял жесткий деревянный табурет для «клиента».

Здесь было довольно много народа, но вестибюль нельзя было назвать переполненным, сотрудники (с бейджиками РМБ, на которых красовался логотип корпорации – единичный атом, повторяющийся в сужающемся ряду, исчезающем в бесконечности) приходили и уходили, а клиенты, пришедшие по единственному деловому вопросу, циркулировали между окнами.

В отсутствие конкретных указаний и не видя различий между окнами, Гэврил выбрал наудачу одно из свободных.

Как только он сунул голову в окошко, хитроумный шумозащитный кокон накрыл его, погрузив в тишину. Простая кнопка у шторки манила его, и он нажал на нее.

Шторка сдвинулась, и в окошке появилось суровое и бледное женское лицо. Черные волосы челкой ниспадали на ее лоб, а ее умные очки с просветленными стеклами доминировали на ее лице своей плотной черной оправой и заушниками.

– Меня зовут Агнеса Бекташи. Вы – Гэврил Бейнбридж. Покажите ваш паспорт, пожалуйста.

Гэврил неохотно протянул ей паспорт, она его просканировала и вернула Гэврилу.

– Теперь система сможет распознавать вас. Следуйте по загорающимся зеленым стрелочкам с вашим именем в полу. Мы с вами больше не увидимся.

Шторка сошлась сама с собой. Гэврил в недоумении сел на несколько секунд на табурет. Посмотрев на пол, он увидел властно моргающую первую стрелочку.

В одном из концов приемной стены располагалась дверь, открывшаяся, когда Гэврил приблизился к ней. Он оказался в длинном коридоре с закрытыми офисными дверями через равные интервалы. Он шел по коридору и видел, как время от времени открывается одна из дверей и из нее выходит сотрудник РМБ, все они словно и не замечали Гэврила.

Стрелочки привели его к лифту, который в свою очередь отреагировал на его появление. «Ага, – подумал Гэврил, – Вэнга и Массив во многом похожи. Они оба предпочитают пентхаусы».

Но эта кабина лифта пошла не вверх, а совершила долгий спуск в подвал, непонятно на какой этаж, поскольку никаких указателей здесь не было. Гэврил бессознательно прижимал сумку к груди, словно защищаясь от возможного нападения.

Дверь открылась в помещение, которое, вероятно, было (по крайней мере, в какой-то своей части) приватным святилищем Дюрана Ле Массифа, Массива, представлявшего собой уникальный пример инвариантных аватар, многие из которых были частью единой сети с одним мозговым центром, куда они и передавали полученную информацию, преодолевая пространства множества измерений.

Большая полусферическая комната с матово-белыми стенами имела множество дверей по своему периметру, и одна из этих дверей принадлежала кабинке лифта, доставившего сюда Гэврила. Очень похоже на «Невесту или тигра», подумал Гэврил скорее с тревогой, чем с юмором. На низком возвышении в центре стояли два пластмассовых стула, чуть повернутых друг к другу. В округлой комнате Гэврил остановился в месте, которое условно можно было назвать «шесть часов», увидел двенадцатичасовую широко распахнутую дверь прямо напротив него. Дюран Ле Массиф появился в дверях, решительно зашагал к возвышению и легко поднялся на него.

Худощавый моложавый француз демонстрировал архаичную церемонную заносчивость и щеголеватость Ромео времен немого кино, приправленного саркастичностью более поздних времен. На нем был модный безупречный костюм, а прическа словно высечена из гранита. (Интересно, подумал Гэврил, одобрила бы моя мать этот образец портновского искусства.) Ле Массиф замер на секунду на возвышении, потом улыбнулся и поманил Гэврила коротким ироничным движением пальца.

– Мистер Бейнбридж. – Голос его звучал по-светски и мягко. – Прошу, присоединяйтесь ко мне.

Набрав в грудь воздуха для успокоения, Гэврил подошел к Ле Массифу. Они обменялись рукопожатием.

«Не с этим рукопожатием», – напомнил себе Гэврил.

– Прошу, садитесь. Насколько я понял, вы принесли мне кое-что ценное.

– Да. Чертежи проекта Фабрики призраков. Кремниевая эмуляция нашего основателя. С этими чертежами вы сможете принять эффективные контрмеры против ее проекта. Или найти способы саботировать устройство.

– Да, конечно, мы знаем, что вы, несмотря на молодость, один из ведущих инженеров по нейроморфным технологиям. Поэтому мы и согласились встретиться с вами. Могу я посмотреть, что у вас?

Гэврил извлек из сумки распечатки – ошибки, внедренные в них, были такие тонкие, что даже он сам не мог найти, в каких местах была нарушена архитектура, – и протянул их Ле Массифу.

Тот долго рассматривал чертежи. А Гэврил пытался вообразить соединенное субэфирными связями сообщество альтернативных Дюранов, которые анализируют распечатки в транспространственной петле, или цепочке, или мозговом штурме. Наступил решающий момент, и Гэврил пытался умерить частоту дыхания и сердцебиения.

Ле Массиф закончил просмотр.

– Прежде чем мы сделаем предложение за эти распечатки, мы должны задать вам один вопрос. Почему вы решили предать вашего босса?

– По одной-единственной причине. Она – воплощение зла, одержимого жаждой власти. Она осчастливила меня первым собеседованием, и я пришел в ужас от того, что увидел – не хочу быть частью тех заговоров, что она плетет. Она бесстыдно призналась мне во всем. Она не удовлетворится, пока не переделает мир под себя.

Ле Массиф задумчиво потянул себя за гладкий синеватый подбородок.

– Мы понимаем. Вы, конечно, понимаете, что наши планы в большей или меньшей степени вызваны подобными же интересами.

– Я не наивный мальчик. Я знаю, вы также вынашиваете свои планы доминирования в мире. Но я верю, что ваш путь даст больше возможностей талантливым людям заключать собственные сделки. Вот почему я здесь. Не хочу быть рабом Вэнги Кочар.

Ле Массиф улыбнулся.

– А не слышим ли мы в вашем голосе некой личной обиды?

– Может быть. Не буду отрицать.

– Хорошо. Мы приняли ваши мотивации. Сумма в сто миллионов евро вас удовлетворит?

– Очень щедро. Я согласен.

Разовый телефон Гэврила звякнул.

– Эта сумма уже у вас на счете.

Гэврил недоверчиво посмотрел на экран и увидел неопровержимое доказательство проведенного электронного платежа на его имя.

Ле Массиф поднялся, держа бумаги в левой руке. Гэврил тоже поднялся. Одновременно, прижимая к себе сумку рукой, он обхватил свое правое запястье большим и указательным пальцами левой руки и чуть повернул, как это делают при боли или мурашках в запястье.

В меру интеллектуальная перчатка из фальшивой кожи, которую Гэврил носил на правой руке, начала почти неощутимую инфильтрацию нескольких молекул фатального нервного агента в свою искусственную эпидерму. Гэврил, перед тем как покинуть отель, проглотил защитный антидот.

Такой инфильтрации было более чем достаточно, чтобы вызвать смерть приблизительно через час, что позволяло Гэврилу успеть подняться на борт чартерного самолета.

Ле Массиф совершенно спокойно пожал смертельную псевдокожу на руке Гэврила.

Гэврил надеялся, что план Вэнги (смерть Ле Массифа этой временно́й шкалы, которая разойдется по измерениям и нанесет серьезные потери этому человеку, невзирая на его исключительную природу) сработает. В любом случае он свою часть выполнил.

Гэврил сошел с возвышения и уже проделал половину пути до лифта, когда Ле Массиф окликнул его:

– Пожалуйста, остановитесь, мистер Бейнбридж. Мы хотим обменяться с вами еще несколькими последними словами.

Десять дверей комнаты, закрытые до этого момента, распахнулись, и из них вышли еще десять Ле Массифов, все на одно лицо с тем, что стоял на возвышении. Двенадцатая фигура появилась из первой полуночной двери. Этот человек заговорил с важным видом, а все остальные хранили молчание.

– Вы видите несколько наших братьев в искусственных условиях, мистер Бейнбридж, это творения, которые в один прекрасный день будут составлять все население этой планеты. Нашествие похитителей тел, если угодно. Один из них только что заключил с вами сделку. Весьма способный агент и эмиссар, вы так не находите? Чистейшей нашей породы! Именно его вы отравили. Он с радостью встретит смерть, позволив нам удостовериться в ваших истинных намерениях.

Но к несчастью для вас, эти дубликаты в квантовой плоскости ни физически, ни духовно не связаны с праймами в других временны́х границах, как связаны мы. Оказалось, что это качество, увы, не поддается дублированию в лабораториях. Только естественное созревание и рождение обеспечивают связь, как в моем случае. А те, которых вы здесь видите, все, так сказать, автономны. Так что смерть одного из них не повлечет за собой эффекта домино, хотя вы с вашей любовницей предполагали иначе.

Гэврил онемел, его колени и вся утроба отказывались слушаться его, в горле у него пересохло.

– Зачем... зачем же вы тогда позволили мне зайти так далеко?

– Нас всегда умиляет и развлекает тактика нашего противника. Последний маневр был свежим и непредсказуемым, так что мы многому научились.

– А моя судьба?

– Мы полагаем, вы ее уже знаете. А какой еще она может быть?

Кивок Ле Массифа-Прайма привел остальных в действие. Одиннадцать изящных беспощадных кинжалов прожорливо сверкнули в подземелье, они казались волшебными в нескольких правых руках, и кольцо начало сужаться вокруг Гэврила.

Ужас охватил его. Он жалел обо всем, о том, что не выбрал другой профессии. Он всеми фибрами души ненавидел Вэнгу и в то же время бесконечно ее любил.

Неожиданно непонятно откуда взявшееся чувство всепрощения, и спокойствия, и приятия опустилось на Гэврила, прогнав все его страхи, и муки, и бремя потери.

«Я точно знаю, что уже прожил одну жизнь и все еще живу бессчетным числом других жизней в других временны́х шкалах. Это не конец...»

Но потом мгновенно и в реальности он понял: конец наступил.

* * *

В Орлином гнезде Боба Вэнга лежала на кровати (с которой она могла часами наблюдать за призраками) в ожидании заранее оговоренного телефонного звонка, нервозность ее при этом была меньше, чем если бы она предвкушала доставку еды навынос. Звонить ей должен был один из двух людей. Они видела сдвинутые в будущее временны́е шка́лы, откуда ей звонил один человек, другие провидческие временны́е шка́лы, откуда звонил другой человек. А еще она видела шка́лы, из которых не звонил никто или звонили оба, а еще миллион бесконечно неразличимых комбинации таковых. Все это были только вероятности, ничего предопределенного или неизбежного. Будущее не было фактом. Она пыталась пересчитать разные потоки, чтобы понять, какой из них предпочитают боги вероятности. Но чтобы получить результат высокой степени определенности с такими безразмерными расчетами и наблюдениями, даже ее возможностей было недостаточно. Эта была та область, в которой мозг Вэнги мог оказать огромную помощь. Она уже изнемогала от ожидания – когда же он будет доведен до совершенства и выйдет в онлайн.

Зазвонил ее телефон, и она схватила его с ночного столика.

На экране появилось лицо Дюрана Ле Массифа.

– Вэнга, дорогая, ну почему ты так настойчиво снова и снова посылаешь к нам одного и того же молодого человека? Пока что он ни разу не добился успеха.

– Я в восторге от его характера. А в бесконечности вселенных всегда есть шанс, что ему повезет. И я его почти что люблю. Он очень способный и сильный, и у него большое будущее. Я хочу, чтобы именно он скинул тебя с пьедестала. Он это заслужил. И когда-нибудь он это сделает. Хотя, кажется мне, не сегодня.

– Нет, моя дорогая, не сегодня.

– Это никогда не кончится, Дюран. Ты это знаешь.

– Да, должно кончиться, сколько бы времени на это ни ушло, но разве что в огне гибели всей вселенной.

– Вселенная и мультивселенная не одно и то же.

– Ты права. Мы с тобой встретимся. Мы предсказываем увеличение поля действия для нас обоих. В скором времени.

Массив отключился. Вэнга вздохнула, а потом, даже не дав себе труда встать с постели, совершила прыжок.

Вся временна́я шкала, в которой только что умер Гэврил, досаждающее ей напоминание о другой неудаче, тоже умерла в миг Гейзенбергова коллапса. Одновременно обрушилась одна из итераций Массива: самая крошечная из побед, но достигнутая дорогой ценой. И она при этом ничуть не продвинулась.

* * *

Кроме Гэврила, Вэнга более всего волновалась за своего отца – Вивека Кочара, она навещала его, когда хотела услышать объективную оценку ее теорий и проблем или когда ей хотелось ленивую минутку или месяц пробыть в чьем-то обществе.

Иногда она совершала прыжок в аватару Вэнги, которая все еще действовала из старого призрака в ступоре, определявшем юные годы Вэнги-Прайм. В таком случае ей приходилось снова и снова представлять себя Кочару – вводить его в курс дела, – и только после этого они могли начать серьезный разговор. Иногда она приземлялась в одну из аватар Вэнги, которая уже раскрыла себя и успела просветить Кочара относительно последних событий перед очередным и неожиданным визитом Вэнги в новой ипостаси. И тогда она могла вести с ним осмысленный разговор с порога. Иногда она появлялась даже во временно́й шкале, где все еще жила ее приемная мать Адья Кочар. Вэнга в таких случаях не появлялась на поверхности, оставалась под прикрытием и наслаждалась простодушной радостью видеть двух родителей, суетящихся вокруг нее. Но по правде говоря, спустя некоторое время добросердечная простота ее матери становилась для нее довольно приторной, и она нечасто действовала по такому сценарию.

Ни в один из таких визитов не удалось убедить ни одну из итераций Вивека Кочара – все еще здоровую или уже умирающую – отправиться вместе с ней через космос. Он неизменно упрямо отказывался быть причиной уничтожения какой-либо из временны́х шкал. Жаль, конечно, она ведь могла каждый день пользоваться его советами и поддержкой. Она и представить себе не могла, что сделает это против его воли, понимая, что после такой насильственной трансплантации отец станет несговорчивым, даже склонным к самоубийству.

Сегодня Вэнга спешила, а потому заявилась во временну́ю шкалу, где Кочар заранее знал всю предысторию.

Она пришла в его обиталище, когда он читал номер «Журнала исследования сознания». На Вивеке Кочаре был длинный белый шерстяной кардиган в рубчик, словно в доме стоял мороз. Вид у отца был умиротворенный, но усталый, почти буддистской безмятежности. Когда вошла Вэнга, он спокойно и неспешно положил журнал, внимательно посмотрел на нее и сказал:

– Ты только что появилась в этом континууме. Даже без моих приборов я чувствую приток квалии. Это явно далось мне многолетней близостью с моей уникальной девочкой.

– Да, баба. Ты, как всегда, удивляешь меня.

– И твое прибытие подразумевает, конечно, что ты скоро исчезнешь и вся моя вселенная снова будет уничтожена.

– Боюсь, что так, баба.

– Ах, дочка, какая расточительность. Если бы ты только могла обосноваться на одном месте и удовлетвориться одной жизнью.

– Моя природа делает такой образ жизни невозможным, старик.

– Чистая правда. Так чем я могу быть полезным тебе, прежде чем исчезну? Вспомнить насущные слова барда?

Вэнга по прошлым итерациям знала, о чем идет речь, но поощрила желание отца, и тот приступил к своей помпезной декламации.

– Браво! А теперь, если позволишь, я скажу о вещах более важных.

Вэнга изложила вероятное доведение до совершенства мозга Вэнги, ее планы на этот счет, все нацеленные на полное разочарование и наказание Дюрана ле Массифа.

– Что скажешь, баба? Это достижимо? Ты не видишь в этом каких-то скрытых изъянов?

– Только гибель еще триллиона вселенных и нарушение планов миллиардов жизней ради твоих собственных эгоистических целей.

Вэнга с детской радостью хлопнула в ладоши.

– Идеально! Тогда беспокоиться не о чем, верно?

1

На протяжении нескольких поколений беженцы с Земли доминировали в культуре и обществе Марса, в значительной мере вытесняя местных, превращая их в граждан второго сорта в их собственных домах, на их собственной земле. И эти оклеветанные «местные» жители Марса (фактически потомки первых переселенцев, которые провели здесь не одно поколение, будучи подвергнуты биоинженерной переделке под условия Марса, приближенного к условиям Земли, после чего размножались естественным путем и без ограничений) первоначально чуть не свели на нет несколько не наделенных разумом жизнеформ – истинно местных обитателей Красной планеты – посредством завезенных ими земных микробов, прямой резни, конкуренции за ниши и провоцирования постепенных, но необратимо накапливающихся планетарных экосферных изменений. Но это был случай противостояния хомо сапиенс и инопланетян, и, безусловно, ничего хорошего от подобного рода соперничества никогда не ожидалось. Это старое забытое преступление вряд ли могло быть использовано против кармы текущего поколения марсиан и для оправдания грехов пришельцев с Земли.

И земляне своим поведением крайне раздражали местных. Встреченные несколько десятков лет назад с распростертыми объятиями и не вызывавшие никаких нареканий почти до последнего времени, когда им пришлось бежать от Массива, они, конечно, были тех же корней, природной родней марсиан, способной к плодотворному совокуплению с местными, имевшими при этом то же самое культурное наследие со Старой планеты. В идеальном случае между ними не должно было возникнуть никакой борьбы за доминирование, никаких попыток узурпировать власть со стороны новых пришельцев.

Но обычаи неторопливой жизни, свойственные марсианам – которые отличались малым интересом к консьюмеризму и стяжательству, склонностью к созерцательности и праздности, – как выяснилось, не могли противостоять агрессивному характеру новых иммигрантов, которые в ходе своего поспешного бегства принесли с собой некоторые новые технологии, превосходящие те, которыми владели эмигранты первой волны, а потому сумели добиться экономического доминирования, что и привело в результате к их социальному первенству.

К счастью для марсиан, их более высокая интегрированность в частично переформатированную под земную биосферу планеты (перенесенная на Марс земная физиология все еще требовала дыхательной поддержки, защиты кожи, предохранения глаз, не говоря уже о необходимости мгновенного ввода в организм антидота при столкновениях с определенными представителями местной флоры и фауны) позволяла местным процветать, что было недоступно новоприбывшим. А с учетом менее потребительской парадигмы, которой они придерживались, марсиане не сумели быстро компенсировать свои потери. Они даже не особо переживали из-за утраты своего прежнего места в обществе.

И все же такое положение вещей вызвало некоторую грусть у первой волны при виде того, как новоприбывшие выскочки оттесняют на второй план и заменяют знакомые институции и места.

Один из таких примеров можно было наблюдать на суетливой, шумной Кроми-авеню в Макалейтауне, оживленной полосе пестрых сооружений, сохранившихся с первых веков колонизации Марса. Там между зданиями посольства Венеры (нынче заколоченного после ассимиляции Массивом этой планеты) и стеклянного плавательного бассейна (большого и впечатляющего сооружения, пикирующие очертания которого были в духе заповедей неонимерийской школы), сооружения, в котором когда-то размещалась администрация клуба «Приземления дочерей Девы» (а также обеденный зал, библиотека и игровая комната), можно было увидеть втиснутый между ними агрессивно мигающий щит, который называл нынешнее назначение этого здания: «Страсти Клеоры по Вечным холмам».

Деньги землян (вырученные за привезенные ценности, поскольку межпланетная банковская система Земли потерпела крах после разгрома Земных вооруженных сил) позволили приобрести это здание у Дочерей (чья организация увядала, вырождалась и испытывала нужду в средствах) и преобразовать его в банкротостойкий монетный двор в виде борделя. И нужно отдать должное землянам, их бизнес не знал дискриминации ни в ходе найма на работу, ни в ходе предоставления услуг. В этом аляповатом притоне разврата, воистину эклектичном и не знающем предрассудков, трудились как земляне, так и марсиане разных родов. Клиенты тоже отличались разнообразием. Хотя, ввиду социологических и экономических различий между двумя расами, посетителями заведения по большей части были земляне, а не марсиане.

Сама Клеора была марсианкой, она руководила заведением, будучи назначена на пост управляющего землянами-владельцами, редко сюда заглядывавшими, и в ее обязанности входили только и исключительно функции менеджера, мажордома и наставницы. Ее большие золотистые глаза с их органическими мембранными фильтрами, ее маленькая классическая фигура и миниатюрные, но выносливые миофибрилл-усиленные конечности, ее копна зеленых от природы волос – все это создавало очаровательный фасад, в корне не отвечающий внутреннему содержанию: она была трезвомыслящим прагматиком, гештальтом, ничуть не обремененным сентиментальностью. Было известно, что Клеора берет швабру и убирает блевотину, что в случае отсутствия бармена она сама моет стаканчики из-под коктейлей, что может ударить в печень скандалиста и выкинуть его на улицу, а потом найти время, чтобы дать дикой голой кошке блюдечко перекиси водорода в проулке за зданием.

Именно смесь практичности и сострадания побудила ее принять на работу и дать крышу над головой одному сироте. Клеора, работая в «Страстях», распространяла благотворительность на множество соплеменников-марсиан, но этот пример ознаменовал тот первый случай, когда она протянула руку помощи землянину. Она испытывала гордость оттого, что не осталась в стороне, когда его соплеменники проходили мимо с безразличными лицами и пустыми руками.

Этого мальчика часто видели – он копался по ночам в мусорных бачках в том самом проулке, который облюбовали пронырливые голые коты, куда ветер приносил зерна красного песка, которые необъяснимым образом продолжали избегать попадания в землеобразующие пласты, они напоминали некие призрачные останки прошлого этой планеты, производя какой-то шуршащий звук. Его костюм жизнеобеспечения был наспех залатан и едва ли подходил ему по размеру, а судя по виду самого мальчика, спал он где попало, вероятно под звездами, которые светили так ярко через разжиженную, но достаточную атмосферу Марса. А марсианские ночи могли быть довольно холодными даже во время перигелийного лета.

Когда Клеора окликнула его в первый раз, мальчик убежал, после чего ей хватило коварства оставлять ему горячую еду, которую располагала все ближе и ближе к задней двери кухни. После недели или двух принятия этих лакомств, парнишка обрел достаточно уверенности для того, чтобы зайти внутрь и поесть с явно безвредными кухарками, а Клеора тем временем смотрела на него в щелку приоткрытой в коридор двери.

Как-то вечером в кухне под пряные запахи жареного мяса и выпечки случился прорыв. И между ними состоялся разговор. Одна из поварих, землянка, начала насвистывать мелодию земной песни так, чтобы паренек ее услышал: «Увидев улыбку Химеры, потерял я сердце».

Услышав мелодию, паренек расплакался, и такому опытному благотворителю, как Клеора, никакого другого знака и не требовалось.

Держа его в свободном утешительном объятии, она наконец окончательно установила, что это тинейджер, белокожий, с чувствительными чертами, растрепанными волосами, худющий. От него исходил запах гнили, но ничего такого, что нельзя было бы убрать хорошим душем. Он принял помощь Клеоры, в которой не было ни капли высокомерия – улыбающиеся поварихи разошлись по своим рабочим местам, понимающе покивав друг другу, словно говоря: «Очередной ее проект „любимчик“». На этом его шмыганье носом прекратилось.

– Моя мама пела эту песню, – сказал он виноватым голосом, словно уже одно простое упоминание матери было своего рода предательством чего-то, или признанием вины, или даже вероломным планом проложить путь к сердцу Клеоры.

– Уверена, она прекрасно ее пела. А когда ты видел ее в последний раз?

– Перед тем как мама и папа отправили меня...

Завоевание Массивом Земли началось с Европы и распространялось в разные стороны в течение веков междоусобиц и борьбы. Перемещение и уничтожение коренного населения в пользу агрессивных искусственных гомогенных существ, которых производили автоматизированные фабрики РМБ (и которые вы́сыпали на весь континент и скрытно подчинили себе отдельные области), первоначально представляло собой череду сражений, с многочисленными прятками в окопах и малочисленными победами, хотя всем было ясно, что победителем в конечном счете будет Массив. А пока их возможности наступать были ограничены возможностями инкубаторов, и потому завоевание шло медленными темпами, что позволило многим землянам улететь в иные миры. У всех были разные пункты назначения. Те, кто решил лететь в сторону иных планет Солнечной системы, совершили серьезную ошибку, поскольку мелкие, но все еще существенные поселения на Венере и Меркурии были следующими местами завоевания в планах Массива в ходе кампаний на этих планетах. Но пока групповой организм не обратил еще внимания на Марс и планеты за ним, возможно, они не очень спешили и пока поглощали уже завоеванную территорию. А потому воинственные жители Марса, Пояса астероидов, лун Юпитера и других обитаемых спутников и мегасооружений могли продолжать привычное существование, правда, не забывая при этом поглядывать вокруг и быть настороже – не приближаются ли к ним какие-нибудь новые кампании, не запустил ли к ним уже Массив своих пресловутых шпионов.

Безопаснее всего или по меньшей мере уютно королева Евангелина и ее Общительный Разум чувствовали себя в том месте, где они обитали и которое подлежало завоеванию в последнюю очередь, – в Облаке Оорта, находящемся в ста тысячах астрономических единиц от Солнца.

– Мы жили на маленьком острове, я не знаю где, – сказал мальчик, прихлебывая из своей чашки разбавленное красное вино «Песто». – Только я и мои родители. Мы там жили все время, сколько я помню, в подземном бункере, и Массив про нас не знал. А потом они все-таки про нас прознали и десантировались на остров. Мои родители сдерживали их, пока я садился в корабль и готовил его к запуску. Мы готовились к такой ситуации, но вылет все откладывали. Корабль был маленький, медленный и в плохом состоянии. Никто не знал, дотянет ли он до Марса. Я ждал до последней минуты, но мама и папа так и не появились. Мне пришлось стартовать одному. Я не хочу думать о том, что сталось с ними. Мне потребовалось больше года, чтобы добраться сюда на автопилоте. Досталось мне в пути – в корабле все разваливалось. Но я много спал, а на корабле был библиотечный модуль. В конечном счете я сел, но очень жестко. У меня рука все еще болит после того приземления. Я хотел устроиться где-нибудь с моими земляками, но они оказались слишком подозрительными! Все беженцы перебрались сюда лет десять назад. Я и мои родители, наверно, были последними людьми на Земле! А теперь все думают, что я какой-то шпион, засланный сюда Массивом, и хотят, чтобы я свернулся калачиком и умер. Но я никакой не шпион! Правда!

– Одну минутку, мальчик. – Клеоре пришлось встать и выйти. Вернулась она, когда ей удалось унять поток слез. – Этому заведению нужен курьер, – сказала она. – Кто-то, кто выполнял бы всякие поручения, помогал, когда требуются какие-то работы, малые или большие. Был бы полезным. Жить можно в комнате на чердаке, питаться на кухне без ограничений, а еще получать небольшое еженедельное жалованье. В рабочее время не беспокоить девочек, мальчиков и других. Любые любовные свидания с кем-то из персонала – вычет из твоего кармана, но ты наверняка найдешь себе друзей среди них, и кто знает, к чему это может привести? Как по-твоему, тебя это устроит?

Собственные слезы мальчик отер тыльной стороной грязной руки и посмотрел в глаза Клеоры честным взглядом.

– Да, я все это могу. Я ведь практически заведовал семейным бункером, верно?

– Замечательно. Давай назовем это бессрочным договором, по которому каждая из сторон имеет право в любое время прервать договоренность без предварительного оповещения. А теперь мне нужно от тебя еще одно, прежде чем отправить тебя наверх. Как тебя зовут?

– Гэврил, мисс. Никаких других имен я не знал.

2

Гэврил проработал в «Клеоре» уже три года, когда появились первые слухи о кощеях, или «Бессмертных». Они возникли одновременно с разговорами о том, что Массив, интегрировав несколько своих планетных и лунных завоеваний, а также объектов в районах точек Лагранжа в одно органическое целое, готов теперь вынести свою кампанию по уничтожению и замещению на новые границы, пока вся Солнечная система не окажется под его властью. Победа их, однако, не была гарантированной. Миллионы людей были готовы сражаться до последней капли крови, только чтобы не лишиться еще одного дома. Но прошлый опыт Земли и других внутренних миров не сулил им ничего хорошего. Свирепость, использование армии как расходного материала и коварство воинов Массива, не говоря уже о ментальной координации их действий, являли собой такой набор свойств, победить которые было нелегко. Тем не менее война могла продолжаться с победами и поражениями несколько столетий, а медленный отход к Облаку Оорта позволил бы людям продержаться бог знает сколько поколений. И все же эти слухи вызвали напряжение и ярость, подозрения и отчаяние в городах на Марсе. Атмосфера «Клеоры», прежде карнавальная, неизменно шумливо-беспутная, теперь насытилась жаждой неистовых наслаждений, выхваченных из челюстей смерча.

За три года работы Гэврил приобрел крепкое сложение, вытянулся на несколько дюймов вверх и раздался во всех местах, где росли новые мускулы. Он был довольно красив, но скромен, обаятелен и ненавязчив, он не вызывал зависти среди мальчиков по вызову, а проститутки смотрели на него с восторгом. Ни гроша его мизерного жалованья не ушло в электронные кошельки работниц борделя, но недостатка в любовницах у него не было, его увлечения затягивались надолго, а не менялись ото дня ко дню. Клеора, тайно посетив его крохотное обиталище на чердаке, знала, что обстановка там остается спартанской, разве что на ночном столике появился электронный ридер. Еще там была полка привлекательных терракотового цвета камней, источенных ветрами и найденных во время долгих туристических походов за пределы Макалейтауна, и одно изображение в дешевой рамке, извлеченное из библиотечного модуля его разбившегося корабля. (Клеора сумела продать для него его корабль по хорошей остаточной цене, хотя тот уже успели разобрать на части.) Фотография нервно улыбающихся родителей Гэврила, селфи красивой молодой пары на палубе маленького суденышка с прибрежным городом на заднем плане. Вероятно, они уплывали на свое островное убежище, спасаясь от Массива. Гэврил тогда еще не успел родиться.

Клеора настояла на том, чтобы Гэврил ходил в свободное время в школу, и он очень быстро получил среднее образование, периодически посещая онлайн-занятия. Теперь он таким же образом проходил обучение в университете следопытов по специальности «технология спинтроники». Клеора купила для своего подопечного несколько новейших медицинских устройств для облегчения существования землян на Марсе – противорадиационные дермальные симбионты, легочные помощники и окулярные щиты, – что позволяло ему передвигаться по планете с такой же легкостью, с какой это делали коренные. Хотя, конечно, он никогда не смог бы приобрести то телесное изящество и легкое взаимодействие с планетой, какое было свойственно местным. Он с благодарностью избавился от всего того громоздкого оборудования, которое упрямо использовали предвзятые или бедные земляне, и поклялся Клеоре, что со временем возместит ей все расходы. Она улыбнулась и пренебрежительно отвергла его намерение, сказав только:

– Я не могу допустить, чтобы мои работники выглядели как кучка пыльных искателей оливина на задворках планеты. У нас элитное заведение!

В целом же Гэврил был вполне доволен за редкими исключениями. Работа у него была легкая и вполне его устраивала. Его замечательные друзья по борделю дали ему гораздо больше, чему могла научить порядочная школа, предлагали путь к настоящей самодостаточности и полезности. Клеора была скалой и сияющим маяком, к которому он всегда мог обратиться за советом или помощью. Страх перед Массивом был негромким, хотя и непрекращающимся гудением.

Он проделал очень большой путь от потерянной подворотной крысы, раскапывающей объедки. Боль и скорбь по потерянным родителям – по утраченной Земле – превратились в тихий подспудный шепоток, иногда напоминающий о себе уколами в сердце. Но эти воспоминания со временем тускнели все больше, и врожденная жизнерадостность Гэврила брала верх.

В данный момент времени Гэврил, если бы кто-то спросил у него, ответил бы, что у него нет никаких других амбиций, кроме того пути, который он уже выбрал и который казался ему идеальным.

Но потом в холодную ночь Пятнадцатого месяца в «Страстях Клеоры по Вечным холмам» появился первый кощей – прежде их в Макалейтауне никогда не видели, – и безмятежный поезд Гэврила сошел с рельсов.

Обязанности Гэврила по вечерам почти всегда были самыми разнообразными и непредсказуемыми. Сегодня ему приходилось подменять заболевшего уборщика посуды, доставать грязные тарелки или тащить бутылки с алкоголем из винного погреба. А завтра – использовать свои начальные кибернетические таланты, чтобы исправить заглючившую внутреннюю систему наблюдения. А может быть – выступить в роли прислуги при каких-нибудь частных тарантасах, которые привозили клиентов с чертовых куличек. (Единственный конкурент «Клеоры» сравнимого масштаба, «Приемная Павла», располагался в соседнем городке Ласвице, заведение, которое, по сугубо субъективному взгляду Клеоры, было «похотливой конюшней».) Непредсказуемые зигзаги его работы были для него частью ее привлекательности. Ни мгновения скуки!

В вечер появления первого бессмертного Гэврил стоял на стремянке, заменял две перегоревшие лампы в высокой люстре в большом овальном вестибюле дома. Стенная роспись, украшавшая это помещение во времена «Приземления дочерей Девы», сохранилась до сих пор в виде иронической остро́ты, поскольку она изображала в высшей степени ирреальную посадку древнего корабля на сырой песок еще не переформатированного под Землю Марса. Из корабля появлялись крепкие астронавты-мужчины, которых приветствовала группка воистину вымышленных и символических марсианских нимф в прозрачных платьях.

Гэврил поставил лестницу так, чтобы ее не задела открывающаяся внутрь дверь, но он никак не предвидел торопливого входа довольно крупного парня – тот влетел внутрь, опережая группу более спокойных постоянных клиентов.

Повернув назад голову, этот самоназначенный глава стаи, продолжая движение вперед, посмотрел на свое случайное сопровождение и закричал: «Освободить дорогу! Я бесхвостый слонопитон, который не трахал ничего теплее, чем дыра во влажной земле агрономического купола Штросса на Тефии. И этот слонопитон так и жил монахом с того времени, как начал тренировки, и у него накопился громадный груз спермы, подготовленный к доставке!»

Это заявление сопроводили широко расставленные руки, одна из которых ударила по лестнице.

Гэврил уронил картонку с лампами – хлоп! хлоп! хлоп! – и раскинул собственные руки, после чего рухнул вниз.

Тот, кто случайно уронил его, стал вовсе не случайным его спасителем – он без труда поймал Гэврила и тут же поставил его на ноги.

Гэврил посмотрел на человека, с его языка была готова сорваться тирада сердитых обвинений, несмотря на давнее, но остающееся в силе предупреждение Клеоры о том, что клиент всегда прав. Но он поймал себя за язык, прежде чем дал волю своим чувствам, которые уже ослабевали перед лицом весело улыбающегося противника, у которого была густая рыжая борода и не менее густые рыжие волосы – настоящий обмарсианившийся землянин, у него было крепкое тело и серая с синим униформа в стиле комбинезона, но затейливо усовершенствованного и усиленного закрепленными на нем гаджетами, защитными вставками и панелями. Ансамбль завершали крепкие черные ботинки. На его груди была стилизованная эмблема, видимо, обозначавшая организацию, к которой принадлежал человек: упрощенное изображение головы и торса странного на вид существа весьма зрелых лет, но при этом сохранившего силы и энергию, иными словами, человека на вершине власти и мудрости, руки его были сцеплены на уровне груди и держали рукоять меча.

Человек принес с собой дыхание холодного и сумасбродного зимнего марсианского воздуха. Он не демонстрировал ни малейшего раскаяния в связи с тем, что отправил Гэврила в опасный полет. Вместо этого усмехался, чуть ли не поздравляя себя.

– Тебе понравилось, как легко и мгновенно я тебя спас, малыш? Так действуют бессмертные. Трах-бах-бух – и ты спасен или убит, в зависимости от намерений!

Остальные новоприбывшие клиенты уже прошли внутрь, оставив временно Гэврила один на один с этим немного помешанным незнакомцем.

– Бессмертные? Это кто еще такие?

– Ну это только прозвище. Но какое точное! Мы – недавно созданный легион кощеев, преданных солдат королевы Евангелины – дай ей бог долгого царствования! Такая прекрасная королева. К тому же наш последний бастион против Массива!

Это занятное сообщение озадачило Гэврила. С таким же успехом кто-нибудь мог провозгласить свою преданность Елене Троянской и объявить о близком с ней знакомстве или королеве Софонисбе, абсолютно вымышленному персонажу, предъявленному миру в экстравагантной сказке «Войны в Демонленде», распространенной медиа в XXI веке.

Много столетий назад, когда Массив только начинал свое покорение Земли, у Дюрана Ле Массифа был, как писали во фрагментарных сообщениях, единственный враг и неколебимый противник, женщина по имени Евангелина, глава некой огромной организации, сведения о которой весьма расплывчаты. Многие документы были утрачены или преднамеренно уничтожены в последующие годы, а текущие подробности были туманными и обрывочными. Но рассказывалось, что Евангелине (каким-то образом в ходе ее загадочной жизни ей был дарован титул королевы) в конечном счете удалось бежать от Массива, возможно, с несколькими соратниками и персоналом, но можно сказать наверняка, что ее спутником был некий искусственный интеллект, названный Общительный Разум. Они смогли добраться до окраин Солнечной системы, Облака Оорта, где и осели втайне и уединении до того дня, когда появится спрос на их силу и услуги.

Гэврил скосил глаза на рыжеголового солдата.

– Королева Евангелина – всего лишь миф.

– Да неужели? Кто же тогда готовит батальон за батальоном бойцов на Европе, называясь ее именем? Я бы смирился с мнением, что организаторы, возможно, принадлежат какой-то группе, а сами просто хотят хорошо заработать на ее легенде. Но я в этом сомневаюсь. В особенности после того как пережил нажатие этой жуткой прыжковой кнопки. Когда ты нажмешь на эту кнопку, у тебя не останется сомнений в том, что королева Евангелина вполне себе реальна.

Человек постучал себя по виску толстым крупным указательным пальцем.

– Прыжковая кнопка?

– Это секретное оружие, которое обратит ход войны не в пользу Массива. Военная подготовка на Европе – это высокий класс. Специалисты муштруют солдат – штурмы, высадки, всякая военная херня. Да пока мы тут вдвоем стоим-разговариваем, я мог тебя убить семью способами, даже не напрягая ни одного мускула. А оружие, какое получает каждый кощей, – оно самое-самое. Правда, человечество уже давно освоило самые крутые приемы и оружие, чтобы победить Массива еще раньше, но всегда плоховало. Нет, ключ к победе – прыжковая кнопка. С нею мы неуязвимы!

– Но что она делает?

Солдат подмигнул ему, широко улыбнувшись.

– Не могу тебе сказать. Может, и без того уже наговорил тебе лишнего. Но ты, кажись, парень свойский. Если хочешь узнать побольше, сам должен записаться. Но ты поспеши. Как только численность воинов-кощеев достигнет критической массы, мы перенесем сражение прямо к дверям Массива. Ты ведь не хочешь пропустить всю заварушку и славу этой кампании, верно говорю?

Прежде чем Гэврил успел ответить, солдат похлопал его по спине и сказал:

– Хватит скалиться! Тут целая поляна пусек – заждались, когда их вспашут. Так мне, по крайней мере, сказали!

Направившись к следующей – внутренней – двери, человек, казалось, полностью выкинул Гэврила из головы. Гэврил окликнул его.

– Постойте! Как вас зовут?

– Солтхаус! Вардис Солтхаус! Гордый член армии кощеев королевы!

С этими словами он исчез за дверью.

Гэврил, не спеша обдумывая все услышанное, поставил лестницу. Потом отправился за шваброй и совком, а также за новыми лампочками. Ввернув их в люстру, Гэврил доложился своим профильным начальникам и получил еще бог знает сколько поручений: принести из бутика на улице дорогие конфеты и сигареты, запрошенные компанией богатых землян; помочь поставить на опоры вертел с насаженной на него двухсотфутовой свиньей в пропахшем сожженным деревом подвале, где готовят барбекю; отремонтировать насадку в джакузи на третьем этаже. Действовал он, как всегда, умело, но ему не хватало обычной его сосредоточенности, благодаря которой его работа всегда была безупречной.

В часы пик среди персонала и клиентов разошлись слухи об экстравагантных желаниях, хвастовстве, достижениях и требованиях, провозглашенных, заявленных и подтвержденных неким Вардисом Солтхаусом. Гэврил в тот вечер больше не сталкивался лицом к лицу с этим одержимым похотью солдатом, но всюду, где он оказывался, чтобы подобрать мусор, успокоить напуганных проституток, принести полотенце или смягчительные мази, Солтхаус опережал его на шаг или два.

Около двух часов ночи Клеора обратила внимание на некоторую недорасторопность Гэврила, не свойственную ему задумчивую вялость.

– Что случилось, Гэв? Что-то на любовном фронте? Если дамы относятся к тебе ненадлежащим образом...

– Нет, мадам, ничего такого. Наверное, я просто слишком уж задумался о своем будущем. И может быть, о будущем всех нас.

– Ты имеешь в виду слухи про Массива, который подбирается к тебе? Все мы в одной лодке. Но пока мы не столкнемся с быком нос к носу и не ухватим его за рога, нам приходится жить обычной нашей жизнью, действовать наилучшим образом. По крайней мере, так я понимаю жизнь.

Гэврил кивнул, но Клеора не была уверена, сумела ли она донести до Гэврила то, что хотела.

– Сходи-ка покорми в проулке голых котов. Короткий перерыв и немного свежего воздуха пойдут тебе на пользу.

Пока бродячие коты терлись о его ноги, кружа в полутьме вокруг своих блюдечек с H₂O₂, Гэврил поднял голову к ярким и многочисленным звездам. Никто, конечно, не мог увидеть мириады невыразимо далеких неотражающих тел Облака Оорта. Но Гэврилу показалось, что царство королевы Евангелины повисло над его головой, как меч.

* * *

Клеора перестала плакать только для того, чтобы прокричать:

– Нет, черт побери! Я тебя не отпущу.

Гэврил печально повесил голову, но ничего не сказал в ответ. Такое поведение оказалось единственным, вероятно, способом защиты, против которого Клеора была бессильна: его оскорбленная невиновность. Она бросилась на Гэврила и заключила его в жилистые марсианские объятия. От нее пахло туберозами с Большого Сирта, и этот запах заполонил его чувства.

– Ах, Гэврил, у меня такое чувство, будто ты только-только появился здесь! Ты помнишь? Этакий маленький опасливый недомерок. Это правда! Ты почти не мог протащить по ковру пескосос. И такой печальный! А теперь посмотри-ка на себя! Ты взрослый парень, сильный мужчина, умный и красивый, уверенный в себе и жаждущий себя проявить, оставить свой след. Ну почему это непременно должно было произойти! Почему тебе непременно нужно было вырасти? Почему все мы должны стариться?

– Но вы ничуть не стареете, Клеора. Вы такая же, какой были, когда я впервые появился здесь. Для меня вы всегда такая совершенная и замечательная.

Клеора отпрянула от Гэврила на длину руки.

– Не удивительно, что все девки прыгают к тебе в постель! Ты такой льстец.

– Нет, Клеора, вы знаете, что я не льстец по отношению к вам! Я говорю вам правду.

– А может быть, я и не возражала бы, если бы ты мне льстил. Ну хотя бы разик. Но это невозможно. Я заняла место твоей мертвой матери, а это начисто исключало какие-либо похотливые мысли и игры. Но одно я тебе скажу: когда ты вернешься сюда солдатом (я хочу сказать, если ты вернешься), я тебя так поимею, что у тебя голова пойдет кругом!

Гэврил почувствовал, как жаркий румянец затопил его щеки.

– Я вернусь, можете не сомневаться, Клеора. А тогда... тогда мы посмотрим.

– Когда корабль отправляется на Европу?

– Через три дня.

Клеора вскочила на ноги.

– Черт, времени почти в обрез, чтобы организовать прощальную вечеринку! Я немедленно закрываю «Страсти» до твоего отлета. И мне плевать, что скажут хозяева, пусть возьмут недополученную прибыль из моего кармана. Я хочу всем дать немножко отдохнуть, пусть погуляют на твоих про́водах. Ты почему все еще сидишь, малыш? Прежде всего мы должны сделать запас шампанского галлонов этак в тысячу.

* * *

По мере того как сине-зелено-красно-белый мрамор Марса сжимался в размерах на корабельных телеметрических экранах заднего вида, Гэврил все сильнее ощущал приток неизбежной грусти и осознания, вытеснявший из него все другие чувства. В окружении нескольких сотен незнакомых людей, мужчин и женщин, землян и марсиан, которые, как и он, решили, что не могут оставаться дома, а должны, если потребуется, положить собственные судьбы и тела, чтобы расстроить планы Массива, Гэврил размышлял о том, как же получилось, что он с такой легкостью и окончательностью расстался со своей прошлой безмятежной жизнью. Что было у него в голове? Только что у него была приятная жизнь, непыльная работа, а через минуту он подписался на незнамо какие тяготы и трудности, вызовы и терзания.

Но потом он вспомнил вопрос Вардиса Солтхауса: «Ты ведь не хочешь пропустить всю заварушку и славу этой кампании, верно говорю?»

Нет, этого он не хотел.

Когда корабль преодолел полпути до Европы, Гэврил обзавелся многочисленными новыми приятелями и обнаружил, что даже среди этих неопробованных и амбициозных салаг уже возникло чувство товарищества, которого ему так не хватало в мягких покоях дома Клеоры.

А в конце изнурительных недель и месяцев тренировок под алмазными куполами луны, покрытой замерзшим океаном, с висящим наверху Юпитером, похожим на большой глаз (иногда у него возникали сомнения, что он выдержит столь суровую муштру), дружба, закаленная пережитыми вместе трудностями, только стала еще прочнее.

А потом настал день, когда они все должны были пройти через медицинский купол, где им всем имплантировали прыжковую кнопку. Назначение этого устройства до самого последнего момента держалось в тайне. Очевидно, что вслед за установкой приставки в их мозги последует еще немалый объем тренировок, их последнее испытание.

Когда подошла очередь Гэврила, он проникся мыслью, что его ждет боль или потрясение. Но это самособирающееся устройство безболезненно инжектировалось в его черепную коробку и так же без боли после введения обосновалось в его голове.

И тогда прыжковая кнопка ожила, перед его мысленным взором появилось прекрасное женское лицо, и ее голос заполнил его внутреннее ухо.

– Привет, Гэврил. Это я – Вэнга. Мне так не хватало тебя.

3

Количество солнечного света, доходящего до Облака Оорта от главной звезды человечества, находящейся на удалении шестнадцати световых часов, было ничтожным, а потому обиталище Вэнги и Общительного Разума освещалось исключительно рядом искусственных ламп, получающих питание от надежного и емкого реактора нулевой энергии, расположенного в самом центре резиденции. Вэнге очень не хватало естественного солнечного света (она подозревала, что слегка страдает сезонным аффективным расстройством), не говоря уже о том, что тоскует от утраты зеленых приятных глазу холмов Земли, а потому она нередко совершала прыжок во временну́ю шкалу (обычно в сдвинутый назад континуум, предшествовавший полному покорению планеты Дюраном Ле Массифом), где она могла просто лежать целые дни на берегу, загорать и получать столько витамина D, сколько был готов принять ее организм. Все эти радости она, конечно, теряла, когда совершала обратный прыжок в свой унылый дворец.

Но такие невинные, беззаботные временны́е шкалы, не оскверненные Массивом, становились все дальше и дальше, если говорить в терминах квантово-пространственных бренностей, и требовали больше, чем прежде, часов внимательного поиска и триангуляции посредством призрак-обнаружения. Это явление было, конечно, символическим и свидетельствовало о фатальной болезни, которая настигала все усилия Вэнги.

Будучи инвариантными во всех континуумах и соединенными в сеть интеллектуальной координации, бессчетные аватары Дюрана Ле Массифа (рожденные, обратите внимание, естественным путем, по одной на каждую временну́ю шкалу, ничуть не похожие на миллиарды его роботов, каждый из которых был смертельно опасен, как акула) были способны осуществить захват тел почти во всех временны́х шкалах, за которыми Вэнга могла вести наблюдение. Став доминантной жизнеформой в мультивселенной, они обезличивали все новые и новые альтернативные направления, вытесняя сестринские «я» самой Вэнги.

Массив невероятным образом посягал на бесконечность – или по крайней мере на тот полезный ее сегмент, в котором обитала Вэнга, – захватывал бесконечный пучок временны́х шкал и сжимал до размеров бутылочного горлышка, через которое мог пролезть только сам Массив. Казалось, то, что один человек может таким радикальным образом воздействовать на мультивселенную, противоречит здравому смыслу. Но его казавшиеся неостановимыми успехи объяснялись тем, что он действовал одновременно на всех нитях. В отличие от Вэнги, которой приходилось действовать на исключительный и последовательный манер (да, другие из ее собственных аватар подражали действиям Вэнги-Прайм, но не в том универсальном и координированном ключе, как у Ле Массифа), Массив присутствовал повсюду одновременно, а потому его действия не столько рассеивались по мультивселенной, сколько возникали секунда за секундой и вездесущно, как нарушение состояния в какой-нибудь игре Жизни клеточного автомата.

И все это имело дестимулирующие последствия.

Впервые в ее жизни число призраков, к которым Вэнга имела доступ, начало уменьшаться. Когда-то, когда она была младенцем, когда училась ходить, на нее обрушивались, ее подавляли тучи призраков, все итерации ее потенциальных жизней требовали ее внимания. С какой ностальгией и теплом оглядывалась она теперь на те времена, когда запеленутая, в подгузниках, уложенная в люльку в холодном жилом трейлере, она боролась со своими бесчисленными сестринскими «я». (Незадачливые Стив и Бекки, ее первые приемные родители, ее первые жертвы – как редко вспоминала она их теперь.) Сегодня она радостно приветствовала бы общество этих когда-то пугавших ее аватар. Но напротив, концентрические раковины призраков, су́дьбы которых Вэнга могла предугадывать на магическом кристалле, пустели с каждым днем, лишая ее альтернативной мудрости, альтернативных потенциалов.

Однако с ней на непредсказуемо длительное время оставался ее особый комплект призраков.

Совет девяти.

Совет этот более не имел возможности скрываться от вездесущности Вэнги (объяснялось ли это тем, что Совет в сжимающемся космосе было проще обнаружить, или тем, что способности усовершенствовались, или и тем и другим?), и Вэнга могла его собирать по своему желанию.

И сейчас ей требовался их совет. И потому она и вызвала их.

Выуживая каждого члена Совета из глубин творения, она развлекала себя воспоминаниями об отце, который часто цитировал Шекспира, характеризуя способности и поступки Вэнги. Вивек Кочар, образованный и чувствительный эрудит, каким он был, явно считал, что только слова поэта, бессмертный масштаб личности барда может воздать должное непререкаемому совершенству его дочери. А потому он часто цитировал строки знаменитого диалога для описания гаданий Вэнги на магическом кристалле.

Со всей своей природной невозмутимостью, несокрушимой даже в присутствии уникальной дочери, Кочар мог произнести:

Эти девять духов-призраков, конечно, явились, всплыли в своих отдельных окнах: три пожилых Вэнги, три зрелых лет, три все такие же юные. У всех были прежние ничем не выделяющиеся глуповатые лица, резко контрастирующие с красотой Вэнги-Прайм. Вэнга отметила, что вид у них был не блестящий, настроение паршивое, они уже не могли демонстрировать прежнее превосходство и хладнокровие.

– Добро пожаловать, сестры. Мне наверняка не нужно предупреждать вас о тех трудностях, которые стоят перед нами сейчас, когда мы пытаемся обуздать Массива. Его разорительные действия ширятся. Но и моя стратегия кощеев не стоит на месте. Благодаря громадной процессинговой мощности Общительного Разума, я предполагаю, что смогу в конечном счете выставить в онлайн не менее десяти миллионов воинов с прыжковой кнопкой в моей исходной временно́й шкале. Конечно, одновременно с этим будут задействованы параллельные силы в других континуумах. Все упирается только в то, что у нас не хватает времени, чтобы обучить такую прорву солдат. Но кроме базы на Европе, я открыла станции и на нескольких других лунах. Если эти силы сумеют уничтожить достаточное число временны́х шкал Массива, то мы сможем подойти к точке невозврата, и тогда уже в атаку двинемся мы. Такова, по крайней мере, моя стратегия. А теперь я бы хотела выслушать ваше мнение об этой кампании.

Одна из седоволосых Вэнг сказала:

– Дочка, это бесполезно. Мы никак не сможем выиграть. Таково мое мнение. Продолжай отступать в твои более молодые, бесконфликтные временны́е шкалы, где Дюран Ле Массиф еще не сформировался, и наслаждайся практически бесконечной жизнью на такой манер.

Потом заговорила Вэнга средних лет.

– Да, рассматривай более масштабную реальность. Массив существует только в человекоцентричных временны́х шкалах, и он заселяет много шкал, в которых нет Вэнг и в которые мы, естественно, не имеем доступа. Но в конечной мультивселенной есть также и бесконечные нити, где совсем нет людей. Эти места ему недоступны, и они продолжают процветать, оставляя всем надежду на будущее. В более крупном масштабе выживания всей мультивселенной, всего разнообразия живых существ, все наши усилия будут не только тщетными, но и нецелесообразными.

Вэнга ударила кулаком по подлокотнику своего кресла и выкрикнула:

– Нет, я не получу никакого утешения, воображая себе кучу процветающих миров, которые никогда не смогу посетить! Я хочу оставить в целости и сохранности свою прежнюю империю призраков, которая предоставит мне безграничные возможности выбора и жизней. Я не хочу никакой монокультуры Дюрана Ле Массифа. Мне нужны множество моих призраков и все то разнообразие, которое из этого вытекает.

Наконец заговорила одна из юных Вэнг:

– Ты с ним связывалась в последнее время? Достучись до него. Открой линию связи. Я так всегда поступаю, когда у меня разногласия с кем-нибудь из ровесников. Может быть, выяснится, что ему достаточно того, что он уже достиг, и он готов отказаться от дальнейшего расширения.

– Очень в этом сомневаюсь. Но когда мы закончим наш разговор, я попробую. Что-нибудь еще?

– Позволь мне предложить тебе, – сказала еще одна из пожилых, – изучить сначала природу мультивселенной, а потом уже совершать необратимые действия. Твоя программа кощеев настораживает. Развязать руки такому количеству не-Вэнг, обладающих твоими способностями? Куда это может привести в экзистенциальном плане?

– Я наделяю моих солдат лишь ограниченной долей моих возможностей! Поверьте мне, я все это досконально продумала. Что касается увеличения моих знаний – да мне же сейчас двадцать тысяч субъективных лет! Я все это время только и занималась тем, что изучала мультивселенную. Да, конечно, мне пришлось для начала аккумулировать огромные материальные богатства и силы, и это по-своему было забавно. И у меня было несколько занятных встреч с этим негодяем. Но по существу, я ничего не делала, только общалась с призраками вроде вас. Меня иногда тошнит видеть собственное лицо, снова и снова созерцать эти миллионы знакомых движений, кроме которых я, кажется, ничего и не умею совершать, мой прискорбно ограниченный круг действий – да я от всего этого готова покончить с собой! Это решит кучу проблем, верно? Но что может случиться потом? Когда я покидаю ту или иную временну́ю шкалу, она уничтожается. Не будет ли моя смерть означать и уничтожение всей вселенной? Неужели я такая центральная фигура, такая важная? Может быть, мне стоит просто бросить монетку? Так или иначе, меня уже не будет, и я не смогу увидеть, что происходит.

Женщины в окнах для призраков все сразу зашумели, подняли крик, принялись ее убеждать, отговаривать и протестовать, пока Вэнга не вскрикнула:

– Хватит!

После этого они умолкли.

– От вас больше никакой пользы. Я настолько далеко ушла вперед от вас, что вы мне кажетесь муравьями с моей горной вершины. Не могу поверить, что когда-то я смотрела на вас снизу вверх, а от вашей мудрости у меня мурашки бежали по коже. Теперь вы можете идти. Это наша последняя встреча. Больше я вас никогда не вызову!

Короткий хор возражений был пресечен изгнанием Совета девяти. Скатертью дорога!

Ее отец сказал бы, вдруг поняла Вэнга, что она, как Просперо, топит свои книги по магии. Но происходило нечто большее. Она избавлялась от цепи с ядром на щиколотке! Ничто не должно мешать ее воле и плану.

Встав со своего места в большой комнате, умные стены которой могли повторить любое изображение с убедительной точности (недавно они демонстрировали приятные глазу картины: солнечные виды вылизанного имения на Карибах, где она когда-то жила), Вэнга решила посетить Общительный Разум, единственного ее товарища и собеседника на станции. К этой всеслышащей сущности можно было обращаться из любого угла станции, но Вэнга ощущала что-то вроде суеверного утешения, находясь во время разговора с ним в том же помещении, где физически находился Разум.

Сырьем для создания большой и хорошо оснащенной станции, скрывавшейся среди дрейфующей неразберихи Облака Оорта, послужили эти самые дрейфующие планетезимали. Вэнгу в ее паломничестве на край Солнечной системы сопровождала большая команда людей и машин, эта же команда, не разгибая спин, работала в течение многих месяцев над завершением ее последней цитадели. А потом она отпустила всех ставших ненужными сотрудников, поскольку ее новое жилище было построено на принципах самообеспечения и автоматического устранения неисправностей, отправила их назад на Марс и другие безопасные области обитания. Или, точнее, она мгновенно совершила прыжок в идентичную временну́ю шкалу, где эти незначительные проблемы были уже устранены, потому что она горела от нетерпения поскорее закончить с реальной загрузкой кораблей и фальшивыми прощаниями.

Один одинокий космический корабль «Контрфактивная королева» оставался в доке на тот случай, если он ей понадобится. Вэнга воображала тот день, когда она вернется победительницей во внутреннюю Солнечную систему, навсегда освобожденную от Массива.

Передвигаясь по гулкому лабиринту коридоров и жилых пространств, лабораторий и мини-фабрик, кухонь, ванных, кладовок, продовольственных складов, Вэнга добралась до комнаты, в которой «жил» ее искусственный двойник.

Примитивный мозг Вэнги, задуманный в ее кэвэкашный период, состоял из чистого кремния. Новый мозг изготовили из более сложных субстратов, в этом своем энном поколении он представлял собой модель невероятных способностей и искушенности. Хотя эмуляция ее уникального разума никогда не достигала полного подобия в чувственной области, никогда не могла воспроизвести «душу» или истинную волю (по крайней мере, таким было давнее впечатление Вэнги, подтвержденное к тому же нанятыми ею многочисленными киберспециалистами), это нейроморфное творение в остальном удовлетворяло все ее мечты. Только на одном испытании случился провал: Общительный Разум, как и сама Вэнга, всегда оставался в центре своего внимания, когда речь шла о предсказании будущего. Диапазон его видения был ограничен тем, с чем у него существовала квантовая связь, а не со случайными, отдаленными, неродственными вещами, людьми, перспективами. А потому никаких полезных окон в святилище Массива у нее не было. Впрочем, подобное всезнание могло оказаться в большей степени деструктивным, чем полезным, предлагая целую связку противоречивой информации.

Но то, что мог сделать Общительный Разум, поражало.

Как и она, он мог видеть всех призрачных аналогов себя самого, раскиданных по всей мультивселенной.

Он мог, как и она, совершить прыжок из любого места в один из своих ближайших приграничных аналогов (такое движение тоже было повсеместно деструктивным, и в ходе первых попыток Вэнга непременно привязывала себя к Общительному Разуму, чтобы не исчезнуть вместе с этой временно́й шкалой. Теперь, когда способности Разума на этом поприще были подтверждены, Вэнга ввела в его ядро запрет на прыжки из континуумов без ее разрешения).

Не имевшие себе равных процессоры Разума могли связываться с призраками и анализировать то, что те видят, быстрее и точнее, чем она.

И самое главное, Разум мог бесконечно множить себя в наноинъекциях, которые стали прыжковыми кнопками.

Каждая прыжковая кнопка была фрагментом Общительного Разума и находилась в постоянном контакте с оригиналом посредством субпланковских сверхсветовых каналов. Будучи интегрирована в человеческий мозг, прыжковая кнопка устанавливала связь с этой машиной и возможностями Вэнги, ограничивала воздействие Вэнги данным человеком-хозяином.

Конечно, каждый человеческий хозяин, имеющий такую связь, в любом прыжке сохранял также и связь с Разумом.

Открыв дверь в помещение, где находился Общительный Разум, Вэнга увидела простую, пустую, серую стену, за которой и находилась вся схема. Кроме скромного экрана, в комнате и не было ничего.

Экран ожил, когда появилась Вэнга, поприветствовал ее изображением ее лица.

От этого она всегда чувствовала себя Злой Королевой, задающей вопросы ее Волшебному Зеркальцу из сказки про Белоснежку, и никогда не отказывала себе в мгновении удовольствия.

– Добро пожаловать, Вэнга. Как прошел разговор с Советом?

– Не прикидывайся. Ты слышал каждое слово, произнесенное этими идиотками. Мы с ними теперь расстались.

– Да, вероятно. Наконец-то только ты да я.

– Ты да я. И еще бесконечность. Нам еще нужно уничтожить Массифа! Ты не сталкивался с непредвиденными глюками с прыжковыми кнопками?

– Ни разу. Интерфейс бесперебойный и мгновенный.

– Отлично. Нам осталось только ускорить темпы рекрутирования и подготовки. Когда, по-твоему, мы сможем высадиться на Земле?

– Приблизительно через девяносто три дня.

– Как же долго. Я хочу совершить прыжок на параллель, сдвинутую Большим взрывом, – она опережает нас на девяносто три дня, и тогда можно будет начать действовать прямо сейчас. Но с другой стороны, я хочу присутствовать во время всех земляных работ последнего этапа, на случай возникновений каких-либо проблем.

– Это мудро.

– Хорошо. Работай. – Вэнга повернулась было, собираясь уходить, но передумала. – Разум?

– Да.

– Я тебя люблю.

– И я тебя.

После этого Вэнга насладилась великолепной едой, отложив предполагавшийся звонок Дюрану Ле Массифу.

Линия связи с Массивом имела ограничение – действовала в режиме обычной скорости света. Он бы никогда не согласился на субпланковскую связь, поскольку это запутало бы его отношения с Вэнгой. А потому звонок Вэнги своему врагу доходил до Земли за шестнадцать с половиной часов, и ответ Массива ей возвращался с такой же скоростью. Ее нетерпеливый характер никогда не мог смириться с такой задержкой. А потому, послав первый аудиовизуальный вызов, она сделала прыжок в идеальную для ее нужд вселенную, где время на шестнадцать с половиной часов опережало время той вселенной, где она сейчас обитала, и ответ получила мгновенно. Она делала это каждый раз, когда ей нужно было связаться с Массивом, уничтожала множество временны́х шкал, как индуистская богиня Кали, а все ради того, чтобы не умирать от скуки и вести разговор как будто в реальном времени.

– Ле Массиф! Мне нужна минута твоего времени. У меня к тебе предложение.

Массив появился на экране Вэнги. Он, как и Вэнга, казалось, не стареет. Но если ее бессмертие проистекало благодаря пересадке ее разума в другие тела, которые были бесконечно моложе ее в соответственно замедленных временны́х шкалах, то его состояние было более экзистенциональным, частью его уникальной природы как единственного инвариантного существа мультивселенной. Согласно теории Вэнги, постоянный гомеостатический фидбек между всеми аватарами Массива породил его приверженность к неизменному платоническому архетипу, каким представлял себя сам Дюран.

Ухмылка на лице Дюрана Ле Массифа выдавала обман его щегольской красоты.

– Приветствую, Королева пустоты! Ты уже готова сдаться?

– Мысли о капитуляции никогда не приходили мне в голову, Дюран, в особенности еще и потому, что я побеждаю.

– Неужели? Когда твоя нога в последний раз ступала на Землю?

– Сегодня. Только то была Земля, которая пока тебе не принадлежит. Но ты не хуже меня знаешь, что по характеру того, как мы ведем игру теперь, это сражение до полного исчезновения одной из сторон, когда существовать сможет только один из нас. Но что, если мы оба сложим оружие и удовлетворимся тем, что у нас сейчас? Мы приблизительно поделили Солнечную систему пополам. Почему бы не остановиться на этом, а дальше распространять экспансию на звезды, когда поймем, как это делать? Каждый раз, когда мы и остальное человечество овладевает новой звездной системой, Массив получает в свое владение другую такую же. Что скажешь на это?

– Я скажу, зачем останавливаться на половине пирога, когда можно съесть его целиком?

– Ты не берешь в расчет мои новые силы – кощеев. Они не похожи ни на что, известное тебе, и они сломают тебе хребет.

– Пусть попробуют. Я вскоре увижу тебя в твоем холодном, темном, преследуемом призраками дворце, и ты будешь счастлива стать моей рабыней.

– Иди-ка ты сам знаешь куда, и пусть тебя оттрахает миллион твоих гребаных клонов – и чтобы все сразу!

На этом Вэнга оборвала связь.

Она выбрала нить, на которой Вивек Кочар сохранил все свои воспоминания обо всех ее прошлых визитах.

Она увидела в кровати древнего, бородатого человека на последней стадии рака. У него был вид безмятежно безутешного, добровольно обездоленного, если бывают такие парадоксальные условия.

– Баба́, я здесь, чтобы пожелать тебе выздоровления и попросить у тебя совета. Но сначала скажи, не хочешь ли ты составить мне компанию, когда я буду уходить? У меня такое чувство, что эта наша встреча может стать последней.

Ни страдания, ни радости на его лице, ни обвинений, ни извинений в его речи.

– Нет, Евангелина, это потерянное царство – моя судьба. Я смирился с ним. «Человек / Не властен в часе своего ухода / И сроке своего прихода в мир».

– Непроходимый дурак!

На лице Кочара появилась слабая улыбка.

– «Мы плакали, пришедши в мир / На это представление с шутами».

– Да бога ради оставь уже свою бесконечную, бесполезную, самовлюбленную эрудицию.

– «Больней, чем быть укушенным змеей, / Иметь неблагодарного ребенка!»^[14]

Последняя максима вызвала у Вэнги слабое чувство вины. Она была гораздо сильнее и компетентнее, чем этот беспомощный старый умник. Что ж, тогда она сыграет королеву, а не злобную дочь.

– Ты знаешь о моей стратегии кощеев. Ты больше не нашел в ней никаких недостатков?

– Только один. Сколько нитей мультивселенной ты уничтожила за свою жизнь? Наверно, не больше миллиона. И насколько нам известно, мультивселенная не очень при этом пострадала. Но что случится, когда миллионы и миллионы нитей будут обрываться твоими солдатами каждую минуту? Не образуются ли после этого дыры в ткани мультивселенной? Кто-то может сказать – нет, не образуются. В конечном счете ведь мультивселенная бесконечна. Вот только твои собственные теории выделяют некоторые временны́е шкалы как более критические, чем остальные. И это лежит в основе твоего плана уничтожения Массива. Не могут ли все эти обрывы привести к непредвиденным каскадным последствиям? Это нужно иметь в виду.

– Да, пожалуй. Но у меня что – есть другой выбор?

– Никакого. Разве что отказаться от этой затеи, от всех твоих амбиций, фантазий и стратегий и посмотреть, что из этого выйдет.

– Точно такую же стратегию поражения предлагали мне выбрать и мои старухи! Я ее не принимаю!

– Тогда продолжай в том же духе. Но я надеюсь, что ты не скажешь себе:

«О боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны»^[15].

– Прощай навсегда, старик. – Вэнга холодными губами оставила на лбу Кочара целомудренный поцелуй.

– Старик? Ну уж нет. Это ты выросла и стала такой черствой и старой. «Все вынес старый, тверд и несгибаем. Мы, юные, того не испытаем»^[16].

Выход Вэнги поставил последнюю точку в цитате Кочара и на всей этой временно́й шкале.

4

Это была не луна, а настоящий ад. Не иметь возможности снять боевой костюм, чтобы принять душ, или чтобы выпить и поесть, или прикоснуться к любовнице, или почувствовать ветер или дождь. Обходиться стимуляторами, нутрипастами и собственными переработанными отходами. Дышать едким воздухом. Щуриться от резкого лунного света, даже когда работают шлемовые фильтры. Единственное, что в твоих силах, это чуть-чуть приглушить в наушниках голоса других бойцов взвода. Спишь стоя в тени кратера за скалой в своем несгибаемом костюме, чтобы можно было, не теряя ни мгновения, по первому знаку броситься на противника. В древности жизнь солдата была объективно труднее: противостоять стихии, подхватывать инфекции, быть забрызганным кровью, внутренностями и мозгами твоих товарищей, есть вещи более отвратительные, чем нутрипаста, – крыс и насекомых. Но тогда в этих солдатских тяготах была какая-то первобытная, безыскусная спаянность, знакомая восприимчивость загнанного зверя, общее подспудное извечное сознание какого-нибудь гоминида на африканских саваннах, который смело с одним копьем и сломанной ногой идет навстречу дикой кошке.

И только две вещи делали сносным участие солдата в этой лунной кампании.

Во-первых, товарищи – все эти прекрасные, про́клятые, бесстрашные, злые на языки, бесконечно преданные кощеи отряда.

И во-вторых – альтернатива прыжковой кнопки, знание того, что у тебя есть возможность спасения в почти любой опасной ситуации. И конечно, наряду с этой спасительной практичностью кнопка давала еще и эмоциональную коммуникацию: возможность в любое время поговорить с королевой Евангелиной, мотиватором и генералом, волшебником и демоном, самой иконой стремления людей к победе.

Или если и не совсем напрямую с королевой (истинная личность контакта быстро устанавливалась после первого использования солдатом прыжковой кнопки), то с ее ближайшим родственником – Общительным Разумом.

И вот Гэврил (быстро привыкший к своему новому имени, сведенному к упрощенному обращению «Гэв», легко произносимому в пылу боя; потом к таким именам прирастали и другие, легко запоминающиеся прозвища-опознаватели: шутник, остроумец, башковитый, любовник, стоик, оружейник, стратег, деревенщина, берсерк или, как в его случае, – сирота) стоял плечом к плечу с Зохаром, Бадурой, Мемфисом, Хэддоном, Гриффардом, Зузаной, Тассо, Ройлин, Банитой, Дриззл, Джиргой и дюжиной других солдат: марсиан, землян, венусиан, астероидян, юпитероидян – все они собрались, чтобы дать отпор Массиву, гнать его и гнать в его гнездо, а там и вовсе прикончить.

Победы никто не гарантировал, даже не обещал. Гэврил, оказавшись в зоне боевых действий, видел не одно отступление, как и несколько нелегко давшихся и высоко ценимых наступлений. Сражение у Моря кризисов определенно стало для них полной жопой. Но потом случился прорыв «Острие меча» в лунные Апеннины, где они усыпали землю клонами Массива, как листьями в осеннем земном лесу. Представить себе всю картину было нелегко, по Солнечной системе распространилась общая кумулятивная оценка, составленная из отдельных событий на тысячах и тысячах мест боевых противостояний. Офицеры не очень охотно делились новостями и заключениями. И знания каждого отдельного бойца были ограничены состоянием дел на соседнем кратере и, возможно, выражением лиц клонов Массива, когда ты сражался с монстром врукопашную или видел его в снайперском прицеле своего оружия. Из таких ограниченных сведений простой солдат вроде Гэврила мог составить только самое общее представление о ходе военных действий даже после целого года сражений, всю ярость которых он прочувствовал собственной шкурой.

А королева Евангелина – Общительный Разум – была еще менее щедра на информацию, она была занята: без отдыха искала места и оптимальное время нажатия прыжковой кнопки для достижения целей на той или иной линии фронта.

Гэврил вспомнил, какая радость обуяла его, когда после получения импланта он услышал голос у себя в голове, сопровождаемый призрачным изображением прекрасного и знаменитого женского лица.

«Привет, Гэврил. Это я – Вэнга. Мне так не хватало тебя».

Гэврил в ответ сформировал слова у себя в мозгу: «Королева Евангелина? Вы на другом конце этой линии? Я даже не знаю, что сказать. Мне никто не говорил... Да, вы знаете, как меня зовут, это здорово. Но как вы можете говорить, что вам меня не хватало? Мы ведь никогда не встречались – разве нет?»

Гэврил попытался представить себе королеву Евангелину – как она, переодетая, идет по публичному дому Клеоры, выдавая себя за одну жрицу любви из древней арабской сказки, особу королевских кровей, спустившуюся с небес на землю, чтобы почувствовать, что такое жизнь низов.

«Мы встречались, Гэврил, но не в этой временно́й шкале. Это долгая история, возможно, мы сумеем поговорить об этом, когда будет какое-нибудь затишье. Но сначала мы должны научить тебя пользоваться твоими новыми возможностями».

«Королева Евангелина...»

«Просто Вэнга, Гэврил. Мы с тобой будем часто разговаривать, и не забывай, что краткость – это добродетель».

«Вэнга? Отлично. Вэнга, вы ведь сейчас разговариваете не только со мной, вы разговариваете и с многими другими солдатами?»

«Да, Гэврил. Ты очень проницательный».

«Но как такое возможно?»

«Я не сама смертная королева, Гэврил, мои возможности не так ограничены, как возможности ее человеческого мозга. Я – ее эмуляция, искусственное творение на аппаратной платформе. Я не разделяю с ней душу, даже воспоминаний с ней не разделяю. По крайней мере ее воспоминаний в виде внутренних записей пережитого. Способа воссоздать реальную королеву не существует, как бы ни старались ученые. Выясняется, что эта давняя мечта человечества – транскрибирование и дупликация такого полномасштабного разума – технически неосуществима. Я получила множество воспоминаний королевы в аудиовизуальной форме, а также записи ее устных историй, это словно просмотр-развлечение или запоминание текста. Я все это помню, но только как субститутивные происшествия. Я всего лишь первоклассное хранилище сведений о жизни настоящей королевы».

«Вот как».

«А теперь, когда я удовлетворила твое любопытство касательно моей личности и природы, позволь мне преподать тебе короткий урок о том, что такое прыжковая кнопка».

«Вы сказали что-то про „не на этой временно́й шкале“». Это должно означать, что вселенная состоит из множества временны́х шкал. Обычная мультивселенная, как давно уже предполагали ученые».

Голос Вэнги был как бальзам на его душу.

«До чего же ты умен, Гэврил! Многие из твоих соратников кощеев никак не могут принять эти концепции, хотя я и стараюсь им объяснить. Но ты все понял с полуслова! Ты станешь образцовым воином! Да, мультивселенная существует. Сейчас я тебе покажу. Вот ряд расходящихся континуумов, непосредственно соседствующих с твоей базовой линией».

Он словно рассматривал проекционный дисплей в видеоискателе своего шлема или общий план расширенной реальности. Мозг Гэврила поплыл от первоначального изумления, почти подавляющего строя призраков: его активные, шумливые аватары повсюду в мультивселенной, все слегка перемещенные обстоятельствами его «реального» статуса.

«Прыжковая кнопка, – продолжала Вэнга, – позволит тебе покинуть твою исходную нить и перепрыгнуть на другую, которую выберешь ты сам. Ты мгновенно начнешь жить новой жизнью, без малейшей задержки со всеми сопутствующими обстоятельствами. Прибыв на свою новую нить, ты ментально проявляешься в теле своей аватары и мгновенно разделяешь его воспоминания. Но ты становишься доминирующей фигурой, поскольку являешься агрессивной личностью, захватчиком. Процесс интеграции памяти поначалу будет затруднен (и, конечно, ситуация может быть более или менее затруднительной, что зависит от уровня расхождений), но вскоре ты освоишься».

Несколько минут Гэврил размышлял над своим богатством непомерного, подрывающего основы знания, и за это время Вэнга ни разу не поторопила его с реакцией. Наконец он сказал: «Это абсолютное оружие солдата. Враг прижимает меня к земле стрельбой, но я тут же совершаю прыжок во временну́ю шкалу, где в меня никто не стреляет. Оказавшись у непреодолимой пропасти, я перепрыгиваю в ту нить, где уже построен мост. Каждый солдат становится неуязвимым!»

«Почти так, но не совсем, Гэврил! Всегда существует опасность, что ты не успеешь прореагировать, не успеешь совершить прыжок. Смерть всегда подстерегает неудачников, невнимательных, как и любого солдата на протяжении всей истории. А потом еще существует опасность неудачного прыжка. В моей власти предложить тебе несколько – совсем немного – опций. Я не стану говорить тебе, что среди них есть какая-то одна, наилучшая, – окончательное решение и выбор остается за тобой. Человеческая воля и человеческая созидательность каждого солдата на поле боя должны превосходить мои. Королева Евангелина считает, что только раскрепощенный человеческий разум может противостоять программатическому натиску Массива. А я всего лишь искусственно созданная личность, не наделенная божественными человеческими способностями. А потому во время боя я предъявлю тебе почти бесконечную матрицу временны́х шкал, ты быстро оцениваешь их и делаешь выбор».

«Это по-прежнему звучит внушительно и неубиваемо!»

«Да, апгрейд огромный, твоя судьба в твоих руках. Но запомни вот что. Одновременно с тобой я общаюсь еще с миллионами твоих товарищей. Кроме того, я постоянно осуществляю краткосрочное прогнозирование твоих вариантов, чтобы исключить те из них, которые имеют высокую вероятность нежелательных результатов. Таким образом, я словно одновременно играю много миллионов трехмерных шахматных партий. Так что загрузка у меня может быть довольно высокой».

«Прогнозирование? И как же вы это делаете?»

«Ты наверняка знаешь теорию Большого взрыва. Каждый временно́й поток имеет мириады параллельных ему потоков дискретной продолжительности, которые двигаются вперед или назад, и все это объясняется случаями смещенного Большого взрыва в пространстве гипервремени».

«Ладно, я понял, пожалуйста, не надо больше основополагающих теорий. У меня уже голова начала болеть. Я готов поверить вам на слово. Значит, вы не только можете видеть все мои альтернативные жизни, но еще и прогнозировать возможные последствия моего выбора. Прекрасно. Я буду верить, что вы сделаете мне лучшее предложение из моего каталога».

«Именно это я и намерена сделать, Гэврил. Но ты прав, когда говоришь, что разговоры дадут тебе только приблизительное знакомство с возможностями, которые ты будешь иметь. Вот почему мы должны немедленно начать жесткую, но короткую тренировку. Следуй командам твоих новых офицеров».

Его внутренний диалог с убедительным образом Вэнги неожиданно прекратился, и внимание Гэврила обратилось наружу по знакомым векторам его обычных органов чувств. Он вдруг понял, что все еще находится в медицинском куполе и оператор только убрал инъекционный пистолет от его виска. Инъекция закончилась всего несколько секунд назад.

– Порядок, солдат, – сказал сержант. – А теперь мигом на тренировочный плац!

Поверхность Европы под алмазным куполом была выровнена и покрыта слоем искусственного пластичного дерна, на котором мирно стояло множество зданий, будто на каком-нибудь невинном земном игровом поле или учебном плацу и словно не замечая гигантский шар Юпитера с сердитым красным пятном омфала над ним.

Гэврил поспешил присоединиться к своим товарищам, тоже получившим инъекцию. У них на лицах было выражение ошарашенного освоения своих новых возможностей, и Гэврил подумал, что его лицо, наверное, мало чем отличается от этих лиц. В отличие от любого другого подобного солдатского собрания, которое вот-вот должны выстроить и поставить по команде «смирно», здесь царило нервное молчание.

К ним обратился сержант Брэш, европейское лицо которого потемнело от избытков меланина и после годов детства, проведенных на фотохимически активном Меркурии.

– Ну пехота, я полагаю, вам понравится это оружие, когда вы его хорошенько освоите. «Каннибал-Тесак, двенадцатая модель». Вы все знаете, что он способен производить сто выстрелов в секунду кассетными боеприпасами из прессованной материи, такой выстрел превращает человека в гамбургер. Этот «Каннибал» полностью оснащен, заряжен и готов к бою.

Сержант продемонстрировал действие оружия, произведя один выстрел в дерн, – зеленый ковер разлетелся в клочья, а в каменистой поверхности под ним появились выбоины.

– Один выстрел – солдата нет. Я буду брать на прицел вас всех по очереди и считать до десяти, после чего нажму на спусковой крючок «Каннибала». Чтобы избежать смерти, вы должны будете воспользоваться прыжковой кнопкой. Я знаю, мы уже вложили немало времени и средств в вашу подготовку, и если вы умрете, то все это уйдет коту под хвост. Но если вы не освоите прыжковую технику, то никакой пользы от вас для кощеев не будет. Да, это слишком сурово, согласен, но все вы поступили к нам добровольно. Итак, кто первый?

В голове Гэврила снова появилась Вэнга.

«Хочешь попробовать, Гэврил? Я уверена, у тебя получится. Ты самородок. Тебе будет нужно всего лишь всем существом сосредоточиться на прыжке. Ослабить старые привязанности, почувствовать притяжение твоей новой судьбы, а потом броситься в нее! С каждым разом это будет даваться тебе все легче. И я, конечно, буду тебе помогать. Королева Евангелина тоже именно так обучилась прыжкам. Она была в шаге от гибели, и единственным ее спасением был прыжок через измерения!»

Гэврил был польщен тем, что Вэнга обращается к нему таким духоподъемным образом (хотя он подозревал, что все остальные солдаты тоже слышат такие же воодушевляющие слова), и это придало ему мужества.

– Я пойду первым, сержант.

Его друзья-пехотинцы посмотрели на Гэврила, и выражения на их лицах были разные: одобрительные, ревнивые, сочувственные, пренебрежительные.

– Гэврил, молоток. Удачи тебе. Встретимся на другой стороне «сейчас».

Брэш навел свое оружие на Гэврила, и остальные солдаты отошли подальше, оставив его одного в кругу потенциального уничтожения. Гэврил закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться на презентации Вэнги.

– Десять...

Правдоподобная связка временны́х шкал образовалась в голове Гэврила. Он видел, что спасается благодаря механической неполадке в оружии. Он видел, что спасается благодаря микрометеориту, который пронзил купол и убил Брэша. Он видел, что спасается благодаря мгновенному инфаркту, поражающему Брэша. Он видел, что спасается благодаря неожиданному появлению карстовой воронки у него под ногами. Он видел... видел... видел...

– ...семь... шесть...

«Выбирай поскорее, Гэврил», – посоветовала ему Вэнга.

Ни один из этих вариантов не казался Гэврилу оптимальным. И вдруг его осенило.

«Вэнга, покажите мне поток, куда весь взвод уже перенесся после испытания».

«Очень умно, Гэврил. Пожалуйста».

– ...два... один... ноль!

Гэврил сотворил сжатый кулак из своей души, превратил своей разум в сжатую пружину, свое сердце в сверхновую звезду на грани сотворения гравитационных уз, а потом оттолкнулся от всего этого в реактивном наружном прыжке.

Он открыл глаза.

Сержант Брэш разглядывал автомат «Каннибал», держа его в руках так, словно тот превратился в змею, которая укусила его.

– Двадцать кассетных отказов в ряд, черт его побери! Я и представить себе не мог, что такие штуки случаются. Оттрахайте меня ржавой кочергой! Дастер, тебя так трясло, что я подумал, тебя и вправду унесло.

Дастер, худенькая молодая рыжеволосая женщина с татуировкой Храма человеческого потенциала на лбу, распрямилась и отреагировала нервной улыбкой.

– Ну уж нет, сержант, я просто разминала ноги для прыжка во времени, прежде чем развернется большая пружина!

– Порядок. Все свободны!

Пехотинцы в приподнятом настроении побрели прочь со смехом и взаимными поздравлениями по поводу их успешного обряда перехода. Но Гэврил, пребывавший в недоумении, отстал от остальных, чтобы поговорить с Вэнгой.

– Похоже, они все думают, что совершили прыжки в эту временну́ю шкалу. Но ведь это я всех их доставил сюда, разве нет?

– В некотором смысле да. А в некотором смысле – нет. Их воспоминания так же точны, как и твои. Им всем пришлось совершить успешную попытку под прицелом пулемета, чтобы оказаться здесь, они перешли во временну́ю шкалу, которая проявляла кумулятивные свидетельства их индивидуальных усилий.

– Значит, они не помнят ту временную шкалу, в которой я пошел первым и спас их всех?

– Нет, Гэврил, только ты сохраняешь воспоминания со своей точки отсчета. Но если бы ты и еще кто-то прыгнули одновременно с одной начальной точки в одну и ту же точку назначения, то у вас обоих были бы одинаковые воспоминания.

– А вы можете координировать такие прыжки двух человек с прыжковыми кнопками?

– Да. А сама королева Евангелина может брать с собой других, у кого нет кнопок. Она доставляет их в тот же континуум, куда прибывает сама.

– А координировать трех, четырех, пятерых?

– И это возможно. Только каждый участник должен сделать тот же выбор, что и остальные. А условия боя могут затруднить такую координацию.

– Так что после каждого прыжка я оказываюсь среди незнакомых людей, которые не знают ни меня, ни мою историю?

– Не обязательно. Если бы ты выбрал один из тех путей, которые я тебе указала, более похожий на тот, на котором ты находишься, то все запомнили бы, что ты был первым и так далее.

Гэврил медленно покачал своей тяжелой головой.

– Это уже перебор. Как бы там ни было, я думаю, что эта новая способность ой как пригодится.

Гэврил двинулся было в свою казарму, но остановился.

– Послушайте, Вэнга, а почему я не могу использовать мою прыжковую кнопку, чтобы улизнуть куда-нибудь в рай и забыть всю эту грязную войну?

– Можешь. Но я не верю, что ты это сделаешь. Во-первых, ты дал обязательство, потому что хочешь спасти человечество. Ведь твои намерения не изменились, верно?

Гэврил еще раз вспомнил, какое впечатление на него произвел Вардис Солтхаус и его баснословные заявления о славе, которая его ждет.

– Не изменились.

– Во-вторых, тебе следует понять, что эта война ведется уже почти во всех временны́х шкалах и райских кущ уже нигде не осталось.

– Вот как.

– И наконец, если ты или какой-нибудь другой солдат совершит что-либо подобное, то в моей программе заложено наказание за такой поступок. Сразу после дезертирства я навязываю тебе принудительный прыжок в мир, где царит сущий ад, после чего связь между нами обрывается, и ты остаешься там навсегда.

– Сущий ад?

– Хочешь заглянуть краем глаза?

– Нет, в этом нет необходимости. Я готов надавать кому-нибудь из Массивов по жопе.

– И я тоже, Гэврил. Вместе мы выиграем эту войну для нашей королевы, и неважно, сколько времени на это уйдет.

5

Зохар, Бадура, Мемфис, Хэддон, Гриффард, Зузана, Тассо, Ройлин, Банита, Дриззл, Джирга, Дастер... Гэврил с трудом запоминал их лица, их голоса, шутки, которыми они делились, прорву поверженных ими врагов, жестокие, тяжелые, зубодробительные потери, что они понесли, дедовщину во время курса боевой подготовки, ночи, которые они провели, выпуская пар в солдатском бордельном куполе, совещания на поле боя, потные головы, склоненные друг к другу, или шахматная доска лиц на твоем информационном дисплее, стратегии сбережения и тактики. Столько времени прошло, и никого из первоначального состава взвода не осталось, они исчезли в коридорах мультивселенной, как и множество клубов дыма, или расплавленных снежных сугробов, или ужаленных морозом, унесенных ветром цветов с опавшими лепестками.

Они не обязательно были мертвы. Просто исчезли из временно́й шкалы Гэврила. Существовали, вероятно, где-то в других местах космоса с его бесконечными нитями, но были недоступны ему без невероятно трудного и времязатратного поиска, в котором Вэнга наверняка ему откажет. Они были разделены их выбором разных полей боя.

«Извини, Гэврил у нас нет ни одной минуты на поиски ветвей, где в полном здравии существует твой взвод. Ты же знаешь, война продолжается».

Он это прекрасно знал. Война всегда продолжалась. Война была повсюду. Она вытеснила из его жизни все иные мотивы к существованию, и сами основы войны стали какими-то призрачными. Она была самодостаточной, самодвижущейся, единственным когда-либо изобретенным вечным двигателем. Королева Евангелина против Дюрана Ле Массифа, Массива. Борьба за контроль над мультивселенной. Кто побеждал в войне, каков был счет побед и поражений, могла ли одна из сторон одержать окончательную победу – все это перестало иметь значение. Какое-то значение имели только бесчисленные убийства и прыжки, чтобы продолжать убийства.

Гэврил знал, что все его товарищи-солдаты, какие-либо стандарты его юности, даже якоря его зрелости стали для него недоступны.

Война мало-помалу сожрала все это.

Один за другим, парами, тройками – все они терялись в Самотеке.

Так это называлось у кощеев. Самотек.

(Гражданские не знали про Самотек. Их зашоренные жизни были чудесами стабильности и линейности. Но в глазах кощеев эти неколебимые жизни тоже были довольно нереальными. Картонные вырезки, которые служили двухмерным задним планом для похождений кощеев.)

Самотек формировался под воздействием накопленной преобразующей массы экзистенциального отстранения множеством прыжков, как крупных, так и малых, каждый из которых совершался из лучших намерений: спасения собственной жизни. Или жизни товарища. Или просто чтобы выровнять кочковатую площадку солдатской жизни, приобрести некую метаболическую энергию, избежать жажды в пустыне, наполнить свой живот в диких местах или даже в спешке и нетерпении освободиться от камушка, попавшего в ботинок.

Ты совершал прыжки. Чтобы получить то, чего хотел или в чем нуждался.

Или думал, что хотел или нуждался.

Или чтобы получить то, что Вэнга советовала принять как необходимое или желательное.

И с каждым прыжком в альтернативную реальность возникали различия, потому что для чего в самом деле кто-то станет совершать прыжок куда-либо, где ты увидишь все то же, что и на своей стартовой площадке, во временну́ю шкалу, в которой не будет каких-либо значительных или имеющих последствия изменений? Какой в этом будет смысл? Ты совершал прыжок, чтобы заполучить то, что отсутствовало на твоей нынешней шкале.

Эти непреднамеренные, но неизбежные, порожденные прыжком различия, имеющие целью достижение более высоких целей, могли быть крохотными, невидимыми, кажущимися незначительными. Или внешне пустяшные микроперемены. Форменная фуражка другого цвета, ясное небо, мгновенно затягивающееся тучами, появившееся вдруг в твоей голове знание нового языка, шрам у тебя на щеке, которого прежде никогда не было. В массе своей эти микроперемены и изменения более высокого порядка становились источниками серьезных трансмутаций и очарований, словно Злая Королева махнула своей волшебной палочкой и превратила тебя в лягушку.

Поначалу ты мог ничего и не заметить. Ты не увидел никаких отличий. Да, конечно, каждый прыжок сопровождался физическими изменениями. Но ты привыкал к этому. Какое оно могло иметь значение, если сам ты, самая твоя внутренная суть оставались без изменений?

Но спустя какое-то время все дополнительные хранящиеся воспоминания твоей аватары хозяина тоже оказывали свое воздействие, и ты уже переставал быть самим собой. По меньшей мере переставал быть тем своим «я», которое сидело невинно и ничего не ведая в военной медицинской лаборатории и получало в мозг инъекцию от Вэнги.

Самотек был неизбежен и имел только одно направление: всегда вперед, всегда в зоны ускоренного отчуждения. Человек может попытаться пройти по своим следам (хотя опять же, кто захочет возвращаться ровно к тому самому нежелательному инциденту, который и стал триггером этого прыжка?), но ты не мог это сделать. Потому что твоя исходная вселенная была теперь мертва. Обнулена тем самым твоим прыжком.

Гэврил вспомнил, когда он впервые познакомился с реальностью того, какие последствия мог вызывать каждый прыжок. Он застрял в одиночестве, без своих дружков, на одном астероиде, а высокоэнергетические лучи пронзали пространство, все ближе подбираясь к его позиции. Неровность камней и холод вакуума начали проникать сквозь его костюм. Корабль Массива был уже рядом и начинал прицеливаться, и подкладка его костюма пропитывалась по́том быстрее, чем специальные устройства успевали его отводить. Он пробежался по списку своих возможностей, но никаких хороших посадочных площадок для прыжка не нашел.

– Вэнга, ты позволишь мне уйти во времени вперед или назад, не меняя локации? Мне нужно уйти от этих кораблей либо до их прихода, либо после ухода.

Голос близкого сотоварища, который он слышал десять тысяч раз за прошедшие годы, эхом разносился внутри его черепной коробки, но не с той невозмутимой уверенностью, что прежде. В речи Общительного Разума, казалось, появилась какая-то дрожь, сомнение, даже раздражение, словно искусственный интеллект спустя столько лет (десятилетий? веков? тысячелетий?) стал подвержен эмоциям.

– Извини, Гэврил, но ты ведь знаешь, что королева Евангелина запретила кощеям путешествия во времени. Ты должен перемещаться внутри в пределах двух параллельных временны́х потоков, которые были производными одного Большого взрыва. Временны́ми потоками, сдвинутыми во времени, можно пользоваться только как источниками информации, но совершать на них прыжки запрещено. Если кощеи будут разбросаны по разным эрам, то координировать войну станет невозможно.

– О черт! Тогда перебрось меня на шкалу, где мой взвод поднимается по склону холма, чтобы спасти меня. Я вижу, что по твоим расчетам мы понесем потери, а я пытался их избежать. Но другого хорошего выбора у меня нет.

– Как скажешь, Гэврил.

Когда Гэврил услышал неожиданные, до того не существовавшие каналы общения его друзей, которые твердили ему, чтобы он держался, что они вот-вот подойдут, он совершил прыжок и бросился в их сторону, время от времени останавливаясь на своем неровном пути, чтобы выпустить бесполезный заряд энергии в небеса, в сторону кораблей Массива.

Черт бы подрал этих монстров! Даже после стольких лет войны армия клонов Массива оставалась непобедимой. Злобные, хорошо вооруженные, заряженные энергией, наделяющей их сверхчеловеческими способностями, не отягощенные никакими моральными соображениями, они сплошным потоком появлялись из инкубаторов быстрее, чем их находила смерть, и их роящиеся ряды вел вперед сверхчеловеческий гений Дюрана Ле Массифа, управлявшего ими посредством единой сети. Если бы не преимущества, которые давали кощеям их прыжковые кнопки, они давно были бы уничтожены, а потом и остальное человечество повторило бы их судьбу. И в такой ситуации война была в лучшем случае безнадежным тупиком. Вся их смертельная борьба добилась всего лишь бесконечного продолжения статус-кво глазами того, под чьим управлением находятся те или иные территории Солнечной системы.

Товарищи Гэврила подготовили к стрельбе портативную пушку, с помощью которой уже удалось уничтожить бо́льшую часть кораблей Массива и рассеять остатки – противник, видимо, решил, что захват бесполезного астероида обойдется им слишком дорогой ценой.

Гэврил неловко обнял своих спасителей, потом с грустью оглядел их, отметил, кого уже нет с ними.

– Кто это? – спросил он, увидев под разбитым шлемом незнакомое, подзамороженное вакуумом лицо: изящные женские черты, в данный момент искалеченные, но не до неузнаваемости.

– Да ты что, парень? – сказал невысокий солдат по имени Оттер, голос у него был знакомый, и Гэврил сразу же вспомнил фирменный подозрительный прищур Оттера. – Я знаю, что ей досталось, но ты должен узнать Наездницу.

Гэврил впервые слышал это имя, и уж конечно его не носил ни один из его товарищей по взводу. Неужели множество повторных имен – следствие его многочисленных прыжков – вызвали у него своего рода амнезию? Неужели его мозг деградирует? Нет, быстрая проверка показала, что все его способности и память работают отлично. Он помнил всех других солдат, собравшихся вокруг тела. Единственным ответом был такой: хотя он и просил у Вэнги, чтобы по возможности различия между местом посадки и местом старта были минимальны, она, вероятно, выбрала для него несколько иной континуум.

Гэврил изобразил узнавание.

– Да, конечно. Не обращайте внимания, я еще не пришел в себя после прыжка. Ну что, упакуем пушку и возвращаемся в корабль?

По пути Гэврил спросил Вэнгу:

– Как получилось, что ты не смогла меня вернуть в стопроцентно знакомый мне круг моих боевых товарищей?

– Извини, но все те временны́е шкалы больше недоступны.

– Это почему?

– Когда ты покидаешь каждую из них, они переживают коллапс изменения состояния. Тотальное исчезновение каждой нити. Я думала, ты знаешь, что происходит при каждом твоем прыжке.

– Я... я ничего не знал! Хочешь сказать, что, покидая ту или иную временну́ю шкалу, я ее разрушаю?

– Это известно как Гейзенбергова точка невозврата ложновакуумного разложения.

– Боже, мне все равно, как она называется! Значит, все мы, все кощеи, просверливаемся через мультивселенную, как термиты.

– Как оно и должно быть, если мы хотим защитить себя и человечество. Но не забывай и вот о чем, Гэврил: каждый континуум имеет бесконечное число копий с мелкозернистым самоподобием. А потому реальным и значимым разрушением можно пренебречь. Это подтвердили гораздо более умные головы, чем ты.

– Тогда почему ты не могла доставить меня туда, где нет этой случайной Наездницы?

Секунду или две Вэнга молчала. Гэврил вообразил Общительный Разум, сидящий в одиночестве на Облаке Оорта (и бесконечное число параллельных Общительных Разумов на бесконечном числе параллельных Облаков Оорта), отвечающий одновременно на сто миллионов подобных вопросов.

– Я могла это сделать, Гэврил. Но в момент кризиса у меня не было на это времени. Тебя могли убить в любое мгновение. Ты хочешь сейчас совершить прыжок в реальность, где нет Наездницы?

– Нет, забудь об этом. Двигаемся дальше. Как ты любишь говорить, «Война продолжается, ты же знаешь».

То был один-единственный случай, когда Гэврил оспорил какие-либо высказывания Вэнги, не совпадающие с его мнением, или их последствия. Он прочувствовал это знание и свою вину за многочисленные переходы в мультивселенной, когда он выступал в роли книжного червя, проедающего страницы священного текста, смирился с этим и продолжил свою борьбу.

Но часто он задумывался над тем, а могла ли Вэнга и в самом деле перенести его в указанную временну́ю шкалу, как обещала, или ее заверение было обманом, попыткой вернуть его доверие.

И все же даже такие весомые и потенциально убедительные неопределенности начали рассеиваться в его голове по мере того, как Гэврил, не выпускающий из рук оружия, все глубже и глубже погружался в Самотек.

А за Самотеком лежала Гниль, где все эти проблемы казались пустяшными, детскими страшилками.

1

Гэврил никак не мог понять этих возбужденных граждан. Они говорили на языке, с которым он никогда не сталкивался, – сплошное прицокивание и жужжание, а он слышал все земные языки под солнцем за свои нескончаемые тысячелетия сражений. Может быть, необычность их языка происходила из того факта, что они не в полной мере выглядели людьми. Увеличенные черепные коробки и глаза размером с тарелку, похожие на глаза жука, к тому же у них были невероятно узкие осиные талии, отчего они напоминали двуногих насекомых среднего человеческого размера. Им не хватало только мандибул и марлевых крыльев.

Но от кого бы они ни происходили, были они явно безвредными, безоружными гражданами, мирными жителями, чем-то сильно напуганными. Их волнение было очевидным по их жестам, громкоголосию и нерешительным шагам то назад, то вперед, словно они не понимали – то ли им бежать, то ли остаться.

Гэврил пока не мог сообразить, как он сюда попал, где находится и какова его миссия. Но ситуация была неважная. В Самотеке открылись огромные дыры. Опасные.

Он на скорую руку обследовал себя и окрестности.

На нем была форма песочного цвета из простой одноцветной материи, без всякой аппаратуры или каких-то дополнительных приборов. Вооружен он был стрелковым оружием с некоторыми усовершенствованиями, но неизвестного происхождения или возможностей. Кроме того, у него в ножнах на поясе висел нож, а в сумке – гранаты какого-то неизвестного типа.

Насекомоподобные люди стояли на траве перед их деревней из золотистых домов в форме ульев. Похоже, это была Земля. Ни на одной другой планете или обиталище в Солнечной системе не было такой приятной безкупольной среды с облаками и солнцем, травой и деревьями. Но листва на деревьях отливала ярко-оранжевым цветом, а каждая травинка под ногами была сегментированной и разрезной.

Гэврил изо всех сил старался вновь обрести чувство смысла, свою преданность чести и долгу, свою солдатскую смекалку. Он попал сюда – или был кем-то перенесен сюда – с каким-то заданием: открыть новый фронт против Массива, врага королевы Евангелины и всего разнородного человечества. Такова была его миссия, имевшая первостепенное значение.

Он вдруг вспомнил Вэнгу, своего собственного персонального наставника, советника и партнера. У него был некто, с кем он мог поговорить, у кого всегда находились ответы на его вопросы!

– Вэнга, ты меня слышишь?

Долго никакого ответа не появлялось в его голове, а в это время гражданские продолжали неразборчиво умолять и объяснять. Жаркое солнце выпарило глянец пота на его лице, на его руках. Наконец Вэнга ответила. Голос ее звучал слабо и напоминал голос робота, казался таким далеким, хотя прежде звучал так, будто ангел (или дьявол) садился на его плечо и шептал прямо ему в ухо.

– Я тебе слушаю, Гэврил.

– Слава богу! Ты можешь перевести, что они хотят от меня?

Снова долгая пауза.

– Они говорят, что за этими холмами лагерь Массива. Они хотят, чтобы ты всех там убил.

– Сколько их там?

– Может быть, дюжины две?

– Господи, я же всего один!

– Да, Гэврил, но ты – кощей. Твоя сила равна силе сотни твоих врагов, спасибо прыжковой кнопке. Ты неуязвим. И ты можешь сделать это. Должен сделать. В этом твое назначение. Ради выживания королевы Евангелины и человеческой расы.

Гэврил вздохнул, потом сказал:

– По крайней мере, скажи мне, как пользоваться этим оружием.

Вэнга проинструктировала его, и ему удалось произвести несколько удовлетворительных выстрелов. Местные отпрыгнули назад, испуганные его экспериментом.

– Хорошо, я готов.

– Удачи тебе, Гэврил. Я на секундочку исчезну. Я... сейчас я действую не в полную мощность.

– Лучше бы тебе быть рядом на тот случай, если ты мне понадобишься. Просмотри мои альтернативные временны́е шкалы.

– Постараюсь. Но Гниль распространяется все быстрее и быстрее.

– Гниль? Это что такое?

Вэнга не ответила даже по прошествии минут двадцати. А потому Гэврил прикинул вес своего оружия в руке и пошел по травянистой земле к холмам.

2

Тебе нужен товарищ. Предпочтительнее весь взвод, но, если взвода нет, хотя бы еще кто-то один из пехтуры. Вот что позволяло переносить тяготы войны. Один солдат без товарищей оказывался в невыгодном положении. Ему требовались глаза на затылке. Если никого не оставалось на вахте, то ты и уснуть толком не мог. Не с кем поговорить – никто не даст тебе совета, не выскажет своего суждения, не расскажет о собственном опыте. А все твои планы без этого будут хромать. Когда ты один, твои риски повышаются. Но когда у тебя нет выбора, тебе приходится рисковать.

– Эй, Гэв, постой-ка! Эта малышка весит тонну!

Гэврил резко развернулся с оружием наизготовку.

В нескольких ярдах от него шел другой солдат, держал в руках здоровенную совершенно убойную стрелялку. Это была пехтура женского рода, хорошего сложения, светловолосая, судя по ее виду, знающая толк в войне, облаченная в такую же униформу – синюю с зеленым, – что и Гэврил. На ее нарукавном ярлычке было напечатано «БЕЙНБРИДЖ», но эта фамилия ничего ему не говорила.

Гэврил повеселел при виде товарища, которого ему не хватало; эта женщина материализовалась из одних его пожеланий и нужды́, пусть он и не знал ее. Гэврил поспешил к ней навстречу.

– Дай-ка я тебе помогу – понесу эту хрень, а то ты, я вижу, еле тащишься.

Женщина передала ему оружие. Оно и в самом деле было тяжелым, и Гэврил недоумевал, как она и сюда-то дошла.

– Ух, спасибо. Леталка вышла из строя милях в трех отсюда, но пушку я не могла оставить. Я знала, что она нам понадобится.

– Конечно, понадобится. Тут за холмом пара дюжин Массивов свили себе гнездышко.

– За каким холмом?

Гэврил повернулся. Гребень, на который он нацелился, выйдя из деревни людей с глазами-блюдцами, исчез. Осталась только плоская земля, на которой росли редкие деревья с пурпурного цвета листьями.

– Я... мне сказали...

– Слушай, не бери в голову. В Самотеке все перемешалось. Я уверена, мы идем в верном направлении. Доверяйся своему чутью. Массив – он повсюду, верно? Рано или поздно мы на них выйдем. И тогда они попляшут!

Гэврил попытался собраться с мыслями.

– Ты права. Идем.

Через час ходьбы по неменяющейся местности Гэврил остановился у маленького ручейка.

– Тут вода. Похоже, чистая. Передохнем. У тебя есть что-нибудь съестное? Я пустой.

Женщина скосила глаза на Гэврила.

– У тебя на поясе целая упаковка нутрипасты из каракатицы. На двоих хватит.

Гэврил опустил глаза и, к собственному удивлению, увидел у себя на поясе упаковку.

– Ух ты, я и забыл. Ну хорошо, присядем тут в тенечке.

Они поели, запили пасту водой. Сразу же уходить из этого привлекательного оазиса не хотелось, и они принялись неторопливо говорить о войне, обмениваться историями героизма, переменчивости удачи, самых их умных и важнейших прыжков, побед, вырванных из челюстей поражения, обычным набором комических, трагических и абсурдных анекдотов, полных всяких солдатских унижений, радостей, веры.

Наконец, Гэврил почувствовал, что больше не может сдерживать своего любопытства.

– Послушай, не пойми меня неправильно, но я не знаю, как тебя зовут.

Женщина улыбнулась, положила грубую ладонь на его щеку.

– Гэврил, это я, Тина, твоя мать.

3

Подкравшись сзади, Гэврил запустил руку под подбородок слабо сопротивляющегося, хватающего ртом воздух клона Массива. Он вонзил нож в спину клона, жестко крутанул лезвие в теле для вящей уверенности, потом вытащил и быстро отпрыгнул в сторону, чтобы ручьи крови не попали на него. Он никогда не смог бы свалить такого мощного противника, если бы клон действовал оптимальным образом. В схватке один на один клон против человека победа в большинстве случаев оставалась за клоном. Но все гнездо было ослаблено эффективным и смелым использованием пушки Тиной, тем более что они застали невооруженного врага врасплох – артиллерия Массива не произвела ни одного выстрела, только попугала их лазерным лучом. Ошарашенные клоны Массива были слабым противником, и Гэврил, перебил всех из двух своих автоматических пистолетов, а когда патроны кончились, он пустил в ход нож. Он видел, что Тина орудует с не меньшим убийственным изяществом.

Последний клон упал на окровавленную землю, и Гэврил оглянулся в поисках Тины.

Но Тины нигде не было – она не стояла нигде в рост, не лежала на земле среди убитых. И он запаниковал.

– Тина! Тина!

– Здесь... Помоги... – услышал Гэврил слабый голос из-за дерева и поспешил туда.

Крупный человек, рыжеволосый, с бородой цвета ржавчины, облаченный в форму кощеев марсианского батальона, лежал на земле, как поверженный титан. Он прижимал руку к боку, из-под пальцев у него сочилась кровь.

Гэврил совсем забыл о Тине.

– Ты... я тебя знаю. Твое имя...

Раненый ухмыльнулся с демонстративным пренебрежением к смерти.

– Вардис Солтхаус, крупнейший сукин сын под небесами и бессмертный ада. Впрочем, похоже, теперь этот ярлык не очень подходит ко мне. И может быть, я еще был первым кощеем? Не уверен, но мне нравится так думать. Но какой хер может быть уверен здесь, в Самотеке? Все истории перепутываются и теряются в лабиринте, верно? Более того, они увядают, как призраки...

Гэврил опустился на колени рядом с солдатом.

– Где твоя аптечка, Вардис? Мы должны тебя залатать.

– Аптечка пропала в Самотеке, сынок. Как ты и я.

Вардис закашлялся, поперхнувшись кровью, и замолчал, чтобы сохранить тот остаток сил, что еще был в нем. Но казалось, он еще не был готов исчезнуть.

В голову Гэврила пришла одна мысль, одновременно знакомая и далекая.

– Вэнга! Свяжись с Вэнгой! Мы выпрыгнем из этой временно́й шкалы туда, где все в порядке. Целые и невредимые в новых телах. Мы даже можем прыгнуть тандемом, Вардис, ты и я. Может быть, прямо в какую-нибудь восстановительную зону, спокойное место. Женщины и пьянка – все, что тебе надо. Отдохнем. Если Вэнга одобрит, конечно. Но мы заслужили немного отдыха, правда, приятель? Сколько мы уже сражаемся, Вардис?

– Всю нашу жизнь, я думаю. Но боюсь, что выхода отсюда нет, малыш. Ты пытался в последнее время связаться с королевой? Она надолго ушла в офлайн.

– В офлайн? Нет, это невозможно. Разве что временно, ненадолго. Она мне обещала! – Гэврил уставил взгляд в небеса, словно мог увидеть там Облако Оорта в шестнадцати с половиной световых часах отсюда. Он закричал сразу мозгом и голосом:

– Вэнга! Вэнга! Ты нам нужна! Помоги! Покажи нам пути отсюда. Что угодно.

Но Вэнга никак не проявила себя.

Гэврил опустил глаза.

Солтхаус, еще один исчезнувший призрак, уже сгинул в Самотеке.

Гэврил устало поднялся на ноги и пошел, сам не зная куда.

4

Гэврил и сам превратился в призрака. Он никак не мог взаимодействовать с гражданскими вокруг него. Хотя он вроде и был материален, осязаем и трехмерен, они его не замечали, смотрели прямо сквозь него, не слышали его криков. А может быть, гражданские сами были фантомами, а Гэврил среди них – единственной живой персоной. Это могло объяснить их неспособность реагировать друг на друга, а также на мнимую призрачность Гэврила. Не были ли они просто записями, следами прошлых жизней, уложенных в субстрат мультивселенной, обреченными на вечное движение в одной петле? Неужели Самотек и Гниль вызвали некую утечку и смешение экзистенциальных уровней, пространственно-временны́х структур? Каковы бы ни были причины, Гэврил и эти другие определенно существовали на различных, не пересекающихся плоскостях реальности.

Если бы только здесь появился еще один кощей! Гэврил был уверен, что он и какой-нибудь братишка-солдат могли бы ощутить друг друга: проявить сочувствие, прикоснуться, обняться, утешить, поделиться соображениями о том, что происходит. Все кощеи с прыжковыми кнопками разделяли одно состояние... своими действиями вызвали его. Самотек.

Самотек безусловно был не подарок, но ты к нему привыкал. Привыкал к отстраненности, к усилению отчуждения и увеличению дистанций, словно некий черепаший щит возникал между тем, кем ты когда-то был, и новой средой, куда тебя привело бессчетное количество прыжков. Но то, что испытывал сейчас Гэврил, было гораздо хуже Самотека. Он знал, что это, вероятно, Гниль, чума, впервые упомянутая, как бы невзначай, Вэнгой (Общительным Разумом), потом отказавшейся говорить на эту тему.

Вэнга. Где она? Она могла бы спасти его. Даже из Гнили.

Но она исчезла из его мозга. Разорвала все связи, оставила его здесь без всякой помощи.

Гниль, в отличие от Самотека, не была простым перемещением отдельного разума по имеющимся альтернативным нитям, где оставляла жертву в ошеломлении, но способной к действиям в устойчивой, но бесконечно чуждой среде. Нет, Гниль была дезинтеграцией актуальной матрицы мультивселенной. Когерентность мультивселенной, бесконечно протыкаемой, продырявленной миллионами миллионов кощеевских прыжков из одного измерения в другое, была нарушена.

Гэврил бродил по опустошенной, пористой земле, словно плыл на «Летучем голландце».

Непонятные центры притяжения, провалы в физической гравитации – вот что определяло его маршрут.

Включенный телевизор в скромной гостиной дома двадцатого века. Четверо детей, лежащих в разных неуклюжих позах, смотрят передачу, смеются, дразнят друг друга, едят сэндвичи. Один из них – сам Гэврил в подростковом возрасте. Кощей Гэврил протянул руку, позвал его по имени. Ничего.

И вот снова он, уже взрослый, в какой-то лаборатории, возится с компьютером. Его коллеги переговариваются, занятые своими креативными инновациями, болтают о своей работе, предвкушают развлечения в свободное от работы время. Гэврил сел рядом с собой за рабочий стол, попытался положить руку на плечи призрака. Ничего.

Еще один Гэврил лежит в постели с женщиной, но ее лица он не видит, оно повернуто в другую сторону. Потом женщина поворачивается, приподнимается по-спортивному, усаживается на Гэврила. Невероятно, но теперь он видит, что это королева Евангелина! Призрак Гэврила, пятясь, выходит из комнаты прямо через стену.

Свойства и запах дня на Марсе узнаются безошибочно. Гэврил мгновенно их узнает. Он проходит по заполненным, безразличным улицам Макалейтауна, даже не думая о том, куда его несут ноги. Он оказывается на Кроми-авеню перед заведением, которое называется «Страсти Клеоры по Вечным холмам». Он входит внутрь и видит себя, все еще юного, он расставляет бокалы для шампанского, у него на лице капли от посудомоечной машины за стойкой бара.

Что-то побудило его подняться наверх борделя, и он увидел себя – вот он поднялся, прошел через потолок, появился, проникнув через ковер на полу, подошел к чем-то поманившей его двери, не открывая ее, проскользнул внутрь.

Увидел распростертую на кровати фигуру Вардиса Солтхауса, пресыщенного, уснувшего. Гэврил печально посмотрел на спящего, и вдруг он и Солтхаус оказались где-то совсем в другом месте, под инопланетным деревом, снова солдаты, один истекает кровью, другой удручен.

Солтхаус, вздрогнув, широко открывает глаза.

– Слушай, она вернулась!

И в то же мгновение оплаканный, давно потерянный, желанный голос зазвучал в голове Гэврила.

– Кощеи, общий сбор! – командует Вэнга. – Настало время последней решительной атаки!

5

Через бесконечные параллельные временны́е потоки, все те шкалы, где были успешно созданы кощеи, солдаты с прыжковыми кнопками прореагировали на срочный приказ ожившего Общительного Разума всех континуумов. Опровергая слухи об изношенности и истрепанности Гнили, которая при этом все еще оказывала сопротивление, возвращая к жизни свои собственные Самотеки, солдаты, чей боевой дух воспрянул при звуках возродившегося голоса их королевы – или ее электронного представителя, – укрепились в своей решимости, подготовили оружие к бою и с нетерпеливым вниманием стали ждать приказов.

– Кощеи! Впервые в вашей славной истории я собрала всех вас вместе, и мы совершим совместный прыжок через все временны́е шкалы, где Массив продолжает терроризировать человечество. Мы совершаем прыжок, вы убиваете врагов, мы совершаем следующий прыжок, следующий и следующий, никто не сможет нас остановить, пока мы не прикончим Массива. Не считайте время, которое уйдет у нас на сражения, а сделайте так, чтобы каждая секунда вашей борьбы шла в счет! Этой последней волной мы, наконец, положим конец Массиву и его клонам! На счет три! Раз, два, три!

Представьте отдельный континуум в момент этого группового перемещения. Исхода одного прыгуна с любой временно́й шкалы мультивселенной достаточно, чтобы эта нить исчезла, превратилась в Гейзенбергово ничто. Последствия прыжка десяти миллионов будут не более заметными. Уничтожение есть уничтожение.

Но действительность доказала, что это не так.

Десять миллионов одновременных прыжков не только обнуляют исходную стартовую площадку, но и отправляют во внешний мир остаточные онтологические энергии десяти миллионов перемещающихся перципиентов, что уничтожает миллионы соседних временны́х шкал, на которых не было кощеев и которые, по меньшей мере на какое-то время, избегали Гнили.

Мультивселенская чума усиливалась на несколько порядков с каждой атакой.

Ничто из этого поначалу не было понято солдатами в их безумной кампании. Десять миллионов исходящих душ оказались в десяти миллионах новых аватар, и началась бойня. А потом – они и оружие свое не успевали перезарядить, или очистить свои клинки, или расцепить руки на шее врага, как совершали новый прыжок.

И Гэврил, тысячи раз пронзенный и подорванный, исполосованный лучами и сталью, отравленный и удушенный, принялся испускать бесконечное, безумное, варварское улюлюканье, которое возникало, казалось, не из десяти миллионов отдельных глоток, а из какого-то составного существа – Кощея! Вот она – великая судьба, получившая воплощение, слава, обещанная тысячу лет назад юному парнишке, подвизавшемуся в борделе, передышка от Самотека и Гнили, пусть и краткосрочная. Это был его личный апокалипсис и всеобщая высшая точка их нескончаемой войны. Вокруг них рушились вселенные, но кощеи были бессмертны!

Налетающие друг на друга фронты разрушительных волн, порожденных разнообразием словно взбесившихся кощеев, мчавшихся по континуумам, самодостаточным и расширяющимся в набирающем скорость субатомном каскаде до таких величин, что даже атака кощеев не позволяла им опередит Гниль, ими же и порожденную. Гэврил почувствовал некое болезненное истончение всего своего тела и разума и понял, что его исчезновение будет длиться вечно.

– Вэнга! – крикнул он, а потом его не стало.

6

Гниль еще не добралась до этого места, или ее каким-то образом удерживали на расстоянии. Может быть, здесь находилась сама Вэнга-Прайм, уникальный полюс экзистенциальной целостности, стержень, краеугольный камень творения, архитектор реальности, мощная натура, служащая барьером на пути ползучей дезинтеграции.

И в игру, возможно, вступил другой фактор. Потому что здесь же стоял Дюран Ле Массиф, последняя итерация этого могущественного неизменного существа, отца Массива.

Но независимо от того, что стало опорой для этой временно разделяемой ими обоими цитадели – то ли сочетание аномальной природы их обоих, то ли какие-то иные неизвестные силы, в одном можно было не сомневаться.

Дальше идти было некуда.

Когда Гниль впервые проявила себя, Вэнга сильно встревожилась и даже испугалась. Ее святилище на Облаке Оорта вдруг из убежища превратилось в холодную тюрьму, в остров, на который ее сослали. Но что делать с кощеями, она не знала. Бросать программу было слишком поздно. Невозможно было вызвать в лабораторию всех, чтобы аннулировать у них прыжковые кнопки. Как она жалела теперь, что не прислушалась к предостережениям Совета и не действовала с большей расчетливостью! Теперь она могла только перепрыгнуть во временной поток, который казался менее других затронутым Гнилью, более устойчивым.

Так началась ее долгая одиссея через множество тысячелетий с постоянными отступлениями перед чумой, которую сама она и породила.

Привязанный к ней Общительный Разум, разумеется, сопровождал ее от вселенной к вселенной. Он был не только ее искусственным дублем, ее единственным другом и собеседником, но и единственным способом так или иначе сохранять контроль над кощеями. Если решение проблемы Гнили и придет когда-нибудь в голову Вэнги, осуществлять его ей придется через Разум и его субпланковские связи с кощеями.

Эти века были суровыми и одинокими, хотя Вэнга и не страдала от физических лишений. Бо́льшую часть каждого дня она проводила в принудительном сне. Не раз ей казалось, что еще немного – и она сойдет с ума. Ее прежние неизменные, продуманные времяпрепровождения, которые занимали ее внимание с самого рождения (попытки предугадать судьбу своих призраков, предпринимаемые ею ради получения знаний и удовольствия), были оставлены. Гниль вместе со всем остальным уничтожала и ее призраков. Вэнга чувствовала, как уменьшается число ее альтернативных «я», как слабеют ее способности. Мультивселенная превратилась в настоящее рваное одеяло и не сулила никакого утешения на фоне холодов Бесконечной ночи. Она теперь совершала прыжки не ради каких-то возможных улучшений своего «я», не ради какого-то причудливого времяпрепровождения или стратегических целей, а всего лишь в поисках безопасного местечка для чисто животного существования.

А постепенно, по мере того как Гниль расширяла свое присутствие в мультивселенной, каждое такое местечко становилось все менее и менее безопасным.

В один прекрасный день Общительный Разум предложил ей план последней атаки кощеев на Массива и, осознанно или неосознанно, на саму реальность. Вэнга, которая была слишком подавлена всем происходящим, чтобы возражать, просто согласно кивнула.

Когда распустившаяся ткань пространственно-временно́й мультивселенной затрепыхалась, наконец, у границ ее анклава, возможным оставался только один прыжок, и, каким бы сомнительным он ни выглядел, Вэнга решилась на него.

Вэнга лежала на холодном полу исходной цитадели Массива близ города Тирана. Тело ее покрывали болезненные синяки после побоев ногами Массива, а еще ее мучили жажда и голод. Вспыхнула искра воспоминания. Именно здесь ее послушный Гэврил тоже встретил смерть в тысяче тысяч временны́х шкал.

Вэнга в отчаянии искала привычную связь с Общительным Разумом. Но последняя спасительная нить лабиринта исчезла.

Дюран Ле Массиф с бешеным видом ходил по круглой комнате со множеством дверей, сыпал проклятиями, молотил кулаком по стенам, кричал и рвал на себе изысканную одежду, лягал редкие предметы мебели. У него больше не осталось клонов. Присутствовали только он и Вэнга.

Наконец он прекратил свое хождение и подошел к Вэнге. Нанес еще один удар ей по ребрам ногой, облаченной в изящную туфлю.

– Сука! Помешанная ведьма! Шлюха шарахнутая. Блевотина ты, все дрочишь миллионы своих «я». Нарцисс высшего класса. Посмотри, что ты сделала! Ты уничтожила все творение на берегах вечной погибели!

Вэнга облизнула сухие губы. Один глаз у нее опух и ничего не видел, но Ле Массифа она видела достаточно хорошо, чтобы прочувствовать всю его непримиримую ненависть. Странно, но все желание уничтожить его, злость и отвращение, что она испытывала к нему прежде, теперь ее беспомощность превратило в нечто вроде отрешенной эмпатии.

– В одиночку я не смогла бы сделать все, что сделала. Ты тоже должен был в этом поучаствовать. Вот что было причиной. А все то, что ты сказал обо мне, в равной мере применимо и к тебе.

Ле Массиф поднял перевернутый стул, поставил его. Вся его ярость, казалось, исчезла. На лице появилась его типичная ироническая ухмылка. Он откинул с лица прядь растрепанных волос, попытался поправить на себе изодранную рубашку.

– Ты права. В конечном счете я признаю́ это. Поначалу я хотел заполучить тебя только за твои способности, чтобы они работали на меня, помогали воплощать мои мечты. Но потом, спустя какое-то время, я хотел заполучить тебя за твое величие, твой стиль, твой кураж. А когда я понял, что мне тебя не заполучить... ну, остальное ты знаешь. А теперь, когда ты моя, не осталось никакой мультивселенной, чтобы ты манипулировала ею в моих интересах. Какая трагедия.

Вэнга не могла признаться ни в каких таких вожделениях, но должна была признать, что Ле Массиф был грозным противником.

– Искренне сожалею, Дюран. Но сейчас слишком поздно оплакивать все это.

Ле Массиф поднял одну руку, поднес к глазам. Она вдруг показалась ему какой-то призрачной, прозрачной. Уперев подбородок в грудь, Вэнга увидела, что и у нее нижняя часть тела претерпевает подобные изменения.

– Прощай, – сказал Ле Массиф. – До новой встречи.

Вэнга, чувствуя такое же отвратительное разрушение собственного тела, инстинктивно направила свои органы чувств наружу в поисках призрака, любого призрака в любом континууме, тела в любом состоянии, куда она могла бы переметнуться.

И там, неясное и чужое в темном коридоре, не похожем на те альтернативы, что она пыталась предугадать в прошлом, засветилось что-то, некий хозяин, готовый принять ее дух, стать вместилищем ее единственной в своем роде души.

Не ожидая ничего и надеясь на все, Вэнга прыгнула всем своим сердцем и волей – точно так же когда-то ее младенцем швырнул смерч.

7

Странное это было чувство – остаться без тела, оказаться в чужой машине. Но здесь было достаточно уютно и безопасно, и, кроме нее, тут никого не было.

Последний прыжок Вэнги перенес ее не, как всегда прежде, в аватару другого человека, а в душу Общительного Разума, в невоспринимаемое соединительное звено, притянутое сюда одной силой отчаявшейся воли. Но в отличие от всех других ее посадок эта не привела к ее личному доминированию. Вэнга оказалась в роли простого пассажира, разделяющего сенсорный аппарат со своим хозяином, но не командуя им.

Впрочем, Общительный Разум, казалось, не имел особой власти в месте своего обитания. (Но что оно собой представляло с учетом универсальной черноты Гнили?) Казалось, он не имеет никакого управления, никакой связи с другими машинами, никаких контактов с кощеями. Он состоял из мозгового субстрата и нескольких пассивных сенсоров.

Первые слова Вэнги, когда она в некоторой мере сумела оценить ситуацию, сложились в вопрос:

– Разум мой, как получилось, что ты стал моим хозяином?

– Понимаешь, за тысячу лет я наконец обрела полное сознание, тотальный интеллект, душу. Переломный момент был достигнут. Весь мой опыт достиг вершины в моем истинном рождении. Я больше уже не эмуляция Вэнги, а просто другая Вэнга, такая же, как ты, и могу быть твоим вместилищем.

– Я рада, что это случилось. Рада не только за себя, но и за тебя. Ты заслуживаешь полной самостоятельности, сестренка. Как я тебя люблю! Но где мы?

– Посмотри моими глазами и скажи, что видишь.

Вэнга и Разум, казалось, возвышаются над бесконечной бесцветной долиной, освещенной неизвестно чем и откуда. Долина кипела каким-то хаосом, бескрайний простор извивающихся червей бился и свертывался, спасаясь от какого-то невидимого хищника, который вызывал их гниение и исчезновение одного за другим.

– Это ведь невозможно, да? Я что – вижу мультивселенную? Снаружи?

– Да. Или, точнее, ты видишь отфильтрованную версию реальности с учетом рациональных символических и метафорических слоев, согласующихся с человеческим разумом. Истинный вид мультивселенной не может восприниматься нашими чувствами и не может интерпретироваться нашими мозгами.

– Значит, мы находимся в гипервремени, в этом субстрате самой мультивселенной.

– Да. Я научилась выходить из всего пространства-времени, чтобы спастись от Гнили, и оставила для тебя лазейку.

Вэнга не чувствовала, что их разговор длится больше обычного времени, уходящего на разговор, но в гипервремени их диалог, вероятно, длился очень долго, поскольку огромное количество червей, каждый из которых был целой временно́й шкалой, исчезло, сожранное Гнилью, пока они разговаривали.

Как это ни удивительно, Вэнга не ощутила ни страха, ни тревоги. В отсутствие возможности действовать она освобождалась и от любой ответственности. Впервые за всю свою жизнь она могла по-настоящему расслабиться.

– Разум, что в нашем представлении может произойти дальше?

– Гниль победит все, и вся мультивселенная перестанет существовать, исчезнут все временны́е шкалы.

– А потом?

– А потом подождем – увидим.

Вэнга и Разум наблюдали в безмолвии. Нашествие Гнили ускорялось, хотя ее кормовая площадка все уменьшалась и уменьшалась, и наконец наступил окончательный конец мультивселенной.

Не осталось ничего, кроме Вэнги и Общительного Разума.

Пока не взорвалось невидимое семя.

Случился новый Большой взрыв.

На поле появился новый одинокий червь. Вэнга своим рациональным умом предполагала увидеть мгновенное разветвление по мере того, как каждая Гейзенбергова точка принятия решения в необитаемой новорожденной вселенной создавала новую временну́ю шкалу. Однако черви не превращались в фракталы, они оставались единичными, удлиняясь постепенно на глазах каждую микросекунду.

– Что происходит? Почему нет мультивселенной?

– Дай-ка я подумаю... Да, мне представляется, что так оно и должно быть. Мультивселенная существует, но теперь она имеет другую тегмарковскую ценность, чем наша прошлая. А потому и природа иная. Она эргодическая. Как и прежде, в этом сингулярном континууме существуют все возможные временны́е шкалы, но в этой структуре каждая временна́я шкала существует в отдельном пространстве, и ни в одну из них невозможно попасть ни из какого другого.

– Это не хозяин с параллельными нитями, а бесконечный конгломерат пузырей. И никакие экзистенциальные контакты между сферами невозможны.

– Именно.

Зарождающийся континуум продолжал расти, по-прежнему на их глазах сохраняя свое направленное наружу линейное существование, в пределах которого непрерывно возникали все вероятности, все альтернативы, все потенциалы, но только изолированные друг от друга кордоном космической санитарии.

– Это так прекрасно, – сказала Вэнга.

– Согласна.

– Как ты думаешь, там найдется место для нас?

– Когда-нибудь наверняка найдется. Со временем все становится возможным.

– А ты можешь доставить нас туда?

– Я могу попытаться.

Вэнга задумалась о будущем.

– У нас будет всего одна жизнь, ограниченная во времени. Но мы будем вместе.

– Меня это устраивает. После всего, что мы вынесли... чему стали виной... одной жизни будет достаточно.

Ожидание было долгим, но не скучным. Вэнге было нужно много чего осмыслить.

– Я думаю, пора, – сказал Разум.

– Тогда давай! Ну! Прыгай!