Орден Разбитого глаза

Брент Уикс
Орден Разбитого глаза

Финалист премии Дэвида Геммела.

Истина скрывается в каждой тайне...

Гэвин Гайл, ставший целью Слепящего Ножа, больше не способен видеть ни одного цвета – и к тому же обращен в раба на пиратском корабле. Мир стоит на грани хаоса: магия цвета выходит из-под контроля, а Хромерия близка к поражению. Похоже, предотвратить катастрофу способен лишь Гэвин Гайл.

Тем временем Владыка Цвета продолжает стремительное наступление: он уже покорил две из семи Сатрапий и теперь приближается к границам Кровавого Леса. В тенях орудуют безжалостные ассасины Ордена Разбитого глаза. Отчаявшийся Андросс Гайл решает использовать своих внуков – Кипа и его безжалостного единокровного брата Зимуна, – чтобы остановить вторжение. Но борьба между ними превращается в беспощадное соперничество за звание следующего Призмы.

«Сюжет напоминает тщательно выстроенную партию в шахматы между гениальными гроссмейстерами». – Publishers Weekly

«Еще один мощный том в первокласcном фэнтезийном цикле. Впечатляющее развитие персонажей». – Powder & Page

«Интрига внутри интриги внутри других интриг. Каждая страница истории наполнена действиями и загадками. А история Призмы – это не только история Гэвина». – Reading Trolls

«Брент Уикс настолько хорош, что это даже начинает раздражать». ― Питер В. Бретт

Brent Weeks

The Broken Eye

Опубликовано с разрешения автора и его литературных агентов: Литературное агентство Дональда Маасса (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Перевод с английского Владимира Иванова

Оформление Елены Куликовой

Карты 7Narwen

* * *

Посвящается Кристи, которая со временем становится только лучше, – и я стараюсь следовать ее примеру, и моей маме, сумевшей зажечь пожизненную любовь к чтению в семилетнем ребенке, который терпеть не мог читать

Тот, кто довольствуется жизнью в одиночестве, – либо животное, либо бог.

Аристотель

Глава 1

Братья Грейлинги нерешительно топтались перед покоями Белой. Младший нервно похрустывал костяшками правого кулака. «Хруп-хруп... Хруп-хруп-хруп...»

Старший, Гилл, посмотрел на брата, пытаясь копировать тяжелый, как утюг, взгляд их командующего. Гэвин терпеть не мог, когда Гилл так делал, однако хрустеть перестал.

– Ожиданием мы ничего не добьемся, – сказал наконец Гилл. – Давай стучи.

Было раннее утро. При обычных обстоятельствах Белая оставалась бы в своих покоях еще по меньшей мере два часа. Оберегая ее ухудшающееся здоровье, Черная гвардия делала все, чтобы облегчить пожилой женщине ее последние месяцы.

– Почему всегда именно я... – начал Гэвин.

Девятнадцатилетний Гилл был на два года старше, но рангом братья не различались и в Черную гвардию были приняты одновременно.

– Если она опоздает из-за того, что ты тут со мной препираешься... – оборвал Гилл и не закончил: так звучало более угрожающе. – Стучи, – повторил он. Это был приказ.

Насупясь, Гэвин Грейлинг бухнул кулаком в дверь. Выждав обычные пять секунд, он открыл, и братья вошли в комнату.

Белая уже встала и молилась, простершись на полу вместе со своей комнатной рабыней, невзирая на почтенный возраст обеих. Восходящее солнце заливало комнату светом через открытую балконную дверь, и женщин овевал холодный ветерок.

– Верховная госпожа, – приветствовал ее Гилл. – Прошу прощения, но вам нужно кое-что увидеть.

Бросив на братьев один взгляд, Белая тотчас их узнала. Далеко не все знатные господа и люкслорды принимали младших гвардейцев всерьез. Такое отношение задевало в том числе и потому, что было частично заслуженным. Гэвин понимал, что еще год назад не имел бы никаких шансов стать действительным Черным гвардейцем в свои семнадцать лет. Тем не менее Белая никогда не давала понять, что считает его в чем-то ниже других. Гэвин бы с радостью умер за нее, даже если бы ему сказали, что ей самой осталась всего лишь пара дней.

Белая прервала молитву, и братья помогли ей забраться в кресло на колесах. Однако, когда пожилая рабыня подковыляла к балконной двери, собираясь ее закрыть, Гэвин остановил ее, мягко сказав:

– Ей нужно будет выйти наружу, кали́н.

Он закутал Белую в одеяла – заботливо, но плотно. Они уже знали в точности, сколько внимания способна вынести ее гордость, сколько боли способно вынести ее тело. Гэвин выкатил кресло на балкон. Белая не протестовала, не говорила, что способна справиться сама, как поступила бы еще недавно.

– Вон там, в заливе, – подсказал Гилл.

Перед ними, сверкая, раскинулась бухта Малой Яшмы. Сегодня был праздник Света и Тьмы – равноденствие, – и он обещал стать одним из тех осенних дней, на какие можно только надеяться: в воздухе прохлада, но небо ослепительно синее, а море спокойно, без обычного волнения. Сама бухта была заметно пустынной – большая часть флота все еще оставалась под Ру, где сражалась с Цветным Владыкой, пытаясь воспрепятствовать его дальнейшему продвижению. Гэвин тоже должен был быть там, но вместо этого его с тремя товарищами в самый канун битвы отослали на глиссере с рапортом о местоположении и планах флотилии.

Конечно же, к настоящему моменту сражение уже закончилось. Им оставалось только ждать вестей, чтобы знать, радоваться ли победе или собираться с силами, готовясь к войне, которая разорвет Семь Сатрапий на части. «Наверное, Белая об этом и молилась, – предположил Гэвин. – Но есть ли смысл молиться об исходе события после того, как оно уже произошло? Разве молитвы все еще будут действовать? Да и действуют ли они вообще?»

Белая молча ждала, разглядывая бухту. Гэвин боялся, что она так ничего и не увидит. Может быть, они пришли слишком поздно? Но Белая верила им – она не задавала никаких вопросов, просто ждала. Минуты тянулись нескончаемой чередой.

И вот наконец возле выступа Большой Яшмы появилась какая-то фигура. Вначале было трудно определить ее размер. Она всплыла из морской пучины в сотне шагов от высокой стены, окаймлявшей по периметру весь остров Большой Яшмы. Верхушка стены была усеяна людьми, они толкались, пытаясь рассмотреть получше. Вначале местонахождение морского демона можно было определить только по следу, который он оставлял на воде, словно плугом вспахивая морскую гладь.

Приблизившись, морской демон набрал скорость. Его полуоткрытая крестообразная пасть вбирала в себя морскую влагу, всасывала ее в круглую гортань и выбрасывала фонтаном через жабры, так что поток окатывал все тело, теперь уже полностью показавшееся из воды. С каждым гигантским судорожным глотком пасть разверзалась все шире, струи поглощенной воды через каждые пятьдесят шагов омывали бока и спину чудовища, после чего массивные мышцы сокращались, и вода за его спиной с шипением смыкалась бурлящим водоворотом.

Демон приближался к волнолому, защищавшему Западную бухту. Какая-то галера неслась изо всех сил, торопясь к проходу в волноломе, чтобы выбраться в открытое море. Капитан не мог знать, что, учитывая скорость демона, это было самое неудачное направление, какое он только мог выбрать.

– Бедолага, – пробормотал Гилл.

– Зависит от того, случайность это или намеренное нападение, – отозвалась Белая с неестественным спокойствием. – Если демон заплывет внутрь бухты, они могут оказаться единственными, кто сумеет спастись.

Гребцы одновременно вытащили весла из воды, стараясь как можно меньше потревожить морскую поверхность. Морские демоны – не хищники, хотя и ревностно охраняют свою территорию. Демон миновал галеру и продолжал двигаться в прежнем направлении. Гэвин Грейлинг испустил облегченный вздох и услышал такие же вздохи со стороны остальных.

Но вдруг демон нырнул, скрывшись в туманном облаке. Когда он появился вновь, его тело было раскаленным докрасна; вода вокруг кипела. Он развернулся и ринулся обратно в открытое море.

Сделать было ничего нельзя. Отплыв подальше от берега, демон вновь повернулся, набирая скорость и взяв курс прямо на галеру, словно собирался протаранить нарушителя своего спокойствия.

Кто-то вполголоса выругался.

Морской демон с невероятной силой врезался в галеру. Нескольких моряков сбросило с палубы – кто-то полетел в море, а одного расплющило о шишковатую, шипастую голову чудовища.

Какое-то мгновение казалось, что корабль все же выдержит. Потом нос галеры затрещал, во все стороны брызнули щепки и куски дерева, мачты переломились. Весь корпус судна – а точнее, оставшуюся от него половину – отшвырнуло назад на десять, двадцать, тридцать шагов. В воздух взметнулись огромные фонтаны воды. Продвижение морского демона, однако, замедлилось лишь совсем чуть-чуть. Затем его огромная молотоподобная голова высунулась из воды и навалилась на остатки галеры сверху, пока обожженный для крепости деревянный корпус судна не треснул, словно брошенный об стену глиняный горшок.

Демон опять нырнул, и разбитый корабль, припутанный сотнями тросов к его огромной шипастой голове, канул в пучину следом за ним.

В сотне шагов от этого места всплыл огромный пузырь воздуха – это последние остатки судовых палуб уступили натиску морских вод. Корабль так и не появился на поверхности, от него остались лишь плавающие обломки, да и тех оказалось гораздо меньше, чем можно было ожидать. Галера попросту перестала существовать. От команды в несколько сотен человек осталось, может быть, полдюжины. Они отчаянно барахтались – большинство из них не умело плавать. В ходе гвардейской подготовки Гэвина Грейлинга обучали плаванию, и то, что большинство моряков беспомощно в воде, всегда поражало его и казалось полнейшим безумием.

– Вон он, – показал Гилл. – Вон там, видите, цепочка пузырьков?

Хвала Орхоламу, демон не оказался заперт за стеной волнолома. Однако судя по тому, куда он направлялся, дело могло обернуться еще хуже.

– Верховная госпожа, прошу прощения... – раздался голос позади них.

Голос принадлежал люкслорду Карверу Черному. Он отвечал за более приземленные аспекты управления Хромерией, не подпадавшие под юрисдикцию Белой. Это был высокий лысеющий человек с оливковой кожей, одетый по илитийской моде в рейтузы и дублет. Остатки его длинных черных волос обильно перемежались седыми прядями.

«И как это я его не заметил? – с досадой подумал Гэвин. – Тоже мне Черный гвардеец!»

– Я стучал, но не получил ответа, – пояснил Карвер. – Эта тварь делает уже шестой круг вокруг Яшм. Я отдал распоряжение, чтобы пушки на Батарейном острове не открывали огонь, если не будет прямого нападения. Они желают знать, следует ли им расценивать произошедшее как угрозу.

Строго говоря, оборона Малой Яшмы находилась в его ведомстве, но Черный люкслорд был осторожным администратором и стремился по возможности избегать любых упреков.

«Что может пушечное ядро против такого монстра?»

– Передайте им, пускай обождут, – сказала Белая.

– Вы слышали! – вскричал Черный, поднеся ко рту сложенную рупором ладонь. Его пальцы были унизаны кольцами.

На крыше, всего лишь на уровень выше балкона Белой, находился его секретарь, который слушал их разговор, перегнувшись через край. В руках он держал полированное зеркало поперечником в один шаг.

– Так точно, верховный владыка!

Он поспешил прочь, чтобы вспышками зеркала передать сигнал, а его место возле края заняла молодая женщина. Она изо всех сил старалась слушать незаметно, чтобы ненароком не услышать чего-нибудь неподобающего.

Морской демон тем временем огибал линию побережья. Теперь он плыл в таких мелких водах, что была видна его спина. Он протаранил личный причал начальника порта, кажется, даже не заметив этого, и продолжил путь к дальней, северной оконечности Большой Яшмы.

– Вот дерьмо!

Это подумал каждый из них, но голос принадлежал Белой. «Что?! Она действительно это сказала?» – поразился Гэвин Грейлинг. Он даже не подозревал, что Белая способна ругаться.

Люди, столпившиеся на Лилейном Стебле, потеряли чудовище из виду, когда оно приблизилось к Большой Яшме вплотную. Демон несся к мосту на такой скорости, что вряд ли кто-либо из них успел бы вовремя отреагировать.

Этот мост парил над морской поверхностью без всяких опор, вровень с гребнями волн. Составляющие его желтый и синий люксины образовывали решетку, которая в сумме казалась зеленой – конструкция, сдерживавшая натиск моря на протяжении сотен лет. Для создания чего-либо подобного требовалась хроматургия такого уровня, какой находился, вероятно, за пределами возможностей даже самого Гэвина Гайла. Не единожды этот мост исполнял роль волнолома для кораблей, не успевших добраться в шторм до берега, и спас сотни человеческих жизней.

Первое, непреднамеренное столкновение морского чудища с мостом сотрясло все сооружение, сбив с ног несколько сотен людей. Огромная тень скользнула вдоль гладкой поверхности люксина – десять, двадцать шагов, – затем замедлила движение, очевидно недоумевая, что произошло. Однако заминка продлилась лишь несколько мгновений. Вокруг морского демона взвились в воздух столбы свежего пара, его голова зарылась в волны, и тварь понеслась в открытое море, напоследок хлопнув огромным хвостом рядом с Лилейным Стеблем и окатив его пенными струями чуть не по всей длине. Выйдя на простор, чудовище развернулось.

– Огонь! – выкрикнула Белая. – Батарея, огонь!

Батарейный остров располагался в том же заливе, напротив Лилейного Стебля. Шансы на то, что пушкарям удастся сделать точный выстрел, были невелики.

«Однако даже небольшой шанс как-то отвлечь эту тварь все же лучше, чем ничего».

Выстрел первой кулеврины прозвучал незамедлительно – очевидно, расчет ждал команды. Тем не менее от цели их отделяло больше тысячи шагов, и они промахнулись как минимум на сотню. Остальные пять пушек острова, уже повернутые в нужном направлении, также высказались по очереди: сперва яркая вспышка, чуть позже – рев выстрела; звук достигал верхушки башни примерно одновременно со всплеском. Промахнулись все. Ближайшее ядро упало в воду более чем в пятидесяти шагах от демона, ничуть не замедлив его продвижения.

Команды бросились перезаряжать орудия со скоростью и слаженностью, какие достигаются лишь непрестанными тренировками. Тем не менее демон двигался слишком быстро, и у них не было шанса успеть вовремя.

На Лилейном Стебле царил хаос. Одна упряжка опрокинулась, лошади запаниковали и развернули повозку боком поперек моста, заблокировав проезд, так что на Большую Яшму могла просочиться лишь тонкая струйка людей. Мужчины и женщины лезли через повозку и под нее, уворачиваясь от мельтешащих копыт и лязгающих зубов. На другом конце моста возникла давка; люди падали, и на них тут же наступали. Было очевидно, что лишь немногие успеют убраться вовремя.

– Карвер, – отрывисто произнесла Белая, – ступайте и проследите, чтобы о погибших и раненых позаботились как надо. Вы подвижнее меня, к тому же я должна увидеть, чем все закончится.

Черный люкслорд оказался у дверей раньше, чем она успела договорить.

Оставалось четыре сотни шагов... Три сотни... Белая протянула руку, словно могла остановить демона усилием воли, ее губы непрерывно шевелились, истово шепча молитвы.

Две сотни шагов... Одна сотня...

Внезапно из-под моста с противоположной стороны выскользнула еще одна темная фигура и с огромной силой врезалась в морского демона. Фонтаны воды взметнулись в воздух на сотню стоп. Выброшенный из воды, демон изогнулся: вторая тень, хотя и далеко не настолько массивная, нанесла ему мощный удар снизу. Противники обрушились в воду в каких-нибудь двадцати шагах от Лилейного Стебля.

Благодаря огромной массе тело демона все же достигло моста. Стена воды обрушилась на трубчатую конструкцию и перехлестнула сверху. Мост содрогнулся от мощи волны, но устоял.

Среди клочьев пены в облаке брызг показался черный хвост со сдвоенным плавником. Взметнувшись, он обрушил на тело демона могучий удар, после чего его обладатель ринулся в бухту Малой Яшмы – в море, прочь от моста.

– Кит! – выдохнула Белая. – Это же...

– Кашалот, верховная госпожа, – подтвердил Гилл. Он любил слушать рассказы об этих морских драчунах. – Настоящий гигант! По меньшей мере тридцать шагов в длину, и голова что твой таран! Я даже не знал, что они бывают такими большими.

– В Лазурном море не видели кашалотов уже...

– Четыреста лет, с тех пор как закрылись Врата Вечной ночи. Хотя ведь некоторые из них живут по нескольку сотен... – Гилл осекся. – Прошу прощения, госпожа.

Но она даже не заметила: все были слишком поглощены случившимся. Морской демон явно тоже был ошеломлен. Его ярко-красное туловище стало сизым и погрузилось под воду, но не успело еще море успокоиться после столкновения, как красное свечение начало разгораться вновь. Вода зашипела. Огромное тело повернулось в пучине вод и устремилось прочь – в погоню за китом.

– Я слышала, что этот вид китов считается довольно агрессив... – начала Белая.

В четырех сотнях шагов от берега вода опять взметнулась вверх: два морских чудовища столкнулись заново.

Кашалоты были единственными природными врагами морских демонов в Лазурном море, но морские демоны давным-давно их всех перебили – по крайней мере, так считалось.

Они наблюдали с вершины башни за новой стычкой гигантов, на этот раз еще дальше в море. Спасатели тем временем торопливо эвакуировали людей с Лилейного Стебля.

– Но мне казалось, что эти животные обычно... синего цвета? – продолжила наконец Белая, не отрывая взгляда от моря.

– Темно-синего или серого, – подтвердил Гилл. – Упоминаются еще белые, но это, вероятно, миф.

– Но этот ведь был черным, не так ли? Или мои старые глаза меня подвели?

Братья переглянулись.

– Верно, – сказал Гилл.

– Определенно черным, – откликнулся Гэвин.

– Бильха, – проговорила Белая. Гэвин впервые слышал, чтобы она обратилась к своей комнатной рабыне по имени. – Какой сегодня день?

– Праздник Света и Тьмы, госпожа. День, когда свет и тьма ведут битву за то, кому из них владеть небом.

По-прежнему не поворачиваясь, Белая тихо произнесла:

– И в это равноденствие, когда мы знаем, что свет должен умереть, когда ни о какой победе не может быть и речи, нас спасает кит – причем кит не белый, но черный...

Окружающие значительно закивали. Гэвин переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, что упускает какой-то существенный момент.

– Ну и? – не выдержал он. – Что это может значить?

Гилл легонько шлепнул его по затылку:

– В том-то и вопрос, дубина!

Глава 2

Из ладоней Гэвина Гайла сочилась теплая густая серая жидкость, заливая склизкое весло в его руках. Еще недавно он считал себя обладателем достаточно внушительных мозолей для человека, который работает преимущественно со словами, однако ничто не может приготовить тебя к десяти часам гребли в день.

– Эй, Стропа! – проговорил седьмой номер, повысив голос и обращаясь к их бригадирше. – Еще бинтов для его святейшества!

Его слова вызвали несколько бледных улыбок на лицах рабов, однако ни один не замедлил скорость. Огромные, обтянутые телячьей кожей барабаны отбивали «китовый пульс» – ритм, который опытные гребцы могли выдерживать весь день, хотя и не без труда. На каждой скамье помещалось по три человека, так что двое могли какое-то время держать темп, пока их напарник утолял голод или жажду или пользовался отхожим ведром.

Стропа подошла к ним со свертком материи и знаком показала Гэвину, чтобы тот протянул к ней руки. Ему не доводилось встречать более крепких и мускулистых женщин, а ведь он был знаком со всеми Черными гвардейками за последние двадцать лет.

С трудом Гэвин отодрал от весел свои окровавленные клешни. Ни разжать, ни сжать пальцы было невозможно, а ведь солнце даже еще не добралось до зенита! Грести предстояло до темноты – в это время года это значило еще пять часов.

Надсмотрщица размотала бинты. Они не выглядели свежими. «Впрочем, стоит ли бояться подцепить инфекцию? Бывают вещи и похуже».

Когда она принялась бинтовать ему руки скупыми, эффективными, но лишенными всякой мягкости движениями, Гэвин ощутил резкий запах, смолистый и, кажется, с ароматом гвоздики, и услышал тихий звон лопающегося сверхфиолетового люксина. На мгновение вновь превратившись в старого Гэвина, он моментально принялся прикидывать, как можно воспользоваться оплошностью его тюремщиков. Извлекать непосредственно из разрушающегося люксина довольно трудно, но трудности не пугали Гэвина Гайла. Он – Призма, для него нет ничего невоз...

Увы! Теперь для него было невозможно все. Он больше не различал цвета, а значит, и не мог ничего извлечь. Мир, тихо покачивавшийся вокруг в жидком свете светильников, весь состоял из оттенков серого.

Стропа затянула последний узел на тыльной стороне его ладони и что-то нечленораздельно буркнула. Поняв приказ, Гэвин поднял усталые руки и вновь взялся за весло.

– Это... уф... чтобы не воспалилось, – проговорил восьмой номер, его напарник по веслу (его называли Математиком, Гэвин понятия не имел почему; здесь уже сложилось нечто вроде сообщества с собственным сленгом и шутками для своих, в число которых он не входил). – Тут, в трюме... уф... грязь прихлопнет тебя быстрее, чем, уф... удар копытом.

Сверхфиолетовый люксин помогает от инфекции? В Хромерии ничему подобному не учили, но это еще ничего не значило. Или, может быть, это открытие сделали уже после войны и просто забыли ему сообщить? Он снова вспомнил своего брата Дазена, который разрезал собственную грудь. Как случилось, что он не поддался инфекции в том аду, который Гэвин для него устроил?

«Может быть, то, что я решил убить в темнице своего брата, вовсе не было безумием, а всего лишь действием лихорадки?»

Но сейчас было уже поздно об этом думать... Воображение вновь нарисовало ему кровь и мозги Дазена, разлетающиеся из его простреленного черепа и стекающие по стене его темницы.

Гэвин взялся перебинтованными руками за рукоять весла, истертую и отлакированную потом, кровью и жиром множества рук.

– Держи спину, уф... прямо, шестой, – посоветовал номер восемь. – Будешь, уф... тянуть спиной, помрешь от прострела.

«Столько слов и ни единого ругательства? Почти чудо».

Кажется, восьмой в какой-то степени принял Гэвина под свою опеку. Впрочем, Гэвин понимал, что жилистый ангарец помогает ему не из чистого милосердия. Гэвин был членом их тройки; чем меньше работы он выполнял, тем больше оставалось на долю седьмого и восьмого. Темп следовало выдерживать любой ценой. Капитан Пушкарь не собирался сбавлять скорость – ему вовсе не улыбалось оставаться поблизости от захваченного Ру.

Еще неделя, и Хромерия спустит на пиратов своих цепных псов – каперов, имеющих позволение перехватывать суда работорговцев. Как всегда, те слетелись к останкам разбитой флотилии и вытаскивали из воды людей лишь для того, чтобы посадить их за весла. За тех, у кого найдутся состоятельные родственники, будет взят выкуп, но большинство пиратских кораблей, несомненно, направится прямиком на огромные илитийские рынки рабов, где они смогут безнаказанно сбыть свой человеческий груз. Кто-то сумеет найти покупателей поближе – места, где беспринципные чиновники выдадут им поддельные документы, в которых будет утверждаться, будто эти рабы были приобретены легально в каком-нибудь отдаленном порту. Многих рабов лишат языка, чтобы они не смогли рассказать правду о себе.

«Вот, Каррис, к чему я привел своих людей: к рабству и смерти!»

Гэвин убил бога – и все же проиграл эту битву. Поднявшись из глубин, погань уничтожила хромерийскую флотилию. Все их надежды оказались за бортом, словно мусор.

«Если бы меня назначили промахосом, этого бы не произошло».

По-настоящему, Гэвину следовало убить не только своего брата, но также и своего отца. Даже в самом конце, если бы он помог Кипу пронзить Андросса Гайла мечом, вместо того чтобы пытаться их растащить, Андросс сейчас был бы мертв, а Гэвин находился бы в объятиях своей жены...

– У тебя никогда не было чувства, будто тебе в какой-то момент не хватило твердости? – спросил он седьмого.

Тот сделал три мощных гребка, прежде чем наконец ответил:

– Знаешь, как меня тут кличут?

– Кажется, я слышал, что тебя называют Орхоламом. Наверное, потому, что ты занимаешь седьмое место на скамье?

Шестерка считалась числом человека, семерка – числом Орхолама.

– Не поэтому.

«Приветливый парень, ничего не скажешь...»

– А почему?

– Ты не получаешь ответов на свои вопросы, потому что не желаешь дождаться, пока тебе ответят, – произнес Орхолам.

– Старик, я ждал достаточно!

Еще два долгих гребка.

– Нет, – сказал наконец Орхолам. – Все три раза ответ «нет». Некоторые считают, что, когда что-то появляется трижды, на это стоит обратить внимание.

«Я не из таких людей. Иди ты в ад, Орхолам! И тот, в честь кого тебя назвали, может отправляться туда же!»

Скривившись от знакомой боли во всем теле, Гэвин вновь взялся за греблю, войдя в привычный ритм: наклониться, напрячься, упереться ногами, потянуть... На «Шальной кляче» было полторы сотни гребцов – восемьдесят на этой палубе и семьдесят на верхней. Звук барабанов и выкрикиваемые приказы долетали к ним благодаря специальным отверстиям, проделанным в настиле. Однако кроме звуков с верхней палубы проникало и кое-что другое. Гэвин надеялся, что через пару дней, проведенных здесь, его обоняние притупится, однако всегда находился какой-нибудь новый аромат, чтобы оскорбить его нос. Ангарцы считают себя чистоплотными людьми, и, возможно, это действительно так – Гэвин не видел среди гребцов никаких признаков дизентерии или потницы. Каждый вечер по кругу передавали ведра – сперва с мыльной водой, чтобы мыться, а затем с чистой морской, чтобы ополаскиваться. Тем не менее все пролитое, разумеется, просачивалось сквозь щели и капало на рабов нижней палубы, после чего, загрязнившись еще больше, стекало вниз. Палубы вечно были скользкими, внизу стояла жара и сырость, люди постоянно потели, воздуха, проникавшего через порты, не хватало для вентиляции, разве что при сильном ветре. Жидкость, стекавшая с верхней палубы на голову и спину Гэвина, имела подозрительно дурной запах.

Кто-то сбежал вниз по трапу – легкие шаги выдавали опытного моряка. Сбежавший прищелкнул пальцами рядом с Гэвином, но он даже не поднял головы. Теперь он раб; он должен выполнять свои обязанности, если не хочет быть избитым за непослушание. Однако и чересчур раболепствовать тоже не было нужды; к тому же он все равно должен был грести, и это отнимало все его силы.

Стропа оторвала руки Гэвина от весел, расстегнула его наручники и свистнула, подзывая к себе второй номер. Первый и второй находились на самом верху зыбкой иерархии рабов. Им позволялось сидеть впереди и отдыхать, им доверяли выполнять мелкие поручения, сняв с себя цепи, а за весла они садились лишь тогда, когда кто-нибудь из других рабов заболевал или падал в обморок от изнеможения.

Лишь когда Стропа снова застегнула наручники Гэвина за его спиной, он наконец поднял взгляд. Капитан Пушкарь стоял на верхушке трапа. Это был илитиец с черной как ночь кожей и буйной курчавой бородой, одетый в богатый парчовый дублет на голое тело и просторные матросские шаровары. Он был красив броской красотой безумцев и пророков. Он разговаривал сам с собой и с морем. Он не признавал себе равных ни на небе, ни на земле – и в том, что касалось стрельбы из пушек любого калибра, это было вполне оправданно. Еще не так давно Пушкарь спрыгнул в море с корабля, который Гэвин поджег, предварительно понаделав в нем дырок. Поддавшись порыву, Гэвин не стал его добивать.

«Твори добро, и когда-нибудь оно убьет тебя».

– Поднимайся наверх, Гайлуша, – пригласил капитан Пушкарь. – У меня кончаются поводы сохранять тебе жизнь.

Глава 3

Скользкие весла были ярко-красными от крови, сочившейся из Киповых ладоней. Там набухали волдыри, наполненные бесцветной сукровицей. Нежная кожица под ними прорывалась, и в сукровицу вторгались струйки крови, похожей на красный люксин. От непрестанного трения о весло волдыри лопались и начинали сочиться. Кип перехватывал весло по-другому, и волдыри начинали формироваться на новых местах – сперва бесцветные, потом набухающие кровью, потом лопающиеся.

Впрочем, он не видел, какого они цвета. Он вообще ничего не мог видеть, мог только представлять цвета, ожидавшие его, когда он наконец сорвет с себя повязку, которую Зимун надел на него, чтобы не дать ему извлекать.

Зимун, полихром из свиты Цветного Владыки. Зимун, который пытался убить Кипа еще в Ректоне, а потом совершил покушение на Гэвина в Гарристоне. Зимун, в настоящий момент целивший в голову Кипа из пистолета. Зимун, его единокровный брат.

Зимун, которого ему рано или поздно предстояло убить.

– Чему ты улыбаешься? – с подозрением спросил Зимун.

Все последние два дня шлюпка подпрыгивала и покачивалась на волнах. Лишенный возможности видеть, Кип не мог прокладывать путь среди хаоса волн, делая гребки в нужный момент и пережидая очередной вал. Время от времени, наваливаясь на весло, он чувствовал, что оно вырвалось из воды. Тогда он сбивался с ритма и греб как попало, пока Зимун не выкрикивал резкую команду. Так продолжалось уже два дня. Два мучительных дня.

В первый день повязка была излишней: глаза у Кипа настолько распухли, что все равно не открывались. Во время сражения он случайно попал себе по лицу, а после еще Зимун добавил пару зуботычин. Его левую щеку и руку покрывали десятки мелких порезов от осколков мерлона на вершине зеленой погани, когда туда попало пушечное ядро. Вдобавок еще и Андросс Гайл проткнул ему ножом плечо и полоснул по ребрам.

Если бы не подготовка, полученная в Черной гвардии за последние месяцы, и не направленное на него оружие, Кип вряд ли был бы способен шевельнуться. Его мышцы дрожали от непривычки к подобным упражнениям, движения были неуклюжи, спина вопила при каждом гребке. Мускулы ног, которые приходилось постоянно напрягать, чтобы удерживать равновесие в прыгающей лодке, убивали его, руки и плечи чувствовали себя еще хуже. А ладони! Благой Орхолам! Ему казалось, что он окунул обе руки в источник боли. Его обожженная левая ладонь, начавшая было понемногу исцеляться, снова превратилась в клешню, которую было больно сжимать, больно разжимать и больно держать неподвижно.

Толстый, напуганный, Кип был в отчаянии.

– Немного левее, – лениво проговорил Зимун.

Кип не казался ему достаточной угрозой, чтобы выяснять значение его улыбки. Зимун был слишком осторожен, чтобы приближаться к пленнику вплотную при каждой мелкой провокации; к тому же волнение сегодня было слишком сильным, чтобы рисковать потерей равновесия ради минутной забавы.

Он ни разу не предложил сменить Кипа на веслах.

Единственным, что заставляло Кипа держаться, был страх. Но бояться двое суток подряд – дело утомительное, и Кип понемногу начинал закипать.

«Однако что я могу? Я ослеплен, сил у меня не хватит, чтобы сразиться даже с котенком – при любом резком движении мышцы наверняка сведет или они просто откажутся мне повиноваться. Зимун накрыл поле и держит на руках все карты: шесть рабочих цветов и пистолет».

Впрочем, стоило Кипу посмотреть на ситуацию как на игру в «девять королей», как его ужас стал убывать. Он представил, что анализирует стратегию со всем терпением синего извлекателя. Может ли Зимун хоть в чем-то оказаться противником настолько же грозным, как Андросс Гайл? Едва ли. «Тем не менее, имея на руках плохие карты, можно проиграть и неумелому противнику».

Зимун мог в любой момент с легкостью убить Кипа, не опасаясь суда или каких-либо последствий, поскольку никто никогда не узнал бы об этом.

«Да, да, это мы уже выяснили. Что дальше?»

Лучшей картой Кипа была Зимунова лень. Зимун понимал, что грести необходимо, иначе они попадут в лапы к пиратам и будут угнаны в рабство. Садиться на весла сам, однако, он не желал, а значит, Кипу ничто не грозило до тех пор, пока он не разозлит своего захватчика настолько, что тот позабудет о своей лени... «Или пока я не перестану быть ему нужен».

У Зимуна на руках были отличные карты, но даже лучшая карта бесполезна, если ты ее так и не выложил.

Зимун обладал чудовищно раздутым самомнением. Уже сейчас он пространно разглагольствовал обо всем, что собирается сделать, когда доберется до Хромерии. Ни в одной из этих историй Кип не участвовал – что недвусмысленно говорило о том, какое будущее для него уготовано. Однако преувеличенное мнение Зимуна о себе самом означало, что его мнение о других было пропорционально низким. Кип разыгрывал из себя побежденного – и Зимун с готовностью верил. Конечно же, он превосходит Кипа по всем статьям; конечно же, Кип наверняка ошеломлен этим фактом и осознает собственную беспомощность...

– Я и вправду думал, что тебя сожрали акулы тогда, под Гарристоном, – сказал Кип, умело вплетая в тон ворчливое восхищение.

Невзирая на всю свою самонадеянность, Зимун не был идиотом. После захода солнца он потерял преимущество в цветоизвлечении. Теперь у него оставалось только три карты: пистолет, Киповы телесные повреждения, а также то, что его собственные мышцы не были обессилены десятками часов тяжелого труда. Прошлой ночью Кип спал под банкой на носу их маленькой шлюпки, и каждый раз, стоило ему только шевельнуться, Зимун тотчас просыпался с уже взведенным и наставленным на него кремневым ружьем в руке. Киповы шансы быть случайно застреленным, если Зимун вдруг дернется во сне, были удручающе высоки.

– Не сказал бы, что купание мне понравилось, – отозвался Зимун и, немного помолчав, в свою очередь заметил: – А я не ожидал, что ты выберешься из того водопада под Ректоном.

Уязвленный, Кип едва не упомянул об их следующей встрече в лагере мятежников, когда Зимун его не узнал. Однако, даже если у тебя язык без костей, подначивать человека, в чьем распоряжении более десятка надежных способов с тобой покончить, – не самое благоразумное из занятий.

– Что ж, похоже, у нас все же есть кое-что общее, – сказал Кип. – Нас обоих трудно убить.

Он мог бы и не пытаться выискивать между ними какие-то иллюзорные связи. В глубине души Зимун был совершенной рептилией – Кип предполагал, что большую часть времени ему приходилось это скрывать. С Кипом он не скрывал ничего: еще один признак того, что Кипово время было ограничено.

– В нас течет кровь Гайлов, – сказал Зимун. – Но ты всегда будешь ублюдком. А я покажу деду, чего я стою, и стану его наследником. Единственным наследником.

Какое-то время Кип продолжал грести.

– Ты уверен? – спросил он. – Что Каррис была твоей матерью? Я никогда не слышал даже слухов на этот счет.

Как неудачно, что у него завязаны глаза! Ему приходилось вылавливать правду из интонаций Зимунова голоса, вместо того чтобы следить за непроизвольными гримасами его лица.

– Когда я был зачат, она была помолвлена с Призмой. В глазах большинства это делает меня законным наследником. Потом он разорвал помолвку, и она уехала жить к родственникам.

– В Тирею? – недоверчиво спросил Кип.

Именно там он впервые увидел Зимуна – когда тот спорил со своим господином, а потом принялся швырять в Кипа огненные шары и заставил его прыгнуть в водопад.

– В Кровавый Лес. Там есть маленький городок под названием Яблоневый Сад. В Тирею я перебрался позже. Это было единственное место, кроме Хромерии, где меня могли обучить извлечению.

– Дед придумал? – спросил Кип.

Действительно, это было похоже на Андросса Гайла: позаботиться о том, чтобы мальчика обучили, натаскали, – и держать его подальше от себя. Идеальный козырь в рукаве. К тому же, пока из Зимуна делали абсолютное смертоносное оружие, он не имел возможности завести собственных союзников в Хромерии. Таким образом, Андросс получал возможность с успехом использовать мальчика против Гэвина или Спектра, но тот не мог стать угрозой для него самого.

Зимун даже не осознавал, с каким цинизмом Андросс его использовал.

«Пожалуй, я и сам становлюсь немного циником, если вижу это с такой ясностью. Или, может быть, я становлюсь циником только там, где замешан Андросс?»

Как бы там ни было, Зимун не ответил на его вопрос – или, возможно, ответил кивком.

За два дня Зимун ни разу не спросил его о Каррис. По-видимому, он считал ее приемлемой в качестве матери благодаря ее положению в Черной гвардии, но не обладающей действительной властью, а следовательно, не интересной для него. Все свои вопросы он оставлял про запас для грядущей встречи с Андроссом Гайлом. Кип подумал, что хотел бы на это поглядеть.

В следующий раз, когда Кипово весло соскользнуло с гребня волны, он сильно закашлялся. Тяжело дыша и прикрывая рот ладонью, он ухитрился немного сдвинуть повязку вверх по переносице. Кашлять, даже притворно, было мучительно больно – он вдохнул немало соленой воды, когда спрыгнул с корабля в Лазурное море, чтобы спасти Гэвина Гайла.

Когда-то давно он вообразил себя черепахой-медведем, животным, наделенным особым даром терпеть боль. Пожалуй, стоило бы придумать для себя какой-нибудь другой талант – этот никуда не годился.

Он снова взялся за весло. Зимун заставил его снять рубашку – для того, чтобы видеть, не прячет ли Кип на теле люксин, а также чтобы получше утеплиться самому. Небо закрывали облака, почти все утро и вечер дул зябкий осенний ветер, однако Кип, потея за греблей, почти не замечал дискомфорта.

В конце каждого гребка его голова естественным образом отклонялась назад, и под повязку попадал крошечный проблеск голубизны. В жидком сером свете, профильтрованном сквозь облака, море было похоже на суп; к тому же ресницы вкупе с повязкой блокировали почти весь цвет, но Кипу и не было нужно много. Он мог вытягивать лишь по капле зараз, иначе Зимун бы заметил. Его кожа была достаточно темной, чтобы маскировать люксин по мере его продвижения от глаз через закрытое повязкой лицо и дальше по спине. Кип накапливал его под кожей с нижней стороны ног и ягодиц, там, где его не было видно. Зимун несколько раз проверял кожу его головы и лица под повязкой, так что предосторожность не была излишней.

Уверенный, что Кип не может извлекать, Зимун ожидал от него нападения ночью, когда его собственные возможности будут на низшей отметке. Однако Кип, сам будучи полихромом полного спектра, знал, что сила и слабость не зависят от количества используемых цветов. При достаточно быстром развитии событий неважно, имеешь ли ты в своем распоряжении десяток надежных способов убить противника или только один. Фактически большое разнообразие могло сбить Зимуна с толку, а значит, все это богатство выбора лишь ослабляло его.

Есть мнение, что, играя в «девять королей», ты играешь против человека, а не расклада. Звучит заманчиво, но это редко оказывается верным.

К ночи у Кипа уже накопилось достаточно люксина. Ему потребовалась вся его концентрация, чтобы одновременно грести, игнорируя боль, и медленно переправлять люксин вверх по спине и затылку к макушке головы.

Чтобы извлекать, необходимо, чтобы люксин имел контакт с кровью. Большинство цветомагов предпочитают разрывать кожу на своих запястьях или под ногтями. Через какое-то время на этих местах формируется шрам, тело приспосабливается. Однако нет никакой необходимости выталкивать люксин через то же место, которое ты использовал прежде. Кип и не собирался этого делать. Сейчас каждая потерянная доля секунды делала его смерть более вероятной.

Несколько крошечных глотков синего позволили ему видеть все в свете логики. Его чувства были обострены, так что он смог отфильтровать среди шумов ветер и собственное тяжелое дыхание. Он определил, что Зимун сидит к нему лицом. Он знал, где находится банка, и знал также, что Зимун сидит посередине, поскольку шлюпка не кренилась на сторону. Время от времени он слышал, как Зимун меняет положение, видимо оглядываясь через плечо или глядя в сторону берега.

Впрочем, синий мог лишь отфильтровывать, но не заглушать звуки. Случайные порывы ветра порой уничтожали необходимую Кипу информацию. Также не мог синий и облегчить боль в его теле. Кип с величайшей осторожностью распоряжался своими убывающими ресурсами, притворяясь более изнуренным, чем был в действительности, и ловя секунды отдыха между гребками. Он ставил на изнеженность и неосмотрительность Зимуна, вполне осознавая, что может поплатиться за это жизнью.

Это необходимо сделать сегодня. И скоро. У него оставалось не так много сил.

Кип вскрикнул от боли, выпустил весла, нагнулся вперед и схватился за ногу, якобы сведенную судорогой. Движение было настолько резким, что, вероятно, у него был шанс получить мушкетную пулю между глаз. Он принялся массировать ногу обеими руками, оценивая, прикидывая, разминая не только ноги, но заодно руки и спину.

Рядом послышался короткий всхрап и тихий возглас. Расставив ноги шире, чем прежде – так будет сложнее грести, но зато, возможно, проще вскочить с места, – Кип снова уселся и стал вслепую нащупывать весла. Он сделал вид, будто ничего не заметил, хотя внутренне уже попрощался с жизнью. Видимо, Зимун позволил себе задремать, а Кип разбудил своего врага. Если бы он выждал еще хотя бы несколько мгновений, учитывая, что его чувства были обострены синим...

Но этого не случилось. Нет смысла жалеть. Командующий Железный Кулак учил их: «От оглядки нет никакого толку. Обсасывать свои ошибки вы сможете, когда окажетесь в безопасном месте. Но сперва туда нужно попасть».

– Если ты думаешь, что я стану тебе помогать, ты совсем спятил, – сказал Зимун.

Кип застонал, так больно было двигать руками. Он сомневался, что у него хватит сил хотя бы упасть на своего противника через пространство шлюпки. Он слепо зашарил вокруг, ища выпущенные весла.

– Чем дольше я их ищу, тем больше у меня времени для отдыха, – заметил он.

– Правую руку вверх и вперед. Еще выше... Да возьмись ты за цепь, недоумок!

Весло, повернувшись в уключине под действием волн, ударило Кипа рукояткой по ногтям, и он хрюкнул от боли. Изогнув запястье, чтобы дотянуться до своих кандалов, он стал перебирать цепь и понемногу добрался до весла. На самом деле он не забыл о том, что так можно, – просто всегда лучше прикинуться глупее, чем ты есть на самом деле. Стараясь не выдать, что прикидывает на ощупь длину цепи, Кип взялся за весло. Потом повторил то же самое левой рукой – и наконец вновь принялся грести.

– Немного левее, – скучающим тоном проговорил Зимун. – Да, вот так.

«Это можно сделать только одним способом: я должен вытолкнуть Зимуна из лодки и при этом не полететь за борт сам. Когда Зимун окажется в воде, от его пистолета не будет толку. Времени у него хватит только на одно действие. Однако любой люксин обладает массой, а значит, какой бы цвет он ни выбрал, бросок толкнет на глубину его самого».

Если Зимун промахнется с этим первым ударом, у Кипа будет шанс. Ему придется грести как сумасшедшему. Когда он наконец увидит, насколько они далеко от берега, можно будет решить: либо вернуться и убить Зимуна, либо оставить его в море на произвол судьбы... Впрочем, после невероятного спасения Зимуна из кишащих акулами вод в их прошлую встречу Кип предпочитал не рисковать и покончить с ним раз и навсегда.

«Но если я промедлю, Зимун меня пристрелит. Или ранит. Учитывая мою слабость и то, что я понятия не имею, куда грести, – это неизбежная смерть. Да и, если мы оба свалимся в воду, мне тоже ничего не светит...» Даже когда Кип был в полном здравии, Зимун плавал гораздо лучше его. «У меня будет только один крошечный шанс. Надо приготовиться к нему заранее».

Зрачки его глаз, закрытые от света повязкой, были естественным образом расширены. Кип попытался сознательным усилием сузить зрачки – действие, которое любой опытный цветомаг должен уметь производить мгновенно.

«Если меня ослепит свет, я промахнусь. Если...»

Зимун передвинулся на скамье.

– Орхолам! – произнес он.

Нужный момент наступил так внезапно, что Кип едва его не прозевал.

– Галера, – сказал Зимун. Судя по приглушенному звуку его голоса (как подсказал Кипу синий люксин в его теле), он говорил, отвернувшись и глядя куда-то вбок. – Кажется, пираты.

«Сейчас!»

Люксин прорвал кожу на его висках. Синими люксиновыми пальцами Кип стащил с головы повязку – и прыгнул вперед.

Глава 4

– Если от тебя хоть чуточку понесет смолой, моя палуба покроется мелкими кусочками, слышишь, Гайлуша? Такими красными, серыми и костяными. Смекаешь, о чем я? Я знаю все ваши люксинические запахи, – продолжал Пушкарь, выводя его на палубу «Шальной клячи». – Хотя в твоем случае это скорее будут не кусочки, а такая коричневая жижа, а? Скажи, я прав?

Гэвин выбрался на свет, чувствуя свинцовую тяжесть в сердце.

– Угу, – откликнулся он.

«В смысле, у меня дерьмо вместо мозгов. Очень смешно».

– Люксинические? Или люксические? Люксинские? – не унимался Пушкарь. – Как правильно?

Этот человек любил родной язык, как домашний тиран любит свою жену, над которой регулярно измывается.

– Люксиновые. Но твой вариант нравится мне больше.

– Ха!

Время близилось к полудню. Крутые волны швыряли легкую галеру сильнее, чем можно было ожидать, – ангарские корабли были не похожи на те, к которым он привык. Однако свет дня, всегда игравший в его жизни наиболее заметную роль, сейчас показался Гэвину совсем невыразительным. Несмотря на сплошную облачность, для Призмы освещения должно было быть предостаточно. И все же прикосновения этого света к его коже были словно поцелуи любовницы, задержавшейся дольше желаемого. Разнообразие оттенков серого, белого и черного приводило его в отчаяние, так же как прежде искрящееся буйство красок давало невообразимую силу.

Гэвин считал, что приноровился к потере цветов, но одно дело, мириться со своей утратой в сумраке темницы, и совсем другое – видеть, что твоей темницей стал весь мир. И Пушкарь это понимал. Ему достаточно было одного взгляда на глаза Гэвина в тот вечер, когда он выудил его из воды, чтобы понять.

Тогда почему же он нервничает сейчас?

«Потому что он Пушкарь».

– Вставай на кости! – велел капитан.

Гэвин опустился на колени, расставив их пошире, чтобы качка не опрокинула его навзничь. Все тело болело, и он не мог бы сказать, на пользу ему эта разминка или во вред, но если он сумеет не лишиться головы или какого-нибудь другого важного для себя органа, любая передышка от гребли была благословением.

Пушкарь взглянул на него.

– И куда же подевался великий Гэвин Гайл, вертевший весь мир на черенке своих прихотей?

С одной стороны, это был, наверное, самый внятный вопрос из всех, что задавал ему Пушкарь до сих пор. Но ведь Гэвин сказал ему, что на самом деле он не Гэвин! Вероятно, одна из глупейших ошибок, совершенных им за последний год, хотя на это звание было много претендентов.

– Он умер.

Такой ответ был верным с любой стороны, какого бы Гэвина Пушкарь ни имел в виду.

– Вот несчастье! Как же это случилось?

Когда имеешь дело с помешанными, главное – ничем не показывать своего замешательства. И не рассчитывать вызвать его у своего оппонента. Туманные речи – оружие, которым Гэвин тоже умел владеть.

– Милости судьбы закончились, осталась только милость мушкетной пули. Трик-трак, щелк, бабах! Последняя милость – мешок мяса. Была клетка желтая, стала красная. Была печенка живая, стала мертвая.

Пушкарь сложил руки на груди. Посмотрел на Гэвина долгим взглядом, словно перед ним была интересная головоломка.

– Ты бредишь.

– Я грежу.

– Ты грубишь.

– Я гребу.

– Мне прибыль.

– Волной прибило?

– С тобой приплыло!

Пушкарь указал на большой белый мушкет, прислоненный к дверному косяку в нескольких шагах от него.

Гэвин не стал отвечать, чтобы оставить за Пушкарем последнее слово. Ему хотелось получше рассмотреть это странное оружие, но Пушкарь, хотя и явно был не прочь им похвастаться, в то же время, кажется, ужасно боялся, что кто-нибудь его украдет. Не следовало обращать слишком много внимания на то, чем Пушкарь дорожил. Слишком мало, впрочем, тоже.

Пушкарь рассмеялся, закрепляя свою победу – он принял колебания Гэвина за признание поражения. Когда-то они уже играли в эту игру, много-много лет назад... Гэвин подумал, что, если бы он не находился всецело во власти Пушкаря, а тот не был настолько безумен, капитан мог бы даже вызвать в нем теплые чувства.

Пушкарь сказал:

– Я не особо доверяю тем, кто побывал на грудях Азуры. Ее водяные поцелуи сводят людей с ума, а все Гайлы и поначалу не блистали ясным рассудком. Итак, скажи мне прямо, как выстрел в лоб: ты и впрямь Дазен Гайл, восставший из мертвых? Рассказывай с начала до конца, во всех подробностях!

Разумеется, это не следовало понимать буквально: терпение Пушкаря было короче, чем фитили его орудий. Поэтому Гэвин постарался сделать свой ответ покороче:

– Я и не умирал. Там, у Расколотой Скалы, я захватил своего брата в плен и занял его место. Его друзья понравились мне больше моих, так что я надел его одежду и взял его имя. Но месяц назад я обнаружил, что мой пленный братец окончательно слетел с катушек, и мне пришлось его убить.

Произнести это вслух оказалось так просто! Гэвину казалось, что он никогда не сможет сказать правду, которую так тщательно скрывал. Однако теперь он не чувствовал ничего.

«Я ведь должен почувствовать хоть что-то, правда?»

– Поистине, море посылает мне самые бодрящие загадки, – объявил Пушкарь (на этот раз Гэвин не сомневался, что он употребил непривычное слово намеренно). – Ты меня бодришь! Немудрено, что Азура тебя любит.

Пушкарь сплюнул в воду, но Гэвин видел, что он доволен.

– Так ты Дазен? Чисто в яблочко?

– Я так долго пускал стрелы в темноту, что уже сам не уверен, кто я. Но я был Дазеном. Чисто в яблочко.

Гэвин сам не мог бы сказать зачем, но стоило ему встретить человека, говорящего как-то по-особому, как он начинал ему подражать. Это происходило постоянно: он копировал акценты, подхватывал необычные словечки, стоило ему какое-то время пробыть на одном месте.

– Ты так говоришь, потому что знаешь, что Пушкарь работал на Дазена, – сказал Пушкарь. – Ты лжешь мне. Чтобы втереться.

«Втереться? А-а, в смысле, в доверие!»

– Конечно. А перед тем как умереть от моей руки, мой брат сообщил мне, что при рождении тебя назвали Улуш Ассан. Это были его последние слова. Настолько ты был для него важен.

Глаза Пушкаря опасно блеснули.

– Для Призмы не так уж невозможно узнать старое имя.

– Хорошо. Прежде чем согласиться работать со мной – то есть с Дазеном, – ты наплел мне с три короба небылиц про то, как убил морского демона. Мы сидели в квартале рабов и пили какую-то отвратительную персиковую настойку. Потом ты сказал, что не веришь в то, что сверхфиолетовый люксин действительно существует, и мне пришлось взять перо и устроить небольшую демонстрацию, чтобы избавить тебя от этого заблуждения.

Лицо пирата исказилось озабоченной гримасой.

– Да-а... Пушкарь потратил три заряда, чтобы сбить это проклятущее пляшущее перо! Только вот никакого демона там не было.

Решив не углубляться в этот вопрос, Гэвин продолжал:

– Ты так разозлился, что я боялся, что ты откажешься иметь со мной дело, только поэтому я позволил тебе в него попасть. Но на шестом выстреле, а не на третьем, будем уж честны!

Лицо Пушкаря закаменело. Проклятие! Этот человек настолько привык лгать, чтобы придать себе значимость, что вполне мог считать свою версию правдой. «Ох, Гэвин, зря ты взялся спорить...»

Пушкарь внезапно повернулся и зашагал к середине корабля, оставив Гэвина стоять на ноющих коленях. Однако было ясно, что сейчас не тот момент, чтобы разминать конечности. Два стороживших его пирата выглядели обескураженными, явно не понимая, что от них требуется.

– Рассупоньте ему хваталки! – крикнул Пушкарь, роясь в каком-то бочонке.

С него сняли кандалы, но оставили стоять на коленях.

Пушкарь вытащил что-то из бочонка и швырнул в Гэвина. Тот не удержал это в своих негнущихся, замотанных бинтами руках, и предмет заскакал по палубе. Один из матросов подхватил его и подал Гэвину. Это было большое сморщенное яблоко.

– Отведите его на нос, – приказал Пушкарь. – И следите за ним зорче, чем за аборнейскими козами! Загнанный в угол Гайл – все равно что морской демон в твоей лохани для мытья.

«А я-то думал, что ты никогда не моешься». Впрочем, Гэвин не стал говорить это вслух. Насмешки над человеком, который взял его в плен и распоряжался его жизнью, ничего бы ему не дали, но могли многого лишить. Зубов, к примеру.

Матросы подняли его и потащили на нос. Там его развернули и снова поставили на колени. Пушкарь был в сорока шагах, на корме, в самой дальней от них точке. В его руках поблескивал белый мушкет. «Или все же меч? Хорошо, пусть будет меч-мушкет».

Вдоль всего клинка оружия, до рукояти, шел узор из двух черных извивающихся пересекающихся линий, в промежутках между которыми сверкали драгоценные камни. В тыльную сторону почти на всю длину было вделано дуло небольшого мушкета, оставляя лишь последнюю часть лезвия длиной в ладонь.

Гэвин подумал, что, кажется, где-то уже видел этот клинок, но воспоминание ускользало. Не в ту ли ночь, когда у него была стычка с отцом при участии Гринвуди и Кипа? Ему и прежде доводилось становиться жертвой серьезных столкновений и терять многие часы своей жизни на восстановление; также он знал на войне людей, потерявших память о своих ранениях... «Вроде бы Пушкарь выудил меня из моря, а потом бил плашмя этим самым клинком? Да, наверное, это оно...» От ушибов Гэвин оправлялся до сих пор, но колотых ран у него не было, иначе он был бы уже давно мертв.

«И вообще – что за дурацкая идея? Чтобы выдержать силу взрывающегося пороха, мушкетное дуло должно иметь достаточную толщину, но тогда оружие получается слишком толстым и тяжелым для годного клинка. Что это, чья-то неудачная шутка?»

– Если ты действительно Дазен, то должен помнить нашу маленькую игру! – крикнул Пушкарь.

Разумеется, об этой части их встречи Гэвин Гайл – настоящий Гэвин Гайл – наверняка должен был слышать, так что, даже если бы он сейчас «вспомнил» то, о чем говорил капитан, это ничего не могло доказать. Но Пушкарь, очевидно, этого не понимал.

– В тот день море было спокойнее и ты был от меня в двадцати шагах, – сказал Гэвин.

В тот день юнга обмочил штаны, трясущейся рукой держа яблоко над его головой. Позднее Гэвин слышал версию, будто яблоко располагалось на голове самого юнги – никто не объяснял, каким образом парнишка мог удержать его, стоя на качающейся палубе. Но история, конечно, от этого только выигрывала.

Однако то, что на двадцати шагах было забавной историей, на сорока превращалось в чистое самоубийство. Пусть даже Пушкарь был лучшим стрелком в мире, это не имело значения. Даже с точно таким же зарядом пороха и настолько же туго забитым пыжом, даже если пуля будет идеально круглой, без единого литейного изъяна, даже если не принимать в расчет ветер и пляшущую палубу – на сорока шагах мушкет способен точно поразить цель размерами, может быть, в пределах Гэвиновой головы. Кто бы что ни говорил, но, если быть честным, любое попадание в более мелкую мишень с такой дистанции – это чистая удача. Гэвин знал, как хорошо стреляет Пушкарь. Он не верил в его историю об убийстве морского демона, но если в мире и был человек, способный провернуть такую штуку исключительно благодаря меткости, то это был Пушкарь.

Вот в чем проблема самоуверенности в сочетании с мастерством и безумием: в таком союзе изначально слишком много партнеров. Никакое вмешательство реальности здесь не приветствуется. Двадцать лет Пушкарь убеждал окружающих, что он не способен промахнуться, и теперь, по-видимому, поверил в это сам.

– У Пушкаря теперь пушка получше, чем... чем...

Пират разразился ругательствами, разъяренный тем, что ему на ум не приходит достаточно замысловатого способа сказать «чем двадцать лет назад». Это был не гнев, просто раздражение; однако Гэвину как-то довелось видеть, как Пушкарь застрелил человека только потому, что был голоден.

Было ясно, что пират не шутит. У Гэвина засосало под ложечкой. Что он будет делать, лишенный способности извлекать? Может быть, попробовать вырубить обоих матросов, стоявших рядом, – и что потом? Прыгать за борт? Берега поблизости видно не было. Пираты просто развернут корабль и подберут его. К тому же верить в то, что у него хватит сил, чтобы вырубить двоих человек и прыгнуть прежде, чем Пушкарь успеет выстрелить, было в лучшем случае слишком оптимистично. Вполне возможно, что он не сможет даже плыть, учитывая, сколько издевательств выпало на долю его тела за последнее время.

Обуревавшая его усталость была более чем просто физической. «И что же? Вот таким будет мой конец?»

Гэвин побывал в слишком многих битвах, чтобы верить, будто существует некая сила, защищающая тех, кому необходимо остаться в живых. Один из величайших фехтовальщиков в мире был убит рядом с ним, хотя врага не было даже видно – случайная пуля, отрикошетив, прошила ему почку. Жеребец, стоивший нескольких сатрапий, споткнулся о труп после того, как сражение было уже закончено, и сломал себе ногу. Генерал заболел дизентерией, потому что делил со своими людьми воду и пищу, а не ел за отдельным столом. Тысячи нелепостей, тысячи унизительных историй, не имевших ни морали, ни смысла. Просто превратности войны. Война – причина, все остальное – следствие.

Гэвин с хрустом надкусил свое яблоко. Оно было сладким, но с кислинкой. Лучшего яблока он не едал за всю жизнь.

«Эй, гордость! Ты хотела оттяпать от меня кусок? На, держи все целиком!» Гэвин возвысил голос, заговорив громко, как с трибуны:

– Капитан Пушкарь! Я не думаю, что в мире найдется человек, способный сделать такой выстрел. Ты считаешь себя хорошим стрелком? Я – нет. Я считаю, что ты – лучший! Вот тебе цель! Попав в нее, ты навсегда войдешь в легенды. Промахнувшись – окажешься всего лишь еще одним пиратом, который любит прихвастнуть.

Гэвин сунул яблоко себе в рот, прихватил зубами и повернул голову вбок, профилем к Пушкарю.

Вся деятельность на палубе встала.

«Итак, я погибну с яблоком в зубах. У отца, без сомнения, найдется что сказать по этому поводу. И Каррис будет в гневе, совершенно оправданном».

Отвернувшись, Гэвин не мог видеть, как принял его речь Пушкарь – рассердила она его или позабавила. Не видел он и реакции матросов. Перед ним было лишь серое море и серое небо... «Мне больше не даровано иного света, кроме этой мерзости». Он еще только начинал сожалеть о том, что потратил свои последние слова на подначивание пирата, когда его лицо залепили брызги чего-то влажного.

«Что это? Пуля выбила мне зубы? Всегда бывает несколько секунд задержки, когда ты сильно ранен, но еще не успел понять, что произошло. Или я уже мертв? Может быть, эта вспышка перед моими глазами была оттого, что взорвался мой череп?» Гэвин не слышал мушкетного выстрела, но так порой случается.

Палуба разразилась криками. Яблоко, которое он держал во рту, исчезло.

Один из матросов подобрал с палубы пару кусков, сложил вместе, поднял вверх и заорал:

– Кэп пробил его насквозь!

Сам Пушкарь, казалось, не слышал восторженных воплей. Положив белый меч-мушкет на плечо, он вразвалочку приблизился к Гэвину. Его самодовольный вид испугал Гэвина даже больше, чем его обычное безумие, – это означало, что Пушкарь и сам не ожидал, что попадет.

«Орхоламовы яйца!»

– Ни один человек в мире не способен на такой выстрел! – провозгласил он. – Но капитан Пушкарь это сделал!

– Капитан Пушкарь! – взревела команда.

Торжествующий Пушкарь встал перед Гэвином, прикусил конец своей крысиной бороденки и задумчиво пожевал.

– Кандалы! – рявкнул он матросам, сторожившим Гэвина.

Те снова заковали Гэвина в кандалы, но тот почти не заметил.

«Благодарение Орхоламу! Если бы он меня пристрелил, Каррис бы мне этого никогда не простила». Гэвин подумал, что, когда он наконец окажется на свободе, этот случай будет единственным, о чем он ей не станет рассказывать.

Пушкарь положил меч-мушкет на ладони и протянул ему. Поскольку пират сам показывал оружие, Гэвин решил, что будет безопасно и даже желательно проявить к нему интерес. Клинок был настоящим произведением искусства. Он был покрыт слоем чего-то белого («должно быть, лак», – подумал Гэвин) и украшен крупными камнями («наверняка полудрагоценные, слишком уж большие»). Хотя и не знаток в этих делах, Гэвин решил, что перед ним скорее церемониальное, нежели боевое оружие. Камни, похоже, проходили через клинок насквозь, ослабляя его структуру. «А этот белый лак с черным рисунком? Это ж нужно держать при себе мастера, чтобы подкрашивать его после каждой стычки!»

В клинке имелась выемка, чтобы поддерживать оружие снизу при стрельбе – но это еще больше ослабляло конструкцию. К тому же Гэвин не увидел ни кремня, ни курка, ни полки для пороха; не было и никакого приспособления для балансировки приклада, чтобы добиться хоть какой-то точности выстрела или компенсировать отдачу. «Что это, шутка? В любом случае дуло слишком тонкое, чтобы из этой штуковины мог выйти приличный мушкет».

– Я его даже не заряжаю! – похвастался Пушкарь, знавший, что Дазен разделяет его пристрастие к огнестрельному оружию. – Он сам делает для себя пули и стреляет точнее... ну, ты сам видел. Когда он заряжен, вот здесь выскакивает спусковой крючок.

– Но как?.. – потрясенно спросил Гэвин.

Разумеется, это было невозможно. Тем не менее у него только что выбили изо рта яблоко – выстрелом с сорока шагов, на палубе качающегося корабля. В данный момент он находил в себе гораздо больше предрасположенности к вере, чем обычно.

Пушкарь взялся за эфес оружия, повернул его вдоль оси и оттянул назад, открыв маленькую, наполненную дымом камеру. Насыпал туда пороху из рожка, забил потуже, после чего вернул эфес на место – и тот раздвинулся, превратившись в небольшой приклад. Пушкарь улыбался во весь рот, словно дисципул-первогодок, удачно провернувший какую-нибудь шалость.

И снова у Гэвина мелькнуло ощущение, что его сумасшествие, по крайней мере наполовину, показное. Сейчас Пушкарь говорил без всяких выкрутасов. Подумав об этом, Гэвин сразу понял, что такая тактика имеет смысл. Пушкарь был человеком эксцентричным, он никогда не мог выбрать нужное слово. В кругу закаленных бойцов, бывших у него под началом, если тебя считают эксцентриком или глупцом, ты быстро становишься мишенью для насмешек. Поэтому ему пришлось сделать из себя полного безумца. При виде безумия люди начинают нервничать, боятся заразиться и держатся на расстоянии – идеальный вариант для капитана, который желает не только продолжать капитанствовать, но и войти в легенды.

– И точно он бьет? – поинтересовался Гэвин.

– Подбил землеройку с четырехсот шагов. И пуля ни на волос не ушла в сторону! Эта магия получше всей той магии, которую ты когда-то называл своей, Гайлуша-гоготунчик!

Пушкарь поднес мушкет к плечу и прицелился в чайку, парившую в двух сотнях шагов от корабля. Дождавшись, пока чайка снизится, он выстрелил... и промахнулся.

– Нет, конечно, эта красотка не делает за меня все, но от этого я ее еще больше уважаю. Она как море: требует от человека выкладываться по полной.

Гэвин, впрочем, не следил за выстрелом. Он разглядывал сам мушкет. На той части ложа, которая обнаружилась после увеличения приклада, виднелись какие-то бугорки и кружочки с делениями, помеченные крошечными рунами. То, что Пушкарь никак их не упомянул, подсказывало, что пират пока что сам не разгадал, для чего они предназначены.

– Можно взглянуть? – спросил Гэвин.

Пушкарь поглядел на него и расхохотался.

– Хоть ты больше и не Призма, Пушкарь не такой глупец, чтобы давать тебе в руки магическое оружие! – Он сплюнул в море, потом взял тряпку и принялся обтирать осевшую на клинке черную пороховую гарь. – С ней надо обращаться очень аккуратно! Это дама опасная, не хуже Азуры.

Он погрузился в свои мысли. «То есть меня вывели на палубу только для того, чтобы Пушкарь мог похвастаться своим приобретением?» – подумал Гэвин. Нет, он не возражал; любая передышка от гребли была более чем кстати. Конечно, было бы приятнее, если бы, пока он отдыхал, по нему не палили из мушкетов, но, как говорится, в нужде выбирать не приходится.

– Какой бы мне запросить за тебя выкуп? – задумчиво проговорил Пушкарь.

«Ага, так ты вывел меня сюда поговорить? Просто не смог удержаться, чтобы не пальнуть мне разок в голову, а сам тем временем думал о выкупе? М-да, возможно, твое сумасшествие не такое уж и притворное...»

– Мой отец считает меня мертвым. Ха, да я сам еще недавно считал себя мертвым!

...И внезапно воспоминание накатило на него, горячее и острое: схватка на палубе, нападение Гринвуди, два клинка на четверых человек... и как он понял, что нет способа спасти Кипа из этой путаницы сплетенных рук и острых углов, кроме как направить острие в собственную грудь.

«И что на меня нашло? Ох, Каррис, неужели я сделал это только для того, чтобы дать тебе повод мной гордиться?»

Но думать о Каррис было слишком мучительно. Она была единственным сгустком цвета в этом потерявшем краски мире.

«А ведь моему отцу был нужен только кинжал!» Похоже, именно это оружие теперь превратилось в меч-мушкет. Как там назвал его Андросс – «Ослепляющий нож»? Одно дело, когда твоему отцу более важны богатство или положение в обществе, нежели собственный сын, это беда едва ли не всех наследников сильных мира сего. Но чтобы отец был готов убить сына из-за какого-то кинжала? Его собственный отец?

– Тот мальчик, – проговорил Гэвин, – что с ним сталось?

– А-а, я выбросил его за борт. В подарок Азуре. Теперь мы с ней квиты! – Пушкарь неприятно улыбнулся. – Так сколько же я за тебя получу, малыш Гайл? О пять адов, я даже не знаю, как мне тебя теперь называть! Дазен? Все равно что разговаривать с призраком.

– Можешь называть меня Гэвином, так будет проще. Выкуп проси любой, какой захочешь. Чем нелепее будет сумма, тем лучше. Он будет тянуть до тех пор, пока его шпионы не подтвердят, что я действительно я. Вообще-то, скорее всего он попытается сорвать переговоры, чтобы ты меня убил, а он потом смог открыть на тебя охоту. Он выставит тебя кровожадным чудовищем, а сам избежит каких-либо обвинений. Видишь ли, Пушкарь, я ему не нужен.

На лице Пушкаря мелькнула улыбка, словно неожиданное препятствие его обрадовало, но маска тут же вернулась на место.

– Но если ты ему нужен не больше, чем чесотка в штанах, с какой стати Пушкарю хлопотать о тебе, как о собственных драгоценных причиндалах?

«М-да, вопрос...»

Впрочем, золотой язык Гэвина уже заработал снова:

– Если ты меня убьешь, ему больше не нужно будет делать вид, будто он хочет меня вызволить. А значит, вместо корабля с сокровищами он сразу пошлет к тебе военную эскадру.

Пушкарь насупился. Он вспрыгнул на планширь и присел на корточки, придерживаясь за ванты одной рукой.

– Ну ладно, ты мне страсть как помог! – Он снова задумчиво сплюнул в море. – Забавные ребята эти ангарцы. Обихаживают своих галерных рабов, как свободных, ты заметил? Холят и лелеют их, словно родных! Лучшим рабам в команде выдают портвейн, кормят настоящей едой, даже пускают к проституткам! Конечно, бывает, что кто-нибудь и пропадает, но в целом команда так работает гораздо лучше. От кормежки люди крепнут. Правда, на них приходится брать больше еды, соответственно, остается меньше места для груза. Зато эта вот маленькая галера летает в два-три раза быстрее любого другого корабля на Лазурном море! Есть пара галеасов, которые при попутном ветре могли бы за мной угнаться, но и тогда, если дело будет в открытом море, я просто поверну против ветра и оставлю их за кормой. Этот самый кораблик прошел через Врата Вечной ночи! Легкий, как пробка, и шустрый, как ласточка! Для пирата ничего лучше не придумаешь, если с добычей нет проблем. Прекрасный кораблик! И только четыре вертлюжные пушки и одна дальнобойная. Это лучшая галера с лучшей командой на всем Лазурном море... – Пушкарь понизил голос до шепота: – И я ее ненавижу! Только одна большая пушка! Одна! Пожалуй, я потребую себе флагман Паша Веккио, как его там?..

– «Гаргантюа»?

– Точно!

– С этим могут быть проблемы...

– Брось, твой отец же Красный люкслорд, он богаче самого Орхолама! А сам ты – Призма. Да они найдут как возвратить девственность старой проститутке, лишь бы вернуть тебя обратно!

– Дело в том, что я лично потопил «Гаргантюа». Перед битвой в Руской гавани.

В глазах Пушкаря полыхнул убийственный гнев. Одним движением он вытащил из-за пояса пистолет, взвел его и ткнул Гэвину в лицо, едва не выбив ему правый глаз. Если в его безумии что-то и было показным, то не это. Лишь с большим трудом он взял себя в руки и снова поставил курок на предохранитель.

– Этот пленник стал чересчур избыточен, – объявил Пушкарь. – Пристегните его обратно к веслу и не отстегивайте, пока он не отработает свое!

Глава 5

Солнце понемногу выбиралось из-за горизонта. Тея и несколько других Черных гвардейцев заканчивали утреннюю разминку на юте «Странника». Кроме нее, Перекреста и еще пятерых отличников, на этом корабле не было никого с их курса; остальных, вместе с другой половиной старших гвардейцев, распределили на второй корабль. И хотя им постоянно напоминали о том, что они еще не принесли присягу, а следовательно, не могли считаться настоящими Черными гвардейцами, это вовсе не значило, что «нулям» давались какие-либо послабления в их тренировках. Перекрест мужественно старался следовать примеру старших, а остальные, насколько могли, следовали примеру Перекреста, продираясь через сложные комплексы движений, которые они пока еще только видели, но не успели выучить.

Командующий Железный Кулак вел тренировку, не обращая внимания на тех, кто выбивался из темпа. Этот легендарный воитель и прежде был загадкой, но в последние недели понять его было еще сложнее, чем обычно. Тея тщетно гадала, были ли эти упражнения (и то, как позорно они выглядели в исполнении новичков) каким-то особым педагогическим приемом или же командующий Черной гвардией действительно попросту ничего не замечал.

Так или иначе, Железный Кулак довел упражнения до конца и обтер бритую голову влажной тряпкой, чтобы охладиться. Его голова уже поросла жесткой щетиной – он перестал ее брить и мазать маслом после Руской битвы, а точнее, после «Чудесного Выстрела», когда по его молитве пушечное ядро поразило нарождающегося бога с шести тысяч шагов. Бросив мрачный взгляд на восходящее солнце, диск которого еще не полностью оторвался от горизонта, командующий намотал на голову гхотру и стал спускаться по трапу на палубу.

Разминая лодыжку, которую она подвернула, споткнувшись о брошенную веревку («Не веревку, а конец! Мы ведь на корабле!») во время выполнения незнакомой формы, Тея подошла к планширю в том месте, откуда неделю назад свалились в море Кип и Гэвин Гайл.

– Трудно поверить, да? – сказал Перекрест, подходя и опираясь на ограждение рядом с ней. С ним был малыш Дейлос: вечная тень, сопровождающая его сияние.

Замечание Перекреста могло относиться к сотне вещей – трудно поверить, что они участвовали в настоящем сражении? Что битва была проиграна? Что им пришлось сражаться с богом? Что Гэвин Гайл действительно мертв? Впрочем, Тея знала, что он имеет в виду другое.

– Невозможно, – тусклым голосом отозвалась она.

– Что ты вообще об этом думаешь?

Продолжая опираться локтями о перила, Тея повернулась и недоверчиво воззрилась на него. Порой Перекрест казался почти идеальным человеческим существом, а в следующую минуту вел себя как полный идиот.

– Конечно же, это ложь, Перекрест. Это все ложь!

– Красный люкслорд не может лгать, – слабо возразил тот.

Возможно, в этом и не было его вины. Перекрест вырос под влиянием сильных, но добрых людей и сам обладал безупречной нравственностью, поэтому не испытывал того рефлекторного недоверия и презрения к носителям власти, каким обладала девочка-рабыня.

– Брось, Тея, – вмешался Дейлос. – Ты сама знаешь, что Молот обвинял Андросса в том, что тот пытался помешать ему вступить в Черную гвардию. В ту ночь Молот напился, мы все это видели. Он был горячий парень; что может быть такого уж невероятного...

– Не был, а есть, – оборвала Тея.

– Что?

– Как вы смеете списывать Кипа со счетов! Убирайтесь, оба! Мне тошно на вас смотреть!

Дейлос закатил глаза, словно не мог поверить в ее безрассудство – отчего Тее тут же захотелось продемонстрировать ему, как выглядит, когда она действительно безрассудно себя ведет. Перекрест только побледнел. Он оттолкнулся от борта и двинулся прочь. Тея понимала, что он подходил просто проверить ее состояние, как и подобает хорошему командиру, но добрые намерения не искупают всего.

Они удалились без единого слова.

«Ты была с ними грубой и несправедливой, Ти. Тебе следует извиниться». Но она так и не сделала этого.

Андросс Гайл сказал, что в тот вечер он, как обычно, поддразнивал Кипа. Он признал, что никогда не любил своего внука. Может быть, он и сказал что-нибудь лишнее, чего не следовало бы говорить сразу после сражения. Но откуда он мог знать, что Кип пьян? Ему и в голову не приходило, что тот может напасть. Когда это произошло, Гэвин Гайл и раб Андросса были вынуждены вмешаться. Кип случайно ткнул Гэвина кинжалом, и когда тот упал за борт, мальчик был в таком расстройстве, что прыгнул в воду следом за ним.

И на этом с делом было покончено. Капитан гвардии Каррис Белый Дуб (хотя она ведь вышла замуж за Гэвина, так что ее теперь следовало называть «капитан гвардии Гайл»?), обезумев, кричала, что этого не может быть, что Андросс лжет. Кажется, она была готова наброситься на Андросса, но командующий Железный Кулак вмешался и буквально на руках унес ее с палубы. С тех пор она не выходила из своей каюты.

Больше никто не осмелился возразить Красному. Между командующим и Черными гвардейцами, которым было поручено в ту ночь охранять Гэвина, произошло несколько жестких бесед. Но Призма ведь сам велел людям отправляться по койкам; и кто бы мог подумать, что ему может грозить какая-то опасность сразу после того, как он еще раз доказал, какой он герой? Ведь он убил бога!

«Ничего подобного, – возражала Тея. – Это сделал Кип!» Однако теперь, когда Призмы больше не было, попытки исправить их версию событий почему-то казались людям неуместными, и на нее смотрели так, словно она хотела плюнуть на его могилу. Этим человеком восхищались, и каждый из тех, кто остался в живых после разгрома флотилии, доказал свою верность Гэвину в тот самый день, сражаясь рядом с ним.

Это не уменьшало бремени вины, лежавшей на гвардейцах. Они не справились с заданием. Они возвращались домой, в то время как их подопечный был мертв. Такое пятно невозможно стереть.

Снизу послышался звук голосов, прогнав ее дальнейшие размышления. Тея огляделась, удостоверяясь, что на нее не смотрят. Основную часть команды составляли мужчины, и хотя матросы старались не разглядывать Черных гвардеек слишком откровенно – побаивались с тех пор, как Эссель сломала одному из них нос, – они все же это делали. Впрочем, Тея-то никого особенно не интересовала: узкобедрая безгрудая пигалица с короткой стрижкой. Максимум, на что она могла надеяться, – это что большие сильные мужчины согласятся взять ее под крыло в качестве талисмана. Девятерых из десяти этих мужчин она могла бы избить до полусмерти, но они этого не знали.

Впрочем, в настоящий момент она была только рада остаться незамеченной. Внизу, прямо под ней, располагалась каюта Андросса Гайла. На протяжении последней недели Тея подслушивала на этом месте, пользуясь любым удобным случаем. Время от времени она для разнообразия взбиралась на ванты и следовала указаниям матросов, обучаясь крохам их ремесла. Порой делала вид, будто молится, и подолгу сидела неподвижно. Или притворялась скорбящей – ведь именно здесь Кип прыгнул (или был выброшен) за борт. Однажды притворные слезы даже сменились настоящими. Кажется, она привязалась к Кипу больше, чем предполагала.

К ней подошел Железный Кулак. Тея хотела подняться с палубы, но командующий жестом показал, чтобы она оставалась сидеть. Какое-то время он просто стоял рядом. Тея была бы рада такой молчаливой поддержке, если бы не боялась, что он может догадаться, почему она выбрала для сидения именно это место. В конце концов он произнес:

– Кип... Молот... просил меня позаботиться о том, чтобы документы о твоем освобождении никуда не затерялись. Я сделаю это. Ты сама знаешь, что ты одна из наших лучших курсантов, а в Черной гвардии отчаянно не хватает хороших бойцов. Но выбирать тебе. Когда я был в твоем возрасте, я принес присягу, потому что от меня этого ожидали, а не потому, что хотел этого или считал правильным. Я не стану поступать так с тобой, Тея.

Договорив, командующий удалился.

Тея обняла колени и задумалась: «Допустим, меня освободят – и что дальше? Вернуться домой? Выйти за какого-нибудь лавочника? Обучиться ремеслу? Но какому?» Все это было слишком непривычно, слишком далеко от всего того, что случилось с ней за последние месяцы.

Пообещав себе, что подумает об этом позже, она снова напрягла слух, пытаясь уловить голос Андросса Гайла. В начале пути он никогда не оставлял окно своей каюты открытым, но в последние дни его открывали то и дело. По утрам было больше всего шансов что-нибудь услышать; потом поднимался ветер и начинал сносить все звуки. Тем не менее семь дней спустя она так и не узнала ничего сто́ящего. Большей частью Андросс просто отдавал распоряжения – вполне невинные – своему комнатному рабу Гринвуди, старому парийцу, которому Андросс, кажется, полностью доверял.

Вот и сегодня день был снова потерян впустую. Тея не услышала почти ничего нового. Андросс с Гринвуди так давно работали вместе, что их речь была обрывочной, полной умолчаний и пауз, имевших смысл лишь для них двоих.

– И никаких свидетельств, что он не заблуждается?

– Никаких, сэр. Разумеется, когда мы получим свидетельства, для одного из нас будет уже слишком поздно...

– Будет слишком поздно в любом случае, – отозвался Андросс. Его голос звучал громче: он стоял возле иллюминатора. – Проклятие, Гринвуди! Он был практически у меня в руках! Я почти держал его за рукоятку!

– Это моя вина, господин.

– Да нет же! Ты снова спас мне жизнь.

– У меня не так много сил, как прежде, господин. Я позволил застать себя врасплох.

Тея нахмурилась и плотнее закуталась в свой серый курсантский плащ, ища тепла. Так, значит, Гринвуди застали врасплох? Кто, Кип? То есть Кип действительно на них напал? Но как это возможно? Кип никогда в жизни не совершил бы такую глупость, верно?

«Ну, то есть глупость-то он мог совершить запросто – но покушение на убийство? Нет. Кто угодно, только не Кип!» Он мог ударить с целью причинить боль, но не искалечить и не убить. Ей уже доводилось видеть его в гневе.

– Есть и светлая сторона, мой господин: в этом году вас не ждет Освобождение.

Тон Гринвуди был шутливым, но у Теи по спине побежали мурашки. Что?! Андросс Гайл собирался прорвать ореол? Но почему Гринвуди говорит об этом так беззаботно?

Из иллюминатора высунулась рука, и в небо, хлопая крыльями, рванулся почтовый голубь, заставив Тею вздрогнуть. Впрочем, никто на палубе, кажется, не обратил особого внимания ни на ее испуг, ни на голубя – в последние несколько дней их отправляли часто.

Потом голоса стали глуше: Андросс закрыл иллюминатор. Тее хотелось немедленно подняться и уйти, но она прекрасно понимала, что сидит на палубе непосредственно над Андроссовой каютой, и даже при ее малом весе доски палубы могут заскрипеть от перемещения тяжести. Поэтому она выждала еще несколько минут, делая вид, будто медитирует.

Кип был ее партнером по тренировкам. Он выиграл у Андросса Гайла ее бумаги – Тея до сих пор не знала, что ему пришлось поставить на кон, – после чего немедленно попытался ее освободить. Он прислушивался к ней, когда они обсуждали стратегию. Впервые за всю жизнь Тея чувствовала, что она, рабыня, действительно может сказать что-то важное и умное.

Поймав себя на том, что мертвой хваткой сжимает флакончик с оливковым маслом, висевший у нее на шее, Тея заставила себя разжать пальцы. Это был символ ее рабского положения – подарок от Аглаи Крассос, служивший одновременно угрозой и напоминанием. Предположительно, оливковое масло должно было облегчить ей работу в рабских борделях – оливковое масло, благодаря которому она сможет выжить, обслуживая от тридцати до пятидесяти мужчин в день. Каждый раз, когда Тее казалось, что у нее не остается больше сил, она прикасалась к этому маленькому напоминанию о своем рабстве. О том, что может с ней случиться. О том, от чего Кип пообещал избавить ее навсегда.

За те несколько коротких месяцев, что они тренировались вместе, Кип стал для нее больше чем просто напарником – он стал ее лучшим другом. И она осознала это только сейчас. Ее не оказалось рядом, когда она была ему нужна.

«Не может быть, чтобы Кип действительно погиб! Если он не поддался панике, то вполне мог продержаться на плаву до утра. Про акул в этих водах вроде бы ничего не слышно... Хотя, конечно, выжившие вряд ли охотно обсуждают ужасы, которые запросто могли случиться и с ними тоже... Если Кип дотянул до рассвета, то его могло подобрать какое-нибудь судно работорговцев. Учитывая, сколько он извлекал накануне, у него наверняка был приступ световой болезни, даже если он не был ранен. Даже его сумка с очками осталась лежать на койке! Он там совсем беспомощен...»

То есть, даже если Кипу удалось остаться в живых, сейчас он, скорее всего, был прикован к какому-нибудь веслу. И ни Тея, ни кто-либо еще ничего не могли для него сделать.

Глава 6

Зимун стоял в лодке, заслонив ладонью глаза и глядя вдаль; его тяжелый пистолет был опущен дулом вниз. Кип бросился на него, вырвав весла из уключин. Внезапный шлепок весла о воду отвлек внимание Зимуна – он посмотрел сперва в направлении звука и лишь потом на Кипа.

Руки Кипа были слишком слабы, чтобы поднять их вместе с тяжестью прикованных к ним весел, однако он и не стремился к тому, чтобы это выглядело красиво. Его плечо врезалось в бок Зимуна на уровне ребер, заблокировав руку, державшую пистолет. От силы столкновения обоих подбросило вверх, и тут Кипово массивное телосложение объявило: «А вот тебе, братец, вся моя инерция в подарок!»

Более щуплый Зимун отлетел, как пробка, ударился лодыжками о борт шлюпки, уморительно перекувырнулся в воздухе и плюхнулся в воду на некотором расстоянии от лодки. Кип тоже рухнул, врезавшись щекой в палубу – его руки, на которых гирями висели весла, вывернуло назад, так что он не смог предохраниться от удара. Тем не менее он остался внутри шлюпки, а это главное.

С силой, которой сам за собой не подозревал, Кип вернулся в вертикальное положение, одновременно наполняясь синим люксином. Прилив удовольствия от процесса извлечения и от вида его барахтающегося в воде мучителя был настолько мощным, что он едва не упустил самое главное: шлюпка была пропитана люксином! Красным и желтым. И от этого люксина отходил длинный люксиновый шнур, тянувшийся к Зимуну.

Молодой цветомаг показался на поверхности, и Кип увидел в его руке зияющее дуло пистолета. Зимун целился в него! Вот он нажал на спуск, кресало ударило по кремню...

Ничего не произошло. Вода намочила порох. Зимун снова скрылся в волнах.

Поспешно соорудив в каждой ладони по синему лезвию, Кип перерезал зеленые люксиновые кандалы, приковывавшие его запястья к рукояткам весел.

Зимун повел рукой, описывая широкий полукруг, и Кип понял, что он нащупывает люксиновый шнур. Без размышлений Кип бросился в воду с противоположной стороны шлюпки.

Уже погружаясь в волны, он понял, что совершил ошибку. «Почему вместо того, чтобы спешить избавляться от оков, ты сразу не перерезал этот треклятый шнур? Глупо, Кип, глупо!»

Он все еще барахтался под водой, отчаянно дрыгая ногами, чтобы оказаться как можно дальше от Зимуна, когда море вокруг содрогнулось, словно в него рухнул морской демон. Вынырнув, Кип увидел на месте лодки взметнувшуюся вверх башню черного дыма и красно-оранжевых языков пламени. Зимуна не было видно: их разделяла шлюпка.

Даже если бы Кип был вполне цел и здоров, Зимун все равно плавал лучше. «Похоже, сегодня отомстить не удастся... Если Зимун меня увидит, то наверняка постарается догнать, а если догонит, то утопит».

Еще несколько мгновений Кип просто покачивался на волнах. Он не мог плыть! Руки были словно свинцовые грузила, а ноги хоть и не отнялись, но это должно было случиться очень скоро. Если он не будет паниковать, жир позволит ему продержаться на воде – но никакой жир не спасет его от Зимуна и тем более от пиратской галеры.

Кип огляделся, ища ее глазами, но с воды корабля видно не было. Ну, для пиратов-то не будет проблемы найти их с Зимуном, учитывая, какой фейерверк Зимун устроил из шлюпки.

«А-а! Все просто!»

Кип втянул в себя столько синего, сколько смог удержать, и начертил вокруг кистей своих рук полые трубки. Подождал, пока они наполнятся водой, а потом выбросил люксин из кончиков пальцев, выталкивая воду наружу. Словно отдача при выстреле из мушкета, выброшенная назад вода толкнула его вперед. Кип удлинил трубки, чтобы опираться на них подмышками, набрал в легкие побольше воздуха, нырнул и развернулся головой к берегу.

Главное, что Зимун ничего не заметил.

Его скорость была гораздо меньше, чем у Гэвина Гайла, когда тот сражался с морским демоном. Кип понимал, что делает что-то не так, но не мог взять в толк, что именно. Тем не менее он все равно двигался в три-четыре раза быстрее, чем если бы плыл обычным способом. Вскорости до него дошло, что сравнительно небольшая скорость на самом деле была благословением: он не оставлял после себя кильватерный след, по которому пираты могли бы отследить его местоположение.

Часом позже (или, может быть, ему только показалось, что это заняло так долго) Кип, пошатываясь, выбрался на берег. «Нужно укрыться где-нибудь под деревьями. Если я рухну и отключусь прямо здесь, где меня видно с моря, все мои усилия пойдут прахом». Он двинулся вперед, заставляя себя передвигать босые ноги, поскрипывая нагретым на солнце песком. На аташийском побережье полно таких вот великолепных пляжей. Над его головой молчаливо покачивались пальмы. Дотащившись до тени ближайшей из них, он наконец обернулся, чтобы поискать взглядом Зимуна.

Их шлюпка уже догорела и ушла под воду, и даже черный дым постепенно развеивался по ветру. Галера, однако же, болталась возле того места, где это произошло. Кип не очень хорошо разбирался в морских судах, но это показалось ему довольно маленьким. Может быть, шагов тридцать в длину... хотя на таком расстоянии трудно сказать. Никакого флага он не разглядел. В любом случае это был не корабль Пушкаря.

Тем не менее галера сбавила ход, и Кип увидел, что с дальнего борта в воду сбрасывают конец.

Так, значит, Зимун все же остался жив! У Кипа упало сердце. Если бы пиратское или даже самое обычное судно подобрало его самого, он бы наверняка волновался, что его сделают рабом. Он бы считал, что его шансы остаться на свободе исчезающе малы. Но у Зимуна, конечно же, не было ни подобных опасений, ни подобных надежд. Не пройдет и недели, как он скорее всего будет капитаном этой галеры. «Да поразит его Орхолам! Да ослепит его Орхолам! Да заберет Орхолам его свет в жизни и в смерти!»

Впрочем, на данный момент Кипу ничего не угрожало. Нужно было найти воду, потом еду, потом путь домой. «Однако вряд ли мне встретятся серьезные препятствия. Все это неважно, и моя жизнь тоже неважна. Важно лишь то, что я должен донести людям». Той ночью несколько человек видели, как Гэвин Гайл свалился за борт после того, как его проткнули мечом. Наверняка его считали мертвым. Но Кип знал, что это не так, и только Кип знал, что Гэвин попал к Пушкарю.

Он вернет своего отца, пусть даже против него будут сами боги!

Глава 7

Пистолет оказался бесполезен. Хуже того, в припадке раздражения Зимун вышвырнул его в море.

Лежа на воде, он следил за приближением пиратского судна. Без сомнения, эти люди считают, что сделают его рабом. Без сомнения, они предпримут такую попытку. Зимун не мог удержаться от улыбки: в жизни так редко выпадает шанс убивать, не думая о последствиях!

«Хорошо бы иметь больше цветов, но должно хватить и синего». Синий люксин он накопил в плечах и спине, там, где кожа была закрыта рубашкой. Зимун плохо умел прятать люксин – это вызывало неприятные ощущения, и к тому же его никогда не удавалось полностью убрать с поверхности кожи. Она вечно оставалась голубоватой, словно он замерз до полусмерти. Зимун мог в совершенстве делать тысячу вещей, но умение скрывать свое совершенство в их число не входило.

Пылающий остов шлюпки наконец догорел, и последний дымящийся брус с шипением погрузился в воду. «Будем надеяться, что пираты не зададутся вопросом, почему от какой-то шлюпки оказалось столько дыму. Может быть, они решат, что на ней перевозили смолу или черный порох».

По крайней мере, Кип, кажется, наконец-то сгинул. Зимун не видел и не слышал его после того, как лодка взорвалась, и не верил в то, что парню удалось выбраться. Он и сам был вынужден нырнуть поглубже, чтобы избежать взрывной волны и разлетающихся обломков. Жаль, что с лодкой пришлось расстаться. Следовало предвидеть, что Кип выкинет что-нибудь этакое: парнишка оказался скользким типом, да и двигался быстрее, чем можно было предположить, учитывая его массу и повязку на глазах.

«Ну да ладно, все это неважно. Сейчас меня выудят из воды... Они бы все равно меня подобрали, даже если бы я был в шлюпке. Надо только подождать». Плавал Зимун свободно; в городке Яблоневый Сад, где он вырос, все дети плавали часами просто для забавы, прыгая в воду с длинной веревки или соскальзывая по гладким камням водопада.

Спустя несколько минут галера была уже рядом. Ему бросили конец, потом перебросили через борт сеть, и беззубый матрос крикнул, чтобы он поднимался.

«А что еще мне делать, кретин? Мокнуть в воде?»

Зимун вскарабкался на борт и проворно перепрыгнул через ограждение, игнорируя направленные в его сторону обнаженные мечи в руках четверых пиратов. «Мушкетов не видно. Это хорошо». Тем не менее пока что он не поднимал взгляда, дожидаясь, кто заговорит первым.

– Молодой, – заметил помощник капитана, тот самый беззубый моряк, отвратительный, как жизнь галерного гребца. – Тощий, но вроде не заморыш. В таком возрасте они быстро крепчают. Да-а, как раз то, что нужно... Тренч вчера кашлял кровью, вот мы его и заменим. Орхолам улыбнулся нам!

– Вы что, хотите сделать меня рабом? – спросил Зимун тоном перепуганного мальчишки.

Тут заговорил капитан. Это был аташиец с заплетенной в косички бородой. Впрочем, его глаза были карими, а не синими, как обычно у представителей его племени.

– «Рабом»? Какое мрачное слово! У нас здесь не рабство, а работа. Разве Орхолам не сказал, что все люди братья? Вот ты и будешь трудиться рядом со своими братьями за веслом!

– А если я откажусь? – спросил Зимун.

Он позволил люксину стечь по внутренней стороне руки к пальцам – поскольку его руки были опущены, это было совсем незаметно.

– Работать должны все, – с нажимом повторил капитан. – Мой корабль – мой мир.

Сейчас был самый подходящий момент, чтобы сделать ему предложение, открыть, что он имеет дело с полихромом. Капитан не казался особенно воинственным типом. Он даже ни разу не ударил Зимуна, хотя имел для этого все возможности.

– У меня есть идея получше, – сказал Зимун. – Как насчет...

Он швырнул дротик синего люксина в лицо пирата, который стоял к нему ближе всех. Острие раздробило крючковатый нос моряка и прошло прямо в мозг. Зимуна развернуло отдачей, и он использовал энергию поворота, чтобы выпустить еще один люксиновый снаряд, отхвативший другому моряку кисть руки возле запястья. Третьему он швырнул в грудь люксиновый ком, сбив его с ног. Спустя мгновение Зимун снова замер, уже держа наготове новый дротик. Тот медленно вращался в его левой руке, направленный острием на капитана.

Его действия, столь внезапные и стремительные – и столь же внезапно прекратившиеся, – привели моряков в ступор. Они никак не отреагировали на нападение. Не двигался и Зимун: сейчас любое движение могло побудить их к действию. Если бы пираты набросились на него все разом, он, возможно, и смог бы перебить всю команду, но тогда у него бы не осталось людей, чтобы управлять кораблем. Сам он не имел ни малейшего представления о навигации. Он воспользовался паузой, чтобы пополнить свой запас люксина.

– Как насчет того, – продолжил Зимун, словно ничего не случилось, – если я на время присоединюсь к вашей команде? Видите ли, капитан, я полихром. Сейчас я использовал только один цвет – а у меня их шесть. Вы отведете мне каюту вашего помощника. Я обязуюсь драться за вас в трех сражениях или плавать с вами три месяца, если сражений не будет. Моя магия обеспечит вам верную победу. Только подумайте – три сражения, которые вы гарантированно выиграете! А потом, когда мы с вами будем в расчете, вы отвезете меня на Большую Яшму и позволите сойти с корабля вместе с той долей добычи, какую сочтете нужным для меня определить. Вы по-прежнему останетесь капитаном. Я не возьму с вас ничего лишнего. Мы расстанемся друзьями.

– А если я не соглашусь? – спросил капитан. Его рука подергивалась в направлении пистолета, висевшего в кобуре у него на поясе.

– Тогда я вас убью и повторю свое предложение вашему первому помощнику. Может быть, он не станет спешить бросаться вам на выручку, зная, что бездействие сделает его богатым.

– Баррик был хорошим человеком, – проговорил капитан, глядя на убитого.

Второй, лишившийся кисти, был уже без сознания от потери крови, но его еще можно было спасти.

– К вашему сведению, – добавил Зимун, игнорируя его слова, – очень скоро я стану самой значительной персоной в Семи Сатрапиях. Возможно, в будущем мне пригодится человек с вашими талантами.

Капитан перевел взгляд с Зимуна на своего помощника – тот стоял с каменным лицом. Капитан запустил пальцы в кисет с табаком. Вытащил щепоть, засунул за щеку. Поглядел на моряка, обливавшегося кровью на палубе.

– Роул, перевяжи его.

Помощник – которого, очевидно, и звали Роулом – поспешил выполнить распоряжение. Зимуну капитан так ничего и не ответил. Тот не торопил его. Смертоносный дротик по-прежнему медленно вращался в его руке, нацеленный в капитанскую грудь.

Капитан сплюнул на палубу. Коричневый от табака плевок угодил в лужу крови. Капитан нахмурился.

– Согласен, – выдавил он наконец. – У меня есть пара счетов, с которыми ты можешь мне поспособствовать. В особенности один пират... Если ты поможешь мне с ним разобраться, я отпущу тебя сразу после этого боя. Клянусь честью сына моряка и потаскухи!

С легкой опаской он протянул Зимуну руку. Это проявление страха окончательно успокоило Зимуна. «От человека, который так меня боится – а ведь он еще даже не видел всего, на что я способен, – вряд ли можно ждать попытки предательства. Вот и славно!»

– Что за пират? – небрежно спросил Зимун.

– Он воображает себя чем-то вроде канонира. «Капитан Пушкарь» – так он себя называет.

Глава 8

Когда «Странник» подошел к пирсу, Тея уже стояла на своем привычном месте у планширя. В дополнение к обычной толпе моряков, портовых рабочих, купцов и рыбаков, среди которых порой попадались и благородные господа, сейчас причал Большой Яшмы был забит простым народом – люди жаждали узнать, вернулись ли домой их родные и близкие. Вместе с ними на причале теснились рутгарские солдаты, грузившиеся на корабли, чтобы присоединиться к той самой битве, откуда уже вернулись Тея и ее друзья.

Пассажиры корабля столпились посередине палубы у борта, откуда на берег спускали сходни. Придерживаясь рукой за ванты, Тея вспрыгнула на планширь, шагнула наружу, взялась обеими руками за пеньковую сеть и ловко съехала по ней на берег. Ее пронзила вспышка радости от того, что она еще помнила, как это делается. Вначале ее уроки включали в себя ежедневные занятия акробатикой, но с тех пор, как она начала тренироваться с Черными гвардейцами, от них пришлось отказаться.

Еще цепляясь за сетку, Тея увидела, что причал усеян людьми, жаждавшими услышать новости. Флагман Андросса Гайла был первым из кораблей их разбитой флотилии, добравшимся до родного берега. Почтовый голубь уже донес до Яшм известие о поражении, но всем не терпелось узнать подробности. Борт судна стукнулся о причал, и движение прекратилось. Матрос, повисший на сетке рядом с Теей, ухмыльнулся ей и первым спрыгнул на берег, тут же бросившись к кнехтам, чтобы закрепить причальный конец. Тея соскочила мгновением позже – хотя и не так далеко, ввиду своего щуплого телосложения, – и нырнула в кипящий водоворот тел, болтовни, друзей и родственников, продавцов еды и спиртного, готовых обслужить любого, кому не терпелось набить живот настоящей пищей и промочить глотку после застоялой корабельной воды.

Погружение в толпу, которой не было до нее никакого дела, принесло Тее странное облегчение. Она была достаточно мала ростом, чтобы полностью раствориться среди окружающих. Ее аборнейская наставница по акробатике и боевым искусствам, лишь ненамного выше ее ростом, рекомендовала Тее исследовать людские массы, учиться различать их настроения. Одно дело – разъяренное скопище болельщиков, покидающих ипподром после того, как их фаворит проиграл соревнование, и совсем другое – радостная толпа, высыпавшая навстречу танцорам и диковинным зверям, привезенным в Одессу к празднованию Солнцедня.

Есть особого рода осознанность, которую можно развить, лишь находясь в когтях подобного зверя. Даже если вокруг тебя движутся тысячи или десятки тысяч тел, ты можешь уследить только за тем десятком или дюжиной, что находятся непосредственно рядом с тобой, особенно если ты мала ростом. И прежде всего ты должна следить за собственными перемещениями. Существует некий неопределенный предел, до которого твои движения, какими бы они ни были напористыми, даже грубыми, не будут сочтены агрессивными. Здесь важно чувство момента: если к тому времени, как задетый тобой человек повернется, тебя уже не будет рядом, его минутное недовольство будет тут же забыто. Тея ныряла, толкалась, уворачивалась, протискивалась между людьми; ее движения были текучими, а ум полностью погружен внутрь тела.

Ее наставница, магистр Лиллифилд, женщина с телом молодой девушки и лицом, изрезанным морщинами, как фасад Красных Утесов, однажды даже хотела взять Тею вместе с дочкой ее хозяина в Темный квартал, когда там были массовые волнения, – для получения опыта. Это ангарское гетто существовало в Одессе уже несколько веков, и в нем царила ужасающая нищета. Хозяин Теи, впрочем, никогда бы не позволил ничего подобного.

Знакомое великолепие семи башен Хромерии, сверкающих на солнце, сегодня не принесло Тее радости. Ей было некуда податься. Командующий Железный Кулак дал своим гвардейцам только одно напутствие: «Этот день ваш. Завтра с утра встречаемся на тренировочной площадке, как обычно».

Тею переполняла беспокойная энергия. Ей было необходимо побродить. Обычно это было хорошей практикой: чем лучше ты знаешь город, тем проще потом даются учебные задания в Черной гвардии. Однако сегодня ее ждало дело.

Она поймала себя на том, что опять сжимает этот треклятый флакон. Задействует руку, которая ей нужна, чтобы пробираться через толпу.

«Ты слишком много думаешь, Ти!»

* * *

Тея уже выбиралась из портового квартала, когда на нее налетел какой-то человек. А ведь, казалось бы, она отодвинулась достаточно, чтобы миновать его, лишь слегка задев. Столкновение могло быть только преднамеренным – но к тому времени, как она сообразила это, человек уже исчез. Зато в ее руке появилось что-то новое, чего там не было прежде.

Она остановилась и повернулась, потеряв движение, потеряв ритм. Толпа вынесла ее на базар, примыкавший к порту. «Я даже не успела заметить, как он выглядел! Темный плащ... И под ним, кажется, что-то серое... Проклятие, нет, потеряла!» Как будто она была каким-нибудь дилетантом.

Выбравшись из людского потока, Тея поглядела на то, что держала в руке. Записка. Она сразу же поняла, что ей не понравится то, что там написано.

«Тея, посмотри в парилле. Прямо сейчас».

Формальное обучение, полученное Теей касательно своего особого цвета, было коротким, однако магистр Марта Мартаэнс успела ей вдолбить, что при виде зрачков, расширяющихся настолько, что белков практически не остается, люди не просто чувствуют беспокойство – они приходят в ужас. Тем не менее подобная манипуляция с глазами необходима, чтобы видеть парилл – цвет, располагающийся в спектре настолько же ниже под-красного, насколько под-красный расположен ниже видимого красного диапазона. В прошлом Тея просто расширяла зрачки и тут же сужала их обратно, стараясь сделать это как можно быстрее, но эта процедура была утомительной. Сейчас она надела темные очки, выданные ей командующим специально для этой цели, и принялась расслаблять глаза. «Еще... еще немного...»

Первым, что она увидела в парилловом диапазоне, была надпись поперек груди широкоплечего хромерийского охранника. Мерцающие, переливающиеся буквы плавали в воздухе, тончайшие, невесомые. Они гласили:

«Подкуплен».

У Теи перехватило дыхание. «Что?.. Почему?..» Внезапно на нее навалилась пассивность. Она стояла, словно мишень, разинув рот, как какой-нибудь провинциал, впервые оказавшийся на Яшмах. Глазея перед собой – вместо того чтобы двигаться, работать, планировать.

– Вам чем-нибудь помочь, мисс? – прогудел охранник, заметив ее взгляд.

Тея покачала головой и поспешно прошмыгнула мимо него. Она вышла на рынок, где на нее бросил взгляд глашатай, стоявший на своем маленьком возвышении. Над его головой плавали три буквы:

«Наш».

«Погоди-ка, он действительно смотрит на меня? Но что это вообще за люди? Чем они занимаются? Почему мне все это показывают?» Ясно было одно: у них имелся извлекатель парилла, причем очень искусный. Более искусный, чем Тея, – написанные им слова не растворялись сразу же в воздухе... «Или он находится где-то поблизости и расставляет эти маячки за несколько секунд до того, как я туда посмотрю?»

На стене переулка светились слова:

«Тея, тебе сюда».

Она замерла.

На стене напротив:

«Мы не сделаем тебе ничего плохого».

И на той же стене поодаль – облачко высвобожденного света: там какой-то человек опирался рукой о стену, где виднелись призрачные слова:

«Только мы можем...»

На этом надпись обрывалась, и даже то, что было видно, на ее глазах рассыпалось и исчезло после того, как человек, ничего не подозревая, провел рукой дальше по стене.

У нее заколотилось сердце. «Дыши, Тея, дыши... Вот так люди и слетают с катушек. Начинают видеть то, чего не видит никто другой. Воображают скрытые заговоры...»

Однако безумцы безумны потому, что того, что они видят, нет на самом деле.

Тея за свою жизнь встречала лишь двоих извлекателей парилла, помимо себя. Одна была магистр Мартаэнс, которая дала ей несколько уроков по поручению ее прежней владелицы, Аглаи Крассос. Вторым был тот незнакомец, что проткнул парилловой иглой шею женщины и оставил ее посреди улицы умирать.

Переулок лежал перед ней, словно приглашая.

«Тея, тебе сюда».

Тот незнакомец – очевидно, наемный убийца – убивал при помощи твердого парилла, как рассказывалось в историях. Однако магистр Мартаэнс клялась, что твердый парилл извлечь невозможно; по крайней мере, она сама этого не умела. «Но если я научусь извлекать твердый парилл, то смогу и защищаться от него, верно? Может быть, эти люди покажут мне, как это делается?»

Парализованная нерешительностью, ругая себя за собственную пассивность, Тея поглядела в дальний конец переулка.

Главное преимущество парилла состоит в том, что никто, за исключением нескольких человек во всем мире, не может его видеть. Если бы свидетелем их убийств мог стать любой, парилловые убийцы лишились бы своего главного оружия. Что делало Тею угрозой для их могущества. Она ведь видела, как совершилось убийство, – возможно, они боялись, что она видела и убийцу?

«Итак, Тея, желаешь ли ты оказаться в обществе человека, который, как тебе известно, уже убил одну невинную жертву и для которого само твое существование представляет угрозу?»

Когда Тея задала себе вопрос таким образом, все, что оставалось от ее любознательности, съежилось, словно маленькая уродливая изюмина, занявшая место большой сочной виноградины.

Тея любила виноград. И терпеть не могла изюм. Это вовсе не то же самое, что бы там ни говорили люди.

Но если этот человек просто желал ее убить, он бы это уже сделал. Его парилловые послания свидетельствовали о способности подобраться к ней вплотную незаметно для нее. Значит, он хотел сперва встретиться с ней наедине. Зачем?

«Это не может кончиться ничем хорошим. Этот человек – убийца! Если твоему врагу что-то нужно, ни в коем случае не давай ему этого».

Тея бросилась бежать.

* * *

Несколько человек бросили на нее удивленные взгляды, когда она рванула с места, но ей было наплевать. Пока никто не заорал «Держи вора!», никому не было дела до бегущей по улице молодой девушки. Следующий перекресток оказался оживленным, и Тея нырнула в толпу на такой скорости, какая только была в пределах человеческих возможностей. Перепрыгнув через упряжь, она проскользнула между быками и высоченным возом сена, который они тащили, так что возница даже не успел вскрикнуть от неожиданности. Потом пробежала по бортику небольшого фонтана, установленного в центре перекрестка, и просочилась сквозь очередь стоявших за водой. Кинулась к следующей улочке, потом остановилась, вернулась на несколько шагов и юркнула в боковой проход. Пробежала его до конца, едва не поскользнувшись на каком-то мусоре и помоях, выбежала на параллельную улицу, свернула в противоположную сторону, после чего тут же нырнула в новый переулок.

Начинало моросить. Тея даже не заметила, что небо затянулось облаками. Остановившись, она стащила с себя темные очки, швырнула под ноги сумку, вывернула плащ тускло-синей стороной наружу, снова повесила сумку на шею, но на этот раз спереди, и натянула плащ поверх нее. Подняла капюшон и влилась в поток людей, торопившихся убраться с дождя. Когда спешишь, сложнее изменить походку. При неторопливой ходьбе Тее без труда удавалось крутить бедрами, изображая женщину более пышного телосложения, – для этого нужно всего лишь ставить одну ногу перед другой, словно идешь по канату. Но сейчас она двигалась бодрой рысцой, делая вид, что боится вымокнуть, и ее профессионализма уже не хватало.

На ходу она принялась рыться в сумке. У нее при себе было не так много вещей, которые можно было использовать для маскировки, но среди них нашлась ярко-желтая шаль и головной платок. На следующем перекрестке Тея нырнула в лавку какого-то торговца, как бы для того, чтобы срезать угол и выйти через нее в следующий переулок. Здесь она опустила капюшон и вытащила платок – то ли красный, то ли зеленый, она не знала точно. Гвардейцы любили подшучивать друг над другом, и поскольку все были в курсе, что у Теи проблема с цветами, никто так и не удосужился сообщить ей, какого он цвета.

Платок она повязала на голову, а шаль набросила на плечи и поспешно завязала. Опустила подбородок и не спеша вышла в ту же дверь, в которую вошла, придерживая плащ рукой, чтобы он не распахнулся. Выпуклость сумки спереди придавала ей вид беременной, а положение руки еще больше подчеркивало эту видимость. Тея терпеть не могла медленные обличья – маскировки, не позволявшие ей моментально убраться с места. Однако именно медлительность отводила от нее подозрения, что делало такую маскировку весьма эффективной при бегстве.

Выходя, она едва не столкнулась с высоким человеком в сером плаще, который, как и она, вошел в лавку и направился к выходу в переулок. Может быть, это было просто совпадение. Может быть, это был самый обычный человек, спешивший домой в дождь.

Протащившись два квартала вынужденно медленным шагом, с рукой на раздутом животе, Тея снова пустилась бежать. Но не домой. Ее целью была пивоварня, в которой Марта Мартаэнс, по ее словам, снимала комнату.

Это заведение, носившее название «Поцелуй девы», располагалось в приземистом квадратном здании. Как у большинства домов на Большой Яшме, его стены были выбелены, а сверху имелся купол – в данном случае вызывающе розовой окраски. Деревянные двери украшало только стилизованное изображение женского профиля с вытянутыми губками. Никакой надписи тоже не было.

Тея решительно постучала. Дверь открыла девочка не старше десяти лет, очевидно, ученица пивовара.

– Здесь снимает комнату Марта Мартаэнс? – спросила Тея.

Большие карие глаза девчушки расширились. Она поколебалась.

– Подождите, пожалуйста, я сейчас вернусь. Две секундочки!

«Странная какая-то...» Тее не нравилось, когда люди вели себя странно в моменты, когда ее жизнь висела на волоске. Ее гортань по-прежнему была стиснута, но девушка постаралась перевести напряжение в тело, готовясь к возможному нападению. Она знала, что тело двигается быстрее, когда ты насторожен и одновременно расслаблен, однако сейчас едва ли был шанс найти в себе достаточно спокойствия.

Она огляделась, всматриваясь в дождь, оценивая каждого из проходящих, но на улицах оставалось уже совсем немного людей, а ливень все усиливался.

Последний разговор Теи с ее наставницей сложился не лучшим образом. Та считала, что даже упоминание о возможности использования парилла как орудия убийства может привести к тому, что на извлекателей парилла снова начнется охота. Вскорости после этого Тея потеряла возможность обучаться у магистра Мартаэнс, поскольку Андросс Гайл каким-то способом заставил Аглаю Крассос переписать бумаги Теи на него. С тех пор они больше не виделись.

Дверь снова отворилась, и сухощавая женщина в переднике жестом пригласила Тею в дом.

– Бел! – гаркнула она. – Ты что это оставляешь гостей ждать за порогом? Чему тебя учили?

Лицо малышки Бел поникло. Она бросилась в глубь дома.

– Любит поплакать, – со вздохом пояснила хозяйка.

На ее голове был повязан платок, накрученный на манер мужской гхотры, чтобы густая копна каштановых волос не мешала работать. А работа в пивоварне, очевидно, шла полным ходом: кожа женщины блестела от пота, на жилистых руках выпукло проступали вены.

– Мне нужно приглядывать за суслом, так что простите за прямоту, но кто вы такая и что вам нужно?

– Меня зовут Тея... Адрастея. Я зашла проведать мою бывшую наставницу, Марту Мартаэнс, если она еще здесь.

Тея стащила с головы промокший платок и скинула с плеч плащ, открыв висевшую на животе сумку.

– Ха! Я-то уж было решила, что вы на шестом месяце! Даже подивилась, почему она ничего мне не сказала на этот счет, – ухмыльнулась хозяйка, кивая на фальшивый живот. – Марта съехала. И вы не первая, кто о ней спрашивает. Я скажу вам то же самое, что сказала тому человеку, поскольку это чистая правда. Мы с Мартой ладили – она малость с норовом, но человек хороший. Понятия не имею, куда она направилась. Работу в Хромерии она потеряла, а других причин оставаться здесь у нее не было, так что ничего странного, что она решила уехать.

Пивоварша прошла к стойке и сунула под нее руку.

– Однако я скажу вам еще кое-что. Она оставила записку, которую я должна отдать только девушке, которую зовут Теей. И чтобы вы знали: тот человек, который о ней справлялся, предлагал мне деньги, чтобы я вас задержала.

Тея тут же вскинулась, готовая к схватке. Ее взгляд переместился с лица женщины на середину корпуса. Именно здесь, в центре, рождается движение, все остальное можно охватить периферийным зрением.

– Я их не взяла, – невозмутимо продолжала хозяйка. – Я вам не какая-нибудь дикарка. К тому же он был какой-то странный, рыжие волосы этакой бахромой, а за ними лысина. И еще это ожерелье – я его особо не разглядывала, но... Мой папаша раньше был зубодером. Так вот, его ожерелье было сплошь из человеческих зубов! Какая-то мерзость, лучше уж вообще не знать о таких вещах. Давайте побыстрее читайте свое письмо и уходите. Не поручусь, что он не следит за домом, с такого станется... Ах да, только не перегибайте записку – Марта почему-то на этом настаивала. Выйти можете через черный ход, если пожелаете.

Чтобы выйти через черный ход, Тее пришлось бы пройти сквозь незнакомый дом, одной, вдали от людских глаз. «Весьма уязвимая позиция... Но, может быть, эта женщина действительно хочет мне помочь? В конце концов, ее ведь никто не просил рассказывать о том, что этот человек вообще был здесь». Однако Тея слишком много времени провела в рабстве. Она не была готова отдавать себя ни на чью милость.

Тея осторожно взяла письмо и медленно открыла, краем глаза следя за хозяйкой.

– Если хотите, сожгите его потом в печке, – предложила та. – Ладно, меня сусло ждет. Да присмотрит за вами Орхолам, девочка!

Повернувшись, пивоварша удалилась в глубь дома.

Письмо гласило:

Тея, твое обучение закончено. Я узнала, что мой брат тяжело заболел, поэтому возвращаюсь на нашу семейную ферму в Маэлансе. Прости, что покидаю тебя так поспешно, однако не сомневаюсь, что наша госпожа позаботится о тебе. Да пребудет на тебе благословение Орхолама!

Это было все. Письмо было подписано ее именем и аккуратно сложено.

Насколько знала Тея, у Марты Мартаэнс никогда не было брата. Не теряя времени, она расширила зрачки до предела, чтобы войти в парилловый диапазон.

Оказавшись на свету, парилловая надпись тотчас начала расплываться. Неудивительно, что Марта не желала, чтобы письмо перегибали: это уничтожило бы секретное послание.

Это все правда – про убийства и остальное. Орден Разбитого глаза действительно существует, и теперь этим людям нужна ты. Да простит меня Орхолам за то, что покидаю тебя в такой момент, но бороться с этими людьми немыслимо. Беги, Тея!

Марта Мартаэнс.

Глава 9

Гайл, урожденная Каррис Белый Дуб, устало взобралась по лестнице, ведущей с верхнего уровня Башни Призмы на крышу. Она явилась прямиком из порта. Однако, едва она успела швырнуть сумки на пол своих новых покоев – строго говоря, это были покои Гэвина, – его комнатная рабыня Марыся молча вручила ей послание.

«Странно, что Белой вздумалось вызвать меня на крышу сейчас, в разгар ливня».

Высунув голову из дверного проема, Каррис сразу же увидела Белую. Закутанная во множество одеял, старуха сидела в своем кресле на колесах, повернув лицо навстречу ветру и ливню. Она явно наслаждалась. По бокам от нее стояли двое юношей – Гилл и Гэвин Грейлинги. Как и Каррис, братья были Черными гвардейцами и принесли клятву оберегать и защищать Белую и самого Призму. «Различие между нами лишь в том, что Грейлинги выполнили свой долг...»

В руках у каждого из гвардейцев был зонтик из вощеной ткани, которым они пытались прикрыть Белую от непогоды. Однако та, кажется, получала удовольствие от того, что ветер швыряет ей в лицо пригоршни дождя, невзирая на все старания ее защитников.

– Капитан, – в унисон приветствовали ее братья, кивнув ей вместо салюта, поскольку руки у них были заняты.

– Вы можете идти, – отпустила их Белая. – Прошу вас, подождите меня на лестнице внутри. Каррис позаботится о моей защите.

Гилл отдал Каррис свой зонтик, и юноши удалились. Каррис взялась двумя руками за рукоять, пытаясь прикрыть Белую, насколько возможно. На лице старухи, впрочем, читался детский восторг.

Глаза каждого цветомага через какое-то время наполняются тем цветом, который он извлекает, однако рисунок у каждого свой. Глаза Каррис были зелеными с красными звездочками. Светло-серые глаза Ореи Пуллавр состояли из двух полукружий: синее сверху и зеленое снизу. За последние годы, с тех пор как она перестала извлекать, чтобы продлить собственную жизнь, эти цвета поблекли, выцвели. Тем не менее после попытки покушения на ее жизнь в ее же собственных покоях синее вновь налилось сочным цветом, рвавшимся за пределы сетчатки. Это Каррис была готова увидеть. Чего она не ожидала, так это что и зеленый цвет окажется таким же ярким.

«Так, значит, Белая извлекала и зеленый тоже. У нее остается совсем немного времени...»

– Я надеялась, что это вновь приведет воздействия в равновесие, – объяснила Белая. – Не раз на протяжении многих лет буйство зеленого уравновешивало для меня тяжеловесную логику синего. После покушения я обнаружила, что мне вполне достаточно просто сидеть, наблюдать и ждать. Но время сидеть и ждать прошло, не так ли, дитя?

– Прошу вас, не покидайте меня, – попросила Каррис.

У нее стиснуло грудь. Подавив непрошеный всхлип, Каррис сделала глубокий вдох. Ей казалось, что она способна лучше контролировать себя.

– Но ведь именно так устроен этот мир, разве нет? – отозвалась Белая. – Мы идем вперед в одиночку – или остаемся позади, снедаемые горечью утрат. Все дорогие мне люди, друзья моей юности, уже мертвы. Остался лишь один старый враг, и я порой не знаю, что буду делать без него... Каррис, лишь взваливая на себя бремя более тяжелое, чем мы считали себя способными вынести, мы становимся сильнее. Готова ли ты?

– Вы не можете просто так сдаться и умереть! – горячо возразила та. – Вы – лучшая! Вас никто не заменит.

Неожиданно для нее Белая рассмеялась.

– Слова, желанные для слуха всех одержимых манией величия! Однако они верны лишь в отношении настоящих злодеев или поистине великих людей. Я не та и не другая, Каррис. Я всего лишь компетентна; мои недостатки весьма существенны, а промахи – прискорбно часты. Я не дурной человек, и это, возможно, делает меня лучше многих моих предшественниц, однако хорошие люди и великие люди – это две совершенно разные категории, которые редко пересекаются.

Каррис вздохнула. Она не была уверена, что сможет заговорить о Гэвине и не разрыдаться. Не в силах выносить сострадание в глазах Белой, она отвела взгляд.

– Я чувствую себя преданной.

– И кто же тебя предал? Гэвин? Тем, что погиб?

Хромерия не признавала его смерти, по крайней мере пока: Гэвин слишком много для всех значил. К тому же никто не знал наверняка, что он мертв. Однако Белая говорила не о фактах, а о страхе и гневе, которым не требовались ни доказательства, ни синие добродетели.

– Нет, Третий Глаз. Она сказала, что если Гэвин уцелеет в сражении, то после этого будет жить по меньшей мере до дня, предваряющего Солнцедень. Я думала... я уже решила, что у нас все получилось. Сражение ведь закончилось, верно? Я легла спать, ожидая, что меня разбудят поцелуями...

Но вместо поцелуев ее ждали вопли и смерть. Кип пытался убить Андросса Гайла – так ей сказали. Гэвин вмешался, был случайно ранен и выпал за борт. После чего Кип прыгнул следом. Судно не смогло отыскать в темноте ни Кипа, ни тела Гэвина.

– Даже если она действительно безошибочно видит истину, в чем лично я сомневаюсь, никто не говорил, что Третий Глаз должна правдиво рассказывать обо всем, что видит, – сказала Белая. – Может быть, солгав тебе, она помогла миру избежать еще более страшной трагедии.

– Я ей поверила, – просто отозвалась Каррис.

Она чувствовала в себе огромную пустоту. Она чувствовала, будто попала в ловушку. Ей не хотелось отказываться от надежды, потому что она ведь не видела своими глазами, как он погиб; к тому же, сдавшись, она тем самым как бы предавала его. Но, с другой стороны, она не могла не видеть на лицах людей, что они уже приняли его смерть. Гэвин погиб, а их ждали неотложные дела. Имелся ужасающий вакуум власти, а также люди, жаждавшие его заполнить; необходимо было бороться с еретиками, и так далее без конца. Каррис не могла предаться скорби, пока не знала наверняка, что произошло, но понимала, что может этого никогда не узнать.

– Я слышала, здесь тоже были знамения? – спросила Каррис. – Будто бы морской демон сражался с китом?

– Да, две недели назад. Как раз в день битвы.

Белая не стала рассказывать подробнее: она понимала, что Каррис просто пытается сменить тему.

Дождь продолжал хлестать. Становилось холодно.

– Вам надо возвращаться внутрь, – сказала Каррис.

«Уйди от разговора. Отложи. Подумай об этом позже, когда будешь одна».

– Нет.

Белая умела остановить одним словом. Говоря, она ожидала безоговорочного подчинения.

– Дай-ка мне посмотреть на твои глаза, девочка.

Каррис встретила взгляд пожилой женщины с трепетом. Если прежде собственные глаза были для нее предметом гордости, то сейчас она их стыдилась. Нет, конечно, это было красиво: рубиновые звездочки на изумрудном поле, расцветающие чистыми, яркими, сочными красками... но теперь звезды занимали гораздо больше места.

«Глаза женщины, которой осталось лишь несколько лет жизни. Которой недостало самоконтроля, чтобы дотянуть до сорока».

– Ты должна прекратить извлекать, – объявила Белая. – Полностью и немедленно.

«С тем же успехом она могла бы велеть мне перестать дышать!»

– Я знаю, о чем прошу, – сказала Белая.

«Ну да, она ведь и сама через это прошла... Но от этого не легче».

– И вообще-то это не просьба, – добавила Белая. – Это приказ.

– Слушаю, верховная госпожа, – механически отозвалась Каррис.

А она-то думала, что после смерти мужа Белая станет относиться к ней с бо́льшим сочувствием! «Но, очевидно, здесь не стоит ждать мягкости...» Каррис крепко стиснула зубы и постаралась согнать со своего лица всякое выражение.

– Я могу идти? – спросила она, уже поворачиваясь.

– Нет, не можешь, – резко отозвалась Белая.

Каррис застыла: для Черной гвардейки неукоснительное повиновение является второй натурой. Тем не менее она осталась стоять к Белой вполоборота, пытаясь совладать со своими чувствами.

– Ты заключила брак с Призмой Гэвином Гайлом, – продолжала Белая. – Ввиду этого ты освобождаешься от всех своих обязанностей в Черной гвардии. Тебе надлежит написать рапорт об увольнении, начиная с настоящего момента.

Дыхание Каррис остановилось, колени подогнулись. Порыв ветра вырвал зонтик из ее ослабевших пальцев и зашвырнул его за край крыши прежде, чем она успела моргнуть.

Она стояла, покорно принимая хлесткие удары дождевых струй, онемев снаружи и изнутри. Черная гвардия составляла самую суть ее существа, с тех самых пор, как она отказалась быть наивной дурочкой, которой нравилось, что мальчики дерутся из-за нее. Это была та Каррис, какой она сделала себя сама. Она приложила немало усилий, чтобы добиться места в этом элитном подразделении, после чего дослужилась до капитана гвардии, и эта должность вполне ее удовлетворяла.

На протяжении двух дней у нее было все: любимый мужчина и любимая работа, ясная цель впереди и путь, чтобы ее достигнуть; ее окружали те, кем она восхищалась, кого она любила. Новые братья и сестры, заменившие тех, что погибли в том пожаре в дни ее молодости.

Потом она потеряла Гэвина – и думала, что хуже быть уже не может. Однако теперь Белая – Белая! не кто-нибудь другой! – выбивала у нее из-под ног последнюю опору.

– Не понимаю, почему это такое потрясение для тебя, – спокойно проговорила Белая. – Черная гвардейка замужем за Призмой? Ты сама должна была понимать, что, скорее всего, дело кончится именно так. Или ты была настолько охвачена страстью, что вообще ни о чем не думала?

– Вы говорили... вы сами сказали, что мой случай – это исключение, которое подтверждает правило!

– Только в том смысле, что тебе было позволено пойти за своей любовью и достойно уйти в отставку, вместо того чтобы быть выгнанной из гвардии с позором.

– Какая разница?! – завопила Каррис.

Гилл Грейлинг высунул голову из двери. Они с Гэвином вышли наружу, но Белая сделала гвардейцам знак, и они остановились – две бесстрастные фигуры под дождем. Тем не менее Каррис была знакома эта стойка: словно у охотничьей собаки на сворке, ожидающей лишь команды, чтобы напасть.

– Если ты не видишь разницы между честью и позором, твои проблемы еще серьезнее, чем мы предполагали.

– Но ведь... его больше нет! Он мертв! Это все меняет! Я... я думала...

Каррис думала, что к Гэвину неприменимы обычные правила; что после того, как она выйдет за него, он станет ее защитой и по крайней мере в этот раз обычное течение вещей не коснется и ее тоже. Она думала, что, может быть, заслуживает этого крошечного кусочка счастья. Что Орхолам в конце концов смилостивился над ней.

– Не мертв, а пропал без вести. Это не одно и то же. По крайней мере, на данный момент и для меня. Кое-кто в Спектре, разумеется, попытается поскорее объявить его мертвым, но тогда нас ждут новые проблемы касательно кандидатуры нового Призмы. Тем не менее хотя бы имя нового избранника должно быть названо уже к Солнцедню. А значит, мы обязаны его найти до этого времени.

Белая снова повернула лицо к дождю, наслаждаясь влагой на своей коже и всем видом показывая, что их разговор с Каррис закончен.

– И это все? – не отставала та. – Я выполнила свою задачу, и значит, теперь меня можно выбросить?

– В этой жизни, Каррис, мы – не одежда, которую можно постирать и надеть заново. Мы как свечи. Мы даем тепло и свет, пока не закончимся. Твое пламя горело ярче, чем у других, и цена оказалась более высокой. Ну а посредственности вроде меня... Тусклый огонь горит дольше.

– Со мной еще не покончено! – яростно запротестовала Каррис.

– В таком случае, возможно, ты не настолько хрупкий цветок, каким сама себя считала, – отрезала Белая.

Она больше ничего не добавила и так и не посмотрела на Каррис. Той хотелось гневно удалиться прочь, разразиться ругательствами или слезами. Вместо этого она продолжала стоять под дождем, позволяя ему остудить свой гнев, усмирить бушевавшие в ней чувства, чувствуя, как холодные струи пропитывают ее волосы, как намокшие пряди свисают со лба. Только с третьей попытки ей удалось заговорить:

– Я очень долго откладывала этот вопрос, но... Почему вы послали меня лазутчицей в армию Раска Гарадула? Именно меня?

– Ты имеешь в виду еще тогда, в Тирее?

– Это было не так уж давно, – возразила Каррис. – Раск был в меня влюблен. О чем я не подозревала. Вы поставили меня в такую ситуацию, даже не предупредив! Меня взяли в плен – а ведь могли бы и убить!

Белая окинула ее оценивающим взглядом.

– Тебе никогда не приходилось брать в руки первое попавшееся оружие посередине битвы? Скажем, после того, как ты потеряла свое?

– Да, я подобрала мушкет однажды, под Гарристоном. Когда я попыталась из него выстрелить, он дал осечку.

– Хм-м... Так случается.

Белая снова замолчала.

– И что? Вы имеете в виду, что я была таким оружием, которое вы просто подобрали, не зная, сумею ли я выполнить задачу? Да подите вы! Кому меня и знать, как не вам! И едва ли я была так уж необходима для вас в битве. Вы могли послать любого из Черной гвардии, любого из сотен других солдат или даже рабов. Половина из них справилась бы не хуже.

– Моей целью было не выиграть сражение, а проверить крепость оружия.

– Что?! – вскричала Каррис.

– У тебя много сильных сторон, Каррис Гайл, но ты снова и снова используешь одни и те же. Ты боишься выходить за рамки. Я не раз давала тебе шанс, ставя задачи, которые можно было бы легко решить с помощью небольшой лести или подкупа, но ты всегда выбирала прямой путь, опираясь на свой авторитет и положение. И все же каждый раз, когда я уже готовилась к мысли, что тебя придется освободить от должности, ты совершала какой-нибудь замечательный поступок, показывавший, что ты вполне способна думать самостоятельно. Тебе просто нравится, когда тебе приказывают другие. Поэтому я и поставила тебя в такую ситуацию, где перед тобой имелась критическая задача, но никаких указаний относительно того, как ее решать. Конечно, я понимала, что ты можешь погибнуть и твоя смерть легла бы на меня тяжелым бременем, поскольку это была бы моя ошибка. Тем не менее ты прошла проверку – и теперь у меня есть нечто большее, чем просто доверие к тебе.

– А именно? – нахмурилась Каррис.

– То, что ты сама себе доверяешь. По крайней мере, немножко больше, чем прежде.

Каррис покачала головой:

– Зачем тогда снимать меня с должности? Я бы поняла, если бы Андросс Гайл захотел забрать у меня то, что я люблю, но вы? Почему вы не боретесь за меня?

И снова она ощутила, что на глазах вот-вот вскипят горячие слезы. Ее горло сжалось. Белая подалась вперед, и ее черты на мгновение преобразились от порыва, вдохнувшего молодость в ее лицо.

– Поверь мне, Каррис Гайл: я никогда не переставала бороться за тебя!

Она поежилась. Внезапно ее лицо вновь стало старым.

– Что-то я замерзла на этом дожде. Отвези меня внутрь. Но прежде... У меня есть для тебя новое задание, Каррис Гайл. Такое, которое приличествует твоему новому положению.

– Это какому же? Положению вдовы? Или бывшей гвардейки?

– Положению женщины, у которой нет работы и вдоволь свободного времени.

Каррис взвилась, как от пощечины:

– И что я должна буду делать, верховная госпожа? Вязать свитера и штопать носки?

– Моя подвижность теперь ограничена, из-за чего другим слишком легко проследить, с кем я встречаюсь. Я хочу, Каррис, чтобы ты взяла на себя моих шпионов.

Глава 10

Еще не успев пересечь Лилейный Стебель и добраться до Хромерии, Тея увидела группу молодых Черных гвардейцев, возвращавшихся в свои казармы. Это были люди с ее корабля. Неужели ее отлучка заняла так мало времени, что остальные новобранцы только сейчас успели добраться до моста?

Она снова оглядела близлежащие переулки и, несмотря на дождь, еще раз на минутку надела темные очки. Широко открыла глаза, расширяла зрачки до тех пор, пока они не заняли все пространство глаз. Посмотрела влево, вправо, заглянула в глубину улицы за перекрестком. Оглянулась назад, в переулок, из которого вышла, ища какие-нибудь следы парилла – или того наемного убийцы. Ничего. Тея сняла очки, засунула их в карман и поспешила влиться в текущий по мосту нескончаемый людской поток. В караульных будках, которые обычно пустовали, теперь стояли стражники Хромерии, облаченные в зеркальную броню.

Война. Война стала реальностью, и они готовились отразить нападение.

«Нападение? Здесь? Я как будто сплю...»

– Это правда? – спросил у Черных гвардейцев один из стражников. – Призма действительно погиб?

– Пропал.

– То есть как пропал? Что он, монета? Если он пропал посреди моря, это не просто потерялся. Я слышал, вы много дней прочесывали берега, ища его. Разве это не ваша работа – следить за тем, чтобы он никуда не пропал?

Один из новобранцев, Феркуди, что-то крикнул и набросился на стража, но остальные оттащили его и повели к башне.

– Вы позволили нашему Призме погибнуть! – крикнул им вслед стражник. – Что от вас толку, если вы даете Призме утонуть во время вашей смены? И что, никто из вас даже не прыгнул вслед за ним?

Феркуди выругался. Круксер вернулся и встал прямо перед стражником. Он не сделал никакого движения, только что-то тихо сказал – Тея не расслышала слов. Больше стражник их не оскорблял. Тея заметила на его лице слезы.

«Эти люди любили Гэвина. Будучи едва с ним знакомы, они оплакивают его».

Нет, пожалуй, не совсем так. Они ведь не знали его лично. Тем не менее Гэвин был у всех на виду еще с тех пор, когда Теи не было на свете. Он был хорошим Призмой. Сейчас слухи облетели уже обе Яшмы, хотя официальное сообщение содержало в себе так прискорбно мало информации, что фактически не сообщало ничего.

«Пропал... Что это значит вообще?»

«Пропал». Слово, которым едва ли стоит разбрасываться в начале войны, особенно учитывая, что первые две битвы были... неудовлетворительными для Хромерии, скажем так.

Гэвин был для этих людей почти что богом, и тем не менее они проиграли два сражения, хотя он сражался на их стороне. Что же они будут делать без него? Этот вопрос Черные гвардейцы задавали себе ежедневно. И то, что ответа так и не нашлось, также не ускользнуло от их внимания.

Тея, впрочем, не стала ввязываться, а прошла мимо, склонив голову.

Несмотря на то что Лилейный Стебель был накрыт куполом из синего и желтого люксина, прозрачного и невероятно прочного, Тея прошла еще двадцать или тридцать шагов, прежде чем опустила капюшон. Поднимался ветер, взбивая на гребнях волн белые барашки пены. Лилейный Стебель располагался на уровне воды, так что теперь волны разбивались о его люксиновый купол, который даже не вздрагивал под ударами. Это был символ самой Хромерии: все бури и неурядицы мира могли вздыматься и обрушивать на нее свою мощь, но Хромерия продолжала стоять – незыблемая, неизменная, не подвластная никому. Тем не менее это всегда вызывало у нее жутковатое чувство – идти по световому туннелю, видя потоки воды, пенящиеся высоко над ее головой, а то и вообще перехлестывающие через купол.

В истории было несколько попыток взорвать мост при помощи бочонков с черным порохом. По меньшей мере три из них удалось предотвратить. Один раз фургон с бочонками добрался до туннеля, и правивший им телларийский сепаратист-фанатик, уже умирая от ран, все же умудрился поджечь свой груз. Ограниченный стенами туннеля, взрыв вырвался из обоих его концов, как из мушкета, стреляющего сразу в двух направлениях. Десятки людей погибли, однако мост устоял.

Аххана Искусная – так звали желтую суперхроматку, которая руководила постройкой моста более двух столетий назад. Даже сейчас находились строители, возводившие линию своего обучения через цепочку наставников к этой женщине, настолько она была знаменита. Тея постаралась напомнить себе о невероятной прочности сооружения, когда очередная волна врезалась в люксиновую стену и взметнулась до самого верха.

Девушка держалась поодаль от остальных – Феркуди и его друзей, с которыми они вместе проходили обучение на подготовительном курсе Черной гвардии. Тем не менее, глядя, как они радостно смеются, спустя две минуты уже позабыв, что только что горевали и были готовы броситься в драку, она на мгновение увидела их глазами их гвардейских инструкторов – как подростков шестнадцати-семнадцати лет, готовых ржать над чьими-то неуклюжими попытками целоваться, и в то же время воинов: смертоносных и ленивых, безупречных и глупых, мужчин и детей одновременно.

«Ты слишком много думаешь, Ти».

Ей удалось добраться до лифта, оставшись не замеченной однокурсниками. Вот почему хорошо быть такой маленькой: иногда удобнее, когда на тебя не обращают внимания. Тее не хотелось ни с кем разговаривать. «Может быть, из-за этого меня сочтут недружелюбной? Да нет, они слишком поглощены собой».

Когда курсанты вышли из лифта, Тея осталась и поднялась до уровня, на котором находилась комната Кипа. В те несколько дней, что предшествовали отплытию флотилии, канцелярии были слишком завалены работой, чтобы нормально функционировать. Это означало, что Тея с Кипом не имели возможности подать свои бумаги на рассмотрение. Что, в свою очередь, означало, что формально она так и оставалась рабыней. Тея понимала, что сейчас, после исчезновения Кипа, ей необходимо подать бумаги как можно скорее. Если старый Андросс Гайл вспомнит о ней, то наверняка поспешит завладеть имуществом внука, хотя бы для того, чтобы ему насолить.

«Кип, ты идиот! Зачем тебе понадобилось нападать именно на Андросса? Неужели нельзя было выбрать кого-нибудь более подходящего?»

Где он сейчас вообще? И вернется ли когда-нибудь домой?

«Домой? В смысле, сюда, где его поджидает Андросс с петлей наготове?»

Может быть, Кип и остался жив, но едва ли им суждено когда-нибудь увидеться... Хотя он был ее напарником всего лишь несколько месяцев, это время, проведенное вместе, было наполнено событиями. Оба изгои, они сражались бок о бок как в переносном, так и в прямом смысле.

У Теи защемило сердце. Ее рука снова потянулась к флакону с оливковым маслом, висевшему у нее на шее. Она не снимет его до тех пор, пока не получит из канцелярии подтверждение, что ее бумаги прошли полную проверку и одобрение и процесс не может быть обращен вспять. Тогда она швырнет этот флакон об каменную стену.

Тея надеялась, что это случится скоро.

* * *

Ключ легко повернулся в замке. Тея открыла дверь и быстро шмыгнула внутрь.

– Привет, пташка, – раздался в темноте мужской голос. – Повернись ко мне.

Тея на мгновение замерла, потом повернулась, держа руку на защелке.

– Кто вы? – спросила она. – Что вы здесь делаете?

– Два вопроса, один лучше другого, – отозвался мужчина.

У него была светлая, усеянная веснушками кожа; на черепе болталась бахрома оранжевых волос в тщетной попытке скрыть блестящую шишковатую плешь. Одет он был как богатый торговец, поверх всего был накинут тонкий черный плащ, а в одной руке он держал шляпу-петассос с широкими, обшитыми бархатом полями. Однако наиболее сильное впечатление производили его глаза. Они были янтарными – не потому, что он извлекал желтый или оранжевый люксин; это был их натуральный цвет.

Мужчина улыбнулся, показав блестящие белые зубы.

– На людях ты можешь называть меня «мастер Шарп».

Следующий вопрос напрашивался сам собой:

– А наедине...

– Мертвый.

– Что?!

Страх пронзил Тею с головы до ног, и ей это совсем не понравилось.

– Мертвый. Это, можно сказать, что-то вроде титула. «Мертвый Шарп». Когда-то у меня было имя, но я от него отказался.

Что приводило к еще более очевидным вопросам... А впрочем, ну его к черту!

– Что вы здесь делаете? – требовательно повторила Тея.

– Вербую тебя.

– Это бесполезно. Убирайтесь.

«В каком смысле, вербую?»

Человек не двинулся с места.

– Ты приняла хорошее решение там, в порту, хотя это и несколько усложнило мне жизнь. Ты девочка сметливая, не так ли? Увидела надписи, но предпочла их игнорировать. Неизвестный враг, возможностей которого ты не знаешь, предложил тебе встретиться в месте, которое он заранее выбрал, – и ты предпочла не вступать в эту схватку. Мудрое решение... не по годам мудрое! После него я еще больше захотел, чтобы ты работала со мной. У меня есть для тебя задание. Если ты его выполнишь, я отдам тебе твои бумаги.

– Какие бумаги? – спросила Тея, разыгрывая непонимание.

– Ты серьезно? – колко парировал он. – А я-то только что похвалил тебя за сообразительность! Но, похоже, ты всего лишь ребенок, хоть в тебе и скрыты сокровища. Если ты сегодня выполнишь для меня работу, я отдам тебе твои бумаги, клянусь моей душой и надеждой на просветление! В противном случае я отдам их Андроссу Гайлу, на которого я работал в прошлом. Будет достаточно просто напомнить ему о том, кто ты такая и что собой представляешь, чтобы значительно усложнить твою жизнь, тебе не кажется? Как ты думаешь, будет у этих бумаг хоть один шанс когда-либо увидеть свет, если они попадут в руки верховного люкслорда Гайла?

«Ну, здесь ответ очевиден».

– Откуда мне знать, что вы мне их отдадите?

– Я свято держу свои клятвы. Тем не менее, если ты предпримешь попытку вновь сорвать мои планы, обратившись к постороннему...

Тея бросилась на него, направив удар кулака в его глотку.

...И бессильно упала на его подставленные руки. Странный человек, которого следовало называть «Мертвым», легко поднял ее, перенес к Киповой кровати и бережно уложил, словно любовник. Она не чувствовала абсолютно ничего – тела просто не было, на его месте был провал. Тем не менее Тея ощущала запах незнакомца: от него пахло апельсиновой коркой, имбирем и мятой. Свежий, бодрящий аромат, даже в чем-то приятный... Это было еще более отвратительно.

Он улыбнулся ей, обнажив белейшие, идеальнейшие зубы, какие она только видела, и аккуратно поправил ее руки и ноги. Потом поднес два пальца к ее верхней губе – не в смысле запрета говорить, а чтобы проверить, дышит ли она. Кажется, результат его удовлетворил.

– Ты можешь говорить?

Тея открыла рот, но обнаружила, что не контролирует свои голосовые связки. Она не могла ни закричать, ни даже прошептать что-нибудь. Что-то было очень сильно не в порядке, и непонимание грозило перерасти в панику.

– Человеческое тело – настоящая загадка, ты согласна? Только подумать, какое количество всего должно правильно работать в каждый момент, чтобы заставить эту гору мяса делать то, что тебе надо! – Он поднял ее вялую руку в воздух и отпустил. Рука безжизненно шлепнулась обратно. – И знаешь, что самое интересное? Чем больше ты о нем знаешь, тем больше понимаешь, насколько эта загадка велика. Мудрейшие хирургеоны всех сатрапий до сих пор верят, будто кровь стоит в наших членах, как вода в пруду, что в ней, как в море, бывают приливы и отливы, возможно, даже связанные с луной... Наши люди, с другой стороны, уже много веков назад выяснили, что кровь по телу циркулирует, а роль насоса играет сердце. Мы это знаем, потому что мы это видели. И все же даже для нас, способных ясно видеть то, что до сих пор не обнаружили поколения хирургеонов, все равно остаются тайны. Мы в конечном счете не настолько уж их превосходим. Другой уровень, но порода та же. Например, я знаю, что щепотка определенного вещества, пузырек определенной жидкости могут, если повезет, привести к тому или иному результату... Кстати, ты так быстро двигалась! Очень быстро. У тебя в стопах еще не покалывает? Моргни один раз, если да, и два раза, если нет.

Тея не чувствовала ничего. Абсолютно. Она была пленницей в оковах собственной безответной плоти. Кажется, на ее глазах выступили слезы... Потом в стопах действительно появилось покалывание – сперва в одной, потом в другой. Тея моргнула, почти непроизвольно.

– Прекрасно. В пальцах тоже в любой момент могут появиться ощущения.

Он был прав. Невзирая на все свое предполагаемое невежество – абсолютно прав! Но чувство ужаса от этого вовсе не уменьшилось, скорее наоборот.

– Перестань думать о своих страхах, – сказал Мертвый, словно подслушав ее мысли. – Ощущения скоро вернутся. Я мастер своего дела. Мне бы хотелось, чтобы, когда к тебе вернется речь, ты сказала мне, как именно я это сделал.

Тея ненавидела себя за то, что ее оказалось так легко уговорить, однако в этом человеке было что-то опьяняющее. Более того, он действительно знал, о чем говорил. Она глубоко вдохнула – и поняла, что ощущает воздух в своей груди. Хвала Орхоламу!

Ей пришлось сделать еще несколько вдохов и выдохов, прежде чем она сумела преодолеть скованность и расслабиться в достаточной степени, чтобы расширить зрачки и заглянуть в парилловый диапазон.

То, что она увидела, снова лишило ее дыхания. Вся комната была заполнена париллом! Газообразное светящееся облако этого вещества затекало в каждый угол, в каждую щель. Более того, парилл, по всей видимости, также пропитывал их с Шарпом тела – его нити проходили прямо сквозь них! И Шарп, очевидно, воспользовался этим, чтобы забраться внутрь ее тела и что-то там изменить.

Ее гвардейское обучение пока что давало Тее лишь начальное понимание того, какие действия к каким повреждениям приводят. В Черной гвардии эти вещи изучали лишь после принесения присяги. Да, ей довелось побывать в сражении, она видела и раненых, и умирающих, и мертвых, но этот опыт был еще слишком свеж, чтобы Тея могла разъять свои воспоминания на части и бесстрастно рассмотреть, как именно были нанесены раны.

Тем не менее она видела, как забивают животных в имении леди Лусигари, где она выросла: коз, свиней, коров. Повариха предпочитала перерезать им глотку, чтобы кровь вытекала из туши, но ее муж Амос любил действовать топором. Он был из тех людей, что никогда не бывали на войне, но любят поговорить о том, какими великими воинами они бы стали, если бы все сложилось иначе. Убийство животных было единственной доступной для него заменой. Тея не раз была свидетельницей того, как его тяжелый колун взлетал – и бык падал замертво с перерубленным хребтом. Однажды, будучи пьян, он не попал с первого раза, и неловкий удар лишь размозжил быку позвонок. Задние ноги животного подкосились, но передние продолжали стоять.

– Вы защемили мне позвоночник, – сказала Тея.

Мертвый нежно погладил ее по щеке:

– Умница! Ты права, в некоторой степени. Тем не менее я не рекомендую тебе ходить и защемлять кому попало позвоночник, чтобы понять, как это делается. Одна ошибка, и ты можешь остановить сердце или легкие. У меня только с шестой попытки получилось то, что нужно. И то – даже, казалось бы, вполне овладев этим приемом, я как-то раз безвозвратно парализовал одного мальчишку. Пришлось устроить так, чтобы это выглядело, будто он упал в колодец. Он прожил еще шесть месяцев, но потом ему забыли вовремя принести воды, и он покинул этот мир.

– И много еще таких, как вы? – спросила Тея.

– Настолько мало, что мы вынуждены постоянно искать пополнение. Но не настолько, чтобы брать тех, кто не годится для нашего дела... Ты уже способна двигаться?

– Да. А можно?

Тея ненавидела себя за то, что спрашивает, но этот человек был как дикий зверь: любое неосторожное движение могло вывести его из равновесия.

– Открой рот, – велел Мертвый.

Тея повиновалась.

– Вот так, хорошо.

Большим и указательным пальцами он оттянул ей губы, словно смотрел зубы лошади. Тея отдернула голову.

– А ну смирно! – прошипел Шарп. Тея замерла.

Он принялся двигать ее губы вверх и вниз, отводя их так, чтобы было лучше видно. Потом засунул внутрь длинный чуткий палец и стал один за другим ощупывать ее зубы, выискивая любые несовершенства, постепенно продвигаясь от передних к задним. В его глазах читалось странное удовольствие.

Тею охватило внезапное дикое побуждение откусить ему палец. Она сама не понимала почему, но эти прикосновения казались ей почти изнасилованием, она чувствовала себя оскверненной. В расширенных глазах Шарпа плескалась не магия, а похоть.

А потом все закончилось. Он вытащил палец у нее изо рта. Палец был влажным. Мертвый понюхал его, потом поднес к ее носу.

– Петрушка. Если жевать петрушку, твое дыхание будет не таким вонючим. – Он пососал свой палец. – Вот, понюхай.

Он снова сунул палец ей под нос. Тея понюхала. Пахло слюной.

«Фу! Зачем я его послушалась!»

– Гораздо лучше, не так ли? – настаивал мастер Шарп.

Тея не ответила, чувствуя спазмы в животе и не доверяя собственному голосу. Внезапно до нее дошло, что Мертвый искушал ее специально: проверял, не укусит ли. «И что бы он сделал, если бы я дала ему повод?»

Это был словно какой-то кошмарный сон, из которого она никак не могла проснуться.

Мастер Шарп выпрямился.

– Умная. И молодая. Из тебя выйдет опасная штучка, Адрастея... если ты выживешь. Если тебя не отдадут такому владельцу, который решит сломить твой дух самым эффективным способом, каким только можно сломить дух молодой девушки. Я знаю, ты считаешь себя такой сильной, что ничто не сможет тебя одолеть. Эта ложь утешительна, но не стоит проверять ее на практике. Поверь мне, настолько сильных людей не бывает... Тем не менее, Адрастея, я не предлагаю тебе жить в страхе – я всего лишь прошу тебя прибегнуть к здравому смыслу, который ты уже проявляла прежде. Подумай не только о том, что случится с тобой, если ты кому-нибудь расскажешь об этом, – подумай, например, что случится с командующим Железным Кулаком, если он за тебя вступится? Возможно, из этого что-то и могло бы выйти, если бы я отдал твои бумаги обычному рабовладельцу; но стравить с Андроссом Гайлом командующего? Как ты думаешь, кто из них победит в противостоянии? Железный Кулак – человек праведный, он пожертвует собой ради тебя, если ты ему расскажешь.

Тее хотелось его задушить. «Как он смеет угрожать Железному Кулаку?»

– Или, возможно, ты решишь обратиться к Каррис? В конце концов, вы ведь тренировались вместе.

Такой вариант даже не приходил Тее в голову, хотя теперь, когда мастер Шарп его озвучил, он показался вполне очевидным. «Каррис служит в Черной гвардии, она лучница, то есть знает все о тяготах женщин-гвардеек, и вдобавок хороший человек...» Однако при мысли, что мастер Шарп успел подумать и об этом, ее сердце упало. Казалось, этот человек знал все – и при этом действовал быстро, быстрее, чем это было возможно. «Впрочем, он, конечно же, тоже готовился к этой встрече».

За этим стояла какая-то важная мысль, но Тея не могла пробиться к ней сквозь свой страх.

– А с ней что может случиться?

– Может быть, и ничего. Верховный люкслорд Гайл и без того ее ненавидит. Впрочем, теперь, когда она стала женой – или вдовой – Гэвина, это значит, что они стали родственниками. Могу предположить, что Белая будет склонять Каррис к примирению со стариком. Вряд ли Каррис будет гореть особенным желанием браться за новое дело, которое поставит ее в непосредственную оппозицию к одному из самых знаменитых склочников в Семи Сатрапиях. Как ты думаешь, до какой степени ты для нее действительно важна? Или, допустим, она все же возьмется за твое дело – и не только потеряет из-за тебя шанс к примирению, но еще и кончится тем, что Андросс выиграет. А закон ведь на его стороне, так что он наверняка выиграет. И что он после этого сделает с тобой, просто чтобы досадить Каррис?

Тея облизнула губы.

– Как знать, может быть, он тоже захочет мира. Может быть, он откажется от меня в качестве жеста доброй воли.

– Доброй воли? – Мастер Шарп рассмеялся, словно эта мысль его позабавила. – Воли у Андросса Гайла хоть отбавляй, это верно. Но сомневаюсь, что в ней есть хоть что-то доброе.

Прихоти великих губительны для тех, кто пытается выжить в их тени. Привлекать к себе их внимание всегда рискованно. Тея была обречена.

– Но, разумеется, ты права, – продолжал мастер Шарп. – Рассуждая логически, такая возможность действительно есть. Однако необходимо иметь в виду ее вероятность. Одним словом, советую тебе держаться тише воды, ниже травы. Вскорости ты получишь от нас указания. Одно несложное задание, и ты свободна!.. Прошу прощения, я должен поправиться: одно несложное задание и одна встреча после него, если ты справишься, – поскольку мое начальство, несомненно, захочет само попытать счастья и завербовать тебя в наши ряды.

Он прошел к двери.

– Хорошенько подумай о том, чего тебе могут стоить опрометчивые действия. У тебя такой потенциал, Адрастея!

Шарп выскользнул наружу и прикрыл за собой дверь. В последний момент она успела разглядеть эмблему на спине его плаща: сова, бесшумная ночная охотница с распростертыми крыльями и выпущенными когтями, почти невидимая, вышитая серыми нитками на серой ткани.

Тея вскочила и подбежала к двери, на ходу схватив с крюка на стене кинжал. Положила руку на защелку, готовая распахнуть дверь...

И остановилась. Секунды текли одна за другой. «Открой дверь, Тея! Открой, догони его и вонзи этот кинжал ему в спину!»

Она закрыла дверь и заперла ее на защелку. Тяжело опустилась на кровать. Крошечный флакончик с оливковым маслом тянул ее, словно якорь, – вниз, на дно. Снова рабыня! А ведь свобода была уже так близка! Это было хуже смерти.

Тея заползла под одеяло и свернулась клубочком. Она не плакала. Слезы текли из ее глаз, но она не могла даже разрыдаться по-настоящему.

«Проклятие!»

Глава 11

Гэвин все греб и греб. Боль в теле стала то ли переносимой, то ли настолько знакомой, что больше не привлекала внимания. Шел десятый день с тех пор, как Пушкарь выбил мушкетной пулей яблоко у него изо рта. Время от времени звучала барабанная дробь, отвечающая на неслышное для рабов приказание.

Гэвин обвел взглядом своих собратьев по веслу. От раба, сидевшего рядом с ним, Орхолама, он не ожидал многого. Прозвище тот получил из-за своего номера: Орхолам был седьмым. Впрочем, через какое-то время Гэвин понял, что чувство юмора у ангарских рабов было еще чернее, чем он думал. Седьмой лучился добротой, однако почти всегда молчал, а если что-нибудь и говорил, от его слов обычно не бывало никакого проку. Мысль, что именно этими качествами гребец мог заслужить свое имя, была настолько чудовищно непочтительной, что Высочайший люксиат, глава культа Орхолама на земле, смеялся добрых десять минут, когда до него наконец дошло.

Раскаты его хохота уже стихали, когда Математик разразился бранью:

– Чтоб тебя... уф... Мать-и-мать-и-мать...

Внезапно до Гэвина дошел смысл и этого прозвища. Что, в свою очередь, вызвало новый истерический приступ. В конце концов их бригадирша, Стропа, была вынуждена, оправдывая свою более очевидную кличку, хлестнуть его стропой, чтобы он заткнулся.

И снова гребля. Он мог бы составить каталог разнообразных болевых ощущений в своем теле, но даже такое занятие через какое-то время надоедало. Гэвин понял, что его сотоварищи ему более интересны, нежели собственные мозоли, волдыри, потертости, прострел и судороги.

От Математика было больше помощи, чем от Орхолама, к тому же он был гораздо более разговорчив. Гэвину доводилось слышать, что моряки непрерывно ругаются, но, как правило, это была просто фигура речи. Но Математик, у которого было что-то не в порядке с головой, изрыгал непрерывный поток проклятий совершенно непроизвольно, днем и ночью.

Услышав сигнал барабанов, он ухмыльнулся Гэвину.

– Скоро... уф... скоро сражение, – проговорил он и хмыкнул. Его челюсть и шея непрерывно подергивались. – Нас предупреждают, чтобы мы бы... уф... были готовы навалиться, если понадобится.

И он снова принялся шептать ругательства, словно это приносило ему облегчение.

– Нас ведь отстегнут от весла? – спросил Гэвин, не переставая грести. – Вдруг мы начнем тонуть?

Это, конечно, была шутка. Ну, почти.

– Победа или смерть! – завопила Стропа.

– Греби в ад! – отозвались рабы в один голос.

– Темный Джек будет рад! – продолжала она.

– Греби в ад!

– Туда и назад!

Гребцы ускорили темп, подчиняясь ритму барабанов.

– Навались! – кричала Стропа в такт гребкам.

– В ад и назад!

– Навались!

Меньше чем через минуту корабль уже летел по волнам, как птица. Бригадирша бросилась наверх, потом вернулась.

– Мы приблизились на лигу. Ветер мешает. Еще двадцать минут, если они продолжат удирать, – прибавила она сдавленным от волнения голосом. – Третий, Четвертый, Пятый, если вы и на этот раз не успеете убрать весло до удара, получите по пять плетей каждый!

– Надо предупреждать заранее, – буркнул Третий.

Гэвин ожидал, что его выпорют за дерзость, но бригадирша была в хорошем настроении.

– Что за корабль? – спросил Третий.

– Аборнийская галера.

Гребцы забормотали: новость была не из лучших.

– Груженая? – спросил еще кто-то.

– Сидит высоко.

Бормотание сменилось проклятиями. Обычно, если капитан знает свое дело, исход погони зависит от того, чьи гребцы находятся в лучшем состоянии или имеют лучшую мотивацию (главным образом в виде бича). То, что судно высоко сидело в воде, означало, что оно будет двигаться быстрее обычного, и если им все же удастся его догнать, добычи скорее всего будет немного. Для команды ничего хуже нельзя было и придумать.

– Ну что, рыбки мои, поплаваем? – крикнула Стропа.

– Прямиком в ад! Туда и назад! – отозвался нестройный хор, однако теперь в голосах гребцов слышалось гораздо меньше воодушевления.

– Навались!

Повинуясь неслышному сигналу, барабаны ускорили темп. Гэвин, поднатужась, налег на весло. При каждом гребке рабы вставали со скамей и упирались в рукоять, потом снова садились, таща весло на себя, и все повторялось сначала. У их ангарской галеры имелась одна деталь, о какой, по словам одного из рабов, до этого бывшего гребцом на рутгарском судне, не слыхивали нигде на Лазурном море – упор под ноги, позволявший рабам вкладывать в гребок всю силу своего тела. («Так легче», – пояснил раб. «Так быстрее», – подумал Гэвин).

– Удирают! – весело крикнула Стропа. – Ну, посмотрим, удастся ли им от нас убежать, а, парни?

Рабы продолжали грести в прежнем темпе.

Две минуты спустя она снова заглянула к ним:

– Мы их догоняем! Теперь-то уж они никуда не денутся!

По рядам гребцов прокатилась волна нестройных возгласов радости.

– Уф... уф... по две... уф... чарки крепкого для первых... уф... шести скамей... уф... вот что нас ждет сегодня! – выговорил Математик.

Он дюжину раз подряд громко выругался, словно с трудом сдерживал эту лавину для того, чтобы закончить предложение.

– Или смерть! – добавил он и расхохотался.

Только для первых шести скамей, то есть у тех, кто сидит дальше, будет причина вести себя хорошо в надежде на повышение. Это была лишь одна из ангарских традиций, которые Пушкарь сохранил после того, как взял на себя управление кораблем и его командой. У ангарцев имелось множество способов мотивировать своих гребцов. «Интересно, почему? – подумал Гэвин. – Значит ли это, что ангарцы более благородны, чем мы? Или более умны? Или у них просто не так много рабов?»

«Ах, Каррис, мне приходится вкалывать бок о бок с сумасшедшими и убийцами!»

«Ну, то есть, по сути, ничего не поменялось?» – отозвался внутри ее голос. Как же он ее любил!

«Каррис, ты не сменишь меня ненадолго на весле?»

«Если бы я только могла, любимый!»

Он увидел, как ее лицо исказилось сочувствием, и тут его пронзило. Кем он стал? Грязный, потный, вонючий, бородатый, коротко остриженный, на службе у работорговцев! Сморгнув слезы, Гэвин сосредоточил внимание на гребле.

– Леонус, принеси воды, – велела Стропа. – Не хватало, чтобы кто-нибудь вырубился в самый горячий момент.

Леонус, горбун с неизменной презрительной ухмылкой на лице, был угольно-черным, словно илитиец, но его выговор звучал не по-илитийски. Его жесткие, как проволока, волосы были выбриты по бокам головы, а оставшийся посередине гребень завязан в узлы. Леонус считал, что другие рабы ненавидят его за уродство, и вымещал это на них при любой возможности, давая им множество поводов действительно себя ненавидеть.

Сейчас он двигался между скамьями с кружкой, прикрепленной на длинной рукоятке. На самом деле эта задача требовала значительной ловкости – давать воду людям, которые непрерывно встают и садятся, при том что на пути неизбежно оказывались длинные рукояти весел и множество рук. Леонус пользовался любой возможностью, чтобы, когда бригадирша смотрела в другую сторону, выплеснуть кружку рабам в лицо, порой разбивая им губы, а то и зубы. Тем не менее они так отчаянно жаждали воды, что не отказывались даже от такого обслуживания – и это нравилось Леонусу больше всего. Такой вот он был подонок.

В прошлой жизни Гэвина одной из его самых обременительных задач как руководителя было обнаруживать и удалять подобных людей с любых ответственных должностей. Даже если им и удавалось добиться минутного успеха ввиду страха, который испытывали перед ними подчиненные, в конечном счете подорванная мораль и боязнь проявить инициативу приводили к краху любого начинания.

Гэвин услышал позади себя удар бича и вопль Леонуса.

– А ну не дури! – крикнула Стропа. – Будешь мешать моим ребятам грести, я тебе прочищу задницу пучком водорослей! Вместе с ракушками, ты понял меня?

Даже Орхолам улыбнулся, услышав эту угрозу, хотя, когда Леонус добрался до их скамьи, все постарались согнать с лица любое выражение, кроме сосредоточенности. Стропа была могуча как море, вонюча как латрина и имела больше татуировок, чем любые четверо других моряков, вместе взятых, так что Леонус имел причины ее бояться.

Горбун покорно выдал воду каждому из них, сверля их ненавидящим взглядом.

Теперь, когда темп убыстрился, рабы потели все больше и больше, и в трюме, и без того душном и сыром, становилось еще более душно и сыро. Один из рабов вскрикнул и свалился со скамьи, сжимая ногу, сведенную судорогой. Его напарники навалились на весло, стараясь выдержать темп без него.

В одно мгновение Стропа набросилась на несчастного, безжалостно избивая его плетью. После шестого или восьмого удара она расстегнула на нем оковы и швырнула его в задний конец прохода. Его место торопливо занял второй номер.

Очевидно довольная тем, что они не замедлили темп, бригадирша прошлась по проходу взад-вперед, осматривая людей на предмет признаков измождения. Потом она отошла в заднюю часть трюма, и Гэвин услышал крики несчастного раба и щелканье кожаного бича, удары кулаков и ног, врезающихся в живую плоть. Казалось безумием избивать человека за то, чего он не мог контролировать, – и на протяжении нескольких длинных гребков Гэвин недоумевал, что заставило, казалось бы, разумную женщину поступить таким образом.

«Хотя, конечно... Превентивная жестокость. Избить человека, не сумевшего совладать с судорогой, чтобы другие не симулировали судороги с целью получить передышку. Несправедливо, но, вероятно, эффективно». Гэвин не знал, восхищаться Стропой за этот поступок или еще больше ее ненавидеть.

Двумя пролетами выше приоткрылась дверь на главную палубу, и на скользкие от пота ступени упал луч дневного света. Бригадирша поднялась наверх, а Леонус занял ее место внизу, чтобы передавать ее приказания.

– Сотня шагов! Не сворачивать! – крикнула бригадирша.

– Сотня шагов! – завопил Леонус. – Барабанщики, по местам!

Никто не объяснял Гэвину, что делать или чего ожидать. К первому барабанщику присоединился еще один, который, впрочем, выстукивал на своем большом барабане тот же самый ритм. Он встал перед рабами, сидевшими вдоль левой стороны судна.

– Уф... уф... слушай... уф... нашего барабанщика, а не того, – посоветовал Математик. – В последний, уф... Мать-и-мать-и-мать...

Он разразился ругательствами, которые перемежались тяжелой отдышкой. Это продолжалось какое-то время, на протяжении которого раб приходил все в большее возбуждение от того, что не может договорить свою мысль. В конце концов он все же преодолел себя:

– В последний, уф... момент надо будет сложить весла. Хотя сперва, уф... уф... придется попотеть.

– Семьдесят шагов, левый поворот! – крикнула бригадирша.

Прозвучал приглушенный выстрел из длинной дальнобойной пушки, смонтированной на носу «Шальной клячи», от которого палуба содрогнулась, словно от удара в грудь. На верхней палубе послышались крики, затопали десятки ног. Кто-то пальнул из мушкета, потом раздался крик Пушкаря: он запрещал людям стрелять с палубы на такой дистанции. «Не хочет, чтобы кто-либо, кроме него, имел возможность поразить столь трудную цель».

Гэвин скрипнул зубами. Его ноги дрожали от напряжения, мышцы рук горели, пот скатывался в глаза. При таком темпе гребли ягодицы рабов едва успевали прикасаться к деревянным скамьям.

Прозвучал громкий, звучный хлопок – явно мушкетный выстрел, но Гэвин не мог понять... Это было совсем не похоже на...

«Ах да! Это, конечно же, мушкет Пушкаря».

«Шальная кляча» резко накренилась на правый борт. Гэвин решил, что они, видимо, пытаются обогнуть преследуемый корабль сзади, чтобы уберечься от бортового залпа. Это могло сработать лишь в случае, если их собственное судно будет двигаться гораздо быстрее.

– Штирборт, полный вперед! – выкрикнула Стропа.

– Штирборт, полный вперед! – вторил ей Леонус.

Барабанщик с правой стороны ускорил темп, отбивая по три удара там, где барабанщик с левой отбивал по два. Благодаря этому «Шальной кляче» удалось сделать левый поворот, практически не потеряв скорости.

– Оба борта, полный вперед!

Они понеслись по волнам, вкладывая весь вес своего тела в каждый гребок. Теперь уже не было слышно никаких припевок: людям и без того едва хватало дыхания. Жара была невыносимой. Гэвин услышал щелчок кнута, но весь его мир сузился, сконцентрировался на боли в плечах, в легких, в ногах, в спине, в икрах, в руках...

– Бакборт! По моей команде сложить весла! – крикнула бригадирша и, прежде чем Леонус успел закончить повторять приказ, продолжила: – Давай!

Барабанщики отбили три оглушительных удара и резко смолкли.

Рабы навалились сверху на рукоятки весел, так что лопасти поднялись из воды, а затем, по очереди перебирая руками, затащили их в трюм на всю длину, чтобы они не переломились во время столкновения.

На какой-то момент все затихло. Барабаны молчали, рабы переводили дыхание, люди на верхней палубе замерли, готовясь к столкновению. Был слышен лишь мирный плеск волн о борта галеры.

А затем разверзся ад.

Глава 12

Кип добрый час шел по пляжу без обуви, пока у него на ногах не образовались волдыри. Он прошел еще полчаса, после чего волдыри вскрылись и начали кровоточить. Он попытался двинуться дальше и прошел еще около минуты, после чего до него дошло очевидное.

Тяжело опустившись на песок, Кип вздохнул. «Сколько месяцев ты уже занимаешься цветомагией? В Хромерии учат, что нельзя думать о цветоизвлечении как о первом средстве для решения своих проблем – но на самом деле ровно наоборот. Магию можно использовать для чего угодно. Просто она тебя убивает. Тем не менее о ней необходимо думать в первую очередь. А уже после этого можно решить, стоит ли твое дело маленького глоточка смерти... По сути, возможно, разницы особой и нет. При условии, что ты вспомнишь о цветомагии раньше, чем до смерти истечешь кровью на каком-нибудь пляже в глухом уголке отдаленной сатрапии. Только потому, что ты чертов тупица».

Воспользовавшись зеленым покровом джунглей в качестве источника цвета, он набросал гибкие подметки, собираясь прикрепить их к ногам; потом, подумав с минуту, сделал себе из зеленого люксина целые сапоги. Поскольку его ноги уже сочились кровью, он оставил открытым соединение между ступнями и нижним слоем подошв, чтобы иметь возможность на ходу изменять сцепление обуви с землей. Отсюда было недалеко до инкорпорации – способа использования магии, при котором люксин становится частью твоего собственного тела, – но здесь не было магистров, чтобы следить за ним. Кип продолжал идти, внося исправления, пока сапоги не устроили его полностью. Он постарался запечатлеть в памяти их конфигурацию на случай, если они ему снова понадобятся.

Этим и занимаются все извлекатели, понял он: изобретают нужные им конструкции и запоминают их, чтобы потом воспроизводить уже без раздумий. Просто деревенские олухи делают себе опорки, а настоящие профессионалы тем временем строят глиссеры. Скорее всего, с освоением новых цветов количество возможных магических шаблонов должно увеличиваться по экспоненте. А Гэвин Гайл? Пришлось ли ему запоминать десятки и сотни тысяч таких шаблонов или же он понимал магию на таком глубоком уровне, что уже не имел необходимости ничего помнить, а просто создавал то, что ему было нужно? Тебе же не приходится думать, как подниматься по лестнице, которая несколько круче, чем та, к которой ты привык, – ты просто делаешь это, и все.

Кажется, чем больше Кип узнавал о магии, тем большее восхищение в нем вызывали те, кто мог мастерски ее использовать.

«С другой стороны, ты ведь сделал из себя зеленого голема, действуя на чистом инстинкте. В тебе есть потенциал, Кип».

«Да ты хоть знаешь, что такое потенциал?» – возразил он самому себе.

– Я еще ничего не сделал, – проговорил он вслух. Фактически в том, чтобы слышать звук собственного голоса, было нечто утешительное.

Он продолжал идти вперед. Галера, что на веслах, что под парусом, покрывает за день от двенадцати до пятнадцати лиг. На большинстве галер с периодичностью раз в четыре дня возникает нужда в свежей провизии. Правда, галеры уже переставали господствовать на море – их место занимали корабли с более длительным сроком плавания, – так что прибрежные городки, жившие морской торговлей, понемногу угасали. Пройдет еще пара поколений, и они окончательно вымрут. Тем не менее их час еще не пришел, так что максимум через шестьдесят лиг Кипу должно было повстречаться какое-нибудь поселение.

Разумеется, это могло случиться и раньше, если его не вынесло ровно посередине между двумя городами – и если он шел в нужном направлении. Но из-за повязки на глазах он не знал, где вышел на берег. Он пошел на север, а ближайший город мог находиться в лиге-двух к югу.

Кстати, и между городами ведь могло оказаться жилье – наподобие той рыбацкой деревушки невдалеке от Руского Носа, где киты сошли с ума, а вслед за ними и люди.

«Это, конечно, если местные жители не покинули свои дома в страхе перед наступающей армией выцветков. В таком случае ты будешь идти и идти, пока не падешь бездыханным...»

«Хватит, Кип. Такие мысли ничему не помогут».

Ужасно хотелось есть.

«Нет, об этом думать тоже не стоит. Подумай о чем-нибудь другом».

В худшем случае, если он сможет проходить по восемь лиг в день, он должен добраться до ближайшего жилья через семь дней. Это в худшем случае. Ничего особенного. Главное, чтобы была вода. Жира в теле у него достаточно, чтобы продержаться – теоретически. Хотя... если он начнет терять силы, его темп замедлится...

Кип обнаружил, что мысленно передвигает перед собой костяшки счетов, подсчитывая числа. Как ни странно, это помогло – в смысле, помогло с арифметической стороной дела. Более умный человек, наверное, постарался бы выключить голову и просто идти вперед, но для Кипа отключить поток мыслей было примерно так же легко, как перестать болтать. «У тебя трубопровод между мозгами и ртом», – говаривала его мать.

«Хорошо, будем исходить из предположения, что я смогу проходить по восемь лиг в день». Здесь, на ровных пляжах, это казалось вполне возможным, но Кип понимал, что впереди его ждут другие участки береговой линии, где будут скалистые выступы, нависающие над морем утесы или непроходимые заросли, доходящие до самой кромки воды. Мысы, выдающиеся в море на несколько лиг. Если строго следовать линии берега, ему придется пройти гораздо больше, чем шестьдесят лиг, разделяющих города, когда плывешь по морю. С другой стороны, если удалиться от берега, то он рискует заблудиться в незнакомой местности, среди гор или джунглей.

На несколько минут Кипу пришлось сосредоточить внимание на дыхании – у него стиснуло горло, в груди закололо, он начал задыхаться. Тем не менее он не желал отказываться от задуманного. Его ум вцепился в эту мысль, словно бульдог, сомкнувший челюсти на своей жертве. «Я – черепаха-медведь, а черепаху-медведя невозможно остановить!» В конце концов, что такого ужасного с ним может случиться? Он потерпит неудачу? Ерунда, у него в жизни были сотни неудач. Он может погибнуть? Но он уже множество раз бывал близок к гибели. Порой это бывало страшно, порой вызывало оцепенение, порой возбуждало. И, как правило, с этим все равно ничего нельзя было поделать. «Прав ты или неправ – результат один. Так какой смысл останавливаться, чтобы умереть наверняка, просто потому, что продолжение пути может привести тебя к смерти?» Пусть он жалкий жирдяй-неудачник, но он не из тех, кто отступает перед трудностями!

Кип внезапно улыбнулся. «Жирдяй-неудачник»... Который – пусть даже со многими оговорками – убил короля, спас Призму и убил бога! Неплохо для жирдяя! Черт возьми, ему даже удалось разок обвести вокруг пальца самого Андросса Гайла!

«Забавно, что перехитрить Андросса кажется тебе более впечатляющим деянием, чем убийство бога».

Хотя, если подумать, с богом все выглядело чистой удачей или как будто Орхолам окинул взглядом поле брани в поисках подходящего инструмента для спасения жизни своему Призме и, не найдя ничего лучшего, остановился на Кипе, поскольку тот был ближе всех.

Кип приостановился.

«А я ведь очень дерьмово с собой обращаюсь, – подумал он. – Если бы это был мой друг, я бы никому не позволил так к нему относиться».

Спустя час ему попался ручеек. Кип утолил жажду, надеясь, что вода пригодна для питья. Впрочем, откровенно говоря, у него не было большого выбора. Он не спеша попил еще, пережидая между глотками, чтобы удостовериться, что его не вырвет. Потом встал, жалея, что у него нет какой-нибудь емкости, чтобы набрать воду.

Ему на глаза попались собственные зеленые сапоги. «Вот уж воистину, Кип, как жаль, что ты не можешь сделать себе бурдюк!»

Со вздохом он извлек люксин и сформировал из него мешок. «Магия, Кип, магия в первую очередь!» Зачерпнул побольше воды, потом принялся видоизменять зеленые стенки так, чтобы бурдюк удобно прилегал к спине. Приделал широкие лямки для плеч, а потом еще и пояс.

«Магия... С ней так удобно – просто волшебство какое-то!»

– Смотри, если будешь разговаривать с этим сумасшедшим, то и сам спятишь, – посоветовал он себе вслух.

«Забавно: можно понять, что тебе скоро крышка, когда начинаешь забывать, что это ирония».

Кип решил, что вполне может на ходу повторять все пропущенные им практические упражнения. К несчастью, на его уровне подготовка Черных гвардейцев почти полностью сводилась к рукопашным поединкам – идея была в том, что это закладывает фундамент для всего последующего обучения. На кораблях, пока они плыли к Рускому Носу, им показали, как держать оружие, обучили основным ударам мечом и научили перезаряжать мушкеты. Другие курсанты уже все это знали; некоторые из них уже много лет тренировались с оружием. Кто-то умел обращаться с луком или другими видами оружия, о которых Кип имел лишь поверхностное представление. Он очень, очень сильно отстал.

«Но зато я могу превращаться в зеленого голема».

«И много пользы тебе от этого сейчас...»

Кажется, береговая линия понемногу изгибалась, переходя в мыс, но одного взгляда на солнце было недостаточно, чтобы подтвердить его подозрения. Парень с его курса, Бен-хадад, однажды рассказал, что научился извлекать секстант, чтобы никогда не терять направление. Разумеется, кроме секстанта все равно необходим еще и компас, и хотя было вполне возможно соорудить из люксина корпус и какую-то жидкую среду, в которой будет плавать стрелка, саму стрелку сделать было не из чего – магнитного люксина просто не существовало. С некоторыми вещами по-прежнему приходилось возиться вручную.

К тому же, даже если бы задача была самой простой, у Кипа все равно недоставало умения и знаний, необходимых для спасения. Таково было последствие одного-единственного проигрыша в «девять королей»: дед запретил ему посещать практические занятия. Теперь Кипу приходилось интуитивно нащупывать приемы, которым другие обучались из поколения в поколение.

«Ну а что? Я ведь гений цветомагии, разве нет?»

«Погоди-ка, а зачем ты вообще возишься со всеми этими секстантами, компасами и емкостями для воды? Ты же можешь сделать глиссер!»

Действительно, он видел, как это делается, и даже однажды помогал Гэвину грести. Однако ошибка в изготовлении настолько сложного устройства могла обернуться тем, что он окажется посреди моря уже без всякого пути к спасению. Кип неплохо держался на воде, но едва ли мог надеяться добраться до Большой Яшмы вплавь. А если бы он попытался, копируя Гэвина, плыть при помощи выбрасываемого из ладоней люксина, то прорвал бы ореол, не преодолев и половины расстояния.

«Я ведь способен извлекать все эти цвета! Все равно как если бы у меня была коробка со всеми возможными инструментами, но не хватало бы ума их использовать».

«Знаний, а не ума», – поправил его другой, более мягкий голос.

И действительно, нельзя обвинять дикаря в том, что он не знает букв.

«Но также не стоит и надеяться, что он сможет читать тебе вслух».

Дневной свет понемногу начинал меркнуть, так что Кип обратил свои мысли к другим проблемам. Отыскав ровный участок пляжа на самом краю джунглей, где можно было укрыться в тени пальмовых деревьев, он остановился и снял с плеч бурдюк с водой. Поглядел в темнеющее небо, набрал синего и начертил синюю люксиновую коробку с отверстием наверху. Потом вышел на пляж, повернулся лицом к заходящему солнцу и постарался набрать как можно больше красного – терпеливо, не торопясь. Страстные эмоции красного затопили его, но Кип не обращал на них внимания. Он доверху наполнил синюю коробку красным люксином – это был тот тип красного люксина, который называли «огненным студнем».

Похоже, он все же недостаточно ясно соображал: к тому времени, когда коробка оказалась полна, остатков солнечного тепла уже не хватало на то, чтобы извлечь под-красный. Кип понял, что разжигать огонь придется вручную.

У него ушло полчаса на то, чтобы в сгущающихся сумерках отыскать камень, похожий на кремень. Он принялся стучать двумя камнями друг о друга. Прошло еще полчаса – искры не было. Ему хотелось заорать.

Поддернув штаны, Кип сел и потер ладонями лицо. Подтянул пояс и обнаружил, что застегивает его на последнюю дырку. Еще шесть месяцев назад он застегивал этот ремень на последнюю дырку с другой стороны – и молился, чтобы не растолстеть еще больше, потому что не знал, откуда взять деньги или кожу на новый пояс. Всю остальную одежду ему выдали в Хромерии, но выбрасывать пояс ему показалось неоправданным расточительством, тем более что этот пояс дала ему мать во время одного из своих редких трезвых моментов. Кип стащил с себя ремень. У одного из кремней имелся острый кончик, которым можно было провертеть новую дыру.

Он еще раз посмотрел на пряжку... металлическую пряжку. «Если бы ты собрался выбить из себя дурь, тебе бы пришлось работать кулаками до Солнцедня!»

Кип чиркнул пряжкой о найденный им кремень и – чудо из чудес! – тут же высек искру. «Огненный студень» вспыхнул мгновенно. Пламя было ровным и теплым. Кип сел, глядя на разгорающиеся звезды, и подтянул к себе бурдюк с водой.

«Может быть, пара глотков хоть немного утолит голод...»

Зеленый люксиновый бурдюк не имел отверстий. Кип не догадался их добавить, когда его чертил. Если бы сейчас было светло, он мог бы извлечь еще зеленого и попросту вскрыть запечатанный люксин, а затем запечатать его обратно. Но нет, теперь ему придется обращаться с бурдюком как с обычным физическим объектом.

Ему хотелось заплакать. Или заорать. Или закатить истерику. Вместо этого Кип взялся за работу и в конце концов проковырял дырку в бурдюке острым кремнем. Подняв бурдюк над головой, он хлебал теплую струю, пока не напился.

Пламя в светильнике захлопало и заметалось: «огненный студень» прогорел ниже уровня отверстия. Без фитиля, который подтягивал бы топливо к воздуху, огонь быстро иссяк и в конце концов угас. Кип посмотрел на светильник как на предателя. Конечно, он мог просто его разбить – стенки коробки не были слишком толстыми, – но тогда весь «студень» выгорел бы за какие-нибудь полчаса. «Если бы у меня были цветные очки, можно было бы из света этого пламени...»

Но очков не было: они остались на корабле. Кип не надел портупею с цветными линзами в ту ночь, когда Гэвин едва не расстался с жизнью.

«Он подставил под кинжал свою грудь вместо моей...»

Кип всегда полагал, что Гэвин относится к нему просто с сочувствием и приязнью, примерно так, как можно относиться к хорошо воспитанному домашнему питомцу. Конечно, даже здравомыслящий человек может пойти на риск ради своей собаки – но только идиот станет умирать за нее, верно? Гэвин Гайл не был идиотом. Он отдавал себе отчет в том, какую ценность представляет для окружающего мира. К тому же все складывалось для него наилучшим образом: он только что женился на Каррис, только что превратил окончательное поражение от руки Цветного Владыки в шаткую, но все же победу...

Кип увидел это в его глазах в тот момент, когда назвал Андросса красным выцветком и напал на него. Гэвин знал! По крайней мере, это он знал о своем отце. Разоблачение не вызвало в нем ни малейшего удивления. То есть он придерживал эту карту в рукаве, чтобы разыграть в нужный момент. А Кип вновь выболтал тайну всему миру – Кип-пустомеля, язык-без-костей, который треплет не подумав, подвергая опасности планы, глубины которых он не в состоянии даже постичь!

Но кроме этого, Гэвин понимал и еще кое-что. Кип увидел это в тот момент, когда они вчетвером молча боролись за два кинжала. Гэвин знал, что у Кипа не хватит рычага, чтобы помешать Андроссу и Гринвуди его пронзить. Чего Кип тогда не увидел (но знал теперь), так это что при том, как были переплетены их руки, единственным направлением, которое не было заблокировано и куда Гэвин мог направить клинок, оставалась его собственная грудь. Он сделал это намеренно! Разумеется, он не кинулся на кинжал специально – он не был самоубийцей. Тем не менее, после того как направление поменялось, Гринвуди с Андроссом продолжали по-прежнему налегать на клинок. Либо они не заметили перемены, либо были уже неспособны остановиться, либо их это не волновало.

«Зачем Гэвину понадобилось меня спасать, если он знал, что ценой будет его собственная жизнь?»

Гэвин отдал за него жизнь. Сам Призма, лучший Призма за много веков, может быть, за все времена! Что это могло значить? Что это говорило о значимости самого Кипа? Эта мысль была слишком велика, эмоции, вздымавшиеся за ней, – чересчур пугающи.

«Я по-прежнему тот потерянный ребенок, которого мать забыла в полном крыс чулане. Я не могу...»

По его щеке скатилась слеза и ударилась о выступающий живот. «Это еще откуда?»

Он вытер слезы грязной лапищей, снова превратившись в медведя.

«И вообще, куда подевался потом этот чертов кинжал? Андросс назвал его Слепящим Ножом... Клинок, который не убил Гэвина, но вырос внутри его тела... И откуда подобная штуковина могла взяться у моей матери?»

Это было лучше. Безопаснее. Интеллектуальнее. Об этом Кип был способен думать... Впрочем, как выяснилось, недолго. Он был измотан. Он не создал для себя никакой подстилки, чтобы спать, никакого одеяла (а можно ли вообще сделать одеяло из люксина?), ничего напоминающего рубашку. Он вообще не позаботился ни о чем, что могло бы сделать его сон более комфортным.

Отломав верхнюю часть синей люксиновой коробки, Кип высек внутрь нее искру.

«Мой отец меня любит. Сам Гэвин Гайл, не кто-либо другой, счел меня достойным спасения».

Люксин с шумом вспыхнул, и Кип почувствовал, как волны тепла отгоняют от него ночной холод. Пламя вскоре должно было прогореть, но Кип утешил себя тем, что к этому моменту будет уже крепко спать.

Он не ошибся. Не успело его голое плечо коснуться песка, как он погрузился в видения о зверях и богах.

Глава 13

Бывший жрец

– Война всегда становится оправданием для чудовищных деяний, – говорит мне Аурия.

Мы взобрались достаточно высоко, чтобы больше не видеть факелы налетчиков. Свет, просачивающийся сквозь туман на мысу, еще слаб, но понемногу разгорается.

– Любой, кто убивает ангарцев, делает Орхоламову работу, – говорю я.

– Дарьян, все люди – его дети, пусть даже непослушные, – возражает Аурия. – То, что ты задумал, запрещено.

Ее темные локоны потускнели и слиплись от крови, лицо, обычно цвета красного дерева, побледнело – я надеюсь, что от плохого освещения, а не от ран. Я уверен в одном: это не страх. Аурия в жизни ничего не боялась.

Мне стоило бы прислушаться к ней по сотне веских причин. Сама Каррис Слепящая Тень, вдова и наследница Люцидония, поставила Аурию выше меня в наших тренировочных занятиях. К тому же она старше меня – старше и умнее.

Зато я сильнее.

– Терпеть не могу ждать, пока рассветет, – говорю я.

У меня при себе пара чудесных очков, созданных Люцидонием собственноручно. С тех пор как его не стало, все начали относиться к ним как к каким-то святым мощам. Впрочем, сделаны они действительно здорово, тут нельзя не согласиться. Абсолютно революционная штука! Не то чтобы до Люцидония никому не приходило в голову расплавить металлическую руду, чтобы сделать из нее цветное стекло; однако температура должна быть достаточно высокой, а руда – лишенной примесей. Люцидонию удалось решить и эту проблему. Он вновь показал себя гением не только в магических, но и во вполне земных вещах. Эта черта в нем бесила – но его линзы действительно изменили мир для всех извлекателей. Великий и могучий Люцидоний – изготовитель линз! Помимо всего прочего...

Да, он изменил наши жизни в тысяче аспектов. Налетел как ураган и повлек нас за собой, словно пожухшую листву. И подобно урагану оставил за собой полнейший хаос.

– Как гордыня является первейшим грехом, так власть есть первое искушение, – повторяю я.

Люцидоний учил этому, однако сам приобрел величайшую власть, больше, чем у языческих прорицателей и жрецов... Жрецов, к которым некогда принадлежал и я.

Я начинаю извлекать.

Прежде я был каптаном в ахдар гассиз гуардьян. Слова Люцидония вызвали перемену в моем сердце, но я до сих пор сомневаюсь, удалось ли им изменить мой разум. Или, может быть, как раз наоборот? Как бы там ни было, его речей оказалось достаточно, чтобы заставить меня отказаться от удобств, положения в обществе, жилища, авторитета... Но вот теперь я смотрю на свой новый дом, на улицы, конечно же, красные от крови моих новых соседей и единственных друзей, и думаю, что, возможно, Орхолам изменил меня недостаточно.

«Все цвета исходят от Орхолама», – говорил Люцидоний, держа над головой призму и проповедуя мир и братские отношения между всеми цветами и странами. Многие сочли это разумным, но, наверное, более прочих – те, кто, подобно мне, мог извлекать не один цвет, а больше. Мои братья-гассизины восхищались мной как зеленым извлекателем, но то, что я извлекаю еще и синий, стало объектом их порицания. Даже несмотря на то, что это давало мне больше возможностей как гуардьяну.

Может быть, ни в чем из этого нет смысла. Может быть, Люцидоний был попросту более прав, чем те, кто приходил до него. Может быть, то, что я собираюсь сделать, – вовсе не грех в глазах Орхолама, странного бога пустынь, живущего в небесах и невидимо обитающего повсюду, вместо того чтобы ходить по земле, как подобает богу. А может быть, и грех. Но ему придется меня простить, поскольку, хоть я больше и не ахдар гассиз гуардьян, я не могу перестать быть гуардьяном. Это то, чем я являюсь, – и если Люцидоний говорил правду, сделал меня таким сам Орхолам.

Я вбираю в себя свет, и моя зеленая джинния оказывается рядом. Ее присутствие для меня знакомо, словно лица моих умерших жен... моих возлюбленных жен, которых вынудили вступить в оргиастическое пламя, чтобы искупить грех и позор моего отступничества.

– Мне тебя не хватало, – шепчет Аэшма, скользя вдоль моей кожи, лаская меня своими касаниями.

Мне ее тоже не хватало. Как же еще! Впрочем, она и сама это знает.

Я ожидал, что она будет злиться, надменничать, наказывая меня за то, что я от нее отвернулся. Но она более осмотрительна. Сперва она запустит в меня свои когти, наказание придет потом. Также она не обращается к моему либидо, некогда столь могучему, а теперь, очевидно, угасшему после того, как Аннайю и Сиану сожгли на костре. Возможно, по моему лицу она видит, что единственное желанное теперь для меня наслаждение – это упоение битвой, красным мщением.

Возможно, она даже продолжает чувствовать меня напрямую, хотя и прошло много времени.

– Надо было сделать тебя следующим Атиратом, – скорбно говорит она, кладя ладонь на мое запястье, и в этом месте сквозь кожу начинает изливаться люксин. – Ты должен был стать богом.

– В твоих глазах демон, – замечает Аурия. – Ты видишь ее как она есть или такой, как она хочет, чтобы ты ее видел?

И я вспоминаю, как Люцидоний повернул ко мне призму в тот момент, когда джинния стояла перед моими глазами, крича мне в уши богохульные слова. Внезапный наплыв других красок показал мне, что видят жрецы других цветов, когда смотрят на нее. В любом из других цветов Аэшма была сущим чудовищем. Ничего удивительного, что другие гассизин кулури воевали с нами, называя демонопоклонниками!

А потом Люцидоний вытащил зеркало, и в его полноспектровом свете я увидел, что даже зеленый был всего лишь непрочной маской.

Аэшма была вовсе не красавицей. В ней не было ничего, кроме болезней и уродства.

Я разбил призму и зеркало вдребезги, кляня чародея Люцидония, который обманул меня, показав мне лживую картину. Но я ошибался. Позднее я проделал то же самое самостоятельно – когда отыскал еще одного джинна, достаточно глупого, чтобы показаться в присутствии их жреца. Призма, которую мы использовали, была самой обычной, и зеркало было сделано из простого серебра и стекла. В конечном счете Две Сотни поняли, что мы можем раскрывать их сущность. Они придумали более искусные отговорки для тех, кого запутывали в свои силки, объясняя, почему не могут больше появляться. Они винили во всем Люцидония, запятнавшего мир своей ложью. Однако на деле они просто не хотели, чтобы их так запросто разоблачили.

Аэшма больше ничего не говорит. Я знаю, что прежде она была в Двух Сотнях одной из первых – едва ли не одной из Девяти. Новая Атират не может родиться только благодаря тому, что один человек победил всех других претендентов – его партнерша-джинния тоже должна победить своих соперниц.

Мое тело окутывается броней. Я оставляю открытыми только точки на суставах. Это не настолько эффективно, как бывало прежде, – броня не настолько подвижна и чувствительна, как было, когда точкой контакта была каждая пора, каждая потовая железа, каждый волосок. Прежде мои доспехи контролировала джинния, видоизменяя их в ответ на опасности, которых я даже не замечал; ее бессмертная воля дополняла мою смертную. Мы с ней были единым целым настолько, что я не смог бы объяснить эту связь даже своим женам.

Я извлекаю синий, глядя поверх оправы зеленых очков на светлеющее небо. Синий для меня безопасен. Я никогда не позволял синему завладеть своей волей. Для меня это всего лишь орудие, пусть даже и способное охлаждать страсть. Моя джинния никогда не позволила бы мне извлекать много синего, она была слишком ревнива. Я бы сказал, что такова ее натура, но теперь мне стало ясно: если она желает победить в своих схватках с другими джиннами, я нужен ей весь целиком. Атират, которая не является полностью зеленой? Абсурд!

«Как гордыня является первейшим грехом, так власть есть первое искушение...» Любопытно, что Люцидоний использовал настоящее время, хотя вроде бы рассказывал историю сотворения мира. Он не сказал: «гордыня была первейшим грехом». То есть, получается, это применимо не только к Первому Свету, но также и к нам. Ловко.

– Дарьян, мое сердце принадлежит тебе, но я не смогу тебя спасти, если ты не позволишь мне помогать, – говорит Аэшма. Ее голос настолько похож на голос моей погибшей Аннайи, что я понимаю: она украла даже это. Вот ловкая девка!

– Дарьян, ты не должен ее слушать, – произносит в земном мире Аурия, но ее голос звучит все слабее. – Ты же знаешь, она лжет.

О да. Это я знаю.

– Докажи, что я могу тебе довериться, – говорю я вслух, надеясь, что Аурия решит, будто я обращаюсь к ней; надеясь, что моя джинния решит, будто я обращаюсь к ней.

Уже совсем рассвело. Я припускаю бегом по направлению к деревне. Какой-нибудь другой цвет мог бы проникнуть туда тайком, надеясь застать налетчиков врасплох, утомленных после долгой ночи разбоя, убийства и чего еще похуже. Но такой способ – не для зеленого! Моя джинния поет боевую песнь, полную гнева и жажды крови, и я понимаю, что она по-прежнему знает меня слишком хорошо.

Красный – не единственный цвет, способный на ярость.

Я извлекаю синий и создаю острые лезвия для шипов-мечей, пробившихся из моих ладоней. Мои ноги закутаны в люксин, защищающий колени, добавляющий пружинистости каждому шагу, вкладывающий силу моей воли в каждое движение, позволяющий мне прыгать дальше любого из смертных и приземляться безопасно, бежать быстрее атакующего медведя-гризли. Я превращаюсь в зверя.

Я уже вижу мертвых: молодая женщина, Луция Мартенус, лежит на боку, ее голова раздавлена, как яйцо, раздутый живот с младенцем внутри пронзен копьями с полдюжины раз. Ее младшая сестра зарублена, ее тело лежит ближе к селению. Видимо, они вдвоем пытались спастись бегством. А вот Руй Карос – лицом вниз, выпавшие из его руки вилы валяются в липкой луже крови. Должно быть, он пытался прикрыть побег Луции. Руй всегда любил эту девушку, хоть и женился вместо нее на городской пьянчужке.

Как правило, ангарские налетчики обращались с жителями Атанова Села как со своим посевом – вырезали всех, кто мог сражаться, у молодых отрубали большой палец правой руки, чтобы они по-прежнему могли работать и плодиться, самых красивых женщин забирали себе в рабыни и наложницы. После этого ангарцы возвращались спустя годы, выждав достаточно, чтобы у населения успело скопиться немного добра, но не настолько, чтобы люди набрали достаточно силы для серьезного отпора. Разумеется, заодно налетчики убивали также всех, кто вызывал у них раздражение. Порой убивали и просто так. Порой калечили людей ради забавы.

Но это... тут что-то другое. Это настоящая резня, бойня. В живых не осталось никого.

Я вижу малыша Гонзало, местного дурачка, сына коновала, – его насадили задним проходом на пику, так что острие вышло из разинутого рта и торчало, указывая в небо.

Из моей глотки вырывается вой. Я поднимаю на ноги весь их треклятый лагерь, и моя Аэшма возвращается и покрывает меня, гнилостная и прекрасная, как изъеденная болезнью потаскуха. Она настолько же омерзительна, как то, что я собираюсь сделать, и моя душа – невеликая цена за месть.

Я становлюсь чудовищем. Я превращаюсь в зверя. Я становлюсь богом.

Мне отмщение, и аз воздам.

Глава 14

Галеры со страшным треском столкнулись. От удара половина рабов попадала назад со скамей. Один завопил: его прикованную к веслу руку вывернуло из сустава. «Шальная кляча», врезавшаяся во вражеский корабль ниже середины борта, зарылась в волны, но потом выправилась, вытащив за собой и вторую галеру, и заскользила вдоль ее борта. Со скрежетом продвигаясь вдоль корпуса судна, она, словно щепки, ломала торчащие в разные стороны весла, вырванные из рук гребцов. Оба корабля дали по фальконетному залпу с главных палуб; затрещали мушкеты, отовсюду слышались вопли ярости, страха и боли.

Схватившись за весло над своей головой, Гэвин поднялся на ноги. Он думал, что на этом его участие в сражении будет закончено, однако у ангарцев дела делались по-другому.

– А ну поднимайтесь! – заорала Стропа.

Из ее плеча торчала щепка толще Гэвинова большого пальца – плечо было проткнуто насквозь, а она даже не замечала. Орхоламова борода, ну и свирепая женщина!

– Все к веслам! Сшибайте...

Ее слова захлебнулись в пушечном реве, дождем посыпались обломки, и бригадирша исчезла в яркой вспышке: неприятельское орудие пробило дыру в палубе. Впрочем, отверстие тут же заволокло густым черным дымом, трюм наполнился удушающим запахом серы, а солнечный свет растворился в дыму.

Гэвина оглушило взрывом; он ощущал только, как двигается весло в его руках. Моргая, задыхаясь, кашляя от горячего дыма, он принялся помогать товарищам, хотя и не сразу сообразил, чем именно они заняты. Раз за разом они высовывали весло из отверстия; Математик направлял движения, Орхолам выполнял основную работу, а Гэвин главным образом мешал.

Сквозь дым, в каких-нибудь пяти шагах от себя, над волнами, он разглядел качающиеся силуэты солдат на другой галере – они пытались развернуть перекосившиеся от столкновения пушки... Заряженные пушки. Направленные прямо на их гребные скамьи. Соратники Гэвина – по крайней мере те, кому уже доводилось бывать в сражении и кто не был ранен, – тычками весел старались помешать матросам разжечь фитили, чтобы накрыть «Шальную клячу» смертоносным залпом.

Гэвин с новой силой взялся за весло, вместе с напарниками ткнув им в лицо какого-то аборнейца, появившееся из дыма. Это был юнга, совсем мальчишка, не старше двенадцати лет. Он рухнул на палубу, заливая ее кровью из разбитого лица и выронив уже зажженный фитиль.

Математик пытался выкрикивать какие-то распоряжения, но под давлением обстановки его усилия выливались лишь в неконтролируемый поток ругательств. Орхолам загораживал обзор, поэтому Гэвин тыкал веслом вслепую, вкладывая в движения все свои угасающие силы и положившись на то, что Орхолам направит удар куда нужно. Довольно часто он чувствовал, что конец весла врезается во что-то более мягкое, чем дерево.

Ветер разогнал облако дыма, и Гэвин разглядел перекинутые между кораблями абордажные сети, по которым моряки перебирались на второе судно. Ему показалось, будто откуда-то донесся смех Пушкаря, наполненный безумием битвы.

Вражеская галера была выше «Клячи», так что Гэвин видел гребцов, которые прятались, скорчившись под скамьями и прикрываясь руками в надежде, что взбиравшиеся на борт пираты их не тронут. Кое-кто действительно проходил мимо. Другие на ходу рубили беззащитных рабов клинками, раскраивая черепа, рассекая шеи, отрубая жилистые, иссохшие от голода руки. Просто потому, что могли. Просто потому, что некоторым людям нравится убивать.

– М-мать, – выговорил Математик.

Гэвин не мог не согласиться.

Когда дым понемногу рассеялся, Гэвин увидел девушку, выбежавшую из одной из кают на втором судне. Она была одета в мужские штаны и камзол, но ее длинные черные волосы развевались по ветру за плечами. Мгновением позже появился преследователь – один из людей Пушкаря. Одной рукой он поддерживал расстегнутые штаны. Должно быть, ей удалось от него вырваться.

Маленькая, полная огня и борьбы, скрывающая в себе больше, чем кажется – она напомнила ему Каррис, когда между ними впервые вспыхнула любовь. Было невыносимо думать, что кто-то...

– Поможем? – спросил Гэвин своих напарников.

Дожидаться ответа не было времени. Девушка как раз миновала их, устремившись к пролому, проделанному их галерой в борту купеческого судна. Гэвин с Математиком налегли на весло, направляемое Орхоламом, и бегущий вприпрыжку пират врезался в него лицом и шлепнулся на палубу, корчась и выплевывая зубы.

Девушка продолжала бежать. Из ниоткуда на ее пути вырос костлявый пират, преграждая ей путь к морю и свободе. Не замедлив бега, не сворачивая, она на полном ходу врезалась в него. Ее инерция пронесла обоих через оставшиеся несколько шагов; оба вывалились в пролом и исчезли из виду.

Гэвин поглядел на Орхолама. Тот вытянул голову, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но только пожал плечами. Судьба девушки осталась неизвестной.

Схватка длилась еще несколько минут, но от них, очевидно, больше ничего не требовалось. Дрались в основном на соседней галере, так что выбившиеся из сил гребцы «Шальной клячи» могли себе позволить распластаться на скамьях. Кого-то рвало. Гэвин поискал взглядом Стропу. С левой стороны трюма все было залито кровью: пушечное ядро разорвало на куски целую скамью с рабами, прихватив еще одного с другой стороны прохода. В противоположном борту зияла пробоина – там ядро вылетело наружу. Он увидел торчавшую из груды обломков татуированную руку, которая могла принадлежать их бригадирше.

Над разбрызганными ошметками возникла сгорбленная, прихрамывающая фигура Леонуса.

– Боги добры! – воскликнул он и засмеялся: – К некоторым из нас.

Он с трудом наклонился и подобрал что-то с пола. Это был бич Стропы, все еще зажатый в ее оторванной руке. Разогнув мертвые пальцы, Леонус вышвырнул татуированную руку в море.

– Похоже, красавчики, у вас теперь будет новый бригадир. Или кто-нибудь хочет пойти той же дорогой?

Глава 15

Кип притуплял голод цветомагией. Эмоциональное возбуждение от извлечения разнообразных цветов отвлекало его какое-то время, пока солнце взбиралось по небосводу – несколько часов, может быть, день.

Однако голод сильнее люксина. Воля подобна свинцовому ножу. В конце концов тело всегда побеждает.

В течение второго дня, проведенного без пищи, он извлекал только то, что было необходимо. Он исправил свой заплечный мешок, починил сапоги и соорудил экран, чтобы уберечь обожженную солнцем кожу, поняв, что не может придумать, как сделать одежду из люксина.

На третий день ему пришлось уйти с пляжа: впереди оказался скалистый мыс с крутыми утесами. Кип углубился в джунгли. Здесь ему приходилось влезать на кучи переплетенных корней, зигзагом взбираться на склоны, петлять, чтобы выдержать выбранное направление. Все это пожирало часы за часами; он заблудился. Полог листвы загораживал солнце. Ввиду собственной тупости и изнеможения от перегрева ему не удалось достичь многого. Найдя какой-то ручеек, он устало погрузился в него.

* * *

Он проснулся от того, что что-то коснулось его руки. На ней сидела крошечная черно-оранжевая лягушка. В месте контакта с брюшком земноводного кожа горела, как от ожога. Слизь лягушки была ядовитой! Кип дернулся, и лягушка ускакала прочь.

Потом он опустил взгляд. Казалось, будто видение отстает от взгляда, тащась за ним медленным оползнем.

Он был сплошь покрыт пиявками! Десятки пиявок шевелились повсюду на его теле. Голова кружилась.

Кип перевернулся, поднялся на четвереньки, и его вырвало на собственные руки водой и желудочным соком. Он нетвердо поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел в джунгли, позабыв о своих вещах. Штаны он с себя стащил. Много раз он падал. Весь мир окутывал горячий туман. Его вырвало еще раз. Он забыл себя – не лишился сознания, но потерял осознанность, превратился в животное, в дикого зверя.

Через какое-то время самосознание вновь вернулось. Голый, Кип сидел на земле в колеблющемся пятне солнечного света. Он устремил взгляд в безоблачное, безжалостное небо. У него не хватало духу посмотреть на себя: он не вынес бы вида извивающихся, жирных, черных пиявок, присосавшихся к его телу, наполняющих свои раздутые брюшки его кровью. Извлекающих его кровь для своей кровавой магии.

«Ш-ш-ш, – шелестел ветер в ветвях деревьев. – Ш-ш-ш...»

Он втянул в себя синий свет – синюю кровь мироздания. «Свет – это жизнь...» Кип набирал синий до тех пор, пока не наполнился доверху, пока не превратился в чистую мысль. Бешеный стук сердца понемногу замедлился. Кип закрыл глаза, позволяя синему циркулировать внутри своего тела. Этот цвет наполнил его осознанностью.

Тридцать одна пара челюстей на передних и задних концах раздутых пиявочьих тел, вцепившихся в его кожу. Четыре одиночки, присосавшиеся только одним концом, отвалились, когда Кип пошевелился. При помощи наполнявшего его синего Кип смог вспомнить давно забытый совет насчет того, как следует удалять пиявок. Не огнем, не алкоголем и не лимонным соком, иначе они отцепятся в раздражении, изрыгая свой яд в покидаемые ими укусы. Нет, их нужно подцеплять ногтем, аккуратно нарушая контакт их ртов с кожей на переднем и заднем концах. Ноготь и терпение – вот что здесь необходимо.

Кип ощутил, как в гортани вновь поднимается желчь, но продолжал смотреть в небо до тех пор, пока его ум опять не стал спокойным и неподвижным, как вода в пруду.

«Нет, это невыносимо! Проделать это шестьдесят с лишним раз...» Потеряв связь с синим, он едва снова не превратился в зверя – угодившего в капкан, в ловушку, запертого в собственном теле с этими пиявками, совсем как тогда, в том чулане с крысами...

«И вот опять!»

«Спокойно... Не дергайся...»

Он набрал в себя синего. И еще. И еще. У него едва хватало воли, чтобы раскрыться, он с трудом понимал, что делает вихрь цвета в его теле – почти что самопроизвольно. Цвет наполнил его тело, отыскал каждый крошечный зуб, каждый Y-образный надрез...

«Собери свою волю».

Но у него не было воли! Кип потянулся к под-красному, ища страсть, к зеленому, ища дикость...

«Нет, так не пойдет. Нужна именно воля. Люксин – твое орудие, а не ты – его. Встань».

Так и не собравшись с волей, Кип тем не менее поднялся, чувствуя себя загнанным в угол. Он знал, что ему надо сделать, – но это было все равно как если бы ему сказали, что нужно всего лишь идти вперед, чтобы залезть на вершину горы.

«Орхолам, дай мне силу!»

«Он уже это сделал. Теперь используй ее».

Вытянув в стороны руки и ноги, Кип сжал кулаки и набычился. Сила прокатилась по его телу – не как вопящая волна ярости и всемогущества, скорее это было похоже на капли беззвучных слез. Она прошла по всем кровотокам, отыскала каждый из крошечных ртов и закрыла их, отторгла, выбросила из себя, после чего выгнала вслед за ними и отравленную их укусами кровь.

Одна за другой пиявки начали отваливаться. От его рук. От его ног. От его груди. От его спины. От его ягодиц. От его... всемилостивейший Орхолам!.. от его паха. От его лица.

Кровь струилась по телу Кипа из шестидесяти двух крошечных ранок – яд не давал ей сворачиваться. Интересно, сколько крови он уже потерял? Несколько пиявок принялись тыкаться ему в ноги, ища нового места, чтобы присосаться. Кип отступил в сторону. У него не осталось отвращения к ним. Перед ним были лишь проблемы и пути их решения.

«А, очень просто».

Он прикрыл каждый порез синим колпачком. Однако стоило ему сделать шаг, как четверть колпачков отлетела. Ну разумеется – синий люксин слишком жесткий. Если он начнет двигаться, раны снова вскроются.

Кип прислонился спиной к дереву. Потом соскользнул вниз, начертил вокруг себя синий кокон, запечатал его, запечатал свои ранки и уснул.

Дважды он просыпался от того, что его рвало. Он вовсе не был уверен, что не забыл заново закрыть свое убежище и обновить колпачки.

Ему снилось... или это было видение? Или это происходило в действительности, но на грани его сознания? Какая-то женщина тихо плакала в сером утреннем свете. Вьющиеся волосы обрамляли ее голову широким ореолом.

– Почему ты плачешь?

Кип услышал вопрос и не сразу сообразил, что это его собственный голос.

– Я плачу из-за того, что ты страдаешь. Лишь вторым сыновьям Ама дано испытывать жалость без волнения чувств, и то не в этой жизни.

Она встала, и ее манера изменилась. Просто величественная женщина вдруг стала чем-то совершенно иным.

– Спи, – произнесла она, излучая тихое сияние. – Ты не умрешь во время моей стражи.

И все растворилось в горячечном бреду, полном кошмаров, холодного пота, лихорадочного озноба, звуков грома и прохладной воды. Он слышал пронзительные вопли птиц, визг обезьян, на него лаяло что-то похожее на собаку, – но все это происходило стремительно, слишком быстро, проскакивая вдоль поверхности времени, словно он снова несся на глиссере со своим отцом; свет мелькал у него перед глазами и исчезал, словно все происходило за какие-то секунды, хотя он знал, что на самом деле, должно быть, прошло много дней. У него осталось слабое воспоминание о поднесенном к лицу широком листе, свернутом в трубочку, чтобы направить ему в рот струи мощнейшего ливня, сотрясавшего небо и землю.

Когда он проснулся, он уже снова был собой.

* * *

Голова была ясной, но в теле ощущалась слабость. Кип растворил свой синий кокон – и его едва снова не вырвало от прикосновения к люксину. Световая болезнь... Вокруг кокона в грязи виднелись следы лап – большие, но не волчьи. Выросший в Тирее, Кип знал, как выглядят волчьи следы. Тем не менее человеческих следов не было, даже его собственных. Так, значит, женщина была галлюцинацией, горячечным бредом!

Сколько из того, что он помнил, было бредом или ложной памятью? Кип вдохнул полной грудью, исследуя себя, разглядывая окружение. Никаких пиявок, никаких лягушек. И никакой бури, по крайней мере в данный момент.

Кип поднялся на дрожащие ноги. Как долго он здесь находился? Невозможно сказать. Единственное, что могло указать на прошедшее время, – это ранки от укусов, уже покрывшиеся корочками.

«Получается, пиявки все же были на самом деле». Он принялся исследовать ранки. Как правило, укусы пиявок заживают медленнее обычных ран, однако, учитывая содействие синего люксина, Кип прикинул, что находился в состоянии помраченного сознания все же меньше недели.

Чувство голода потеряло былую остроту. Кип ощущал внутри странную чистоту и безмятежность – вероятно, так чувствуют себя святые или аскеты, а также те, кто окончательно слетел с катушек. Не такую ли ясность ощущает душа, расставаясь со своим земным пристанищем?

Он шел по джунглям в течение часа, прежде чем осознал, что совершенно гол. Когда он понял это, его первая мысль была не о приличиях, а о безопасности: кожа дает плохую защиту в полном лишений путешествии по джунглям.

Не останавливаясь, Кип принялся извлекать. Сперва попробовал зеленый – его вокруг было столько, что это был самый очевидный выбор. Однако вскорости Кип отказался от этого цвета: зеленый люксин слишком тяжел и слишком груб, чтобы носить его на теле. Потом он набрел на лужайку, поросшую ослепительно-желтыми трубчатыми цветами, и остановился. Он сделал несколько попыток сплести ткань из желтого, но постоянно терял тот трудноуловимый идеальный момент, когда желтый люксин еще сохраняет прочность, до того, как успевал собрать достаточно большое количество. Чем меньше желтого ты пытаешься сделать твердым, тем это проще.

Лучи заходящего солнца осветили клочок паутины, и Кип был зачарован ее красотой. Вот крошечная мошка залетела в сеть и застряла там. Паук двинулся к ней, чтобы завладеть своей жертвой, – но Кип не мог отвести глаз от самого плетения. Он протянул к паутине сверхфиолетовое щупальце, гораздо более ловкое и аккуратное, чем его собственные пальцы.

Направляющие нити паутины были прочными, словно стальные тросы, а на промежуточных висели маленькие капельки клейкой жидкости, в которой помещались излишки нити, смотанные клубком. Благодаря этому липкая нить могла поддерживать натяжение всей конструкции, но при этом предусматривала слабину, чтобы паутина при резком контакте не порвалась, а уступила нажиму, завлекая и опутывая собой насекомое.

«Сверхфиолетовый... Ответ кроется в сверхфиолетовом. Не в смысле паутины, а...» Кип чувствовал, будто отдельные элементы задачи витают вокруг его головы, совсем рядом. Еще чуть-чуть...

Солнце село, и Кип вдруг ощутил холод. Он даже не сделал себе убежища!

Всю ночь он просидел в тупом оцепенении. Когда солнце поднялось вновь, задача была решена.

Кип сплел сверхфиолетовые нити в крошечные колечки, связанные цепочкой. Ему даже не потребовалось замыкать их, как делают кольчужные мастера, – он попросту извлекал идеальные колечки, уже сцепленные друг с другом. Таким образом, в его цепи не было слабых звеньев. После этого он затопил готовую форму желтым люксином. Чтобы запечатать его, ему пришлось прикоснуться волей к каждой из крошечных петель. На это ушло полчаса. Всего-то.

Вторая цепочка далась намного труднее: каждую петлю нужно было продеть сквозь две петли на первой цепочке. Спустя час у Кипа были две соединенные вместе прядки желтой люксиновой кольчуги... Два невозможно коротких ряда желтого люксина. В этот момент Кип чуть было не сдался.

Он сидел, устремив перед собой невидящий взгляд. Мыслей практически не было. Вода ручейка с журчанием проносилась мимо на своем пути в море, а он просто смотрел на нее. Открытый люксин еще струился с кончиков его пальцев, и он прикоснулся к воде так, словно та сама была потоком открытого люксина, кровью земли.

На мгновение Кип ощутил самого Орхолама: создателя, превосходящего свое творение – эту землю, – но действующего через него, как если бы все мироздание было потоком открытого люксина в Его руках. В одну секунду, за одну ослепительно яркую белую вспышку – ощущение жизни и света – Кипа пронесло по воде ручья до моря, и дальше к каждой капельке воды, что прикасалась к морю, сверкая в тысячах водяных жил, речных артерий, сияющих энергией. Он был повсюду одновременно – не просто сеточка линий на карте, но вместе с глубиной. Вода поднималась навстречу призыву солнца, рассеивалась туманом, становилась облаками. Вода лежала в глубинах, скребя брюхом о верхушки затопленных городов. Киты и морские демоны, чьих размеров едва хватало, чтобы скользнуть по ним вниманием, – гиганты, шныряющие повсюду, словно мелкая рыбешка, слишком маленькие, чтобы быть заметными для глаза, нежащиеся в свете Орхолама, воспевая Ему хвалу самим своим бессмысленным, бесцельным существованием...

Кип потерял сознание.

Когда он очнулся, на его коленях лежала полоска ткани шириной в двадцать петель. Он выпрямил ноги и подвигал ими, избавляясь от онемения в результате неудобной позы. Вновь посмотрел на полоску ткани. Она словно бы дразнила его. Он ведь не извлекал эти дополнительные ряды, верно? Конечно, он был не в себе, но ему казалось, что он помнит все свои действия.

Взгляд Кипа упал на воду, и он снова прикоснулся к ней, открыв ей навстречу свою волю, – но теперь это была просто вода.

– Я хочу спасти моего отца, – прошептал он.

Молчание.

– Я готов заплатить что угодно, – сказал он.

Но свет не переносит лжи. Кип не услышал ответа.

Еще с молодых лет Кип какой-то частью своего существа ощущал, что рожден для великих дел, – может быть, так чувствуют все подростки. Пусть даже снаружи он выглядел толстым и безобразным, пусть его мать потеряла способность соображать из-за своего болезненного пристрастия; как бы он ни презирал себя, где-то внутри него таилось убеждение, что придет день – тот самый день, – и он сотрясет земные устои. Что какое-то изумительное чудо, скрытое внутри него, будет выпущено наружу. Что у него есть свое предназначение.

Все камни, которые в него кидали, он собирал – и использовал для строительства небольшого алтаря самому себе. Андросс Гайл смеялся, рассказывая ему о Светоносце: «Написано, что он будет «измлада великим»; но, видишь ли... древнепарийское слово «великий» может быть и каламбуром. У него есть и другое значение – «округлый, шарообразный», что в твоем случае... гм-гм...»

Сказано, что он будет убийцей богов и королей.

«Это относится и ко мне».

Сказано, что он будет гениальным цветомагом.

«А почему бы мне им не быть?»

Гэвин сказал: «Не губи себя из-за этой глупости, мальчик. Никакого Светоносца не существует».

И тем не менее Кип продолжал верить. Он хотел верить. Ему было нужно верить.

Янус Бориг сказала ему: «Я пытаюсь нарисовать тебя в виде следующего Призмы – и не могу». А потом, умирая, она сказала: «Теперь я знаю, кто Светоносец».

«Она говорила обо мне! Как же иначе!»

Но вокруг по-прежнему царило молчание.

Кип встал. Он прошел вдоль ручья к берегу и свернул на север. На закате он набрел на одинокую ферму. Пожилая женщина в простой крестьянской одежде стояла снаружи и пела песню заходящему солнцу на языке, которого Кип не узнал. Издалека завидев его, женщина улыбнулась и, не переставая петь, жестом пригласила его приблизиться. В звуке ее голоса были реки и ветры, и морские глубины, и тепло и свет очага, противостоящие детскому страху темноты. В нем было обещание утра и утешительное биение материнского сердца. Для Кипа, не слышавшего человеческого слова на протяжении многих дней, это гармоническое чередование незнакомых созвучий, не обремененных переводом, обеспечивало идеальный мягкий переход от ужасов диких джунглей к скудным, трудно завоеванным благам этой фермы первопоселенцев.

– Так, значит, это ты, – проговорила женщина, закончив песню.

Ее голос, грудной и спокойный, звучал неторопливо, словно Кип был диким животным; его тихие звуки попадали ему прямо в сердце. Женщина улыбнулась.

– Я так и думала, что тут какая-то ошибка. «Одетый в свет»? – спросила она, обращаясь к небу, и от души рассмеялась.

Этот совершенно человеческий звук заставил Кипа очнуться, словно пробуждаясь от сна. Впрочем, это произошло не сразу. Прежде всего он осознал, что по-прежнему не одет. Он прикрылся спереди своим куском материи, но без спешки и без смущения. У него мелькнула мысль, и он сразу же понял, что с ней что-то не так: «У местных свои обычаи, например, обычай прикрывать свою наготу, хотя здесь и нет никаких шипов, которые могли бы поранить кожу. Я должен считаться с ними».

«У местных, Кип? Ты имеешь в виду – у людей?»

Ага, а вот и Кип-пустомеля, собственной персоной! Впрочем, что-то внутри него обрадовалось, что этот Кип не пропал окончательно.

Женщина внимательно посмотрела в его глаза, увидела, что он приходит в себя, и ее загрубелая веснушчатая кожа покрылась веселыми морщинками.

– Он предупредил, что сегодня надо ждать чего-то необычного. Я прямо извелась вся за своими стиркой и тканьем. В голове все вертелось это его выраженьице: «одетый в свет». В конце концов я убедила себя, что это значит «легко одетый»... – Она покачала головой: – Ну что ж, про тебя ведь можно и так сказать, верно? Хорошо еще, что Всеблагой не прислал тебя раньше, молодой господин! Когда я впервые увидела голым моего мужа, то грохнулась в обморок. Не залыгаю, клянусь! Моя роза просто увяла для него в тот момент, можешь себе представить! Да и потом еще много лет было не лучше. Владыка Света любит время от времени подталкивать меня локотком по этому поводу... Однако пойдем! Надо о тебе позаботиться.

* * *

Женщина оказалась верна своему слову. Она привела Кипа к себе в дом, накормила его супом, который заблаговременно приготовила (правда, она дала ему только бульон), потом вымыла, обработала его раны и уложила в постель. Когда он проснулся – два дня спустя, – она накормила его снова.

Корина была вдовой, однако несколько ее сыновей и дочерей жили на расстоянии небольшой прогулки. По крайней мере один из них ежедневно навещал ее, так что, когда Кип сообщил, что ему необходимо добраться до Хромерии, она смогла отыскать торговое судно, которое отчаливало через два дня и было согласно взять Кипа на борт – причем бесплатно. Еще один день Кип провел в постели, после чего поднялся на ноги.

Между ними быстро сложилось взаимопонимание; они шутили и поддразнивали друг дружку так, словно были знакомы много лет. Корина напоминала Кипу мать его приятеля Сансона у них в Ректоне. У той всегда имелись наготовленные про запас пирожки или лепешки или какие-нибудь сладости, и Кип время от времени в шутку пытался стащить парочку так, чтобы она не заметила. Впрочем, это ему почти никогда не удавалось, а даже если удавалось, она обязательно задавала ему какой-нибудь вопрос, на который он был вынужден отвечать с набитым ртом.

«Она заботилась обо мне, зная, что от моей матери этого не дождешься, и делала это так, что мне никогда не бывало стыдно. Она превращала это в игру – ради меня».

Прежде Кип видел в этом только забавную сторону и лишь сейчас обнаружил скрывавшуюся за ее поведением доброту.

«И вот теперь она мертва. Как и все они».

Должно быть, смех и шутки Корины тоже были выражением доброты. Она видела, что Кип не совсем в себе, слышала, как он просыпается с воплями, весь в поту от очередного кошмара, – и отнеслась к нему, как мать отнеслась бы к неисправимому другу своего сына. Как выяснил Кип, ее покойный муж был заслуженным ветераном войны Призм. Впрочем, она никогда не упоминала, на чьей стороне он сражался, а Кип не спрашивал. Почему-то ему казалось, что так правильно. Ее шутки весьма отдавали армейским юмором: мрачные и одновременно легкомысленные, непочтительные к смерти, как и сама смерть непочтительна ко всему остальному. Однако и теплота в ней тоже была, и это казалось невероятно заманчивым, так что в глубине души Кипу хотелось остаться здесь навсегда.

В последний день своего краткого постоя, облаченный в одежду покойного мужа Корины (которую вдова, искусно владевшая иглой и ниткой, подогнала по его размеру), Кип починил в ее жилище все, что только мог. Он создал для нее охапку желтых люксиновых факелов, а также несколько огненных камней, чтобы ей было легче разжигать огонь в очаге, попробовал свои силы в производстве зеленого люксинового удобрения для огородов двух ее дочерей, а также вернул к жизни сломанную ось сенной телеги, заключив ее в оболочку из твердого желтого люксина. Подумать только, лекции все же научили его чему-то полезному!

Наутро, когда он собрался уходить, Корина сказала:

– Я не могу тебя отпустить, не высказавшись. Я ведь это заслужила?

– Конечно!

Она набрала в грудь воздуха.

– Кип, наш Господь не хочет, чтобы ты считал себя полным ничтожеством, но вместе с тем Ему не хотелось бы, чтобы ты был чересчур высокого мнения о своих достоинствах. Он желает, чтобы твой взгляд был здравым – тогда ты сможешь яснее увидеть самого себя. Потому что Он тебя любит, понимаешь? Отказываясь от того, что от тебя все равно не зависит, ты отдаешь не свою корону, но свое ярмо. Я уже рассказывала тебе, какой зазнайкой была по молодости. Я была писаная красавица и считала себя благочестивее самого Орхолама, хотя, конечно, никогда бы не призналась в этом. И это мое показное благочестие, где гордыни было больше, чем скромности, стоило мне всех радостей супружеского ложа. Я ужасно хотела сохранить целомудрие и считала, что поскольку оно дается мне с таким трудом, то, должно быть, это высшее благо, какое только есть на земле! Отказаться от права смотреть свысока на тех, кого я считала недостойными, было для меня все равно что лишиться одного из членов моего тела. Тем не менее... знаешь, каково это – пытаться ходить, когда у тебя три ноги?

Она вплотную подобралась к очень неудобной для Кипа теме, и он боялся того, что она может сказать дальше.

– Вы видели меня без одежды, так что, сами понимаете... – отозвался он с неловкой ухмылкой.

Вдова покачала головой, словно говоря: «Я так и знала, что мы до этого дойдем!»

– Кип, – сказала она, направляя половник на кончик его носа, – давай-ка посерьезнее. Не то я расскажу тебе о твоем мужском достоинстве такое, чего ты никогда не забудешь.

Кип сглотнул:

– Да, мэм. Прошу прощения, мэм.

– Итак, исправление было для меня равносильно потере конечности, но оно того стоило. Хороший отец не позволяет своим детям застревать на одном месте. Орхолам – хороший отец, Кип.

– В настоящий момент я больше думаю о том, чтобы самому быть хорошим сыном.

«Увиливай, увиливай! Не дай ей подойти к вопросу, от чего именно я должен отказаться».

– В таком случае ты мудр не по годам, – откликнулась вдова, и Кип с облегчением вздохнул, гадая, то ли он нервничал без причины, то ли она намеренно дала ему легко отделаться.

– Ах да, и кстати, о членах... – вдруг добавила она с предательским блеском в глазах.

– Не надо! Пожалуйста, не надо...

– То, что я видела, – это еще не член. Так, может быть, здоровый молодой побег... Вот у моего мужа – у того была настоящая дубина! Скажем так: возможно, я упала в обморок не от одной только скромности.

– Я ведь уже сказал, что прошу прощения, – просипел Кип.

Вдова ущипнула его за щеку:

– Знаю. Но ты это заслужил. Не беспокойся, твоего хозяйства более чем достаточно, чтобы принести женщине удовлетворение. У моих сыновей и того нет, а если верить моим дочерям, то их мужьям тоже особо нечем похвастаться.

– О-о! Я должен познакомиться с этими людьми!

Глава 16

Каррис сидела в «Перекрестке», маленькими глоточками прихлебывая свой коппи. Бодрящий напиток ничуть не помогал справиться с беспокойством. Она сидела на верхней галерее, лицом к огромному роскошному окну матового стекла, которое некогда было гордостью Тирейского посольства. Интересно, как владельцу «Перекрестка» удалось заполучить это здание в собственность и сколько это стоило? За годы, прошедшие со времени падения Тиреи, «Перекресток» сделался самой фешенебельной в городе коппеей – и одновременно рестораном, баром и курильней. А помимо прочего, в подвале, подальше от взглядов более чувствительных горожан, располагался самый дорогой в городе бордель.

«Собственно, кто вообще этот владелец? – подумала Каррис. – Казалось бы, глава шпионской сети должна быть способна это выяснить, не так ли?»

Ждать пришлось недолго. Видимо, это было одним из преимуществ ее нового положения: она теперь – правая рука Белой, а Белую никто не заставляет ждать. Человек, усевшийся напротив нее, был илитийским банкиром, отпрыском семейства Онесто, одной из крупнейших торговых фамилий. Ему было двадцать два года, и, вероятно, к нему только сейчас начинали относиться как к взрослому: позволили вернуться домой после обучения ремеслу в одной из сатрапий, а теперь вот доверили провести встречу с невестой Призмы – или его вдовой. Даже в двадцать пять его все еще не будут считать до конца повзрослевшим, ведь перед ним еще будет оставаться пятьдесят с чем-то лет смертного существования...

«Насколько же по-другому устроены жизни мундов...»

Тургал Онесто был разодет как на Солнцедень. От него пахло какими-то тонкими духами, которые Каррис наверняка бы узнала, если бы на протяжении этих шестнадцати беспощадных лет была настоящей леди, а не воином. Запыхавшийся банкир опустился на стул. От него уже давно не требовали отчета о его работе – Белая наняла его, когда он был еще совсем мальчишкой.

Каррис со своей стороны чувствовала себя ненамного лучше. Она надела платье впервые с тех пор, как попала в плен к этому ублюдку королю Гарадулу, который заставлял ее одеваться в платье насильно. Каррис и сейчас хотела прийти в гвардейском мундире, но выяснилось, что мундир у нее отобрали и запретили носить – она так и не поняла, по чьему приказу, командующего Железного Кулака или Белой. Ни тот ни другая не признавались, из чего она поняла, что отдавший это распоряжение сделал это с ведома и одобрения другого.

Поэтому ей пришлось явиться в костюме, который представлял собой скорее публичное заявление, чем одежду. Так как ее муж был Призмой, она использовала элементы, относящиеся к каждой из сатрапий, чтобы не выказать предпочтение какой-либо одной в ущерб другим. Сегодня эту идею выражала свободная белая шелковая абайя, украшенная изящной вышивкой – нить была окрашена мурексовым пурпуром, – но под нее Каррис надела джилбаб: на Яшмах скромность не так ценилась, как в парийской глубинке и в горных регионах. Кроме белого цвета, традиционного для скорбящих (парийцы верили, что смерть является переходом к свету, а не к тьме), Каррис выбрала несколько других оттенков светлых цветов, чтобы не быть одетой как на похороны. На ней была яркая шаль в белых, синих, красных, лиловых и зеленых тонах. Волосы, впрочем, она высветлила. «Мой муж пропал без вести, и я скорблю об этом, – как бы говорил ее наряд, – но он не мертв!»

Богатством своего одеяния Каррис подчеркивала, что к ней следует относиться серьезно, поскольку она женщина со средствами и влиянием. Она даже взяла с собой Черную гвардейку в качестве телохранительницы. И хотя гвардейкой была ее подруга, коренастая Самита, что несколько сглаживало ситуацию, та относилась к своим обязанностям со всей ответственностью. Она стояла поодаль от стола, наблюдая за всем и всеми вокруг и обращаясь с Каррис как с обычной подопечной – то есть по умолчанию слепой, глухой и не способной самостоятельно заметить опасность.

«Это чтобы развязать тебе руки. Так ты сможешь полностью уделить внимание своей задаче», – сказала ей Белая.

Когда банкир сел напротив, Каррис невольно скрестила ноги. «Это все-таки тауб, а не платье», – напомнила она себе. Но все равно в этой одежде она чувствовала себя голой и уязвимой.

Хуже всего, что у нее даже не было возможности выбрать наряд самой – ей помогала Марыся. Накануне вечером рабыня спросила ее, каким параметрам должна соответствовать ее одежда. Каррис ответила, но не стала рассказывать о своем будущем задании. Рабыня приняла ее молчание как должное и просто сказала, что Каррис может ложиться спать, а она обо всем позаботится. Проснувшись, Каррис увидела рядом с кроватью готовый наряд. Он подошел ей идеально.

«Как это тебе удалось?» – спросила она Марысю, когда та принялась зашнуровывать на ней завязки.

«У портнихи сохранились ваши размеры».

Каррис изумленно посмотрела на нее:

«Но я не была у портнихи уже много лет!»

«Я заметила, что вы с тех пор несколько сбросили вес, и предложила несколько изменений», – отозвалась Марыся ровным тоном.

Ее внимание к деталям и превосходная память – сам факт, что эта невыносимая женщина обладает такими способностями, – просто бесили. Так, значит, Гэвин держал ее при себе не только для того, чтобы она грела ему постель? Может быть, она хотя бы в этом была не так хороша? Может быть, ему просто...

«Зачем ты дуришь себе голову, Каррис? Эта женщина красива и компетентна, она была комнатной рабыней Гэвина много лет!» Каррис убеждала себя, что вовсе не собирается ревновать Гэвина к тому, что он проделывал в то время, когда она не имела на него никаких прав. Эта мысль была несправедливой, неправильной... и абсолютно неискоренимой.

Ей следовало бы радоваться тому, что он спал только со своей комнатной рабыней, в то время как любая женщина с радостью приняла бы его в свои объятия! Однако при виде того, как превосходно Марыся справляется со всем, за что берется, в Каррис начинало шевелиться какое-то мерзкое чувство. «Тебе следовало бы ценить эту женщину! Во имя Орхолама, ты что, в какой-то рабыне видишь свою соперницу? Смех, да и только! Да ты в любой момент можешь вышвырнуть ее за порог!» Но это тоже было бы несправедливо, не так ли? Марыся ведь действительно старалась выполнять свои обязанности хорошо и ненавязчиво. Она даже скрывала, насколько хорошо их выполняет, чтобы не слишком лезть Каррис на глаза – видимо, на тот случай, если та окажется настолько мелочной...

«Вот-вот. Именно настолько мелочной. Я готова разрушить этой женщине жизнь и отнять у нее цель существования – за что? За то, что она хорошо служила Гэвину?»

«А она ему хорошо служила... ночи напролет, не сомневаюсь...»

«И что из этого? Это ее жизнь, ее обязанность. Неужели я была бы к ней благосклоннее, если бы она вредила своему хозяину из вздорного чувства протеста, как делают другие рабы? Разве Гэвин сказал хоть слово о Параме или Нэйлосе, которых ты брала с собой в постель – главным образом для того, чтобы досадить ему?»

Она заставляла Парама заниматься с ней любовью в полной темноте, чтобы можно было представлять на его месте Дазена. По крайней мере сейчас они оба уже в прошлом...

«И вообще, как будто ты прежде не знала о Марысе!»

«Его больше нет, Каррис. Его больше нет...»

Волна горя накатила из ниоткуда. У Каррис стиснуло горло, глаза увлажнились. С шипением выпустив воздух сквозь зубы, она отвела взгляд в сторону и постаралась взять себя в руки.

Тургал моргнул и повторил:

– Нам понадобится защитный экран?

– Да-да, конечно.

Каррис махнула рукой, привлекая внимание симпатичной официантки. Не особенно скрываясь, Тургал окинул женщину оценивающим взглядом. «Необычная откровенность для банкира». На мгновение Каррис почувствовала себя старой и никому не нужной. Вон даже Тургал смотрит на официантку, а не...

Каррис мысленно обругала себя. Она же специально оделась поскромнее, чтобы выглядеть приличной женщиной, а теперь... «Возьми себя в руки, Каррис!»

Жестом она показала официантке, что им нужен защитный экран, и вручила ей плату.

– Может быть, принести вам еще коппи, госпожа? А вы, господин, не хотите ли чего-нибудь?

Каррис согласилась выпить еще коппи, а банкир заказал себе эль. Официантка исчезла в кухне и почти сразу вернулась обратно. Поставила на столик кружку с элем и чашку коппи с блюдцем для Каррис, после чего начертила вокруг столика сверхфиолетовый пузырь, чтобы их разговор не смогли подслушать другие, прибавив к нему вентиляторы для притока воздуха. Она улыбнулась молодому банкиру широкой ослепительной улыбкой, поклонилась им обоим, демонстрируя глубокий вырез, и вернулась за свою стойку.

«Небось по ночам работает там, внизу... Но с каких это пор я стала такой щепетильной? Как будто мои братья и сестры в Черной гвардии такие уж тихони!»

Дождавшись, пока Тургал Онесто отхлебнет свой эль, Каррис сказала:

– Мне необходимо вступить во владение счетами моего мужа.

– Как вам, несомненно, известно, банкирский дом Онесто никогда не раскрывает информацию о состоянии счетов своих клиентов, и даже их существовании. Какие именно счета вы имеете в виду? – спросил он с неискренней улыбкой.

– Что значит «какие именно»? Все!

Каррис заранее знала, что разговор не будет легким. Непосредственная цель их встречи, разумеется, заключалась в том, чтобы перевести на нее средства Гэвина – а зачем еще встречаться с банкиром? То, что Тургал одновременно был одним из шпионов Белой, лишь делало эту встречу потенциально вдвойне продуктивной.

– К сожалению, мы не открываем счета на имя клиента; им присваиваются определенные номера, и только. Это делается для того, чтобы счета, открытые частным образом, не могли попасть в руки недоброжелателей, кем бы они ни были – правителями или королями, родителями клиента или кем-либо еще.

Тургал любезно улыбнулся ей. Хоть он и выглядел хлыщом, было видно, что у него есть опыт в проведении подобных бесед.

Помимо того, он лгал. Каррис не сомневалась в этом. Чтобы Онесто не отслеживали, кому из клиентов принадлежат счета? Быть такого не может!

– А если владелец счета умирает? Что происходит в таком случае?

– Ничего. Банк даже не получает уведомления о его смерти – мы попросту не обладаем такой возможностью. Как я уже сказал, номера наших счетов не привязаны к именам клиентов.

– Я имею в виду, что происходит с деньгами?

– Они остаются на счете, конечно же.

– Угу. И как долго?

– Если по счету не производилось никаких действий на протяжении одного поколения – за поколение мы по старой традиции считаем промежуток в сорок лет, – денежные средства с него становятся доступны для других операций.

Что было уже вдвойне ложью, причем довольно тонкой. Прежде всего, деньги вообще никогда не лежали без дела – как только их вносили на счет, они сразу же поступали в операционный оборот банка. Кроме того, говоря, что деньги «становятся доступны», Тургал, конечно же, имел в виду, что они перекочевывают в фамильные сундуки его семьи. Пожалуй, подумала Каррис, это не так уж несправедливо. Допустим, если целое семейство вымирает – а за то время, что Онесто занимались своим делом, это, несомненно, происходило неоднократно, учитывая, сколько войн сотрясало Семь Сатрапий в последние годы, – и если на внесенные средства не объявится наследников, то что им еще делать с этими деньгами? Раздавать направо и налево? Можно было считать это привилегией банка в возмещение за несомые риски.

Разумеется, банкиры могли не выказывать особого рвения в поиске наследников, и тогда это превращалось в способ пополнить их собственные карманы. Однако злоупотребление подобными методами повредило бы репутации банка – а для банка нет ничего важнее репутации. Поэтому для них имело важнейшее значение поддерживать видимость щепетильнейшей добродетели. Но, разумеется, предыдущие поколения Онесто, ныне давно почившие, достроили эту репутацию до таких высот, что Тургал и его коллеги вполне могли считать для себя возможным воспользоваться ею для собственного обогащения.

И если это было действительно так, то, вероятно, они не ошибались. Их детям и внукам, конечно, придется расплачиваться за их поведение – но Каррис к этому времени уже не будет рядом, чтобы отстоять свои права.

– Перед тем как прийти сюда, – сказала Каррис, – вы наверняка просмотрели все счета моего мужа, чтобы подготовиться к предстоящему разговору.

Тургал моргнул.

– Я не вправе делать никаких заявлений касательно существования или состояния...

– То есть я права. И, вероятно, даже принесли с собой копии?

По предположению Белой, счетов должно было быть несколько, и суммы наверняка были достаточно крупными – а Тургал Онесто, в отличие от своих предков, не отличался хорошей памятью на числа. Белая сказала, что запись номеров счетов была бы прямым нарушением принципов банкирского дома: Онесто были знамениты тем, что держали все цифры в уме. То, что находится у тебя в голове, не может быть украдено, по крайней мере без твоего ведома.

Каррис была удивлена тем, что Белая так много знает о каком-то торговом доме; однако та считала необходимым иметь как можно больше информации о тех, кто обладает хотя бы какой-то властью. А семейство Онесто, заявила она, через сто лет, вероятно, будет более уважаемым и знатным, чем восемьдесят семь с половиной из ста благородных семейств в Семи Сатрапиях.

Это была какая-то шутка, но Каррис не уловила соли. Обычно Онесто давали взаймы под двенадцать с половиной процентов... Двенадцать с половиной из ста... А-а! Наконец до нее дошло. А она-то гадала, неужели в Семи Сатрапиях действительно ровно сотня благородных семейств? Даже шутки Белой говорили Каррис о том, сколько всего ей еще предстоит изучить.

Банкир потянулся за узким тубусом для свитков, висевшим на ремне у него за спиной... Однако помимо глаз и ушей шпионская сеть, доступ к которой Белая открыла для Каррис, располагала также и пальцами. И некоторые из них были весьма ловкими.

Тургал Онесто открыл тубус, запустил туда руку – и не нашел ничего. Он перевернул его и потряс – ничего! Пустота! Лицо банкира побледнело, потом позеленело.

– Я, по крайней мере, надеюсь, что информация была зашифрована? Наверняка ваше семейство использует десятки тайных кодов?

– Разумеется! Разумеется! Ничего страшного, просто небольшое затруднение... Сейчас я все...

Он пошарил в сумке, которую принес с собой. И помертвел еще больше.

– Вы что, принесли ключ к шифру вместе с зашифрованными данными? – Каррис устало потерла лоб. – Это не какая-нибудь глупая шутка, случайно?

Круглые, как блюдца, глаза банкира дали красноречивый ответ.

– Ваш дед будет вами чрезвычайно недоволен.

– Большинство людей даже не поймут, что это шифр! – вскричал Тургал. – Это... это просто кусок дерева... конус! Если у вас нет в точности такого же...

Он осекся.

– Вы... Это сделали вы!!

– Тургал, послушайте меня...

На его шее вздулись жилы.

«О, да мы с характером! Ну ничего, пускай попробует хоть что-нибудь выкинуть. Посмотрим, насколько этот тауб действительно сковывает движения...» Если ты мужчина и тебе надрала задницу какая-нибудь гвардейка-лучница, это, конечно, стыдно; но что говорить об унижении мужчины, получившего взбучку от женщины в таубе?

С другой стороны, гвардейский мундир всегда играл роль доспехов, предохранявших Каррис от неприятных столкновений, – никто не захочет вступать в драку, чтобы заведомо проиграть.

«Новая одежда, новые правила».

И тут она поняла, что само нежелание банкира идти ей навстречу могло быть связано с ее выбором парийского одеяния. Семейство Онесто было родом с Илиты, а илитийцы издавна соперничали с Парией. Особенно это относилось к богатым купцам, которые считали несправедливо высокой плату за пользование наземными парийскими дорогами в зимнее время. Многие выходцы из благородных семейств, воспитывавшиеся на Большой Яшме, гордились тем, что оставили эти мелкие счеты в прошлом, но Тургал вырос не здесь. Да, он выглядел как типичный молодой и богатый городской щеголь, но все предрассудки его предков были при нем.

Каррис внезапно пришло в голову, не подобрала ли ей Марыся это платье намеренно. Однако она ведь не говорила рабыне, что собирается встречаться с илитийцем, верно? «Может быть, я все же что-то обронила и Марыся таким образом пытается мне насолить? Или наоборот – если бы я была более откровенной, Марыся помогла бы мне избежать неудобной ситуации?»

– Послушайте, Тургал, я могла бы разыграть эту карту десятком различных способов. Я могла бы отложить нашу встречу и прийти к вашему отцу, имея при себе все номера и цифры. Я могла бы разоблачить вас сейчас и разрушить вашу карьеру. Вместо этого...

Каррис выудила из своей сумки конус вместе с бумагами и протянула ему. Потом вытащила еще один лист бумаги, на котором были выписаны все цифры, уже в расшифрованном виде. Все это было сделано за то время, которое понадобилось банкиру, чтобы дойти до места их встречи.

– Я не имею намерения вас уничтожать, – сказала Каррис. – Но я требую, чтобы вы относились ко мне с должным уважением.

– Конечно! Конечно! – В нем уже не оставалось и капли былого чванства. – Прошу вас, мои взаимоотношения с дедом и так трещат по швам. Он просто от меня отречется! И тогда я уже ничем не смогу быть вам полезен, не так ли? Ведь так?

– У меня нет намерения уничтожать вас, Тургал, – повторила Каррис. – Я желаю, чтобы вы собрали все эти денежные средства и перевели их на новый счет – просто на случай, если кто-нибудь еще также имеет доступ к этим цифрам. Это необходимо сделать сегодня же.

– Это вполне выполнимо.

– Возможно, этими деньгами будет интересоваться верховный люкслорд Андросс Гайл.

– Мой дед всегда обслуживает его лично. Но если средства будут на новом счете, даже Андросс Гайл не сможет до них добраться.

«Умный дед. Тургал в разговоре со стариком не продержался бы и двух минут».

– Очень хорошо, – сказала Каррис. – В качестве свидетельства моей благорасположенности к вам могу сообщить, что ваши давние соперники, семейство Адини, планируют переместить свои аборнейские склады из Темного квартала в Восточный конец – им нужно больше места, и к тому же там более удобная гавань. Они нашли в точности такое место, как им требуется, и втихую скупают документы на землю. Несколько владельцев пока колеблются, но им уже начали создавать трудности. Если ваше семейство пожелает, вы можете выкупить эти участки, просто сказав владельцам фразу: «Солнце светит тем, кто покорен». Впрочем, Белая надеется, что вы позволите каждому из них выручить за свои владения справедливую цену, поскольку от сделки с вами они не откажутся. Вы же, в свою очередь, сможете потом перепродать эти участки Адини с большой выгодой для себя – или, если пожелаете, удержать их, чтобы доставить неприятности своим соперникам. Передайте своему деду, что он должен будет защитить этих людей от мести Адини, а также что, независимо от его решения, ему нужно будет послать туда свой самый быстрый корабль: с тех пор, как были получены эти новости, и так уже прошло три недели.

Глаза Тургала радостно вспыхнули.

– Если это правда, я смогу оказать деду неоценимую услугу! Благодарю вас! Это очень...

– ...любезно с нашей стороны. Вы наш деловой партнер, Тургал Онесто, и вам предстоит обнаружить, что с нами выгодно иметь дело. Ваше возвышение – в наших интересах, но лишь до тех пор, пока мы будем помогать друг другу.

– Конечно, – отозвался банкир. – Я это прекрасно понимаю.

– Надеюсь, что понимаете. Видите ли, Тургал, кое-кто может принять благожелательный жест наподобие этого за слабоволие. Однако поверьте: если у нас в Хромерии что-то и есть в изобилии, так это воля! И если вы нас предадите... но, впрочем, в этом не будет необходимости. Мы не станем просить вас о большем, чем вы сможете нам дать. Вы понимаете, о чем я говорю?

Тургал понимал. Она видела по его глазам, что на протяжении последних минут он превратился из перепуганного человека в человека счастливого, а затем – в ее вассала. Каррис оставалось только желать, чтобы она умела добиваться такого эффекта самостоятельно. Пока что все болевые точки и заманчивые предложения были подсказаны ей Белой.

«С другой стороны, именно так мастера и учат своих учеников, не так ли?»

Каррис махнула официантке, показывая, что они закончили и защитный экран можно убрать. Та подошла немедленно. Каррис простилась с Тургалом Онесто и оставила официантке изрядные чаевые. Принимая деньги, та украдкой передала Каррис несколько свернутых в трубочку листков рисовой бумаги: свои отчеты Белой.

Весь их разговор с Тургалом Онесто, каким бы выгодным он ни обернулся для Каррис, для Белой имел второстепенное значение – он был нужен лишь для того, чтобы разработать на будущее возможный источник информации, а также обеспечить Каррис независимость. Фактически Тургал умолчал об одном из крупных счетов, о котором то ли не знал, то ли действительно сумел запомнить цифры. «Это неважно, оставь ему его победу, – сказала Белая. – Мы потом используем это как рычаг, если понадобится его приструнить». Настоящим агентом здесь была Махшид Рошан, очаровательная официантка и превосходная сверхфиолетовая извлекательница, которая видела все и знала всех – либо непосредственно, либо через других служащих и рабов заведения. Она была одной из лучших шпионок Белой, и Каррис требовалось наладить с ней связь.

Каррис встала, стараясь не обращать слишком большого внимания на ту, в ком должна была видеть всего лишь прислугу, и двинулась к выходу. Возле двери она отпустила Самиту. Гвардейка повиновалась, недовольно поджав губы.

По крайней мере следующую часть дня она потратит, используя свои старые гвардейские навыки: нужно было позаботиться о том, чтобы между двумя встречами за ней никто не следил.

Почти с облегчением Каррис обнаружила, что слежка действительно есть.

Глава 17

Невзирая на то, что многие из курсантов вернулись в Черную гвардию непосредственно с театра военных действий, их обучение возобновилось немедленно, и инструктора по-прежнему обращались с ними почти как с полными невеждами. И хотя, вполне вероятно, они именно такими и были, это раздражало Тею сверх всякой меры. Шли недели, а инструктора вели себя так, словно ничего особенного не произошло, словно ничего не изменилось.

– Они хотят, чтобы вы снова почувствовали себя в нормальной колее, – сказал ей Бен-хадад после очередного практического занятия.

Вся их группа тяжело дышала, а кое-кого и рвало. Впрочем, остальные ребята быстро разошлись. Новобранцу постоянно нужно где-то быть; его всегда ждет либо учеба, либо работа, которую нужно было сделать еще вчера.

– Порядок, вот что важно, – продолжал Бен-хадад. – Вы побывали в местах, где царили безумие и хаос. Теперь вы вернулись, и все снова под контролем. Они пытаются вас приободрить. Мир в одночасье изменился. Призма пропал без вести, а возможно, и погиб. Хромерия проиграла два крупных сражения, когда все считали, что война сведется к небольшой стычке. Все катится к чертям, люди напуганы. Немного нормальности в таких условиях – это благословение! И между прочим, остальным еще хуже, если хочешь знать.

– Чего? – переспросила Тея.

– Тем из нас, кто не был в Ру. Они закручивают гайки и заставляют нас тренироваться вдвое жестче. И мы понимаем, что это главным образом из-за вас. Вы ведь вернулись домой героями! Вот, например, ты – тебя только-только приняли в гвардию, а мы все уже слышали, как ты возглавила штурм Руского Носа.

– Возглавила? – изумленно переспросила Тея. – Я просто на несколько минут оказалась впереди остальных!

– Ага, как же. Ты прикинулась одним из «кровавых плащей» и завела их патруль в засаду, чем спасла весь свой отряд и обеспечила выполнение задания – которое закончилось убийством бога! Без тебя ничего этого не было бы!

– Все было совсем не так! – запротестовала Тея.

– Ну хорошо, какой вариант тебе больше нравится?

– А?

– Чтобы все делали вид, будто ничего не произошло, и только втихомолку перешептывались, – или чтобы на тебя смотрели с благоговейным восторгом, хоть ты и знаешь, что на деле все обстояло не настолько героически, как в рассказах?

– Н-ну... – Тея нахмурилась.

«Проклятие!»

– Черная гвардия не впервые имеет дело с молодыми бойцами, – добавил Бен-хадад.

– С каких это пор ты стал таким умным? – язвительно парировала Тея. – Нас не было меньше месяца, а у тебя вон теперь даже очки работают как надо!

Бен-хадад довольно ухмыльнулся.

– Мне признали третий цвет, – сообщил он.

– Что?! – воскликнула Тея. – Третий цвет?!

До сих пор Бен-хадад считался бихромом. Он прибыл в Хромерию весной, слишком поздно для того, чтобы приступать к занятиям. Тем не менее его поместили в уже существующую группу будущих гвардейцев. Как свидетельствовали его двухцветные очки, опуская на глаза то одну, то другую линзу, он всегда имел возможность извлекать синий и желтый – и был на грани зеленого.

– Но как же...

Они беспокоились, что если его признают полихромом, то, возможно, ему придется уйти из Черной гвардии: полихромы считались слишком ценными, чтобы подвергать их опасности.

– Война меняет все. Ты ведь знаешь, как сильно упала численность Черных гвардейцев. Сейчас они уже никого не отпустят, по крайней мере, если человек уже проходит обучение. Даже несмотря на то, что я полихром... в каком-то смысле.

– И давно это выяснилось? – спросила Тея.

В том, что способности извлекателя постепенно раскрывались в подростковом возрасте, не было ничего необычного; большинство бихромов и полихромов начинали с одного цвета, к которым потом добавлялись другие. Однако то, как Бен-хадад сказал об этом, прозвучало как-то странно.

– Я могу извлекать приличный зеленый люксин уже три месяца.

– Ах ты засранец! И ты ничего мне не сказал?

– Ты была занята с Кипом... все время. На службе и после.

– Он мой партнер!

– Был, – поправил Бен-хадад и округлил глаза, словно случайно сболтнул что-то лишнее.

– Это еще что значит? – требовательно спросила Тея.

Бен-хадад стиснул зубы и насупился.

– Война меняет все, – повторил он. – Я думал, может быть, это тоже изменится. Ну... ты знаешь.

– Что я знаю?

– Кип погиб, Тея. Прошло несколько недель. Если бы его подобрал кто-нибудь из наших, мы бы уже услышали об этом. Если бы его подобрали работорговцы, они потребовали бы выкуп. Никто не будет держать в тайне такой лакомый кусок, как отпрыск знатного семейства.

– Он не погиб!

– Даже если это так, для нас он все равно что мертв, Тея. Даже если он остался жив – он ведь напал на Красного люкслорда! Ему никогда не быть Черным гвардейцем.

– Красный люкслорд лжет. Кип просто не мог...

– О да, Кип ведь никогда прежде не поддавался безумным импульсам, верно? Он же такой уравновешенный, наш Кип. Орхоламовы яйца, Тея! Неважно даже, что там действительно произошло, – Красный есть Красный. И к тому же он глава их семейства! И к тому же, черт его дери, – это Андросс Гайл, так его и разэтак! Даже если Кип и вернется – это будет самоубийство! Смирись, его больше никогда не будет в твоей жизни. И я просто подумал...

Бен-хадад тяжело выдохнул и словно бы сдулся.

– Послушай... Наверно, не надо было мне ничего говорить. Прости. Это было не то...

Он замолчал.

– Не то? – переспросила Тея. – Не то что?

– Понимаешь, я... А, черт! Ладно, забудь!

И Бен-хадад опрометью бросился прочь.

«Дебил!» Тея обратила разъяренный взгляд на маленькую девчушку-рабыню, которая стояла рядом и глазела на нее.

– Прошу прощения, госпожа... – пискнула та и испуганно сглотнула.

Ей не могло быть больше десяти. Волосы заплетены в косички. В последние годы не было больших войн, где ее могли бы захватить в плен – что означало, что девочку продали в рабство ее собственные родители. Предали ее. Усилием воли Тея превратила свое лицо в маску спокойствия. Незачем пугать беззащитную малышку приступом ярости, которая никак к ней не относится.

– Что, калин? – ласково спросила она.

– Меня послал человек, который сказал, что ему нужно немедленно встретиться с вами. Он сейчас в вашей комнате.

– Что за человек? Мужчина? Как он выглядит?

– Высокий, госпожа. Такой... с рыжими волосами. Все время улыбается...

Тея громко выругалась, снова напугав маленькую рабыню.

– Прости... Ты можешь идти. Спасибо тебе.

* * *

Время настало. Мастер Шарп был готов дать ей работу. «Одно задание – и я свободна... ага, конечно. Я знаю, как это работает: ты выполняешь задание, и тебя только затягивает еще глубже. Что он, совсем меня за дуру держит?»

«С другой стороны – а какой у меня выбор?»

«Может, там и нет ничего такого уж страшного...»

Ей не хотелось об этом думать. Тея быстро дошла до своей (а точнее, Киповой) комнаты и остановилась перед дверью. Потом, решив, что мастер Шарп в любом случае сможет убить ее быстро, незаметно и не оставив следа – независимо от ее действий, – она открыла дверь.

Мастер Шарп сидел на ее постели, элегантно закинув ногу на ногу и сложив ладони на колене. Он одарил ее широкой, чарующей, насквозь фальшивой улыбкой.

– Через час в гавань прибывает корабль. Он называется «Красная чайка», из Зеленой Гавани. На борту будет человек, мунд, по имени Дравус Вейр, в приметной красно-желто-зеленой шляпе. При нем находится пакет документов – возможно, в курьерской сумке с серебряными узорчатыми уголками. Но, может быть, и нет.

– Вы ведь знаете, я не различаю красный и зеленый цвета, – отозвалась Тея. – И если бумаги будут не в сумке, я не смогу их увидеть. Потому что...

– Я прекрасно осведомлен о твоих ограничениях. Сейчас я пытаюсь выяснить твои возможности, – отозвался мастер Шарп. – От тебя потребуется... избавить его от этих документов прежде, чем он донесет их до резиденции кроволесского посла. Дравус Вейр – шпион, так что он будет настороже. Что бы ни произошло, ты не должна позволить ему тебя разглядеть. Я готов обменять эти бумаги на твои бумаги. Ты поняла меня? Твоя свобода – в обмен на одну маленькую кражу.

Еще бы ей не понимать! Она с ужасом думала о предстоящем задании уже...

– Как вы сказали? Через час? – переспросила Тея.

Примерно столько ей требовалось только на то, чтобы добраться до места!

Мастер Шарп лишь улыбнулся своей акульей улыбкой.

– Выйдите, – приказала Тея.

– Прошу прощения?

– Мне нужно переодеться. Я же не пойду туда в гвардейской форме! Поторопитесь, у меня нет времени на ваши фокусы!

Шарп отвесил ей такую затрещину, что Тея как подкошенная рухнула на пол.

– Ты забыла, калин, кто тут отдает распоряжения. Либо ты научишься почтительному отношению, либо придется тебя научить.

Она поднялась с пола. Ее ноги дрожали, кулаки были стиснуты. «Теряешь время, Тея!»

Не переставая метать в Шарпа убийственные взгляды, она стащила с себя серые курсантские штаны и тунику и принялась напяливать одеяние, в каком ходили дисципулы Хромерии. Оно бросалось в глаза меньше, чем гвардейская форма, – хотя все равно больше, чем ей бы хотелось. К несчастью, Тея была недостаточно богата, чтобы позволить себе больше двух смен одежды.

Мастер Шарп бесстрастно наблюдал за ней.

– Что это у тебя за флакончик? Масло? Духи?

– Ничего особенного, – буркнула Тея.

К счастью, он позволил ей не развивать эту тему.

– Я буду ждать перед «Перекрестком». У тебя есть два часа.

* * *

Спустя несколько минут Адрастея уже быстро скользила по людным вечерним улицам Большой Яшмы, заглушая свой страх действием. Однажды за ней увязались какие-то бандиты, но она сумела от них скрыться. Тем не менее это отняло еще несколько минут. Еще в какой-то момент ей показалось, что она заметила Кипа, выходящего из крошечной лавочки в боковом переулке, но, конечно же, это было просто ее воображение. Или нечистая совесть.

Одно задание – и она будет свободна.

Конечно, это будет не настоящая свобода: ее наверняка впутают во что-нибудь еще похуже. Но если она получит свои бумаги, право владения ею будет уже нельзя никому передать. Она по-прежнему останется рабыней, но лишь неформально: рабыней Мертвого Шарпа. Освободиться от власти одного человека все же в сотни раз проще, чем от всей системы законов, установленных сатрапиями.

«Я рабыня, но не дура».

Да, но с кем она предпочтет быть связанной: с мастером Шарпом или госпожой Аглаей Крассос? Мертвый Шарп – человек жестокий, Аглая же респектабельна. Он скрывается в тени; она скрывается на ярком свету. Тея решила, что попытает счастья в тени.

«Думай о задании, Тея. Сейчас тебе понадобится вся твоя смекалка».

Но это было невозможно. У нее не было времени, чтобы добраться до своих инструментов, своего реквизита. Она не успела изучить человека, которого собиралась грабить.

«Нет, здесь скрывается что-то еще... Может быть, Шарп просто не знал, что просит о невозможном? Или тут что-то другое?»

Что-то другое. Тея практически не сомневалась в этом. Но если так, то что это может быть? Он что, хочет ее подставить, намеренно дает провальное дело? Но зачем?

«Опять посторонние мысли. Для этого будет время позднее».

В первую очередь Тее нужно было позаботиться об успехе своего предприятия. Хотя тускло-белое платье хромерийской студентки вкупе с золотистой косынкой, которой она подвязала волосы, выглядели менее заметно, чем ее гвардейская форма, этого было все равно недостаточно.

Она прошла десять кварталов, прежде чем увидела то, что искала: парнишка лет двенадцати (чем моложе, тем лучше) подметал улицу перед какой-то лавкой. Он работал один, сосредоточенно и усердно. На нем была одежда подмастерья и простая широкополая шляпа.

Тея двинулась к нему, слегка покачивая бедрами. Он поднял взгляд, воззрился на нее, потом стыдливо отвел глаза – и тут же посмотрел снова.

– Привет, красавчик, – сказала она, подходя прямо к нему.

– Кто? Я? – отозвался паренек, оглядываясь по сторонам и заливаясь краской. – Э-э...

Она поцеловала его в щеку и стащила с него шляпу. Парнишка замер, окаменев. Тея отпустила его.

– Спасибо! – поблагодарила она, натягивая его шляпу на свою голову. Он раскрыл рот, но так и не смог вымолвить ни слова.

Прежде чем завернуть за угол, Тея обернулась и послала ему воздушный поцелуй. Мальчишка показал ей палец, но не двинулся с места. Позабытая метла валялась на мостовой возле его ног.

Следующие два квартала она пробежала быстрой рысцой, просто на случай, если парень вдруг придет в чувство; потом начала обшаривать взглядом веревки для белья, ища для себя что-нибудь подходящее по размеру. Вообще-то белье полагалось сушить только днем, чтобы оно не загораживало косые лучи «тысячи звезд», если в тех возникала нужда в конце дня, но, разумеется, далеко не все следовали этому правилу.

Понятно, что у Теи имелся некоторый выбор относительно того, что красть. У нее был при себе ремень на случай, если ворованные штаны окажутся слишком велики. Что до рубашки или куртки – если они будут не слишком огромными, это сгодится. Тем не менее мешковатая одежда затрудняет движения, а если придется бежать, то Тея вовсе не хотела, чтобы с нее свалились штаны, запутав в лодыжках.

Она замедлила шаг, увидев то, что ей было нужно: мальчишеские штаны и рубашка висели рядышком на веревке на высоте второго этажа, прямо над оставленной без присмотра телегой. В телегу был впряжен пони, которого держала под уздцы маленькая девчушка лет шести – очевидно, ее родители зашли в дом, оставив ее присматривать за повозкой.

Тея перешла на бег, вскочила на задок повозки, потом перепрыгнула на край поднятого борта, словно кошка, запрыгивающая на ограду. Оттолкнулась, схватила с веревки штаны и рубашку, приземлилась одной ногой на скамейку возчика, упала на землю и перекатилась.

Поднявшись на ноги в каких-нибудь пяти шагах от девчушки, Тея подмигнула ей и улыбнулась. Потом поклонилась. Малютка выглядела потрясенной и, кажется, потеряла дар речи. Еще несколько секунд – и она разразилась слезами.

Стараясь шагать как можно быстрее, Тея еще не успела дойти до угла, когда из дома выбежала мать девочки. К счастью, малышка пребывала в таком шоке, что не смогла внятно объяснить, что случилось – что какая-то женщина упала на нее с неба. «Похоже, здесь удалось сработать чисто».

Тея шла, избегая больших улиц – слабая вероятность наткнуться на грабителей все же лучше, чем людские толпы. Увидев дверь какой-то булочной, она нырнула в дверной проем. Было уже поздно, булочная была закрыта, и фонари не горели.

Не снимая платья, Тея натянула украденные штаны. Потом оглядела улицу в оба конца и увидела лишь нескольких женщин, которые, кажется, не обращали на нее внимания. Тогда она стянула с себя платье, надела рубашку, быстро сложила платье, потом подтянула штаны и рубашку ремнем, выпустив складки, чтобы одежда выглядела мешковатой. Надела шляпу, спрятала под нее волосы и засунула сложенное платье под рубашку на животе. Ремень удерживал сверток на месте, и теперь даже те незначительные выпуклости, которые у нее имелись, стали не видны.

«Просто ужас, как немного мне нужно, чтобы сделаться похожей на мальчика!»

Десять минут спустя она уже была в портовом квартале. У тех, кто прибывает в порт на судне, все внимание захвачено великолепными куполами, звездами и семью сверкающими башнями Хромерии. Совсем другое дело, когда ты приходишь сюда из города. Назвать портовый квартал обширным было бы преуменьшением: Большая Яшма – один из крупнейших городов в мире, и при этом почти все товары приходится привозить сюда по морю. Для непосвященных этот район выглядит сплошным хаосом, однако Тея как-то слышала, как другой студент, чей отец работал портовым грузчиком, поэтически расписывал симметрию и художественную красоту этого места. Ей-то оно казалось настоящим муравейником: тысячи людей, спешащих наперерез друг другу, сбившиеся в кучу корабли всех размеров, катящиеся взад и вперед повозки, вереницы крепких мужчин, целеустремленно идущих в одном направлении, женщины, отстукивающие на счетах какие-то цифры, о смысле которых можно было только догадываться.

Тея подошла к человеку, который, по-видимому, руководил грузчиками, направляя их то туда, то сюда.

– Где тут «Красная чайка»? – спросила она, понизив голос на октаву.

– Двенадцатый пирс, зеленая сторона.

Говорить ему о том, что такое указание едва ли поможет тому, кто страдает цветовой слепотой, значило бы привлечь к себе нежелательное внимание, так что Тея смолчала и двинулась в нужном направлении.

«Красная чайка» уже стояла у причала, и, еще не дойдя до двенадцатого пирса, Тея издалека увидела щеголя в широкополой шляпе нескольких различных оттенков, среди которых был желтый. Тот, кто ей нужен! Неслыханная удача.

После морского путешествия он выглядел несколько блекло и, кажется, испытывал облегчение от того, что под его ногами снова твердая земля. Он шел насвистывая.

Тея набрала парилла, оставив его в горсти. Она намеренно извлекла люксин неточно, чтобы он смог быстро раствориться в своем световом диапазоне. Потом собрала его в направленный пучок и расслабила глаза, наклонив голову так, чтобы поля шляпы закрывали бо́льшую часть лица. Надо сделать все быстро. Она не могла воспользоваться очками – они были доступны лишь богатым людям и разрушили бы ее маскировку, – так что если кто-нибудь сейчас увидит ее зрачки, то наверняка закричит от испуга.

Парилловый луч пронизал одежду человека и его волосы, однако на таком расстоянии мощности луча не хватало, чтобы справиться с толстыми кожаными перчатками и сапогами. Тем не менее Тея успела хорошенько рассмотреть человека, пока он проходил мимо. Пряжка ремня, меч, монеты в нагрудном кармане – все это отчетливо высветилось белым цветом. Никакой сумки с серебряными уголками она не увидела.

Если документы при нем, они либо спрятаны за отворотами сапог или перчаток, либо сложены в узкую полоску и засунуты под ремень. Оставалась еще возможность, что они написаны на такой тонкой бумаге, что парилл прошел ее насквозь. Как бы там ни было, пока что выяснить ничего не удалось.

Тея пристроилась сзади, следуя за своим подопечным в тридцати-сорока шагах. Если он нес бумаги в кроволесское посольство, у нее было около пятнадцати минут, чтобы ими завладеть. Тея хорошо знала Большую Яшму, но не знала, насколько хорошо ориентируется здесь шпион. Районы между портом и посольским кварталом были далеко не так опасны, как те, что располагались дальше к северу.

Шпион шагал уверенно, хотя время от времени и бросал взгляды через плечо. Ни разу он не посмотрел на карту и не спросил указаний у прохожих. Значит, город ему знаком.

Пока он так осторожничал, Тея не имела возможности сократить дистанцию. В образе бедного худосочного мальчишки в шляпе она не слишком выделялась в толпе, но тем не менее этот человек был шпионом. Он несомненно заметил бы ее прежде, чем она успела бы его нагнать и выкрасть документы.

«С другой стороны, если он знает город и направляется прямиком в посольство... Между главными улицами есть два переулка, которые ему придется пересечь».

Это был риск, но ничего лучше Тея не могла придумать.

Шпион легонько коснулся своей левой перчатки, как бы удостоверяясь, что то, что он спрятал, по-прежнему там. «Вот оно! Удача!»

Оставив преследование, Тея свернула влево на ближайшей развилке. Пройдя половину квартала, она припустилась рысцой – это привлекало к ней внимание, но не слишком большое. Подмастерьям часто приходится бегать, выполняя поручения своих хозяев.

Она обогнула несколько кварталов, понемногу ускоряясь. Толпа поредела, и Тея свернула в боковую улицу, где должна была перехватить шпиона. Слишком поздно! Он был уже там и направлялся к дороге, пересекавшей улицу впереди. Тея тихо выругалась и повернула обратно.

Последний шанс. На этот раз она рванула во весь дух, чтобы успеть в последний проулок. В принципе, она была достаточно мала ростом, чтобы сойти за мальчишку, занятого какой-нибудь игрой. Она бежала, стараясь изгнать с лица охватывавшую ее панику. Другой возможности у нее не будет!

Свернув на поперечную улицу, она добежала до нужного угла.

Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить нервы и вернуть рукам уверенность, Тея опустила голову пониже, чтобы лицо было скрыто шляпой, и двинулась по переулку. Шпион был в дальнем конце и направлялся к ней. Ее сердце колотилось так сильно, что все тело тряслось. Кроме них, в переулке никого не было. Если она поспешит, то успеет перехватить его в самом узком месте. Отлично!

Тея по-прежнему держала голову наклоненной, чтобы глаза оставались в тени. Красиво провернуть дело не удастся. Придется толкнуть шпиона и выхватить бумаги, и если он не заметит пропажу немедленно, то наверняка догадается уже спустя несколько секунд. Переулок пустой, ничто не отвлекает внимание. Надежда была лишь на то, что удастся по-быстрому смыться. Тея начала было планировать пути отступления, но бросила. «Пусть все идет, как идет. Не отвлекайся. Первым делом бумаги».

Она и ее жертва достигли узкого места одновременно. Сделав вид, будто споткнулась, Тея качнулась в его сторону; он поднял руки, чтобы оттолкнуть ее. Она выхватила документы – но чисто сработать не получилось. Вместе с бумагами она прихватила уголок рукава, и шпион повернулся к ней. Проклятие!

...А потом что-то произошло – так быстро, что она не смогла уследить. Одна из теней в этом узком пятачке переулка вдруг ожила, отделилась от той самой стены, частью которой только что была, и стиснула ее руку. Тею швырнуло обратно к ее жертве. Что-то теплое брызнуло ей на губы и шею. Шпион поднял руки, в его глазах плескался ужас... в его горле зияла рана, из которой хлестала кровь, заливая Тею.

Она оттолкнула его, и он упал, хватая воздух ртом, словно рыба. Скрытый тенью убийца вложил что-то в ее руку... Окровавленный нож!

Тея узнала его по росту и манере держаться и еще по глазам. Все остальное было полностью скрыто под плащом, натянутым даже на голову – край капюшона был подвернут, чтобы не было видно лица, лишь глаза оставались на виду.

Мертвый Шарп.

Он отпустил Тею и быстро отступил назад, перешагнув через умиравшего возле его ног шпиона так, словно это была какая-то мелочь, словно не было ничего особенного в том, чтобы лишить человека жизни.

– Ты теперь убийца, – произнес он. – Беги, или тебе конец.

Его плащ замерцал: мерцание началось от глаз и разбежалось струйками, похожими на дым, обволакивая спиралями все его тело. Свечение еще немного помигало и затем исчезло.

Тея услышала шорох его шагов в переулке, но не видела ничего. Она попыталась поглядеть в парилле, но обнаружила, что неспособна его контролировать. Все ее тело онемело. Она оглядела себя – залитая кровью, с ножом в руке... и человек, умирающий возле ее ног.

Воздух прорезал пронзительный свист морской дудки – три ноты, призыв о помощи. Сигнал, который не спутаешь ни с чем.

– Удачи! – тихо произнес воздух.

Широкая улыбка Мертвого Шарпа была не видна, но явственно слышна. Парализованная, Тея еще мгновение оставалась стоять. В двухстах шагах дальше по переулку появился стражник. Он тоже ее увидел: с окровавленным ножом в руке, стоящую над трупом.

Тея бросилась бежать.

Глава 18

Гэвин надеялся, что, когда судно войдет в порт, это даст ему возможность сбежать или по крайней мере передать сообщение. Или, если даже и это будет невозможно, он рассчитывал на то, что естественная склонность моряков к похвальбе сыграет ему на руку и весть о нем все же дойдет до Хромерии. Однако Пушкарь, как бы он ни был безумен, не был глупцом.

Захватив илитийскую галеру, они направились прямиком к ближайшему городу. Выживших во время стычки илитийских моряков приковали к веслам на их собственном судне вместо погибших рабов, поставив новые весла из запасов «Шальной клячи». Никакие контакты между ними и командой «Клячи» не допускались – а следовательно, и с Гэвином тоже.

«Кляча» встала на якоре в довольно большом отдалении от берега. Рабы говорили, что перед ними Коррат-Спрингс, однако больше половины их были ангарцами и не знали Лазурного моря, так что Гэвин решил, что это просто догадки. Снабжая незнакомое место именем, люди пытались дать себе хоть какую-то иллюзию контроля над ситуацией.

Командовать второй галерой (она носила претенциозное название «Гнев морей» – илитийцы никогда не считали скромность достоинством) Пушкарь поставил своего первого помощника, а в подручные ему дал третьего помощника, который ненавидел первого, а также Леонуса, ненавидевшего вообще всех. Гэвин подумал, что это умный ход. Люди, которые с трудом выносят друг друга, вряд ли сумеют договориться. Если по возвращении у каждого из двоих офицеров окажется своя история насчет того, сколько они выручили за судно и груз, можно будет спросить у Леонуса. Такая организация не давала железной гарантии, но должна была сработать, особенно если в следующий раз послать уже других людей.

Моряки, оставшиеся на корабле, не слишком радовались тому, что им не дали возможности сойти на берег, но Пушкарь быстро их утихомирил, устроив пару показательных избиений.

Помощники и Леонус вернулись на следующее утро, продав «Гнев морей» и рабов – и, несомненно, проведя остаток ночи за развлечениями в борделе, но такова была цена, которую каждый разумный капитан должен был готов заплатить. «Кляча» подняла якорь и немедленно пустилась прочь. Помощники не привезли с берега никаких припасов, кроме нескольких бочонков галет и бренди. Каждому из галерных рабов выдали по чуть-чуть; первые шесть рядов получили двойную порцию. Леонус, впрочем, урезал всем пайки в свою пользу и впоследствии так нарезался, что ему стало плохо.

Это тоже было совершеннейшей глупостью. Такое же количество выпивки он мог получить, ограбив лишь некоторых из рабов или только тех, кто сидел сзади. А так он только сплотил рабов против себя.

* * *

Спустя пару часов пути Гэвина заковали в кандалы, отцепили от весла и тычками выгнали наверх. На корме его поджидал Пушкарь. Гэвина снова поставили на колени и пристегнули его цепь к кольцу в палубе. Он не сопротивлялся и даже не поморщился.

– У меня с тобой проблемы, – объявил Пушкарь.

Он отпустил Леонуса и второго моряка, которые привели Гэвина на верхнюю палубу. Свой странный меч-мушкет он положил себе на плечи как коромысло, перекинув через него обе руки.

– Жаль это слышать, – отозвался Гэвин.

Он постарался снова рассмотреть оружие, бросая на него быстрые взгляды. Белый с черным клинок, семь сияющих камней. Если бы он был способен различать цвета, зрелище, скорее всего, было бы еще более впечатляющим.

– Как долго ждать, пока назовут твоего преемника? – спросил Пушкарь.

– Таких людей, как мы с тобой, невозможно заменить, капитан. За нами можно только следовать.

На лице Пушкаря мелькнула довольная улыбка, однако он тут же одернул его:

– Отвечай на вопрос, Шестой.

– Традиционно имена новых Призм или их заместителей объявляются только в Солнцедень. Если Призма умирает до этого времени, большинство его обязанностей откладывается на потом, а уравновешивание производится подручными средствами – то есть извлекателей по всему миру просят не извлекать слишком много одного цвета и извлекать побольше другого.

– Наконец хоть что-то утешительное, – заметил Пушкарь и сплюнул на палубу. – Ты сказал «традиционно»?

– Во время войн было четыре случая, когда Призму назначали раньше срока, отложив до Солнцедня только финальную церемонию.

– То есть тебя уже могли заменить? – уточнил Пушкарь. – Что ж, хорошо, что ты, по крайней мере, теперь владеешь веслом.

«Ах вот что! Его заботит, что, если он не получит за меня выкуп до того, как назовут следующего Призму, я могу упасть в цене! Во имя благоуханных подштанников Орхолама, как будто я какая-то вещь!» Эта мысль царапала, скрежетала; ее вибрации стряхнули песок с поверхностей, которые казались гладкими, обнажив под ними ржавые гвозди.

Одно дело, когда его принуждали грести. Даже когда его избивали, Гэвину могло быть плохо, он мог прийти в ярость, но в этом не было ничего, с чем бы он не сталкивался прежде, во время своего обучения. Натруженные мышцы? Да когда он изобретал глиссер, его мышцы болели пятьсот дней подряд! Порой его хотели убить, бывало и так, что его ненавидели и боялись повсюду, куда бы он ни шел. Но быть – по-настоящему быть – рабом?

«О нет, это не мой новый дом. Это какое-то чужое, негостеприимное место, и я здесь проездом. Хорошо, что я владею веслом?.. Нет уж, я сбегу или меня вызволят отсюда, в этом не может быть сомнений. Я не гребец, я просто временно занимаюсь греблей».

Прежде у Гэвина были собственные рабы. Заметив на их лицах необычное выражение – страх, отчаяние, отвращение, – он беспокоился лишь, не грозит ли это попыткой нападения. Если угрозы не было, он выбрасывал их из головы. Вычеркивал этих людей из своей жизни. Они были недостойны его внимания.

Единственной из рабов, к кому он относился по-человечески, была Марыся. По крайней мере, он с ней хорошо обращался. Даже больше, чем хорошо! «Я был превосходным хозяином для рабыни, стоявшей ко мне ближе всех, – это должно чего-то стоить!»

– Ты уверен, что твой отец не захочет вернуть тебя обратно? – спросил Пушкарь.

– Помнишь, где был этот меч, когда ты его нашел? – ответил Гэвин вопросом на вопрос.

Он имел в виду момент, когда Пушкарь выудил его из моря. Сам он практически ничего не помнил, но ему говорили, что эта чертова штуковина торчала из его груди.

– Так вот, – продолжал Гэвин, – его туда воткнул мой отец.

Это было действительно так, но лишь до определенной степени. Гэвин сам подставил свою грудь под клинок, когда увидел, что выбор стоит между ним и Кипом. Странный приступ безумного героизма... «И вот теперь Кип утонул. Что лишь показывает, какова цена всему этому героизму».

– Чего ты хочешь? – спросил Гэвин.

Пушкарь раскинул руки, впитывая в себя солнечные лучи. Одежда разошлась на его голой мускулистой груди, черно-белое оружие легко лежало на плечах.

– Пушкарь хочет стать легендой, – сказал он.

– Ты уже вошел в легенды, даже дважды. Убийца морского демона! Да о тебе ходили рассказы еще с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать! А теперь ты взял в плен меня. Что может быть легендарнее?

– Ну, если ты сам так говоришь, – отозвался Пушкарь, ухмыляясь.

– Я думал, уж Пушкарь-то точно выше ложной скромности, – парировал Гэвин.

Тот помедлил.

– Твоя правда, – сказал он задумчиво.

Помолчав, он наконец обвел широким жестом свой корабль, команду, указал даже на свой чудо-меч.

– Этого мало, понимаешь? Всего этого. Смекаешь, о чем я? Насчет демона... я был тогда еще совсем мальчишкой. Не сказать чтобы это был апофедрон моей жизни!

Несмотря на забавную оговорку, Гэвин удержался от улыбки. Пушкарь был сейчас в таком настроении, что не стерпел бы даже намека на насмешку, пусть и самую беззлобную.

– Это была наполовину удача, – сказал Пушкарь и покачал головой: – Одного раза мало, чтобы сделать тебя человеком, я прав?

Не дожидаясь, пока Гэвин ответит, он с хмурой усмешкой указал куда-то на горизонт:

– Вон, видишь?

Гэвин не понял, что он имеет в виду. Пушкарь хмыкнул, покосился на сковывавшие Гэвина цепи, но, видимо, решил оставить их на месте.

– За нами гонится галера. Ее хозяин – некий Монгальт Шельс. Он поклялся мне отомстить. Два года назад я был пушкарем у знаменитого капитана Джайлса Таннера. Слыхал о таком?

Гэвин покачал головой. Пушкарь хмыкнул, как бы с сожалением, но не стал отклоняться от темы, чтобы его просветить:

– Пират, понятное дело. Мы наскочили на одну галеру и погнались за ней, и я пальнул по ним из дальнобойной пушки. И не просто попал в рулевого, а снес его к чертям с палубы вместе с рулем! С трехсот шагов! Малость повезло мне с этим выстрелом, признаюсь честно. После этого они уже не могли никуда повернуть, так что можно было даже не драться. Больше никто и не погиб.

– И этот рулевой был родственник Шельса? – предположил Гэвин.

– Это была его сестра. С тех пор он всюду меня ищет. Наткнулся на меня в Вивурге, в одной ночлежке, затеял драку. Я вышиб ему половину зубов. Потом в Смуззато, в борделе, – вызвал меня на дуэль. Я предложил пистолеты, он сказал – нет, клинки. Я оставил ему дюжину шрамов и сломал руку. В третий раз он нашел меня в таверне в Одессе, и снова вызвал на дуэль. Я препозиционировал, чтобы мы стрелялись с сорока шагов. Он промазал, я попал. Прямо в пах! Ну так, слегка зацепил. Не знаю уж, как у него после этого с женщинами... Но он выжил, так что ничего страшного не случилось. Кровь я ему, правда, все же пустил. Я думал, после этого он наконец-то от меня отвяжется.

«То есть ты думал, что, кастрировав человека, ты заставишь его отказаться от мысли о мести?»

– И вот теперь он снова у меня на хвосте, – продолжал Пушкарь. – Пока что я держу дистанцию, чтобы его подразнить. Чтобы он думал, что сможет меня догнать, если удастся поймать ветер, или если я сделаю какую-нибудь ошибку. Уж не знаю, что он говорит своей команде... Думаю, рано или поздно они взбунтуются.

– То есть, имея на руках инфицированную рану, ты позволяешь ей гнить дальше. Но зачем? Просто от скуки?

То, что Пушкарь до сих пор не убил своего преследователя, могло значить, что он гораздо лучший человек, чем считал Гэвин. Либо гораздо, гораздо худший.

– Хорошее слово. Пушкарю нравится! Что оно значит?

«Какое... А-а, понял!»

– Инфицированная – значит зараженная. Когда рана загнивает, и в ней начинается гангрена или течет гной.

– Так и знал, что это что-то хорошее. Ис... фис... цированная... Ты умный человек, Призма!

– Инфицированная, – поправил Гэвин прежде, чем успел себя остановить.

Лицо Пушкаря на долю секунды исказила убийственная гримаса, но тут же исчезла.

– Ин-фи-ци-рованная, – старательно повторил он. – Что сделает твой отец, если я пришлю ему твои глаза?

Гэвин подавил мгновенный приступ ужаса и отвращения.

– По-всякому может быть.

– Расскажи.

– Ну, он, несомненно, устроит какое-нибудь публичное выражение скорби. Даже жаль, что мне придется пропустить это представление. Тебя он постарается достать в любом случае, сделаешь ты это или нет. Однако, скажи, мои глаза – они по-прежнему призматические?

Кулак Пушкаря вынырнул из ниоткуда, впечатавшись в скулу Гэвина. Стоя на коленях, в цепях, не способный защищаться, Гэвин тяжело рухнул на палубу. Послышался какой-то механический звук, и он поднял взгляд, чувствуя, как рот наполняется кровью. Пушкарь держал свой меч-мушкет, уже заряженный и взведенный, направив его на голову Гэвина.

– Ты что же, решил меня подстебнуть? – спросил пират.

«О чем это он?»

– Мои глаза, – повторил Гэвин. – Они похожи на призмы? Свет преломляется в них так же, как раньше?

– Да нет, просто голубые глаза, – отозвался Пушкарь, разглядывая их поверх ствола. – А-а! Призмичные! Понял. Мои извинения.

Он убрал дуло от головы Гэвина.

– Призмичные? – уточнил он.

– Совершенно верно.

– То есть призмичные? Ты уверен?

– Призматические, – сдался Гэвин.

– Во-от, точно! Призматические. И верно, раньше твои глаза были все такие из себя призматические... Так что, если Пушкарь сейчас их выдерет и пошлет папочке, тот может решить, что у меня вообще кто-то другой, а не его мальчик. Что ж, похоже, твои гляделки остаются при тебе! Понятное дело, я все равно могу выдрать хотя бы один. Просто так.

«Каррис, умоляю, давай ты придешь и спасешь мою шкуру? Пока еще осталось что спасать? Прошу тебя!»

– Знаешь, Пушкарь, ты мне очень нравишься. Но иногда я тебя побаиваюсь.

Пушкарь расплылся в широкой улыбке. Опасность миновала.

Взгляд пирата снова устремился в море. Гэвин хотел что-то сказать, но не стал. Пушкарь впал в задумчивость – и хорошо. Пускай подумает.

– Лучший из мушкетов и невозможная задача, – проговорил тот после долгой паузы.

– Что?

– Это все, что мне нужно. Больше ничего.

Он перевел взгляд на меч-мушкет, извлеченный им из груди Гэвина, который после этого каким-то образом сумел остаться в живых.

– Раньше я хотел соорудить себе самолучший мушкет. Такой, какому нет равных. Но эта штука мне все испортила! Я никогда не смогу сделать ничего подобного. Я мечтал пройти через Врата Вечной ночи – но этот корабль разрушил и эту мечту. Все это уже есть! – Он топнул ногой в палубу. – Пушкарь слишком поздно родился на свет! Последнюю невозможную задачу в этом мире он выполнил сам, в своей молодости!

Пират вновь погрузился в себя. Яркое солнце больше не могло рассеять окутывавшую его тьму.

– Не думаю, что все так уж безнадежно, – мягко заметил Гэвин. – Существуют десятки трудных задач, достойных...

Приклад мушкета мелькнул в воздухе и врезался Гэвину в живот, лишив его дыхания.

– Не вздумай читать мне нотификации, Гайл! Я не малец, которого ты можешь обкрутить, как тебе вздумается. Отведите его вниз! – проревел он. – Да поторопитесь, пока Пушкарь не снес ему башку прежде, чем получит за нее выкуп!

Глава 19

Ноги Теи выбивали бешеную дробь по булыжной мостовой, но ее ум пребывал в оцепенении. Она ощущала себя загнанным зверем. Добежав до пересечения с другим узким переулком, девушка осознала, что до сих пор держит в руках окровавленный нож. Резко затормозив, она зашвырнула его в глубину переулка, потом повернулась и бросилась в противоположном направлении. Звон стали о камни прозвучал как дополнительный сигнал тревоги.

Тея обтерла лицо рукавом – на рукаве остались кровавые следы. «Да я вся в крови! Блаженный Орхолам, спаси и помилуй!» Тея пробежала до конца квартала, ближе к углу замедлила шаг, вышла на большую улицу и двинулась в направлении ближайшей лавки. Здесь торговали шерстяными изделиями. Широкие ставни были открыты, кое-что из товаров выставлено на улицу. Увидев внутри беззубую старуху за кассой, Тея присела на корточки между наружной стеной и стойкой с ткаными гхотрами из козьей шерсти – если бы женщине вздумалось выйти, открывшаяся дверь загородила бы Тею от ее взгляда.

У нее хватило времени лишь на то, чтобы засомневаться, не совершила ли она ужасную ошибку; потом раздались свистки. В каких-нибудь десяти шагах от нее послышался топот ног. Стражники оглашали округу пронзительными сигналами. Бежали они, впрочем, по направлению к месту убийства, а не от него. Пока что они лишь пытались понять, что произошло. Время ловли виновника еще не настало.

Было мучительно не иметь возможности видеть, что происходит, но Тея оставалась в своем укрытии. И действительно, не прошло и нескольких секунд, как дверь со скрипом отворилась и из лавки мимо Теи вышла старуха в сопровождении другой женщины.

– Что они там затеяли на этот раз? – ворчала она, обращаясь к спутнице.

Через раскрытое окно Тея нырнула в лавку и, легко и быстро ступая, шмыгнула наверх по массивной лестнице. Над лавкой был просторный чердак, по самые стропила заваленный тюками с шерстью. Дверь на крышу, однако, оказалась запертой на засов и на замок.

– Хофес? – раздался мужской голос. – Это ты там, наверху?

Похоже, ее все же услышали. Ох, тьма и ад!

На лестнице послышались шаги. Тея спряталась за стопкой тюков. Человек не принес с собой светильника, но и у нее не было света, а ее глаза еще не привыкли к темноте. Такое случалось с ней и прежде – застывать в страхе, из-за чего невозможно сознательно расширить зрачки. «А что, если так будет всегда? Вдруг у меня ничего не будет получаться каждый раз, когда это действительно необходимо? И что тогда...»

Тея закрыла глаза. Сделала медленный вдох... выдохнула... и открыла их снова. Она почувствовала, как ее зрачки раскрываются – все шире, шире, к полноценному ночному зрению и дальше, в под-красный диапазон.

Теплый сгусток, обозначавший человека на верхней площадке лестницы, обрел размытые очертания – ничего лучше от под-красного и не добиться. Ярче всего светилось лицо, а также кожа повсюду, где она не была прикрыта одеждой; остальное тело было тусклым, за исключением паха и подмышек.

Она попыталась обойти тюки, чтобы оказаться от него по другую сторону, но из-за того, что ее взгляд был прикован к человеку, вместо того чтобы сканировать окружающую темноту, Тея зацепила ногой деревянный поддон, на который была свалена шерсть. Поддон глухо грохотнул.

– Хофес? – повторил мужчина, делая шаг в ее сторону.

«Нет, под-красного здесь недостаточно». Со скоростью, которой она в себе не подозревала, Тея расслабила глаза еще дальше и начертила себе парилловый факел. Однако и парилловый свет не мог до конца проникнуть сквозь толстый слой шерсти. Бесполезно!

«Ну давай же!» Отчаяние подстегнуло ее волю, парилловое изображение обрело резкость и наконец проникло за пределы тюков шерсти. Их очертания были смутными, но этого оказалось достаточно, чтобы она смогла различить фигуру человека, двигавшегося в нескольких шагах от нее. Осторожно и беззвучно Тея принялась пробираться между тюками – теперь ей были видны под ногами все детали.

– Мелина, если это опять твой треклятый кот, я убью эту чертову тварь! Только и знает, что меня пугать. Он даже крыс не ловит!

Продолжая ворчать, мужчина двинулся вниз по лестнице.

– Что за чертовщина там происходит? – вопросил он, наконец расслышав за окнами свистки стражи.

Адрастея перевела дыхание. У нее почти кончился парилл, так что она позволила факелу погаснуть.

Время поджимало. Здесь был тупик, так что надо было поскорее убираться. Лавируя между стопками, Тея по запаху отыскала тюки, где шерсть была уже вымыта и отбелена. Выдрав несколько клочков, она обтерла ими ладони и лицо. Зеркала у нее не было, так что было невозможно определить, где именно вытирать. Единственное, что она знала, – нужно действовать быстро и как можно тщательнее. Окровавленную шерсть она засунула в глубину стопки. «Может быть, они решат, что их кот все-таки убил крысу... Простите, у меня нет выбора!»

Потом Тея стащила с себя украденную мальчишескую одежду и обтерла чистой спиной рубашки лицо, грудь и руки, от души надеясь, что счищает с себя кровь, а не размазывает ее. В темноте она кое-как напялила платье, путаясь в завязках.

«Поспеши, Тея. Надо двигаться!»

Она поколебалась, решая, не оставить ли окровавленную одежду здесь. Однако вполне возможно, что уже через несколько минут кто-нибудь все же поднимется наверх со светильником, и если они сложат вместе два и два, стражники сразу же начнут расспрашивать, не видел ли кто-нибудь поблизости незнакомых людей. Какой-нибудь сосед вспомнит, что видел выходящую из лавки дисципулу, – и рамки поиска моментально сузятся.

«Значит, придется тащить эти окровавленные тряпки с собой, будь они прокляты. Прямо под носом у стражников!» Она сложила одежду, свернула насколько могла туже, сняла шляпу и засунула одежду в нее. Потом спустилась по лестнице, стараясь не давать воли бушевавшей в груди сумятице.

В лавке никого не было, однако мимо окон по направлению к переулку шло несколько других лавочников и прохожих, желавших узнать, что там произошло. Тея оглядела себя, ища следы крови. По крайней мере одежда, кажется, была чистой – Тея боялась, что кровь, пропитавшись сквозь рубашку, могла добраться и до платья, но кажется, ей повезло. Она огляделась, ища зеркало, но не увидела ни одного.

Чувствуя, как сердце колотится в горле, она вылезла обратно через оконный проем. Ее взгляд упал на собственную руку – под ногтями была кровь. Ногтевые лунки также были окаймлены кровью. На обеих руках.

«Проклятие!»

Тея вышла на улицу, проскользнув за спиной пожилой женщины – хозяин с женой уже скрылись в глубине переулка, оставив ее присматривать за лавкой.

Оглядываясь через плечо, Тея едва не налетела на другого лавочника, стоявшего посреди улицы и явно разрывавшегося между необходимостью смотреть за товаром и желанием самолично стать свидетелем события.

– Говорят, человека убили, – сообщил он Тее.

– Орхолам милосердный! Какой ужас! – отозвалась она совершенно искренне.

Из глубины ее сердца поднялась волна эмоций. Тея подавила ее, стиснув кулаки и сжав челюсти. «Не сейчас, Ти. Не время».

– У нас такого не бывает, – продолжал лавочник. – Тут все люди приличные.

Сочувственно хмыкнув, Тея двинулась дальше. Он даже не заметил ее ухода.

Это было ужасно: идти навстречу потоку любопытных, зная, что, поддавшись желанию оглянуться, она только добавит себе подозрительности.

За ее спиной послышался топот бегущих ног.

– Дорогу! Городская стража! Расступись!

Тея продолжала идти. Пронзительная трель свистка прорезала воздух в двадцати шагах сзади.

«Только не беги. Ты выглядишь беззащитной маленькой девочкой. Он не станет сразу накидываться на тебя; сперва он схватит тебя за руку. Тогда ты сможешь провести прием. А вот если ты побежишь – тогда он бросится всем телом, и с такой разницей в весе тебе рассчитывать не на что».

Свисток проверещал снова, едва ли не над самым ее ухом.

«Он хватает меня за руку, я поворачиваюсь, продолжая его движение, и встречаю его локтем в голову, чтобы оглушить. Вот тогда можно будет бежать. В двух кварталах отсюда есть подземная канава, а там уже что-нибудь придумаем».

И тут по звуку грохочущих шагов Тея поняла, что за ней гонится не один стражник, а двое. «Двое?! Я не рассчитывала на двоих!»

Она замерла.

Двое стражников пронеслись мимо, едва не сбив ее с ног.

– Городская стража! Расступись! – орал один из них.

Бухая сапогами, они нырнули в вечернюю толпу впереди и были моментально поглощены ею.

Еще квартал – и все вернулось к обычному состоянию; здесь никто и не знал о случившейся неподалеку смерти. Тея дошла до фонтана посередине рынка, где уже закрывали некоторые лавки. Присев на край, она опустила пальцы в воду, как бы от нечего делать. Она сидела, поглядывая вокруг – не следит ли кто? – и тщательно вытирая кончики пальцев о сложенную рубашку.

– Что ты делаешь? – спросил ее какой-то мальчуган. «Раздражающе симпатичный. Наверняка купеческий сынок».

– Я извлекательница, – ответила Тея. – А ну брысь, не то напущу на тебя пламя!

Глаза мальчишки расширились. Она притворилась, будто швыряет в него огненный шар, и тот рванул наутек.

Тея быстро обтерла вторую руку и встала. «Надо двигаться. И надо поскорее избавиться от окровавленной одежды».

Еще через несколько кварталов ей попалась большая грязная лужа. Притворившись, будто споткнулась, Тея вывалила свой сверток в самую середину, а потом еще и наступила сверху. Теперь одежда была перепачкана грязью поверх крови. Тея вытащила из лужи грязные, раскисшие тряпки и с видом отвращения сунула их обратно в шляпу. Никто, кажется, даже и не заметил ее маневра.

Пройдя еще квартал, она выбросила тряпки и шляпу в мусорную кучу. Обошла еще несколько кварталов, убеждаясь, что за ней не следят, остановилась у другого фонтана и как следует вымыла лицо и руки. Наконец, удовлетворенная, она направилась в сторону Хромерии.

Ее не остановили. Никто ничего не узнал. Ей удалось выбраться! Даже письма остались при ней.

Тем не менее ее мозг еще не был готов начать осмыслять то, что произошло.

* * *

После всего случившегося Хромерия показалась ей другим миром – миром, где не было убийств, где тени не оживали и не выпрыгивали из углов. Безопасным.

Перейдя Лилейный Стебель, Тея направилась к входу в Башню Призмы, где располагалась ее комната. Она уже почти дошла до двери, когда внезапно увидела человека, очень похожего на Кипа. Он стоял, прислонившись к стене и перебирая колоду игральных карт, как будто пытался их запомнить. Как будто в этом не было ровным счетом ничего необычного. Он не поднял головы.

– Кип? – вымолвила она. – Кип!

Она подбежала к нему и обхватила обеими руками.

– Кип! Ты живой!

Он не обнял ее в ответ, и на мгновение у Теи мелькнула ужасная мысль, что это все-таки не Кип. Отпустив его, она отступила на шаг назад. Он действительно выглядел изменившимся: сбросил, наверное, порядка трех семерушек, и его широкие плечи, освободившись от жира, стали более заметны. Линия челюсти стала более резкой, лицо, не смягченное детской пухлостью, – более жестким.

А ведь ей показалось, что она видела его в городе... Так, значит, это был действительно он! Внезапный страх схватил Тею за горло.

– Я только что прибыл. Очень хотел тебя повидать, – проговорил он без малейшей радости в голове. – Я не так себе это представлял.

Ее сердце камнем провалилось вниз. Было трудно дышать. На ее лице так явственно отразилось признание вины, что Кип не мог этого не заметить.

– Кип... – проговорила она чуть ли не шепотом, со сдавленным горлом. – Кип... я рабыня. Ты не понимаешь, что это значит.

– Ты не рабыня.

– Давно ты за мной следишь?

Если бы он долго за ней следил, она бы наверняка заметила, так ведь?

На лице Кипа мелькнуло выражение, словно у щенка, которого пнули ногой, тут же сменившись суровой гримасой человека, скрывающего свои раны.

– Наверное, тебе стоит поскорее переодеться, пока никто не заметил, что твое платье в крови.

Тея в панике поспешно бросилась прочь, но он легко догнал ее своей размашистой походкой. Когда он только успел так вырасти? «Не может быть, чтобы он шел сюда за мной из самого города. Что ему удалось увидеть? Допустим, он видел, как я краду одежду, – это плохо, но в этом нет ничего ужасного! Он видел кровь, это хуже, но тоже ничего не доказывает».

С другой стороны, если он видел все, и с достаточно близкого расстояния, то должен знать, что она не убийца. Но вот если он видел не все, а почти все... тогда он вполне может считать убийцей Тею.

И какова будет цена, если она все ему расскажет? «Ты рабыня, Тея, но не дура. К чему это может привести? Думай!»

Она вошла в лифт, где вместе с ними оказалось еще несколько дисципул, так что Тея была избавлена от необходимости придумывать новые отговорки.

«Вопрос не в моих действиях – вопрос в том, зачем это понадобилось им? Здесь не одна ниточка, а две!»

Когда они с Кипом выходили из лифта, у нее вдруг перехватило дыхание. Так просто! Все вещи, которые она крала для леди Верангети (а точнее, для леди Аглаи Крассос, просто тогда она этого не знала), были металлическими, потому что она должна была иметь возможность их видеть. Однако, кроме того, все они были легко опознаваемыми. Тея думала, это для того, чтобы ей было проще понять, что она должна выкрасть. Но дело было вовсе не в этом. Все, что она украла, они сохраняли, чтобы впоследствии ее шантажировать. Все эти вещи свидетельствовали, что она воровка!

Кип больно схватил ее за руку, разворачивая к себе. Тея внезапно осознала, каким он стал большим. Все то место, которое прежде занимал жир, теперь заполняли мышцы – но это произошло так постепенно, что никто ничего не замечал. Вплоть до настоящего момента, когда Кипу, очевидно, пришлось поголодать несколько недель, судя по тому, насколько он сбросил вес.

– Тея, черт побери, скажи мне правду!

«Это нечестно, – подумала она. – Как у парней это получается? Секунду назад они просто большие дети, и вдруг они только что не отрывают тебе руку!»

Глядя в лицо своего друга – нет, хозяина; ведь, несмотря на все, Кип до сих пор был ее хозяином, пока бумаги не прошли через все канцелярии, – Тея чувствовала, как у нее внутри что-то обрывается. Однако чувство было сладким, словно мед, капающий из надломленных сот. «Он знает!» Ей придется рассказать ему все и надеяться на лучшее. Даже если он отпрянет в ужасе, даже если убежит прочь – дальше она будет нести это бремя не одна. Сама мысль об этом сулила свет и надежду.

Кип, по-видимому, осознал, как крепко сжимает ее руку, и отпустил ее.

– Ты что, угодила в драку или что? – спросил он.

Сердце Теи забилось снова. «Он не знает!» Облегчение накатило на нее волной. Кип нахмурился, очевидно поняв, что сказал что-то не то.

– Мне нужно переодеться, а потом мы поговорим где-нибудь в таком месте, где нас не подслушают, – сказала Тея, уже вновь владея собой, выигрывая время, оттягивая момент объяснения, чтобы успеть подумать.

Конечно же, она была не единственной, кого интересовала новость о возвращении Кипа. Несомненно, шпионы всех влиятельных людей поспешат доложить об этом своим хозяевам. И, несомненно, по меньшей мере Белая, Красный и командующий Черной стражей поспешат встретиться с ним, как только узнают, что он здесь. Интересно, насколько быстро работают здешние шпионы?

С другой стороны, было бы неплохо, если бы Тея успела добраться до туалетной комнаты прежде, чем ее перехватят слуги самых могущественных и заинтересованных людей в Семи Сатрапиях.

– Для нас обоих будет лучше, если я сперва успею помыться, Кип, – сказала она и ускорила шаг.

Когда они подходили к женской казарме, Тея увидела комнатную рабыню Гэвина Марысю, шедшую со стороны Киповой комнаты. Тея поспешно опустила голову.

– Пять минут, – пообещала она, ныряя в дверной проем. – Ну, может быть, десять.

В казарме никого не было – хвала Орхоламу за маленькие милости! Очевидно, девушки еще учились или работали. Или, может быть, обедали. (Тут Тея вспомнила, что сама с завтрака ничего не ела.) Закрыв за собой дверь, она замерла и принялась слушать.

– Кип, – проговорила Марыся сдержанным тоном. – Очень рада видеть тебя живым. Тебя требуют наверх сию же минуту...

– Прошу прощения, но я сейчас занят...

– ...на чрезвычайное заседание Спектра. Кип, это не просьба. Либо ты пойдешь со мной и мы проясним этот вопрос, либо тебя перехватят часовые Черного люкслорда и, возможно, побьют, после чего Красный все равно получит то, чего хочет. О чем ты вообще думал, теряя время на разговоры с рабыней? Ты должен был немедленно доложить Белой о своем прибытии! Моли Орхолама о том, чтобы твоя глупость не стоила нам жизни!

– Я прибыл всего лишь каких-то десять...

– Срочно, Кип!

Охваченная глупым порывом, Тея ощутила желание выйти и залепить Марысе пощечину. Как она смеет так разговаривать с ее другом? Она, рабыня!

«Рабыня? Глупость! Ты сама рабыня...»

Тея приникла к двери, чтобы не пропустить ответ Кипа. Внезапно дверь отворилась, шмякнув ее по скуле. Удар был не сильным, однако Тея отпрянула в остолбенении.

– Не думай, что ты осталась незамеченной, калин, – тихо проговорила Марыся в щелку. – Почему твои документы на освобождение до сих пор не поданы в канцелярию? Что за игру ты затеяла? И с кем?

Дверь закрылась. Тея снова осталась одна, прислушиваясь к удаляющимся шагам и чувствуя себя так, будто пыталась плыть с привязанной к ногам наковальней. «Будем решать вопросы по очереди, – сказала она поднимающейся внутри панике. – Дуреха, ты до сих пор вся в крови! Вот с чего надо начать».

Она прошла к своей кровати, открыла сундук и вытащила чистую смену белья. Потом заперлась в туалете, налила в ванну воды и посмотрела на себя в одно из зеркал.

Быстро выглянув наружу, чтобы убедиться, что никто не идет, она сняла платье и тут же увидела на груди сорочки кровавое пятно, уже частично подсохшее и потемневшее, но все еще яркое наверху, возле шеи, где тепло и пот ее тела не давали крови застыть. Тея ощутила внезапное побуждение сорвать с себя сорочку и разрыдаться. Ее подташнивало. Тот человек... Его взгляд... Это знание, что он умирает и уже ничего не может поделать...

Она сделала глубокий вдох и оперлась о край ванны.

Стараясь не размазать кровь по лицу, она стянула с себя сорочку. Ее первым порывом было сунуть сорочку в воду и попытаться отмыть, но Тея подавила его. Это же кровь; пятна так просто не отойдут, а вода превратится в кровавую лужу. Вместо этого Тея внимательно осмотрела себя, ища, нет ли еще следов. Окунув край сорочки в воду, она протерла им шею и между грудями.

«Орхолам всемилостивый, у меня кровь внутри уха! И не оттирается...»

Живот свело, но Тея подавила рвотный позыв. Окунув в воду другой участок сорочки, она размеренно и тщательно протерла ухо изнутри и снаружи, а затем и щеку. Еще раз осмотрела руки. Вычистила остатки крови под ногтями. Потом аккуратно сложила испорченную сорочку, так, чтобы кровавые пятна не были видны, вытерлась ручным полотенцем и натянула чистую одежду.

Взглянув на себя в зеркало, она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла бледной, но это было лучшее, на что она была способна.

Теперь надо было избавиться от сорочки – последнего непосредственного свидетельства убийства, которое могло связать его с ней. Все сорочки были пронумерованы на спине, чтобы рабы из прачечной могли возвращать их хозяйкам. Тея порвала сорочку и выдрала номер, что оказалось труднее, чем она ожидала, – такой маленький прямоугольничек ткани, тонкий и шириной не больше ее пальца. Она сунула клочок в рот и проглотила его.

Засунув обрывки сорочки в мешок для менструальных тряпок, она направилась к комнате Кипа. Осторожно открыла дверь, заранее широко раскрывая глаза и готовясь извлекать парилл. Она почти не сомневалась, что внутри снова обнаружится этот проклятый человек.

Однако в комнате никого не оказалось, никаких ловушек, только на Киповом комоде лежал сложенный бумажный прямоугольник. Тея медленно приблизилась, уверенная, что, когда она уходила, его там не было.

На конверте было написано:

Т.,

Как договаривались.

– М. Ш.

Было ли это здесь, когда Марыся заглядывала в комнату? У Теи снова перехватило горло. «Орхолам, а если бы мы вошли вместе с Кипом и обнаружили это? Что бы я стала делать?» Тяжесть всех этих секретов душила ее.

Открывать письмо от Мертвого Шарпа было все равно что голыми руками вытаскивать гадюку. Тея осторожно подняла листок, убедилась, что там нет ничего, кроме бумаги, расслабилась и вскрыла конверт.

Это были ее бумаги. Договор на владение ею. Ее телом. Подписанный, все честь по чести. Готовый к подаче в канцелярию.

* * *

Тея спустилась вниз, несколько минут подождала в очереди и вручила свои бумаги служащему. Тот проверил и перепроверил все, потом поговорил с другим чиновником, постарше, который выдал ему ключ. Младший служащий вышел и вернулся, неся несколько полных стержней с монетами. Пересчитав деньги перед Теей, он заставил ее подписать документ, удостоверявший, что она намеревается вступить в Черную гвардию, после чего вручил ей стержни.

– Примите мои поздравления, – сказал он. – С этого момента вы освобождаетесь от всех клятв верности, помимо присяги Черной гвардии и Хромерии.

Он улыбнулся ей и потрепал ее по руке:

– Выше голову, девочка! Вы свободны – разве это не прекрасно?

Итак, Тея наконец достигла того, чего жаждала превыше всего на свете, чего добивалась годами. Она была богаче, чем когда-либо смела мечтать.

Тем не менее никогда за свою жизнь она не чувствовала себя менее свободной.

Глава 20

Чтобы отделаться от шедшего за ней шпиона, Каррис провела его по самым злачным районам Большой Яшмы. Ей тысячи раз доводилось ходить через кварталы бедноты без малейшего опасения, но сегодня все было по-другому. Без защиты гвардейского мундира она чувствовала себя непривычно уязвимой. Это чувство ей не нравилось. Даже больше: она его ненавидела. Она кивала лавочникам, которых знала дюжину лет, – и ей почти никто не отвечал. Они не узнавали ее, одетую в тауб.

Хуже того, их узколобые сынки тоже ее не узнавали. Конечно, она могла бы справиться с пятерыми из них на выбор. Тем не менее подол тауба болтался слишком свободно, путая ноги. К тому же недавний опыт, когда ее избили в переулке меньше двух месяцев назад, был еще слишком свеж в ее памяти. Она вновь ощутила укол того самого чувства беспомощности, от которого всю жизнь пыталась убежать.

Кто-то засвистел ей вслед, и у нее невольно сжались кулаки. Проклятие, все ее инстинкты здесь не работали! Словно бы весь мир переменился, а ей забыли сообщить. И все лишь из-за того, что она надела тауб! Если бы она подошла к свистевшему и дала ему по морде, то едва ли встретила бы такую же смиренную реакцию, как если бы на ней была одежда Черной гвардейки. Кварталы, выбранные ею за опасность, которую они представляли для ее жертвы, оказались опасными для нее самой.

Чувствуя, что признает свое поражение, Каррис достала зеленые очки и надела их, давая местным знать, что они имеют дело с цветомагом. Благодарение Орхоламу, хотя бы очки были у нее при себе! Достаточно было неодобрительно поднять бровь поверх цветных стекол – и собравшиеся мужчины, бледнея, поспешили ретироваться.

Это заставило ее задуматься. Другие женщины имели дело с подобным отношением ежедневно, без всякого кровопролития, даже без инцидентов – и без цветных очков. Каррис не могла понять, в самом буквальном смысле, как у них это получается. Не делает ли это ее каким-то образом слабее, при всем ее могуществе? Другая женщина на ее месте разрешила бы проблему еще до того, как она стала проблемой. А Каррис знала только, как внушать страх, тем или иным способом проявляя превосходство в силе. Она извлекала уже так давно, что понятия не имела, как смогла бы справиться с житейскими вызовами, если бы не была цветомагом. Эта мысль отрезвляла.

И вот теперь у нее отняли возможность извлекать – во всяком случае легально. Она могла надеть очки, но, если бы она стала извлекать, Белая узнала бы об этом. Да даже если бы и не узнала – она могла спросить, и неужели Каррис бы солгала ей?

«Нет. Только не Белой».

Тот, кто за ней следил, по-прежнему висел у нее на хвосте.

Каррис сняла очки и двинулась прямо, пока не отыскала подходящий переулок – длинный, без других входов и других параллельных улочек. Если за ней действительно следят, преследователь будет вынужден пройти здесь.

Она вошла в лавку тканей на углу.

– У вас есть шали? – спросила она. – Если можно, мне нужна шелковая. Я приглашена на свадьбу.

Она вежливо улыбнулась, и обрадованная продавщица, как и предполагала Каррис, исчезла в глубине магазинчика, оставив ее одну. Каррис положила на прилавок данар в уплату за обман и за то, что воспользовалась местом для засады, после чего спряталась между свободно свисавшими с потолка полосами ткани.

Ее преследователь беспечно прошел мимо двери.

Мгновение – и Каррис набросилась на него. Боковой удар ногой – левая позади правой, чтобы добавить энергии от бедер, а правая врезается пяткой в плечо с мощью лягающейся лошади. При точном применении силы ее хрупкое телосложение не имело большого значения. Потеряв под собой опору, шпион отлетел вбок и со звучным хрустом впечатался в стену переулка в трех шагах от места, где стоял. Прежде чем он успел сползти по стене на мостовую, Каррис была уже рядом. Ее пальцы сомкнулись на его дыхательном горле, прижимая к стене, сжатый кулак второй руки был отведен назад.

Она застигла его в неловкой полусогнутой позиции. Шпион застонал. На нем была шляпа, которая теперь валялась у него под ногами. Ему было лет сорок: грузный, загорелый, с неряшливой бородой, в которую были вплетены бусины по аташийскому образцу.

– Меня предупреждали, что ты можешь наброситься, – просипел бородач. – Я-то думал, да что она может мне сделать, такая крошка?

– Кто тебя послал? – спросила Каррис.

– Э-э, девочка, он слишком осторожный человек, чтобы говорить свое имя. Он велел передать, что это могло бы быть еще одним уроком для тебя, как в прошлый раз. Типа, скажи спасибо.

– Что-о?! В какой еще прошлый раз?

– Ну, как я понял, тебя крепко побили... И я не имел к этому никакого отношения! – поторопился добавить он. – Так что не надо вымещать это на мне... Ты не против, если я встану на ноги или хотя бы сяду?

Каррис отпустила его горло.

– Вот спасибо. – Он внимательно поглядел на нее и слегка побледнел. – Девять адов! Ты же та белая Черная гвардейка, верно? Просто волосы перекрасила. Вот ублюдок! И он послал меня за тобой! Если бы ты начала извлекать...

– Расскажи мне что-нибудь такое, чтобы я не убила тебя на месте.

– Ну ладно, к черту его! Не так уж и много он мне заплатил за такое дело. Он велел мне задержать тебя подольше, отвлечь разговором. Даже не назначил время, когда мы снова встретимся, чтобы я рассказал ему о том, что узнаю... Ты куда-нибудь торопишься, на какую-то встречу?

Вроде бы Каррис уже никуда не торопилась. Однако она не позволила себе слишком отвлекаться на его слова – может быть, он болтал что попало, чтобы его дружки смогли застать ее врасплох! Впрочем, в переулке, кроме них, никого не было.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Он поморщился, но ответил:

– Даян... Даян Дакан.

– Ты у меня в долгу, Даян Дакан.

– Вот черт!

Если тот, кто его нанял, хотел выиграть время, в интересах Каррис было как можно меньше медлить. Поэтому она бросилась бегом и явилась в Хромерию вся взмыленная, совершенно не похожая на благородную госпожу. У нее мелькнула мысль нанять лошадь, но весьма возможно, что так получилось бы даже дольше – не все улицы были пригодны для проезда верхом, и к тому же пришлось бы терять время на то, чтобы сперва найти лошадь, а потом договориться о найме... Нет, бегом было быстрее, даже в стесняющем движения таубе.

Каррис запрыгнула в лифт и полетела наверх.

– Какие новости? – спросила она у Черных гвардейцев, стоявших на посту наверху.

Один из них был новенький, Гилл Грейлинг, второй – высокий евнух, Литос. Они переглянулись. Ни один не произнес ни слова.

– Где ваш эскорт? – спросил Литос.

Пожалуй, отпустить Самиту после встречи в «Перекрестке» было не самой лучшей идеей, но Каррис не собиралась обсуждать это с Литосом.

– Гилл, ты у меня в долгу, – сказала она. – И это даже близко не уравнивает наш счет.

Молодой парень вздохнул: он явно предпочел бы забыть о том, как впустил ту потаскуху в покои Гэвина. Откашлявшись, он сказал:

– В Спектре чрезвычайное заседание. Они хотели собраться еще час назад, но Желтая и Под-красная не успевали, так что все началось только сейчас.

Литос бросил на него взгляд.

– Что? – спросил Гилл. – Она тоже гвардейка!

Взгляд Литоса потяжелел.

– Что?!

– Спасибо, вы оба очень любезны, – сказала Каррис.

Она нырнула в покои Гэвина – было до сих пор непривычно думать об этой комнате как о своей – и попыталась быстро решить, нужно ли ей переодеваться и хватит ли просто пудры, чтобы ликвидировать пот. Она огляделась, ища взглядом Марысю. «Для комнатной рабыни она не так уж часто здесь бывает!»

«То есть теперь ты хочешь, чтобы Марыся была здесь? Ты не очень-то последовательна, Каррис!»

Она обтерла лицо куском ткани и поспешно припудрилась, еще полминуты посвятила борьбе с прической, после чего решила, что история принадлежит тем, кто приходит вовремя, и снова направилась к лифту.

– Ого, вот это скорость! – восхитился Гилл. – Вы выглядите просто...

– Ни слова, мой мальчик. Ни слова!

(Она действительно назвала девятнадцатилетнего парня «мой мальчик»?)

Каррис подошла к Спектральному кабинету и Черным гвардейцам, стоявшим на страже перед дверьми, внезапно пожалев, что не оделась во что-нибудь более нарядное.

– Леди Гайл, – приветствовал ее старший из гвардейцев.

– Капитан гвардии Блейдман. – Это был ее старый коллега, равный ей по рангу. – Добрый вечер.

– Заседания Спектра предназначены только для членов Спектра, Каррис, вы ведь знаете это, – проговорил он, заступая ей дорогу.

– Я представляю здесь своего мужа.

Отговорка была слабой, и они оба это понимали.

– Каррис, прошу вас, не надо устраивать сцену.

– Будьте так добры, называйте меня «леди Гайл». И имейте в виду, что настоящие леди никогда не устраивают сцен.

Капитан Блейдман на мгновение был сбит с толку. Этого мгновения вполне хватило, чтобы хрупкая фигурка Каррис проскользнула мимо него и открыла дверь.

– Леди... – Он оборвал себя, когда дверь распахнулась и Каррис вошла внутрь.

Она прошагала к креслу Гэвина с такой уверенностью, словно сама являлась Гэвином Гайлом. Уселась, не глядя, как остальные члены Спектра восприняли ее появление: все ее внимание было приковано к Андроссу Гайлу. Он улыбался за своими темными очками. Ублюдок! Он даже не выглядел удивленным. На мгновение Каррис усомнилась в том, что человек, выслеживавший ее, был действительно послан Андроссом. Но если не им, то кем?

– Здравствуйте, дочь моя. Рад, что вы смогли к нам присоединиться, – проговорил Андросс. Его тень, Гринвуди, стоял возле его плеча, нашептывая что-то ему на ухо. – Полагаю, это делает наш состав более чем полным. Что ж, приступим?

Каррис понимала, что заседание уже началось, но Андросс любил отпускать шуточки с каменным лицом. Возможно, эта даже не предназначалась ей. Оглядев комнату, Каррис обнаружила, что не хватает только Под-красной. Та регулярно беременела и часто на заседаниях нянчила кого-нибудь из своих отпрысков, однако обычно это не мешало ей выполнять свои обязанности.

– Мы можем продолжить с того места, где мы остановились, Андросс, – поправила Белая.

Так, значит, это действительно была подначка. Что же, черт с ним! Каррис была здесь, и это можно было считать победой, пусть и небольшой.

– По причинам, которые мы обсуждали перед тем, как в эту священную залу были допущены посторонние, – продолжал Андросс, – с какими-либо более решительными мерами торопиться не следует. Наши представители в этот самый момент обшаривают все моря и прибрежные зоны. Однако пока мы вынуждены разыгрывать ту карту, которая была нам сдана, не так ли?

Каррис понятия не имела, о чем он говорит, но видела, с какими напряженными лицами кивали остальные Цвета, собравшиеся за столом. Если они несколько минут назад разговаривали в еще более приватной обстановке, значит, речь шла о чем-то действительно секретном. Он сказал «посторонние», во множественном числе – значило ли это, что он имел в виду не только появление Каррис? Возможно, Спектр заседал без прислуживающих рабов, возможно, даже без Черных гвардейцев? Что могло быть настолько секретным, чтобы даже гвардейцам не позволили присутствовать?

По выражению лица Белой Каррис видела, что той неприятно даже столь косвенное упоминание о подобных секретах.

– Тем временем мы находимся в состоянии войны.

Клитос Синий поерзал на своем сиденье, словно хотел бы высказаться, но не находил смелости противоречить Андроссу Гайлу. Тем не менее тот все равно вскипел:

– Вы хотели что-то возразить, Клитос? Вы все еще отрицаете этот факт? Сколько наших кораблей еще должно быть потоплено? Сколько наших людей должно быть убито? Мы имеем дело с древними богами, ни больше ни меньше, а также с еретиками, стремящимися вернуть их к прежнему могуществу! Этой зимой у нас будет небольшая передышка – но она больше сыграет на руку нашим врагам, чем нам. Лишь немногие корабли могут пересекать Лазурное море во время зимних штормов, а неприятельская армия состоит из пехотинцев. В нашем распоряжении будет только горстка рутгарских солдат, а также остатки аташийской армии под командованием этого идиота, генерала Азмифа.

– Он мой кузен! – вставила Делара Оранжевая. Ее лицо было опухшим, дряблым, глаза налиты кровью.

– Значит, один идиот в вашем семействе точно есть. Или, может быть, их два? – парировал Андросс.

Делара фыркнула, но промолчала. Это, несомненно, было знаком признания правоты оппонента, и Каррис подумала, что, если Делара так легко согласилась с Андроссом, то, вероятно, его слова даже не в полной мере отдавали должное глупости ее кузена.

– Вам следует передать ему, – продолжал Андросс, – что он имеет право предпринимать только сдерживающие действия. Ни при каких обстоятельствах он не должен идти на крупный военный конфликт.

– Разве мы уже не отправляли подобных распоряжений? – спросила Белая.

– Отправляли, – коротко ответил Андросс.

Он не стал распространяться на этот счет, но Каррис поняла и без объяснений. Ей уже доводилось видеть, как люди рискуют жизнями других, чтобы завоевать себе славу. А Андроссу не особенно нравилось отдавать приказы, когда он не имел возможности контролировать их выполнение.

– Итак, сдерживающие действия? – переспросила Белая. – И сколько еще территории мы готовы отдать?

Андросс вздохнул.

– Нам необходимо стянуть все свои силы к весне. Если смотреть реалистично, мы не можем препятствовать вторжению противника в Кровавый Лес.

– Но есть же пограничные города! Бычий Брод, Каменное Поле, Кожевники, Мангры – вы предлагаете просто отдать их на растерзание врагу? – тихо спросила Оранжевая, явно потрясенная.

– А как вы предлагаете их спасти? – резко отозвался Андросс. – У вас есть какие-то осмысленные идеи? Прошу вас, высказывайтесь.

– Я... я просто не могу поверить...

– Мы скажем людям покинуть эти места и сжечь там все. Возьмем армию Цветного Владыки измором. Сатрап Ивовая Ветвь будет не рад, но в противном случае... мы должны иметь в виду вероятность потерять и Кровавый Лес.

– Вы хотите, чтобы они жгли джунгли? Посередине сезона дождей? – спросила Оранжевая.

– Я хочу, чтобы они выиграли эту войну одним решительным ударом, без потерь с нашей стороны. Я не хочу, чтобы страдали безвинные. Вы спрашиваете, чего я хочу? Не будьте глупцами! Нам необходимо победить. Для этого нам необходимо, чтобы кроволесцы отравили свои колодцы, перебили свой скот, выжгли свои поля, вырубили какие-то участки джунглей – и пускай все их красные извлекатели до последнего прорвут ореол, если будет нужно, но они должны заставить это пламя гореть! Нам необходима эта победа, чтобы через девять месяцев, считая от сегодняшнего дня, нам не пришлось обсуждать, какие из рутгарских городов нам придется оставить неприятелю.

Он помолчал, давая другим осмыслить сказанное. Никто не произнес ни слова.

– Тем временем мы потеряли основной состав нашей флотилии. Мы могли бы начать строить или просить взаймы новые корабли, но я считаю, что в этом нет необходимости. Будет вполне достаточно этих «морских колесниц», недавно разработанных в Черной гвардии...

– Их изобрел Гэвин, – перебила Каррис.

– Да, разумеется, гвардейцы их просто усовершенствовали. Все что угодно, только не волнуйтесь, милочка!

Уязвленная, Каррис замолчала. Как этому ублюдку удается одним словом принизить человека?

– С «морскими колесницами», – продолжал Андросс, – мы получим власть над морями без необходимости платить за целую флотилию. Как нам известно, этот их Цветной Владыка сговорился с илитийскими пиратами. Но «колесницы» не дадут им пополнять свои припасы с моря.

«Этот их Цветной Владыка... Мой брат».

– Тактические вопросы мы можем обсудить позже, – прервала Белая.

– Пожалуй, – признал Красный. – Но на одном, думаю, мы все согласимся: наша последняя битва была катастрофой. Мы не можем вести войну отсюда, на таком расстоянии. Нам необходим промахос.

Делара Оранжевая громко расхохоталась:

– И вы так хорошо справились в прошлый раз, когда руководили сражением, что мы, конечно, должны снова выбрать вас, не так ли?

Без малейшей паузы Андросс парировал:

– Вы – позор своей страны, не сумели даже удержать свою сатрапию против какого-то мелкого тирейского бандита! Вы позволили пустячной проблеме разрастись в огромную беду! Ваша защита была настолько никчемной, что поневоле закрадывается сомнение, не находимся ли мы в обществе предательницы? Я никогда не имел возможности осуществлять действенное командование над этими некомпетентными бездарями, которых по вашему настоянию сделали генералами. Это вовсе не та власть, какую должен иметь промахос. Так что освежите свою память – кажется, она куда-то затерялась!

– Вы сами не дали нам защищаться как следует! – завизжала Делара. – Вы отказали нам в помощи! Вы явились, когда было уже слишком поздно, даже для вас это было очевидно! И теперь вы хотите, чтобы вас назначили промахосом?

– Ну хватит, – прервала Белая.

– Я вовсе не имел в виду себя, – сообщил Андросс. – Я слишком стар, а это бремя слишком тяжело, так что...

– Я потеряла в этой войне всех, кого лю...

– Хватит! – гаркнула Белая. – Делара, мы все вам сочувствуем, и у вас есть ваше право голоса – которое вы потеряете, если не сможете присутствовать, чтобы им воспользоваться. Не лишайте себя этой возможности. Итак, что вы предлагаете, верховный люкслорд Гайл?

«Слишком стар»? Неужели старый паук действительно это признал? Каррис едва могла поверить своим ушам. И кого же он предложит вместо себя?

– Вы все знаете, что временами у нас с моим сыном бывали разногласия, но никто не может отрицать то объединяющее воздействие, которое он оказал на Семь Сатрапий. Он был лишь номинальным руководителем, но люди его любили. В его лице мы потеряли одну из наиважнейших связей, скреплявших вместе наши разрозненные сатрапии. По причинам, которые нам всем более чем хорошо известны, на его место... – Андросс помедлил, тщательно подбирая слова. – По всей видимости, если Орхолам не смилостивится, к этому Солнцедню у нас не будет нового Призмы. Однако, согласно древнему закону, мы будем обязаны назвать преемника. Поэтому нам всем следует искать того, кого изберет Орхолам. Несомненно, каждый из нас проведет немало времени в молитве. Тем временем в будущем году нам придется выживать, как сможем, без него. Это означает старый порядок: все извлекатели должны работать вместе, возмещая потерю тех, кто перешел на сторону врага.

Каррис оглядела стол и увидела серые, вытянутые лица.

– Вы же не списываете Гэвина со счетов? – спросила она. – Он не погиб! Найти его – вот на чем вам следовало бы сосредоточить усилия!

– И мы, разумеется, это сделаем, – тут же ответил Андросс с извиняющейся улыбкой, словно имел дело с истеричкой, которая никак не могла признать очевидный для всех факт: смерть своего мужа. – Я просто говорю, что нам нужен запасной план.

Ей захотелось изо всей силы ударить его по лицу.

– А почему бы нам не назначить нового Призму? – спросила Делара Оранжевая.

Каррис видела, что по меньшей мере пара недавно назначенных Цветов задавалась тем же вопросом. Тем не менее Андросс сразу же ответил:

– Эта тема не для открытого обсуждения.

– Вы называете это заседание открытым обсуждением?

– Такие вопросы могут решать только Цвета и Верховный Магистериум, – пояснила Белая, явно не в восторге от того, что ей приходится соглашаться с Андроссом. – Причем только вместе, не поодиночке.

Каррис стиснула зубы. Андросс пытался чего-то добиться, и она не могла понять чего. Он тем временем продолжал:

– Мы работали вместе прежде, чем на нас свалились все эти испытания, и вполне сможем сделать это снова. Мы обязательно сделаем это снова! Тем не менее наши нужды, наша война и наши народы не могут ждать до Солнцедня, чтобы вновь прийти к единству. Пока мы не лишились всего, нам необходимо признать два болезненных, но несомненных факта: мой сын мертв и нам нужен промахос.

– Он не мертв, – вновь сказала Каррис.

– Дочь моя, то, что вы, вопреки всему, не оставляете надежды, говорит о вашей преданности и любви, однако благоразумие требует все-таки придерживаться правды. А правда состоит в том, что Гэвин...

– Жив! – прервал его голос от двери. – Он захвачен в плен илитийским пиратом по имени Пушкарь.

* * *

Все разговоры мгновенно прекратились. В проеме двери, закрывающейся за Кипом, который произнес эти слова, Каррис мельком увидела Марысю.

«Кип! Кип жив? И... Гэвин?» Сердце Каррис взмыло ввысь, она ощутила покалывание, пробежавшее по рукам до кончиков пальцев. Это была надежда – настоящая надежда, а не одно лишь упрямство.

За несколько недель, прошедших со времени сражения, Кип изменился. Начать с того, что ему, очевидно, пришлось поголодать, потому что теперь он выглядел просто плотным, а не толстым. Он выглядел как настоящий Гайл! Волевой подбородок, голубые, светящиеся умом глаза, окаймленные зеленым – что выдавало в нем цветомага, – широкие плечи, могучая грудь, большие, хотя и все еще не оформившиеся руки. Однако больше всего изменилась его манера держаться. В Кипе больше не было ничего легкомысленного, никакого сарказма, никаких шуточек – он был сосредоточен, спокоен и явно не испытывал волнения, находясь в обществе самых могущественных людей в мире.

– Итак, бастард вернулся! – хмыкнул Андросс.

– Хватит этих глупостей, дед, – отрезал Кип. – Мой отец раз и навсегда определил, кто я такой.

– Он...

– Поглядите на меня, дед, – перебил Кип. – Я – Гайл! Телом, кровью и волей. Попробуйте отрицать это!

«Если посмеете», – говорила вся его поза.

Их взгляды встретились, и воздух, казалось, зазвенел от напряжения. Никто не произносил ни слова. Даже кинжальная фраза Кипа прозвучала совсем не жалко, не по-мальчишески; он не сказал «я тоже Гайл». Он просто сказал: «Я – Гайл!» – как если бы в нем собралось все, что определяло принадлежность к этому семейству. Словно он был его кульминацией – что в какой-то мере было правдой, подумала Каррис. Он ведь был единственным наследником Гайлов.

«По крайней мере, единственным, о котором они знают. Где-то есть еще бастард Гайлов, о существовании которого им не известно. О котором они не должны узнать никогда». У Каррис болезненно сжался живот. Черные гвардейцы, стоявшие на страже у дверей, выглядели неуверенными – хотя Черные гвардейцы никогда не выглядят неуверенными.

Атмосфера в комнате изменилась. Сама не зная почему, Каррис видела, что Андросса удалось убедить. Теперь он выдерживал паузу исключительно для того, чтобы выиграть время – или, возможно, для собственного извращенного удовольствия, но Каррис думала, что первое более вероятно. Он не рассчитывал на возвращение Кипа и теперь перекладывал в уме карты, как всегда на три круга опережая всех остальных.

Наконец уголки его губ тронула улыбка. Он сделал небольшой жест, признавая поражение.

– Прошу, внук, поделись с нами своими новостями.

– Что вам рассказал Гринвуди о том, что произошло? Я имею в виду, на корабле? На вас ведь были темные очки, а там было темно.

«Что он делает? Какое ему дело до того, что говорит Гринвуди? Почему он предлагает прикрытие Андроссу, своему врагу?»

У Каррис снова стиснуло живот. Кип предлагал старому пауку какой-то выход, предлог, прикрытие... Прикрытие для чего?

«Андроссу Гайлу не требовалось бы прикрытие, если бы он не сделал ничего недозволенного... Так, значит, это он виноват в исчезновении Гэвина! Да проклянет его Орхолам!»

– Мне кажется, ты можешь рассказать нам правду и без повторения чужих рассказов, – отозвался Андросс, не принимая протянутой ему оливковой ветви.

Кип пожал плечами:

– У нас с Гринвуди вышла стычка. Я вышел на палубу вместе с отцом, которого вы вызвали к себе для разговора, а Гринвуди пытался мне помешать. Кажется, он решил, что мое присутствие для вас нежелательно. Он... Ваш раб стал меня удерживать, и я столкнул его со ступенек. Это было грубо с моей стороны, дед, и я прошу у вас прощения, мне не следовало так неосмотрительно обращаться с вашей собственностью. Видимо, сказалось напряжение после битвы... Как бы там ни было, он подбежал к нам, и тогда...

Кип заколебался. Глаза Гринвуди выглядели мертвыми. Раб не мог даже что-либо сказать в свое оправдание. Он понимал, что, попав между двумя Гайлами, как песчинка между жерновами, даже самый доверенный раб может быть в одно мгновение принесен в жертву, моментально размолот в муку, стоит лишь Андроссу решить, что такая жертва ему что-нибудь даст.

– ...он набросился на меня и толкнул на моего отца. Какое-то время мы все возились, пытаясь предотвратить его падение за борт. Тем не менее он все же упал в воду, и тогда я прыгнул за ним. Я знал, что Гринвуди не умеет плавать, так что, даже если бы он попытался спасти моего отца, это было бы бесполезно. Отец сам виноват в том, что отпустил своих гвардейцев, настоял, чтобы они отправлялись спать, иначе его тотчас бы спасли. А так вместо них его вытащил из воды я. Я попытался дать сигнал, зажег магический факел, но вместо вашего судна явились пираты – этот капитан Пушкарь. Он вознес к морю благодарственную молитву, а потом выбросил меня обратно за борт.

– Но ты точно видел, что мой сын был жив? – напряженно спросил Андросс, явно искренне не веря тому, что услышал.

– Да, сэр, я в этом уверен. Странно, что вы до сих пор не получили требования о выкупе. Пушкарь опознал в нем Призму, сэр.

Белая кивнула:

– Да, Гэвин уже как-то упоминал об этом пирате прежде. Говорил, что он весьма характерный персонаж, хотя у него порой не хватает рулевого на мостике, выражаясь фигурально.

– Гринвуди! – рявкнул Андросс, поворачиваясь в своем кресле. – Мне казалось, ты говорил, что, когда Призма упал в воду, он был без сознания?

Гринвуди распростерся на полу перед ним.

– Пощадите, владыка! Я... мне показалось, что он ударился головой, когда падал. Я был уверен, что к тому моменту, когда мальчишка прыгнул следом, он уже утонул. О господин, я прошу вашего прощения! Я покрыл позором вас и себя!

Молчание. Беззвучно тасуемые карты.

– Нет, – наконец отозвался Андросс. – Это мне должно быть стыдно. Я не должен был так легко отказываться от своего сына. В этом году мне пришлось потерять так много...

Он замолчал, словно не мог говорить из-за переполнявших его эмоций. Потом приложил руку к сердцу и сделал знак четверки и тройки.

– Хвала Орхоламу! – проговорил старик, кажется, вполне искренне. Возможно, он все же действительно по-своему любил Гэвина.

Сидящие за столом эхом повторили его слова. Однако прежде, чем кто-либо успел перехватить слово, Андросс поспешил продолжить:

– Мне не следовало верить слову раба в столь важном деле. Позже его будет ждать надлежащее наказание. Кип! Вот уже вторично ты спасаешь моего сына и приносишь мне весть о том, что он жив. Ты согрел сердце старика! Я постараюсь тебя как следует вознаградить.

– Он мой отец. Мне не требуется награда, – возразил Кип.

– Я настаиваю. После заседания приходи в мои покои. А пока что можешь идти, – сказал Андросс.

Остальные наблюдали, как Кип борется с собой: ему явно не хотелось уходить, но он не видел способа обойти прямое распоряжение. Спустя несколько мгновений он все же поклонился и вышел.

Каррис не сомневалась, что только что была свидетельницей подкупа, не знала только, кто здесь кого подкупил. Может быть, оба? «Какая наглость – проделать нечто подобное на виду у всего Спектра! И какое мастерство – суметь сделать это безнаказанно!»

Впрочем, если этот эпизод расстроил Андросса Гайла, тот ничем этого не показал.

– Ну что же, чудесные известия! Скорее всего, нам придется попотеть, чтобы вернуть моего сына прежде, чем это сделает кто-нибудь другой, но, думаю, мы сумеем преодолеть эти трудности.

* * *

Стоило Кипу выйти, как в дверях появилась Арис Под-красная, запыхавшаяся и с заметно выпирающим животом.

– О чем речь? – поинтересовалась она, проходя мимо Каррис к своему месту.

На этот раз она не притащила с собой младшего из своих отпрысков, но от нее ощутимо несло люксином и сексом. Каррис не была наивной девочкой: все знали, что зеленые, красные и больше всех под-красные обожают мешать секс с цветоизвлечением; это обостряет все ощущения и эмоции. Ей было наплевать, с кем спит Арис, однако приходить на заседание Спектра раскрасневшись и воняя... Прежде, когда она полностью владела своим даром, Арис никогда бы себе такого не позволила.

«Напряжение власти убивает нас всех».

Прежде Каррис считала, что Арис осталось по меньшей мере года два, но теперь она не была в этом так уверена. Подходя к концу своего жизненного пути, все под-красные становятся особенно ревнивыми к своей территории, еще более страстными и безжалостными в защите тех, кого любят. А также, разумеется, еще более похотливыми – хотя женщине, занимающей столь высокое положение, не следовало бы это показывать, по крайней мере на людях.

Андросс пристально взглянул на Арис и подчеркнуто проигнорировал ее вопрос.

– Но если Призму выкупим не мы, а Цветной Владыка, – заговорила Делара Оранжевая, – это будет окончательное поражение! Мы будем обездвижены морально. Пока его держат в заложниках, мы не сможем нападать, и тогда они...

– Нет, нет и нет, – перебил Андросс. – Неужели вы не понимаете значения «морских колесниц»?

Ответом ему были недоуменные взгляды. Андросс широко улыбнулся: он обожал моменты, когда его интеллектуальное превосходство вызывало подобную откровенную реакцию.

– Как долго сможет какой-то пират скрываться от нас? Как он будет с нами сражаться? Мы владычествуем над морями, просто люди об этом еще не знают!

– Но если мы обладаем превосходством на море, почему бы нам просто не напасть на Цветного Владыку? – спросила Делара.

– Потому что он на суше.

– Благодарю вас, я не полная дура! Я имею в виду – если мы можем делать на море что захотим, почему бы нам не высадиться в любом месте, которое покажется нам наиболее многообещающим? Например, где-нибудь в тылу врага...

– Вы хоть видели, как устроены «морские колесницы»? Тысяча извлекателей просто сгорят, пытаясь сдвинуть с места одно-единственное транспортное судно. Мы можем не пускать в море других, можем обшарить все моря в поисках моего сына, можем при помощи гренад и другого оружия топить пиратов, завербованных Цветным Владыкой. Но до тех пор, пока мы не восстановим собственную флотилию, наши войска смогут приблизиться к противнику только по суше.

– То есть в действительности «колесницы» ничего не меняют, – вставил Клитос Синий.

– Помимо того, что нас больше не смогут атаковать неожиданно, а сами мы будем доподлинно знать, где находится Цветной Владыка в любой момент, за несколько недель до того, как ему станет известно расположение нашей армии, – да, действительно, ничего существенного они не меняют, – отозвался Андросс, сочась презрением. – Сейчас, однако, важнее всего как можно скорее заполучить Гэвина. Разумеется, мы не можем гарантировать, что он достанется нам живым. Но тогда и никто другой его уже не получит.

«Вот и проявилась его змеиная натура». И хотя сказанное им было правдой, это не делало слова Андросса более утешительными. Белая могла бы сказать то же самое, но она прежде всего обратилась бы к эмоциональной стороне дела, к чувствам, возникающим при мысли о том, что они могли потерять Гэвина в результате несчастного случая или злобы какого-то пирата.

И тут все услышанное вдруг навалилось на Каррис. «Гэвин жив! Он жив!» Слезы облегчения сперва затуманили, а потом и вовсе заслонили ее зрение. Ей не хотелось плакать перед Андроссом, не хотелось показывать свою слабость перед всем Спектром, однако один всхлип все же сорвался с ее губ. Собравшиеся поглядели на нее, и Каррис пришлось наклонить голову и изо всех сил стиснуть веки, чтобы не дать себе расклеиться окончательно.

«Ты должна держать глаза открытыми! Ты же теперь шпионка, ты должна следить за всем, что происходит вокруг. Ты должна быть полезной».

«Жив...» В этом слове сосредоточилась вся надежда, свет, жизнь и благословение. Словно сам Орхолам протянул к ней руку сквозь сгущающуюся тьму.

Андросс Гайл в кои-то веки не стал подвергать Каррис публичной порке за ее слабость. Вместо этого он сказал:

– Я предлагаю разойтись. Нам всем нужно выслать своих разведчиков, написать письма, чтобы сообщить о новости своим сатрапам. Но прежде всего нам необходимо помолиться. Ибо без вмешательства Орхоламовой десницы наша ситуация была бы поистине ужасной! Вскоре мы соберемся снова, но на сегодня, как мне кажется, мы услышали и сказали достаточно. Верховная госпожа Пуллавр?

«Помолиться? Это действительно предложил Андросс Гайл? Как же он, должно быть, потрясен – ведь прежде он насмехался над верой при любой возможности!»

Белая сотворила знак четверки и тройки, и остальные члены Спектра повторили движение. Затем они положили руки на стол перед собой, ладонями вверх – восприимчивые, открытые свету, открытые правде.

– О святый Орхолам, Отец Света! – Белая произносила это имя, напирая на «х», как было принято в старину. – Праведный Отче, крепкая башня Калонны, Всемилосердный, Утешитель Попранных, Охранитель Сирот, Учитель Добрый, Избавитель, Неизменный Защитник, Спаситель, Воин Правды, Верховный Судия, Достойный Почестей, Могучий Спаситель, Ярчайшая Утренняя Звезда, Светильник в Нощи, Надежда Последних Племен, Неутомимый Исцелитель, Восстановитель Сломанного, Отец, Царь... и Бог!

Это последнее слово отозвалось в Каррис дрожью, даже несмотря на слезы. Так же как парийские мужчины покрывали головы в знак почтения, чтобы их земное великолепие не бросало вызов великолепию Орхолама, – подобно этому существовали такие обращения к Орхоламу, которые употреблялись крайне редко. Само имя «Орхолам» было не больше чем титулом, эвфемизмом для выражения величайшего почтения, утверждавшим Его абсолютное превосходство над языческими богами. Одним тем, что она избрала это маленькое слово с таким огромным спектром значений, Белая показывала, насколько отчаянной считает сложившуюся ситуацию.

– Бог, – выдохнула Белая.

В комнате воцарилась полнейшая тишина. Каррис показалось, будто она чувствует игру солнечного света на своем лице.

– Только Ты – единый Бог. Боже, спаси нас!

После столь долгого вступления Каррис ожидала от нее большего красноречия – каких-нибудь просьб, призывов... Слов. Однако в данном случае приветствие оказалось длиннее самого письма.

А потом она поняла, что именно в этом и заключалась цель Белой. Все их красноречие, все их внимание должно быть сосредоточено на Орхоламе. Он – воплощение красоты, величия и могущества. Их нужды и так Ему известны; Он знает, чем им можно помочь. Эта новая ересь угрожала не только земному порядку – она ставила под угрозу поклонение Орхоламу во всех Семи Сатрапиях, отвергала и отрицала Его Самого. Поэтому Белая всего лишь заверяла Его в своей преданности и просила помощи у своего властелина, как и подобает верному вассалу. В конце концов, что еще тут можно было сказать?

Словно в зеркале, это отражало мольбы о помощи, которых им следовало ожидать от кроволесцев в этих приграничных городках – и которые Спектр уже молчаливо согласился отвергнуть. «Вы должны погибнуть» – невысказанные, эти слова прозвучали даже без голосования. «Вы должны погибнуть, чтобы мы смогли достигнуть своих целей».

Каррис надеялась лишь на то, что Орхолам не окажется столь же черствым и практичным, внимая их просьбе.

Глава 21

Перед дверью тренировочного зала Призмы, глубоко под Башней Призмы, Тея замялась, глядя на сияющую синюю полоску, освещавшую пол. Она никогда прежде не видела в зале цветного света, даже не знала, что это возможно.

До нее донеслись характерные дробные звуки ударов: кто-то отрабатывал комбо на одном из манекенов. Как ни странно, этот воинственный звук несколько успокоил ее. Кто бы это ни был, он тренировался, а следовательно, не был врагом. Хотя Мертвый Шарп и двигался как человек, который часто упражняется, Тея почему-то не могла себе этого представить. Как будто он воплотил в себе лишь конечный результат, оставив всю подготовку за скобками.

Открыв дверь ключом, который дал ей Железный Кулак, Тея вошла внутрь как раз в тот момент, когда фигура командующего взорвалась действием. Его кулаки выхлестнули вперед, принявшись обрабатывать тяжелый потрепанный кожаный мешок, наполненный опилками: удар в живот, в подбородок, по почкам и снова вверх и вниз, с неуловимой стремительностью. Потом он отпрыгнул вбок и без перерыва перешел к полосе препятствий, на бегу вытаскивая два тренировочных меча.

Умение передвигаться даже с одним мечом в руке или за поясом входило в гвардейское обучение, однако Тея с ее курсом еще даже не приступили к этой части. Тем не менее во время своего краткого участия в сражении при Руском Носу она очень быстро обнаружила, что пытаться бежать и драться, имея при себе меч, пусть даже в ножнах, – весьма непростая задача. Выступы, вдоль которых твое тело, казалось бы, должно без труда проскользнуть, внезапно цепляют тебя за бедро, сбивают с шага. Нести обнаженный меч еще хуже, поскольку тогда за ним приходится постоянно следить: если твой клинок зацепится за дверной косяк, а ты продолжишь движение на него... хорошего будет мало.

Поэтому наблюдение за тем, как Железный Кулак преодолевает полосу препятствий с двумя длинными мечами, само по себе могло многому научить. Командующий был без рубашки, на нем были только черные штаны в обтяжку и ботинки на подошве из вываренной древесной смолы, какие выдавались старшим Черным гвардейцам – с хорошим сцеплением и почти бесшумные. Видеть, как его тело взрывается движением из полной неподвижности, было все равно что наблюдать за прыгающим львом: перекат мускулов, блеск влажной кожи – и вот он уже в другом месте, набрав полную скорость за какие-то четыре шага.

Вот он перескочил через преграду выше уровня Теиной груди, потом устремился прямиком к стенке, в которой имелась лишь круглая дыра поперечником в шаг, и прыгнул – нырнул в дыру, выставив мечи перед собой; его плечи едва прошли в узкое отверстие, однако он даже не задел краев. Перекатившись, он тотчас вспрыгнул на ноги, взметнув клинки над головой.

Почти не потеряв скорости, он тут же бросился к другой стенке и взбежал по ней вверх. Инерция движения как бы прижимала его к стене, целиком сосредоточенная в ногах, руки с мечами были прижаты к груди, поясница выгнута. Он спрыгнул на другую сторону, извернувшись в воздухе, и клинки, сверкнув, поразили стоявшие с обеих сторон манекены – каждый из них находился в коробке в десяти стопах над землей и был полностью защищен вплоть до шеи.

Тем не менее после взмаха слева направо обоими клинками Железный Кулак был вынужден приземлиться на бок. Он перекувырнулся, смягчая падение, и тут же вскочил на ноги. Вид у него был раздраженный. Тея поняла, в чем заключалась проблема: потеряв скорость, командующий лишился возможности перепрыгнуть расщелину, которая была следующим препятствием. По меньшей мере ему пришлось бы отступить назад для разбега, потеряв драгоценное время.

Командующий, разумеется, увидел Тею, но также понял, что у нее нет ничего срочного, поэтому не стал с ней заговаривать. Он вернулся к начальной позиции, чтобы повторить все заново.

На этот раз, взбегая, он шлепнул об стену обоими клинками, окутанными синим люксином, отпустил их, быстро поменял руки и вновь схватил мечи, держа уже крест-накрест. Потом спрыгнул прямо вперед, рубанул по манекенам в обе стороны – и приземлился на ноги. Не потеряв скорости, кинулся к расщелине и легко перескочил ее, оттолкнувшись от платформы, слишком маленькой, чтобы на нее можно было встать, а затем, еще ускорившись, перепрыгнул на веревку, свисавшую над второй расщелиной.

При этом маневре он выронил один меч. Тем не менее, спрыгнув на землю, командующий рассмеялся:

– Личная полоса препятствий Призмы! Он-то, конечно, каждый раз бессовестно жульничает, применяет люксин. Перед отъездом он бросил мне вызов – предложил побить его результат. И кажется, мне это удалось, хотя и с трудом!

Когда Железный Кулак подошел ближе, Тея внезапно снова ощутила, какой он огромный и мускулистый. Взгляд, брошенный ею на его обнаженную, покрытую шрамами грудь, по-видимому, напомнил командующему о том, что он не вполне одет. Как ни странно, это вызвало у него смущение – видимо, старые парийские представления о приличиях не были полностью побеждены даже множеством лет, проведенных в Черной гвардии. Он поспешно схватил свою тунику и натянул ее.

– Пришла потренироваться? – спросил он Тею. – Я могу показать тебе новые упражнения.

Тея молча смотрела на него, почему-то не находя слов. У нее мелькнула мысль рассказать ему обо всем – но Мертвый Шарп мог находиться рядом, в этом же помещении.

– Я вижу, ты подала свои документы? – спросил он, заметив у нее стержни с монетами.

– Э-э... Да.

– Будешь увольняться?

– А разве можно? – спросила Тея. Это по-прежнему казалось немыслимым.

– Если ты вернешь Черной гвардии деньги, то будешь свободна. После этого ты сможешь зарабатывать как наемница, если останешься в гвардии и уволишься только непосредственно перед принесением присяги. Однако кое-кто в такой ситуации увольняется сразу. Для того, кто вырос рабом, запах свободы порой оказывается слишком сладок, чтобы откладывать даже на день. Но есть и такие, кто об этом только говорит. Я знавал гвардейцев, которые по пятнадцать лет собирались выкупить свой патент и отправиться путешествовать – и это уже после принесения присяги, заметь! Вон, Трегу оставался всего год до отставки, и то он говорил о том, не выкупить ли ему свой патент... – Улыбка командующего погасла. – Но он не вернулся из Гарристона.

– Я хочу быть гвардейкой больше чего бы то ни было в жизни, но...

Тея осеклась, не в силах продолжать. Железный Кулак ничего не говорил, просто стоял и ждал, сложив могучие руки на груди. Его молчание, впрочем, было терпеливым, а не требовательным. «Вот человек, настолько занятый, что редко спит больше пяти часов в сутки, однако когда он нужен своим гвардейцам – даже «нулям», – он умеет быть рядом и не торопиться...» Тея никогда по-настоящему не замечала, насколько щедро он тратит свое драгоценное время. Лишь теперь, когда это случилось с ней самой, она осознала, как часто ей доводилось видеть это прежде, и добавила это к длинному списку вещей, которыми она восхищалась в командующем. И тем не менее...

«Я не рабыня. Я больше не рабыня! И я не дам сделать себя жертвой. Я не собираюсь сидеть и смотреть, как это происходит, пусть даже действие будет стоить мне жизни!»

– Меня шантажируют, – сказала Тея.

– Что у них на тебя есть?

Она была настолько захвачена врасплох полным отсутствием удивления с его стороны, что ответила просто:

– Воровство.

– Как это случилось?

– Меня много лет обучали на карманницу. Мне не дали другого выбора, вы понимаете? У меня была хозяйка. Я могу видеть в парилле, где спрятаны монеты или футляры для свитков и тому подобное. В половине случаев мои кражи были учебными, я крала не у настоящих людей, а у агентов, работавших на Аглаю Крассос, – как я недавно узнала, она-то и была все это время моей настоящей госпожой. Но только сегодня я поняла, что эти люди действовали еще более умно, чем я могла ожидать.

– Угу.

Лицо командующего было спокойным, как озерная гладь на рассвете, он ничем не давал понять, о чем думает. Тем не менее, опасаясь, что из этой глади может вырваться какое-нибудь чудовище, Тея поспешила продолжить:

– Они не сомневались, что я поступлю в Черную гвардию, и понимали, что, когда я окажусь на свободе, у них не будет возможности на меня влиять. Поэтому все, что мне поручали красть, было узнаваемым. И наверняка все эти вещи лежат где-нибудь в таком месте, которое можно будет связать со мной.

– Так вот почему ты знала, как изменить свою внешность тогда, на Руском Носу, – задумчиво сказал Железный Кулак. – И хорошо у тебя получается?

– В смысле, воровать? – Тея не ожидала, что это будет первым его вопросом. – По крайней мере лучше, чем драться.

Честно говоря, этот факт не вызывал у нее восторга.

– А что, если я скажу тебе, что тоже работаю на Аглаю Крассос? – спросил командующий.

У Теи упало сердце. В поисках пути к спасению она метнула взгляд на дверь. Командующий невозмутимо сделал шаг, загородив ей выход.

– Нет... – шепнула она, почти умоляюще. – Нет, пожалуйста...

Спасения не было. Она не могла победить Железного Кулака в поединке. Было бы безумием даже думать об этом! Но какие у нее еще возможности? Просто сдаться?

Ее единственной надеждой был парилл, но и эта надежда была слабой. Во время сражения при Руском Носу ей удалось при помощи парилла сделать что-то такое, от чего всем присутствующим померещилось, будто они сгорают заживо – хотя на самом деле никакого вреда она им не причинила. Если бы только вспомнить, как у нее это получилось... может быть, этого бы хватило?

– Расслабься, – сказал Железный Кулак. – Ни на кого я не работаю. Просто странно, что такая мысль не пришла тебе в голову. Обычно те, кого шантажируют, видят угрозу повсюду.

Она с облегчением выдохнула.

– Понимаете, сэр, я настолько увязла в собственных проблемах, что не могу себе даже представить, в какой ужас превратилась бы моя жизнь, если бы эта женщина добралась еще и до вас.

– Ты можешь дать мне описание этих предметов?

– Да, сэр.

– В письменном виде?

– Да, сэр.

– Сделай это. Я беру это на себя. Если только...

– Да, сэр?

– Если только это действительно все. Ты понимаешь?

Все? Признаться в краже нескольких безделушек – это одно, но как насчет подозрительной близости к убийству? Кто ей поверит? Какая версия убедительнее – что попытка обокрасть очередного клиента оказалась неудачной и Тея в панике пырнула его ножом или что она столкнулась с могущественной подпольной организацией наемных убийц-невидимок?

И пусть даже ей поверят – Мертвый Шарп найдет способ об этом узнать. Однажды Тея проснется, и он снова будет в ее комнате. Зная, что она его предала. Одна мысль об этом вызывала у нее слабость в коленях.

– Так это действительно все? – снова спросил командующий.

– Так точно, сэр, – ответила Тея.

– В таком случае пойдем, нам нужно поговорить с Белой.

«С Белой?! О нет! Нет, нет, нет!»

Даже у лучших лжецов бывают несчастливые дни, но Тея не могла поверить, что сегодня именно такой день.

Глава 22

Нынешняя жизнь Гэвина была размерена с такой идеальной регулярностью, что время потеряло свое значение. Каждый день протекал в одном и том же ритме. Весло на себя – поворот – весло от себя – поворот – весло на себя... Вверх – вниз – вверх – вниз...

Такими же кругами, казалось, был расчерчен и его день: работа, отдых и переход от одного к другому. Все ненужное, излишнее ежесекундно отбрасывалось. Вдохнуть, выдохнуть, постараться сделать так, чтобы это было как можно более безболезненно. Проснуться, заснуть, не терять времени между пробуждением и сном. Встать до рассвета, съесть жидкую кашу, далее такая же каша на обед, порой с ломтиком какого-нибудь фрукта для защиты от цинги. По вечерам обычно давали бобы, иногда с мясом, если гребцы вели себя особенно хорошо. Раз в неделю корабль бросал якорь в каком-нибудь порту. Впрочем, они подходили к берегу и в промежутках, чтобы набрать питьевой воды и дать матросам возможность поохотиться. Тем не менее большинство дней проходило в тумане, где все шло по кругу: бег крови в жилах, удары бича... Бич падает, бьет – поднимается – на мгновение замирает в воздухе – снова бьет...

Встать до рассвета, съесть кашу. Если повезет, пробиться к поганому ведру. Потом гребля. Снова каша. Потом – если повезет – мытье в лохани с водой.

Лига за лигой оставались за кормой. Темп их гре́бли представлял собой идеальный баланс между скоростью и напряжением сил. Если случалась какая-нибудь неожиданность – или если они сами были такой неожиданностью, приключавшейся с кем-либо другим, – рабам приходилось выкладываться по полной, чтобы избежать неумолимого рока или привести его в исполнение. Однако это вовсе не означало, что обычно они гребли медленно. Только не с этой командой, не с этим капитаном и не с этим трижды проклятым надсмотрщиком, Леонусом.

Ритм гребли был размеренным и оставался таким же, когда на них налетали шторма. Легкое ангарское суденышко, словно пробка, прыгало по гребням волн; потоки воды смывали блевотину с палубы рядом с заскорузлыми ногами гребцов. Даже когда погода портилась настолько, что все остальные корабли оставались в порту на зимовку, их судно не замедляло хода. Это были люди, прошедшие через Врата Вечной ночи, – обычный шторм был для них пустяком, безделицей, не стоящей ничего, кроме презрения.

Во сне Гэвин слышал барабаны. Он лежал под скамейкой, и его дыхание отмеряло те же самые интервалы, что и при гребле. Его ладони заживали, на них нарастали новые мозоли, которые вновь лопались и начинали кровоточить. Каждое утро приносило новые страдания.

Леонус был идиотом. Однако рабы знали свое дело, и даже его идиотское управление не слишком сильно мешало им работать.

Они поднялись до рассвета. Ели кашу; рабы втирали мазь в свои больные колени, спины и руки, отдаляя тот день, когда они не смогут больше грести. Сегодня Леонус задушил одного гребца, чьи напарники после очередной перебранки не выдержали и пожаловались на него: этот человек не выполнял свою работу уже несколько недель, может быть, даже месяцев. Одно слово – и его прикончили у них на глазах. Гэвин предположил, что это было сделано в качестве предупреждения для остальных. Обычно в таких случаях нарушителя избивали бичом, чтобы убедиться, что он не симулирует слабость, после чего в следующем же порту продавали за бесценок на какое-нибудь другое судно, находящееся в достаточно бедственном положении, чтобы им мог пригодиться старый и обессилевший раб. Те, кого не покупали, становились попрошайками, и лишь немногих счастливчиков забирали люксиаты в свои дома призрения.

Гэвин не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он попал на корабль. Не знал, где они находятся. За это время они захватили пять кораблей и несколько раз поворачивали обратно, то ли охотясь, то ли позволяя Монгальту Шельсу их догнать. Сейчас они могли быть у берегов Парии или Илиты, а может, и Аташа – Гэвин не имел никакого представления. У него отросла борода. Волосы ему, как и другим гребцам, обрезали бритвой покороче, чтобы те не цеплялись за что попало. Пиратскую стрижку было трудно назвать красивой, но по крайней мере у ангарцев – о чудо! – совсем не было вшей. Считая себя людьми культурными, они следили за чистотой.

* * *

Однажды ночью, после особенно удачной недели, когда они захватили две богатые галеры, Пушкарь решил наградить рабов. Им выдали по двойной порции крепкого и позволили подняться ночью на палубу – правда, в кандалах и маленькими группами.

Гэвин был прикован в паре с Орхоламом. Они сидели на палубе, согреваясь вином. Им доводилось пробовать его так редко, что сейчас, на голодный желудок, хмель охватил их практически моментально.

Гэвин лениво смотрел на звезды, пытаясь по рисунку созвездий вычислить, где они находятся. Невдалеке от рутгарского побережья?

– Знаешь, почему меня называют Орхоламом? – спросил его старый раб.

– Потому что ты добрый, но пользы от тебя не больно-то много, – с улыбкой ответил Гэвин.

Лицо Орхолама, однако, осталось серьезным.

– Прошу тебя, молодой Гайл, не богохульствуй. Хотя бы не при мне и не сегодня.

Он помолчал.

– Я был пророком Элелиона в маленькой деревушке на парийском побережье, между самыми Вратами Вечной ночи. Разумеется, мы жили сами по себе. Мимо нас не ходили корабли, всю торговлю приходилось вести через горные проходы. Даже те имена, которыми мы называли Орхолама, звучали чуждо для ушей других парийцев.

Когда я был еще подростком, на нас напал ангарский корабль, которому каким-то образом удалось пробиться через восточные Врата. Деревню сожгли, мою мать убили у меня на глазах, с отцом покончили таким позорным образом, что язык не повернется рассказать об этом. Моих младших братьев и сестер либо угнали в рабство, либо убили – я до сих пор не знаю их судьбы. Мне удалось сбежать. Была зима. Ночь мне удалось пережить внутри туши одного из наших быков, которых они зарезали для забавы. Они даже не взяли с собой мясо! Молодые ребята, веселые, все время смеялись...

В нашей деревне я состоял на должности пророка, а моим наставником был Демистокл. Это имя тебе не знакомо? Что ж, тогда постараюсь вкратце рассказать. Орхолам начал говорить со мной, когда я был еще ребенком. Под руководством Демистокла я научился различать, когда я слышу голос Высочайшего, а когда голос моих собственных желаний. Но я стал самоуверен. Я призывал чудеса – и они случались! Ты думаешь, ваша хроматургия такое уж чудо? Ха! Это просто наука, не больше. Складывание кирпичиков. Моя же сила была силой Самого Орхолама, низвергающейся с небес! Все равно что сравнивать молнию со свечкой. И тем не менее – это я должен признать – вашим извлекателям предоставляют гораздо больше свободы. Вы так много делаете сами... Для нас же, будь ты извлекатель или пророк, закон один: Орхолам дает и Орхолам забирает. Мы зовем его Владыкой Света, но забываем о том, что Он – поистине властелин всего!

«Проповедь! Да еще из уст человека по имени Орхолам. Как раз то, чего мне не хватало!» Но, по крайней мере, это было что-то новое, а доброе вино, шумевшее в голове, позволяло смириться даже с религией.

– Однажды, ровно через год после того дня, когда я потерял всех своих любимых, Высочайший повелел мне исцелить одну ангарскую вдову. Прокаженную. В своем жестокосердии, в высокомерии своем я отказался это сделать. На следующее утро Элелион сказал, что я должен отправиться к ангарцам проповедовать. Вместо этого я бежал. Не потому, что боялся погибнуть во Вратах Вечной ночи, – а потому что знал, что не погибну. Я знал, что Он милосерден. Я боялся, что, если я скажу им покаяться, они повинуются, а я вовсе не хотел для них милости! Я хотел, чтобы они горели в вечном огне! Мужчины, женщины и дети, евнухи, слуги и рабы, чужестранцы, посетившие их берега, последний нищий и король, солдат и торговец – я желал пламени для них всех!

Черты старого раба исказила свирепая гримаса, которую Гэвину уже доводилось видеть прежде, хотя и не на этом лице, обычно столь добром. Эти морщины были выжжены страстной жаждой мести. Тем не менее вскоре ее сменило выражение скорби, более глубокой, чем была в его словах:

– Я желал, чтобы самое имя Ангара было испепелено и исчезло из памяти... На следующий день я бежал так далеко, как только мог. В конце концов в устье Великой реки меня захватили в плен речные пираты. Меня продавали и перепродавали, пока, наконец, после долгих странствий через многие земли я не попал к ангарцам. Как будто могло быть иначе! Я прослужил у них пятнадцать лет, из которых десять провел в ненависти. Я всегда был нерадивым учеником, но Орхолам терпелив... Элелион не говорил со мной много лет, но в тот день, когда мы выловили тебя из моря, Он заговорил вновь. И потом еще раз, прошлой ночью. Он сказал мне, что ты готов. Не слушать – для этого время еще не пришло, – но говорить.

– Говорить? – переспросил Гэвин. – Не каждый день встречаешь пророка, который приходит к людям, чтобы их выслушать!

Он поглядел на звездный полог над их головами, восхищаясь его черно-белым великолепием. «Должно быть, мы где-нибудь напротив Мелоса, если я правильно помню звездные карты...» А он, конечно же, помнил их в совершенстве – хорошая память была его проклятием.

– Мне нечего тебе сказать.

Очень тихо, очень мягко Орхолам отозвался:

– Он предупредил, что ты будешь богохульствовать. И что прежде всего необходимо, чтобы ты проткнул гнойник и дал яду вытечь наружу.

– Если Он заранее знает, что именно я собираюсь сказать, почему бы нам просто не предположить, что все уже сказано? – отозвался Гэвин.

Он хотел произнести это сухим тоном, но в его голосе прозвучала горечь.

– Дело не в том, чтобы Он это услышал. Дело в том, чтобы ты это сказал.

Гэвин отвернулся.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Лжешь.

– Да как ты смеешь? – взвился Гэвин. – Ты хоть знаешь...

Орхолам бросил взгляд на матросов, которые в свою очередь поглядели на них, привлеченные громким возгласом Гэвина. Однако у них явно не было желания прерывать собственный разговор, по крайней мере до тех пор, пока перебранка рабов не перерастет в драку.

– Знаю ли я, кто ты такой? – спросил старый раб. – Хе-хе! Понимаешь, вот поэтому, в частности, мне так нравилось быть пророком. Быть пророком – означает быть рабом Высочайшего. Ты раб – но твой господин занимает настолько высокое положение, что это дает тебе власть говорить одинаково и с сатрапом, и с солдатом, и со слугой, и с рабом. Я считал, что это делает меня такой же важной фигурой, как какой-нибудь сатрап. На самом же деле это значит просто, что перед Ним мы все одинаково малы – муравьи и мухи под взглядом гиганта, спорящие между собой, кто важнее.

– Вот это больше похоже на слова, какие ожидаешь услышать от пророка!

Орхолам уязвленно замолчал, но затем отозвался:

– Мне странно видеть, о развалина человека, что ты, бывший ответом на столь многие молитвы, не молишься сам – даже теперь, когда ты угодил в ловушку и ожидаешь смерти. Мне было даровано пятнадцать лет, чтобы перерасти свой гнев на судьбу. У тебя нет такой роскоши.

– Гнев на судьбу? Что за глупость! И не меньшая глупость называть роскошью пятнадцать лет рабства. Я был Призмой. Разве Призма может роптать на что бы то ни было?

– Лучше быть откровенно неблагодарным, чем лгать об этом, оставаясь все столь же неблагодарным.

– Назови меня лжецом еще раз, и ты проглотишь свои зубы!

– Позволь мне сказать тебе кое-что, о раб Призма. Когда Орхолам требует от тебя покорности, ты можешь покориться сразу – и это будет легко; ты можешь покориться позже – и это будет трудно. Или ты можешь не покориться никогда, и тогда ты будешь стерт в порошок.

– Потому что Он жесток и любит наказывать.

– Потому что Он – Царь. И чем дольше ты идешь в неверном направлении, тем дальше тебе придется возвращаться к тому месту, где тебе надлежит быть.

– Какой он там царь! Его вообще не существует. Орхолам – это просто удобная сказочка, свечка, которую мы зажигаем, чтобы рассеять тьму собственных страхов. Ничто – вот единственное, что действительно существует! Проклинать его так же бесполезно, как и возносить ему молитвы. Мы подобны человеку, который, споткнувшись, обвиняет камень за то, что тот схватил его за ногу.

– Почему же тогда ты так боишься вновь заговорить с Ним?

– Сперва ты называешь меня лжецом, а теперь еще и трусом?

– Тебе нужно, чтобы рядом с тобой было больше честных людей. Или более чутких. Орхоламу ведомо, что, невзирая на все зеркала, которые Он тебе послал, ты до сих пор так и не можешь увидеть себя. Поэтому Он отобрал у тебя зрение. Может быть, это обострит другие твои чувства?

– Убирайся в ад, – сказал Гэвин.

Тем не менее внутри него вновь зашевелился этот удушающий, сковывающий грудь страх. «Разоблачен! Откуда старик знает, что я не могу видеть?»

«...Ах да, ну конечно. Если бы я мог извлекать, то не торчал бы на этой галере». То, что старый раб знал о его цветовой слепоте, вовсе не было каким-то сверхъестественным прозрением – это была обычная дедукция.

– В ад? – рассмеялся Орхолам. – Ну уж нет, меня ожидает кое-что получше! Ибо я в конце концов преклонил колена. Эти люди, наши превосходные хозяева, имеют власть только над моим телом. Для меня свобода – всего лишь вопрос времени. Эти кандалы не смогут меня удержать! Если я попрошу Орхолама снять их с меня, они тотчас спадут с моих запястий!

– Докажи, – насмешливо отозвался Гэвин.

По лицу пророка пробежала раздраженная гримаса.

– Да, наверное, это справедливо – что ты искушаешь меня как раз тем, из-за чего я попал сюда. Но нет. Я не стану злоупотреблять доверенной мне силой. Меня поместили сюда ради меня самого, но также и ради тебя, Призма.

– Угу, – отозвался Гэвин.

– Орхолам не совершает ошибок, о ты, живущий хитростью! Ты стал Призмой по Его воле. Это была не случайность. Есть вещи, которые способен сделать только ты.

– Больше не способен, – хмуро сказал Гэвин.

Туча, собравшаяся у горизонта, озарилась изнутри вспышкой молнии.

Уж лучше бы он никогда не рождался! По крайней мере, лучше бы ему не рождаться Призмой. Если бы только он не начал расщеплять свет, если бы не оказался полихромом полного спектра, если бы не рассказал о своем полихроматизме Гэвину, надеясь заделать трещину, нежданно-негаданно возникшую между ними после того, как Гэвина забрали из дома и титуловали избранным Призмой... все могло бы быть хорошо! Но его старший брат воспринял дар Дазена как предательство. Как если бы Дазен отобрал у него единственную вещь, которая делала его особенным.

Потому-то настоящий Гэвин и выдал, что его младший брат собирается сбежать с Каррис.

Сидя на качающейся палубе галеры, фальшивый Гэвин до дна осушил свою кружку с вином. До этого момента он не осознавал, что тогда произошло. Годами он думал, что это Каррис не выдержала напряжения. Винил ее служанку. Винил себя за то, что плохо все спланировал, думал, что, должно быть, сам в чем-то проговорился.

На самом же деле старший брат узнал его тайну и, движимый местью, выдал братьям Каррис план побега. И уже после этого те угрозами вынудили служанку Каррис рассказать им все. Этим и объяснялось виноватое выражение, которое он увидел той ночью на ее лице, – женщина действительно была виновата, но не в том, что предала его, а лишь в том, что оказалась слишком слаба, чтобы противостоять запугиваниям. Такого давления на ее месте не выдержал бы никто.

Этот взгляд, это частичное признание вины в том, чего она не совершала, стали причиной того, что Дазен оставил ее по ту сторону запертой двери, обрекая мучительной смерти в пламени – а вместе с ней, как оказалось, и всех остальных. Минутное замешательство ни в чем не повинной женщины повлекло за собой гибель всех этих людей. А виноват был Дазен. Это был его грех – влюбиться в Каррис, его мелкое предательство – сбежать с женщиной, которую его брат желал, но не любил. И это привело Гэвина к его огромному предательству. Гэвинов грех и Дазенова дикая жажда возмездия – кислота, разъевшая его душу. С тех пор каждый из братьев стремился отомстить другому, и мщение громоздилось на мщение до тех пор, пока это пламя не объяло все сатрапии.

– Твой отец избрал на пост Призмы Гэвина, но Орхолам избрал тебя. Разве тебе это ни о чем не говорит? – спросил старый раб.

На мгновение у Гэвина пресеклось дыхание, когда он понял, какое имя назвал Орхолам. Однако он тут же вспомнил, что сам, потрясенный своим пленением, в минуту слепого идиотизма открыл Пушкарю, что на самом деле он Дазен. Опять-таки никаких пророчеств. Орхолам сидел рядом на той же скамье – он попросту слышал их разговор!

Но если слышал он, то кто еще мог услышать?

Гэвин усмехнулся. «Пожалуй, это далеко не первое в списке вещей, о которых мне следует волноваться, а? Проклятие, Каррис! У меня ушло пятнадцать лет на то, чтобы собраться с духом и рассказать тебе о том, кто я есть на самом деле, – и вот спустя несколько часов я объявляю об этом целой команде пиратского корабля!»

– Мой отец избрал его, потому что он был старшим, – возразил он.

– Ты хочешь сказать, что твой отец, потомок Железной Атейи Гайл, пошел на поводу у традиции первородства? Которой в вашей семье почти не придерживались? Твой отец, который сам был младшим братом?

– Он избрал его, потому что увидел в нем сильную волю.

– А у его второго сына, очевидно, ничего подобного не наблюдалось, – отозвался Орхолам насмешливо, но мягко. – Твой отец увидел в тебе нечто, заставившее его тебя отвергнуть. И это то самое, из-за чего тебя избрал Орхолам.

– И что же это?

Орхолам улыбнулся:

– Рано или поздно ты сам сообразишь.

– Ну, это уже просто наглость, тебе не кажется? Ты сидишь тут со мной, пьешь вино и рассказываешь мне, какой я ужасный человек, потом оскорбляешь моего брата и отца, и все это еще и с улыбочкой! Что за дерьмо!

Орхолам с грустью пожал плечами:

– Вот поэтому в мире так мало пророков: мы часто не доживаем свой срок. Истина оскорбительна для тех, кто любит жить в темноте.

Он взглянул в сторону матросов на палубе – те по-прежнему были погружены в громкий пьяный разговор. Кое-кто уже валялся без памяти.

– Кажется, про нас забыли.

Старый раб протянул руку и взял у Гэвина его жестяную кружку. Немного выждал, поглядывая на пиратов, потом небрежно привстал на колени и запустил обе кружки в глубину бочонка, добывая дополнительные порции спиртного. Он протянул Гэвину его долю, после чего плюхнулся обратно на палубу.

«Что ж, по крайней мере, какая-то компенсация: дармовая выпивка».

– Видать, и от пророка может быть польза, – сказал Гэвин, чокаясь с безумцем кружками и делая большой глоток.

– Хочешь, я сделаю так, чтобы эта гроза пришла сюда со всеми своими молниями и огнем? – спросил Орхолам.

– Ты вроде бы не хотел злоупотреблять своей силой.

– Ах да. Я забыл. – Старый раб отхлебнул из кружки. – Похоже, она все равно идет в нашу сторону.

* * *

На носу корабля пьяный Пушкарь предлагал всем делать ставки на то, какие цели он может поразить. Желающих ставить против него не нашлось, и тогда он разразился проклятиями, ругая своих людей за трусость. Его ругательства звучали вполне беззлобно; тем не менее он только что вышиб пулей жестяную кружку от самых губ одного из пиратов, уже изготовившегося выпить. Причем стрелял он из мушкета одной рукой, в то время как вторая горделиво помахивала его мужским достоинством, испускавшим в морские волны могучую струю широкими восьмерками.

– Неужели на море все безумны? – спросил Гэвин.

– Небольшое помешательство помогает не спятить окончательно, – заметил Орхолам. – Взять хоть вот этого, который проклинает Азуру. Он рано женился. Девушку звали Азурой. Когда они узнали, что так же звали древнюю языческую богиню моря, оба решили, что это забавное совпадение. Две вещи, которые он любил больше всего на свете, оказались одним – так они шутили... Девчонка покончила самоубийством, когда он был в море. Утопилась. Пушкарь винил себя. На самом деле вина была не его – в двадцать лет безумие часто выходит наружу... Потом злые люди нашептали ему, что Азура якобы узнала о том, что он ей изменял.

Гэвин тихо выругался.

– Откуда тебе все это известно?

– Мне сказал Орхолам.

Гэвин молча посмотрел на него.

– Шучу, шучу. Если ты будешь околачиваться на кораблях столько же, сколько я, тоже наберешься самых разных сплетен. Конкретно эту историю я услышал от человека, который знал Пушкаря еще до того, как тот начал зваться Пушкарем. Правда, не упомню его настоящего имени – в то время оно меня не особенно интересовало... Слушай, ты ведь сновидец, верно?

– Время от времени мне снятся сны, – безразлично отозвался Гэвин. – Как и всем остальным.

Тем не менее его живот болезненно сжался. Уж лучше бы этот пророк сидел молча и мило улыбался!

– Я говорю о сновидениях силы. Таких, когда ты от страха готов выпрыгнуть из постели. А потом просыпаешься в панике и не можешь вздохнуть из-за тесноты в груди, весь мокрый от пота. Бывает такое?

«Еще бы!»

Гэвин неопределенно пожал плечами.

– У тебя будет такое сновидение – сегодня или завтра, не могу сказать точно, но скоро. Запомни его. Постарайся не потерять.

– Ты не можешь заставить меня видеть сны! – возмутился Гэвин.

– Я не могу, а Орхолам может. Мы с Ним раньше играли в такую игру: я объявлял людям, что Он сделает что-нибудь, по моим представлениям совпадавшее с Его волей, и тогда Он вроде как был обязан это сделать, иначе бы это был Его прокол, а не мой.

– Отличная игра...

– Это только половина. Каждый раз, когда я это проделывал, Он давал мне что-то такое, что я считал невыполнимым, что-то такое, чего я боялся или на что мне не хватало умения. Как правило, это были совсем простые вещи, но на тот момент для меня они были сложными. Например, он скажет: «Пойди к той женщине и скажи ей, что муж ее любит». И я чувствую себя идиотом, каким-то сумасшедшим – как можно подойти к незнакомой женщине и сказать ей что-либо подобное? Тем не менее я собираюсь с духом и делаю это; и эта девчонка, тростиночка, смотрит на меня так, словно я вмазал ей кувалдой между глаз, и разражается слезами. Не знаю, чем у них там закончилось, но через год я как-то встретил их вместе – оба сияли, как начищенная монета, и она держала на руках малыша. Наши взгляды встретились, и она мне подмигнула! Потом задания стали труднее. «Иди к губернатору и скажи ему, что если он еще хоть раз дотронется до жены своего брата, то через месяц будет мертв»... Такое задание не прибавило мне популярности! Губернатор-то, впрочем, принял все как должно, слова мне не сказал. А вот жена его брата – та пыталась меня убить.

Грозовая туча приближалась, сыпля молниями. Пираты наконец обратили на нее внимание.

– Поднимай якорь! – пьяно выкрикнул Пушкарь. – Будите рабов! Мы пойдем наперегонки с грозой!

Один из пиратов заметил Гэвина с Орхоламом, прикованных цепью к мачте, и подошел, чтобы тычками препроводить их вниз, к их скамье. Последним, кого увидел Гэвин, прежде чем его столкнули в трюм, был Пушкарь, который стоял на планшире, одной рукой придерживаясь за ванты, а другой размахивая мечом-мушкетом. С треском вспыхнула молния, озарив его фигуру.

– Азура! – заорал Пушкарь. Его щеки были мокры от слез, или, может быть, это был просто дождь. – Азура, позорная ты сука! Попробуй убей меня, если сможешь! Плевать я на тебя хотел! Вызываю тебя...

Раскат грома поглотил остальные его слова.

Глава 23

– Сэр? Кажется, вы не удивлены? – сказала Тея командующему. – Вы... вы что же, знали?

– Как, по-твоему, курсант, я похож на младенца в лесной чаще?

– Прошу прощения?

– В Черную гвардию попадают только лучшие из лучших. Все благородные дома пытаются так или иначе подцепить наших учащихся на крючок. И зачастую им это удается, так что нам со своей стороны приходится тоже обзавестись смекалкой.

– То есть вы знали?

– Ступай за мной, – велел Железный Кулак.

Он аккуратно надел свою гхотру, и они вместе вошли в лифт.

– Когда я посмотрю на тебя, спроси, хочу ли я, чтобы ты осталась возле караульных, – велел он.

Командующий установил противовесы, и лифт взмыл к самой вершине башни, где их приветствовали караульные гвардейцы.

– Белая у себя? – спросил командующий.

– Так точно, сэр, – ответила Самита.

Железный Кулак помедлил, бросил взгляд на Тею.

– Хотите, чтобы я осталась здесь, сэр? – спросила та.

«Неужели он настолько соблюдает осторожность? Даже с Самитой? Боится, что его собственные гвардейцы донесут на него... но о чем? Что я пришла вместе с ним на встречу с Белой? Но ведь в такой встрече не может быть ничего подозрительного, верно?» Тем не менее осмотрительность командующего означала, что даже такую малость он оберегал от возможного предательства – со стороны гвардейцев, с которыми трудился бок о бок со времен молодости.

Внутри Теи что-то поникло. Ей хотелось, чтобы хотя бы Черная гвардия сохраняла чистоту. Хоть что-то должно остаться чистым и правильным, даже если ей самой это не удалось! Кроме того, такой маневр выдавал в прямодушном командире гвардейцев большее хитроумие, нежели она могла заподозрить.

– Да нет, мы ненадолго, – отозвался Железный Кулак, как бы взвешивая эту идею и отбрасывая ее без долгих раздумий. – Пойдем со мной.

И они вместе вошли в покои Белой. Караульные гвардейцы объявили об их приходе, и Тея с удивлением обнаружила, что они знают ее имя. Похоже, Черную гвардию никогда не следует недооценивать.

Увидев их, Белая отпустила свою престарелую комнатную рабыню и секретаря. Тея заметила, что с тех пор, как они в последний раз виделись, Белая явно занималась цветоизвлечением. Это придало ей цветущий вид, но Тея понимала, что это была лишь видимость здоровья. Если Белая решила, что ей позволительно извлекать, это значило, что в ближайший Солнцедень она собиралась присоединиться к проходящим церемонию Освобождения.

Пока Тея рассматривала Белую, та в свою очередь рассматривала ее. «Интересно, – подумала Тея, – что она во мне видит?»

– Аглая, – без предисловий пояснил командующий. – Обучала ее воровскому ремеслу. Вероятно, придерживает краденое, чтобы потом шантажировать. Это объясняет, почему Тея так ловко умеет маскироваться. Девочка пришла ко мне сама, по собственному почину.

Белую, по-видимому, вовсе не взволновало это открытие, равно как и то, что Железный Кулак приступил к нему без какого-либо вступления.

– И давно ты узнала, что никакой леди Верангети не существует? – спросила она у Теи.

– Как раз перед отплытием... Погодите, вы что, и об этом тоже знаете?

Леди Аглая Крассос говорила, что, скрывая факт своего владения рабами под псевдонимом «леди Лукреция Верангети», она получает возможность засылать своих шпионов куда угодно.

– Если уж леди вынуждена завести себе шпионов, она должна позаботиться о том, чтобы ее шпионы были самыми лучшими, – отозвалась Белая с лукавой улыбкой. – Как ты вычислила, что она собирается тебя шантажировать? Казалось бы, после того как Андросс Гайл вынудил Аглаю продать тебя ему, ты должна была счесть себя свободной, по крайней мере от нее.

– Я так и думала, – призналась Тея.

На самом деле все было несколько сложнее. Но она действительно считала, что будет свободна – до сегодняшнего дня. Вначале она решила, что мастера Шарпа прислала Аглая, чтобы затащить Тею обратно в свою паутину. Но зачем ей понадобилось припутывать ее к убийству?

Обычно леди Крассос вела свои дела не так. Под маской леди Верангети она натаскивала Тею, заставляя ее совершать все более и более сложные кражи, все больше и больше запутываться, чтобы девочка безнадежно увязла в ее тенетах еще прежде, чем задумается о сопротивлении. Наверняка она собиралась продвигаться постепенно, давая Тее все более сложные задания, пока та не начала бы упираться. После этого, раскрыв перед своей подопечной, насколько она замарала себя своими действиями, Аглая принудила бы ее к еще худшим. Такая шпионка могла стать для нее великолепным оружием, в особенности если бы Тее действительно удалось поступить в Черную гвардию.

Леди Крассос казалась достаточно умной женщиной, чтобы не давать Тее повода начать рыпаться раньше времени – например, заставив ее стать свидетельницей убийства. Логически рассуждая, после такого потрясения Тея запросто могла отправиться к командующему гвардией и выложить ему все начистоту. Аглая не могла так рисковать.

Тогда зачем ей было подставлять Тею, делая ее подозреваемой в убийстве?

Незачем. В самом буквальном смысле. Это сделала не леди Крассос.

И между прочим, ее надсмотрщица не проявила большого интереса к убийству на рынке, которое видела Тея перед тем, как отправиться в Ру. А ведь ей было незачем притворяться, если она хотела, чтобы Тея занялась убийствами. Наоборот, это могло бы стать отличной мотивацией: «Если ты ослушаешься меня, Адрастея, я могу сделать, чтобы тебя убили точно так же, и никто меня не остановит!»

Фактически это и до сих пор было отличной мотивацией. Из-за которой Тея до сих пор не рассказала ни Белой, ни командующему, ни Кипу, ни кому-либо еще о своей встрече с Мертвым Шарпом.

Осознав, что ее молчание подозрительно затянулось, Тея продолжила:

– На самом деле я не могла поверить, что действительно свободна. Не могла отделаться от ужасной мысли... И чем больше я об этом думала, тем вероятнее казалось, что она оставила при себе какие-то свидетельства того, что я сделала, чтобы использовать против меня. Она... страшная женщина. – И это было еще мягко сказано. – Но вы-то откуда знаете? Вам что, обоим было об этом известно?

Тея поглядела на Железного Кулака, и он какое-то время смотрел на нее, не отвечая. Потом он сказал:

– Видишь ли, Адрастея, в этой игре нужно быть либо мудрым как змей, либо безоговорочно доверять кому-то, кто обладает этим качеством. Что до меня, я всегда выбирал второй вариант.

И он слегка наклонил голову в сторону Белой. Странно: всего лишь несколько минут назад он казался таким искушенным, и вот перед ней снова был прежний Железный Кулак, слишком прямой и честный для политических игр. Может быть, подумала Тея, это как-то связано с его более чем публичной потерей веры – и не менее публичным возвращением к ней.

– Подойди сюда, дитя, – сказала ей Белая. Тея приблизилась, и пожилая женщина внимательно ее осмотрела, под конец вперившись пристальным взглядом в ее глаза. – Командующий, вам не кажется, что здесь есть небольшой оттенок фиолетового? Или я себя обманываю?

Железный Кулак тоже посмотрел в глаза Теи.

– Может быть... Но я бы не увидел, если бы не искал специально.

– Спектральное просачивание, вот как... Очевидно, это происходит даже с извлекателями парилла. – Белая глубоко вздохнула: – Ох, дитя, как жаль, что ты не можешь раздвоиться! Мне бы ужасно хотелось тебя поизучать. Однако нельзя изучать человека и в то же время его использовать, а ты у нас только в одном экземпляре. Конечно, Орхоламу видней. И все же...

Она устремила взгляд вверх, хотя там не было ничего, кроме потолка, словно бы мягко упрекая создателя Вселенной за его промашку.

– Ну ладно, дочь моя. Расскажи мне о своей семье.

– Какое вам... – Тея оборвала себя, сообразив, с кем разговаривает.

Она сглотнула. Вопрос был задан абсолютно нейтральным, даже дружелюбным тоном, однако Тея так долго носила в себе знание о позоре своего семейства, что любой вопрос на этот счет казался ей проявлением враждебности.

– Верховная госпожа, возможно, сейчас не время, – вмешался командующий. – У нас всего несколько минут...

Не отводя взгляда от Теи, Белая ответила более резким тоном:

– Всем известно, что я питаю большой интерес к молодежи, командующий. Старикам позволительны свои странности. Когда будете выходить, просто пожмите плечами и скажите: «Вы ведь знаете, она сама не своя, когда встречается с молодыми», улыбнитесь и идите по своим делам. И шпионы пусть последуют вашему примеру. Итак, дитя. Твоя семья.

– Отец был купцом... раньше. Теперь он занимается поденным трудом. У меня две сестры, я старшая. Моя мать... Мне нечего о ней рассказать.

– Твое смущение говорит о том, что это не так.

Тея стиснула зубы и устремила взгляд за окно. Белая задала ей вопрос! Даже мысль о том, чтобы оставить его без ответа, была практически святотатством и уж в любом случае нарушением субординации. Наконец она заговорила пустым, безжизненным тоном:

– Когда мой отец был в очередной отлучке, моя мать в какой-то момент потеряла голову. Она приводила домой мужчин – всех, кто соглашался разделить с ней постель. В конце концов нашелся один, кому она пришлась настолько по вкусу, что он на какое-то время остался с ней. Она устраивала пиры, которых мы не могли себе позволить, нанимала танцоров и музыкантов, как делают богатые. Но мы-то не были богаты! Она нас разорила. Когда мой отец вернулся, я думала, что он ее убьет. Кажется, она и сама на это надеялась. Мать продала нас троих в рабство, чтобы выплатить накопившиеся долги. Моему отцу пришлось продать все, что у него оставалось, и самое главное – свой корабль. Благодаря этому он смог выкупить моих сестер. Ну, а у меня к этому времени уже проявились способности, поэтому моя цена оказалась слишком высокой. У него таких денег не было, а дать ему в долг никто не соглашался.

– И что же он сделал с твоей матерью? – спросила Белая.

– Ничего.

Тея не сумела скрыть горечь. «Отец, почему ты за меня не боролся? Почему выбрал ту, которая тебя предала?»

– И что ты чувствуешь в связи с этим?

– Я презираю его слабость.

– Вместо того чтобы восхищаться его добротой? Это интересно.

– Разве это доброта – никак не реагировать, когда с тобой дурно обходятся? – резко парировала Тея.

– Ты не можешь знать, что он сделал, а чего не сделал. Родители часто ограждают своих детей, не давая им стать свидетелями своих ссор; к тому же ты была уже рабыней и жила в другом месте. Твои суждения слишком поспешны и слишком резки – привычка, из которой тебе пора бы уже вырасти. Только глупцы судят, полагаясь исключительно на сердце.

Тея покорно приняла эту отповедь, пусть даже несправедливую. «Отец просто позволил этой безумной потаскухе вернуться обратно! Сказал пару слов о любви и прощении, и все!»

– Мы закончили? – натянуто спросила она.

– Известно ли тебе, – проговорила Белая, – что у меня было две дочери? Я хорошо помню их в подростковом возрасте. Это был настоящий ад.

Тея не смогла сдержать злорадной ухмылки. «Вряд ли это было совсем незаслуженно!»

– И где они теперь? Их ведь нет на Большой Яшме?

– Обе мертвы. Одна погибла во время Кровных войн, вторая – сразу после, от рук людей, которые отказывались принять факт, что с войной уже покончено, и считали, что еще не свершили праведного возмездия во всей полноте. Моих внуков убили или угнали и нелегально продали в рабство. Может быть, они и сейчас страдают где-то там, неизвестно где. Их бабка – Белая, числится среди могущественнейших людей в сатрапиях, а они томятся в рабстве, и все мое богатство и тысячи шпионов ничего не стоят, ибо кто замечает рабов?

Ее глаза осветились внутренним огнем.

– Рабство – зло, без которого наш мир не может существовать, но все равно это зло! – Она поморщилась. – Именно поэтому я, насколько это в моих силах, стремлюсь освободить тех, кто со мной связан, от этих оков. Командующий, прошу вас!

Тот взял со стола Белой какие-то бумаги и подал Тее. Это были копии каких-то расписок, в которых она не могла разобраться, по крайней мере не с одного взгляда. К ним было приложено письмо, написанное знакомым почерком. Его Тея узнала сразу же: это была рука ее отца.

«Адрастея, все мои долги были уплачены от твоего имени. Инвесторы уже выстроились в очередь, чтобы купить мне к весне одну из этих новых каравелл. Теперь осталось только собрать команду. Я поступил с тобой несправедливо, но ты меня не подвела! Как только смогу, приеду к тебе на Большую Яшму или где ты еще будешь. И сестер привезу. Каллеа вышла за мясника, весной они ждут первенца. Муж у нее негодящий, но хоть рядом, и то ладно. А теперь и Мара приглядела себе офицера. Он хороший человек. А у тебя какие новости?»

По-видимому, запас бумаги у него был ограничен, поскольку последние фразы были втиснуты кое-как и выглядели обрубленными.

«У Каллеи будет ребенок? Ей же всего пятнадцать! Нет, конечно, многие бедные девушки стараются выйти замуж как можно раньше...» И все равно Тея не могла взять прочитанного в толк. Эти факты, эти слова – они говорили о какой-то другой жизни. Не ее. С Теей ничего подобного никогда не случалось.

– Почему? – спросила она. Должно быть, это какая-то ловушка, уловка, наверняка это тотчас будет у нее отнято. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Почему?

– Потому что иногда у меня появляется возможность сделать доброе дело, – ответила Белая. – Я ничего не хочу взамен, Тея. Те трагедии, что со мной приключились, принесли мне и кое-какие дары – например, вдоволь денег. Зачем деньги умирающей старухе? Я могу благословить тебя с такой же легкостью, с какой Орхолам благословил меня. Свет, жизнь и свобода, дитя мое!

Тею словно накрыло волной надвигающегося землетрясения. Надо было защищаться, упереться покрепче...

– Но как вы... Почему сейчас?

– Мы начали заниматься этим делом вскоре после того, как ты прошла вступительные испытания в гвардию. Мы хотим, чтобы все наши люди избирали свой путь по собственной воле. Это не всегда получается, но мы всегда делаем попытку. Это письмо пришло, когда ты была в Ру. Я хотела сразу же переслать его тебе, однако... У нас было много хлопот.

– Так, значит... все это время вы...

– Среди всего прочего, для нас это было дело незначительное, но мы знали, какую важность оно имеет для тебя, Тея.

У Теи пресеклось дыхание. Плакать она будет позже; сейчас она едва могла вздохнуть. Было невозможно поверить в доброту этой умирающей женщины, в стойкость ее отца... А сестры? Жизнь уже отнесла их так далеко, что Тея их почти не различала. Все это добро было сделано людям, которых она, вполне возможно, больше никогда не увидит. В этот момент, исполненный доброты и сочувствия, она вдруг ощутила большее одиночество, чем за все годы тренировок и постыдного воровства, когда она скрывала свое истинное лицо с мастерством, какому их никогда не обучали.

– Аглая не единственная, кто меня шантажировал, – вдруг выпалила Тея. – Есть еще один... гораздо хуже.

И она рассказала им про Мастера Шарпа. Про шпиона и его внезапную гибель, про то, как она сбежала оттуда и как Кип ее увидел, как у нее украли бумаги и как их потом вернули. И, закончив говорить, Тея наконец почувствовала себя свободной. Наконец смогла вздохнуть полной грудью.

Как ни странно, Белая казалась едва ли не моложе и живее, чем когда бы то ни было прежде. В ее глазах вспыхнул боевой огонек.

– Тея, – произнесла она. – Ты смелая девочка?

* * *

Десятью минутами позже командующий Железный Кулак вывел Тею за дверь, сказав, что скоро ее догонит.

Когда дверь закрылась, он повернулся и обратил на Белую скептический взгляд:

– Вы планировали это с самого начала!

– Я надеялась на это.

– Но вы знали об этом другом. Об этом... Мертвом Шарпе.

Не признавая его правоты, Белая ответила уклончиво:

– Доброта порой разбивает цепи, которые не разбить хитростью.

– В этом и есть суть вашего подхода? Доброта и хитрость, сплетенные воедино?

– Разве кадуцей не один из символов Белой? – парировала она.

Потом лукавое выражение исчезло с ее лица.

– Орден Разбитого глаза, подумать только, Харрдун! Претенденты на этот титул встречались и раньше, но у многих ли из претендентов имелись при себе мерцающие плащи? Перед нами редкая возможность.

– Покончить с ними?

– Или вернуть их обратно в стадо. Хотя, скорее всего, ты прав. Ересь – это закусившая удила лошадь, которая не повинуется ничьей руке, пока ее не отхлещут кнутом.

– Странное сравнение, особенно в ваших устах. Я знаю, что вы способны избить человека, но лошадь?

– Лошади редко заслуживают такого обращения.

– Что ж, будем надеяться, что наша узкоплечая кобылка сможет снести тяжесть, которую вы на нее нагрузили. Либо она станет боевой лошадью, либо...

– Либо погибнет, пытаясь стать ею, – хмуро отозвалась Белая. – Я знаю. На тренировках мы теряем и людей, и лошадей. Но разве это причина не тренироваться?

– Сейчас речь не о тренировке!

Белая дернула плечом, словно собираясь возразить, но потом откинулась на спинку своего колесного кресла. Поднесла руку к шее и за цепочку вытащила ключ, который носила спрятанным за вырезом платья.

– Вот ключ от всех запретных разделов библиотеки. Ты ведь за ним пришел, не так ли? Эта встреча стояла в расписании еще прежде, чем девочка вернулась с Большой Яшмы. Расскажи, за чем ты охотишься?

– Так... фантазия. Одно подозрение. Глупость.

– Но если ты что-то найдешь, я ведь узнаю об этом первая?

Командующий взял у нее ключ и спрятал. Это было молчаливое согласие.

– Будь начеку, Харрдун, – сказала Белая. – Моя защита слабеет.

Командующий пошел к двери.

– Харрдун! – окликнула его Белая.

Командующий остановился.

– Твоя гхотра. Ты опять носишь ее.

Командующий хмыкнул.

– Она тебе к лицу, – сказала Белая.

Глава 24

После бури Гэвин заснул, и ему приснился сон – но он знал, что это не сон. Это было воспоминание. Несколько коротких мгновений он пытался бороться. «Нет, только не это! Орхолам, смилуйся, только не...»

Был первый Солнцедень после того, как его избрали Призмой. Он находился в своих покоях на верхушке башни, которая теперь считалась его башней. Полдень миновал, и с утренними и дневными ритуалами было покончено. Ему оставалось только умертвить четыре сотни извлекателей.

В дверь постучали, и вошла его мать. У Гэвина едва хватило времени на то, чтобы вернуться домой, быстренько перекусить и принять ванну. Его комнатная рабыня Шала – женщина в возрасте его матери, которую та прислала взамен его прежней рабыни, очевидно пытаясь сохранить целомудрие своего второго сына до скончания его дней, – выбрила ему грудь, а двое верховных люксиатов, Дейрон Утарксис и Камилеа Маларгос, умастили все его тело маслом и миррой. Это было переживание, которое ему не хотелось бы повторить. Лишь с большим трудом смог он допустить к своему обнаженному телу сестру двоих людей, которых он предал. Умащать полагалось все тело целиком, а когда тебе предоставлен выбор, кому предстоит натирать маслом твой стержень и шарики, то кого ты предпочтешь – дряхлого старика или пожилую женщину, имеющую причины тебя ненавидеть, пусть даже она об этом не знает?

Призма не принадлежал себе – он принадлежал всем сатрапиям, а также Орхоламу, своему семейству, делу поддержания мира между народами, и лишь после того, как каждый откусит свой кусок, он мог насладиться теми крохами, которые еще оставались.

Его медно-рыжие волосы перевязали на затылке, после чего верховные люксиаты водрузили на его голову корону с единственным камнем величиной с яйцо малиновки. На нем была церемониальная рубаха красного шелка, тканная золотом, открытая спереди и с такими короткими рукавами, что они были почти не заметны. Его штаны, тоже из красного шелка, оказались настолько тесными, что Гэвин боялся их порвать первым же резким движением. Однако он был представителем Орхолама на земле, ему подобало выглядеть мужественно и даже сексуально. В конце концов, ведь Орхолам воплощает силу творения, и в том числе силу воспроизводства... Мнение о том, как именно Его творческий потенциал соотносится с репродуктивным, колебалось в зависимости от того, какие именно верховные люксиаты брали верх в данный период времени. В любом случае утверждалось, что творение должно отражать творца: что наверху, то и внизу.

То, что культ, возглавляемый Призмой, время от времени превращался в культ самого Призмы, по-видимому, никого не волновало. По крайней мере никого из тех, кто стоял у власти. Гэвину, согласно его пониманию теологии, это казалось сомнительным. Но, будучи самозванцем, он боялся, что слишком громкие протесты могут его разоблачить, и покорно делал то, что ему говорили.

Фелия Гайл отослала из комнаты Шалу и молодого хмурого Черного гвардейца по имени Железный Кулак. Когда они вышли, она тихо сказала:

– Сын мой, если ты сможешь пройти через это, то станешь таким Призмой, какого не было уже тысячу лет. Весь этот день ты держался великолепно, лучше, чем... чем прежде.

Она имела в виду – лучше, чем настоящий Гэвин.

– Четыреста человек – ничего особенного. За свою жизнь я убил больше.

Тут спящий Гэвин внезапно отделился от своего воспоминания. «Действительно ли я так считал или просто пытался произвести впечатление на мать?» Он так отчаянно желал не подвести ее! Она была великолепна; к тому же он примерно представлял, чем она должна была рисковать, чтобы сохранить ему жизнь.

– Эти даже не будут отбиваться, – добавил он с кривой усмешкой.

Но Фелия не улыбнулась.

– Сними рубашку, мне нужно тебя помазать.

– Меня уже помазали.

– Это кое-что другое.

Она достала маленькую скляночку с желтовато-оранжевым то ли кремом, то ли лосьоном и принялась осторожно втирать вещество ему в кожу, ограничиваясь лишь теми местами, которые не будут прикрыты одеждой, словно мазь представляла собой ужасную редкость.

– Что это? – спросил он.

Мать не ответила. Вместо этого она сказала:

– Гэвин, я знаю, что до сих пор ты не относился серьезно к своим обязанностям Высочайшего люксиата, но после этого вечера... Твое предводительство над сатрапиями, уравновешивание цветов во всем мире – все это необходимые задачи, но ты выполняешь их на расстоянии. Этот вечер – единственный кровавый столп, на котором покоится вся твоя власть. И неважно, что в комнате не будет никого, кроме тебя и присягнувшего, – если Призма относится к своим обязанностям слишком легко, или наслаждается ими, или напивается допьяна, чтобы набраться смелости для этого нелегкого дела, слух об этом всегда просачивается наружу. Такой Призма никогда не остается дольше первых семи лет, а многие даже и этого не выдерживают. Солнцедень – день смерти целого сообщества, всего благородного собрания. Это та точка, где наша религиозная практика встречается с самым страшным и окончательным личным испытанием веры.

– Я не имел в виду относиться к этому легко, мама. Просто пытался разрядить напряжение.

– У тебя будет по две минуты на каждого, – продолжала Фелия, игнорируя его реплику. – Было бы предпочтительнее дать им и тебе хотя бы по пять минут, но количество извлекателей, выгоревших на войне, слишком велико.

– Мы могли бы начать раньше.

– Верховный Магистериум и Спектр посчитали, что, растягивая это Освобождение на несколько дней, они лишь привлекут лишнее внимание к войне и нанесенным ею ранам. Они хотят двигаться дальше. Все извлекатели согласились; большинство уже получило отпущение у низших люксиатов. Некоторые, правда, опасаются, что люксиаты сохраняют списки их грехов, чтобы впоследствии использовать против их близких...

– Но это же строжайше запрещено!

«Боже, неужели я был таким молодым и наивным?»

– Строжайше. Однако все равно случается. Мы искореняем подобные вещи, стараясь не поднимать шума, однако при том, что многие люксиаты происходят из благородных семейств, искушение зачастую оказывается слишком велико; они просто не могут не поделиться тем или иным важным кусочком информации... Итак, как я говорила, некоторые из исповедавшихся предпочли оставить при себе самые серьезные свои грехи, чтобы открыть их одному Призме. Очень скоро ты станешь обладателем множества мрачных секретов. При твоей памяти они станут мощным орудием, и это нормально. Только не делись этими секретами ни с кем другим – ни со мной, ни с твоим отцом. Он станет давить на тебя, вынуждая к этому. Открывая такие вещи собственному влиятельному семейству, Призма подрывает устои своей власти в тысячу раз больше, чем обычный люксиат, не умеющий держать рот на замке.

– Разумеется, – отозвался Гэвин.

К нему пришло внезапное озарение – сейчас он даже удивился, откуда оно могло взяться у столь молодого человека.

– Но некоторые умирают, так и не смыв со своей души все грехи, просто потому, что не хотят, чтобы Призма о них знал, верно?

Он был молод, но не глуп.

– Несомненно. Призма Развесистый Дуб был ни на что не годен, но Призма Айрин Маларгос, которая была до него, нашла способ проявлять милосердие к таким людям. Отпуская грехи тем, кто прежде был ее врагом, она спрашивала, имеются ли у них тайные грехи, которые они могли бы молча исповедать перед Орхоламом, чтобы вместе с ней попросить Его о прощении. Следует понимать, что это никак не соответствует писаниям, ведь оглашать свои грехи – значит позволять свету проникнуть к ним, теологически это необходимо. Однако ее подход был проявлением великого милосердия. И ты сам понимаешь, что такие вещи не остаются в тайне. Люди ее очень любили.

– Пожалуй, это действительно хорошая идея.

– Призма Маларгос продержалась два срока, но, вероятно, лишь потому, что у Спектра не было причин ее бояться. Она никогда не пыталась продвигать свою семью или идеи, которые были ей близки. Она была всего лишь номинальной фигурой, не более. Подумай хорошенько, нужна ли тебе такая судьба.

Гэвин повернулся, чтобы посмотреть на эту кроткую женщину, столь часто и с такой заботой опекавшую его. Какая сталь у нее внутри! Было ли это ее естественным состоянием, просто скрытым от глаз, или так проявилась ее готовность сделать все возможное для защиты своего последнего оставшегося в живых сына?

– Я дал сатрапиям множество причин бояться меня, мама. Немного любви сейчас не помешает.

Она наклонила голову:

– Как тебе будет угодно, отче.

Оранжевая во всем, Фелия Гайл обычно не упускала возможности оттенить это почтительное обращение лукавой усмешкой. Но на этот раз она не смеялась – она отдавала ему дань уважения, которого Гэвин, совсем юноша, все еще страстно жаждал от своей матери. Почтение десятков тысяч других людей стимулировалось извне, оно не было естественным; нечто подобное могла дать ему только мать.

Разумеется, он не мог и надеяться на уважение со стороны отца.

Фелия закрыла склянку.

– Мазь, которую я на тебя нанесла, будет предохраняться до рассвета другими маслами, которыми тебя умастили. Это смесь крошечных частиц незапечатанного желтого люксина со сверхфиолетовым. Тебе будет достаточно извлечь немного сверхфиолетового, чтобы твое тело начало светиться, даже в затемненной комнате. Весьма впечатляющее зрелище. Используй эту мазь бережно и не подходи слишком близко к факелам, иначе люксин разрушится. Изготовление такой мази требует от желтых невероятного труда, и весь процесс держат в строжайшем секрете. При желании ты можешь заставить светиться также золотые нити, вплетенные в ткань твоей одежды. Для извлекателей это будет последний и священнейший момент их жизни. Сделай его особенным, Гэвин.

«Как всегда, никакого давления».

– Серьезно? Безделушки и магические фокусы?

Его мать глубоко вздохнула:

– Кажется, я припоминаю, что Дазен после битвы на Кровавом Хребте удостоил высочайшей награды командира, который разгромил противника при помощи иллюзии, при том что, если бы его враги успели подумать рационально, эта иллюзия не обманула бы их даже на мгновение.

Она подождала, но он не желал пойти ей навстречу, признав ее правоту.

– «Бывают моменты, когда в одном мгновении заключена вечность», – продолжала Фелия, цитируя его самого. – Я бы предложила, чтобы в тот момент, когда ты нанесешь удар, твое тело начало светиться и светилось все ярче по мере того, как извлекатель будет умирать – как символ вознаграждения, ждущего его в вечности. Впрочем... ты Призма, отче, так что решать тебе.

Порой она бывала невероятно циничной, его дорогая матушка.

– Я самозванец... – прошептал он.

Фелия дала ему пощечину. Маска ее спокойствия была настолько совершенной, что он не мог даже заподозрить кипящей под ней страсти, пока та не прорвалась наружу. Потом, в одно мгновение, Фелия снова успокоилась. Она смазала лосьоном его горящую от удара щеку. Ее голос прозвучал тихо, но каждое слово было выверенным, отточенным, как кинжал:

– Мы все здесь самозванцы. И все стараемся из последних сил, чтобы поддерживать башню иллюзий и неуместных надежд. Не подведи нас, мой любимый сын.

* * *

После этого сон Гэвина перескочил вперед, к его долгому пути через площадь, сквозь ликующие возгласы, восхваления и молитвы других верховных люксиатов, благословляющих Призму и его работу. Были выставлены изысканнейшие яства и редчайшие вина. В некоторых случаях целые общины устраивали паломничество на Малую Яшму, чтобы попрощаться с любимым цветомагом, особенно хорошо послужившим их городу. В этом году это означало в первую очередь извлекателей, проявивших особый героизм на войне.

Несмотря на праздничное настроение, Черные гвардейцы прохаживались среди толпы, приглядывая за теми извлекателями, кто был близок к выцветанию. Инциденты случались каждые несколько лет, а сейчас, по окончании жестокой войны, страже, несомненно, следовало быть начеку.

А потом Гэвина пригласили в какое-то помещение, где в его руку вложили длинный тонкий кинжал. Тяжелые двери закрылись, полностью отрезав веселый гомон пирующих. Ему следовало переходить из одной комнаты в другую и так по окружности всего основания Башни Призмы. Каждая из этих комнат была крошечной, с минимумом украшений; в каждой стоял кувшин с вином и еще один, поменьше, – с отваром для слабых духом. Здесь же располагалась скамеечка для коленопреклонений и подушки: некоторые извлекатели предпочитали проводить последнюю ночь в молитвенном бдении. Другие отдыхали за разговором с близкими и друзьями в соседних, более просторных помещениях или снаружи, ожидая, пока за ними придут люксиаты. Согласно воле Орхолама, вначале Призма принимал женщин.

Первой была изможденная извлекательница лет сорока пяти. Она бережно опустилась на колени на скамеечке в передней части комнаты, спиной к маленькой дверце, через которую люксиаты потом вынесут ее тело, лицом к вошедшему Гэвину.

– Приветствую тебя, дочь моя. Да пребудет на тебе благословение света! – проговорил он.

Та не отвечала, молча глядя на Гэвина. Он прошел вперед и уселся перед коленопреклоненной женщиной.

– Я пришел, чтобы отпустить тебе грехи.

Молчание. Как правило, перед дверью один из люксиатов должен был предупреждать Призму в случае, если имелись какие-либо особые обстоятельства – если извлекатель был немым или мог проявить агрессию или что-либо еще. На этот раз ему не сообщили ничего, кроме имени женщины.

– Вэл Паршам, ты желаешь мне что-нибудь сказать? – спросил Гэвин, чувствуя себя неловко.

– То, что вы делаете, – наконец отозвалась она. – Это все неправильно. Это не то, чего желает Орхолам, это жалкая пародия. Для меня это явственно говорит о людях, которые до последнего цепляются за власть, заставляя платить других.

– Бояться – это нормально, – успокаивающе произнес Гэвин.

– О, я не боюсь за свою жизнь! Твоя душа – вот что меня страшит, верховный лорд Призма! Да простит тебя Орхолам, ибо этой ночью ты совершаешь убийство!

Она оттянула низкий вырез своей блузы, открывая ему доступ к своему сердцу.

– Убей меня сейчас, лорд Призма, но пусть настанет день, когда ты покончишь со всем этим – или с тобой самим будет покончено! Трепещи, ибо Орхолам справедлив!

Гэвин встал, смочил языком губы – они совсем пересохли. Сморгнул, приближаясь к ней словно в тумане.

– Благословляю тебя, дочь моя.

Поглядев женщине прямо в лицо, он вонзил ей в сердце кинжал. Он не отрывал взгляда от ее глаз, в которых не было гнева, до тех пор, пока в них не угас свет. Затем потянул за веревочку, вделанную в ее скамейку. Звякнул колокольчик, в комнату вошли двое люксиатов и подхватили коленопреклоненное тело прежде, чем оно коснулось пола. Отворилась боковая дверь.

– Вы прекрасно уложились во время, лорд Призма. После следующей комнаты вас будут ждать вода и фрукты. Имя – Далила Тэй, под-красная.

Спустя несколько мгновений он был уже в следующей комнате.

Женщине, преклонившей колени на скамеечке, не могло быть больше двадцати пяти лет. Она плакала.

– Дочь моя, да пребудет с тобой благословение света!

Она разразилась рыданиями. Гэвин уселся.

– Я пришел тебя исповедать, чтобы ты могла войти в свет чистой и непорочной, не зная стыда.

– Верховный лорд Призма, у меня есть дочка. Ей три года. Пожалуйста, скажите, что я не делаю ничего плохого, оставляя ее! Я ведь и сама понимаю, что больше не могу контролировать под-красный. Я... Мне не следовало извлекать так много во время войны. Надо было быть умнее.

– Как имя твоей дочери?

– Эссель.

– Эссель. О ней позаботятся, Далила Тэй. Я лично прослежу за этим.

– После войны у нас не осталось никого из близких... Понимаете, я выросла рядом с сиротским приютом. Нет, некоторые из люксиатов были вполне благонамеренны, но... Пообещайте мне, что она не попадет туда, верховный лорд, умоляю вас! Я не заслужила просить вас об одолжении, но все же...

– Я позабочусь о ней, обещаю.

Прозвенел колокольчик, оповещая Гэвина, что он исчерпал свое время. Женщина нервно сглотнула.

– Я должна сказать кое-что еще... Простите, я знаю, что заставляю других ждать...

– Я здесь, я никуда не уйду, – успокоил ее Гэвин. – Говори то, что считаешь нужным.

– Это была моя идея... В Гарристоне. Мой муж был красным. Мы с ним проделывали такой фокус: он выпускал в воздух струю, а я поджигала. Мы показали это нашему командиру, и он перехватил у нас эту идею и выдал за свою. Но придумала это я... Поллос предупреждал меня, чтобы я никому не рассказывала, что это будет использовано во зло, а я взяла и рассказала. Столько людей... Ведь целый город сожгли! Говорят, только в одном этом городе погибло восемьдесят тысяч...

И она снова разразилась рыданиями, не в силах продолжать. «Это была не твоя вина, – хотелось сказать Гэвину. – Виноват был я. Точнее, мой брат. Это мы отдавали приказы. Мы знали обо всем. Мы знали – и возложили бремя ответственности на таких, как ты».

Колокольчик прозвонил вновь, более настойчиво. Охваченный молчаливой яростью, Гэвин выстрелил нитку синего люксина и сорвал колокольчик со стены. Он опустился на колени напротив Далилы и взял ее руки в свои.

– О Владыка Света, Орхолам, Боже наш, воззри на Твоего смиренного слугу! Молим Тебя, проникни в нас и познай наши сердца! Пусть Твой целительный свет очистит нас от грехов содеянного и несодеянного! В горниле войны мы совершали неизреченные вещи. Пусть люксиаты говорят, что бремя этих преступлений лежит на наших командирах, но... Орхолам, Отче наш, это бремя гнетет наши души! Мы раскаиваемся в нашем гневе и безрассудстве и в том, что не исполнили свой долг. Прости Свою дочь, Орхолам, отними от нее вину и стыд и позволь ей вовеки идти рядом с Тобой!

Говоря, Гэвин заставил свое лицо тихо светиться – сверхфиолетовый и желтый люксин в совокупности с волей инициировали незавершенные кристаллы мази, так что создалось впечатление, будто он сам сияет Орхоламовым светом. Далила воззрилась на него большими влажными глазами, полными изумления, но также и умиротворения. Гэвин улыбнулся ей и дождался на ее лице ответной улыбки. Лишь тогда он вонзил в ее сердце кинжал.

И его собственное сердце пронизало холодом.

(Впоследствии он сдержал данное ей слово. Фелия помогла ему отыскать подходящую семью, чтобы отдать туда девочку на воспитание. Теперь Эссель была Черной гвардейкой.)

Верховный люксиат Джорвис открыл дверь:

– Лорд Призма, мы отстаем от графика. Нам придется отложить ваш отдых до...

– Нет.

– Очень хорошо. Следующая исповедница уже ожидает вас. Ее имя...

– Нет!

Стоило ему повысить голос, как рядом тут же возник командующий Черной гвардией Анамар. Он держался угрожающе, его пристальный взгляд был направлен на Гэвина. «Я это запомню. Это будет стоить тебе карьеры».

– Слишком мало времени, – сказал Гэвин.

– Тут ничего нельзя сделать. Церемония должна быть завершена к восходу солнца. Мы ведь согласились...

Пылая гневом, Гэвин двинулся по коридору, который вел во двор, к пирующим. Анамар шагнул вперед, преградив ему путь к двери.

– Если вы хотите, чтобы ваши колени вам еще послужили, – сказал ему Гэвин, – вы сейчас же преклоните их и уберетесь с моей дороги к чертовой матери!

Командующий бросил взгляд на верховного люксиата и отступил в сторону. Вставать на колени, однако, он не стал. Гэвин прошел мимо него и взошел на подиум, перешагивая через две ступеньки. Он выпустил в вечерний воздух две струи пламени, привлекая всеобщее внимание.

Позже он не мог вспомнить, какие в точности слова использовал: произнесение речей стало для него второй натурой. Что-то насчет того, что этот год является судьбоносным и в то же время принес им всем суровые испытания. Что скорбь об уходящих извлекателях станет украшением Орхоламовых небес. Что особые обстоятельства требуют нетривиальных действий. Капелька лживого смирения и откровенного обмана.

– Для меня, исполняющего обязанности вашего Призмы, драгоценна каждая минута, проведенная с каждым кающимся перед лицом Орхолама. Эти минуты – самое священное, что я знаю. Поэтому ради самого себя я вознес Орхоламу молитву, прося Его не быть для меня слишком суровым господином. И Орхолам явил свою милость! Он даровал мне особое произволение! В этот раз я буду пребывать с кающимися и исповедовать каждого из тех, кто ожидает Освобождения, так долго, как в этом будет необходимость, пусть даже это займет три дня! Праздник будет продолжаться – за мой личный счет – до тех пор, пока мы не уделим подобающее внимание каждому из наших дорогих извлекателей!

Его заявление было встречено приветственным ревом толпы. Две минуты на исповедь? Для тех, кто отдал жизнь на службе сатрапий? Конечно, это никого не устраивало, даже самих люксиатов, настаивавших на этой необходимости! Объявив это особым произволением в ответ на его собственную слабость, Гэвин выказал свое смирение. Все присутствующие понимали – или поймут на протяжении следующих двух дней, – что, увеличивая время аудиенций, он удваивает, если не утраивает, собственное бремя.

Однако если уж пытаешься быть самозванцем, надо хотя бы делать это как следует.

Гэвин спрыгнул с возвышения и пошел обратно внутрь, мимо разинувших рты распорядителей, надсмотрщиков над рабами и люксиатов, только что осознавших, что их собственные труды также удваиваются – кошмар снабженца, долгие часы, которыми им придется пожертвовать, чтобы Гэвин мог показать себя.

– Обеспечьте мне это, – сказал им Гэвин. – Как угодно, но делайте!

Войдя в башню, он прошагал мимо Анамара, направляясь к следующей комнате. Возле двери он приостановился и повернулся к начальнику гвардейцев, который угрюмо хмурил брови.

– Ах да, командующий, я едва не забыл!

Проходя мимо, Гэвин обмотал ноги гвардейца невидимой сверхфиолетовой сетью и теперь выстрелил вдоль этих нитей щупальцами зеленого люксина. Прежде чем командующий успел понять, что происходит, они обвились вокруг его коленей. Гэвин сжал кулак – и зеленый люксин раздробил Анамару коленные чашечки.

Тот как подкошенный рухнул на пол – удержавшись от крика, что само по себе было достойно восхищения.

Видит Орхолам, разумеется, Гэвин действовал опрометчиво – но ведь это сработало! Нет, конечно же, он мог сперва мысленно перебрать всех друзей командующего и прикинуть, кто из них сочтет себя оскорбленным, кто затаит мысль о мести, – но за это время возможность действия была бы упущена. Гэвину уже доводилось выбираться из множества ситуаций благодаря своей харизме и откровенной наглости.

– По окончании церемонии я хочу видеть вашего преемника, – сказал Гэвин.

Однако сон на этом не закончился.

Гэвин прошел в следующую комнатушку, где исповедал аташийку-зеленую, Прайян Навайед. Она созналась в том, что обманывала своего нанимателя, была ленива в несении службы, часто не повиновалась приказам, а также избивала других рабов с неоправданной жестокостью.

За ней была Джалех Родрес, красная – похоть, гордыня, гнев.

Талия, синяя – гнев, зависть. Чинила препятствия свадьбе своей сестры.

Кхордад Крузан, синяя-зеленая – гордыня. Ненависть к большинству членов своей семьи, ненависть к своему нанимателю, ненависть даже к Самому Орхоламу.

Эстефания Камаэль, красная – горечь и злоба.

Наири Патель, зеленая – выцвела настолько, что уже не могла выговаривать слова.

Белит Бераэнс, синяя – гордыня.

Билит Бераэнс, ее сестра-близнец – тоже синяя, тоже гордыня. Она гордилась даже тем, что ей довелось прожить дольше своей старшей сестры, пусть даже на несколько минут. Гэвин не стал указывать ей, что, поскольку Белит родилась на несколько минут раньше, это означало, что, по сути, они сравнялись.

Алондра Патель, сверхфиолетовая – выцвела настолько, что ее пришлось держать.

Ада Хан – зависть, страх. Бедная женщина была вся в слезах и не могла найти в себе смелости, как Гэвин ни пытался ее воодушевить. Люксиатам тоже пришлось ее держать.

Махназ, красная – уже исповедалась.

Амеретет, синяя – уже исповедалась.

Пелагия Флораэнс – ересь. Ранее отвергла свои убеждения, но втайне продолжала их исповедовать.

Иссан-Портниха – обманывала своих покупателей, заявляя, будто использует магию, хотя в действительности делала это крайне редко.

Нига Роу – шпионила за своим нанимателем, проявившим к ней доброту.

Нин-Ки-Гал Дэй, зеленая – уже исповедалась.

Йиска Тьюз, зеленая-желтая, одна из нескольких извлекательниц ангарского происхождения в этой группе, – зависть, гордыня, неверие.

Дальше был короткий перерыв на обед. Молитвы, которых Гэвин почти не слышал. Не чувствовал вкуса еды у себя во рту. Поев, вернулся к работе.

Хагнес, зеленая – во время церемонии напилась до остолбенения, так что была не способна что-либо выговорить на исповеди. Прежде чем убить ее, Гэвин постарался перечислить в молитве все основные грехи, надеясь, что это ей поможет.

Фиделия Дор, сверхфиолетовая – объявила, что не имеет грехов. Тем не менее за ней тянулся шлейф разрушенных отношений, и она так и не смогла увидеть, даже после мягкого подталкивания со стороны Гэвина, что общим звеном во всех них была она сама.

Ли-Лит Оуареа, красная-оранжевая-желтая – тайно пыталась сделаться выцветком; призналась, что не сумела учесть всех последствий.

Милитта Али, красная – женщина-воин, была захвачена в плен отрядом «Синеглазых демонов» на службе Дазена, которые вырвали ей язык. Она была неграмотной, поэтому Гэвину пришлось прибегнуть к языку жестов и задавать вопросы, на которые можно было отвечать «да» или «нет». Было видно, что исповедь доставила ей облегчение: никто из люксиатов, которых она посещала прежде, не додумался или просто не взял на себя труд попытаться ее понять. Кретины.

Гхила-Каменщица, под-красная. Тихая женщина. Улучив момент, напала на Гэвина, когда ей показалось, что он отвлекся.

(«Прошу, позволь мне проснуться!»)

Эльпида Бауэр, желтая – призналась, что любит своих детей больше, чем Орхолама. На полном серьезе, она считала это настоящим грехом! Ей пришлось сказать Гэвину несколько ободряющих слов, прежде чем он нашел в себе силы ее убить.

Нюкиммут Роза, синяя – промолчала всю исповедь, не спуская с Гэвина глаз, наполненных ненавистью. Он ждал нападения, но она так и не решилась.

Зенана Зенамус, красная – потратила все отведенное ей время, до последней секунды, горделиво перечисляя свои грехи. Среди них была жестокость, шокирующие откровения касательно животных, пытки, каннибализм, многочисленные убийства, богохульство, осквернение алтарей с участием совращенных ею люксиатов – все, что только можно было придумать, чтобы сеять ужас и хаос. «Но теперь, – провозгласила она со смехом, – поскольку мне таки удалось перед смертью получить отпущение грехов, я буду с Орхоламом в раю!»

Тагирит, желтая – всего-навсего убила своего мужа, который регулярно ее избивал. После Зенаны это был словно глоток свежего воздуха.

Кирьяка Киреус, синяя из знатного семейства. Присоединилась к повстанцам Дазена, а когда они проиграли войну, подкупила работорговцев, чтобы те забрали всех ее слуг, но оставили ее на свободе. С тех пор повсюду разыскивала своих людей, чтобы выкупить их обратно, но времени не хватило.

Луада, красная – покаялась, что во время войны участвовала в резне, устроенной в небольшой аташийской деревушке, однако не чувствовала себя виноватой в том, что распыляла красный люксин над Гарристоном.

Цул, под-красная – созналась в тысяче мелких жестокостей, которые, как она лишь теперь поняла, происходили из ненависти, наполнявшей ее жизнь. Множество вещей вызывали в ней злобу и зависть, и хотя эти чувства так и не нашли выражения и не вылились в действие, тем не менее она потратила на них все отпущенные ей годы и таланты. По ее словам, больше всего она согрешила против Орхолама, разбазарив впустую его величайший дар – жизнь.

Сар-Рат Бибиана, под-красная – сделала попытку выцвести, и ее пришлось накачать успокоительными до такой степени, что она не смогла исповедаться.

Шала Смит, красная – перебрала алкоголя, не смогла исповедаться.

Тасмитаф, оранжевая – призналась, что всю жизнь лгала и манипулировала людьми. Когда-то давно она уже исповедовалась люксиату в том, что изменяла мужу, но до сих пор чувствовала вину и за это тоже.

Эдна, синяя – сказала, что не может говорить о своих грехах даже с Призмой, настолько они черны. Никакие уговоры не сумели ее поколебать.

Илли Патель, желтая – напала на Гэвина. Каким-то образом ей удалось скрыть, насколько далеко зашло ее превращение в выцветка.

Лемта, красная – выцветок. Когда Гэвин вошел в комнату, она была прикована к скамеечке для коленопреклонений. Говорить не смогла.

Меджигда, синяя – выцветок. Тоже была в цепях. Говорить могла, но ее было невозможно понять.

Тамайюрт, сверхфиолетовая – получила на войне такие тяжелые ранения, что не смогла разговаривать. Все ее тело покрывали ожоги и сочащиеся язвы. Тем не менее она была в полном сознании, улыбалась Гэвину, отказалась от отвара и была полностью готова к Освобождению. После нее Гэвину пришлось целую минуту собираться с духом, прежде чем перейти в следующую комнату.

Парвин, красная – воровка.

Тамаццальт, синяя – еще одна обладательница длинного списка грехов, настолько невероятных, что Гэвин заподозрил, что она их выдумала, будучи не в себе.

Дульсеана Хавид, молодая под-красная, знатная рутгарка аташийского происхождения. Изменяла мужу. Эту информацию следовало запомнить. Впервые за эту ночь Гэвин использовал свое положение в корыстных целях.

Таммент Тейлор, синяя – коротко перечислила: «Зависть, похоть, ненависть, жадность, лень. У вас сегодня еще много работы, так что не будем затягивать, да?»

Тацеллойт, синяя... Здесь Гэвин обнаружил настоящую причину того, зачем его тело намазали маслом: так гораздо проще оттирать кожу после того, как твоя кашляющая кровью жертва забрызгала тебя с головы до ног. Быстренько сполоснуться в умывальнике – они стояли в переходах между каждыми двумя комнатами, – быстренько переодеться в чистое – люксиаты держали наготове смену церемониальных облачений, – и ты входишь в следующую комнату так, словно ничего не произошло.

Тинзин Хан... Ее он впоследствии так и не смог вспомнить, хотя даже специально посмотрел записи. Тинзин Хан, зеленая, из Плывущего Города в Кровавом Лесу, состояла на службе у управляющего кроволесского сатрапа. Никакого воспоминания! Что-то сломалось в нем в тот момент, когда люксиаты смывали кровь с его лица и облачали его в новую одежду, так, словно это было в порядке вещей. Что-то сломалось в самой его памяти, которой он так гордился.

И теперь, хотя он и мог при желании вспомнить их цвета, их истории, их грехи и манеру вести себя, он смотрел на этих извлекательниц по-другому; он отталкивал их от себя, не давал к себе приближаться. Они превратились просто в имена и грехи, которые он должен был отпустить.

Илли Александер – сплетница.

Луида Мосс – отравительница.

Тинзин – бунтовщица.

Талия – завистница.

Белл Ласточка – соблазнительница.

Ли-Ли Соленс – выцвела.

Хения Делаэн – выцвела.

Майла Лорос – выцвела.

Пелагия Бриз – шпионка.

Меджида Талор – ненависть.

Тахирит Хан – алчность.

Эдна Вуд – лень.

Тасмитев – похоть... Возможно ли, чтобы у женщины, оставшейся девственницей до самой смерти, главным грехом была похоть? Оказывается, да... Но после этого открытия Гэвин снова погрузился в апатию.

Джалех Смиф – подстрекательство к убийству.

Наири Множество Вод – похоть.

Лемта – ненависть.

Потом даже сами грехи стали казаться ему одинаковыми. «Мой муж никогда меня не понимал», «Если бы у меня было столько же богатства, сколько у моего соседа», «Судьба обошлась со мной несправедливо»... Гэвин мог изобразить на лице внимание, сочувствие, произносить те же избитые фразы, те же заезженные слова стандартных молитв. Он мог заставить свой голос звучать искренне, убедительно – но сам слышал его словно с другого конца туннеля. Даже при всей его великолепной памяти от каждой кающейся оставалось лишь имя с одной прикрепленной к нему деталью. Словно их грехи не стоили того, чтобы освобождать для них место, разве что в них имелось что-либо действительно выдающееся.

Титрит – толстуха...

В глубине души он сам был в ужасе от себя. «Толстуха?! Да нет же, она... она синяя извлекательница! Благочестивая, честная женщина. Исполненная страха, но решительная». Дрожащий голос, трясущиеся жирные щеки, и... скука. Не скука – смертная тоска!

Але Арибар – пыталась его соблазнить, чтобы избегнуть Освобождения. Впрочем, ее привлекательности не хватило даже не то, чтобы вызвать в нем искушение.

Дайанте Нолль – великолепные золотистые волосы.

Титайя Кокс – какие-то непонятные бородавки по всему телу. После нее Гэвин дважды вымыл руки.

Хёбё Али – заявила, что имела сотню любовников. Страшная, как смертный грех.

Мелита Мелаэнс – большие руки... Очень большие руки.

Агата Мэйсон – как она вообще могла что-то делать с такими буферами?

Лейла Три – любительница строить гримасы.

Нурит Хекс – родимое пятно на лице.

Бьюла Блю – безбровая.

Ливна Смит – верхние передние зубы торчат, как у бобра.

Наамии – все время откашливалась. Орхоламовы яйца, когда эта женщина наконец перестанет откашливаться?

Ора Орестес – седые волосы. Похожа на милую старушку.

Пенина Дураэнс – отчаянно трусила.

Майну – была пьяна.

Эрсилия – выцвела.

Джильберта Гонцала – ругалась крепче любого из знакомых ему солдат или моряков.

Нева – ужасно тощая; должно быть, у нее были проблемы с питанием.

Зения – уродина.

Сар-Ра Хеш – дезертирка.

Байли Дуб – коренастая.

Кхордад Али – роскошная женщина, но очень подавленная. От нее постоянно пахло дерьмом из-за того, что с ней сделали в плену во время войны.

Титайя Браун – крестьянка.

Эльпида – от этой пахло недавним соитием.

Дианте... как ее там? Все время плакала.

Хагнес – тоже плакала.

Хёбё Браун – болтала без умолку.

Подэрдж. Странное имя.

Парвин Ниссани – Гэвин свернул себе запястье из-за того, что лезвие наткнулось на ребро.

Ада Гил – издала смешное тихое «йип», когда кинжал вошел в ее тело.

Ливна Эло – обильно обмочилась, умирая. Проклятие! Разве их не должны водить в туалет за несколько минут до церемонии, чтобы этого избежать?

Наамии Патель – эту стошнило кровью.

Ора Йон – неудачная попытка нападения.

Йиска – болтунья.

Амеретет Али – невероятно красивая. Пыталась его соблазнить. Гэвин даже чуть было не поддался, но потом понял, что она просто боится и готова на что угодно ради нескольких дополнительных минут жизни. Даже изменить мужу в последний момент, вместо того чтобы отойти к Орхоламу чистой.

Ихсан – посредственность. И как извлекательница, и как женщина, и как грешница.

Эрцилия. Умерла с достоинством.

Эви Черная. Красивое имя; что еще?

Дульчина Дульчеана... Гэвин не хотел ее помнить, но и не мог забыть. К тому времени, как до нее дошла очередь, он убивал уже почти девять часов. Извлекательница ждала его посреди комнаты, положив руку на спинку скамьи. Ей было, наверное, не больше шестнадцати лет. Черноволосая красавица с радужками, готовыми взорваться красным, оранжевым, желтым и зеленым. Она улыбнулась ему – широко и искренне, без попытки соблазнить, без капельки страха. Кажется, она была просто рада его видеть. Гэвин немедленно потерял голову.

– Приветствую тебя, дочь моя. Да сияет над тобой свет во веки веков! Дульчина, если ты хочешь...

– Тс-с, – проговорила она, приложив палец к губам. – Я уже исповедалась.

– В таком случае, может быть, ты хотела бы вместе со мной вознести какие-либо молитвы или песнопения?

Девушка покачала головой.

– Милорд Призма, вы весь день были заняты Орхоламовой работой и продолжите выполнять ее всю ночь и завтрашний день. Позвольте мне сделать вам подарок. Это единственное, что я могу вам подарить: мои пять минут. Если хотите, можете поговорить со мной, или давайте вместе помолчим. Если вы предпочитаете одиночество, можете Освободить меня сразу – или в конце, если вам приятнее компания. Поступайте, как вам больше нравится.

Сперва Гэвин не понял. Наверняка за этим что-то стоит, какая-то выгода. У нее ведь больше ничего нет! Это ее последние пять минут, в то время как для него они – лишь еще одна песчинка в переполненных песочных часах.

Но никакой выгоды не было. В ее ясных глазах не было обмана. Он смотрел на нее десять, двадцать, тридцать секунд... А потом ощутил ярость, причины которой сам не мог понять.

А потом его прорвало.

Гэвин зарыдал. Извлекательница заключила его в объятия. И они заплакали вместе.

И прошло пять минут, и прозвонил треклятый колокольчик.

Гэвин встал. Попросил у девушки прощения. Поцеловал в губы. И убил.

...И вместе с ней умерла его вера в Орхолама. Вера, пережившая войну и одиночество, бойни и предательства, но не сумевшая пережить святейшую ночь в году.

Была полночь. Гэвин убил сотню извлекательниц. Оставалось еще триста двадцать семь.

Тридцать часов спустя, как раз перед восходом солнца, Гэвин убил последнего человека. После этого он отправился в свои покои – и впервые с тех пор, как он низверг на землю ад, извлек черный люксин.

Глава 25

Кип спустился до нижнего уровня, намереваясь зайти на тренировочную площадку Черных гвардейцев, но, когда лифт остановился, не смог заставить себя выйти наружу. Он был переполнен чувствами после встречи со всеми этими людьми, после необходимости противостоять своему деду. Его трясло.

Те недели, которые у него заняло возвращение в Хромерию, дали ему время все обдумать. Было ясно, что после того, как Кип с Гэвином канули в морскую пучину, Красный люкслорд вряд ли возьмет на себя ответственность за их исчезновение. Не позволит он и лишить себя услуг своего преданного раба, Гринвуди. Значит, он наверняка выдумал какую-то историю, обвинив во всем Кипа.

Итак, зная, что ему придется отвечать за преступление, которое он в действительности пытался предотвратить, Кип подготовился как мог. Он наметил для себя курс действий, при помощи которого надеялся достичь какого-то перемирия с человеком, вероятно обвиняющим его в убийстве и измене. Едва лишь сойдя с корабля, он первым делом расспросил у людей на берегу о том, что они знают о судьбе Гэвина. В любом случае, однако, его приход на заседание Спектра должен был повлечь за собой тюремное заточение и наказание, и Кип не понимал, почему этого до сих пор не случилось.

Одной из вещей, на которые он рассчитывал, был тот факт, что Андросс – выцветок. А это внезапно оказалось не соответствующим действительности. Его дед по-прежнему был в капюшоне и темных очках, но Кип сразу же понял, что что-то изменилось. Голос Красного люкслорда звучал по-другому; и к тому же он больше не носил перчаток. Лучшая из Киповых карт выскользнула из его руки! Он-то надеялся угрожать деду разоблачением; на худой конец, если бы его стали волочить в тюрьму, он мог попытаться стащить с головы Андросса капюшон, чтобы показать всем, кем является этот человек.

Там, в комнате заседаний, у Кипа не было свободного момента, чтобы подумать о том, что это может означать. «Человек стал выцветком, а потом снова превратился в обычного человека? Это попросту невозможно!» Кип молол что придется, плел небылицы с легкостью, которой сам в себе не подозревал, настолько ошеломленный и заинтригованный своим открытием, что даже забыл о том, что ему следует испытывать потрясение от пребывания в присутствии целого Спектра.

И каким-то образом это сработало.

Он заметил скрытную лукавую усмешку в уголке Андроссова рта. Сперва в ней было удивление, но затем – одобрение. Словно Андросс был рад, что ему подвернулся достойный противник. Может быть, поэтому он и позволил Кипу соскочить с крючка – только для того, чтобы можно было продолжать игру?

Кип поежился. «То есть я жив благодаря милости Андросса Гайла? Нет, даже не так: я жив лишь потому, что Андроссу не хватает развлечений. Вот оно! Это больше в духе старого упыря. Это имеет смысл».

Он вдруг понял, что хотя, по идее, ему первым делом должно хотеться повидать своих собратьев по Черной гвардии, сейчас он не сможет вынести их вида, Орхолам знает почему. Кип вернулся в лифт и поехал дальше вниз. Он спустился до самого нижнего уровня, где у Призмы был личный тренировочный зал. Ключ, который давным-давно дал ему командующий Железный Кулак, он, конечно же, потерял, но возле двери находилась сверхфиолетовая панель. Прежде Кип ее почти не замечал – она была плоской и черной, всего лишь в несколько пальцев шириной. В прошлый раз он даже не понял, что это такое, и выбросил ее из памяти. Однако сейчас до него дошло, что она сделана из того же материала, что и панели управления в комнате Призмы.

Набрав немного сверхфиолета, Кип запустил в нее люксиновые нити. Ага, внутри имелся еще один замок, чтобы обезопасить дверь и от сверхфиолетовых извлекателей тоже, но сейчас он был не заперт. Кип нажал сверхфиолетовым щупальцем, и обычный замок со щелчком открылся. Кип вошел внутрь.

* * *

Тишина бальзамом пролилась на его душу. Он обмотал кисти рук длинными полосами ткани, как учил его Железный Кулак. Пожилая вдова Корина снабдила его одеждой, и хотя это было не совсем то, что нужно для тренировок, Кип знал, что вскоре ее сменит гвардейская форма и одежда хромерийского дисципулуса.

Он принялся обрабатывать тяжелый мешок. Сперва не спеша. Семь-десять минут, так говорил Железный Кулак, чтобы разогреть кулаки и суставы и подготовить их к сильным ударам.

Неловкий удар – и запястье болезненно вывернулось. Кип досадливо хмыкнул: он неправильно обмотал кисть. Но вместо того чтобы разматывать бинт и начинать все заново, он просто укрепил запястье зеленым люксином. Ему понравилось, и тогда он сделал из люксина целую перчатку, добавив такую же на второй руке.

«Так-то лучше!» Семь минут он осыпал мешок легкими ударами, чувствуя, как разогреваются кулаки, чувствуя боль, которая была почему-то приятной, чувствуя облегчение от того, что больше не надо было думать, думать, думать без конца.

Он перешел к груше на растяжках – более мелкой цели, которая после удара отскакивала обратно, тренируя рефлексы. Привыкнув к ее движению, он затем стал смотреть вдаль, за нее, используя для реакции периферическое зрение.

После этого Кип подошел к турнику и обнаружил, что может подтянуться целых три раза. Три! Это казалось невероятным и одновременно невероятно жалким достижением. Три раза...

Он снова вернулся к мешку. По какой-то случайности на нем включились световые сигналы, подсвечивавшие области, которые должны были быть его следующей мишенью: правая почка, живот, левая сторона челюсти. На каждый удар мешок реагировал, загораясь определенным цветом в зависимости от приложенной силы – от легких ударов вспыхивал синий, более жесткие вызывали оранжевый. Прошло совсем немного времени, прежде чем Кип начал пыхтеть от усилий, пытаясь заставить мешок загореться красным.

Он наклонился, упершись руками в колени. Надо было отдышаться – последние удары по этой треклятой штуковине исчерпали его силы.

«Да нет же, они исчерпали только силы твоих мускулов. Магически ты можешь бить гораздо сильнее!»

Однако ему совсем не хотелось пулять в мешок зелеными упругими «шарами судьбы», чтобы они скакали по всему залу. Если он мог вкладывать волю в свои мышцы для того, чтобы швырять магическую субстанцию, почему бы ему с помощью воли не укрепить сами мышцы?

Ему припомнилось, как выцветки в Гарристоне скакали с крыши на крышу, в момент прыжка стреляя вниз люксином и тем самым усиливая толчок. Ту же концепцию использовал и Гэвин в своих глиссерах и «морских колесницах». Впрочем, в обоих случаях взаимодействие происходило скорее вне тела – но это ведь не обязательно, не так ли?

Кип начертил себе щитки для защиты голеней и скинул обувь. Сейчас будет больно – как обычно. Он принялся пинать тяжелый мешок, чтобы разогреться для предстоящей задачи. Хотя ему дюжину раз показывали, как вкладывать силу в удары ногами, почему-то до сегодняшнего дня это не могло запечатлеться в памяти тела. Может быть, помогло то, что он немного сбросил вес. Сперва он отвел обе руки влево в защитной позиции, растягивая тело и одновременно разворачивая левую стопу носком назад, чтобы бедра раскрылись, потом рывком вернул руки, и сила вращения придала мощи правой ноге, которая взмыла вверх и врезалась в мешок сбоку, так что он закачался на крюке. «А мешок, между прочим, весит два семерика. Очень неплохо!»

Кип повторил те же движения с левой стороны, правда, не с таким успехом.

Ну ладно, достаточно разминки. Он наполнил свое тело зеленым люксином, потом проткнул им кожу с задней стороны правой пятки. Поморщившись, расширил разрыв... «Ну, сейчас посмотрим!» Он встал, отставив правую ногу назад, скрутил тело, развернулся – и когда его правая нога вылетела вверх, выстрелил из нее зеленым люксином.

Внезапный перенос веса люксина из его тела в воздух – но на этот раз не противостоящий весу тела, но добавляющийся к нему – заставил Кипову ногу вылететь вперед с потрясающей скоростью. Удар по мешку получился таким сильным, что он потерял сцепление левой ноги с полом и шлепнулся на бок.

От дверей донесся взрыв хохота.

Кип в ужасе вскочил на ноги. В зале стояло с полдюжины его товарищей-курсантов во главе с Перекрестом, на лице которого расплывалась широченная улыбка.

Кипу показалось, что за те недели, что они не виделись, молодые гвардейцы изменились, если такое возможно. Перекрест казался плотнее, его высокое поджарое тело выглядело еще более мускулистым, чем прежде, но глаза словно бы повзрослели на пять лет – то ли из-за гибели его любимой девушки Люции, то ли после участия в Руском сражении. Железные руки Лео-Большого казались еще более могучими. Госс, как всегда неопрятный, в кои-то веки не ковырял в носу, зато неустанно теребил его своим здоровенным пальцем. Малыш Дейлос не вырос, однако его тело понемногу начинало казаться жилистым, а не просто тщедушным. Очки Бен-хадада по-прежнему имели опускающиеся линзы, но он явно над ними поработал. Прежде у них был такой вид, словно их скрепили веревочками и клеем, теперь же это была работа мастера, которая великолепно дополняла горевший в его глазах яркий огонь интеллекта. Один лишь Феркуди, казалось, нисколько не изменился: все тот же обалдуй с носом, похожим на скалистый утес. Фактически его вид чрезвычайно утешил Кипа.

– Здорово, что наш Молот дерется лучше, чем... э-э... лягается, – проговорил Феркуди. – Или, погоди-ка, лягаться ведь это тоже драться, верно? Эх, пр-ротуберанец!

Все рассмеялись. «Протуберанец» – это было ругательное слово, которое Феркуди недавно изобрел и употреблял к месту и не к месту.

– Заткнитесь, щенки, – добродушно сказал им Перекрест.

Как и подобает Черному гвардейцу, занимающему первое место на курсе, он был у них лидером. Он склонил голову перед Кипом:

– Привет, Богоубийца.

Это было произнесено ровным тоном, так что было непонятно, поддразнивает он Кипа или говорит серьезно. Зная Перекреста, можно было предположить, что он хотел, чтобы желающие могли принять его приветствие за шутку, но на самом деле действительно имел это в виду.

«Ах ты ж...» Кип надеялся, что это прозвище погибнет вместе с тем, прежним Кипом, которого он навсегда оставил на корабле.

– Привет, Крест. Что... что вы все тут делаете?

– Здесь – в смысле, в тренировочном зале Призмы? Ну, дворы нынче все забиты новичками, которых набрали на войну, так что нам пришлось потесниться. Какое-то время мы занимались в складских помещениях и пустых классных комнатах, а потом Тее каким-то образом удалось добыть нам разрешение использовать этот зал, когда во дворах не хватает места. Я-то как раз собирался выкинуть ее из отряда, проку от нее было мало, но после того, как она привела нас сюда...

– Эй, – тихо проговорила Тея.

Непонятно когда, но она уже успела стырить у Феркуди синий люксиновый клинок и теперь с милой улыбкой прижимала его острие к пояснице Перекреста, как раз в области почек.

– Налицо нарушение субординации, – ухмыльнулся тот.

– Но я думал, что вы... я думал, вы все считаете меня предателем, – наконец выдавил из себя Кип.

Вот оно – вот почему для него была невыносима мысль о том, чтобы присоединиться к ним. Это были единственные люди в его жизни, рядом с которыми он чувствовал себя своим, – и именно они теперь должны были смотреть на него как на изгоя, предавшего их доверие!

– Молот, ты, конечно, парень импульсивный, но не глупый. Мы даже на мгновение не поверили, что ты мог попытаться убить Красного люкслорда. Что за ерунда! Ты ведь мечтаешь стать Черным гвардейцем, а защита Цветов Спектра – наша прямая обязанность! Конечно, ты никогда в жизни не отрекся бы от этого! Другое дело, когда твой отец упал за борт, а ты не раздумывая прыгнул следом – вот это в твоем духе, без вопросов!

«Гм... ну допустим».

– А как вы... откуда вы так быстро узнали, что я вернулся?

– А, это Тея. Ужасная сплетница.

– Эй-эй, полегче, – предупредила Тея. По какой-то причине она метала мрачные взгляды в Дейлоса, но не стала ничего уточнять.

Перекрест снова улыбнулся:

– Командующий Железный Кулак догадался, что ты можешь быть здесь. Он сказал: иногда люди, которым довелось участвовать в сражениях, пытаются закрыться от других, когда возвращаются домой.

– Вот об этом тебе не следовало говорить, дурень, – вмешалась Тея. – Кип, а что ты тут такое делал? Ты изобрел новый удар ногой?

Похоже, ей не терпелось поговорить о тренировках. Ну что же, почему бы и нет. Вообще-то их с Кипом еще ждал разговор о том, почему она оказалась в городе вся в крови, но, понятное дело, не сейчас.

– У тебя кровь, – заметил Перекрест.

– Ничего, это просто эксперимент, – отозвался Кип.

Они собрались вокруг него.

– Давай показывай, – подбодрил его Бен-хадад. До этого момента он казался непривычно обеспокоенным, но теперь его глаза зажглись при возможности нового открытия.

И Кип принялся объяснять. Потом он еще раз пнул мешок, показывая, как это работает. Оказалось, что, если повторно формировать люксин в одном и том же месте, тело понемногу приспосабливается и кровь почти не течет, однако на первых ударах это выглядит так же, как обычная рана. Из его пятки полетели брызги незапечатанного люксина пополам с кровью, словно дым из пушечного жерла. Правда, на этот раз он сумел сохранить равновесие, но зато едва не вывихнул себе колено. Сила удара была невероятной.

Мешок загорелся красным. Ребята молча смотрели на Кипа. Они были под впечатлением.

– Вы... э-э... можете использовать это как вам больше нравится, – пояснил Кип. – Наверное, вам придется, гм, вычислить ваш собственный центр тяжести и все такое, но в целом, если вы, допустим, бежите и выстреливаете люксином назад из плеч, скорость должна увеличиться. Или во время прыжка...

– Из задницы! – восторженно выкрикнул Феркуди. – Полет вонючки! – Он напоминал Кипу молодого щенка, выведенного на прогулку.

Курсанты рассмеялись, но тут же замолчали: все были поглощены мыслями о разворачивавшихся перед ними возможностях.

– Вообще-то я собирался предложить бедра, – хмыкнул Кип. – В смысле, если выстреливать из стоп, то тебя, скорее всего, перевернет и шарахнет головой об землю.

– Но ты, Феркуди, можешь делать это из задницы, если хочешь, – вставила Тея. – По крайней мере, так ты используешь свой центр массы.

Все снова засмеялись и вновь утихли. Лео-Большой повернулся к Перекресту:

– Я никогда ни о чем таком не слышал. Это не запрещено?

Перекрест покачал головой:

– Это не инкорпорация, так что я не вижу, почему бы этого не делать. С другой стороны, лучше этим не злоупотреблять, не то сожжешь свою жизнь и сам не заметишь.

– Но это в принципе относится к любому цветоизвлечению, – заметила Тея. – Если делать это с умом... Только подумай, мы будем бегать быстрее, бить сильнее, прыгать дальше!

– Не может быть, чтобы я первый до этого додумался, – сказал Кип, внезапно смутившись.

– Любое блестящее открытие кажется очевидным после того, как оно сделано, – сказал Бен-хадад.

– Ты действительно только что это изобрел? – спросил Перекрест. – Тебе никто не подсказывал?

Кип неловко пожал плечами.

– Он будет гениальным магом, – тихо проговорил Бен-хадад, словно бы откуда-то цитируя.

Остальные замолчали, переглядываясь. Кип понял, что они уже обсуждали эту тему прежде.

– И что же, нам теперь придется понаделать в себе дырок? – спросил Феркуди.

Глава 26

Данавис стояла на вершине Великой Руской пирамиды. Она завершала обучение женщин, которые должны были ее заменить. Кроме четырех сверхфиолетовых извлекательниц, учившихся у Лив на протяжении последних четырех месяцев, здесь были также ее личные телохранители – отряд, сформировавшийся вокруг тех людей, с помощью которых она захватила это самое сооружение во время освобождения Ру.

Главной опорой Лив был Фирос – гигант семи стоп ростом и широкий, словно море. Когда их группа проникла в город, на нем не было его счастливого плаща, поскольку такая одежда слишком бросалась в глаза, но обычно Фирос всюду ходил в нем. Этот плащ представлял собой львиную шкуру с разинутой пастью, нависавшей над его головой как капюшон, и распластанной по плечам гривой. Его камзол из кожи аллигатора, сшитый из множества полос, был подпоясан ремнем, выложенным нефритом и бирюзой, который застегивался здоровенными изогнутыми бивнями гигантского пекари. Ножнами для его поясного кинжала служил выдолбленный клык саблезуба. Фирос уверял, что собственными руками убил всех этих зверей, будучи вооружен одним лишь этим кинжалом. Он презирал мушкеты и пистоли, но какого-либо излюбленного вида оружия у него не было. За его спиной на специальных ремнях были привешены два топора, похожие на уполовиненные алебарды. Он говорил, что когда-нибудь сделает себе оружие из зуба морского демона. Услышав такое заявление из уст другого, Лив приняла бы его за пустую похвальбу, но Фиросу она верила. Она видела его без одежды, и коллекция шрамов от когтей и клыков на его теле подтверждала, что он действительно совершил все, о чем рассказывал.

Остальные члены ее отряда были, может быть, не столь эффектными с виду, но, вероятно, не менее опасными воинами. Тихос, оранжевый, был одним из лучших заклинателей среди «кровавых плащей». Это был человек невысокого роста, жестокий и неожиданно откровенный для оранжевого извлекателя. Как говорит старая присказка, не магия делает человека, а человек магию: встречаются ведь и хитрые под-красные или безрассудные синие. Но, возможно, именно из-за этого своего качества он не участвовал в борьбе за звание Молоха при Цветном Владыке.

Благодаря магии Тихоса, вплетенной в ткань ее одежды, Лив теперь внушала благоговейный трепет – или ужас – всем, кто на нее смотрел. В принципе, чтобы противостоять воздействию заклинания, достаточно знать, что оно существует, – это ведь простое внушение действием воли, которое может быть легко снято, – но люди уже несколько веков не имели дела с заклинаниями.

Тихос постоянно жевал кхат, из-за чего его зубы покрывали красные пятна. Еще несколько месяцев назад этот человек, со своими красными зубами и оранжевыми глазами, показался бы Лив настоящим демоном. Однако Лив прошла длинный путь с тех пор, как покинула Хромерию.

Закончив объяснять сверхфиолетовым, как манипулировать огромным зеркалом на верхушке пирамиды, Лив принялась отвечать на вопросы и направлять молодых извлекателей, неловко пытавшихся проникнуть люксиновыми нитями внутрь контрольной панели. Поворачиваясь, зеркало посылало лучи света в любой закоулок города, мгновенно снабжая силой находящихся там цветомагов, даже поздно вечером, когда тени были уже длинными. Ру никогда не будет так же напоен светом, как Большая Яшма с ее «тысячей звезд», однако все равно это зеркало представляло собой истинное чудо. Отраженный от него свет был мощнее любого другого, когда-либо виденного Лив; и ведь именно он помог рождению бога! Правда, этого бога сразу же убил Гэвин Гайл, но все же.

К несчастью, поворачивая зеркало в ту или другую сторону, чтобы освещать город, они не могли не видеть того, что в нем происходило. В отличие от Гарристона, Ру без энтузиазма отнесся к своему освобождению. Цветной Владыка не сомневался, что население будет вне себя от радости. У Ру имелось множество причин ненавидеть Гайлов, ведь те безжалостно подавляли восстания, на которые подстрекали горожан члены прежней королевской фамилии. Достаточно вспомнить, как они вырезали аташийскую знать во время войны Ложного Призмы. Даже два незначительных и недолгих мятежа, случившихся после этого, встретили жестокий отпор. Улицы Ру были красны от крови, пролитой Хромерией. Избавленные от своего сатрапа, местные жители должны были стать естественными союзниками Цветного Владыки.

Но вместо этого горожане яростно сопротивлялись вторжению. Владыка был в ярости. Он выдвинул ультиматум, требуя, чтобы нескольких вождей сопротивления доставили к нему для немедленной казни. Когда этого не произошло, он окончательно обезумел и в наказание отдал город на три дня на разграбление своей армии.

Телохранители убеждали Лив не выходить в город (хотя сами по очереди туда наведывались). Совет был разумным, но в то же время в нем чувствовалась снисходительность. Вообще-то Лив и не собиралась никуда идти, однако... «Ни один мужчина не остановит меня, если я все же решу выйти, благодарю покорно! Это пускай Хромерия прикрывает неприятные факты жизни убаюкивающими ритуалами, я же предпочитаю правду, залитую ярким светом!»

Фирос был последним, кто еще пытался воспротивиться ее затее, в то время как остальные неловко переминались и готовили оружие.

– Эйкона... – (Так «кровавые плащи» называли наиболее сильных извлекателей: они любили давать всему новые имена.) – Эйкона, я понимаю, что тебе хочется посмотреть. Это вполне естественно. Но тебе ведь сколько, семнадцать лет? Кроме того, ты женщина... И к тому же красивая, – добавил он, хмурясь.

«Как будто я сама не знаю, какого я пола!»

– Восемнадцать, – поправила Лив, хотя до восемнадцатилетия ей оставалось еще десять дней. – Спасибо тебе за заботу, но засунь-ка ее куда подальше!

По дороге ее телохранители старательно демонстрировали свои «кровавые» плащи. Прогулка была настоящим кошмаром. Картины увиденного до сих пор стояли в ее глазах, словно выжженные кислотой. Даже сейчас она не могла об этом думать, хотя среди множества огней, пылавших в городе внизу, далеко не все были пожарами. Были и погребальные костры – огромные, объятые пламенем пирамиды. С этим делом все еще не закончили. До сих пор оставались такие места, куда патрули не решались заходить, чтобы забрать тела для сожжения – там было еще слишком опасно, – поэтому в городе продолжали распространяться заразные болезни.

Лив не терпелось поскорей тронуться в путь. Она стояла, теребя в кармане черный камень – черный люксин, по словам Владыки. Не то чтобы она так уж ему верила. Скорее всего, это был всего лишь обсидиан, хотя в его глубине действительно словно бы плавали нити самой тьмы. Она не знала, откуда у Владыки этот камень, но, как бы там ни было, он считал его каким-то средством контроля. Сперва Лив предположила, что он каким-то образом подсматривает через эти камни. «Но едва ли достаточно простого шпионажа, чтобы совладать с богом, верно? Нет, это должно быть что-то более могущественное».

Ей не хотелось думать об этом. Не хотелось смотреть на черный камень. Не хотелось чувствовать его прикосновение к коже. Однако Владыка запретил ей выходить без него куда бы то ни было.

– Ты забрал мои вещи? – спросила она Фироса.

– Все уже упаковано и перенесено на галеру.

Фирос говорил мощным глубоким басом, от которого ее легкие тоже начинали практически вибрировать, словно зубцы камертона. Почему-то это невероятно успокаивало. Лив слышала, как этот голос издает яростный боевой рев, и при одной мысли о том, что он на ее стороне, множество ее страхов утихали сами собой. Впрочем, сообщать об этом Фиросу она не собиралась.

Кораблей у Цветного Владыки не хватало даже приблизительно, поэтому Лив и ее телохранителям предстояло плыть на дешевой, наспех сооруженной галере. Разумеется, вдоль всего побережья имелись поселения, снабжавшие галеры припасами. Морское путешествие обещало быть небыстрым, учитывая необходимость то и дело отыскивать гавани, чтобы переждать очередной зимний шторм, но это было все же быстрее, чем двигаться пешком или верхом, и гораздо более безопасно. Пиратов, которым вздумается их подстеречь, будет ждать несколько неприятных сюрпризов. Впрочем, обычно было достаточно обозначить присутствие на борту извлекателя, чтобы пираты передумали нападать. Один люксиновый залп в воздух – и все, кроме наиболее упрямых, спешат развернуться кормой.

Ее ученицы разошлись. Среди них была немолодая женщина, которая даже не знала, что может извлекать сверхфиолетовый, вплоть до смерти своего мужа. Один из «кровавых плащей», остановившийся в ее гостинице, повинуясь случайной прихоти, провел с ней тестирование.

«Немолодая извлекательница...» Для Лив это было более чем странно, однако Цветной Владыка провидел дни, когда занятие магией не будет смертным приговором для извлекателя. «Может быть, эти дни наступят достаточно скоро, чтобы я тоже получила шанс?»

Она в последний раз подошла к огромному зеркалу. Теперь она не видела в нем ничего сложного. Тот, кто его построил, хотел, чтобы его использовали. Какой-нибудь давно усопший мастер своего ремесла... Отбросив размышления, Лив развернула зеркало к горизонту.

Навигаторы и натурфилософы знали о кривизне земной поверхности уже по меньшей мере тысячу лет, но Лив впервые в жизни пришлось иметь дело с такими вещами. Похоже, именно поэтому все большие зеркала устанавливали на крышах высоких зданий. Из-за этой кривизны, если наблюдать за уходящим судном, его корпус исчезал из виду первым, и создавалось впечатление, будто оно по мере удаления погружается в воду.

Натурфилософы подсчитали, что скорость такого погружения составляет две стопы на каждую лигу – если можно говорить о «погружении» на поверхности, которая кажется плоской. Казалось бы, после этого вычисление необходимой высоты постройки не должно составить труда – нужно просто добавить поправку на кривизну земли с учетом желаемого расстояния. Проще простого! Допустим, с Великой Пирамиды, высота которой составляет двести восемьдесят кубов или четыреста восемьдесят стоп, по идее, можно послать луч на расстояние в двести сорок лиг. А если принимающая башня будет иметь такую же высоту, то расстояние можно удвоить, так?

Как выяснилось, ничего подобного. Лив сражалась с цифрами, озвучивая свои размышления вслух своим телохранителям. Для Фироса ей пришлось повторить объяснения дважды, но после этого он уловил смысл ее модели даже лучше, чем она сама. Она набросала схему на куске пергамента, после чего согнула его, показывая, как это работает, и Фирос указал ей, что она делает расчеты так, словно зеркальные башни стоят прямо по отношению друг к другу. А они стоят прямо по отношению к земле – но поверхность земли-то искривлена! Это все равно что сравнивать человека, стоящего прямо, и того же человека, прислонившегося к дверному косяку: его рост будет по-прежнему составлять шесть стоп, но макушка его головы не будет на расстоянии шести стоп от земли.

Лив сделала новые расчеты и, казалось, наконец-то все учла – но цифры все равно не сходились! Она понятия не имела почему.

В конце концов Владыка прислал ей на помощь Самилу Сайех, синюю извлекательницу, участвовавшую в войне Призм и вошедшую в легенды. Она сражалась против Цветного Владыки под Гарристоном – но после этого у нее прорвался ореол, ее захватили в плен и какое-то время держали в заключении, а потом Владыка даровал ей прощение. Теперь она была на их стороне. Если армия Владыки сумеет отыскать синюю погань, эта женщина была одной из главных кандидатур на роль следующего Мота.

Самила начала свое превращение в выцветка иначе, чем любой другой из известных Лив синих – она ограничилась только левой рукой. Согласно ее объяснению, если она сможет понять, как заставить твердый, кристаллический синий люксин взаимодействовать с этой частью ее тела, требовавшей прежде всего ловкости и гибкости, то с остальными частями проблем уже не будет.

При своем статусе и ярком интеллекте эта женщина не должна была представлять угрозу, но отчего-то в ее присутствии Лив становилось не по себе. Сама Самила не придавала значения натянутости их отношений, если вообще замечала, что что-то не так. Познакомившись с проблемой, она мигом сообразила, какие уравнения следует использовать, потребовала у Лив длиннейший список цифр, как нужных, так и вроде бы не относящихся к делу, произвела все вычисления в голове – лишь ее рука слегка подрагивала, словно передвигая костяшки невидимых счетов, – после чего выдала требуемые ответы, не объяснив, как она к ним пришла. Затем она перевела некоторые из древних надписей, нацарапанных под зеркалом на каком-то языке, которого Лив не могла даже распознать, и оказалось, что это подробные инструкции, как зеркала должны быть расставлены в десятках основных точек по всему миру.

Покончив с задачей, Самила ушла, не сказав на прощание ни слова, даже не кивнув. Не говоря уже о том, что она ни разу не назвала Лив «эйкона», как требовал ее статус.

Продажные хромерийские люксиаты учили, будто основным грехом сверхфиолетовых является гордыня. Может быть, по меньшей мере в этом они были недалеки от истины: Лив едва сдерживала ярость от того, что ее выставили такой дурой!

Самое унизительное, что даже с помощью Самилы ей потребовались еще полчаса, чтобы сообразить, как применить вычисления к ее конкретному случаю. В конце концов она все же сумела направить зеркало в море, чтобы начать поиск резонансных точек, которые ей указал Цветной Владыка. Данные его разведки не подвели: одна такая точка действительно обнаружилась возле Врат Вечной ночи (хотелось бы надеяться, что не за ними). Эта точка и была нынешней целью Лив. Сверхфиолетовая погань была где-то там – на суше или на море.

На сегодняшний день точка по-прежнему находилась там, в этом Лив была уверена. Ее задача была проста: она с телохранителями должна была отыскать либо то, что Цветной Владыка называл семенным кристаллом, либо начавшую формироваться вокруг него погань и захватить их именем Владыки.

Лив предстояло стать богиней. Она была готова преклонить колено только перед Владыкой – и ни перед кем другим! «Верность Одному», как и гласил девиз семьи Данависов. Верность единственному.

– Владыка дал нам двухнедельную фору, потом он вышлет следующую команду. Не будем же терять время, – сказала Лив своим людям.

Она отдала свою куртку Фиросу и, одетая в безупречно сшитое платье желтого шелка, с подолом, отороченным мурексовым пурпуром, принялась спускаться со ступеней пирамиды. Великан сунул куртку в уже набитый до отказа заплечный мешок, где лежало все, что ей только могло понадобиться. В конце концов, будущей богине не пристало заботиться о таких мелочах. Для этого у нее есть люди.

Глава 27

Лив со своей свитой едва успела добраться до порта, когда к ней приблизилась молодая женщина в прекрасном струящемся платье – нежно-зеленом, цвета морской пены, с малиновой оторочкой. Легкие цепочки соединяли кольца в ее носу с серьгами в ушах. «Очевидно, богачка».

– Госпожа! Леди Аливиана! – позвала женщина. – Ваше священство! Э-э... эйкона!

И она простерлась ниц прямо на дороге, невзирая на пыль и грязь. «Что за глупость! Пачкать такую одежду – ради чего? Чтобы выказать свое почтение? Кому – мне?! Какое-то безумие». И все же... Лив поняла, что ей это приятно.

– Леди Аливиана, прошу уделить мне минуту вашего времени! – продолжала женщина.

Фирос вопросительно посмотрел на Лив. В своей медвежьей шкуре, угрюмый, с бугрящимися мышцами, он казался каким-то варварским колоссом.

«Эйкона»... Лив было почти неловко, с какой легкостью она смогла заслужить этот титул. Извлекателей зеленого, синего, красного были сотни, сверхфиолетовых – всего лишь десяток. Лив понимала, что она не настолько избранная, как эйконы других цветов, однако Цветной Владыка не делал между ними различий и побуждал других следовать его примеру. В этом отношении она была его должницей.

Лив кивнула. Фирос подошел к женщине и поднял ее за шею – он был настолько огромен, что смог сделать это, не душа ее: его здоровенная ручища без труда сомкнулась вокруг ее горла. Подняв ее на ноги, он быстро и без соблюдения каких-либо приличий обыскал ее на предмет оружия. Женщина была в ужасе, но ничего не сказала. Напоследок он схватил огромными пальцами ее подбородок и задрал ее лицо вверх. Женщина инстинктивно попыталась отстраниться, но он держал ее, пока она не встретилась с ним взглядом, после чего внимательно поглядел по очереди в каждый из ее глаз.

Даже удостоверившись, что она не извлекательница и не вооружена, Фирос не позволил ей сразу подойти к Лив. Он предпочитал сам выбирать место для сражения, какие бы неудобства это ни приносило другим. Он повел женщину в направлении вытащенной на берег галеры. Лив проследовала в отведенные ей покои. Откинув висевшую возле двери шкуру, Фирос придержал ее перед Лив. Женщина, с несколько уязвленным видом, вошла следом. Она потянула за полог, чтобы завесить за собой дверной проем, но Фирос бесстрастно продолжал удерживать край шкуры. Он поглядел на Лив. Она кивнула.

– Кричи, если вдруг, – сказал ей Фирос.

У него была странная привычка не договаривать фразы, если он полагал, что все и без того знают, как они должны заканчиваться, – видимо, считал, что нет смысла тратить усилия на произнесение лишних слов.

Женщина плотно завесила полог, повернулась и набрала в грудь воздуха.

– Эйкона, благодарю, что вы согласились со мной встретиться. У меня к вам тайное и очень важное дело. Прежде всего прошу поверить, что я не представляю для вас угрозы.

Она грациозно опустилась на колени и раскинула руки в стороны ладонями кверху.

– Говорите, и поспешите. Корабль отходит через несколько минут.

– Да, госпожа, разумеется. Я пришла с посланием от Ордена Разбитого глаза. Мы не желаем вам вреда – фактически совсем наоборот.

По телу Лив пробежала невольная дрожь. Ей хотелось верить, что госпожа Хелель, пытавшаяся убить Кипа, появилась случайно, что это была какая-то сумасшедшая или фанатичка. Ей хотелось верить, что, как говорили Гэвин с Железным Кулаком, этот орден представляет собой просто горстку бандитов, взявших легендарное имя из древности, чтобы набить себе цену. Однако стоявшая перед ней женщина держалась спокойно, профессионально и вовсе не выглядела хвастуньей. И если на то пошло, использовать госпожу Хелель было поистине блестящим ходом – кто бы мог заподозрить убийцу в грузной немолодой женщине?

«Так, значит, есть вероятность, что этот орден существует в действительности... Неудивительно, что она прикладывает столько усилий, чтобы показать, что не представляет собой угрозы».

Видя, что Лив не собирается отвечать, незнакомка поспешно заговорила снова:

– Владыка дал вам ожерелье, на котором прикреплен кусочек живого черного люксина. Этот камень – ваш смертный приговор. Через него Владыка собирается вас контролировать.

– Что?! Как это работает?

Женщина помолчала, добавив ей еще немного мучений.

– Этого мы не знаем. Однако Владыка считает, что овладел тайнами камня и теперь тот будет обеспечивать ему повиновение. Он настолько в это поверил, что не боится создавать богов.

– Вы говорите опасные вещи.

– Как вы считаете, он похож на человека, способного смириться с тем, что другие обладают большей властью, нежели он сам? Он желает стать богом над богами!

– И чего вы хотите от меня? – спросила Лив. – Вы думаете, мою верность так легко поколебать?

– Владыка провозглашает свободу, разве не так? Но каким образом с этой свободой согласуется ваш поводок?

– Свобода не означает свободу от обязательств – она означает свободу выбирать из них то, что тебе по душе. Владыка намерен сделать меня богиней.

– Простите, эйкона, но богиней вы можете сделаться только сами – или сами потерпеть поражение. Никто не сделает это за вас. А черный люксин далеко не так легко усмирить, как считает Владыка.

Снаружи донесся окрик:

– Через две минуты отдаем концы! Гребцы, по местам!

– Черный люксин, – фыркнула Лив. – Да это просто обсидиан!

– Как вы можете так говорить, ведь вы же его видели?

Лив отвернулась от нее. Клубящийся чернотой камень лежал у нее в кармане – он всегда лежал у нее в кармане. Указания Владыки были недвусмысленными: она должна будет надеть его на себя перед тем, как объявить о своей власти над поганью.

– Он просто... очень искусно вырезан. Игра света.

– Эти камни, госпожа, связаны друг с другом. Старые предания не лгут, но они могли быть искажены. Обсидиан – это действительно черный люксин... Мертвый черный люксин. Говорят, что весь обсидиан в мире – память о великой войне, бушевавшей за тысячи лет до Люцидония. Это было побоище, унесшее с лица земли свет и жизнь на многие века; мы до сих пор не до конца оправились от его последствий. Что же до живого люксина... Эйкона, он обладает собственной волей. Это безумие, облеченное в форму. Это дыра в ничто, которую ничто не может заполнить. Когда вы наденете камень себе на шею, он начнет кормиться от вас, и если контроль Владыки ослабнет, он убьет вас. Он обладает не только волей, но также, возможно, и интеллектом. И если ему удастся поглотить богиню, кто знает, что он станет делать дальше?

«Так, значит, не зря мне так не хотелось носить эту штуку у себя на теле... Конечно, если все это правда».

– И чего хочет от меня ваш Орден?

– Большая часть наших знаний была утеряна. Виной тому время и кровопролитные чистки люксоров. Сейчас мы очень ослабели. Мы на грани исчезновения – всего лишь тень нашей прежней организации. Меня послали как наименее ценную из наших агентов на случай, если меня схватят и начнут пытать... Мы вам не враги, эйкона. Станьте Феррилюксом, служите Цветному Владыке, делайте все, что вам вздумается – но не помещайте черный люксин в центр вашей силы! Не дайте ему приблизиться к центру погани! Одна ошибка с вашей стороны или со стороны Владыки – и кто знает, что тогда случится? Он может поглотить всю магию в мире!

Глава 28

Этот вопрос нужно было прояснить. Тея угодила в какие-то неприятности, и Кип намеревался заставить ее рассказать, в чем дело. На протяжении остатка тренировки он рассказал отряду кое-что о своих приключениях и почти всю правду о том, что случилось с Гэвином.

– Мы поспорили из-за кинжала. Гринвуди попытался схватить его, а я перехватил, потом подключился Андросс, ну и Гэвин тоже вмешался. Все боролись друг с другом. А потом мой отец увидел, что меня вот-вот пырнут, и направил клинок на себя.

Это заявление встретило недоуменные взгляды. Почему всегда труднее говорить частичную правду, чем полную ложь? Кип поспешно продолжил:

– Но это еще не самое удивительное! Я прыгнул в море следом за ним. Зажег красный люксин, типа сигнального огня – и потом, когда нас вытащил этот пират, кинжал уже не был кинжалом! Он превратился в настоящий меч, с семью камнями каждого из семи основных цветов на клинке. И когда они вытащили его у Гэвина из груди, Гэвин... он был жив! У него даже кровь не текла.

Тут посыпались вопросы, на большинство которых он не мог ответить, а потом Перекрест потребовал, чтобы они поклялись хранить услышанное в секрете, после чего, поскольку их перерыв и так затянулся на полчаса, объявил, что тренировка закончена.

Тея выскользнула из зала прежде, чем Кип успел заметить. На обеде они тоже не встретились, поэтому теперь он поджидал ее в их общей комнате.

Кип сидел уже полчаса, все больше и больше раздражаясь, когда к нему вдруг пришла мысль. Он подошел к маленькому письменному столу – и не нашел там бумаг. Он не сразу заметил, именно потому, что их там не было. Его права на владение Теей, отказ от которых он уже подписал, – очевидно, считая его мертвым, она забрала их и подала в канцелярию.

А как еще? Он не мог ее винить. Конечно, она боялась, что в отсутствие Кипа кто угодно может завладеть его подписанным заявлением о передаче прав. Именно поэтому ее здесь и не было – поскольку Тея больше не являлась его рабыней, она перебралась в казарму! «Ну и молодец».

Она ничего не была ему должна; их отношениям как господина и рабыни, сколь бы они ни были нежеланны для обоих, пришел конец. «Может быть, нас больше ничего и не связывало?» У Кипа было ощущение, будто Тея на него больше не рассчитывает. Конечно, он хотел, чтобы она была свободна, но в то же время и чтобы она по-прежнему была у него в долгу, была благодарна ему по гроб жизни, хоть в чем-то осталась в подчиненном к нему положении... «Ты желаешь для нее свободы – но хочешь сам решать за нее, как ей использовать эту свободу».

Выругавшись вслух, Кип отправился спать.

* * *

На следующее утро после завтрака он сверился со списками – его не занесли ни в одну из рабочих групп. Видимо, это означало, что ему следует идти на лекции.

«Лекции! Бр-р...» Стоя в ожидании лифта вместе с остальными студентами, Кип ушел в себя, окружив себя собственным черным грозовым облаком.

Разумеется, ему было необходимо изучить еще тысячу вещей. Он обладал некоторыми практическими навыками, но помимо этого был ужасающе невежествен. Рано или поздно это станет препятствием... Да что там, уже стало! Все его познания ограничивались его фирменными зелеными «шарами судьбы». Ну, почти. В любом случае этого было недостаточно, чтобы сохранить ему жизнь в надвигающейся войне.

Плюс он умудрился потерять кинжал, который, как он все чаще опасался, представлял собой что-то действительно важное. Андросс Гайл назвал его «Ослепляющим ножом». Кип не стал распространяться перед ребятами насчет того, откуда он взялся, и только благодаря этому избежал расспросов. Он позволил им думать, что клинок принадлежал Гэвину.

«А кстати, откуда он взялся у моей матери, если на то пошло?»

Вот и классная комната магистра Кадах. Было трудно поверить, что он впервые увидел это место всего несколько месяцев назад – казалось, будто за это время он повзрослел на десяток лет. Кип уселся в задних рядах. Хоть на нем снова были одежды дисципулуса, он не рассчитывал избежать внимания наставницы; однако и лишний раз лезть ей на глаза тоже не стоило. «По крайней мере, напрашиваться я точно не собираюсь».

Над его ухом послышался шепот:

– Говорят, тебе все же удалось добиться, чтобы тебя признали законным, маленький ублюдок. Однако не думай, будто это что-то меняет. Я-то знаю, кто ты такой.

Кип повернулся.

– Магистр Кадах! Я рад вас видеть.

Это прозвучало вполне искренне. Магистр Кадах с неприятной улыбкой окинула его взглядом. Тренировки и скитания настолько изменили Кипа, что, пожалуй, ему стоило бы утешиться тем, что магистр выглядела в точности так же, как и прежде: высохшая, словно старуха, несмотря на свои тридцать с небольшим, вечно растрепанная (похоже, ее волосы так и не встретились с расческой с тех пор, как Кип в последний раз был у нее на уроке), с зелеными очками, болтавшимися на золотой цепочке у нее на шее.

– Мне уже пора доставать свой прут, как ты считаешь?

– Откуда мне знать, – отозвался Кип. – Я всего лишь невежественный сын потаскухи.

Он поморщился: похоже, Кип-пустомеля остался не так уж далеко в прошлом.

– Еще одно подобное выражение, Кип Гайл, и ты получишь по пальцам. Надеюсь, ты помнишь, что это такое?

Кип положил руки перед собой на столешницу. Пальцы левой до сих пор были немного скрючены, упрямые и неподатливые, сколько он их ни разрабатывал. Если ударить по ним прутом, боль будет мучительной: вся эта рука по-прежнему казалась обнаженным нервом. Тем не менее Кип недоуменно поглядел на магистра Кадах. «Что? Она действительно рассчитывает меня этим напугать?»

Перед самым началом урока появились Тея и Бен-хадад. Увидев Кипа, оба воззрились на него с одинаковым изумлением, потом переглянулись и сели рядом с ним. Магистр Кадах вышла вперед, откашлялась и дождалась, пока разговоры в классе затихнут.

– Дисципула!

– Магистр, – отозвались ученики, и Кип вместе с ними. «Начинать все заново, так начинать!»

– Дисципула, сегодня мы будем изучать оранжевый. Среди вас есть оранжевые извлекатели?

Несколько учеников подняли руки. Кип поколебался и в конце концов поднял два пальца.

– Нет более бесполезного цвета, чем оранжевый, – с неприятной ухмылкой объявила магистр Кадах. – Вам предстоит всю жизнь производить смазку для механизмов и для хранения металлических изделий, чтобы уберечь их от ржавчины. Тем не менее это занятие относительно легкое. Допустим, вашему нанимателю будет требоваться по несколько бочонков люксина в день. Вы будете начинать работу утром и заканчивать к полудню, после чего, чтобы вы не умерли слишком рано, он позволит вам больше не извлекать. Для некоторых счастливчиков найдутся другие обязанности, не связанные с магией. Чистить конюшни, стирать пыль с мебели, мыть полы... Да, Бен-хадад? Ты хочешь что-то спросить?

– Оранжевые способны на гораздо большее, – заявил тот. – И учитывая, что перед нами война, которую может не пережить никто из нас, мне кажется, следовало бы начинать обучать оранжевых использовать свой потенциал во всей полноте.

– И что же это за потенциал? – спросила магистр Кадах. В ее голосе звучало предупреждение, но Бен-хадад предпочел ответить так, словно это был настоящий вопрос:

– Оранжевые цветомаги могут налагать заклятия. Говорят, что в Ру они проникли в город и наложили на стены заклятия, невидимые для невооруженного глаза, но такие могущественные, что люди избегали целых кварталов, благодаря чему еретики смогли беспрепятственно прорыть туннель под городской стеной. А еще оранжевые могут зачаровывать еду и питье. Это называется тромотургия – внушение страха и патомантия – притупление воли.

– Это запрещено! – отрезала магистр Кадах. – На вашем уровне запрещено даже обсуждать такие вещи!

– Идет война! – возразил Бен-хадад. – Я только что узнал, что последний форт за Руским перешейком захвачен. Теперь ничто не помешает Цветному Владыке дойти до самой реки Ао. Даже если вы не хотите учить оранжевых, как накладывать заклинания, мы должны иметь представление о том, как им противостоять или хотя бы распознавать их!

– Так называемый Цветной Владыка, несомненно, будет усмирен в ближайшие несколько недель, если этого уже не произошло. Никому из вас не придется иметь дело с оранжевыми еретиками.

– Даже в этой комнате есть люди, которым уже довелось встретиться с «кровавыми плащами»! – запротестовал Бен-хадад.

«Спасибо, Бен».

– Понимаю... Так, значит, вы теперь друзья, вот как? – спросила магистр Кадах, переводя взгляд с него на Кипа. – Пытаешься придать веса мнимому Гайлу? Хороша парочка, ничего не скажешь: один полный невежда, другой даже читать не умеет! Откуда ты вообще все это узнал?

– Я умею читать! – прошипел Бен-хадад.

– Просто у него иногда слова путаются, – вступилась Тея. – Он может читать, только медленно.

– «Медленный» – это то же самое, что «тупой», – отрезала магистр Кадах.

Кип вздохнул. Видит Орхолам, у него были самые лучшие намерения!

– Что, Бен-хадад, думаешь, дружба с этим выскочкой тебе в чем-то поможет? – спросила магистр Кадах.

Весь класс притих, ожидая его ответа.

– Я дружу с ним не потому, что он может для меня что-то сделать! – возразил Бен-хадад. – И мне не нравятся ваши намеки. Такими мелочными нападками вы бесчестите не только меня, но и себя саму.

По классу прокатилась волна потрясения. Казалось, ученики боялись отвести взгляды хоть на секунду, чтобы не упустить момент, когда у их наставницы взорвется голова.

Глаза магистра Кадах широко раскрылись, кулаки сжались сами собой.

– Думаешь, он сможет тебя защитить? – прошипела она. – Немедленно отправляйся и пиши рапорт... на отчисление!

Класс ахнул.

– На отчисление?! – не веря, переспросил Бен-хадад.

– За злостное нарушение субординации. Три года я не пользовалась своим правом исключать дисципул, но сейчас, похоже, это время пришло. Извлекатель из тебя никудышный, так, может быть, ты принесешь хоть какую-то пользу в качестве примера для остальных!

Прежний Кип спрыгнул бы со стула и принялся бы яростно вопить. В нем вновь прорвался бы фонтан ненависти к любой несправедливости, накопившейся за годы жизни с чокнутой мамочкой. Во время их ссор Кип никогда не мог себе позволить постоять за себя. Однако, когда он видел, что несправедливо обращаются с кем-то другим, ярость вскипала в нем, свежая и горячая – всемогущее безумие, которое он надевал, как броню, и снимал лишь после того, как окончательно выбивался из сил.

Кип умел превращаться в зеленого голема задолго до того, как научился извлекать. Даже Рам боялся его, когда он был таким.

Он медленно поднялся с места. Тея вцепилась ему в руку, пытаясь удержать.

– А ты что себе позволяешь, Кип якобы Гайл? Думаешь, я не смогу отчислить и тебя тоже?

«Конечно нет».

– Нет. Вы не сможете отчислить даже Бен-хадада, – ответил Кип. Он говорил спокойно, уважительно, даже с некоторой печалью. И хотя он не повысил голос, его мог слышать весь класс. – Он курсант Черной гвардии, и если вы считаете, что командующий Железный Кулак позволит вам в военное время сокращать наши ряды, и без того малочисленные... я могу только пожелать вам благополучно перенести тот крах, который будет ждать вашу карьеру.

Классная комната погрузилась в абсолютную тишину. Даже вечно перешептывающиеся подростки прекратили шептаться. Казалось, будто тон Кипа каким-то образом лишил грозную наставницу ее яда. Все с той же почтительностью и сожалением Кип продолжал:

– Я понимаю, магистр, что вы не всегда были такой. Вы не любите детей. Это можно понять. Это ваш недостаток, но все дочери и сыновья Орхолама имеют свои недостатки. Возможно, вас назначил на эту должность ваш начальник, у которого был на вас зуб, или, может быть, это была жестокая случайность – что вам досталась работа, которая никогда вам не подходила. Вы покорно несете тяжкое бремя, поскольку любите Орхолама, любите Хромерию и Семь Сатрапий. Но вы ненавидите свою работу, и могу поручиться, что и себя, такую, какой вы стали, вы тоже ненавидите. На самом деле вы лучше. Вы были за что-то наказаны – а может быть, даже ни за что, – и в отместку причинили немало вреда. Не в последнюю очередь самой себе. Я готов сделать все, что в моих силах, чтобы вам помочь.

* * *

Кип шагнул в проход и, не дожидаясь ответной реакции от магистра Кадах, вышел из класса, прошел прямиком к лифту и поднялся на верхний уровень. Выйдя, он подошел к дежурным гвардейцам. Он узнал их: это были Байя Ниэль, с которым они вместе дрались против зеленого бога, и пышнотелая женщина, которую, кажется, звали Эссель, – она очень нравилась Тее.

– Я бы хотел поговорить с Белой, если у нее сегодня найдется время, – сказал им Кип. – Передайте ей, пожалуйста.

– Мы можем попросить ее втиснуть тебя между другими встречами, – ответил Байя Ниэль. – Но, возможно, придется прождать несколько часов. Если ты опоздаешь на вечернюю тренировку, за последствия отвечать тебе.

Кип пожал плечами. «Подумаешь, последствия!»

Ждать пришлось около часа. Наконец Байя Ниэль жестом показал, что он может войти. Кип направился к покоям Белой, где непосредственно перед дверью обнаружился еще один наряд гвардейцев. Как выяснилось, пока Кипа не было в Хромерии, на Белую было совершено покушение, предотвращенное лично Призмой, после чего охрана была усилена, равно как и меры предосторожности. Кипа обыскали дважды.

Войдя в кабинет Белой, Кип был удивлен тем, насколько у нее здоровый вид. Белая велела ему встать перед своим столом и долгое время разглядывала. Вокруг суетились секретари и рабы-посыльные, выполняя какие-то поручения, входящие в ее повседневную работу по руководству Хромерией. Кип стоял молча, понимая, что ему не следует заговаривать первым.

– Знаешь, я думала, что ты будешь больше похож на Гэвина, – наконец произнесла Белая. – Но ты пошел больше в своего деда и прадеда. Известно ли тебе, что ты в точности таков, на что надеялись столь многие знатные семейства, спаривая своих сыновей и дочерей, словно жеребцов с кобылами, чтобы получить те или иные свойства? Боюсь, Кровные войны заставили многих, даже самых осмотрительных людей вести себя как животные.

– Верховная госпожа? – непонимающе переспросил Кип.

– Твои глаза голубые, а значит, способны эффективно набирать свет, кожа смуглая, что позволяет скрывать извлекаемый люксин, тело мускулистое, пригодное для войны. И, разумеется, всегда и везде превыше всего – твоя способность извлекать все семь цветов. Понятное дело, что манипулировать родословными людей не так просто. И хотя некоторые свойства можно просчитать достаточно точно, мы знакомы с собственным устройством далеко не во всей его сложности. Мне никогда не доводилось видеть голубоглазого ребенка, у которого не было бы по крайней мере двоих предков с такими же голубыми глазами – однако видела я и девочку смуглее тебя, родители которой оба были белее меня. Ее отец, ревнивый идиот, едва не убил свою жену, и продолжал сомневаться в своем отцовстве до тех пор, пока девочка не подросла и не стало видно, что она унаследовала от него глаза и нос. В мире множество чудес, о которых мы ничего не знаем, Кип... Однако ты пришел с какой-то целью. Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу попросить вас об одной вещи. Точнее, даже о двух вещах.

– Я так и поняла. Люди редко приходят ко мне просто потому, что мое общество доставляет им удовольствие.

– Простите, надеюсь, я ничем вас не обидел? – встревоженно спросил Кип, который все еще чувствовал тяжесть на душе. – Я не знаю, как с вами принято обращаться.

Но Белая только покачала головой:

– Прошу тебя, продолжай.

– У нас есть преподавательница, магистр Кадах. Я думаю, что она уже обращалась с просьбой о переводе на другую должность, может быть, даже неоднократно. Или, может быть, это было давно и она уже махнула рукой на это дело. Боюсь, ее бумаги могли быть задержаны кем-нибудь из ее врагов. Не могли бы вы удовлетворить ее прошение?

Белая задумчиво поглядела на него, потом подняла руку и подала секретарю быструю серию каких-то условных сигналов. Один из рабов поспешно и бесшумно выскользнул за дверь.

– Необычный способ избавиться от преподавателя, который тебе не по душе, – заметила Белая.

– Я прошу не для себя, а для нее самой. Она несчастна и из-за этого плохо выполняет свои обязанности.

– Я разберусь с этим делом в течение часа и решу, когда узнаю все детали. О чем еще ты хотел меня попросить?

«Чтобы вы рассказали мне о Светоносце, – подумал Кип. – И еще о Слепящем Ноже».

– Мне нужен наставник, – сказал он вместо этого. – Не хочу показаться заносчивым, но я так много должен узнать! Я полихром полного спектра – я не могу сидеть на лекции, где рассказывают только то, что мне и так известно. И тем более тратить время, бодаясь с завистливой магистершей.

– Ты считаешь, что я смогу раздобыть тебе магистра, который не станет завидовать сыну Призмы, да вдобавок еще и полихрому полного спектра, из-за того, что тот находится на привилегированном положении?

– Я надеялся, что сможете, – смущенно проговорил Кип.

Белая рассмеялась, искренне удивленная.

– Ох, Кип! Я и забыла, какими самонадеянными бывают молодые люди!

– Я... особенный, – пробормотал Кип.

Это понравилось ей меньше. Ее улыбка поблекла и исчезла с лица.

– Я имею в виду, чисто формально, – поторопился поправиться Кип. Он принялся с трудом подбирать слова: – Особенный не потому, что... не то чтобы мне были нужны какие-то привилегии из-за того, что я важная персона. Но передо мной стоит жизненно важная задача, которая и делает меня особенным.

– Вот как? – настороженно, даже опасливо переспросила Белая. – А конкретно?

«Я должен спасти отца», – хотел ответить Кип. Это была действительно важная задача – может быть, даже именно та, к которой призвал его Орхолам. Но если бы он сказал так, то это была бы ложь.

– Не знаю, – признался он. – Но важна именно задача, а я лишь орудие, с помощью которого она должна выполняться. И я прошу вас подготовить меня к ней. Моя самонадеянность – это просто желание служить Орхоламу без страха, с верой в то, что Он пройдет сквозь огонь вместе со мной.

Он хотел быть в этом уверенным, думал, что должен быть в этом уверенным – и потому не распознал лживость этих слов до тех пор, пока они не вылетели у него изо рта.

– Кип, мы здесь все живем своей волей. И каждый, кто имеет дело со светом, пригубил богоподобия. Каждый из нас – по-своему особенный, иначе Орхолам не снабдил бы нас такими средствами, не доверил бы нам такие силы...

– Ага, как Цветному Владыке, например! – Слова сорвались с губ Кипа прежде, чем он успел их остановить. – Прошу прощения, верховная госпожа.

Он виновато склонил голову.

– Кип, разве ты не видишь, что безумие Цветного Владыки, его стремление к божественному статусу никак не противоречит тому, что я говорю? Власть – это высшее испытание. Чем больше тебе дается, тем больше открывается возможностей извратить то, что дано. Если многие не проходят это испытание, это еще не значит, что Орхолам ошибся; это значит только, что все люди обладают свободой воли. И чем более велик человек, тем грандиознее его успех – или его падение!

– Это относится и к моему отцу.

– К нему в первую очередь.

Поколебавшись, Белая махнула своим секретарям. Они немедленно поднялись с мест и отошли к двери, а один задернул ширму, отделявшую их от стола Белой. Рядом остался лишь Черный гвардеец, не спускавший с них глаз.

«И к моему деду», – следовало бы ему добавить. Получился бы плавный переход к рассказу о том, чему он был свидетелем. Однако что Кип мог ей сказать? Что Андросс был выцветком, а потом изменился обратно? «Ах да, я солгал вам и всему Спектру насчет того, что произошло на корабле!» Нет уж, он и без того слишком положился на свою удачу.

Кип чувствовал себя новичком, впервые севшим играть в «девять королей». На корабле он продумал свои действия на ход вперед, и подготовленная им ложь дала блестящий результат перед Спектром. Но сейчас он просто выкладывал на стол те карты, что попадались ему под руку. Ложь опиралась на ложь, образуя жесткую конструкцию: старые ходы накладывали ограничения на последующие. «Как Андросс справляется со всем этим? Неужели он действительно помнит, что именно он солгал каждому из игроков?»

Конечно же, он помнил – именно для этого он и был наделен знаменитой гайловской памятью, по крайней мере по его мнению. А вот Кип даже не знал, кто все эти игроки. Белой он нравился, но едва ли стоит рассчитывать, что ложь шестнадцатилетнего подростка покажется ей интересной или забавной. Она стара, а старым людям приятно видеть в молодых утешительную прямоту, простоту, мягкость и невинность.

Возможно, у него на руках была та самая карта, которая была необходима Белой в ее игре против Андросса – поскольку их-то игра продолжалась уже несколько десятилетий, – но Кип не мог предоставить ей эту карту. А может быть, в этой великой игре вообще нет возможности передавать карты, только меняться.

Белая порылась у себя в столе и вытащила маленькую картинку в рамке.

– Кип, когда я умру, я хочу, чтобы это было у тебя. А после того, как ты ею воспользуешься, я хочу – если он будет еще жив, – чтобы ты отдал ее Гэвину.

Она перевернула картинку, и Кип увидел, что это одна из новых карт для игры в «девять королей».

– Это нарисовала одна моя старая и дорогая подруга...

– Янус Бориг! – выпалил Кип, тотчас узнав стиль.

Он взял карту у Белой и принялся разглядывать. Она называлась «Несокрушимая» – и она была прекрасна. Было видно, что Янус Бориг не пожалела времени и внимания на ее изготовление. Некоторые из ее карт были нарисованы как бы в спешке, под влиянием порыва (хотя все они показывали совершенное владение мастерством), но эта была выписана тщательнее любой из тех, что видел Кип.

Молодая женщина с огненно-рыжими волосами стояла на холме под сенью большого дуба. Слева от нее дымились развалины поместья, справа зияла пропасть. В ее серых глазах плясали крошечные синие и зеленые искорки. На щеках виднелись слезы, но подбородок был упрямо вздернут, а глаза устремлены к далекой цели.

– На тот момент я только что похоронила свою младшую дочь, – сказала Белая. – Назвать меня «Несокрушимой»... Порой это казалось жестокой шуткой, порой – обещанием. Я выбрала жить и бороться, даже когда это была борьба с собственным отчаянием и изматывающей бессмысленностью, которую символизирует эта пропасть. Эта карта едва ли вызовет приятные чувства, но мне бы хотелось быть понятой – хоть когда-нибудь.

– Черт, да вы были красавицей! И такая боевая! Я... не могу поверить, что я сказал это вслух, – смущенно добавил Кип.

Он проговорился, назвав имя художницы. Может быть, если теперь он допустит еще одну, притворную оговорку, это поможет отвлечь внимание Белой и она не прицепится, желая знать, откуда ему известно это имя?

Белая рассмеялась.

– Ого! Спасибо на добром слове! Но, думаю, Янус мне здесь польстила.

– Янус никому не льстит, – возразил Кип. – Она честна во всем. Суть Зеркала ведь в этом и...

«...состоит, – мысленно закончил он. – Проклятие, Кип! Ты можешь хотя бы шесть секунд подержать свой язык за зубами?»

– Не ругай себя, – сочувственно сказала Белая. – Я умею распознавать недомолвки и увертки, даже самые искусные. Мне слишком долго пришлось иметь дело с твоим отцом и дедом, чтобы недооценивать тебя, Кип, даже несмотря на твою молодость.

– Сатрапы небось выходят от вас, заливаясь слезами, да?

– Бывает, – сухо отозвалась Белая. – Итак, Янус Бориг. Рассказывай.

И Кип рассказал ей о своих встречах с Янус Бориг. О том, что та работала над его картой. Об убийцах в мерцающих плащах и о том, как Янус умерла у него на руках. Для Белой это известие стало явным ударом.

– Кип, это чрезвычайно важно. Удалось ли спасти что-нибудь из огня?

Кип готовился к этому вопросу на протяжении всего разговора.

– Она просила меня взять хоть что-нибудь, но пламя было такое сильное, и к тому же повсюду ведь были кучи пороха. Мне удалось только схватить мерцающие плащи.

Белая помолчала, разглядывая его лицо.

– Ты хороший лжец, Кип, но мне доводилось иметь дело с лучшими. Мерцающие плащи отлично подходят для убийства, однако карты можно использовать для тысячи целей. Янус не позволила бы тебе тратить время на оружие, когда истина пылала в огне. Это ведь работа всей ее жизни!

– Она была без сознания, – упорствовал Кип, не желая отказываться от удобной версии.

«М-да, кажется, кто-то выступал за прямоту и открытость? Проклятие!»

Белая вздохнула:

– Я не буду больше спрашивать. Надеюсь только, что ты хранишь их в надежном месте. Не вытаскивай слишком часто, не то шпионы смогут их обнаружить по чистой случайности. И следи, чтобы ты был один, когда будешь ими пользоваться. Я не знаю, что нарисовано на этих новых картах, но подозреваю, что некоторые события новейшей истории вполне могут освежевать твой мозг.

Учитывая, что совсем недавно он лишился кожи на ладони из-за ожога, эта метафора встретила у Кипа особенный отклик.

Он хотел было возразить, что не знает, где сейчас находятся карты, но вовремя сообразил, что такое признание выдаст его ложь. «Любой мой ход дает ей новое преимущество!»

– Как так получается, что, когда вы это со мной делаете, я вас не ненавижу? – спросил он.

– Когда я загоняю тебя в угол, ты хочешь сказать?

– Да.

– В отличие от того, когда это делает Андросс, – уточнила Белая.

– Вот именно, – с чувством отозвался Кип.

– Потому что ты видишь, что я тебя люблю и желаю тебе только самого лучшего.

– Любите? – хмыкнул Кип. – Вы же меня совсем не знаете!

– Способность любить легко – удел тех, чья жизнь была очень короткой или, наоборот, очень длинной, если она была прожита как надо. Разбитые сердца полны трещин, через которые кровь течет к новым людям.

Кип молчал, не зная, как это принять. Не зная, может ли в это поверить. Наконец он неловко произнес:

– У вас были и другие дочери? В смысле, кроме той, которая... э-э... простите...

– Были, да. И внуки тоже... были.

Какое-то время она глядела на него с непроницаемым лицом. Карту в рамке она отложила в сторону. На мгновение Кипу показалось, что она вовсе забыла о том, с чем он к ней пришел, но потом он увидел искорку веселья в ее глазах. Белая раскусила его сомнения относительно ее старости и умственной полноценности и нарочно позволила ему терзаться! Для нее это была игра!

«И эта женщина готовится умереть от старости? Да она мыслит яснее, чем все остальные члены Спектра, вместе взятые!»

Кип подождал еще.

– Я слишком занята, чтобы учить тебя сама, хотя ты очень меня заинтриговал, малыш Гайл. От души надеюсь, что тебе удастся расцвести полным цветом. У тебя огромный потенциал, мой мальчик... – Она на мгновение прикрыла глаза, как бы укоряя себя. – Прошу прощения, мне следовало сказать «молодой человек». Боюсь, для меня теперь все мужчины до сорока лет мальчики... Нет, сама я тебя учить не смогу. С твоей магистершей я разберусь. А насчет наставника... Он тебе действительно нужен, в этом нет сомнения. Хорошо. Те предметы, в которых она не сможет быть тебе полезна, ты продолжишь изучать вместе со своим курсом, но во всем остальном твоей наставницей будет леди Гайл.

– Леди Гайл?..

Разве Фелия Гайл не совершила Освобождение в Гарристоне вместе с другими? Кип порой думал об этом. Они ведь находились в Гарристоне в одно и то же время, и тем не менее леди Гайл ни разу не пожелала его видеть – своего единственного внука. Может, стыдилась того, что он внебрачный?

– А-а! Вы имеете в виду Каррис? – наконец догадался он.

– Именно, – с усмешкой отозвалась Белая.

– Так это же отлично!

Кип был в восторге, хотя Каррис его немного пугала. Но она, несомненно, знала все, что только можно знать, и пользовалась его абсолютным уважением.

– Тем временем продолжай посещать занятия – я имею в виду другие занятия – до тех пор, пока я с ней не переговорю. Подозреваю, что ее придется немного поуламывать.

Улыбка сбежала с лица Белой, и она продолжила уже серьезным тоном:

– Кип, Орхолам каждый день помогает людям проходить сквозь огонь, я верю в это. Но прежде чем шагнуть в пламя, сперва убедись, что это то пламя, через которое Он хочет, чтобы ты прошел.

Глава 29

Спустя три дня шторм начал утихать. Пушкарь велел экипажу «Шальной клячи» бросить якорь с подветренной стороны какого-то небольшого островка, чтобы переждать, пока небо расчистится и можно будет определиться с местонахождением. Пиратам хватило добросердечия покормить рабов перед сном: Пушкарь зорко следил за тем, чтобы его товар находился в наилучшей форме.

Гэвин спал каменным сном. Просыпался и засыпал снова. И снова он видел сны, понимая, что спит.

Он был ребенком, и рядом никого не было. Мать и отец отбыли в Хромерию: отец должен был проводить какую-то церемонию, а мать поехала, чтобы быть рядом с ним. Они взяли с собой Гэвина, поскольку он был старшим, а Дазен и Севастиан остались дома со слугами и домашними рабами. Дазен проснулся в своей постели один. Он хотел позвать няню. Ему было почти одиннадцать – он был уже слишком большим, чтобы бояться темноты. Не уверенный в том, что именно он услышал, Дазен лежал в кровати, вслушиваясь, едва осмеливаясь дышать.

«Мне одиннадцать лет! Я уже большой, я не могу быть таким трусишкой».

Сбросив с себя одеяло, он потянулся туда, куда вечером кинул свой детский меч, и попытался достать его, не слезая с кровати. «Нет, слишком далеко». Тогда он набросил на него одеяло, которое продолжал держать за край, и потянул к себе. Меч слегка сдвинулся. Еще три попытки – и оружие было у него в руках.

Сглотнув, он вытащил меч из ножен. Послышался звук бьющегося стекла. Казалось, будто звук донесся снаружи, но Дазен знал, что это эффект особой планировки дома Гайлов. Двери здесь были огромными и толстыми. Звон стекла мог значить только одно: кто-то разбил одно из окон дальше по коридору. «В комнате Севастиана!»

Забыв о своем страхе, Дазен выпрыгнул из постели. Рывком распахнул дверь и бросился бегом. Коридор перед ним все тянулся, никак не желая заканчиваться. Дазен несся изо всех сил, но стены искривлялись. Он становился все меньше... меньше... казалось, вот-вот – и исчезнет.

Вот и дверь Севастиана! Его рука прошла сквозь дверную ручку. Он не мог коснуться ничего, не мог ничего изменить. Дверное полотно тоже оказалось проницаемым: Дазен бросился на дверь – и провалился внутрь.

Синий выцветок, стоявший над кроватью Севастиана, зарычал на него – синяя кожа, красная кровь, – выпрыгнул в окно и скрылся в ночи. Но Дазен не видел ничего, кроме окровавленного, безжизненного тела младшего брата. Он завопил. Потом поднял Севастиана с кровати, и запах крови накрыл его с головой. Его брат был мертв. Малыша проткнули насквозь – то ли мечом, то ли копьем; удар пришелся прямо в середину груди. Маленький Дазен, сотрясаемый безутешными рыданиями, не мог думать ни о чем другом, но спящий смог увидеть больше, чем сохранилось в его памяти.

Оружие пронзило Севастиана в верхней части груди и вышло из середины спины: очевидно, мальчик поднялся навстречу незваному гостю и был убит на месте одним сильным, уверенным ударом. У доброго, доверчивого Севастиана не было даже времени, чтобы увернуться или отразить удар: он просто не верил, что кто-то мог прийти среди ночи, чтобы его убить.

Дазен рыдал, размазывая ладонями кровь по безупречному, ангельскому лицу младшего брата. Севастиан лежал с закрытыми глазами; казалось, будто он просто спит. Дазен принялся трясти его:

– Вставай! Вставай!

* * *

– Вставай!

Гэвин проснулся от того, что его тряс Орхолам. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он начал ощущать размеренное покачивание корабля и жесткие доски под своей спиной. «Из одного кошмара в другой...»

– И это сны, которые Ты посылаешь мне, Орхолам? – воскликнул он. – Катись с ними в ад!

Глава 30

– Парусная галера. Илитийская оснастка, – сообщил Леонус.

Гэвин ужаснулся этой новости, но рабы одобрительно забормотали, словно услышали что-то хорошее.

– Что это значит? – спросил Гэвин.

– Илитийская оснастка... уф... уф... – отозвался Математик. – Это значит илитийский корабль... уф... скорее всего. Мать-и-мать-и-мать...

И он разразился ругательствами.

– Но я думал, что у илитийцев самая лучшая артиллерия, – заметил Гэвин.

– А толку-то, – встрял Жучина, гребец, сидевший через проход от Гэвина. У него была какая-то болезнь, от которой глаза практически вылезали из головы. Даже в оттенках серого на него было тяжело смотреть. – Они обращаются со своими рабами хуже, чем с собаками. Морят голодом, избивают так, что у тех весла валятся из рук. Илитийская галера никогда не сможет уйти от нас или повернуть быстрее, чем мы. Куда им!

Пожалуй, в этом была своя логика. Илитийцы держали больше рабов, чем кто бы то ни было еще, отказываясь подчиняться ограничениям на количество рабов, которые Хромерия накладывала на остальные шесть сатрапий. А если рабы дешевы, нет необходимости слишком о них заботиться: мертвецов всегда можно с легкостью заменить.

«Да, илитийцы – ублюдки еще те. Вот Пушкарь, например, илитиец».

Прежде чем оказаться во власти этого человека, Гэвин находил Пушкаря забавным. Ему казалось весело дурить ему голову – например, обезвредив его мушкет вместо того, чтобы просто убить чертова пирата, когда они потопили его корабль возле Гарристона. «Если бы я убил его тогда, сейчас меня бы здесь не было».

«Забавно, как блуждают мысли, даже когда гребешь...» Кровоточащие ладони Гэвина были теперь завернуты в хлопковую ткань. Он с новым сочувствием вспомнил Кипа, который обжег себе левую ладонь, упав в костер перед Гарристонским сражением. Его собственные ладони ежедневно вопили от боли. Прежде он считал, что у него руки настоящего мужчины, грубые и мозолистые... Он был о себе слишком высокого мнения.

– Победа или смерть! – завопил Леонус.

Но гребцы не собирались ему отвечать. Леонуса ненавидели все.

– Ах вы бесполезные мешки с дерьмом! А ну, давайте отвечайте, или я протяну под килем всех до последнего! Эй, парень! – крикнул он юноше, которому досталось его прежнее место помощника надсмотрщика. – Давай-ка, не жалей стропы! Ну же!

Парень колебался.

– Бей, говорю тебе!

Парень хлобыстнул стропой по голым спинам сидевших в одном из нижних рядов. Раздались крики боли. «Перестарался», – подумал Гэвин; однако удар был все же не настолько сильным, как хотелось бы Леонусу.

– Победа или смерть! – выкрикнул Леонус.

– Греби в ад! – нестройно отозвались рабы.

– Рук не жалей!

– Греби в ад!

– Темный Джек будет рад! – надрывался Леонус.

– Греби в ад!

– Туда и назад!

Барабаны подхватили их темп, и Леонус скрылся на следующей гребной палубе.

– Сдается мне, не выйти мне живым из этой заварушки, – проворчал Девятый.

– Ты каждый раз так говоришь, Чесучка.

– Этот раз особенный. Я чувствую.

Как всегда, после того как несколько дюжин человек, обливаясь потом, взялись за работу, в тесных пределах гребной палубы очень быстро стало жарко. Снаружи стоял тихий солнечный день. Дорога к смерти будет недолгой и гладкой.

Барабаны выстукивали равномерный ритм. Гэвин все греб, и греб, и греб... Двадцать минут. Парнишка обошел ряды, раздавая воду. По крайней мере, он не пытался разбить им губы своей кружкой на длинной ручке – хотя это все равно случалось.

Тридцать минут... Наконец Леонус просунул свою уродливую башку в верхний люк:

– Барабаны, корсо!

Барабанщики ускорились, и Гэвин с удовольствием подхватил заданный темп. С удовольствием! Удивительно, да? Была какая-то странная свобода в том, чтобы не принимать никаких решений. Грести, когда скажут; отдыхать, когда скажут; есть, когда скажут. Избегать стропы. Лакомиться двойной порцией крепкого.

«Что я буду делать, даже если освобожусь, а, Каррис? Извлекать я больше не могу. Будешь ли ты любить меня по-прежнему, когда узнаешь, насколько я изменился?»

Он представлял себе взгляды людей, жалость в их глазах. Его почитали, любили и боялись во всех уголках Семи Сатрапий, однако его власть всегда основывалась на способности извлекать. Он умел это делать настолько лучше других, это давалось ему настолько легко, что он перестал быть кем-либо еще. Он больше не был человеком – он был цветомагом. Невозможно было помыслить о Гэвине иначе, чем как о Призме: лучшем среди извлекателей. Лучшем не только сейчас, но, возможно, и за сотню последних лет.

«А без этого... кто я такой? Что я такое? Самовлюбленный символический правитель, каждый год ритуально убивающий сотни извлекателей. Вспыльчивый самодур, сбрасывающий с балкона молодых женщин, которым случилось вызвать мое неудовольствие, – и избегающий заслуженного наказания...»

Другим извлекателям переход от магической власти к политической давался без проблем. Белая совершила его даже с изяществом, его отец – не особенно. Но Гэвин? Он вообще оказался на это не способен! К тому же одно дело – перестать извлекать, потому что ты веришь, что еще можешь послужить обществу чем-то другим, и совсем другое – когда ты просто больше не способен это делать. Человек может принять обет безбрачия, и все будут его уважать; кастрированный может рассчитывать в лучшем случае на жалость.

И ведь он никак не мог скрыть свою утрату! К этому Солнцедню все будет кончено, к добру или к худу. Либо он снова начнет извлекать, выполняя праздничные ритуалы, либо не сможет этого сделать – или, если ему не удастся к этому времени добраться до Хромерии, кто-нибудь другой будет назначен Призмой вместо него. Все просто. Сколько ему еще оставалось до этого времени? Четыре месяца?

«Каррис, через четыре месяца моя жизнь будет закончена. При любом раскладе. Мне очень жаль. Я потерял так много времени! Я хотел, чтобы у нас была с тобой какая-то жизнь, дети, хотел видеть, как ты держишь в руках новорожденного. Хотел быть с тобой – весь».

Внезапно Гэвин почувствовал, что его вот-вот вырвет, и дело было вовсе не в физическом усилии.

* * *

Барабаны вновь ускорили темп, но Гэвин не обращал внимания. Еще быстрее... Последний рывок... Тем не менее его ум оставался невовлеченным, непроницаемым; все происходило словно бы где-то далеко отсюда.

Выкрик надсмотрщика – и рабы с неторопливой точностью сложили весла. Судно содрогнулось, и Гэвина выкинуло из его оцепенения. Дерево заскрежетало о дерево, весла ломались словно щепки; люди вопили от боли, от ужаса, от ярости. Трещали мушкеты, грохотали пушки. Воняло черным порохом и страхом. Гребцов сбросило со скамей.

Гэвин обнаружил, что смотрит прямо в щербатое лицо моряка на вражеском судне. В руке моряк держал зажженный фитиль, а прямо перед ним была заряженная пушка. Не раздумывая, Гэвин выбросил вперед руку, чтобы пронзить его шипом синего люксина.

Ничего не произошло.

Моряк удивленно поглядел на него, и в этот момент ему в зубы врезалось весло. Он выронил фитиль, но его тут же перехватил кто-то еще.

Корабли продолжали скользить борт о борт. Грохнула пушка. Полетели щепки, посыпались ступени; помещение гребцов наполнилось обжигающим, ослепляющим дымом. В дымном облаке мимо скамьи Гэвина, шатаясь, проковылял корабельный юнга с торчащим из спины обломком металла.

Прогремела еще одна пушка, и в палубе над ними возникла дыра, через которую ворвался ослепительный солнечный свет, осветив клубящийся черный дым внутри. Казалось, пламенем охвачен самый воздух. Все рабы лежали и кашляли, позабыв о том, что они должны отпихивать своих противников веслами.

Гэвин услышал стук абордажных крючьев на концах сети, перекинутой через уже расширявшуюся щель между кораблями. Пираты вопили, их гвалт прорезал отчетливый треск капитанского мушкета, звучавший с частотой, которая казалась невероятной. Пушкарь выкрикнул новую команду, и по палубе над головами гребцов затопало множество ног: пираты перебирались на соседний корабль.

На «Шальной кляче» наступила внезапная тишина. Дым понемногу рассеивался от сквозняка, задувавшего через отверстия для весел и две большие пробоины от пушечных ядер. Рабы поднимались с пола, оценивая нанесенные повреждения, в то время как с соседнего корабля в нескольких шагах от них продолжали доноситься боевые вопли и мольбы о пощаде.

Юнга лежал посередине центрального прохода, то ли мертвый, то ли без сознания на полпути к смерти. Парнишка был некрасив и не обладал никакими особенными достоинствами, но все же он не заслуживал такой участи. Трап, ведущий на верхнюю палубу, был полуразрушен. Половина ряда гребцов была сметена пушечным выстрелом, палуба на задних рядах была скользкой от крови.

Прежде чем Гэвин успел закончить свой осмотр, какой-то человек, свесившись с абордажной сети, запрыгнул внутрь через отверстие, проделанное пушкой, и пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие. Любой из находившихся рядом рабов мог бы вышвырнуть его в море, но все были скованы неожиданностью.

Человек этот был светлокожим и светловолосым, в богатой одежде. Гэвин не опознал в нем никого из моряков «Клячи», и хуже того: похоже, его не знал также никто из других рабов. Он не был членом команды!

В руке он держал меч.

– Я не причиню вам вреда, – сказал он. – Если вы согласитесь грести туда, куда я скажу, я дам вам свободу.

Подождав, пока все осознают сказанное, он продолжил:

– Я освобожу вас прямо сейчас, если вы поможете мне сбросить абордажную сеть. Но нам нужно поторопиться!

Услышав его голос, Гэвин сразу же понял, кто он такой. Этот юноша мог быть только Антониусом Маларгосом, кузеном Тизис Маларгос, которая ненадолго стала Зеленой, пока Гэвин ее не низложил, и племянником Дервани Маларгоса, ненадолго ставшего богом, пока Гэвин его не убил.

– Ну, кто со мной? – спросил Антониус.

Один из рабов поднял закованную в кандалы руку. Бледную кожу Антониуса залило красное сияние. Заполнив замок цепи красным люксином, юноша поджег его и выжег замок. Запястье раба тоже оказалось обожжено – но он был свободен.

– Быстрее! У нас всего несколько минут, – поторопил Антониус. – Большинство пиратов на том корабле. Мы перебьем оставшихся, перережем сети и оттолкнемся. Клянусь именем Орхолама, я освобожу вас всех!

План был достойный, хотя и отчаянный: на второй галере с их стороны не осталось ни одного целого весла. Если Антониусу удастся захватить «Клячу» и сбросить абордажную сеть, у него будет неплохой шанс. Главное – отойти на десяток шагов, после этого он, вероятно, сможет добраться и до ближайшего порта.

«Но он Маларгос. У него нет причин доставлять меня домой живым. Будь я на его месте, едва ли я бы так поступил, если бы мне в руки попал смертельный враг моей семьи...»

Сердце Гэвина сжалось от отчаяния.

Он увидел Леонуса, которого швырнуло между двумя скамьями: тот с трудом поднимался на четвереньки. Из раны на его черепе хлестала кровь. Скорее всего, ранение было не таким уж опасным: повреждения скальпа всегда обильно кровоточат. Тем не менее надсмотрщика явно покачивало. «Может быть, предупредить Антониуса?»

Раб, сидевший позади Гэвина, поднял вверх скованные руки. Облегченно вздохнув от того, что еще один раб принял его предложение, Антониус двинулся к нему. Его взгляд упал на Гэвина – и скользнул дальше.

Он его не узнал! Призма был мертв. Это бородатое существо в грязных лохмотьях не значило для него ничего.

Охваченный внезапной надеждой на спасение, Гэвин в то же время ощутил чувство глубочайшего рассоединения с самим собой. Антониусу доводилось встречаться с Гэвином лично, он видел его лицо на тысячах изображений, на гравюрах и мозаиках – и вот теперь просто не увидел! «Я – раб. Я считал себя неотделимым от своей власти, своего титула, своего положения в обществе – а оказалось, что я не так уж неотделим даже от собственного лица».

Внезапно Антониус остановился. Вновь с сомнением поглядел на Гэвина. Потом его глаза расширились. Гэвин не очень следил за тем, что происходило на его лице, поскольку смотрел главным образом на меч в руке юноши. «Вот оно, отмщение за семью Маларгосов – совсем рядом». Гэвин прекрасно знал, что такое смерть, и бестрепетно следил за ее приближением.

Антониус рухнул перед ним на колени:

– Ваше святейшество? Вы живы!

Взгляд Гэвина метнулся к лицу юноши: никакой жажды мести. Да что там, на его глазах блестели слезы! Слезы благоговения, восхищения, надежды.

«Дитя, не связанное узами ненависти своих родителей. Невинный младенец, возлагающий свои чаяния на человека, с которым он никогда не был знаком».

– Ваше святейшество, позвольте мне снять с вас оковы!

Как давно Гэвину не приходилось видеть таких добрых чувств! И как давно он не чувствовал их сам! «Слишком давно; а теперь уже слишком...»

...Слишком поздно Гэвин заметил движение позади Антониуса. Шатаясь, Леонус поднялся на ноги. Гэвин взметнул руку, чтобы перехватить надсмотрщика, но цепь натянулась, и его рука остановилась на полпути. Кандалы до крови врезались в запястье, но Гэвин видел только Леонуса с выставленным вперед клинком. Тот набросился на спину юноши и принялся тыкать в него своим оружием. Антониус рухнул на Гэвина, сбросив его со скамьи назад. Край скамьи ударил Гэвина под колени, но весло, к которому он был прикован, не дало ему упасть на пол. Его соседи, сперва захваченные врасплох, оттащили его в сторону, подальше от надсмотрщика.

Гэвин принялся стаскивать со своих рук бинты, разматывая их так быстро, как только мог. Он выбросил вперед колено, но не достал – его оттащили слишком далеко. Тогда он лягнул Леонуса босой ногой и каким-то образом умудрился попасть ему по горлу. Леонус откачнулся, хватая ртом воздух. Это дало Гэвину долю секунды, которой он воспользовался, чтобы накинуть свои бинты ему на шею. Одна петля, вторая, третья... и потом Гэвин дернул за свой конец. Леонуса мотнуло в его сторону.

Мгновенно отказавшись от первоначального плана задушить надсмотрщика, Гэвин вместо этого прижал его голову к своей груди. Из-за скрюченного позвоночника шея Леонуса обросла мышцами и стала толстой, как у быка, но Гэвин резко повернул его торс – вправо, потом влево, снова вправо, снова влево. Он не слышал хруста ломающейся шеи и ничего не почувствовал, поэтому просто продолжал крутить туда-сюда, пока не удостоверился, что Леонус не шевелится.

Звериный гнев овладел им, застлав все вокруг. «Не успел! Слишком поздно!»

Отпустив надсмотрщика, он размотал бинты и спихнул его мерзкое тело в проход. Потом поглядел на труп Антониуса. Тот лежал между скамьями... и моргал, глядя на Гэвина снизу!

– Кажется, мне следует принести извинения моей тетушке Айрин, – проговорил юноша, живее всех живых. Раскрыв пошире одну из дыр, прорезанных мечом Леонуса в его куртке, он показал им кольчугу из лучшей илитийской стали, надетую под ней. – Она подарила мне это на день рождения. А я-то жалел, что не получил скаковую лошадь!

– Мать-и-мать-и-мать... – потрясенно проговорил Математик.

Антониус вскочил на ноги, встряхнулся и принялся хлопать себя по карманам:

– Мои очки! Мои красные очки! Где они? Без них я не смогу освободить вас!

Рабы принялись отчаянно осматривать помещение. Свобода была совсем рядом – и теперь, когда Леонус был мертв, она вдруг оказалась более чем реальной.

– Нашел! – вскрикнул один.

Он поднял с пола изломанную оправу... Красные линзы были раздроблены, остались лишь крошечные осколки, сквозь которые было бы невозможно что-либо извлечь. «На палубе кровь – может быть, ее хватит? Нет, недостаточно света». Впрочем, Гэвину лужа крови казалась черной.

И тут с места поднялся Орхолам и протянул вперед руку. На его ладони лежал ключ от цепей.

Глава 31

Арис Гринвейл поднялась с постели, на которой лежал ее обессилевший новый любовник, и натянула шелковый халат на свой заметно выступающий живот. Ребенок номер тринадцать не спешил покидать ее утробу. Упрямый, весь в мамочку. Ее собственная мать утверждала, что занятия любовью побуждают ребенка выйти на свет, и у Арис не было причин усомниться в ее правоте. Она следовала данному рецепту при каждой беременности. Когда она носила третьего, Халена, оргазм плавно перешел в родовые схватки – и Хален оказался самым замечательным из всех ее детей. Однако этот парнишка, тринадцатый – число Орхолама, прибавленное к числу человека, – должен был получиться совершенно особенным. Она знала это так же, как знала, что это будет мальчик.

Арис подошла к столу и принялась читать почту. Корреспонденция под-красной была необъятной: разумеется, ей писал ее сатрап, но также тут были письма от ее родных с просьбами о поддержке, письма от друзей ее родных с просьбами о поддержке, письма от друзей этих друзей, также с просьбами о поддержке... Люди просили ее помощи в таких вещах, на которые она не смогла бы повлиять, даже если бы старалась сто лет. К счастью, ее секретарь распределял все письма просителей по отдельным стопкам и, как правило, с успехом справлялся с какой-то их частью. Тем не менее есть вещи, которые все равно приходится делать самой.

Арис и сама вела списки оказанных и полученных услуг и по возможности старалась компенсировать одни другими, обменивая их так, чтобы нужные люди оказывались у нее в долгу. В такие моменты, как сейчас, это было весьма кстати. Ее родная сатрапия, Кровавый Лес, находилась под угрозой вражеского вторжения – возможно, в ближайшие несколько недель! Не самые обнадеживающие новости. Генерал Азмиф, вопреки полученному приказу, готовился организовать упорное сопротивление в городке под названием Бычий Брод на реке Ао. Ее информаторы были невысокого мнения как об этом плане, так и о самом генерале.

Аташ сдался стремительно, как молодая танцовщица, почти не замедлив продвижения войск Цветного Владыки. Если эта безумная затея у Бычьего Брода не выгорит, на очереди стояла ее сатрапия. Арис была готова на что угодно, лишь бы спасти своих.

Она вновь проглядела одно из полученных писем. Оно было от ее сестры Элы. Та обладала ничуть не меньшей страстностью, чем сама Арис, но значительно уступала ей в здравом смысле. Эла утверждала, будто Гэвин Гайл соблазнил ее дочь Ану, после чего убил ее. Она умоляла, требовала, приказывала и вновь умоляла, чтобы Арис использовала все свои ресурсы, чтобы отомстить за племянницу.

Арис, в общем-то, и так не сидела сложа руки. Едва услышав о гибели Аны, она сразу же начала свое расследование. В одном она ничуть не сомневалась – Гэвин не соблазнял Ану; наоборот, это та пыталась соблазнить Гэвина. По словам ее соседки по комнате, Ана предприняла с полдюжины попыток, несмотря на то что встречала все более жесткий отпор. Соседка сказала также (и вытащить это из перепуганной девушки удалось лишь с большим трудом), что Ана подвергалась немалому давлению со стороны своей матери, которая сама требовала, чтобы она соблазнила Гэвина. Что бы там ни произошло в этой комнате, эта треклятая глупышка Ана вошла в нее по собственному почину и вопреки всем распоряжениям. Черные гвардейцы, дежурившие в тот вечер, по меньшей мере трижды поклялись, что охваченный яростью Гэвин закричал на девушку и та в страхе сама спрыгнула с балкона.

Ана была хорошенькая девчушка, и Арис любила ее, но считала ужасно избалованной. «Когда у людей меньше полудюжины детей, они всегда их балуют. На Ану, наверное, за всю ее жизнь никто ни разу не прикрикнул. И все же – из-за такой мелочи прыгать с балкона? Неужели она была совсем дурочка? Да нет, едва ли... Однако сейчас уже все равно ничего не докажешь, верно? Имеются трое свидетелей, и все они говорят одно и то же».

Арис наняла самую роскошную куртизанку, какую смогла найти, и заплатила ей умопомрачительную сумму, чтобы та соблазнила Гилла Грейлинга – одного из молодых гвардейцев, бывших тогда на посту. Женщина привела его к себе, напоила и принялась расспрашивать, но его рассказ остался прежним. Куртизанка, правда, все равно считала, что он лжет – но если мужчина держится своей лжи, даже будучи пьян и ослеплен похотью, значит, правду из него уже ничем не вытрясешь. Правду о своей гибели девочка унесла с собой в могилу...

«Черт бы тебя драл, сестренка! Ну в чем тут можно обвинить Гэвина Гайла? Наихудший вариант? Что он рассердился на твою дочку, которую ты сама раз за разом к нему подсылала, а когда ей все же удалось забраться к нему в постель, едва не разрушив его отношения с Каррис Белый Дуб, – которую, как всем известно, он любил на протяжении пятнадцати лет, – Гэвин сбросил ее с балкона? Даже если все было именно так, ты виновна в случившемся не меньше его».

Нет, конечно, если выяснится, что дело обстояло действительно так, Арис заставит Гэвина заплатить за содеянное. Семья – это святое. Девиз Гринвейлов гласил: «Fásann Ár Gciorcal» – «Наш круг растет», – где под «кругом» подразумевалась семья, территория, друзья, влияние. Орхоламу ведомо, что Арис внесла в это дело свою лепту, и немалую. И любой, кто сужает этот круг, должен поплатиться за это... «Проклятие, Ана!»

Арис нравилась эта девчонка – более или менее, хотя порой она и искушала судьбу, пытаясь соблазнить мужчин, которых интересовала сама Арис. Она метила высоко и порой совершенно бесхитростно. Но как можно противиться пробуждающейся в извлекательнице воле? Будучи симпатичной девочкой, Ана чаще всего избегала наказания за свои проделки.

«И когда наказание все же нашло ее, оно оказалось чересчур велико».

Впрочем, на данный момент Гэвин Гайл был вне ее досягаемости. Когда-нибудь Арис лично расспросит его о том, что там произошло, – по крайней мере до того, как в очередной раз проголосует за него в Спектре. Впрочем, на ее голосование это не повлияет. Арис была практична, в высшей степени практична, настолько, насколько может быть практичной под-красная. По крайней мере, ей нравилось так думать. И будучи практичной и зная, что после родов она, как обычно, по меньшей мере на несколько дней сляжет в постель, Арис перешла к следующей стопке важной корреспонденции.

Еще одно письмо было от ее сатрапа, Бриуна Ивовой Ветви. Оно не сказало ей ничего такого, чего она бы уже не знала. «Дело не терпит отлагательств», «пришлите помощь как можно скорее», «именно ради таких моментов вас и поставили на эту должность» и так далее, и тому подобное. А что, по его мнению, она тут делает? Под конец сатрап спрашивал, не является ли беременность помехой в выполнении ее обязанностей и не требуется ли ей подмена.

У Айрис глаза налились кровью. Ее беременность – помеха?! Этот выскочка, этот сын возчика смеет задавать ей такие вопросы? «Да я вырву его мерзкий косой правый глаз, отобью на кухонной доске, зажарю и скормлю этому жирному слюнявому... – Она медленно выдохнула. – Спокойно, Арис... – Под-красный в последнее время постоянно был поблизости. – Еще два года. Ты сможешь продержаться еще два года, если будешь достаточно предусмотрительна».

Она отложила письмо в другую папку. На него нужно будет ответить, когда ее перестанет трясти от ярости. Порой Арис ненавидела свою работу.

В зеркале она увидела, как ее любовник потягивается на постели. «Но, пожалуй, у моей работы есть и свои преимущества...»

С ее немодными сейчас ярко-рыжими волосами и веснушками большинству женщин в тридцать пять лет было бы сложно находить себе любовников. Она делала все, что могла – темнила кожу, выводила веснушки, разглаживала морщинки, – так что лишь немногие догадывались, что перед ними мать двенадцати детей (хотя, будем честны, то, что у нее есть по крайней мере парочка, было очевидно). Тем не менее даже в лучшем из своих платьев Арис не блистала красотой – по крайней мере не такой, что была в чести в Хромерии.

Лучшей ее чертой были голубые глаза. Кто же не любит голубых глаз? Тем не менее один из ее любовников (это было еще в годы ее молодости, прежде чем она научилась отбирать мужчин, способных использовать язык по назначению) как-то сказал ей, что ее веснушки – настоящая трагедия. Что, если бы не они, Арис была бы красавицей, которую мужчины превозносили бы до небес. Сказал сразу же после секса!

Арис была еще молода и не настолько сдержанна, как сейчас. Схватив его за яйца, она попыталась их оторвать. Обломала себе все ногти. Тем не менее слегка надорвать все же удалось. После этого он жестоко ее избил.

Когда у тебя столько силы, легко забыть, что бывают моменты, когда все решает сила мускулов. У нее ушло несколько минут на то, чтобы вспомнить, что она умеет извлекать. Вопящий, охваченный ужасом и яростью мужчина молотил ее и швырял об стенку, то хватаясь за свою порванную мошонку, то вновь осыпая ее градом ударов... А потом она наконец пришла в себя и спалила его дотла потоком под-красного. Она потеряла ребенка, которого носила в тот момент, – то ли из-за побоев, то ли из-за огромного объема извлеченного ею жара, она так и не узнала наверняка. На самом деле хватило бы и чего-нибудь одного.

Сейчас она уже вполне примирилась со своей не слишком привлекательной внешностью. Могущество и власть восполняли все недочеты. Красивые мужчины и юноши сами искали ее общества. Однако она чаще предпочитала таких, кто не был слишком красив, но мог привнести в семейство Гринвейлов свежую струю – атлетов, или извлекателей, или умных, или харизматичных. Ее любовник должен был обладать каким-то особенным достоинством, чтобы быть избранным в отцы.

Нынешний, Элайя, скорее всего пробудет с ней недолго. Ужасно интересный: с янтарными глазами, восхитительно капризный, умный, искусный любовник; и в то же время в нем было что-то необычно опасное... Но все же Арис сомневалась, что хочет, чтобы он стал отцом ее четырнадцатого ребенка. Нет, вряд ли она оставит его еще на шесть месяцев.

Однако это будет потом, а пока что она собиралась насладиться по полной. Арис извлекла немного под-красного и глубоко вздохнула. Люксин помог разгореться углям ее сладострастия.

– Элайя! – позвала она.

* * *

Он сел на постели. В нем было все, что ей нравилось на данный момент ее жизни. Поджарый и мускулистый, с интересными шрамами на руках и груди; оранжево-рыжие волосы острижены коротко, под самый череп, на лице и руках поблекшие веснушки, кожа слегка красноватая, великолепные белые зубы. Элайя смотрел на нее, беременную, с неприкрытым вожделением. Иметь рядом человека, который восхищается твоим телом, даже когда ты такая отяжелевшая и неуклюжая, – наверно, величайшая роскошь, какой только может обладать женщина.

Однако, поднявшись, чтобы подойти к нему, Арис почувствовала в животе знакомое напряжение. Она заколебалась. Уже несколько месяцев она готовилась к схваткам, и теперь ей хотелось быть уверенной.

Элайя тоже встал и, голый, подошел к ней.

– Пора? – спросил он.

Он обхватил ее сзади, прижался губами к шее и обхватил ладонями ее набухшие груди. На мгновение у нее перехватило дыхание. Живот казался натянутым туго, как барабан.

– Да, – наконец отозвалась Арис, отводя его руки. – Мне надо подготовиться. Если будет время между схватками, возможно, ты мне еще понадобишься. Оденься.

– Хочешь, я позову рабов?

Она поколебалась. Боль понемногу утихала.

– Пока еще рано. Это может продлиться несколько часов. Знаешь, давай ты не будешь ничего надевать, а просто накинешь этот свой плащ?

Конечно, Арис не могла себе представить, чтобы они стали заниматься любовью сейчас, после начала схваток. Но если тревога окажется ложной, она хотела, чтобы Элайя был рядом: секс поможет ей справиться с разочарованием.

Вообще-то, если уж быть совсем откровенной с собой, ей хотелось, чтобы он остался в любом случае. Если Арис и жалела о том, что не вышла замуж и не жила постоянно с одним мужчиной, то именно в такие редкие моменты, как сейчас – когда ей было нужно, чтобы рядом был человек, который ее любит и волнуется за нее и предпринимает глупые попытки защитить ее от того, от чего защитить невозможно. Она попыталась сказать об этом Элайе – и не смогла.

Сев перед зеркалом, Арис принялась вытаскивать свои тени для век, порошки и краски на жирной основе, чтобы противостоять поту – его в ближайшие часы будет предостаточно. Родиной Гринвейлов была лесная чаща, и они придерживались старых обычаев на этот счет. Новые страны и титулы – это, конечно, хорошо, но если человек потерял центр своего круга, он пропал. Подобно пигмеям, от которых они давным-давно произошли, женщины рода Гринвейлов готовились к родам, как к битве. Арис хорошо умела наносить макияж. Раньше, когда она еще не занимала столь высокое положение, она нередко помогала другим женщинам краситься. Жаль, что теперь это стало для нее неподобающим занятием. Рожая своих первых детей, она тщательно продумывала свою раскраску для каждого: считалось, что это может послужить предвестием того, каким окажется дух новорожденного. Впрочем, сейчас она уже махнула на это рукой и рисовала так, как подсказывала ей прихоть.

Арис заплела свои длинные рыжие волосы в простые косы и нанесла девять черных точек на лоб, симметрично расположив их вокруг будущего изображения огненного кристалла. Потом соединила точки желтыми линиями и добавила крылья, раскинутые в направлении висков. Перевернутый треугольник под одним глазом... слеза под другим... Едва она успела прикоснуться помадой к губам, как ее накрыла очередная схватка. Дыхание перехватило, из живота словно молния пробила в направлении спины.

Целую минуту Арис сидела с прикрытыми глазами. Потом, хотя боль еще не прошла, продолжила красить губы. Она сделала их преувеличенно полными и красными. Линии золотой краски, чтобы подчеркнуть скулы... Схватки ослабли, и она принялась работать быстрее. Шипы...

«Как можно забыть эту боль? Как можно хотеть проходить через нее снова и снова?»

Арис нарисовала черные шипы на тыльной стороне обеих ладоней, с передних сторон обоих бедер, в центре груди, оконтурила шипами свои груди, свой вздутый живот... Для ее перфекционизма этого было недостаточно, но когда началась следующая схватка, Арис решила, что все-таки хватит. Она потянулась к колокольчику.

Элайя перехватил ее украшенную шипом руку.

– Что ты делаешь? – удивленно спросила Арис.

– Я могу задать тебе тот же вопрос, – ответил он. – Девять точек на лбу? Во имя девяти богов, которых ты никогда не знала?

В его янтарных глазах мелькали странные искорки, улыбка казалась немного слишком широкой – и слишком белозубой.

– Элайя, сейчас не время... – начала Арис.

– О нет, Арис, сейчас как раз самое время! Мне нужно, чтобы ты внимательно меня выслушала – это займет всего несколько минут, – а потом приняла самое важное решение в твоей жизни. – Он отвел ее руку от колокольчика. – Если хочешь, я помогу тебе с раскраской. У меня легкая рука.

– Еще чего! – негодующе отозвалась она. – Отпусти меня, или я закричу!

– Если ты закричишь, то умрешь вместе с ребенком.

Это было сказано спокойно и без малейшей агрессии, так что Арис не могла поверить, что правильно расслышала. Она замерла на месте.

– Я именно для того и соблазнил тебя, Арис Гринвейл, чтобы оказаться здесь в этот момент. Мое имя не Элайя. Я – Мертвый Шарп из Ордена Разбитого глаза. Но иногда я подрабатываю на стороне. И если удается сочетать одно с другим... – Он улыбнулся. – Видишь ли, я извлекатель, и весьма особого свойства. Я могу убить тебя, не оставив никакого следа, – и уйти безнаказанным. Ведь роды – такое опасное дело, не правда ли? Особенно если женщина немолода... И прежде чем что-либо предпринимать, пожалуйста, учти, что я могу убить тебя очень, очень быстро и бесшумно. Если ты произнесешь хоть слово, то умрешь. Твоя смерть порадует одного из моих нанимателей больше, чем другого, но меня она очень расстроит. Тем не менее все мы свободны в свете. Свет нельзя сковать, так же как и волю извлекателя.

Схватки на мгновение ослабли, позволив ей перевести дыхание, и Арис ощутила абсолютный ужас. «Он меня предал! Да еще и выставил полной дурой!» Ярость набухала в ней, и под-красный, уже ставший частью ее существа, тела и ума, раздувал ее гнев, словно угли.

Элайя дал ей пощечину – не настолько сильно, чтобы оставить след, но достаточно, чтобы было больно.

– Подумай о ребенке, глупая, – произнес он. – Я ведь еще даже не сообщил тебе свои условия. Выслушай меня.

Внезапная схватка едва не разорвала ее напополам. Она не смогла бы ничего ответить, даже если бы захотела.

– Мне нужен твой голос и твое молчание. Когда Спектр соберется в следующий раз, на повестке будет вопрос о том, чтобы сделать Андросса Гайла промахосом. Ты проголосуешь за. В качестве ответной услуги, когда придет время, Андросс поможет сделать одного из твоих сыновей или дочерей Цветом Спектра, а также немедленно пошлет твоей семье и твоей стране помощь против Цветного Владыки. Предложение весьма щедрое. Других не будет. Помимо этого, Андросс покупает твое молчание об этом визите. Если ты когда-либо нарушишь уговор, я лично убью всех твоих детей, твоих сестер и брата. Я стану чумой, которая выкосит всю вашу семью. Фактически именно такое объяснение мы обычно используем, чтобы никто не удивлялся столь многим смертям в одном семействе: эпидемия!

Пока он говорил, ее боль несколько утихла, и Арис успела собраться с мыслями.

– Почему ты это делаешь? Разве ты не вместе с еретиками?

– Орден Разбитого глаза прежде всего... практичен. Качество, которое должно вызывать у тебя восхищение. Если в данный момент нам выгодно работать на Андросса Гайла, то почему бы и нет? Тем не менее больше всего Орден любит убивать Цвета.

– Помоги мне встать, – проговорила Арис. – Мне надо дойти до родильного станка.

Она потянулась к нему, но ее рука внезапно омертвела и безвольно упала, ударившись о стул.

– Еще рано. Я кое-что знаю о родах. Тебе тоже следует побольше узнать о моих возможностях. Это лишь самая ничтожная их часть, – проговорил Мертвый. Он сделал стряхивающее движение кистью, и Арис ощутила, как руку начало покалывать: в нее понемногу возвращалась кровь и жизнь. – Между прочим, у тебя мальчик. Хочешь, я остановлю его сердце? Чем еще я смогу тебя убедить?

– Ты чудовище!

– Война нас всех сделала чудовищами. И эту войну начал Люцидоний, а вовсе не мы.

– Убирайся в ад!

– Это твой ответ? Таков твой выбор?

– Ты не убьешь ребенка. Я смотрела в твои глаза, когда мы занимались любовью. Я видела твою душу, Элайя!

«Не могла же я настолько в нем ошибиться, правда?» Нет, конечно, в первую очередь Арис интересовало его тело, его лесть, его ненасытность в любви, его острый язык. Помимо их любовных встреч, она почти его не видела. «И все это было лишь для отвода глаз!»

Она осторожно поддела коленом ящик стола и потянула, открывая.

– Элайя... Когда-то меня действительно так звали, – задумчиво отозвался он. – Я отказался от этого имени, когда с моих глаз спали оковы и я увидел мир без цепей во всей его славе. Но мне нравилось, когда ты меня так называла. И до сих пор нравится... Арис, я знаю, что у тебя в этом ящике пистолет, – резко добавил он. – Я разрядил его.

Она снова застыла на месте.

– То время, что мы провели вместе, верховная леди Гринвейл, доставило мне гораздо больше удовольствия, чем я ожидал. Ты красива и умна, а таких страстных женщин я не встречал уже многие годы. В принципе, ты могла бы ответить Андроссу Гайлу отказом, просто ради удовольствия послать его к черту. Я бы понял. Мне и самому пару-тройку раз хотелось так поступить. Если ты проголосуешь против него, но никому не скажешь обо мне, обещаю, что оставлю твоего ребенка в живых. И позабочусь, чтобы твой уход был как можно более безболезненным.

– Я ведь могу и солгать.

– На Большой Яшме живут шестеро твоих детей. Думаешь, тебе удастся отправить их с острова так, чтобы Андросс не знал, на каком корабле они отплыли? Потому что, если ты солжешь, они умрут первыми. А после этого я отправлюсь в Зеленую Гавань и примусь за весь твой круг. Целиком его уничтожить не удастся – мои возможности не безграничны, да и времени не хватит. Тем не менее чума может за несколько дней уничтожить работу целой жизни.

– Неужели ты такой мясник?

– Я воитель веры. Мне не всегда нравятся полученные приказы, но я всегда их выполняю.

Его голос звучал негромко, но был полон убежденности.

– Мне следовало догадаться, – проговорила Арис.

В более молодом возрасте она с параноидальной сосредоточенностью проверяла каждого из множества тех, кто пытался за ней ухаживать. Но в последние годы ей уже не хотелось уделять этому столько внимания. Слишком много под-красного, слишком давно увядала ее красота...

Он не ответил; не стал говорить, насколько хорошо он знает свое дело. Конечно же, хорошо. К ней могли подослать только самого лучшего.

– А Лунна Зеленая? – внезапно спросила Арис.

Эта необъяснимая смерть случилась всего несколько месяцев назад. Элайя кивнул, подтверждая, что это была его работа.

– И кто ее заказал? Гайл? Или твой Орден? Или оба?

Он покачал головой:

– Тебе не нужно этого знать.

– Помоги мне дойти до родильного станка, – повторила она.

«Если мне суждено умереть, то пусть это будет на корточках, как закончили жизнь многие женщины из нашего рода!»

– Тебе не нужна моя помощь и вообще помощь мужчины, – отозвался Элайя.

Конечно, он был прав. Последняя искорка надежды – что она сможет справиться с ним при помощи какого-нибудь боевого приема – была в любом случае смехотворна, в ее-то беременном состоянии. Нет уж, лучше не терять достоинства.

«Достоинство... Думать о достоинстве по пути к родильному станку? Да уж, я действительно старею!»

Она поглядела на Элайю, который уже надевал свой серый плащ. Он вытащил из кармана золотой ошейник, прикрепленный цепочками к изнанке плаща, и застегнул его на своей шее. Ошейник плотно прилегал к коже.

– Так вот как выглядит твоя идея свободы? – спросила Арис.

– Я служу в цепях, чтобы другие смогли жить без них, – отозвался Элайя. Впрочем, он уже не был ее Элайей.

– Рано или поздно, в твоем идеальном мире?

– Рано или поздно, – подтвердил он.

Она поднялась, не прибегая к его помощи.

– Ты подождешь, пока родится ребенок?

– Подожду. – Он замялся, впервые за это время выказывая неловкость. – Боюсь, мне также понадобится один из твоих зубов. Впрочем, это будет уже после... Я просто подумал, что... что ты должна знать. Третий коренной с левой стороны превосходно подойдет.

– Ну, мне он все равно не понадобится, – отозвалась Арис, искренне озадаченная.

Казалось, он испытывал большое облегчение, что она не устроила истерику и не стала осыпать его оскорблениями.

– И как ты, интересно, спрячешься... Ох!

Элайя застегнул свой плащ, по которому прошла мерцающая волна, – и исчез, растворился вместе с плащом. Каждая его частичка слилась со стенкой за его спиной, за исключением лучистых янтарных глаз, оставшихся как бы парить в воздухе.

Арис перевела взгляд в под-красный диапазон – и тут же увидела его. «Ну дела: плащ туманного ходока из легенды! Так, значит, вот как он собирается проникнуть в комнату, куда никого не допускают... Вот как рассчитывает узнать, подчинилась ли я его приказам».

Что-то внутри нее бунтовало при мысли, что ее убийца будет наблюдать за ней в такой интимный момент – момент, при котором могут присутствовать лишь женщины. Однако эта ее бунтующая частичка была очень маленькой и уставшей. Арис страдала, и ей было достаточно того, что ее боль должна прекратиться. Не только боль, связанная с беременностью, но и все остальное – боль после родов, потом треснувшие соски и бессонные ночи... (Гринвейлы, придерживавшиеся старых обычаев, сами заботились о своем потомстве: никаких нянек, никакой передачи другим радостей и горестей родительства. Чтобы семейные корни принесли плоды, за ними сперва необходимо поухаживать.) Она страдала, извлекая люксин, и страдала от желания извлекать. С каждой беременностью остановиться было все труднее, а возвращаясь к цветомагии, она чувствовала, как власть под-красного над ней все больше усиливается. Арис не знала, сколько еще продержится. Она считала, что два года, – но она льстила себе.

Однако ни о трусости, ни об измене не могло быть и речи. Ее накрыло еще одной схваткой, и когда та прошла, Арис уже знала, что сама желает конца. В ней оставалось сил еще на один бой. Последний, очень важный бой – но вовсе не смертоносный. Она объявит войну собственной плоти, заставив ее вытолкнуть на свет еще одного ребенка. После этого можно будет сложить с себя бремя и предоставить выращенному ею кругу позаботиться о потомстве.

Она протянула руку к звонку, чтобы вызвать рабов.

– Да пребудет на тебе мое проклятие, Мертвый Шарп!

– А на тебе мое благословение, Арис. Я сделаю так, что ты не почувствуешь боли.

– Передай Андроссу, пусть катится в ад, – сказала Арис и потянула за шнур.

Глава 32

«И что же, вот такой теперь будет моя жизнь? Условленные встречи, шпионаж, подслушивание и притворство?» В Черной гвардии Каррис приходилось беспокоиться только об ударах в спину, нанесенных оружием. Здесь можно было вообще не увидеть крови.

«Хотя, если подумать, здешние метафорические удары могут погубить тысячи людей, а не одного. Гм... Это придает вербальному фехтованию некоторую остроту, не так ли?»

В особенности Каррис почувствовала это, когда, попав в Спектральный кабинет, огляделась – и увиденное не произвело на нее особенного впечатления. Предполагалось, что каждый из сатрапов выбирает свой Цвет за мастерство в цветоизвлечении и благочестивую жизнь. На самом деле, как всегда бывает, когда речь идет о средоточии большой власти, все было гораздо сложнее. Семейные обязательства, откровенный подкуп и даже ошибки, совершаемые соперничающими семьями, могли привести к тому, что избранным оказывался кто-нибудь наподобие Клитоса Синего. И далее, в зависимости от силы сатрапа или сатрапи, назначивших Цвет, тот мог быть либо их марионеткой, либо представителем, либо выразителем взглядов, либо чем-либо совершенно непредсказуемым.

Так было не всегда. Некогда сатрапы были практически королями, и Спектру приходилось неделями или месяцами ждать, чтобы проголосовать по простейшим вопросам, поскольку каждый из Цветов ждал команды своего сатрапа. В дальнейшем Белые, Призмы и Цвета приложили немало усилий – в этом они работали совместно, – чтобы сосредоточить свою власть здесь, в Хромерии, в этой самой комнате.

И тем не менее она навевала на Каррис тоску. Скука – вещь опасная, это знает каждый гвардеец. От скуки человек делается небрежным, беззаботным и мертвым. С такими людьми, как Андросс Гайл, небрежным быть нельзя.

Они все еще ждали прибытия нескольких Цветов. Заседание созвал Андросс. Каррис разглядывала его фигуру, сидевшую на противоположном от нее конце стола.

В нем что-то изменилось. За последние несколько недель он стал другим. Служба в Черной гвардии научила Каррис интуитивно определять потенциальную угрозу. Благодаря множеству тренировок она умела верно интерпретировать подсказки своего шестого чувства: не просто видеть, что человек может быть опасен, но отмечать, что он потеет, вздрагивает, не обращает внимания на окружающих. И вот, начиная с Руской битвы, Каррис все более и более чувствовала, что Андросс Гайл несет в себе опасность. Сперва она списывала это на свою излишнюю бдительность, мнительность, личную неприязнь. После того как она вышла замуж за его непокорного сына, с которым у него уже двадцать лет были нелады, Андросс получил еще больше поводов ненавидеть ее. У Каррис и прежде была тысяча причин видеть в Андроссе угрозу – но почему теперь эта угроза вдруг стала такой, от которой начинала шевелиться ее гвардейская интуиция?

Андросс всегда был опасен, всегда обладал большой силой. Но все эти годы его сила не была физической. Теперь же... в нем что-то поменялось.

Он больше не сутулился. Если подумать, он перестал сутулиться сразу же после Ру, не так ли? Он казался сильнее, вновь обрел гайловскую широту плеч – возможно, просто потому, что снова стал держаться прямо. А может быть, заново накачал себе мышцы... Или это что-нибудь похуже? И еще он стал быстрее ходить. Почему? Он ведь стал старше. Недавно потерял последнего из своих сыновей. Нормального человека подобные вещи бы ослабили, ускорили бы его путь к могиле. Но не Андросса Гайла.

«Помилуй Орхолам, да он же стал выцветком! Прямо у нас под носом. Он так долго был агрессивным самодуром, что никто не заметил перехода от красного извлекателя к красному выцветку».

У Каррис пресеклось дыхание. Ей доводилось встречаться с выцветками. Она охотилась на них вместе с Гэвином. Некоторые из них могли месяцами носить маску здравомыслия. Могли, представляя собой воплощенное богохульство, рассуждать об Орхоламе. Они могли скрыть практически все; единственным, чего они не могли скрыть, были их глаза.

А Андросс прятал свои глаза уже много лет. Блокировал свет, чтобы противостоять искушению, по его словам. Но что, если он попросту боялся, что окружающие обнаружат, кем он стал?

Бессознательно рука Каррис потянулась к бедру – но там больше не было атагана, так же как и бичвы с другой стороны. Ее дыхание звучало хрипло в ее собственных ушах, пульс убыстрился, по телу начал растекаться боевой огонь. «Он увидит... ему достаточно будет одного взгляда на мое лицо, и он будет знать».

Действительно, эти очки отличались от тех черных линз, которые он носил до Ру. Те были действительно черными, непрозрачными. Он больше не был слепым! Ему это больше не требовалось, потому что он больше не боялся искушения начать извлекать – он уже давно ему поддался.

И вот теперь ее рациональный ум принялся перебирать разные мелочи, на которые ей следовало обратить внимание раньше – как Андросс глядел людям прямо в лицо, как замечал детали, которых никак не мог бы увидеть с непроницаемыми черными линзами на глазах. Ошибки, непростительные для человека, который хочет сохранить свой секрет, но, возможно, объяснимые, если учесть, кем он стал. Осмотрительность – не самая характерная черта красных выцветков.

В какой-то степени Каррис была в ужасе от своего открытия, но одновременно и ликовала. Если он выцветок, значит, его можно разоблачить! После чего его будет ждать немедленное Освобождение, пускай он даже и Цвет Спектра. Его просто больше не будет! «Дражайший Орхолам, неужели я наконец-то смогу от него избавиться?»

Конечно, более благочестивая женщина испытывала бы скорбь от того, что ее свекра ждет насильственная смерть, и еще большую скорбь от того, что он предпочел достойному концу безумие и богохульство, – но Каррис не была такой женщиной. Она желала лишь, чтобы Андросс Гайл был мертв, мертв, мертв! И если перед этим он подвергнется бесчестию и поруганию, тем лучше.

* * *

Когда в кабинет, распространяя запах бренди, вошла Делара Оранжевая, Каррис принялась строить планы, как ей разоблачить Андросса, а также загодя раздобыть себе оружие. Разоблаченные выцветки зачастую обладают невероятной скоростью реакции, в то время как люди при встрече с выцветком, которого они все еще числят среди своих близких, наоборот, склонны действовать с прискорбным промедлением – даже Черные гвардейцы. А между тем гвардейцы были в этом помещении единственными, у кого было оружие.

«Хорошо, а как насчет магии? Нужно следить за его кожей... Но хитрый старый козел закутан с ног до головы. У него даже на руках перчатки!»

Значит, потребуются доказательства.

Каррис дала клятву больше не извлекать – но этот приказ, отданный, чтобы продлить время ее жизни, в данном случае означал для нее смертный приговор. «Интересно, смогу я наполниться зеленым так, чтобы не заметил никто из цветомагов или гвардейцев? Если и есть на свете люди, от кого труднее скрыть, что ты извлекаешь люксин, я их не знаю». Тем не менее другого пути не было.

Каррис наклонилась к столу, поставив на него локти и отодвинув назад свой стул, – поза совершенно не женственная, но якобы исполненная задумчивости. Ее взгляд по очереди переходил от одного из собеседников к другому, но это было только для вида. На самом деле она не размышляла – она надеялась.

В кабинет медленно ввезли Белую. Лицо старухи казалось изможденным и отчаявшимся. Каррис выпрямилась и вскочила с места, словно вдруг заметив, что ее стул загораживает путь инвалидному креслу. Резкое движение заставило ее натолкнуться на молодого гвардейца, Гэвина Грейлинга. Со словами извинения она переставила стул так, чтобы тот не мешал, и снова села, незаметно уронив в карман прихваченный ею кинжал.

«Кинжал – против красного выцветка?» Ей бы хотелось иметь более весомые шансы – но все равно будет приятно иметь хоть какую-то поддержку, если она не успеет извлечь люксин до того, как Андросс набросится на нее.

– Прежде чем мы объявим заседание открытым, – проговорила Белая, – боюсь, у меня для вас печальное известие. Наша подруга и соратница, Арис Гринвейл, сегодня вечером умерла во время родов.

– Орхолам, смилуйся над нами! – воскликнула Оранжевая, поднеся ладонь ко рту.

– Нет, нет, нет... – бормотала Джия Толвер. Под-красная была ее кузиной.

– Что произошло? – спросил Андросс Гайл.

Белая покачала головой:

– Хирургеоны говорят, что она казалась необычно напряженной, словно бы знала, что что-то не так, но не хотела говорить. Все ее мысли были о ребенке – она назвала его Бен-Они, «Сын моей боли». Услышав его первый крик, она обняла его, поглядела куда-то вдаль и упала без чувств. И после этого уже не приходила в сознание.

– Проклятие, – проговорила Делара Оранжевая с неподдельной скорбью. – Говорила я ей, что нельзя бесконечно рожать детей!

– Все мы служим так, как считаем лучшим, – тихо произнес Андросс.

Эти слова несли утешение, и на мгновение Каррис поверила ему. Она уже забыла, что, прежде чем стать отвратительным пауком, этот человек обладал харизмой, почти не уступавшей харизме его сына. Каррис изумленно поглядела на него. «Неужели красный выцветок способен сохранять такую маску? Возможно, горе для них тоже разновидность страсти...»

Члены Спектра вслед за Белой принялись читать молитву об усопших, и Каррис нашла некоторое успокоение в мерном ритме накатывающихся, как волны, строф.

«Смерть во время родов...» Она вспомнила, как рожала сама. Эта боль... Каррис и сама едва не умерла тогда, и какое-то время после этого желала смерти. А потом осознала, что ненавидит не себя – она ненавидела свою слабость. И тогда она вернулась и начала все заново: вступила в Черную гвардию, стала храброй.

«И тем не менее ты сбежала от этого ребенка. И убегаешь до сих пор». Ей до сих пор становилось дурно при одной мысли о нем. Каррис ничего не рассказала Гэвину, даже когда тот раскрыл перед ней все свои самые постыдные секреты. Он подставил ей беззащитное горло – а она обнимала его и слушала так, будто сама была чиста!

Ее ребенок (это был мальчик – ей сказали случайно, она не хотела этого знать) сейчас был где-то там, в чащобах Кровавого Леса, прямо на пути армии выцветков...

У нее засосало под ложечкой. «Ты не можешь вечно убегать, Каррис».

– Прошу прощения, что вынужден нарушить вашу скорбь, – сказал Андросс Гайл, дождавшись, пока они закончат молиться, – однако, как мы все знаем, эти критические времена не дают нам передышки, как бы мы в ней ни нуждались.

– Во имя Орхолама, Андросс! – рявкнула Делара. – Давайте уже выкладывайте, что у вас там.

Каррис невольно схватилась за кинжал в своем кармане. «Так говорить с красным выцветком... все равно что высечь искру над грудой пороха!»

Однако Андросс лишь печально улыбнулся.

– Делара, я виноват перед вами, – проговорил он. – Я был с вами груб, порой даже жесток... Вам многое довелось перенести за эти последние месяцы, а я лишь делал ваше бремя тяжелее, вместо того чтобы облегчить его. Я прошу у вас прощения.

Вначале Каррис решила, что он насмехается. Приняла его слова за самодовольный ледяной сарказм, высказываемый с непроницаемым лицом. Тем не менее жесты Красного люкслорда были плавными, а тон вполне искренним.

Кто-то откинулся на спинку стула, и скрип прозвучал в комнате с громкостью мушкетного выстрела. Андросс Гайл опустил взгляд на свои руки, как будто охваченный стыдом.

– Эти последние годы дались мне нелегко. Я видел, как тают мои силы. Я перестал извлекать, чтобы сохранить здравый рассудок, – это было все равно что перекрыть изливающийся на меня поток Орхоламова величия. Я жил в темноте. От темноты мне было плохо физически, а затем она превратилась в темноту нравственную. Я думал только о себе. Я был несправедлив с вами, мои собратья-Цвета, и дурно обошелся с теми, кто был мне наиболее близок: с моим последним оставшимся сыном и моей женой. И вот они оба отняты у меня! Моя жена вкусила Освобождение – против моей воли, тайно, поскольку она боялась – и совершенно справедливо, – что я не дам на это разрешения. А когда я потерял моего последнего сына...

Его голос пресекся. Андросс замолчал. Он поднял голову и повернул свои очки в сторону Белой.

– Мы с вами много лет соперничали, – с грустью произнес он. – И все эти годы я противился вашей мудрости. Годами мой ореол был на грани прорыва. Я приучил себя носить перчатки и темные очки, защищаясь не только от света, но также и от ваших взглядов. Чтобы вы не знали, насколько я близок к этому огню.

Он набрал в грудь воздуха, и Каррис инстинктивно стиснула кинжал, готовясь к тому, что он может в любой момент спрыгнуть с кресла и начать убивать.

– Настало время рассказать всю правду! – объявил Андросс.

Каррис расставила ноги пошире, по обе стороны стула, чтобы можно было мгновенно вскочить. Андросс принялся стягивать свои длинные перчатки.

– Как ни стыдно мне это признавать, на нашем последнем совещании я был на грани срыва. Когда мы молились о чуде, у меня было лишь с горчичное зерно веры, что Орхолам действительно способен что-то сделать для нас... Для меня. – Он поднял голову. В каждой черточке его лица сквозило напряжение. – Но сегодня я пришел сказать вам, что Орхолам не только могуч, но и добр! Я заснул с молитвой, веря, что ничто не в силах меня спасти, готовый по пробуждении покончить с собой. Но я увидел сон. И во сне Орхолам поведал мне, что, как бы я ни был стар и дряхл, Он более велик, чем мои слабости. Мои недостатки лишь придают Ему величия! И вся Его мощь предназначена для того, чтобы спасать. Мы – всего-навсего глиняные сосуды, но мы можем послужить к Его славе, и Он даст нам сил, дабы мы исполнили Его волю.

Стащив перчатки, Андросс швырнул их перед собой на стол. Потом откинул свой капюшон.

– Я молился, я спал и видел сон, я слышал голос – и я перерожден!

Он распахнул плащ и скинул его на стул, потом снял темные очки и положил перед собой.

Каррис знала, что Андроссу сейчас должно быть шестьдесят с чем-то лет (понимая, что им суждено умереть молодыми, извлекатели обычно рано женились и старались как можно скорее обзавестись детьми), но перед ее мысленным взором он всегда рисовался девяностолетним стариком – дряхлым, немощным, стоящим одной ногой в могиле. Этот Андросс Гайл был совсем не похож на того, которого она знала.

Украденный кинжал выпал из ее оцепеневших пальцев.

На Андроссе был красный, цвета люксина, китель с золотым шитьем, еще больше подчеркивавшим ширину его плеч, мощь его прямой спины. Его волосы, некогда свисавшие безжизненными прядями, были коротко острижены, вымыты и расчесаны. Его кожа казалась молодой и упругой, хотя раньше она была дряблой и обвисшей.

Однако все это было еще не настоящее чудо. Андросс положил на стол руки, потом перевернул их – ни на ладонях, ни на тыльных сторонах рук не было и следа красного люксина! А потом он обратился лицом к каждому из Цветов по очереди, заглядывая им в глаза, и когда наступила очередь Каррис, она увидела истинное чудо: ореолы Андроссовых глаз не занимали даже половины радужных оболочек! Судя по глазам, он мог извлекать еще не меньше десяти лет.

«Невозможно. Это какие-то чары! Может быть, оранжевая магия...»

– Потрогайте меня, – пригласил Андросс. – Подойдите и убедитесь. Делара, скажите, как по-вашему: это чары?

– Н-нет... – отозвалась та. Кажется, она была не способна выговорить хоть что-то еще.

Джия Толвер решилась и в самом деле прикоснуться к Андроссу. С нескрываемым изумлением она ощупала его ладонь, его предплечье. Другим не потребовалось дополнительных доказательств.

– Хвала Орхоламу! – провозгласил Клитос.

* * *

Если ничто из того, что сказал и сделал Андросс за последние несколько минут, не казалось рассчитанным заранее, этот призыв к Орхоламу со стороны Синего, несомненно, прозвучал как таковой. Это мгновенно вернуло Каррис к реальности. Андросс Гайл, что бы с ним ни случилось, по-прежнему оставался Андроссом Гайлом. Не следует отказываться от здравого смысла лишь потому, что произошло невозможное. «Это же Гайл! В их проклятой семейке постоянно случается что-то, выходящее за пределы мыслимого... Впрочем, я ведь теперь тоже принадлежу к ним. Проклятие!»

Андросс затягивал паузу, пока не начало казаться, будто он ждет, пока заговорит кто-нибудь другой, но затем все же продолжил:

– Орхолам поставил передо мной задачу, а также снабдил всем необходимым для ее выполнения, и сегодня я прошу Спектр посодействовать Его воле. Я должен расправиться с этой ересью, с этим богохульствующим Цветным Владыкой, и для этой цели меня следует назначить промахосом.

Это казалось немного преждевременным – но, очевидно, Андросс Гайл не видел смысла затягивать.

– Я предлагаю назначить Андросса Гайла промахосом, – поспешно объявил Клитос Синий.

– Поддерживаю это предложение, – сказал Андросс.

– Подождите! – возразила Делара. – Давайте по порядку! У нас хотя бы есть кворум? На место Зеленой до сих пор не назначено преемника, Призма числится без вести пропавшим, а теперь вот и Арис... Ее ведь еще даже не похоронили!

– Для избрания промахоса достаточно согласия большинства Цветов, присутствующих на данный момент, – сказал Андросс.

Карвер Черный кивнул, подтверждая истинность сказанного. Каждый из собравшихся за столом быстро подсчитал, что это означало. У Черного не было права голоса. Мнение Белой учитывалось только в случае, если голоса делились пополам. В отсутствие Под-красной, которой еще не была назначена замена, а также Гэвина, который представлял в Спектре изгнанников-тирейцев, поселившихся на Острове Видящих, большинство означало, что Андроссу требуется всего лишь три голоса из пяти.

– Задача, несомненно, непростая, – продолжал он, – но Орхолам дал нам средства двигаться дальше, несмотря на трудности. Вы все знаете меня много лет, а также знаете Орхолама и Его пути. Никто не станет отрицать, что ситуация критическая. Я не вижу нужды в дальнейшем промедлении и ставлю вопрос на голосование.

Клитос, разумеется, проголосовал за. Андросс тоже проголосовал за, объяснив, что воздерживаться в данном случае было бы ложной скромностью. Оставались Желтая Джия Толвер и Делара Оранжевая. Ему требовался голос лишь одной из них. Если обе проголосуют против, решать будет голос Белой.

– Я против, – заявила Делара, складывая руки на груди. – Вы морочили мне голову все эти...

– Сейчас не время для речей, – оборвал Андросс. – Идет голосование. Джия?

Та нахмурилась. Ее сросшиеся брови зашевелились, лицо сменило десяток выражений.

– Я не могу вставать на пути Орхолама, – наконец сказала она. – Если отложить в сторону наши личные разногласия, произошедшее кажется мне настоящим чудом. Я голосую за.

Все сидящие вокруг стола выдохнули.

– Большинство за, – подытожила Белая. Ее лицо и тон были абсолютно непроницаемы. – Мы примем вашу присягу завтра в главном зале, если вы не возражаете... избранный промахос.

– Нисколько, верховная госпожа.

И Андросс Гайл улыбнулся, даже не пытаясь скрыть торжество.

* * *

Объявили перерыв. Каррис встала и вышла в коридор, вручив кинжал сконфуженному Гэвину Грейлингу, когда тот вышел вслед за ней. Она уже готовилась сказать какую-нибудь колкость, но замерла, увидев знакомую фигуру, враскачку ковылявшую к ним.

– Целия? – недоверчиво спросила Каррис.

Карлица не только обладала острым умом – она была еще и извлекательницей. Будучи главной помощницей Третьего Глаза, Целия оказала неоценимое содействие генералу Данавису – теперь сатрапу Данавису – в управлении Островом Видящих, когда Гэвин сделал его новой сатрапией.

– Что ты здесь... – начала Каррис. – О нет!

– Можешь называть меня Зеленой. Меня назначил тирейский сатрап Корван Данавис, – отозвалась та с ухмылкой. – Наш корабль причалил несколько часов назад. Я бы пришла раньше, но в порту получилась небольшая заминка. Надеюсь, я не пропустила ничего важного?

Так вот почему Андросс так торопился! Он узнал о прибытии враждебного Цвета. Одного голоса вполне бы хватило, чтобы разрушить его планы. «Заминка в порту? Наверняка люди Андросса постарались задержать Целию, чтобы она не успела на заседание!»

Порой достаточно разницы в три минуты, чтобы вся история пошла по-другому.

Глава 33

Было странно снова оказаться в библиотеке после всего, что с ним произошло со времени последнего посещения. Все здесь оставалось в точности таким, как помнилось Кипу. Он шел мимо письменных столов с вырезанными в столешницах отверстиями для чернильниц во избежание их опрокидывания, мимо бесконечных рядов стеллажей, расположенных концентрически – помещение было круглым, и шкафы немного изгибались, чтобы соответствовать кривизне стен. Это была лишь одна из многих библиотек на Малой Яшме, но именно сюда доступ был открыт даже дисципулам-первогодкам, и потому именно здесь Кип проводил основную часть своего времени.

Охваченный ностальгией, он подошел к одному из столов, за которым сидел молодой книгочей, сутулый и близорукий.

– Прошу прощения, – обратился к нему Кип, – я ищу Рею Сайлуц.

Эта приветливая библиотекарша очень помогла ему в изучении игральных карт и много чего еще. Кроме того, именно она направила его к Зеркалу Янус Бориг.

– Угу, – буркнул молодой человек и вернулся к своим стопкам книг и заметок. По-видимому, он был очень углублен в работу.

– Простите, мне...

– Здесь нет книг по Рее Сайлуц. Если у вас какие-либо претензии, вы можете подать жалобу в Канцелярию Вероучения.

– Что? – не понял Кип. – Да нет, я ищу не книги о ней, мне нужна она сама! Такая высокая, худощавая, с узким лицом, темноволосая. Она обычно работала в поздние смены.

– Передайте Тимеусу, что он удачно пошутил. От души надеюсь, что рецензенты разнесут его трактат в клочья.

– Я не знаю никакого Тиме...

– Пожалуйста, тише!

И библиотекарь вернулся к своей работе.

Кип сдался. «Ладно, может быть, найдется кто-нибудь из более поздней смены, кто будет ее знать. Но это, конечно, странно...»

– Мне нужен доступ к верхним уровням библиотеки, – сказал Кип.

– Какой год обучения? – раздраженно спросил библиотекарь.

– Я курсант Черной гвардии.

– Докажите.

– Выйдите-ка на минуточку из-за стола, – сказал Кип, разминая кулак.

Сутулый юноша вовсе не выглядел устрашенным.

– За нападение на библиотекаря вы будете на год лишены доступа во все библиотеки.

Кип развернул в руке воображаемые карты. «Рам-задира»: «На год? Не так уж и долго!» Легкая угроза в тоне голоса и позе, с намеком на физическую слабость оппонента и перспективой тыканья его туда носом, словно в собачье дерьмо.

«Умный Рам»: «На год? В военное время? Учитывая, что я гвардеец, которому эти знания могут быть необходимы для боя? Сомневаюсь!»

«Рам-господин»: «Я – Гайл! Думаете, кому-то придет в голову наказывать Гайла за ваш разбитый нос? Да я могу с балкона вас скинуть, и никто даже не пикнет!»

Хуже всего, что он действительно рассматривал возможность разыграть каждую из этих карт, а то и все разом... Кип остановился, чувствуя отвращение к себе. «Далековато ты ушел от Ректона, а? От беспомощного слабака – до хулигана и рабовладельца!» Он давно знал, что меняется. Но прийти вот к этому? Разве таким он хотел стать?

– Простите меня, – сказал Кип от всего сердца. – Это была шутка, причем неудачная. Недостойная меня и несправедливая по отношению к вам. Я прошу вас меня извинить.

Судя по взгляду библиотекаря, вид Черного гвардейца, извиняющегося за свои действия, был самой странной вещью, какую ему доводилось видеть.

– Извинения приняты, – отозвался он, пожимая плечами. – Ваше имя?

Он принялся рыться среди бумаг, видимо ища нужную форму.

– Кип Гайл.

– Что? Богоуб... – Библиотекарь закашлялся, снова лихорадочно зарылся в бумаги, потом остановился. – Э-гм, конечно... Вы можете сразу подниматься наверх, мастер Гайл.

Кип не чувствовал радости от победы. «Богоубийца»... Еще одно бремя, еще одно подразумеваемое обещание – как будто, если он сделал это однажды, то, несомненно, сможет и повторить.

– Э-э... еще один вопрос, – сказал Кип, снова поворачиваясь к натужно-приветливой улыбке библиотекаря. – А мог бы я сразу подняться наверх, ничего не спрашивая?

– Конечно. Но если бы вас обнаружили в библиотеке, куда вы не имеете доступа, вас ждало бы суровое наказание. Но, разумеется, мы не несем стражу у дверей или что-нибудь в таком роде. В конце концов, это всего лишь книги.

«Добрый старина Кип! Ты был готов ломиться в эти двери, а их, оказывается, никто и не запирал!»

* * *

Первым, кого увидел Кип в запретном разделе библиотеки, был командующий Железный Кулак.

«Что?!»

– Командующий! – приветствовал его Кип. – Как здорово, что вы здесь! А то все эти разговоры про «запретный раздел» малость меня напугали...

Железный Кулак резко поднял голову.

– Я работаю, Молот.

– Над чем? – с интересом спросил Кип.

– Молот... Иди своей дорогой.

Кип наклонил голову, чтобы разглядеть название, и прочел вслух:

– «Мать королей: неофициальное исследование аборнейских родословных»... Это вам зачем? А эти другие...

– Молот, как ты думаешь, далеко ты сможешь убежать за двадцать четыре часа? – ровным тоном спросил Железный Кулак.

В мозгу Кипа – крошечном, крошечном мозгу – загорелась тусклая лампочка: «Это предупреждение, дебил!»

– Так точно, сэр! – отчеканил он и поспешил удалиться, пока не услышал чего-нибудь еще, что могло предвещать только новую боль.

Кип подошел к другому столу, за которым сидел и читал книгу люксиат на пять-шесть лет старше его.

– Простите, вы не могли бы мне сказать, где тут хранятся данные о генеалогиях?

Молодой люксиат поднял голову, виновато пряча глаза, словно он читал что-то запретное. Впрочем, его книга была на каком-то неизвестном Кипу языке, так что было невозможно угадать, в чем дело. Люксиат нахмурился и сказал:

– Вы прошли мимо нужного стеллажа. Это вон там, где сидит тот здоровенный гвардеец.

«Здоровенный гвардеец»? Неужели он не узнал Железного Кулака, невзирая на его заслуженную славу? При виде командующего жители Большой Яшмы останавливались посмотреть – и не только из-за его мощного телосложения и мужской красоты. Впрочем, население Хромерии огромно, и, разумеется, для кого-то знаменитостями являлись ученые или люксиаты – люди, которых Кип, в свою очередь, едва знал. Наверняка этот юноша был бы поражен не меньше, обнаружив, то Кип не способен опознать одного из шести Верховных люксиатов.

«Мысль, вселяющая смирение... Впрочем, чтобы меня смирить, мыслей обычно недостаточно».

Тем не менее, как бы Кипу ни хотелось поглядеть на генеалогии и семейные истории (а ведь сколько времени и крови он потратил, добиваясь доступа к ним! Собственно, ведь ради этого он и поступил в Черную гвардию), после полученной от Железного Кулака выволочки он не мог просто подойти и сесть с ним рядом.

– А как насчет черных карт? – вдруг выпалил он.

Это слетело с его языка само собой. Молодой люксиат, не отвечая, воззрился на Кипа. Его лицо казалось знакомым, но, вероятно, в этих идиотских рясах все люксиаты кажутся похожими друг на друга.

– Еретические колоды, – пояснил Кип.

«Давай, Кип, копни еще поглубже...»

– Ох уж эта молодежь! Вам и так предоставили доступ раньше, чем остальным, а вы уже хотите большего. – Молодой люксиат покачал головой. – Эти книги находятся в запретном разделе.

– Погодите-ка, – сказал Кип, – а это разве не запретный раздел?

– Вы думаете, он один?

– Думал... до настоящего момента.

– Вы умнее, чем кажетесь.

– А?

– Но, очевидно, ненамного, – подытожил люксиат, закрывая свою книгу. Он по-прежнему выглядел напряженным. – Простите. Послушайте, я понимаю: вы курсант Черной гвардии. Но это не дает вам позволения читать что угодно. Материалы по ересям и тайной магии закрыты для всех, кроме Цветов Спектра и тех, кому был выдан специальный допуск. Черные карты потому и называются черными, что они еретические, а следовательно...

– Следовательно, книги о них находятся в разделе ересей.

– В запретных разделах, но вы почти угадали.

Кип видел, что так он ничего не добьется. Добывать новые разрешения? Он только что говорил с Белой, мог бы и спросить у нее. По крайней мере, она бы поняла его интерес к черным картам... но это вовсе не значило, что она согласилась бы предоставить ему доступ к ним.

И вообще, что он тут делает? Пытается раскопать какие-либо скандальные сведения, чтобы уничтожить Клитоса Синего? Как знать, имеет ли это еще ценность для его отца? «Ты опоздал, Кип. Ты снова опоздал!»

Гэвина держат на пиратском судне. Наверняка пираты обращаются с ним неплохо: в конце концов, он ведь Призма. Впрочем, им, наверное, пришлось завязать ему глаза или придумать еще что-нибудь, чтобы он не разнес их всех в клочья своей магической силой. Тем не менее кто может знать, когда он вернется обратно?

– Как вас зовут? – поинтересовался Кип.

– Квентин. Простите... Квентин Нахид.

Этот Квентин был нервный тип. Похоже, он боялся даже поглядеть Кипу в глаза. Ох уж эти ученые!

– Рад с вами познакомиться, Квентин. А если у меня будет допуск, как мне это подтвердить? – спросил Кип.

– Вы что же, собираетесь прямо сейчас идти его получать? – спросил Квентин. Его улыбка говорила: «Как мило, кажется, этот мальчик считает, что это проще простого!»

Кип не ответил: он не был большим любителем снисходительных улыбок. Квентин покачал головой, сдаваясь:

– Сейчас вернусь.

Он прошел к одному из столов, предназначенных для библиотекарей, и принялся рыться в выдвижном ящике, одновременно обмениваясь любезностями с сидевшей за столом женщиной. Вернувшись, он вручил Кипу маленький квадратик красного пергамента.

Кип быстро заполнил нужные пробелы, после чего, под недоумевающим взглядом Квентина, подошел к Железному Кулаку.

– Сэр, вы не могли бы подписать мне эту бумагу? – Кип вручил ему перо.

– Молот, ты представляешь себе, сколько существует способов сделать тебе больно при помощи этого пера?

– Никак нет, сэр.

– Хочешь это выяснить?

– Только если это знание останется чисто академическим и не перейдет в практику, сэр.

Уголок рта командующего дернулся вверх... да нет, не может быть. Просто померещилось.

– После этого ты больше не будешь меня тревожить, – уточнил Железный Кулак. Это был не вопрос.

– Ни в коем случае, сэр!

Командующий подписал бумагу, едва взглянув на нее.

– Молот, судьба снисходительна к смелым... однако больше не испытывай свою смелость на мне.

– Так точно, сэр!

Кип вернулся, чтобы взять свои вещи и спросить дорогу к запретному разделу. Квентин отвечал рассеянно – кажется, он был потрясен тем, насколько легко у него все получилось.

– Слушайте, Квентин, э-э... спасибо вам! Вы мне очень помогли.

– С величайшим, гм... Со всем моим... Нет, я не могу поверить, что вы вот так запросто...

– Да, я знаю, это несправедливо. Постарайтесь не слишком меня ненавидеть. Дело в том, что моя семейка... В общем, мы привыкли получать больше, чем заслуживаем. Слушайте, а что вы изучаете? Может быть, прихватить там для вас какую-нибудь нужную книжку? Правда, вы все равно не сможете вынести ее из библиотеки, так что мне придется сидеть здесь, пока вы с ней не закончите, но если это чем-нибудь вам поможет...

– Но это же очень опас... в смысле, прекрасно! Конечно же, я буду вам очень благодарен! Я... я изучаю множество вещей... Видите ли, я... я эрудит. – Он порозовел. Его взгляд метнулся к лицу Кипа, но он тут же отвел глаза и поспешно заговорил вновь: – Прошу прощения, я очень пытаюсь преодолеть в себе ложную скромность, но это поистине... Как бы там ни было, я изучал жития святых первого столетия; я выучил наизусть все, что написали Альбан и Странг, вместе с толкованиями... Ритуалы перехода, употреблявшиеся во времена Каррис Слепящей Тени... Немного альтернативной истории... Но вы уже меня не слушаете! Да, запоминание всех этих комментариев обычно требует некоторых... там их пять томов... Или нет? Впрочем, неважно.

«Он действительно все это изучил? Кажется, он может быть полезен».

– А что-нибудь более современное? Или это тоже «слишком опасно, в смысле, прекрасно»? – спросил Кип, легкой улыбкой показывая, что он всего лишь шутит.

– Под «более современным» вы подразумеваете настоящее время?

Впрочем, вопрос Квентина заинтересовал, и он, кажется, позабыл свою неловкость, когда разговор перешел на его территорию.

– Разве это не одно и...

– Простите мне мою педантичность. Хм-м... Структура устойчивых племенных иерархий в Аборнее вас не интересует? Или современные мученики... Видите ли, я некоторое время думал, что мой собственный путь может свернуть в сторону миссионерства, а то, глядишь, и мученичества... Хм-м, что еще? Технологии храмового строительства...

– А о современных родословных вы, случайно, ничего не знаете? О том, что происходило в нынешних благородных семействах во времена войны Ложного Призмы?

– Увы.

– Ну что ж...

Что ж, подумал Кип, было бы слишком наивно надеяться, что Орхолам пошлет ему именно того ученого, который будет знать все, что ему нужно. Большей неожиданностью оказалось то, как легко у него вылетели слова «война Ложного Призмы». В Тирее, где он вырос, ее всегда называли «войной Призм». Кип сказал так не потому, что хотел втереться в доверие, – он вообще не выбирал слов. «Это место меня меняет», – подумал он.

– Ваше лицо кажется знакомым. Мы с вами раньше не встречались?

Квентин покачал головой, потом моргнул и замер, снова охваченный смущением. «Странный парень...»

– Не знаю... Наверное, это возможно. Только, пожалуйста, не обижайтесь, но я действительно не обращаю большого внимания на Черных гвардейцев.

Что ж, это можно понять. Кип и сам вряд ли посмотрел в лицо хотя бы одному люксиату за все время, что он пробыл в Хромерии.

У него родилась мысль. По словам Квентина, тот мог запоминать внушительные объемы текста, и у него явно имелось разрешение изучать все, что ему заблагорассудится. Похоже, он считался на особом положении и пользовался определенной свободой – примерно как сам Кип... хотя, в отличие от Кипа, Квентин заслужил свои привилегии.

– Скажите, Квентин, вы, наверное, знамениты в своем кругу, так?

– Ну, я не назвал бы себя знаменитым... Кровь и ад! Вот опять: ложная скромность... – Он вздохнул. – Да, в моем ограниченном кругу я довольно известен. – Он снова порозовел. – Прошу меня простить за грубое выражение.

– И много им потребовалось времени, чтобы затащить вас в свою политику?

– Что? Кому? Простите, я не понимаю...

– Люксиатам. Тем, кто стоит над вами.

Впрочем, Кип видел, что Квентин отлично понял, о чем он говорит.

– Магистериум – это рука Орхолама на земле! Он не политизирован, как другие учреждения.

Квентин говорил нервно, как бы защищаясь. Мгновение Кип колебался, не придержать ли ему свой болтливый язык, но потом все же не удержался:

– Вы лжете. Хм-м... Жаль! Мне показалось, что мы могли бы стать друзьями. Всего вам хорошего, брат Нахид!

Глава 34

Кипу хотелось сразу же отправиться в запретный раздел библиотеки, но время поджимало. От Каррис до сих пор не было вестей, так что он пошел на лекцию, стоявшую следующей в его расписании. Занятие вела магистр Тавенца Златоглаз, совсем древняя для извлекательницы – ей было лет шестьдесят – и с репутацией настоящей ведьмы. Говорили, что она принимает не больше трех дисципул в год, причем только желтых суперхроматов. Хотя с начала занятий прошло уже несколько месяцев, Кип, разумеется, не имел возможности посещать их раньше.

Он прошел к Желтой башне по воздушной галерее, бросив лишь один головокружительный взгляд с высоты, и уже через несколько минут стоял перед дверью небольшого лекционного зала.

Дверь была закрыта. На ней висела табличка: «Мужчинам не входить». Кип остановился, хмуро разглядывая ее. «Ну и что? Кип Гайл, убийца богов и королей, боится постучать в дверь?»

«Тут же совсем другое дело! Это все равно что войти в женский туалет!»

Он опустил взгляд на свою левую руку, всю в шрамах от ожогов, которой всегда так не терпелось сжаться в кулак.

«Давай, кулак!»

Кип постучал три раза, негромко, но уверенно. Дверь открылась прежде, чем его кулак в третий раз прикоснулся к дереву.

– Что ты тут забыл? – требовательно спросила пожилая женщина с золотыми глазами и сияющей кожей. Можно было даже не гадать, кто она такая.

– Приветствую вас, магистр Златоглаз. Я увидел табличку...

– ...но не смог прочесть? Ты что, неграмотный? Убирайся!

И она захлопнула перед ним дверь. Недолго думая, Кип вставил ногу в закрывающуюся щель. Дверь ударилась о его ботинок и отскочила обратно. Магистр Златоглаз, уже повернувшаяся спиной, застыла, словно окаменев. Две молодые женщины, сидевшие в комнате позади нее, вытянули шеи, чтобы разглядеть Кипа. На их лицах был написан ужас.

– Прошу прощения, – сказал Кип. – Я ваш новый дисципулус. Мое имя Кип. Насчет таблички – я решил, что это ошибка; наверняка вы хотели написать «Вход только для суперхроматов» или что-нибудь в этом роде.

– И что же? – спросила она, вновь повернувшись и глядя на него как на какое-нибудь насекомое.

Кип помедлил, сам не зная, чего пытается добиться.

– Я суперхромат, – наконец сказал он.

– Мальчик-суперхромат – все равно что собака, способная пролаять признание в любви. Это годится для новостей, но не для реальной жизни!

И она снова захлопнула дверь.

Кип смирился. А он-то уже считал себя «маленьким лордом Гайлом, всегда получающим все, что захочет»! Но с точки зрения общего порядка вещей он, наверное, уже давно заслуживал чего-либо подобного. Кроме того, это позволяло ему все же отправиться в запретный раздел библиотеки прежде, чем Андросс Гайл найдет способ как-нибудь ему нагадить и в этом.

Он понял, что загораживает дверь, в которую пытается войти еще одна дисципула – аборнейка довольно скромного вида, около двадцати лет, с едва заметными желтыми ореолами. Кип подвинулся. Проскальзывая мимо него, она с извиняющейся улыбкой заметила:

– Некоторые вещи один Светоносец может исправить!

И закрыла за собой дверь.

* * *

Спустя несколько минут Кип был снова в Башне Призмы, направляясь к одному из помещений, о которых рассказал ему Квентин. Перед дверью на стуле сидел библиотекарь и читал книгу. Кажется, он был взволнован уже тем, что наконец-то видит живого человека.

– О, приветствую вас! – воскликнул он, вытаскивая из кармана ключ и протягивая к Кипу руку.

Тот вручил ему свой красный пергамент.

– Кип Гайл? – переспросил библиотекарь.

Было очевидно, что он умеет читать, так что Кип не знал, к чему отнести скрытый вопрос, звучавший в его голосе.

– Да, это я.

– Вы были там. – Библиотекарь облизнул губы. – Он действительно жив? Это правда? Говорят, что жив, но что же еще им говорить, верно? Чтобы поддерживать в нас надежду до Солнцедня, так ведь? Скажите, Призма и в самом деле не погиб?

– Могу поклясться, – ответил Кип. – Я своими руками вытащил его из воды. И ручаюсь, что он дышал. Гэвин Гайл не тот человек, чтобы с ним могла покончить горстка пиратов!

Библиотекарь кивнул, приободренный; на его лице читалось облегчение.

– Верно, верно... После всего, что он для нас сделал... – Он снова нахмурился, глядя на красный пергамент в своей руке. – Благодарю вас, молодой человек. Я бы с радостью вас пропустил только за то, что вы принесли мне благие вести! Однако вынужден вас огорчить, сэр: у нас новые правила. Ваш дед постановил, что именно в этот раздел библиотеки следует допускать лишь тех, у кого есть его персональное письменное разрешение.

– Что?!

«У него вообще есть власть это делать?»

– Распоряжение поступило только сегодня утром, – сообщил библиотекарь. – Каких-нибудь два часа назад.

Два часа назад! То есть еще до того, как Кипу пришел в голову блестящий план разжиться подписью Железного Кулака. Кип не знал, радоваться ли ему – ибо это означало, что шпионы его деда были все-таки не настолько хороши, – или огорчаться, что дед сумел расстроить его замысел прежде, чем тот успел зародиться.

«Маленький лорд, получающий все, что захочет, да?»

* * *

Это происшествие лишило ветра его паруса. В конце концов Кип все же пошел еще на одну лекцию – это был курс инженерного дела, и речь шла об углах отражения. Дисципулам рассказывали о качестве зеркальных доспехов и преломлении света в люксине. С демонстрацией проблем не было: оружейники и военные извлекатели вставали один за другим и объясняли, почему зеркальная броня такого-то качества способна отразить снаряд из синего люксина под таким-то углом, а под таким-то не может и что одной из главных проблем является содержание доспехов в чистоте, поскольку грязь снижает их отражательную способность.

Некоторые из Зерцал – как правило, это были элитные пехотинцы какой-нибудь из сатрапий или попросту самые богатые – носили поверх доспехов тонкие хлопковые накидки, которые постоянно полировали броню. В бою они либо скидывали их, либо так и оставляли на себе. По словам одного из оружейников: «Впечатление, конечно, не то, но зачем лишать оружие противника дополнительной работы?» Впрочем, Зерцала чаще рассчитывали на психическое воздействие, которое их сверкающая броня оказывала на извлекателей. «А еще вероятнее, – подумал Кип, – что после стольких усилий по доведению своей брони до зеркального блеска они просто не хотят упускать возможность ею похвастаться».

Впрочем, после беглого обзора предмета обнаружилось, что сегодня речь пойдет только об одном цвете: синем. Это была серия лекций, и Кип надеялся посетить их все.

Внезапно он понял, что может посещать любые курсы, какие захочет. Кип, несомненно, не собирался возвращаться к базовому обучению у магистра Кадах – это был единственный курс, который ему официально разрешалось пропустить. Учитывая нависшую угрозу войны, казалось глупым терять время на историю и жизнеописания, не связанные непосредственно с войной.

«Применение люксина в изящных искусствах»? Сейчас? Это что, шутка? Кажется, помимо инженеров, никто здесь не желал видеть, что война реальна – и что они могут ее проиграть.

После лекции Кип отправился обедать. В столовой не было никого из курсантов гвардии – большинство из них жило по нестабильному расписанию, пытаясь успевать и на лекции, и на тренировки. Взгляд Кипа упал на столик отверженных, за которым он сидел каких-то несколько месяцев назад. Теперь их группа распалась: Тея и Бен-хадад покинули ее, поглощенные огромным организмом Черной гвардии, Кип и так едва к ней принадлежал, а девушку с родимым пятном, Тицири, отправили домой из-за Кипа. Он поставил ее на карту, играя с Андроссом Гайлом, – и проиграл.

Оставался один Арас. Он сидел в одиночестве. Поколебавшись, Кип направился к нему. Прежде чем он успел опуститься на стул, Арас поднял взгляд.

– Ты чего? – спросил он.

– Да вот, собираюсь поесть, – неловко ответил Кип. – Ты не против, если я...

– Мне не нужна твоя жалость!

– Так обычно говорят люди, которым она нужна, – возразил Кип. Как всегда, слова соскочили у него с языка прежде, чем он успел их удержать.

– Никогда больше не заговаривай со мной!

Кип сдался. Он отошел и уселся один и съел свой обед в молчании.

* * *

Не зная, чем еще заняться, он спустился вниз. Позже его еще ждала гвардейская тренировка, но тем временем сидеть и бездействовать было невыносимо. «Каррис, где же вы? Меня уже пора начинать обучать!»

Тренировочный зал его отца оказался в точности таким же, как прежде – только полоса препятствий была переоборудована. Однако Кипа прежде всего привлек турник. До Руской битвы этот треклятый снаряд был предметом его ежедневного унижения. Кип ходил заниматься в одиночку, чтобы другие не видели, насколько он жалок.

Он подпрыгнул – и подтянулся без труда. «Ну, допустим, это было не совсем честно. Мне помогла инерция от прыжка».

Он подтянулся еще раз. Потом еще... Четыре... «Шесть?! Шесть!»

Кип спрыгнул с турника, впервые чувствуя, что горящие мускулы – это свидетельство его прогресса, а не наказание за провал. Забинтовав ладони, он подошел к старому боксерскому мешку. Извлек сверхфиолетовый, активизировал сигнальные огоньки – и на полчаса, а то и на час отдался незамысловатому занятию: лупцеванию мешка. В горячке тренировки на поверхность, словно шлак, принялись всплывать воспоминания о пережитых обидах и оскорблениях, и Кип одно за другим вколачивал их в мешок. Колкие насмешки матери, подначки Рама, разочарование генерала Данависа, горечь Араса – удар, удар, еще удар... Вначале он молотил мешок с неуклюжей яростью, но постепенно его движения приобрели бесстрастную точность.

Механика тела тоже понемногу начала приспосабливаться. Он бил все быстрее, все точнее, все сильнее, чувствуя линии жесткости, проходящие от крепко поставленных ног через бедра, через напряженный живот – и разворачивающиеся, словно удар хлыста, когда он впечатывал в мешок свой кулак. Ощущение было... великолепным!

В одном месте, довольно высоко, мешок был немного надорван вдоль кожаного шва, и Кип принялся воображать, как врежет по мешку с такой силой, что шов разойдется. Конечно, ничего подобного не произошло, но эта фантазия помогла ему продолжать тренировку.

Он уже закончил и разматывал бинты, когда дверь приоткрылась и в щелку заглянула Тея.

– Так и думала, что ты можешь быть здесь, – робко произнесла она. – Эх ты, дурень, у нас же еще тренировка впереди! От тебя не будет никакого толку. Наверняка нас обоих заставят бегать. – Она поморщилась: – Прости. Я не это хотела сказать.

– Рад тебя видеть, Тея, – отозвался Кип, ухмыляясь.

– И я тоже. – Она поколебалась. – Мне очень жаль, что меня не было рядом с тобой. В смысле, там, на палубе. Ты мой партнер – и меня не оказалось рядом, когда я была тебе нужна. Меня это мучило с тех самых пор. А потом ты вернулся, и... и наша встреча оказалась совсем не такой, как я себе представляла.

– Кстати, насчет той нашей встречи...

– Кип, некоторые вещи я должна хранить в секрете. Даже от тебя. Ты сможешь мне довериться?

Кип понял, что, думая о Тее, по-прежнему представляет хрупкую девушку, которую он несколько месяцев назад принял за мальчика. Молодую застенчивую рабыню, на чьих плечах лежит слишком тяжелый груз. Между тем именно эта девушка сумела точно расставить по местам претендентов в Черную гвардию и вычислить, что она сама занимает среди них четвертое место. И при этом даже не понимала, насколько это ее выделяет среди остальных, насколько способность к такой точной оценке свидетельствует о ее интеллекте.

Сейчас перед ним стояла совсем не та Тея, которую он знал. Кип вдруг осознал, что пока он рос и менялся, сражаясь с врагами и собственными мыслями о старых записках (которые, убеждал он себя, несомненно были ложью), он почему-то считал, что окружающие останутся точно такими же, как прежде.

«Это было глупо, так думать. Хоть Тея и невелика ростом, это еще не делает ее ребенком. Да мне, может, за всю жизнь не стать таким взрослым, как она!»

– Слышал, ты спасла положение во время рейда на Руском Носу, – заметил Кип.

Тея пожала плечами и промолчала.

– По словам капитана Темпуса, командующий даже собирался наградить тебя медалью.

– Что?!

– Но, как я понял, кто-то в верхах не дал ему этого сделать.

– Не дал?.. Но это же внутреннее дело Черной гвардии! Кто... Ох, можешь даже не говорить.

– Вот именно, – подтвердил Кип. – Так что, поскольку ты явно не работаешь на этого старого хрыча, Тея, я тебе доверяю. Ты ведь по-прежнему на нашей стороне, верно?

Она засмеялась, но как-то неуверенно.

– Тея, ты же не... ты же не работаешь на моего деда, правда?

– Кип... Молот... я не могу рассказать тебе всего. Но я никогда тебя не предам! Ты мой лучший друг.

– Серьезно?

Она смущенно отвела взгляд. Кип едва не ударил себя по губам. «Неправильный ответ, Кип!»

– В смысле, я просто думал, что... поскольку ты была моей рабыней...

– Что-о?!

Ее лицо вспыхнуло от гнева.

– Погоди-погоди! Постой! – Он шумно выдохнул. – Тея, я действительно хочу быть твоим другом. Но я всегда боялся, что после... после того, как я выиграл твой договор, это будет значить, что никакая дружба между нами невозможна. И не знал, насколько это в тебе осталось – даже потом, после того как... ну, ты знаешь. Я думал, может быть, при виде меня ты всегда будешь вспоминать об этом. Но я тоже считаю тебя своим лучшим другом.

Кажется, она немного смягчилась, но по-прежнему выглядела расстроенной.

– Я больше чем просто рабыня, Кип.

– А я больше чем просто Гайл. Но это во мне тоже есть, и желания тут ничего не меняют.

Тея задумчиво выпятила губы, потом кивнула. Она подняла руку и положила ладонь на свое шейное украшение. Кип хотел спросить, что это такое, но чувствовал, что это что-то личное. Подарок от прежнего хозяина?

Ее лицо посветлело, хотя губы все еще кривились.

– Прости, не хотела ставить тебя в неловкое положение. Ну то есть я назвала тебя лучшим другом, как будто хотела... как будто я...

Она снова сделала гримасу.

– Я ничего такого не подумал, – заверил ее Кип.

– Ты ведь это сказал не потому, что хотел просто... А, ладно, проехали! Пойдем-ка поколотим что-нибудь!

Лицо Теи было розовым от смущения. Кипу вдруг ужасно захотелось взять ее за руку, но он сдержался. С чего это вдруг он стал таким маленьким и неловким?

– И не говори об этом никому из нашего отряда, – предупредила Тея.

– Ни одна живая душа не услышит от меня о том, что мы друзья! – торжественно провозгласил Кип.

– Молот!

Он улыбнулся и изобразил знак тройки и четверки, скрепляя свое обещание. Тея улыбнулась в ответ. Она сделала движение, словно собиралась снова заговорить – начать объяснять, почему она не хочет объяснять, из-за чего явилась в Хромерию вся в крови, привести какие-то оправдания в свою защиту... но не стала этого делать, и Кип счел это еще одним признаком ее взросления. Прежняя, незрелая, Тея не оставила бы ни одного момента непроясненным. Или, может быть, следовало бы сказать «рабыня Тея не оставила бы»? Может быть, именно эта Тея – та, какой она была всегда, а рабство лишь задерживало ее рост?

«Что же, по крайней мере одну вещь в своей жизни я сделал правильно».

– Мне тебя не хватало, Кип. – Она улыбнулась и бросила ему полотенце. Кип поймал его, чувствуя, что еще немного, и улыбка разорвет ему щеки.

– Ты готов?

Кип вытер лицо. Вот что хорошо в гвардейских тренировках: на них можно обливаться по́том сколько влезет.

Дверь за его спиной приоткрылась, и в тренировочный зал ступил Гринвуди. Улыбка Кипа моментально погасла.

– Добрый вечер, мастер, гм... Гайл, – проговорил старый раб.

Как всегда, он был тщательно одет, похож на старое сморщенное яблоко и вызывал примерно столько же радости, как полуночный понос.

– Гринвуди! – с фальшивым воодушевлением воскликнул Кип, намеренно называя раба по имени, запанибрата. – Вы хорошо выглядите.

«Как долго он простоял там, под дверью? Дражайший Орхолам!»

– Ваш дед требует вашего присутствия.

– «Девять королей»?

– Весьма вероятно.

– У меня тренировка, – сказал Кип. – Я не хочу сейчас играть.

– Ваши желания не имеют значения. Промахос вызвал вас к себе. Вы должны следовать за мной. Немедленно.

Кажется, старикашка наслаждался закипавшей в Кипе злостью. «Промахос? Дражайший Орхолам, только не это! Так, значит, вот откуда у него взялась власть закрыть мне доступ к библиотекам. Проклятие!»

– А если я откажусь?

Удержаться было невозможно. Старый париец перевел взгляд на Тею.

– Если вы откажетесь, вашу подругу исключат.

– Прошу прощения?.. – вскричала Тея.

– Молчать, рабыня! Я обращаюсь не к тебе.

«Вот говнюк!»

– Я не рабыня! – отрезала Тея.

– Прошу прощения, – елейно протянул Гринвуди. – Я ошибся.

Конечно же, никакой ошибки тут не было. Что ж, по крайней мере это отвечало на один вопрос: Тея наверняка не работала на Андросса. «Вряд ли он стал бы угрожать своему человеку, верно? Или стал бы? Насколько он готов рассчитывать, что я не допущу, чтобы с ней что-нибудь случилось? Неужели Андросс настолько хороший игрок, что не боится ставить против собственной карты, зная, что его противник ее выручит?»

Кипу было нехорошо. Он был напуган. И вот с этим человеком он пытается меряться умами? Да Андросс Гайл настоящий бог – как по части интеллекта, так и по части безжалостности! Недавно Кип бросил вызов магистру Кадах, заявив, что она никогда не осмелится исключить ученика, уже почти принятого в Черную гвардию. Но Андросс-то мог исключать кого пожелает! «А теперь он еще и сделался промахосом. Просто катастрофа!»

– Я не готов, – сказал Кип.

– Он не требует вашей готовности, он требует вашего присутствия.

Кип вполголоса выругался.

– Гринвуди, – проговорил он, – я вас по-настоящему ненавижу, вы это понимаете?

На тонких губах раба мелькнула улыбка.

– Вы разбиваете мне сердце, сэр.

Глава 35

Несколько гребцов приветствовали появление ключа радостными возгласами; другие были более сдержанны, то ли из страха, то ли из скептицизма. С ключом в руке Орхолам обежал весь трюм, отмыкая кандалы.

– Десяти человек хватит, чтобы перерезать абордажные сети, – сказал Гэвин. – Остальные пока что нужны на веслах.

– Освободите нас всех! – выкрикнул гребец, сидевший на одной из передних скамей.

– Ваше время придет, – заверил Гэвин.

– Ты лжешь! – воскликнул тот. – Свобода! Сейчас или никогда!

Гэвин не верил своим ушам. Этот человек был готов поставить попытку бегства под угрозу! У них просто не было времени на освобождение всех рабов.

– Слушай, мы сейчас будем резать сети, рискуя своими жизнями. Если мы не отцепимся и не отплывем как можно быстрее, пираты просто вернутся на корабль или расстреляют нас из пушек прямо оттуда! Не хочешь – не греби. Пускай нас всех убьют из-за тебя!

Гэвин кинулся к трапу и обнаружил, что тот наполовину разрушен пушечным выстрелом. Схватив обломок доски, Гэвин прыгнул на уцелевшую ступеньку. Антониус Маларгос следовал за ним, не задавая вопросов. Под озадаченными взглядами рабов на следующей палубе они поднялись наверх и сгрудились на узкой площадке.

Люк, скрывавшийся за двумя поворотами трапа, оказался закрыт. Гэвин, Антониус и полдюжины рабов налегли на дверь – бесполезно. Люк был заперт! Гэвин попытался выбить его плечом – не самый удобный маневр, учитывая, что отверстие располагалось почти над его головой.

– Помилуй Орхолам, что же нам теперь делать? – воскликнул Антониус.

Один из рабов протянул руку поверх его плеча, пошарил в темноте, нашел защелку и с широкой улыбкой отодвинул. Его лица не было видно, только блестящие зубы.

Гэвин надеялся, что благодаря монохромному зрению будет лучше видеть в темноте, но, похоже, надежда была тщетной: цветовая слепота не приносила ничего, кроме неудобств. А ведь он слышал сколько россказней о слепых, обладавших сверхъестественным слухом или чутьем! Но нет, пока что никаких компенсирующих способностей не обнаруживалось.

«Пожалуй, это справедливо. Когда я был Призмой, у меня не было ни одного изъяна, я раскрывал в себе одну силу за другой. А теперь никаких сил не осталось».

– Нам нужно что-нибудь острое, – сказал он. – У кого есть при себе нож? Или меч? Как вообще крепятся абордажные сети, кто-нибудь знает? Тоже крюками или с этой стороны они привязаны? – Как ни гордился Гэвин своей памятью, он был без сознания, когда его втащили на борт. – Ладно, неважно. Пока они натянуты, мы все равно их не развяжем. Нужно резать.

Кто-то протянул ему нож – нашелся только один. Гэвин вернул его. У него были его навыки и доска вдобавок.

– Сети прежде всего, – сказал он. – Нас много, но это единственное преимущество. Если к ним подоспеет подкрепление с того корабля, дело проиграно. Так что наша главная задача – перерезать сети и отплыть. Убивайте пиратов, забирайте их мечи и режьте сети! Ну что, все готовы?

Не дожидаясь ответа, он распахнул люк и выпрыгнул на палубу.

* * *

После тесного корабельного трюма внезапный яркий свет ослепил его, волна звуков накрыла с головой. В пятнадцати шагах грохнул мушкет – но пират целил в стрелка, засевшего на вантах второй галеры. Гэвин кинулся на него.

Пират даже не увидел его приближения. Он как раз повернулся, чтобы перезарядить свое оружие, и стоял к Гэвину спиной. Доска, игравшая роль дубинки, рассекла его череп, как корабельное весло рассекает морскую гладь. Обливаясь кровью, пират упал на палубу, и секунду спустя Гэвин уже срывал кинжал с его пояса.

И вот он снова на ногах и снова бежит. Скорость и неожиданность – единственные преимущества, какие у них были. Один вооруженный мечом боец способен перебить полдюжины безоружных рабов, и тогда их побег закончится, еще не начавшись.

На носу корабля, возле сетей, стоял еще один пират – и он успел заметить приближение Гэвина. То ли по глупости, то ли от неожиданности он не стал поднимать тревогу, однако успел схватиться за саблю.

Гэвин даже не замедлил бега. Он махнул кинжалом вперед, сделав вид, будто бросает. Пират отпрянул, приподняв острие сабли; его мышцы напряглись. Гэвин резко опустил кинжал, блокируя сабельный клинок, и бросился всем телом вбок, одновременно сокращая дистанцию. Два клинка скрежетнули друг о друга; от дешевого металла посыпались искры. Доска, которую Гэвин держал в левой руке, угодила пирату по лбу, но удар вышел скользящим. Тем не менее этого было достаточно, чтобы оглушить. Гэвин двинул доской в другую сторону – посыпались зубы, и пират рухнул на палубу. Придавив его спину коленом, Гэвин вогнал кинжал в основание его черепа.

Держа саблю в руке, он поднялся и тут же перекинул кинжал рукоятью вперед первому следовавшему за ним человеку. Им оказался Антониус. Видимо, решив, что сам подвергся атаке, причем со стороны союзника, тот увернулся от кинжала, который со стуком упал на палубу. Антониус нагнулся, чтобы его поднять, и в этот момент над его головой просвистела мушкетная пуля, выбив щепку из палубы в десяти шагах поодаль.

Вторая галера сидела выше «Шальной клячи». Это могло дать им преимущество, но могло и оказаться катастрофой. Если пираты разозлятся достаточно, чтобы потерять голову, то при желании смогут быстро преодолеть расстояние между кораблями, сунув свои мечи в ножны и попросту перекатившись по абордажной сети – в таком случае им потребуется на все про все каких-то несколько секунд. Тем не менее ни один человек в здравом уме не станет так поступать, когда ему угрожают оружием, а спускаться по наклонной сети, цепляясь руками, уже не так просто.

«С другой стороны, может быть, и не стоит рассчитывать на здравомыслие людей, избравших своим предводителем Пушкаря».

Добравшись до планширя, Гэвин обнаружил, что абордажные крючья не просто воткнуты в дерево, в случае чего можно было бы вытащить крюк и освободить сеть, – каждый конец был обернут вокруг поручня и завязан узлом и лишь потом заякорен крюком. «Это неудачно!» Зато благодаря такому креплению пеньковый канат, подходивший к планширю, был натянут как струна. Гэвин рубанул по нему саблей и рассек уже со второго удара.

Гэвин поглядел вдоль борта: оставалось еще четыре крюка. Четыре пеньковых каната отделяли его от свободы!

Четверо галерных рабов повалили одного из пиратов на палубу и забивали его кулаками и ногами. Антониус – сообразительный юноша! – бежал к дальнему из канатов, оставив Гэвина лицом к лицу с другим пиратом, державшим в руке меч. На бегу Гэвин краем глаза заметил, что еще один пират целится в него из мушкета. Бросившись на палубу, он проскользил вперед на боку и снова вскочил, когда пират с мечом оказался между ним и мушкетером.

Уже схватившись с мечником, Гэвин увидел, что другие пираты прыгают на сеть, чтобы вернуться на «Клячу». Время поджимало! Его сабля лязгнула о более тонкий, загнутый вперед атаган пирата – и тут Гэвин осознал, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз упражнялся в фехтовании. С тех пор, когда у него была в этом надобность. Однако и пират на самом деле был всего лишь моряком, взявшим в руки оружие; это совсем другое, нежели обученный воин. Гэвин моментально углядел две отличных возможности для нанесения смертельного удара... Но он двигался слишком медленно, чтобы воспользоваться шансом, и был слишком осторожен, чтобы развить преимущество.

Тем не менее вскоре представился и третий шанс. Блокирующий удар, затем смертельный выпад... Сабля погрузилась в грудь противника лишь настолько, чтобы достичь сердца. Вытащив ее обратно, Гэвин тут же отступил назад, чтобы избежать возможного контрудара: даже если пират через несколько секунд будет мертв, это еще не значит, что за эти несколько секунд он не убьет тебя самого.

Вдруг он сообразил, что, отступив, открылся для выстрела из мушкета. В последний раз отбив меч пирата в сторону, он ухватил его под мышки – и в этот момент услышал звук выстрела. Пират дернулся: пуля попала ему в плечо, как раз между пальцами Гэвина. По крайней мере, Гэвин надеялся, что между, – на данный момент он понимал только, что указательный палец его правой руки стал горячим.

Выпустив еще подергивавшееся тело, Гэвин взглянул на палец – тот был в крови, но по крайней мере он был. Потом рубанул по канату в том месте, где тот прилегал к планширю. По абордажной сети спускался один из пиратов, выказывая больше проворства, чем можно было ожидать. Он шел, с ловкостью танцора переступая с одной веревки на другую и приближаясь очень быстро. Тем не менее канат лопнул после первого же удара, и сеть внезапно провисла. Пират прыгнул вперед, вытянув руки, чтобы схватиться за планширь...

Ему это удалось! Он ударился о борт корабля всем телом, но это не заставило его отпустить руки. Тогда Гэвин снова рубанул по планширю саблей – на палубу полетели восемь отрубленных пальцев. Короткий вопль и всплеск с другой стороны борта возвестили об успехе.

– Греби! – заорал Гэвин, перепрыгивая дыру в палубе, проделанную пушечным ядром.

Впрочем, рабы уже взялись за весла, с грохотом высовывая их из отверстий, чтобы оттолкнуться от второй галеры. Абордажная сеть натянулась. Еще два крюка... Вот уже рабы перерубили тот канат, что был ближе к корме...

Последний располагался посередине борта. Гэвин кинулся к нему.

Вокруг засвистели щепки, выбитые мушкетными пулями. Еще один пират спрыгнул на палубу с абордажной сети, и Гэвин вспорол ему живот, даже не замедлив бега. Пират на другой галере заряжал вертлюжную пушку, разворачивая ее в сторону Гэвина. Тот успел броситься наземь как раз в тот момент, когда орудие изрыгнуло смертоносный заряд поверх палубы их более низкого корабля.

Гэвин перекатился и снова поднялся на ноги, нашаривая саблю, оброненную во время падения.

– Гайл! – позвал знакомый голос. – Эй, Гайл!

«Пушкарь!» Гэвин поднял голову, заранее зная, что увидит. Пушкарь стоял меньше чем в двадцати шагах от него, и великолепный черно-белый мушкет смотрел ему прямо в лицо. С такого расстояния промахнуться было невозможно.

Весла уже погрузились в воду, но инерция нагруженной «Клячи» не даст судну разогнаться в первые несколько минут. У Гэвина в руках была сабля. Если Пушкарь выстрелит в голову, он не успеет завершить удар и погибнет ни за что. Но если выстрел будет в грудь – а это надежнее, – то Гэвин по крайней мере променяет свою жизнь на свободу остальных рабов.

«И чего стоят несколько галерных рабов в сравнении с Призмой? Будь их даже несколько тысяч – что они рядом с Призмой? Что получит мир, если я принесу себя в жертву?»

Ничего.

– Делай, что должен, – пробормотал Гэвин, обращаясь наполовину к Пушкарю, наполовину к себе.

Он рубанул по канату, в любой момент ожидая почувствовать, как мушкетная пуля разрывает его тело. Ничего не произошло.

Гэвин был настолько напряжен, ожидая выстрела, что не сумел разрубить канат с одного удара. Он рубанул еще раз, и на этот раз канат лопнул. Абордажная сеть упала в воду, с нее посыпались пираты.

Гэвин посмотрел на Пушкаря: тот по-прежнему держал мушкет в руках и, кажется, сам не понимал, почему оружие не выстрелило. Потом Пушкарь перевел взгляд на горизонт. Гэвин проследил за его взглядом.

Корабль, годами преследовавший Пушкаря, наконец его настиг.

* * *

В начале схватки «Шальная кляча» обломала все весла с одного борта галеры, на которой теперь находился Пушкарь. Он не сможет снова сбежать от преследовавшего его мстительного капитана. А учитывая, что десятая часть пиратов погибла, а у остальных, вероятно, заканчивались боеприпасы, им едва ли удастся победить врага в бою.

Но, оставив Гэвина в живых, Пушкарь подписывал себе смертный приговор. «Какого черта он медлит? Он, конечно, наполовину сумасшедший, но до сих пор его сумасшествие служило исключительно его собственным интересам, не так ли?»

Пушкарь опустил мушкет, изрыгая поток проклятий – Гэвин не мог его слышать, но видел, как тряслась его голова. Взгляд пирата метался взад и вперед, но было невозможно понять, что он собирается делать. Потом что-то описало дугу над водой...

«Копье?» Гэвин отпрыгнул назад, и меч-мушкет, обрушившись с неба, покатился по палубе в нескольких шагах от него.

«Что?!»

Гребцы на «Кляче» снова погрузили весла в воду, и на этот раз судно ощутимо начало двигаться. Между двумя кораблями открылась полоса воды, отрезав пиратов, оставшихся на второй галере. Пороха у них больше не оставалось. Они сгрудились возле планширя, сыпля проклятиями и растерянно переглядываясь.

Галеру качнуло на гребне волны, и меч-мушкет заскользил в направлении дыры, проделанной пушечным выстрелом в борту корабля. Гэвин прыгнул к нему и подхватил прежде, чем оружие упало в море.

Выпрямившись, он увидел на втором корабле какую-то суматоху. Одного из пиратов так сильно пихнули, что он упал в воду. Кто-то – да не просто кто-то, это был Пушкарь! – бежал вдоль борта корабля, набирая скорость. Корабли понемногу расходились, и волны развернули их так, что они стояли практически носом к корме. И вот Пушкарь, выбежав на нос искалеченной галеры, вспрыгнул на планширь, оттолкнулся – и взмыл в воздух, вопя что-то наподобие: «Будь ты проклята, Азура!»

На мгновение Гэвин решил, что безумный пират в самом деле сумеет перепрыгнуть разделявшее корабли расстояние. Молотя по воздуху руками и ногами, Пушкарь пролетел еще немного – и плюхнулся в море.

Гэвин бросился на корму. Гребцы продолжали размеренно грести, и расстояние между кораблями все расширялось. Добежав до кормы, Гэвин увидел в воде нескольких пиратов, но Пушкаря среди них не было. Тогда он посмотрел вниз.

С палубы «Клячи» свисал канат, и Пушкарь карабкался по нему вверх, попеременно хватаясь руками. Добравшись до грузового трапа на корме, пират ловко взобрался на палубу. Гэвин ждал его наверху, почти забыв о мече-мушкете в своих руках.

Оказавшись наверху трапа, Пушкарь тряхнул головой, избавляясь от попавшей в бороду и глаза морской воды, и протянул Гэвину руку.

– Ну, чего ты ждешь? – спросил он. – Помоги Пушкарю подняться! Он ведь спас тебе жизнь.

И улыбнулся своей широкой безумной улыбкой.

Глава 36

Вслед за Гринвуди Кип дошел до покоев Андросса Гайла, охваченный знакомым предчувствием. Казалось, сколько бы раз он ни сталкивался со стариком, это всегда выходило ему боком.

Гринвуди провел его мимо того места, где прежде располагалась приемная перед апартаментами Гайлов. Теперь этот проход был заделан стеной. Андросс Гайл присоединил покои своей жены к своим, значительно расширив за их счет собственное жилище. Кип почему-то думал, что в память о Фелии Андросс сохранит ее покои в неприкосновенности. Очевидно, он был слишком высокого мнения о старом пауке.

Они прошли мимо Черных гвардейцев, стоявших на страже возле дверей, – кажется, те не были особенно рады, что их разместили так далеко от человека, которого они должны охранять, – и вошли внутрь. Бывшая гостиная Фелии Гайл была превращена в приемную, где просителям следовало ожидать, пока их примет промахос.

В комнате уже сидело восемь человек, все цветомаги из благородных семейств. Кое-кто переговаривался, другие поглядывали на соседей с открытой враждебностью. Здесь были представлены все цвета; Кип узнал нескольких выдающихся извлекателей, хотя по имени знал лишь немногих. Самым старым был седовласый лорд Развесистый Дуб, невозмутимо читавший свиток с молитвами – хотя, учитывая нравы Хромерии, он вполне мог только делать вид, будто читает молитвы, а на самом деле изучать донесения своих шпионов. Остальные были не старше сорока. Здесь была карлица, которая, как он слышал, была новым Цветом Спектра и представляла Тирею. Также он узнал представительницу Крассосов, то ли сестру, то ли кузину обесчещенного и казненного губернатора Гарристона, а также Акензиса Азмифа и Джасона Джорвиса, чья сестра разбилась насмерть, упав с балкона Гэвина при скандальных обстоятельствах, в ту самую ночь, когда Гэвин женился на Каррис. С тех пор Джорвисы не переставали твердить, будто Гэвин каким-то образом несет ответственность за смерть Аны, и требовали возмещения. Кип считал это отвратительным. Можно понять нежелание смириться с самоубийством дочери, но использовать его для продвижения своей семьи?

Среди остальных Кип увидел лишь одно знакомое лицо: Тизис Маларгос, очаровательную и пылкую молодую Зеленую, которая сперва пыталась внушить ему, будто испытание «трепалкой» смертельно опасно, а затем заставила провалить испытание, сунув обратно в руку отброшенную им веревку. Не самая желанная для него персона. Кип не скрывал своей радости, когда узнал, что его отец обхитрил ее, вынудив проголосовать за собственный выход из Спектра.

Однажды, когда Кип выходил от Андросса Гайла с ощущением, будто его вот-вот вырвет, Железный Кулак сказал ему, что видел сатрапов, покидавших эту комнату в значительно худшем состоянии. Так что, каким бы кошмаром ни оказалась его встреча с Андроссом, по крайней мере Тизис тоже придется с ним взаимодействовать.

«Надеюсь, тебе понравится, дорогуша». Кип приветливо кивнул ей. Тизис поглядела на него в замешательстве, и это стало для него дополнительным удовольствием.

Гринвуди, шедший первым, уже скрылся за дверью впереди, и оттуда появился другой раб, видимо отпущенный своим хозяином. Кип остановился. Его бравада утекала тонкой струйкой, словно моча из штанины труса.

Он собрался с духом, вспоминая запах этой комнаты. Запах и темноту.

Взглянув на Тизис (просто потому, что на нее было приятно смотреть, а не потому, что его волновало, что она о нем подумает), Кип увидел на лице девушки саркастическую полуулыбку: она заметила его страх. Кип шумно выдохнул, надув щеки. Ну ладно, он это заслужил!

Дожидаясь вызова, он извлек сверхфиолетовый и сделал себе светильник. Дверь открылась, и из проема со своей всегдашней глумливой ухмылкой выглянул Гринвуди. Кип шагнул вперед, раздвигая тяжелые портьеры...

И его затопил свет.

* * *

На мгновение Кип решил, что Гринвуди привел его не туда. Однако не успела эта мысль мелькнуть у него в голове, как он понял, что ошибается: он помнил эту комнату, просто в его памяти она всегда была темной. Это кресло, стол, картина над камином – все это выглядело иначе в резком, призрачном свете сверхфиолетовых светильников, которыми пользовался Кип в прошлые разы, однако обстановка была той же самой. А вот и пушистый ковер, на который Кип упал, когда старик нанес ему внезапный удар из темноты...

Андросс Гайл полусидел на краю стола, опершись на него рукой и спустив одну ногу на пол. Эта поза скорее бы подошла гораздо более молодому человеку, но Андросс, кажется, чувствовал себя вполне удобно.

Словно пораженный громом, Кип встал на пороге.

Старик выглядел так, будто сбросил пару десятков лет. Пожалуй, теперь скорее походил на крепкого пожилого фермера или плотника. У него все еще имелось небольшое брюшко, еще давно замеченное Кипом, но, похоже, оно скоро должно было исчезнуть. Андросс выглядел сильным! Его широкие гайловские плечи и твердый гайловский подбородок больше не прятались под слоями одежды.

Он милостиво улыбнулся Кипу – но, хотя его лицо очень напоминало постаревшее лицо Гэвина, улыбка была другой. Ей не хватало тепла. Гэвин улыбался беззаботно, как бы понимая, что ему многое сходит с рук только благодаря красоте и могуществу, – но всегда чувствовалось, что в глубине души это его забавляет, что за этой личиной Гэвин по-настоящему любит людей. Андросс смотрел сквозь собеседника – и видел только свою цель.

– Мне докладывали, что ты вернулся, но не сказали, как мало от тебя осталось.

Андросс самодовольно улыбнулся. Разумеется, он уже видел Кипа на совещании Спектра. Он имел в виду, что шпионы донесли ему о возвращении Кипа еще раньше.

– Кажется, я здесь не единственный, кто лишился какой-то части себя, – сказал Кип.

– Я хотел сделать тебе комплимент.

– Я тоже. Вы ведь были выцветком.

– Кип, человеку не так уж часто дается шанс заново начать свою жизнь – или беседу. Не упускай свой.

Каким бы он ни был чудовищем, совет был хорош. Кип воздержался от ответа. «Вау! Уже второй раз в моей жизни!»

– Партию в «девять королей»? – спросил Андросс.

– Я бы с радостью, но у меня нет с собой колоды.

«Погоди-ка, это что, Андросс действительно спросил мое мнение? То есть я мог бы и отказаться?»

– У меня и самого парочки не хватает, – сказал Андросс, – но осталось еще достаточно. Ты можешь позаимствовать любую, какая тебе понравится.

– И какие на этот раз будут ставки? – спросил Кип.

Он немного подзабыл правила, но надеялся, что по крайней мере сумеет отличить сильную колоду от слабой, если у него будет достаточно времени на выбор.

– Так, значит, это не ты ее украл, – проговорил Андросс.

– А?

– Кто-то проник в мои покои и украл несколько ценных вещей, в частности одну из моих любимых колод. Я подумал, что это в твоем духе.

Однако, уже глядя на выражение лица Кипа, он понял, что тот невиновен. Они уселись, и Андросс вытащил две пары колод.

– Я подумал, что мы могли бы попробовать разыграть один из классических поединков: либо «Близнецов», либо «Богов и Зверей».

Эти пары использовались с давних времен. В таких играх колоды имеют относительно равную силу, но очень разнятся по стратегии. Чтобы добиться успеха, каждый игрок должен помнить наизусть все карты в каждой из колод, и хотя удача по-прежнему играет роль, здесь следует также иметь хорошую память на цифры, оценивая вероятность розыгрыша противником той или иной карты для противодействия очередному ходу. Словом, это была как раз подходящая игра, чтобы не оставить от Кипа живого места, пусть даже он и помнил большинство карт во всех колодах.

– «Боги и Звери», – сказал Кип.

– Интересный выбор.

Кип видел, что даже на это замечание Андросс ожидает его реакции. «Ну да, как же – ведь мы совсем недавно встречались с богами и зверями лицом к лицу...» А ведь Кип выбрал эту игру лишь потому, что счел ее более интересной!

«Ну вот, теперь он меня переоценивает». Кип не знал, хорошо это или плохо.

– И какой колодой ты хочешь играть, внук? – спросил Андросс.

Теперь, зная, что Андросс считает его выбор обдуманным, Кип и действительно задумался над вопросом.

– Странно, что они играют друг против друга, правда? По моему опыту, боги и звери всегда сражались бок о бок.

– Ничего странного, – возразил Андросс. – Кто еще может противостоять богу, как не зверь?

– То есть вот как вы это оправдываете? – спросил Кип, отбрасывая недомолвки.

– Когда мягкотелые люди, сидя в своем мирном доме, критикуют мои решения, принятые за много лет до этого, уже само то, что они дожили до этого времени, дает мне все необходимые доказательства того, что я поступил правильно, – сказал Андросс.

Он взял колоду.

– Колеблющийся никогда не станет богом, поэтому ты будешь играть за зверей. – Под взглядом Кипа он перетасовал обе колоды и сдал карты. – Без таймеров. Мне хочется поиграть в свое удовольствие, а мы уже видели, на какие ошибки ты способен, когда торопишься.

Кип не прикоснулся к картам.

– Скажите Гринвуди, чтобы не стоял за моей спиной, – сказал он, не оборачиваясь.

Андросс рассмеялся.

– Смотрю я на тебя, Кип, и удивляюсь: неужели и я когда-то представлял собой такую же загадку для моего отца Драккоса? Такой умный, такой сообразительный, такой взрослый – а в следующую минуту ты совсем как капризный ребенок, закатывающий истерику и ломающий то, что приносит больше пользы ему самому, чем кому-либо другому, просто потому что он не в духе.

Он махнул рукой Гринвуди, и тот передвинулся со своей предательской позиции за плечом у Кипа.

– Кто начинает? – спросил Кип, беря карты.

– Я. По праву старшего.

Одна карта была лишней. Кип кинул свою раздачу на стол:

– Вы сдали мне восемь карт.

– В самом деле? Старость никому не идет на пользу!

Андросс сказал это с улыбкой, в которой на этот раз чувствовалось искреннее веселье. И это говорил человек, который еще пару месяцев назад выглядел на двадцать лет старше, чем сейчас!

Против воли Кип тоже улыбнулся – краешком рта.

– Расклад все равно был не из лучших, а? – заметил Андросс.

Подобрав Киповы карты, он быстро смешал их с остальными и сдал ему семь карт.

– Отвратительный, – подтвердил Кип.

Андросс засмеялся, и Кип вспомнил, как тот однажды признался, что Кип ему нравится... ну, немного. Только сейчас он сообразил, что неправильная раздача наверняка была проверкой: Андросс хотел посмотреть, станет ли он жульничать. «Впрочем, может быть, он и не видит в этом ничего дурного. Может, для него это называется не «жульничать», а «воспользоваться ошибкой соперника»...» В любом случае расклад был действительно ужасный – именно поэтому Кип бросил карты и потребовал пересдачи, вместо того чтобы протянуть их Андроссу и предложить ему вытащить лишнюю.

Промахос установил солнечные часы на предрассветный час и сделал первый ход.

– Итак, внук, – сказал он, – Хромерию ожидает битва не на жизнь, а на смерть, хотя большинство до сих пор и не осознало этого факта. Как, по-твоему, что здесь можно сделать?

Кип склонил голову набок:

– Вы серьезно? Вас действительно интересует мое мнение?

– Это тебя удивляет?

– Конечно.

– От рабов и шпионов можно узнать много полезного, и все это мне известно. Но есть такие вещи, которые можно увидеть только собственными глазами. А мои глаза в последнее время были...

– Разбиты? – предположил Кип.

Он не мог упустить случая вставить шпильку, памятуя о том, как Андросс подослал к нему госпожу Хелель – убийцу из Ордена Разбитого глаза. Кип увидел, что Гринвуди напрягся, однако Андросс как ни в чем не бывало продолжал:

– Бесполезны. Я мог чего-нибудь не заметить.

Тем не менее его пристальный взгляд не отрывался от Кипа.

– Слушай, мальчик, я бываю жесток к тем, кто переходит мне дорогу, не стану этого отрицать. Терпеть не могу, когда мною командуют глупцы. Но, победив, я великодушен. Просто я делаю все необходимое для победы, не надевая на себя лживую маску печали или сожаления. Ты считаешь меня из-за этого чудовищем? Другие чтут общепринятую мораль на словах, но отрицают ее своими действиями; я всего лишь более откровенен. Орхоламу нужны и честные люди, разве не так?

Его глаза поблескивали. Как типична для их семейства такая подмена понятий! Гэвин намекнул бы на свою нерелигиозность, заигрывая с опасностью переступить черту; Андросс просто проходил мимо этой черты, словно ее не было. «Но если такой подход все равно идет всем на пользу, кто скажет, будто Орхолам и действительно не использует его в Своих целях? Результат-то одинаков!»

К тому же он был промахосом. Он в любом случае должен был выступить против Цветного Владыки, хотя бы для того, чтобы сохранить свою власть.

Поэтому Кип рассказал ему о лекциях, о том, что магистры ограничиваются темами, не имеющими никакого отношения к текущему конфликту, и только инженеры, кажется, понимают стоящие перед ними проблемы. Кроме того, ему пришло в голову, что им не помешал бы целый контингент боевых цветомагов, а не только Черная гвардия и несколько разрозненных извлекателей, выучившихся военному искусству по требованию своих спонсоров. Он предложил рассекретить все книжки по тайной магии и начать ей обучать – или, по крайней мере, обучать людей защищаться от нее.

– И кто же будет учить всех этих новых боевых цветомагов? – спросил Андросс.

– Черная гвардия. По крайней мере те, кто не будет непосредственно вовлечен в поиски моего отца. Если они сейчас не заняты защитой Призмы и других Цветов, почему бы не дать им достойное занятие до весны? Им это не понравится, но обучать других – иногда даже лучше, чем обучаться самому... Ах да, раз мы заговорили о Черных гвардейцах – есть один раб, который вылетел со вступительных соревнований. Я хотел бы включить его в мою когорту посвященных.

– Что за раб?

– Его зовут Винсен. Среди стажеров он был одним из лучших, но у него был кошмарный хозяин, который, помимо прочего, был по уши в долгах и собирался продать его в Черную гвардию, чтобы избежать разорения. Ну, и Винсен специально проиграл состязание.

– То есть ты хочешь вознаградить его за измену?

– Мне кажется, то, что делало его плохим рабом, сделает из него отличного гвардейца. А гвардейцы нам нужны.

Игра продолжалась. Солнечные часы показывали уже полдень – время, когда лучше всего разыгрывать самые сильные карты. У Кипа на руках был «Морской Демон». Пока на столе были другие карты, «Демон» атаковал их, но мог напасть и на твою собственную, если ты выкладывал еще одну. Подобно лучшим клинкам, эта карта была обоюдоострой.

– Говорят, Пушкарь когда-то убил морского демона, – заметил Андросс.

– Я слышал об этом, – подтвердил Кип. – Думаете, это правда?

– Думаю, что это возможно. На побережье иногда находят выброшенные волнами остовы этих тварей, следовательно, они не бессмертны.

– Да, но как Пушкарь смог это устроить?

– По рассказам, он сгрузил на плот весь корабельный запас пороха и спустил его на воду на тросе, в пятистах шагах позади «Авед Барайя». Почему-то этот маленький плот окончательно взбесил демона, я так и не узнал почему. Насколько я понимаю, у этого Пушкаря вообще есть такое свойство – злить тех, кто сильнее его. Он дождался, пока чудовище не выплыло на поверхность, и взорвал плот выстрелом из пушки как раз в тот момент, когда оно уже почти его заглотило. Еще и в шторм, если верить моряцким байкам.

Кип уважительно скривил губы.

– Готов поручиться, что шагов было скорее около двухсот, но все равно впечатляет, – продолжал Андросс. – А если верить другой версии, он сам забрался на этот плот и плыл, распевая матросские песни и изрыгая проклятия в адрес какой-то потаскухи, в которую был влюблен, после чего самолично запалил фитиль и в последний момент прыгнул в море. Впрочем, моряки и правдивые истории знакомы в лучшем случае шапочно.

– А я верю в пятьсот шагов, – возразил Кип. – Я видел, как этот человек стреляет.

Андросс собрал на своем краю стола целую армию «Выцветков». Ну что ж, корм «Морскому Демону» обеспечен! Кип, в свою очередь, переместил свой «Тяжелый Галеон» так, чтобы можно было уже в следующем раунде проплыть мимо выставленной Андроссом защиты и атаковать непосредственно его самого.

– Мне кое-что нужно от тебя, Кип, – сказал Андросс.

– В смысле, вы пригласили меня не для того, чтобы узнать, не украл ли я ваши колоды, и разгромить в нескольких играх?

– Как ни трудно в это поверить, даже твоей замечательной компании мне недостаточно.

Андросс произнес это ровным тоном, так что нельзя было понять, иронизирует он или говорит искренне. Кип обнаружил, что помимо воли улыбается. Перед ним сидел человек, который пытался его убить, сперва чужими руками, а потом собственными; человек, из-за которого они все лишились Гэвина, – и тем не менее Кип улыбался ему!

Андросс улыбнулся ему в ответ. Был ли он богом или чудовищем, но он ценил, когда его чувство юмора находило понимание.

– И что же это? – подтолкнул Кип, не в силах ждать дальше.

Андросс поглядел на него поверх своих карт.

– Я хочу знать, где находится мой другой внук.

* * *

Это был удар ниже пояса.

– Другой?.. – переспросил Кип.

Кажется, он слишком долго колебался? Должно быть, его лицо побледнело, поскольку Андросс улыбнулся своей волчьей улыбкой:

– Люблю огорошивать людей. Право, это была одна из вещей, которых мне больше всего не хватало во время моей изоляции. Тем больше удовольствия я получаю сейчас, когда могу видеть твое лицо!

– Кстати, давайте-ка поговорим об этой вашей «изоляции».

Неожиданно Кип почувствовал себя готовым к битве. К черту старика с его уловками!

– Гринвуди, выйдите отсюда, – бросил он рабу, не оборачиваясь. – Мы оба знаем, что, если бы я не пощадил вас, когда говорил перед Спектром, вас ждало бы по меньшей мере сорок плетей, а то и чего похуже. Так что убирайтесь к чертям! Господам нужно поговорить.

Прошло несколько мгновений. Кип увидел, как Андросс незаметно кивнул.

Старый раб вышел, и Кип ощутил легкую щекотку удовольствия. «Значит, вот как это начинается. Опиум власти. Приказы и повиновение, ведущие свой танец, пока ты не взберешься по этому скользкому столбу на такую высоту, где все должны будут подчиняться тебе, а ты – никому».

– Задумался о высоком? – спросил Андросс.

– Неужели меня так легко разгадать?

– Да, когда ты не следишь за собой. Молодость – время погруженности в своеобразное сумеречное состояние. Порой тебя посещают вполне взрослые мысли и прозрения, каких от тебя трудно ожидать, и в то же время ты абсолютно не способен контролировать себя. В этом возрасте эмоции настолько буйны, что никакой интеллект не может их обуздать. Со временем они понемногу станут по-настоящему твоими: ты сможешь ими управлять, или, по крайней мере, успешно скрывать... если доживешь.

Кип смотрел на свои карты и не видел их.

– Временами вы говорите совсем как мой отец. Это приводит меня в отчаяние.

– Ты тоже временами говоришь как твой отец, и это приносит мне радость. Я возлагаю на тебя большие надежды, Кип. Однако сейчас ты просто сидишь и смотришь, и тебе предстоит выучить несколько жестоких уроков, прежде чем ты встанешь и начнешь действовать. Ты должен стать хозяином чувств, которые находятся внутри тебя, а не их марионеткой. Пока же твой болтливый рот – главный источник твоих проблем, Кип.

– Знаю! Я просто хотел...

– Молчи и слушай. Ты ведешь себя в точности так, как вести себя не следует. Порой ты говоришь неожиданные вещи, часто грубые, но иногда с потрясающей проницательностью. Когда-нибудь ты научишься держать язык за зубами; но пока, если уж ты сказал что-то такое, что шокирует твоего собеседника, – не отводи глаза, не отворачивайся в смущении! Смотри на результат! Прибереги на потом свое замешательство и ужас перед сказанным, не уходи в себя, смотри за реакцией!

Кип немедленно смутился, чувствуя себя слабым и глупым – в точности так, как говорил Андросс. Чтобы справиться со стеснением, он выпалил:

– Почему вы ведете себя так, будто вы мой друг?

– Не друг, – тотчас же откликнулся Андросс. – Я твой дед, чего бы это ни стоило нам обоим.

– Вы меня боитесь, – сказал Кип.

Изумление на лице Андросса стоило того, чтобы на него посмотреть. Потом он расхохотался:

– Вижу, ты решил сразу же воспользоваться моим советом! Нет, Кип. Точнее, и нет, и да. Я боюсь не тебя. Я боюсь, что ты можешь поставить под удар наше семейство. На настоящий момент, если ты что-нибудь выкинешь, все будут знать, что я не имел к этому отношения, но по мере того, как ты будешь становиться старше и воспитаннее, расстояние между нами будет сокращаться. А следовательно, для того, чтобы быть мне полезным, ты должен расти быстрее, чем это возможно с точки зрения общественного мнения.

«Вот хорошо! Люблю, когда меня никто не подгоняет...»

И тут Кип понял, что это именно то, от чего отец пытался его защитить, когда предложил, чтобы Кип появился в Хромерии под чужим именем. А он-то в своей слепоте настаивал, чтобы его сразу сунули в самую середку! Даже требовал, задолго до того, как был к этому готов.

– Какие у вас планы насчет меня? – спросил он Андросса.

– Ты уже спрашивал об этом прежде.

– Тогда вы были выцветком.

Андросс Гайл помолчал, глядя в карты.

– Не думаешь ли ты, внук, что вся моя ярость была порождением красного люксина?

Он устремил на Кипа взгляд своих многоцветных глаз: на фоне потрясающей синевы естественной радужной оболочки извивались под-красные, красные, оранжевые и желтые полоски, переплетенные словно змеи.

– Я ничего не стану говорить вам просто так, – сказал Кип и сглотнул. – Информация за информацию. Как у взрослых.

– Что ж, это справедливо, – согласился Андросс. – Будем играть во взрослых, играя во взрослых, играющих во взрослых.

Он выложил «Безупречное Зеркало». В этом не было никакого смысла. Для начала, в его колоде не было Призм, а если он намеревался разыграть «прожигающий луч», так для этого требовалось два хода. К этому моменту он будет уже мертв – Кипов «Тяжелый Галеон» с ним покончит. Или он специально дает Кипу выиграть, чтобы у того осталось от разговора хоть какое-то хорошее воспоминание?

– Я расскажу вам о вашем втором внуке, – сказал Кип, – если вы дадите мне письменное разрешение на посещение всех библиотек Хромерии. Без исключения.

Андросс поднял брови.

– Некоторые из этих библиотек хранят знания, которые могут подвергнуть опасности всю Хромерию.

– Тем больше причин для тех, кто ее защищает, обладать этими знаниями.

– Мне нужен полный отчет обо всем, что ты знаешь о своем единокровном брате, – сказал Андросс. – Все без утайки.

– Договорились.

– Нет, мы еще не договорились. Ты назвал свою начальную цену. Вот мое встречное предложение: я уже сказал тебе, что люблю сюрпризы. Я хотел бы купить у тебя один.

– В смысле? – с подозрением спросил Кип. Ему не нравилось, как это звучит.

– Не говори Каррис ничего о Зимуне.

Как будто он собирался говорить с Каррис о Зимуне! «Привет, приемная мама, я тут встретил твоего родного сына – того, существование которого ты вроде как пыталась скрыть? Бастарда? И знаешь, он оказался самым настоящим ублюдком! Пытался меня убить... И кстати, он пытался убить и твоего мужа, то есть собственного отца».

– Согласен, – быстро проговорил Кип. – С одним условием.

Вместо того чтобы спрашивать об условии, Андросс продолжал:

– И разумеется, если ты попросишь рассказать ей об этом кого-нибудь другого, это аннулирует наш договор.

«Я черепаха-медведь, а не какой-нибудь хорек!»

– Разумеется, – нетерпеливо откликнулся Кип.

– Так что у тебя за условие? – спросил Андросс.

– Вы отправите группу Черных гвардейцев на глиссерах на поиски моего отца.

– На морских колесницах, – поправил Андросс. – Да, конечно.

Что-то в его тоне говорило Кипу, что это наполовину ложь: Андросс отнюдь не планировал никуда посылать гвардейцев. Или если планировал, то собирался отправить их на поиски чего-то другого. Однако теперь, после того как он дал свое слово, ему придется его сдержать, так что Кип решил считать это победой.

– И я отправлюсь вместе с ними.

– Нет. Тебе слишком многому надо научиться здесь. Твой отец сказал бы тебе то же самое.

– Тут вам меня не переубедить. Если будет нужно, я сделаю собственный глиссер и отправлюсь искать его в одиночку!

Андросс поджал губы. Очевидно, Кип испытывал его терпение.

– Хорошо, ты сможешь поехать один раз. Когда я скажу.

– И вы клянетесь, что они будут искать именно его?

В глазах Андросса полыхнуло раздражение: Кип поймал его на слове. Он уже дал обещание и не мог теперь идти на попятную, иначе его ложь обнаружилась бы.

– Клянусь, – сказал Андросс Гайл.

– Договорились! – воскликнул Кип.

– Хорошо, теперь расскажи мне, что ты знаешь. Посмотрим, много ли мне удалось выиграть, играя вслепую.

– Зимун был жив, когда я в последний раз его видел, – начал Кип. – Он поймал меня после Руской битвы – после того, как Пушкарь выбросил меня обратно в море. Меня выбросило на берег, а Зимун нашел меня и взял в плен. Как вам, наверное, известно, он сражался на стороне Цветного Владыки.

– Да, я в курсе. При необходимости я всегда смогу сказать, что заслал его туда в качестве шпиона.

Кип уже начинал подозревать, что проиграл в этой сделке. А вдруг в библиотеках не найдется ничего стоящего? Он пересказал деду всю историю своего пленения и плавания на лодке вместе с Зимуном.

– Одно могу сказать: этот парень – настоящая змея, – заключил он. – В нем нет ничего человеческого, никакой доброты. Он может имитировать чувства, если потребуется, но внутри у него пустота. Его душа тоньше пергамента и пропитана ядом, словно...

– Словно?.. – подтолкнул Андросс.

– Словно у старого злобного паука, – отозвался Кип ровным тоном, как если бы это определение не могло относиться к самому Андроссу.

Удивительно, но тот никак не отреагировал. Вернувшись к игре, он вновь взялся за карты и двинул их в атаку – все разом, словно отбросив всякую надежду защитить свои позиции. Рука Кипа потянулась к счетным фишкам, потом остановилась.

– Нет, – сказал Андросс, – они нападают друг на друга.

И в самом деле, вместо того чтобы атаковать Кипа и сократить количество его жизней до одной фишки, шестеро Андроссовых «Выцветков» накинулись друг на друга – и были моментально уничтожены.

– Что за черт! – вырвалось у Кипа.

– Твой ход.

Первым двинулся в атаку «Морской Демон». За неимением противников он был вынужден атаковать собственный «Тяжелый Галеон» и без труда потопил его. Кип поглядел на свои карты: у него не оставалось практически ничего. Но это еще не означало, что игра проиграна! Теперь Андроссу требовалась «Линза» в пару к выложенному «Безупречному Зеркалу». Такая карта в этой колоде имелась, и Андросс играл так, словно она была у него на руках, – но он вполне мог и блефовать.

– Не хочешь сдаться? – спросил Андросс.

– Ни за что!

Кип только что вытащил «Амун-Тепа», однако при садящемся солнце ему придется ждать два хода, прежде чем он соберет достаточно сил, чтобы разыграть эту карту. Проклятие! Подумав, он выложил «Граца Хрозака», поединщика огромного роста, в зеркальных доспехах.

Кип встречал это имя в своих изысканиях: настоящий Грац Хрозак собственноручно перебил сотни людей, не считая убитых по его приказу. Он служил Тирейской империи задолго до Люцидония. Его то назначали на командные должности, то снова снимали ввиду его лютой жестокости. Хрозак не взял ни одного города, но если пересчитать всех, кого он казнил посредством распятия или сдирания кожи, то их вполне могло хватить на город.

Наступил черед Андросса. Он со вздохом поглядел в свои карты.

– Пусть это послужит тебе уроком, внук мой.

И он выложил «Линзу», соединив ее с «Безупречным Зеркалом». При том что солнечные часы еще не слишком уклонились от полудня, это дало ему достаточно разрушительной силы, чтобы расправиться с «Грацем Хрозаком», поглотив небольшой ущерб, отраженный от его зеркальной брони, – и прикончить самого Кипа.

– И в чем же суть урока? – спросил Кип, не в силах сдерживать себя. («У тебя просто оказалась удачная комбинация!») – Что порой необходимо принести в жертву всех своих людей для того, чтоб выиграть? Что иногда даже такой монстр, как Грац Хрозак, не может тебя спасти? Или что мне никогда не следует садиться играть в «девять королей» с великим и ужасным Андроссом Гайлом?

– Как только я разыщу твоего брата, я привезу его сюда. А я его обязательно разыщу. Я не могу удовлетворять все нужды нашего семейства в одиночку, мне нужен помощник. Вариантов не так много: у меня есть только Зимун – и ты. Одного из вас я сделаю следующим Призмой. Из того, что ты рассказал мне о Зимуне, можно предположить, что, если Призмой станет он, это будет стоить тебе жизни. Он не захочет оставлять соперника за своей спиной.

Кип ощутил холодок. Он вспомнил, что сказала ему Янус Бориг: «Я пытаюсь нарисовать тебя в виде следующего Призмы – и не могу. Ты не будешь Призмой, Кип».

Подняв подбородок, он презрительно усмехнулся:

– И что же это значит? Вы ждете, что я теперь буду лизать вам сапоги? Думаете, если прибавить к кнуту кусок сахара, это все изменит? Вы уже пытались убить меня прежде...

– Да-да, мы уже обсудили это маленькое недоразумение...

– ...И у вас ничего не вышло! Не забывайте об этом, дедушка!

Губы Андросса Гайла вытянулись в узкую белую линию. Повисло напряженное молчание.

– Мое предупреждение – чистейшая любезность, я делаю его отчасти ввиду того самого недоразумения. Мне не нужны ни марионетки, ни подхалимы, Кип. Правление твоего отца меня в целом вполне удовлетворяло. Из слабых людей выходят плохие Призмы. Оказывать мне уважение – не признак подхалимства, внук мой, это признак мудрости.

Андросс Гайл прошел к письменному столу, набросал записку и вручил ее Кипу.

– Набирайся силы, Кип. У тебя мало времени. Ты можешь идти. Отдай это Гринвуди, когда будешь выходить.

– Что может вас убедить, что следующим Призмой должен быть я? – спросил Кип.

Не то чтобы это его сильно волновало. И не то чтобы он особенно боялся.

– После того, как ты вернешь мне украденные карты, я дам тебе задание...

– Я ведь уже сказал, что не... – Кип остановился, увидев неприятную гримасу, мелькнувшую на лице Андросса, когда он его перебил. – Простите.

– Я верю, что ты их не крал. Весьма возможно, что вором был мой дражайший сын. Разве что ты более искусный лжец, чем я думал. Тем не менее я хочу вернуть их себе – и также я хочу иметь эти новые карты. Пусть это будет твоим заданием. Ты должен успеть до Солнцедня; назначение нового Призмы не сможет ждать дольше. Если к этому времени ты не добудешь мне карты – все карты, – Призмой станешь не ты.

– Похоже, вы окончательно скинули моего отца со счетов.

– Один великий стратег как-то сказал, что любое военное поражение может быть сведено к двум словам: «Слишком поздно». Когда твой план терпит крах, нет смысла заламывать руки – нужно тотчас переходить к следующему.

«Так вот чем был для тебя мой отец? Всего лишь планом, потерпевшим крах?»

К собственному удивлению, Кип не чувствовал гнева. Он просто думал: «Это твой сын. Это твой сын – и это все, что ты можешь сказать? Неужели для тебя все так холодно и просто? Или все же где-то там, глубоко внутри, у тебя есть сердце – разбитое, тщательно скрываемое?»

Однако сейчас он не стал этого говорить.

– Так в чем был урок? – спросил он вместо этого. – Я имею в виду урок нашей игры.

– Хм-м... Был ли в ней урок? Или, может быть, их было несколько? – задумчиво протянул Андросс, как бы говоря сам с собой. – Ну вот, например: знаешь, как бывает, когда ты загнал человека в угол и отрезал ему все пути к выходу? Когда он всецело в твоей власти, но еще не мертв? Именно в такие моменты нужно следить за ним внимательнее всего.

Андросс вытащил из рукава несколько карт и бросил их на стол. Это были самые лучшие карты в этой колоде.

– А теперь иди... внук. – Он повернулся спиной, еще не успев закончить фразу. – И пришли ко мне эту девчонку Маларгос. Как ее там – Тизис? Хочу поглядеть, насколько сильно ей не терпится стать следующей Белой. Если я правильно угадал ее натуру, она будет одета весьма соблазнительно!

Глава 37

Не тратя времени зря, Кип отправился прямиком в запретный раздел библиотеки, остановившись лишь для того, чтобы взять свою сумку и чистую бумагу, а также прихватить с собой тех членов отряда, кто окажется в казарме.

«Нулям» было отведено обязательное время для учебы, по два часа в день, и, как правило, каждый отряд должен был заниматься в одном и том же месте. Впрочем, Перекрест имел право отпускать тех, кто имел уважительную причину – чем Тея, по-видимому, нередко пользовалась. Однако правила не оговаривали, где конкретно должны были проходить занятия; а если Кипу требовалось урвать несколько часов от сегодняшнего дня, это было единственное возможное время.

«Разве что отказаться от обеда? Нет, немыслимо».

Кроме того, записка была сформулирована довольно свободно: «Кип выполняет в библиотеке мое задание. Ему не следует препятствовать. – Промахос Гайл». Кип подумал, что, если бы не упоминание библиотеки, ею можно было бы пользоваться для чего угодно.

Он собрал свой отряд. Тея, впрочем, опять куда-то подевалась. Все пришли в возбуждение от перспективы побывать в отделах, запрещенных к посещению. И они ничуть не были разочарованы, когда их отряд миновал библиотекаря, несшего вахту у входа: бросив лишь один взгляд на записку, тот побледнел и пропустил Кипа с товарищами внутрь без единого слова.

Запретный раздел библиотеки занимал почти половину уровня в Синей башне. Все здесь блистало и сверкало: начищенный паркет, отполированные шкафы, медная фурнитура, подлокотники кресел. Возле роскошных столов ждали удобные стулья, а также рабы, готовые удовлетворить любое желание посетителя. У каждого на шее было медное ожерелье с подвеской из двух черных камней. На них была вырезана какая-то парийская руна, которую Кип не смог опознать. Он спросил о них у своих друзей.

– Все рабы здесь неграмотные и к тому же немые, – вполголоса ответил Бен-хадад. – Чтобы они не могли никому рассказать о том, что ты читаешь.

– Точно, я слышал об этом! – закричал Феркуди, сияя от возбуждения. – Некоторым рабам специально вырезают языки, чтобы они могли здесь работать. Вообще протуберанец!

– Ферк, они немые, а не глухие, – буркнул ему Бен-хадад.

– Ой... прошу прощения, – пробормотал Феркуди, понизив тон. – Погоди-ка, а чего это я извиняюсь перед рабами?

И он сердито уставился на одного из рабов. Пока остальные смотрели в другую сторону, Кип заметил, как тот, не переставая глядеть на Феркуди, высунул обрубок языка и покачал им из стороны в сторону. Феркуди вздрогнул и отвел глаза. Спустя мгновение, когда ребята обернулись, раб уже стоял смирно с таким видом, словно вообще не двигался. Феркуди вполголоса выругался, но мстить рабу не стал.

Бен-хадад подошел к стопке книг и начал просматривать заголовки. Это заняло у него некоторое время, но никто не вмешивался, боясь его рассердить: все знали, что Бен-хадад согласится принять помощь, только если ему будет необходимо проглотить очень много текста. Наконец он сказал:

– Кажется, верховные люксиаты использовали это место как комнату для отдыха. Среди этих книг нет запрещенных. Похоже, достопочтенные магистры просто не любят сидеть на тех же твердых скамьях, что и остальные смертные.

– Что это там у того раба, кажись, вино? – спросил Дейлос. – Я бы не отказался...

– Нет! – хором произнесли Бен-хадад, Кип, Перекрест и Лео-Большой.

Не считая четверых рабов и люксиата, сторожившего дверь, в запретном отделе библиотеки не было ни души. Недолго думая, ребята составили вместе пару столов – то ли им придавал уверенности их возраст, то ли статус Черных гвардейцев, то ли положение друзей молодого лорда, имеющего особый допуск от своего деда. Кип наслаждался от души, но вместе с тем крепко стискивал записку в руке, каждую минуту ожидая, что на них кто-нибудь накричит.

Впрочем, уже скоро они всерьез засели за работу – Перекрест не потерпел бы ничего иного. Одного лишь Кипа отпустили блуждать между стеллажами. Он наугад брал с полок книги – в кожаных переплетах, с поблекшими руническими надписями, заполненные изящным шрифтом, похожим на рукописный, так что Кип даже не сразу понял, что может это прочитать. Вот описание какой-то деревни, о которой он никогда не слышал, со множеством слов явно иностранного происхождения. Другой свиток, по всей видимости, был посвящен методам ведения сельского хозяйства, третий был целиком на древнепарийском, четвертый – на каком-то языке, который Кипу никогда не встречался, еще один был написан рунами.

Ему попался трактат о пигмеях – причем не из Кровавого Леса или с древних Кровавых Равнин, а тирейских! Тирейские пигмеи? Это звучало захватывающе. Впрочем, даты были записаны какими-то аббревиатурами, подобных которым Кип никогда не видел, так что было невозможно понять, насколько давно трактат был написан, при том что в нем описывались времена еще за несколько столетий до того.

Кип не имел представления, по какому принципу организована эта часть библиотеки, а если он будет просто вытаскивать наугад один свиток за другим, то никогда не найдет ничего подходящего. Он снова направился к передней комнате, намереваясь отыскать библиотекаря, который стоял на страже возле двери. Однако, когда он подошел ближе, до него донесся чей-то настойчивый шепот. «Нет!» – отчетливо произнес кто-то. Прячась за стеллажами, Кип подобрался поближе, пока не увидел того самого библиотекаря, разговаривавшего с несколькими молодыми люксиатами.

– ...И доложите верховному люксиату, чтобы он пока не присылал... Все, что я могу, – это сообщить ему, когда эти шпионы уберутся отсюда, но...

– Не можем же мы нести это все обратно! Пускай рабы...

Кип сделал шаг вперед и увидел, как четверо молодых люксиатов с виноватым видом переглянулись. Каждый держал в руках стопку свитков или книг.

– Что здесь происходит? – поинтересовался Кип.

Все посмотрели на библиотекаря, и Кип понял, что сейчас ему будут лгать.

– Обычная библиотечная работа. Мы отдавали свитки на реставрацию, и сейчас их возвращают...

– Благодарю вас, – обратился он к молодым люксиатам. – Можете положить их здесь и быть свободны. Однако, прежде чем вы уйдете, – добавил Кип, – вы назовете мне свои имена.

Те вновь обратили вопросительные взгляды к библиотекарю. Кип вздохнул, всем видом показывая, как ему надоели эти увертки.

– Кто у нас самый главный люксиат? – спросил он и, не дожидаясь, пока библиотекарь ответит «Призма», продолжил сам: – Правильно, мой отец. А кто остался за главного в Хромерии на время его отсутствия? Правильно, промахос, то есть мой дед. Который приказал вам оказывать мне всяческую помощь, поскольку я выполняю его распоряжение. Думаете, он не в курсе, чем вы тут занимаетесь?

Библиотекарь побледнел.

– Назовите ему ваши имена, – велел он.

Люксиаты повиновались. Кип сказал:

– Хорошо, а теперь я хочу, чтобы вы отправились и нашли мне люксиата по имени Квентин Нахид. Передайте, что я требую его немедленного присутствия здесь. Во исполнение приказа, подписанного самим промахосом. Вы меня поняли?

Молодые люди поспешили удалиться, оставив Кипа наедине с весьма обеспокоенным библиотекарем. Кип продолжал смотреть на него, постаравшись изобразить на своем лице выражение, которое видел у Андросса Гайла. Библиотекарь отвел глаза, и Кип расплылся в улыбке: «Сработало!» Впрочем, как он ни пытался передать во взгляде дедовскую свирепость, минуты шли, а у него вместо грозного вида получалась какая-то кислая гримаса.

– Здравствуйте, Кип! – воскликнул Квентин, входя в библиотеку. – Вы хорошо себя чувствуете? У вас какой-то напряженный вид.

Кип лишь поморщился.

– Как вы сумели найти... – продолжал молодой люксиат. – А, приветствую вас, брат Анир!

Библиотекарь нахмурился и приготовился что-то сказать.

– Брат Анир, – перебил его Кип, – вам следует вернуться на свой пост.

Тот вышел. Квентин озадаченно поглядел на Кипа, удивленный, что тот обладает властью приказывать люксиату.

– Мне нужна ваша помощь, – сообщил ему Кип. – И не только сегодня.

Он показал дедовскую записку.

– Я помог бы вам и без этого, – отозвался Квентин. – У меня было время подумать над тем, что вы тогда сказали... Вы были правы – я действительно солгал вам, а это никак не позволительно для Орхоламова люксиата. Это никогда не повторится, даю вам слово и клянусь светом и моей надеждой на вечную жизнь! Отныне вы будете слышать от меня только правду, чего бы это ни будет мне стоить.

Кип приподнял бровь. Что за странный юноша! Тем не менее Квентин говорил со всей серьезностью. Впрочем, подумал Кип, люди, которые идут в люксиаты, по определению должны обладать некоторыми особенностями.

– Очень хорошо, – отозвался Кип, чувствуя, что от него требуется что-нибудь в достаточной степени торжественное, но не находясь что ответить. – Вот эти вот тексты – что это такое?

– Я могу просмотреть каждый из них и сказать вам, что они собой представляют. Это то, чего вы от меня хотите? – озадаченно спросил Квентин.

– Нет-нет. Просто нескольким молодым люксиатам было поручено принести эти книги сюда, и я хочу знать почему. Брат Анир сказал, что их отправляли на реставрацию. Это действительно так?

Квентин осмотрел стопки и нахмурился:

– Не хотелось бы обвинять кого-либо во лжи, но... состояние этих книг не соответствует тому, в каком они должны выходить из переплетной мастерской. Госпожа Такама никогда бы не пропустила такую работу. Некоторые из этих книг не реставрировались десятилетиями! С другой стороны, тут есть книги, пока не нуждающиеся в реставрации, так что вряд ли их могли направить в переплетную мастерскую.

– В таком случае что это за книги?

– Я не знаю.

Однако в том, как он это сказал, слышалось что-то неправильное.

– Вы действительно собрались быть со мной честным или только формально? – спросил Кип.

Квентин поколебался:

– Вы правы, я... Нужно будет помолиться на этот счет... Действительно, я склонен инстинктивно скрывать правду, когда дело касается моих собратьев. Мне следовало сказать «я не знаю, но могу предположить». И поскольку я не сомневаюсь, что следующий ваш вопрос будет касаться того, что именно я предполагаю... – Он глубоко вздохнул. – Эти книги – из другой запретной библиотеки.

– И что?

К ним подошли остальные ребята, и Кип представил их. Квентин, кажется, чувствовал себя все более неловко. Тем не менее после того, как с представлениями было покончено, Кип вернулся к своему вопросу:

– Так что же насчет этих книг?

– Видите ли, для разных библиотек требуются разные разрешения. В одни библиотеки вас могут пустить, а в другие, с тем же допуском, вход вам будет закрыт. Так вот, для этой библиотеки требуется допуск высочайшего уровня. Собственно, я и сам ни разу в ней не был.

– Ай-ай-ай, как нехорошо! – воскликнул Бен-хадад, понимающе качая головой.

– Что? – переспросил Феркуди.

– Как ни неприятно это признавать, но я пока что понимаю не больше Феркуди, – заметил Перекрест.

– Промахос Гайл открыл доступ к большинству запретных библиотек, чтобы мы могли изучать тайную магию. Только с целью защиты, разумеется, – принялся объяснять Бен-хадад.

– Магистериум был не в восторге от этого решения, – заметил Квентин.

– Вот люксиаты и решили переместить книги из этих библиотек в другие, которые остались закрытыми, – закончил Бен-хадад.

– Формально это нельзя считать неповиновением, – сказал Квентин. – Я имею в виду, промахос приказал открыть доступ к этим библиотекам, но ничего не сказал про то, что все книги в них должно быть позволено свободно изучать.

– Формально да, – согласился Кип, – но по сути, это черт знает что такое!

– Вы правы, – признал Квентин. – Однако поймите: для люксиатов этот год и так выдался нелегким. С полдюжины наших самых уважаемых ученых оказалось выставлено на посмешище, когда обнаружилось, что погань действительно существует. Для нас было тяжким ударом, когда мы лишились статуса единственных, кому позволено изучать запретные материалы. И вот теперь какие-то обычные извлекатели и Черные гвардейцы без специального обучения принялись делать открытия, ускользавшие от нас на протяжении многих лет. На нас обрушился поток унижений!

– Насколько я понимаю, вас ждут большие неприятности из-за того, что вы нам все это рассказали? – спросил его Перекрест.

– Еще бы!

– Что ж, значит, отступать некуда. Время заводить новых друзей! – провозгласил Феркуди с приветливой ухмылкой, обхватывая худые плечи Квентина своей мясистой лапищей.

Квентин неуверенно улыбнулся ему.

Глава 38

Для города, в котором никогда не гаснет свет, на Большой Яшме имелось множество темных закоулков – и все они, очевидно, были известны Ордену.

Город и небо словно поспорили, кто напустит больше мрака. Тея расправила плечи, полная решимости не бояться. Темные тучи душили луну, их пухлые пальцы, извиваясь, становились все толще, пока небесное зеркало не исчезло полностью. Над водой поднимались полотнища тумана, бились о городские стены и, словно армия, идущая на самоубийственный приступ, перекатывались прямиком через их верхушки. На протяжении нескольких мгновений Тея наблюдала массу тумана, громоздившуюся на стенах; затем та перевалилась внутрь и обрушилась на улицы.

Как раз когда ее накрыла волна тумана, застлавшая все вокруг, из соседней улочки донесся чей-то отчаянный вопль... «Да нет же, просто разъяренный кошачий мяв...»

Звук оборвался.

Булыжная мостовая была скользкой от сырости. Тея увидела над собой звезду, которая покачивалась в воздухе. Прошло несколько мгновений, прежде чем ее воображение успокоилось и она осознала, что это всего лишь фонарь ночного стражника. Тот прошел по стене над самой ее головой – и даже не увидел ее. Тея провела рукой по стене, убеждая себя, что делает это вовсе не для того, чтобы успокоить нервы.

«Ты идешь навстречу смерти, – словно бы шептал ей фонарь, уплывая дальше в темноту. – Ищи свет!»

«Я рабыня, а не...»

Тея мысленно остановила себя. Она больше не рабыня! В любой момент она может покинуть этот город. У нее есть деньги в карманах и еще больше – в казарме. Она может купить себе место на корабле и отправиться домой.

«Вернуться домой... и что дальше?»

Ну, с этим можно будет разобраться на месте. Время у нее есть. У нее есть ее семья. У нее...

«Страх затуманил тебе разум. Погляди на то, что у тебя здесь есть. Погляди на все, что ты успела сделать. Кто из домашних вообще поверит, что ты разговаривала с Белой, не говоря уже о том, что Белая дала тебе важнейшее задание, имеющее значение для всех Семи Сатрапий? Кто поверит, что ты обучалась под руководством самого Железного Кулака, а тем более возглавляла его отряд при атаке на крепость на Руском Носу? Черт побери, учитывая твой цвет, кто хотя бы согласится признать тебя извлекательницей?»

Какая польза от парилла могла быть там, в большом мире? Незаметно убивать людей? О, как мило! Умение, которое наверняка можно с успехом использовать в светском обществе... Способность видеть сквозь одежду? Вообще замечательно! «Ах, скажите нам поскорей, действительно ли у лорда Замшелиуса такой большой прибор, как говорят?» Ха!

«Ты больше не рабыня, Тея. Так кем же ты собираешься быть теперь?»

Орден не собирался ее убивать – если бы они этого хотели, то уже давно бы сделали, так ведь? «Но что, если они передумают? Если в будущем они все же решат меня прикончить, вряд ли им будет так уж сложно меня отыскать, не так ли? Или моих близких».

Тея была вынуждена на мгновение прислониться к стене – у нее перехватило горло. Темнота и туман угнетали, давили, цеплялись за одежду, не позволяли дышать, проникали в глотку, внедрялись в тело. Ее глаза расширялись и расширялись до тех пор, пока она не ощутила покалывание входящего в нее парилла.

«Я начинаю извлекать, когда я напугана. Это прогресс, верно?»

На ее стиснутом кулаке засиял парилловый светильник и пронизал темноту во всех направлениях, прорезал мглу, словно ее не было вовсе, придав камням стен и мостовых странный металлический отблеск.

Тее почудился какой-то звук, и она обернулась. Нет, ничего.

Когда она повернулась обратно, перед ней стояла фигура в плаще с капюшоном. Мертвый Шарп! У него был довольный вид – то ли потому, что удалось приблизиться к ней незаметно, а может быть, он просто был рад ее видеть.

– Хороший цвет. Четкий спектр, почти без размытия. У тебя талант! Обычно с париллом выбирать не приходится. Пойдем со мной.

– Вы выглядите по-другому, – заметила Тея.

В последний раз, когда она видела Шарпа, его лысый череп обрамляла бахрома оранжевых волос. Очевидно, это была фальшивка, поскольку на самом деле он вовсе не был лыс. Теперь его волосы вновь отросли, хотя и были коротко острижены. Это делало его значительно моложе. Кроме того, он отращивал бородку, и пробивающаяся щетина очерчивала на его лице четкий и изящный контур.

– Мое проклятие в том, что меня слишком легко опознать. Приходится больше работать над маскировкой. Завидую твоей безликой миловидности.

– Вот спасибо!

– Это был комплимент. Ты хоть представляешь, насколько это ценно, когда тебя описывают как «стройная, со смугловатой кожей, рост средний, ближе к невысокому, темные волосы, довольно симпатичная»? Все, что в таких случаях остается в памяти у людей, – это отличительные приметы, специально подобранные для этой цели, вроде мушки на лице или парика. Причем на тебе, с твоим цветом кожи, будет естественно смотреться любой парик, от волнистых каштановых локонов до черных парийских кудряшек. В нашей работе от того, запомнят тебя или забудут, зависят жизнь и смерть. Так что да, я тебе завидую... Ага, вот мы и пришли!

* * *

Шарп отстучал на двери дома сложную синкопированную дробь.

«Ну отлично! То есть теперь мне еще и придется стать барабанщицей, в дополнение ко всему прочему».

Дверь отворилась, и из нее на улицу хлынул поток света – Тее поневоле пришлось сузить зрачки и отпустить парилл. Открывший тут же удалился в глубину дома, оставив их вдвоем в прихожей.

Мертвый Шарп вручил ей белый балахон, который следовало надеть поверх одежды.

– Ничем не выдавай, кто ты такая. Чем больше другие узнают о тебе, тем в большей опасности окажутся. Достаточно плохо уже то, что они услышат твой голос.

Помимо балахона он выдал ей темные очки и белую полотняную вуаль. Сам Шарп был одет таким же образом, но вместо вуали у него была маска, покрытая настоящим белым мехом и с торчащими желтыми зубами – какой-то оскалившийся зверь, похожий на помесь хорька с медведем.

Он провел ее в соседнее помещение. Здание оказалось кузницей. Светильники весело пылали, разгоняя темноту снаружи. В комнате находилось около дюжины человек, они тихо переговаривались друг с другом, но все были в плащах и под вуалями. Виднелось и несколько масок, таких же как у Мертвого Шарпа. Вуали представляли собой просто куски белой ткани, свисавшие со шляп, так что над ними виднелись только глаза. Кое-кто, помимо вуалей, надел еще и темные очки – очевидно, это были извлекатели, не хотевшие, чтобы их узнали по люксиновым следам на радужных оболочках.

Разумеется, для париллового цветомага вся эта маскировка не являлась препятствием. Если бы Тея захотела, то смогла бы проникнуть взглядом сквозь все их одежды и маски, сквозь все эти глупости. Секунду назад она испытывала ужас, сейчас же едва сдерживала презрительный смех.

Ну ладно, положим, смех был скорее истерическим. «Спокойствие, Тея...»

Вслед за Мертвым Шарпом она вошла в помещение кузницы и обвела взглядом собравшихся, освещенных красноватым светом огня из горна.

– Орден, – произнес один из людей грубым, хриплым голосом.

«В смысле, он собрался кого-то награждать? Каждый, кто вступит в Орден, получит орден!» Тея опять едва не расхохоталась. «Эй, полегче, девочка, держи себя в руках!»

Она попыталась прочистить горло, но ничего не вышло, а повторить попытку она не решилась, боясь нарушить воцарившуюся в комнате тишину.

Хотя хриплоголосый был невысок ростом, остальные явно ему подчинялись – и к тому же он был единственным, на ком было две вуали. Вторая, которую он носил под белой тряпкой, представляла собой что-то наподобие тонкой металлической сетки.

– Если Хромерия и те, кто ей служит, узнают, что вы здесь, или услышат впоследствии о том, что здесь происходило, вас будет ждать Канцелярия Вероучения. Вас подвергнут пыткам. Вы будете лишены своих земель и титулов. Ваши семьи также понесут наказание. Ваши дома и домашние животные будут сожжены. Как будто ересь можно искоренить огнем!

Он помедлил.

– Если вы сомневаетесь, что у вас хватит смелости умереть молча, лучше уйдите сейчас и больше не причисляйте себя к этому сообществу. Дверь находится вон там.

От мысли о том, что ее будут пытать те самые люди, которым она служит, в животе у Теи похолодело. Заступится ли за нее Белая, если ее действительно схватят?

«Только если это будет играть ей на руку». В подобной войне признавать Тею одной из своих, возможно, будет не лучшим ходом для Белой. Все озвученные незнакомцем угрозы были весьма реальны. «И это только если меня раскроют друзья! А что, если это будут люди из Ордена?»

Тея посмотрела на дверь. «Он это серьезно сказал? Я и вправду могу сейчас уйти?»

– Итак, трусов среди нас нет, – подытожил хриплоголосый. – Хорошо.

«Постойте! – хотелось крикнуть Тее. – Кажется, я трусиха! Можно я подумаю еще немножко?»

Но было уже поздно.

Члены тайного сообщества образовали круг, прерывавшийся лишь с одной стороны, где пылал огненный горн. «Странно, зачем он горит ночью?» В центре комнаты стоял простой дощатый стол. Ощутив холодок, Тея поняла, что узнает лежавшие на нем предметы: все это были вещи, украденные ею для Аглаи Крассос. Идеальные орудия шантажа, при помощи которых ее можно было разоблачить и уничтожить – если бы она уже не созналась во всем Белой.

– Слушайте проповедь первого круга!

– Слушайте, о обманутые! – пророкотал круг, словно повторяя слова общей молитвы.

– Все, что вы знали о Хромерии, – ложь, – провозгласил хриплоголосый.

– Слушайте, о обманутые!

– Братья Гайлы, Гэвин и Дазен, разрушили мир своей похотью и гордыней! Но пламя этого пожара, сотни тысяч убитых породили и нечто хорошее. Когда Гэвин Гайл выбрался из дыма сражения у Расколотой Скалы, те из нас, кто выступал на стороне Дазена, увидели крушение своих надежд. Самые умные бежали. Большинство спряталось. Однако многих продолжали преследовать мстители. Убийцы, стремившиеся под прикрытием войны спрятать собственные преступления. Наемники, посланные, чтобы не дать нам рассказать о том, что мы знали.

Он остановился и долгое время молчал, словно бы вновь проживая давнее воспоминание. Никто из собравшихся не прерывал затянувшуюся паузу. Тея тоже притихла.

– Во время нашего бегства мы потеряли многих собратьев. Все это были хорошие люди, не совершившие никакого преступления, кроме того, что избрали проигравшую сторону. Других схватили и продали в рабство илитийцам – поскольку, хотя Хромерия и порицала подобную торговлю, она не сделала ничего, чтобы ее прекратить.

– Слушайте, о обманутые!

– И тем не менее! – Он поднял палец. – Любая тьма таит в себе надежду на свет. Ибо свет нельзя сковать.

– Свет нельзя сковать! – прогудел круг следом за ним.

– Маленькая группа наших соратников бежала в Аташийскую пустыню по ту сторону Треснувших Земель. Нас преследовали больше месяца, после чего, загнав в эти дикие места, оставили погоню. Однако у нас не было достаточно воды, чтобы вернуться домой, и тогда мы двинулись дальше. Мы добрались до Великого Разлома на следующий день после того, как допили последние запасы. Спуск на его дно стоил нам потери еще двоих братьев. Внизу мы обнаружили остатки древнего города, высеченного в отвесных скалах. Там нашлись огромные резервуары с водой, пополнявшиеся небольшим ручейком; поблизости паслись дикие козы, на которых можно было охотиться; там же мы нашли люксин такого качества, на какое мы не могли даже надеяться. Однако самой драгоценной нашей находкой была истина.

– Слушайте, о обманутые!

– Мы были не первыми путешественниками, наткнувшимися на это место. Город носил название Браксос, и его возраст исчислялся тысячелетиями. Среди пигмеев в самых глухих уголках Кровавого Леса ходят легенды, что у них с браксийцами были общие предки. Мы обнаружили следы небольшого сообщества, обитавшего в городе в сравнительно недавнее время. Некий исследователь со своей ученицей, которая впоследствии стала его женой, пришел туда в поисках города – тоже едва не погибнув, как и мы, но на двести лет раньше. Прожив в Браксосе два года, они попытались вернуться в Хромерию, но безуспешно. Они вернулись обратно, уверенные, что Треснувшие Земли преодолеть невозможно. Остаток своих жизней они прожили там. У них были дети; их потомки просуществовали три поколения, пока не пали жертвой родственных браков, сделавших их слишком слабыми, чтобы выжить в этих суровых условиях.

Однако чего только они не успели сделать за эти годы! Они перевели надписи на шкурах, которым было больше тысячи лет, сохранив их в своей письменности, которую мы уже могли прочесть. Впервые мы узнали хоть что-то о временах, предшествовавших Люцидонию. – Говоривший устремил взгляд на Тею, словно пытаясь заглянуть ей в душу. – Для вас настало время услышать правду и принять решение.

– Услышьте правду, о обманутые!

– Существование браксийцев всегда было скудным. Хотя тогда город еще не окружали Треснувшие Земли, тем не менее вокруг была пустыня, и условия жизни в ней были суровыми. В те времена люди верили, что каждый цвет имеет своего бога или богиню, и люди выбирали себе того, что был им ближе, и держались его. Извлекатели не могли служить одновременно двум цветам, поскольку те вели бесконечную войну друг с другом или в лучшем случае испытывали взаимную неприязнь. Цветомаги стекались в те места, где их цвет был в избытке, тем самым еще больше усиливая эти разногласия. Так, плодородные равнины Рутгара изобиловали зеленью, поэтому зеленые извлекатели со всего мира оставляли своих соотечественников и переселялись туда. Там они выстроили свой храм и год за годом удобряли равнины, делая их еще более зелеными. То же происходило с аташийскими Красными Утесами, с вулканическими хребтами в глубине Тиреи и так далее.

Браксийцы, однако, придерживались других воззрений. Для них свет не играл в магии первостепенной роли – он был лишь посредником, проводником, позволявшим воле извлекателя наполнять мир и усиливать сообщество цветомагов. Кроме того, они не считали волю конечной, как полагали впоследствии в Хромерии. Они не считали, что, производя големов, растрачивают свои души. Они верили, что воля, подобно мышце, от использования лишь усиливается, а не истощается, как песок в песочных часах.

Боги возвышались и низвергались; все девять королевств стонали под тяжестью их междоусобиц. В один прекрасный день красные под знаменем Дагну Тринадцатого пошли войной на синих и стерли их с лица земли вплоть до последнего ребенка. Равновесие было нарушено. Пришло поколение, в котором никто не извлекал синий. Красные совершенно обезумели. Все заполонили пустыни, земля трескалась, моря пересыхали. На мир обрушилась засуха, и браксийцы оказались наиболее уязвимыми. Родственные им племена, жившие в пустыне, погибли. Ничем не лучше стало, когда двумя поколениями позже синие взялись мстить: вода поднялась и затопила днища каньонов, и ее было так много, что она смыла в море плодородную почву. И тогда браксийцы поняли, что им следует отыскать в себе какую-то силу, которая даст им право голоса в мире, который не обращал на них внимания, размалывал в жерновах своих войн, даже не замечая этого. Что касается нас, то мы...

– ...внимаем и веруем, – подхватили собравшиеся его последние слова.

Тея догадалась, что, хотя содержание рассказываемого могло варьироваться, в него вставлялись условные фразы, на которые следовало определенным образом отвечать. От этой мысли у нее по шее поползли мурашки.

– Так родился наш Орден. Вначале в нем был всего лишь один член: Ора-лем, или Тайный, первая Тень. У него был плащ, пропитанный волей светореза-полихрома – одной женщины, наделенной даром, которым, по лживым заверениям Хромерии, якобы обладают только Призмы. И все же Ора-лем был убит, когда на его пути встал под-красный цветомаг, ибо плащ мог спрятать его только от видимого спектра. После его смерти плащ удалось вернуть лишь с большим трудом, и с тех пор Орден принял решение, что Тени всегда должны работать попарно, мужчина с женщиной, поскольку бывают места, закрытые для мужчин и места, закрытые для женщин; к тому же так сильные стороны одного из партнеров компенсировали слабые стороны другого. На протяжении следующих поколений в Ордене появилось четырнадцать плащей, одни более тонкой работы, другие более грубой. Два из них, ныне утерянные, которыми владели туманные ходоки прошлого, могли действовать во всех областях спектра.

Эти четырнадцать воинов – первые Тени – передвигались невидимо во всех частях мира. Четырнадцать праведных клинков, которые несли справедливость. Четырнадцать туманных ходоков защищали население Браксоса, а также всех беззащитных, где бы они ни были. Они путешествовали вместе с извлекателями всех цветов, нашептывая в уши тем, чье могущество угрожало равновесию, убеждая их воздержаться от магии. В нескольких случаях это помогло. Но чаще словами решить дело не удавалось, и тогда эти четырнадцать приносили смерть немногим, чтобы сохранить жизнь многим.

«Они уравновешивали мир, как это делают Призмы, только с помощью силы. С помощью убийств», – подумала Тея.

– Браксос процветал. Никогда прежде он не знал такой счастливой жизни. Хватало одного слова, что браксийцы рекомендуют красным пореже использовать свою магию, – и красные повиновались, сдерживая собственных жрецов, так что в новых смертях не возникало необходимости. Воцарился мир, магия переживала небывалый расцвет. Если сдержать цветомагов все же не удавалось и какую-либо область начинали терроризировать выцветки, наставало время вмешаться Мерцающим Плащам. Члены Ордена были суровыми стражами сурового мира. Однако мир – балованное дитя, он не может долго выносить опеку, даже когда больше всего нуждается в ней.

– Мы стражи мира, – хором возгласили собравшиеся. – Мы длани ночи. Мы невидимые скитальцы. Мы – рассветный меч и палица полуночи. Мы всегда готовы – к войне, к миру, к жизни и к смерти. Мы всегда начеку!

«Знакомьтесь: мои новые друзья – Безумный Дозор, убийцы цветомагов!»

– В этом мире, постоянно готовом рухнуть, когда лишь наши руки могли удержать его на краю, во время очередной смуты к нам явился один молодой человек. К тому времени были открыты новые методы извлечения, и угрозы равновесию возникали со всех сторон. Этот юноша стал Мерцающим Плащом, и мы считали его в числе величайших из наших собратьев, когда-либо живших на земле. Диакоптес, так его звали.

– Диакоптес Предатель!

– Браксийские изготовители линз считались искуснейшими во всем мире, и именно они обнаружили, как вплавлять в стекло металлы и делать линзы, впоследствии изменившие мир. Настуран и свинец для красного цвета, феон и кальций для желтого, кадмий и сера для оранжевого, аурипигмент и железо для зеленого, кобальт и феон для синего – отныне это были наши секреты, основа нашей новой власти. Больше нам не было нужды полагаться лишь на семь пар наших бойцов или разыскивать новых полихромов-светорезов, которые могли бы сделать нам новые мерцающие плащи, когда старые оказывались похищены или уничтожены... А потом к нам пришел этот юноша. Диакоптес, так его звали.

– Диакоптес Предатель!

– Диакоптес стал Тенью и убивал людей по нашему поручению во всех девяти королевствах. Он приобрел известность не только благодаря искусному владению клинком и палицей, но также благодаря своему горячему нраву. Он принялся экспериментировать с черным люксином – цветом, который могут извлекать лишь те, в чьих сердцах таится великое зло. Им овладели порок и жажда власти. Мы послали к нему людей, старых друзей, чтобы они поговорили с ним, – он их убил. Он украл изобретение своего народа, величайшее сокровище браксийского ремесленного искусства, в которое было вложено двести лет усовершенствований, и вооружил им свою армию. Вместе со своими войсками он развязал самую кровавую войну, какую только видели в девяти королевствах. Он попрал все земли своим сапогом – и объявил себя их спасителем. Свободных людей он назвал еретиками, самых блистательных из женщин – исчадиями ада. Но мы помним его истинное имя! Диакоптес, так его звали.

– Диакоптес Предатель!

– Однако кому-то он может быть известен под другим именем. Это имя он взял, когда решил сделать себя богом: Люцидоний, Даритель Света!

Это был неожиданный поворот. «Хотя, казалось бы, стоит ли удивляться, что убийцы и еретики придерживаются богохульных воззрений касательно Люцидония? И даже презреннейшие из рабов, стеная, что Люцидоний ничего не сделал, чтобы облегчить их мучения, все же предполагают, что он, будучи смертным, просто не обратил внимания на этот вопрос, но в его действиях не было злого умысла...» Тея прикусила губу и продолжала молчать, переводя взгляд с одной облаченной в балахон фигуры на другую. В последнюю очередь ее взгляд упал на кучку краденых вещей на столе поодаль.

– Магистериум учит, что у нас есть лишь одна жизнь, после которой ждет один суд и одна-единственная вечность. В этих людях нет жалости к тем, кто был рожден в трудных обстоятельствах, без возможности сделать правильный выбор. Как будто у дочери знатного рода и у дочери бесславия могут быть одинаковые шансы на добродетельную жизнь! Браксийцы были добрее, человечнее. И мы знаем, что...

– Смерть есть очищение грехов, – прогудел хор. – В перерождении скрыта надежда на спасение.

– Он называл себя Вторым Оком Орхолама. Потому и явился на свет наш Орден – чтобы разбить это Око! И потому мы убили нашего возлюбленного сына Диакоптеса, движимые не злобой, но надеждой. Надеждой на его перерождение. На искупление того, что он сотворил.

Все вместе они проговорили:

– Исполненные надежды, мы продолжаем ждать. Наш Молот не сломлен, наша Долгая Стража не окончена.

– Так завершается проповедь первого круга. Да окажемся мы все достойны узнать больше!

Затем они пропели что-то на языке, которого Тея не понимала – так же, как, очевидно, и некоторые из них, судя по тому, как они отставали от других, пытаясь выговорить непривычные слоги. За этим последовало, видимо, нечто вроде свободного перевода, прозвучавшего уже не столь благозвучно:

– При свете дня, во тьме ночной,

средь зимней стужи, в летний зной –

правдивы, яростны, умны,

выносливы, верны, сильны:

вовек сокрытыми пребудем,

пока неправду не избудем!

* * *

Хриплоголосый лидер подошел к Тее и заговорил, понизив голос, – один из собравшихся как раз принялся с шумом раздувать мехи, так что до остальных долетали лишь отдельные слова:

– Ты знаешь, что это такое. – Он поднял со стола серебряный браслет, положил обратно.

– Вещи, которые я украла по приказу моей госпожи.

– Шантаж, – сказал он.

– Шантаж, – согласилась Тея.

Он понизил голос еще больше:

– Среди обманутых, Адрастея, ты всегда будешь бывшей рабыней. В лучшем случае тебе удастся стать Черной гвардейкой. Для бывшей рабыни это неплохая позиция – обычно. В военное время она не так хороша. Всем известно, что гвардейцам пришлось поступиться своими стандартами, чтобы пополнить свои ряды. Тебе придется иметь дело с проблемами, о которых в мирное время Черные гвардейцы не имеют понятия. Возможно, тебе придется отдать жизнь за Белую – хотя нынешней Белой и без того осталось недолго, самое большее, еще два года. А кто придет ей на смену? Сможешь ли ты его любить и уважать? Как тебе понравится погибнуть ради Красного люкслорда? Такой ли жизни ты хочешь для себя – пусть поднятой из рабского состояния, но все же рабыни? Разве ты не могла бы добиться большего?

Кивнув двоим фигурам в масках, он отступил назад и продолжил уже громче:

– Ты нужна нам, о новопосвященная, но мы не станем принуждать тебя шантажом. Ордену не нужны рабы. Если хочешь, можешь оставаться солдатом, чтобы тебя использовали как пушечное мясо, – или же ты можешь перейти к нам и стать чем-то бо́льшим. Нам нужны Тени. Мы хотим дать тебе шанс совершить нечто действительно важное. Изменить ход истории. Забрать скудную долю, отведенную тебе миром, и потребовать больше – и, в свою очередь, больше дать взамен. Нет работы труднее той, которую мы предлагаем, но вместе мы сможем переделать мир!

Собравшиеся выступили вперед и по очереди переложили серебряные предметы в выщербленную чашу на конце длинной рукоятки. Затем они подняли ее и опрокинули в пламя горна – и Тея своими глазами увидела, как серебро поплыло, теряя форму и превращаясь в лужицу, из которой можно было выплавить все, что угодно.

Глава 39

– Я хочу, чтобы ты проткнул меня этим клинком, – сказал Гэвин.

Они с Антониусом Маларгосом стояли на палубе, залитые светом утреннего солнца.

– Что-о?! – воскликнул юноша.

– Меня уже протыкали им раньше. Может быть, даже дважды.

– В каком месте?

– Сперва под Гарристоном, потом возле Ру. Причем оба раза это тоже было на борту корабля.

– Я имел в виду, куда вонзился клинок?

– А-а. Один раз в спину, вот здесь, а второй раз вот сюда, в грудь.

С одеждой у них по-прежнему были проблемы, так что Гэвин, как и прочие бывшие рабы, ходил без рубашки. Это шокировало молодого лорда, который предложил ему собственную одежду, но Гэвин отказался ее принять и не стал объяснять почему.

В любом случае это означало, что сейчас он показывал места своего ранения прямо на голой коже. Антониус наклонился к нему вплотную.

– Но тут нет шрамов... Разве это возможно?

– Думаю, дело в том, что клинок магический. Другого объяснения я не нахожу.

Подняв меч, Антониус воткнул его в палубу. Острие глубоко ушло в полированное, закаленное огнем дерево. Юноша скептически посмотрел на Гэвина.

– Может быть, со мной это как-то по-другому работает, – объяснил тот.

За прошедший день – первый день своей свободы – он много думал. Прежде всего о Каррис: пока он пребывал в аду гребной палубы, думать о ней было слишком больно. Мысленно Гэвин рисовал перед собой ее улыбку, изгиб шеи, волосы – теперь они были светлыми – и слезы радости на ее лице, когда они вновь обнимут друг друга. Он представлял, как будет спать и внезапно ощутит прикосновение к своему лицу ее пальцев, желающих удостовериться, что он действительно реален. Он схватит ее за руку; Каррис сперва испугается, а потом они оба засмеются. Он представлял ее стройные ноги, обхватывающие его бедра, ее горячие объятия... но нет, это было все еще слишком больно. Его тело было опустошено, словно чаша невзгод, и воображать, как оно снова наполнится наслаждением, было мучительно.

Тогда он попытался представить, что она скажет, увидев его глаза. Она вышла замуж за Призму, согласившись платить цену брака с самым могущественным человеком в мире, но, несомненно, и ожидая определенных вознаграждений. Он больше не был этим человеком. Он не сможет ей дать того, что обещал. Что она скажет при виде высохшей скорлупы, которая от него осталась?

«Я не тот, кем был прежде. Какие благородные деяния еще могут быть мне по силам? Мне, калеке?»

Но эти размышления тоже были слишком мрачными, чтобы на них задерживаться, поэтому Гэвин перешел к мечу-мушкету. Больше всего его завораживали черные части. Они были похожи на обсидиан – но никто не смог бы свернуть обсидиан такими тонкими, изящными спиралями. Этот материал лишен пластичности, он раскалывается, образуя твердые, острые грани. Во время войны те, кто мог себе это позволить, делали себе из обсидиана наконечники для стрел, поскольку он резал люксин лучше, чем сталь. Однако лишь немногие обладали таким богатством. Впрочем, было известно, что этот материал влияет на цветоизвлечение – цветомаги называли его «адским камнем» и считали воплощением тьмы, отвергающей свет, а следовательно, орудием врага.

В конце войны Гэвин приказал своим людям – а точнее, людям настоящего Гэвина – собрать все оружие с обсидиановыми вставками, все украшения и декоративные детали, и сложить в несколько ящиков, после чего «потерял» эти ящики на обратном пути к Большой Яшме. Время было военное, вещи терялись часто. Собранные сокровища он использовал, чтобы выстлать «адским камнем» туннели, ведущие к темнице настоящего Гэвина в глубине земли под Хромерией.

С обсидианом Гэвин был знаком очень хорошо. И это точно был не он.

– Может быть, попробуем сперва понемножку, не будем протыкать вас сразу насквозь? – предложил Антониус. – А то вдруг в этот раз не получится?

– Знаешь, пожалуй, в том, что ты говоришь, есть определенный смысл, – признал Гэвин.

Скривившись, Антониус поднял меч и вытянул руку, наставив клинок в грудь Гэвина.

– Давайте я буду держать его вот так, а вы сами двигайтесь вперед, сколько вам захочется. Может быть, тогда ваша команда не станет протаскивать меня под килем, мстя за ваше убийство.

– Справедливо.

Гэвин приставил кончик черно-белого клинка к своей груди, налег на него...

...и с ругательством отскочил назад. По его груди стекала струйка крови. Антониус тоже отпрыгнул, выпучив глаза. В наступившей тишине Гэвин угрюмо потирал свой порез.

– Так что же... то есть прежде это было как-то по-другому? – наконец спросил юноша.

Гэвин принялся ругаться, все громче и громче, проклиная небеса. Нет, он никак не мог такое вообразить! По крайней мере, не во второй раз. Кинжал действительно был кинжалом в тот момент, когда он боролся за него со своим отцом, Гринвуди и Кипом, а потом стал мечом. Пушкарь сам признал, что вытащил его из груди Гэвина – что Гэвин был пронзен им насквозь.

Может быть, это действует только один раз? Клинок забирает у тебя магию, и на этом все заканчивается. Но обсидиан не способен на такое! Нет, конечно, он вытягивает люксин из крови извлекателя – но не лишает его начисто возможности извлекать! Да и забирать люксин способен не всякий обсидиан.

– Можно, я опробую его на тебе? – спросил Гэвин.

Антониус замялся.

– Вы сказали, что он отнял у вас способность извлекать...

Гэвин вовсе не хотел делиться с ним своей тайной, но избежать этого было невозможно: парень попросил его помощи в починке разбитой ядрами галеры, и Гэвин не сумел придумать достаточно убедительной лжи, чтобы отказаться.

– Верно, – ответил он. – Конечно, это только моя догадка, но время совпадает.

– То есть вы хотите, чтобы я пожертвовал своей магией, чтобы удовлетворить ваше любопытство? Нет, вы не думайте, что я не хочу вам помочь, но... Может быть, это можно сделать каким-то другим способом?

Гэвин вздохнул. Мальчика нельзя было винить.

– Уже почти первая стража. Время подходит к концу. Нужно что-то решать.

* * *

Вчера, охваченные возбуждением и страхом, они попросту принялись грести, чтобы оторваться от погони, и гребли до самой темноты. Никому не пришло в голову воспользоваться секстантом и компасом, чтобы определить положение, а небо было затянуто тучами. Антониус утверждал, что в этот момент они находились где-то между Ратом и Яшмами, в двух днях пути от Рата.

Команда собралась на палубе. Многие спали прямо здесь, не желая спускаться в трюм – боялись, что кто-нибудь может прийти и снова приковать их к веслам. Они расселись в разгорающихся лучах рассвета.

Первым заговорил Антониус:

– Сегодня мы должны решить, куда мы направляемся. Провизии и воды у нас хватит – на сколько, на пять дней? До меня доходили слухи о вашем гребном искусстве, и я не сомневаюсь, что за это время вы сумеете пройти вдоль половины кроволесского побережья – или вдоль половины рутгарского. Но по-настоящему у нас только два подходящих варианта: либо плыть к Большой Яшме, либо к Рату.

– Что мы забыли в Рате? – спросил кто-то.

– Есть еще третья возможность, – вставил другой. – Мы можем просто продолжать пиратствовать. Солнцедень на носу, так что в море сейчас можно наловить самой жирной рыбешки.

– Послушайте меня! – воскликнул Антониус.

Он был слишком молод и не уверен в себе. Он думал, что теряет внимание своей публики, однако это было не так. Моряки просто наслаждались выпавшим на их долю глотком свободы. А что может дать человеку большее ощущение свободы, нежели возможность безнаказанно перебить знатного лорда? Для людей, живших под ударами бича, это было все равно что крепкое вино.

– Я предлагаю вам нечто большее, чем просто свобода, – продолжал Антониус. – Моя двоюродная сестра, госпожа Айрин Маларгос, – благородная леди, богатая и со связями. Если вы высадитесь в неудачном месте, вас могут схватить как беглых рабов и снова продать первому попавшемуся хозяину. Хуже того, в вас могут увидеть бунтовщиков – и тогда вас повесят или протянут под килем. А моя кузина даст вам бумаги, которые вы сможете предъявлять в канцелярии любой из столиц! Вот это – свобода! Вам больше никогда не придется скрываться. Стоит ли говорить, что груз мы поделим поровну, каждый получит такую же долю, как и остальные. Я от своей доли отказываюсь, несмотря на то что я вас спас. Более того, я дам каждому из вас еще по пятьдесят данаров.

– Корабль мы тоже хотим оставить себе! – крикнул кто-то.

– «Клячу» мы продадим и поделим выручку вместе с остальным добром, это единственный способ разделить все поровну, – ответил Антониус. – Если кто-то из вас пожелает, вы можете потом собрать свои деньги и выкупить ее, это уже ваше дело.

Гэвин поднялся с места.

– Лорд Антониус! – провозгласил он, склоняя голову. – Я хочу, чтобы вы знали, насколько мы признательны вам за все, что вы для нас сделали. Мы постараемся сполна вас вознаградить. И тем не менее – я даже не вполне понимаю, зачем вы так стараетесь. Мы в любом случае отправляемся на Большую Яшму! Что бы вы ни предложили людям, я готов удвоить сумму.

Моряки разразились одобрительными возгласами, однако Антониус поднял руку, призывая их к тишине. Он подождал. Кто-то крикнул:

– Эй, шушера, а ну заткните глотки! Не мешайте светлейшему лорду поднимать ставки!

Это замечание было встречено новым раскатом хохота, однако понемногу люди угомонились.

– Примите во внимание две вещи, – продолжал Антониус. – Одна вам уже известна, вторая пока что нет. Прежде всего, вы все знаете, какая репутация у моей кузины. С ней непросто сторговаться, но если она даст слово, то сдержит его во что бы то ни стало. А во-вторых – в обычное время Гэвин Гайл, несомненно, смог бы удвоить все, что можем предложить вам мы с ней, вместе взятые. Я не сомневаюсь, что в обычное время Гэвин Гайл выполнил бы данное нам обещание, хотя всем известно, что Гайлы в каждом поколении тысячу раз подтверждают значение своей фамилии.

Последняя фраза была несколько замысловатой для простых моряков, не привыкших к таким сложностям, однако Гэвин не стал прерывать юношу. Пускай он разыграет свой гамбит. Гэвин вновь шел на подъем. Это была его игра. Он не собирался позволить, чтобы у него отняли команду, в рядах которой он трудился эти долгие месяцы. Не бывать этому!

Он заметил, что Орхолам смотрит на него. Взгляд пророка горел напряжением.

– Но сейчас не обычное время. Как я узнал от вас вчера вечером, люкслорд Андросс Гайл собственными руками пронзил своего сына мечом и вышвырнул его за борт. – Антониус помедлил. – А теперь я скажу вам, что за то время, пока его сына не было, люкслорд не бездельничал.

Взгляды людей обратились к Гэвину, и он ощутил, как в нем вздымается мертвящий ужас.

– Андросс Гайл был назначен промахосом. И он собрал вокруг себя такие силы, каких не смог собрать даже Гэвин Гайл во время войны Ложного Призмы. Едва ли он захочет, чтобы его сын – его враг, которого он считал убитым, – вернулся сейчас к нему. Интересы Гэвина и ваши собственные интересы подсказывают, что вам следует направляться куда угодно, только не на Большую Яшму!

У Гэвина перехватило дыхание. В этот момент он знал, что это правда.

Лишь слишком поздно до него дошло, что у них не было никаких свидетельств, кроме слов Антониуса. Однако этим морякам, не обученным тонкостям ораторского искусства – многие из них даже не умели читать, – было достаточно взглянуть на лицо Гэвина. Его неприкрытый ужас был для них достаточным подтверждением всего, что сообщил Антониус.

– Но ведь Гэвин – Призма! Это должно как-то повлиять...

– Должно ли? – парировал Антониус. – Я понимаю, вам хочется в это верить. Я тоже верю в то, что он Призма. Но если он явится на Большую Яшму и попадется людям своего отца и закричит: «Я Призма!» – что они скажут? «Если ты Призма, докажи это – извлеки люксин, сделай нам что-нибудь». Но он не может извлекать! Ему нечем доказать, кто он такой. Гэвин наш друг и наш Призма – да, я в это верю! Но сейчас, желая вернуться домой, он подобен пьяному, которому вздумалось переплыть море; хороший друг едва ли станет поддерживать его в такой затее. Так докажите Гэвину вашу дружбу и вашу преданность ему как Призме! Не позволяйте ему выбросить за борт свою жизнь!

Гэвину было нечем крыть, нечего отвечать. Его золотой язык чересчур отяжелел, чтобы выговаривать слова. Слишком занятый мыслями о посторонних вещах, он не продумал этот разговор заранее. И вот какой-то мальчишка обошел его!

«Я теряю хватку – а значит, плохи мои дела...»

– Как вы думаете, – подытожил Антониус, – что будет с простым матросом, если он вмешается в схватку двух великанов? Я могу вам сказать, чего ему точно не стоит ждать: двойной платы за свои труды. Вряд ли ему вообще заплатят. Просто прикончат – это скорее всего. Итак, кто за то, чтобы все-таки плыть к Рату?

Глава 40

Кип даже не знал, почему он удивлен. Он-то думал, что стоит ему попасть в запретную библиотеку, как все его проблемы будут решены. Как будто, если тебе пришлось сражаться за что-то, это само по себе служило гарантией, что тебя ждет стоящая вещь. Принять истину было труднее. Книги были полны откровений, которые люксиаты не желали обнародовать, однако найти именно то, что было необходимо Кипу – учитывая, что он сам не знал, что ему нужно, – оказалось гораздо более сложной задачей.

Запретный отдел стал для их отряда вторым домом. Когда Кип не обучался у Каррис, не слушал лекции и не тренировался вместе с Черными гвардейцами, он спешил сюда. Если вначале Андросса Гайла и раздражало, что Кип воспользовался его разрешением, чтобы обеспечить допуск в библиотеку заодно и всем своим друзьям, он смягчился после того, как Кип рассказал ему о том, что люксиаты втайне противодействовали его распоряжениям как промахоса.

Кип не сомневался, что после этого между Андроссом и верховными люксиатами произошло несколько весьма неприятных разговоров, но, разумеется, ему не было позволено быть их свидетелем. Также он был рад, что Андросс сумел пресечь все возможные попытки люксиатов выместить свой гнев на Квентине.

Впрочем, молодой ученый не возлагал на его защиту слишком больших надежд.

– Свет ничего не забывает, – прокомментировал он.

– А? – переспросил Кип.

– Так мы говорим, когда хотим сказать, что у люксиатов долгая память, – пояснил тот, не поднимая головы от какого-то скучного тома по древней теологии.

Квентин большей частью был погружен в собственные исследования, набирая себе при помощи Кипова допуска запрещенные материалы для какого-то трактата, который он составлял. Тем не менее со временем он стал для их отряда хорошим другом и бесценным источником информации.

* * *

– Орхолам всемилостивый! – воскликнул Перекрест.

Закончив собственные занятия на сегодня, он помогал Кипу отыскивать литературу по черным картам. Сейчас он сидел, откинувшись на спинку кресла, словно пытался отодвинуться от развернутого перед ним свитка.

– Что там у тебя? – спросил Феркуди.

Они все сидели вокруг одного стола. Феркуди и Дейлос – только в последний год научившийся читать и все еще делавший это ужасно медленно – мучились с книгами не меньше Бен-хадада, который умел читать уже давно, но слова у него до сих пор путались и плавали по странице.

Все прервали свою работу. Многие из запрещенных Магистериумом книг оказались абсолютной скучищей, хотя время от времени им и попадались жемчужины.

– Давай рассказывай! – потребовал Лео-Большой. – Я уже два часа читаю о цветковых растениях. О цветковых растениях, Перекрест! Два часа!

Лео-Большой очень нравился Кипу. Его мать была акробаткой, а отец силачом в бродячем цирке. Обоих убили в войну Ложного Призмы. Феркуди говорил, что на самом деле отец Лео совсем не умел драться, несмотря на всю свою огромную силу. Лео-Большой дал клятву стать лучшим бойцом, чтобы никогда не быть уязвимым. Тем не менее, если не считать страстности, порой вырывавшейся наружу, когда он извлекал красный или под-красный, в целом это был довольно добродушный и сдержанный парень.

Перекрест, казалось, был чем-то смущен.

– Да тут просто... наткнулся на описание зеленых ритуалов... Прости, Тея, но...

– Заткнись и продолжай, – велела она.

Как правило, ребята относились к ней так, словно она тоже была парнем, однако ни они, ни сама Тея не имели четкого представления о том, когда к ней все же следует обращаться по-другому.

Перекрест тряхнул головой:

– На первый взгляд кажется все отлично, да? Все эти оргии и попойки, и пляски, и, гм, храмовые девушки...

– У них там были не только девушки, – перебила Тея.

Они молча воззрились на нее.

– Не спрашивайте, – отрезала она.

Перекрест откашлялся:

– Э-э... ну, как бы там ни было... Сейчас я обнаружил инструкцию к ритуалу в начале сева. Там... э-э... подробно объясняется, как подготавливать младенцев к жертвоприношению. Так вот, дело не только в том, чтобы вынуть сердце из такого маленького тельца – оказывается, необходимо еще, чтобы в тот момент, когда младенец начнет кричать после того, как его разрежут, музыкальные инструменты играли погромче, чтобы... чтобы молящиеся не потеряли веру.

Несколько мгновений все молчали.

– Да проклянет их Орхолам! – вырвалось у Лео-Большого.

– Но с этим я бы еще справился. В смысле, мне уже приходилось слышать, как они проносили новорожденных сквозь пламя костра, и я... – Перекрест пожал плечами. – Ну, истории, какие уж есть. Но это... хуже всего здесь описание того, как выбирать младенцев из большого количества – «поскольку часто бывает, что родители приносят значительно больше детей, чем необходимая для ритуала дюжина». Вы понимаете? То есть это не какой-то зловещий жрец, вырывающий дитя из рук молодой матери. Они делали это сами! Охотно! Наши предки. Наш народ. Как такое может быть?

– Позвольте мне, – вмешался Квентин. – Был некогда воин-жрец по имени Дарьян, который, как говорят, участвовал в самых кровопролитных войнах, видел массовую резню, пытки, убийства и кое-что похуже, сам занимался всем этим, и преуспел. Он был одним из главных языческих жрецов, но затем Люцидоний самолично обратил его. Всю жизнь Дарьян воевал, прошел семь из девяти королевств, а под конец вырвал у себя один глаз, удалился в Тирею и принялся вести жизнь аскета. Каждый день он взбирался на вершину, гм, статуи – теперь она зовется Расколотой Скалой... об этом спорят, но... впрочем, неважно. Последние тридцать лет своей жизни он провел, непрерывно молясь от рассвета до заката, пока... хотя это тоже неважно. Так вот, однажды он сказал: «Всю жизнь мысль об Орхоламовом правосудии наполняет нас страхом, однако бывают моменты, когда эта мысль – единственное, что может наполнить нас покоем».

– Вы хотите сказать, что вот это я пропустил, прогуливая лекции о житиях святых? – воскликнул Кип. – Кровожадные воины-жрецы у нас в Ректоне? Да я сам взбирался на эту статую!

– Ты упускаешь главное, Молот, – заметила Тея.

– Ну, нужно высидеть немало лекций, чтобы узнать что-то действительно интересное, – признался Квентин.

Все рассмеялись, прекрасно осознавая, что смех лишь прикрывает то, что они сейчас услышали. Впрочем, каждый был готов поскорее забыть об этом.

– Это что-то наподобие «смотри внутрь, но не забывай и смотреть наружу»? – спросила у Квентина Тея, цитируя старую поговорку.

– Да, похоже... Вообще-то это цитата из Амброзиуса Абраксиса: «Прежде зри в глубь твоего естества, разыщи и узнай себя, как знает тебя Орхолам; лишь тогда возможешь обратить взгляд на деяния преследующих тебя». – Он пожал плечами. – Не все святые умели выражать свои мысли внятно.

Не отвечая на его улыбку, Перекрест сказал:

– Вот с чем мы боремся. Это ведь не один жрец, который угнетал людей, вселяя в них страх. Виновно было все сообщество; каждый был готов принимать участие в дурных деяниях, заведомо зная, что они дурны!

– Нет никаких свидетельств, что люди Цветного Владыки занимаются тем же самым, – неловко возразил Бен-хадад.

– Но они хотят, чтобы мы к этому вернулись!

– Вполне возможно, что они сами не в курсе, – предположил Бен-хадад. – Ведь эти записи здесь, в библиотеке. Как бы они смогли...

– Ты что, на их стороне? – вспыхнул Перекрест. – Ты много читал, так, может быть, скажешь – разве не из-за таких вот вещей Хромерия была вынуждена выпустить в мир своих люксоров?

За столом воцарилась тишина. Квентин выглядел хуже всех.

– Это была... темная страница в истории Магистериума. Мы стараемся даже не упоминать об этом.

Тея сказала:

– Я слышала, что даже кое-кто из верховных люксиатов уже поговаривает о том, что пора снова наделить Канцелярию Вероучения некоторыми из ее прежних полномочий.

Квентин покачал головой:

– Младшие люксиаты действительно так говорят, и это весьма неблагоразумно с их стороны, но не думаю, что это действительно дошло до верховных.

– Однако они не спешат опровергнуть эти слухи, – возразил Кип.

– Они напуганы, – сказал Квентин. – Но их благоразумие сильнее страха. Им можно доверять.

– Уверен, люди думали так же, когда должность люксоров была установлена впервые, – вставил Бен-хадад.

– Тем не менее Квентин прав, – сказала Тея. – Им есть чего бояться. Каждый раз, когда до нас доходят новости о войне, мы узнаем об очередном разгроме наподобие Руского Носа. Даже наши победы выглядят сомнительно. Например, возле Колодцев Ситары – а потом двумя неделями позже под Амиттоном. То есть нашим войскам пришлось полным ходом двигаться назад, чтобы прибыть к месту следующей «победы»? Я думаю, что на самом деле мы проигрываем эту войну, просто нам об этом не говорят.

– Ну и довольно о войне, – вмешался Перекрест. – Я считаю, что нам больше не следует читать эти книги. Их поместили в запретный отдел не без веской причины. Я полагаю, что такое знание заслуживает того, чтобы быть забытым.

– Надеюсь, ты это не всерьез? – спросил Бен-хадад.

– А ты подумай о том, что я сейчас прочел. Я не могу просто выбросить это из головы! И ведь это далеко не все; дальше там еще хуже. И это я еще не дочитал до конца! Что плохого в том, чтобы признать, что в некоторых случаях другим людям все же виднее?

– Я не склонен доверять никому, кто считает, что ему виднее, что лучше для меня, – сказал Бен-хадад.

– В таком случае тебе, возможно, не место в Черной гвардии! – отрезал Перекрест. – Потому что именно на это ты соглашаешься каждый раз, когда выполняешь приказ.

– Ну, хватит! – перебил Кип. – Перекрест, мне жаль, что тебе пришлось это прочесть. Если ты не хочешь читать дальше – не читай. Но мне это совершенно необходимо.

– Разве? Ты ведь даже не знаешь, что ты ищешь!

Он попал в больную точку. Они просмотрели невероятное количество генеалогий – Клитос Синий, как и большинство лордов, был связан фамильными узами почти со всеми знатными семействами, – но, хотя им удалось найти отголоски десятков скандальных историй, ни в одну из них Клитос не был вовлечен непосредственно. Кипу становилось все сложнее отмахнуться от мысли, что они зря теряют время.

– Если ты не в состоянии справиться с ужасом от того, что люди способны делать друг с другом, возможно, это тебе не место в Черной гвардии! – парировал Кип.

Ребята притихли. В глазах Перекреста, обычно теплых, появился холодок.

– Видишь ли, Молот, мы все будем участниками этой войны, хотим мы того или нет. Кое-кто из тех, кто сидит сейчас за этим столом, будет убит, оставшихся в живых война изменит до неузнаваемости. Но это не значит, что мы должны стремиться к таким переменам. Большая их часть – далеко не к лучшему.

– Эти книги могут вложить в наши руки оружие, необходимое для победы! – упорствовал Кип.

– Самое большое, что эти книги могут вложить нам в руки, – это умение использовать запретную магию.

– Только для защиты! – перебила Тея. – А иначе как мы будем защищаться от того, чего даже не знаем?

– Знание подобно мушкету: ты можешь использовать его только как дубинку – но захочешь ли? Когда твоя жизнь будет висеть на волоске? Для меня чудо уже то, что люксиатам вообще удалось скрыть это знание от людей... Знаешь, Молот, когда я держал на руках умирающую Люцию... В тот момент я был готов запятнать себя любой магией, быть проклятым навеки, лишь бы это позволило мне отомстить ее убийцам!

Лица вокруг стола посерьезнели. Молодой люксиат, казалось, вообще был готов лишиться чувств. «Похоже, его сильно расстраивают разговоры о вечном проклятии», – подумал Кип.

– Но речь идет об опасности не только для наших душ, – продолжал Перекрест. – Если мы станем это использовать... извлекатели Цветного Владыки тоже не заставят себя ждать.

– Если смогут понять, как это работает. У них-то нет наших книг, – возразила Тея.

– Наверняка у них есть свои, – заметил Бен-хадад.

– С другой стороны, а вдруг они научатся этому от нас, в бою? – размышлял Перекрест. – Они могут решить, что просто обязаны использовать эту магию, раз уж ее используем мы.

– Очень может быть, что они уже все это изучают, – сказал Лео-Большой. – Эта магия запретна для нас – но они ведь нас ненавидят и хотят уничтожить. Будем реалистами: наши верования, которых они не разделяют, не послужат для них препятствием.

– То есть речь о том, чтобы начать гонку вооружений, – сказал Перекрест.

– Вовсе нет, – возразила Тея. – Речь о том, чтобы начать двигаться прежде, чем они пересекут финишную черту.

– Единственный выход из гонки вооружений – это победа, – сказал Бен-хадад.

– От такой победы проигрывают все, – возразил Перекрест.

– Лучше расстаться с собственным идеализмом, чем с жизнью, – парировал Кип.

– И что? – спросил Перекрест, обводя взглядом остальных. – Все с этим согласны?

Никто не казался особенно обрадованным, но тем не менее все кивнули.

– Пожалуй, в этот раз нам лучше послушать Кипа, капитан, – сказал Феркуди. – В конце концов, он ведь Све... Ай! Тея, ты чего, совсем спятила?!

Он возмущенно потер свои ребра. Тея смерила его выразительным взглядом. Остальные сидели, с трудом скрывая усмешки.

– Ах да! Мы же договорились не упоминать Све... э-э... священные предметы, – неловко вывернулся Феркуди.

Вокруг стола послышались стоны, Лео-Большой прикрыл лицо ладонями.

– Опять эта чепуха? – воскликнул Кип. – Надеюсь, вы хотя бы не все так считаете?

Конечно, он понимал, что они не могли об этом не думать. Любому хочется жить в поворотный момент истории, верно? И если не хватает наглости считать Светоносцем самого себя, понятное дело, на втором месте стоит убеждение, что это кто-то, кого ты знаешь.

– Итак, – громко сказала Тея, переводя разговор. – Да, капитан, мы все согласны.

Перекрест длинно выдохнул и обвел их лица взглядом.

– Я не могу вести вас туда, куда вы не хотите идти, поэтому я с вами. Но хочу, чтобы вы все хорошенько запомнили: сегодня у нас был выбор.

* * *

Кипу хотелось продолжить разговор о Светоносце, убедить их, что это все сплошная глупость, но после зловещей серьезности заявления Перекреста это вышло бы слишком неловко. Они снова занялись каждый своим делом, понемногу возвращаясь к прежним сетованиям на архаическое письмо или на то, как много работы задают им магистры, или на тяжелые гвардейские тренировки – или, в случае Квентина, на то, что он никак не может понять принцип организации запретной библиотеки, где, очевидно, не использовалась ни одна из привычных схем.

Когда наконец все поднялись с мест, собираясь расходиться, Перекрест отвел Бен-хадада в сторону.

– Бен, на два слова.

Кип тоже задержался.

– Бен, наш отряд – как тело. У каждого из нас есть своя роль, но мы должны работать сообща. Мне необходимо знать...

– Это насчет того, что я сказал? Что я не доверяю никому, кто знает, что для меня лучше?

– Именно.

– Слушай, Крест, – сказал Бен-хадад. – Я не думаю, что ты можешь знать, что лучше для меня. Но я верю тебе, когда ты говоришь, что лучше для нашего отряда. Для Черной гвардии. А они значат больше, чем я. Именно поэтому я подчиняюсь твоим приказам. И буду подчиняться, до самой смерти!

Напряженное лицо Перекреста расслабилось, и он сразу же стал меньше похож на озабоченного командира и больше – на веселого парня, который рад, что его друг снова с ним.

– Кроме того, – добавил Бен-хадад, – у любого тела должна быть и задница.

Перекрест застонал.

– Все слышали? – провозгласил Кип. – Он признал, что согласен пропускать через себя все наше дерьмо!

– Эй, никто не говорил, что задницей должен быть именно я! – запротестовал Бен-хадад.

– Ну почему мы всегда заканчиваем шуточками про дерьмо? – пожаловался Перекрест.

– Кстати, на кораблях гальюн обычно располагается как раз... – начала Тея.

– Ну хватит!

– Да ладно, всего одна дерьмовая...

– Нет!!

Глава 41

Едва ли не каждый раз, когда Кип решал, что уже видел в Хромерии все, оказывалось, что Хромерия – это гораздо, гораздо больше. Вот, например, сегодня.

Каррис назначила ему встречу в мастерских под Синей башней, где располагались плавильни и стекольные цеха. Вдоль стен тянулись полки с инструментами, и по меньшей мере сотня мужчин и женщин, извлекателей и не-извлекателей, сновала взад и вперед, выполняя каждый свою задачу. Несмотря на ряд горнов, пылавших возле одной стены, здесь не было дымно, и температура была лишь немного выше обычной. Множество отверстий пропускало через себя не только воздух, но и свет. Линзы, такие прозрачные, каких Кип никогда не видел, направляли на столы лучи ярких, чистых цветов, предназначенных для извлечения. Именно здесь велась работа по преобразованию света и исследование практических применений люксина. Повсюду вокруг люди глядели в бумаги или таблички с вычислениями, сделанными в лабораториях наверху, сверяя их с тем, что они видели на практике.

Кип увидел свою наставницу: она стояла рядом с невыразительной белокожей женщиной со светлыми волосами, туго стянутыми на затылке. Рукава ее одежды были закатаны, открывая кожу в поблекших зеленых и желтых пятнах, хотя на вид ей было не больше тридцати лет. Похоже, она быстро прожигала свою жизнь. Каррис махнула ему рукой, и Кип подошел к ним.

С тех пор как Каррис начала обучать Кипа, она стала носить самые лучшие платья, сшитые по последней моде. Кип однажды спросил ее об этом, и Каррис ответила, что с ее невысоким ростом и худобой люди то и дело занижают ее возраст и подвергают сомнению ее действия, что в ее глазах было вызовом. Богатая одежда, приличествующая Гайлам, предупреждала возможные недоразумения. Кип знал, что она предпочла бы носить гвардейскую форму, но ее Каррис надевала, только когда они с Кипом тренировались – и даже тогда, хоть такая одежда и стоила дороже, ее форма была не черной, а красной или зеленой. «Эта часть моей жизни уже в прошлом», – сказала она, отводя взгляд, и Кип понял, насколько ее это печалит.

– Леди Феб Каллигенея, – представила Каррис свою спутницу.

Волосы Каррис в последнее время были каштановыми, с высветленными прядками; это выглядело модно и скучно. К тому же она отрастила их на бо́льшую длину, чем позволяла себе, пока служила в гвардии.

– Леди Феб контролирует желтый лучше всех известных суперхроматов. Включая Гэвина, – продолжала Каррис. – Леди Каллигенея, это сын моего мужа, Кип.

– Можешь называть меня просто госпожой Феб, – проговорила женщина. – Я мастер своего ремесла, а здесь, внизу, это значит больше, чем глупый титул, полученный благодаря серии случайных рождений.

– Разве желтый суперхроматизм не такая же случайность, полученная при рождении? – спросил Кип и тут же спохватился. «Опять я треплю языком!» Впрочем, на этот раз, вместо того чтобы смущенно отводить взгляд и краснеть, Кип решил понаблюдать за ее реакцией.

– Ха-ха! Может, ты и прав! Но я прикладываю много усилий, чтобы извлечь из этой случайности все, что только можно. А последствий той, другой случайности стараюсь избегать.

Госпожа Феб улыбнулась, обнаружив большую дыру в передних зубах.

– Так, значит, вы извлекаете лучше Призмы? – продолжал Кип.

Она поморщилась, словно откусила лимон.

– Только если речь идет о чем-то небольшом. Ничего подобного Стене Яркой Воды я в жизни не смогла бы сделать, это точно.

– Что вам удается лучше всего?

Госпожа Феб бросила взгляд на Каррис.

– А парень, я смотрю, не любит ходить вокруг да около.

– Да. Это вносит приятное разнообразие. – Каррис бросила на Кипа выразительный взгляд. – Иногда.

Кип понял и заткнулся.

– Я работала вместе с Призмой, обучала его, – сказала госпожа Каллигенея. – Он действительно понимает люксин. Каррис говорит, что ты обладаешь тем же талантом. Его фирменный стиль в магии – красота и ошеломительная дерзость. Целая стена из желтого люксина! Кто еще замахнулся бы на подобное? Тем более когда к городу подступает неприятельская армия? Однако... ему не хватает определенного изящества. Из желтого можно было бы сделать стену с теми же параметрами прочности – то есть способную выдержать длительную канонаду, – но, может быть, раза в три тоньше, чем у Гэвина. Видишь ли, когда он не уверен в себе, он всегда выбирает количество – больше, больше! – вместо того чтобы посидеть с листком бумаги и счетной доской. Пойми меня правильно, я не критикую его. Когда у тебя неограниченный извлекательский потенциал, только логично использовать больше люксина, потому что так быстрее. Но любой, кто попробовал бы это повторить, сгорел бы за считаные дни. Мы вынуждены выбирать точность и изящество взамен силы.

Еще одна сильная сторона Гэвина в том, что он все помнит. Честно говоря, от этого порой даже не по себе. Скажем, придумал он какое-то устройство. Вот он смотрит на него, вертит в руках, а потом хоп! – и оно у него в голове. Проходит десять лет, ты просишь его снова сделать такой же охлаждающий шкаф для хлеба, и он воспроизводит его с точностью до мелочей! Удивительная способность... Однако мы пришли сюда не затем, чтобы говорить о Гэвине Гайле. Наша задача – обучить тебя. Мне сказали, что ты суперхромат?

У него в ушах зазвучали голоса всех, кто его испытывал: «Это ненормально! Извращение!»

– Есть мнение, что мальчик-суперхромат – все равно что собака, способная пролаять признание в любви, – сказал Кип.

– «Хорошо для новостей, но не для реальной жизни»? – Леди Феб наморщила нос. – Тавенца Златоглаз прекрасный преподаватель, более одаренный, чем я, но у нее ужасный характер. Каррис рассказала мне, что она отказалась тебя обучать даже после того, как Каррис на нее надавила. Отказалась наотрез!

– Назвала меня потаскушкой, – добавила Каррис. Кажется, это вовсе не казалось ей забавным.

– Что-о? – вскричал Кип.

– Неважно. Если бы она этого не сделала, ты бы не оказался в руках леди... то есть госпожи Феб.

– Но ты должен уяснить: если я тебя беру, это значит, что ты не должен упускать ни малейшей возможности надрать зад дисципулам мадам Златоглаз. А для этого ты должен извлекать лучше их.

– С удовольствием! – ухмыльнулся Кип. – Хотя бы в этом я действительно похож на своего отца.

– Ты можешь извлекать твердый желтый?

– Как когда, – откликнулся Кип.

– К тому времени как мы с тобой закончим, тебе будет необходимо по памяти извлекать желтый меч... ну, секунд за восемь.

– За три, – вставила Каррис. – Самое большее. И это нужно уже к Солнцедню.

Кипу вспомнилось, как он бродил по полю давней битвы возле Расколотой Скалы, выискивая в свете утреннего солнца заветный отблеск: за твердый желтый люксин давали больше, чем за что-либо другое. Как ковырялся в грязи, плевал на камни и вытирал их не менее грязным рукавом, надеясь вопреки всему, что хотя бы сегодня сможет заплатить за обед, вместо того чтобы снова полагаться на доброе сердце трактирщика, ненавидя себя, ненавидя свою мать и чувствуя себя виноватым за это.

Теперь все было по-другому... Он сам не знал почему, но среди всех радикальных перемен, которые с ним произошли, именно эта небольшая перемена поражала его больше всего.

«Даже если я потеряю все, то все равно смогу жить лучше, чем даже мог бы себе вообразить тогда, в Ректоне, просто извлекая на продажу кусочки желтого люксина». Все доставшееся ему в наследство богатство и положение в обществе были в какой-то мере внешними. Но эта крошечная способность принадлежала ему одному. Он никогда не вернется к тому себе, каким был прежде. Это попросту невозможно.

– Четыре месяца? – говорила меж тем госпожа Феб. – Хм-м... У тебя такая же цепкая память, как у твоего отца? Ты настолько же быстро соображаешь?

– Нельзя даже сравнивать, – отозвался Кип, возвращаясь к настоящему моменту и отталкивая от себя всю эту сентиментальную чепуху.

– По крайней мере, скромности у тебя больше, – заметила госпожа Феб. – Не то чтобы это было такое уж достижение... Хорошо. Я заставлю тебя работать так, как он никогда не заставлял. Мы, простые смертные, должны зарабатывать свой хлеб и кров. По часу в день, маленький лорд Гайл!

– Через день, – поправила Каррис. – Ему нужно практиковать еще и остальные шесть цветов плюс гвардейские тренировки.

Кип застонал – вполголоса, чтобы не услышала Каррис.

– Жаль, – сказала госпожа Феб. – А я уже было собралась загрузить его черной работой! Но, похоже, придется ограничиться одними уроками.

* * *

Так же вышло и со всеми остальными цветами. Кип не знал, как Каррис это удалось – запугиванием, шантажом, мольбами, – но она нашла ему преподавателей по каждому. Она оставила в его расписании некоторые из лекций, например инженерное дело и основы истории. От других было решено отказаться. Так, она сказала, что с житиями святых Кип вполне сможет ознакомиться потом – если выживет. Все его преподаватели без исключения были превосходными наставниками: некоторые, как госпожа Феб, были лучшими в своем предмете, остальные – просто отличными.

Боевому искусству Каррис его обучала сама, сочетая цветоизвлечение с самыми обычными физическими приемами, которым в Черной гвардии обучали всех новобранцев. Она сказала, что после того, как остальных «нулей» начнут учить боевой магии, Кип окажется либо в числе лучших, либо среди самых худших – ведь остальным придется учиться применять в схватке только один-два типа люксина, в то время как у Кипа их семь. Вообще, она сказала, что человеческой жизни не хватит, чтобы выучить все, что только можно, да и тело к этому времени окончательно ослабнет; но она была готова обучить его всему, чему сможет.

И она оказалась хорошей учительницей, несмотря на то что ей самой было запрещено извлекать. У нее имелась необъяснимая способность инстинктивно чувствовать, когда он пытался облегчить себе задачу. Тем не менее она не была с ним жестока.

Кип видел, что она и сама тоже примеряет на себя новые роли. Когда они вместе вышли из мастерских под Синей башней на большое тренировочное поле, где обычно встречались гвардейцы, в ее глазах промелькнула грусть. Инструктор Фиск приветствовал ее обычным жестом, приложив руку к сердцу. Каррис собралась было ответить тем же, но остановила себя и вместо этого просто кивнула ему – как благородная леди, не гвардейка.

Прежде чем Кип успел подбежать к курсантам и встать в строй, к нему пришла мысль, и он, разумеется, не смог удержать ее при себе:

– Он обязательно вернется! Я обещаю!

– Мир не всегда бывает так снисходителен, Кип, – отозвалась Каррис, впрочем, не отрицая, что тоже думала об этом.

Она резко повернулась и пошла прочь, высоко подняв голову. По напряженности ее позы Кип понял, что она на грани того, чтобы разрыдаться.

Как это не похоже на его мать, для которой любое резкое слово было всего лишь поводом заново утопить себя в бутылке! Как бы ему хотелось, чтобы его мать была хоть немного похожа на Каррис!

И, конечно же, эти мысли привели его к Зимуну. Орхоламово дерьмо! Цена клятвы, которую Кип поспешил дать с такой готовностью, расплачиваясь за то, что было ему необходимо, тем, что он счел мелкой монетой, росла день ото дня.

От Андросса, с которым они по-прежнему регулярно играли, Кип узнал, что после войны Каррис куда-то пропала и вернулась в Хромерию лишь через год с лишним. Вообще-то, в этом не было ничего необычного – война привела к разрушению десятков семейств, и многие из старой гвардии после Расколотой Скалы вообще не вернулись домой. Другие надолго пропали просто потому, что пытались возместить ущерб, нанесенный их владениям: было необходимо нанять и обучить новых работников взамен убитых или бежавших от войны. Счастливая праздность, которую многие семьи могли себе позволить прежде, теперь оказалась попросту невозможна. Так что годичное отсутствие наследницы некогда знаменитой фамилии прошло незамеченным.

По словам Андросса, у него ушло много времени, чтобы выяснить, что тогда произошло. Оказалось, что все это время Каррис жила у дальних родственников в Кровавом Лесу, а после оставила у них своего ребенка. Она до сих пор считала, что сумела сохранить все в тайне.

Но даже если бы Кип был согласен рискнуть навлечь на себя гнев Андросса, нарушив данное ему слово... Разве мог он вытащить на свет тайну, которой человек стыдится, да потом еще и усугубить? «Знаете, насчет этого вашего сына, которого вы держали в секрете – Андросс про него знает и собирается вызвать его сюда. Вообще, этот парень предан Андроссу больше, чем кому-либо другому. Да, и кстати, он полностью лишен чувства приличия и вообще любых человеческих чувств, помимо амбиций».

Как бы Кип ни проигрывал в своей голове эту беседу, она моментально скатывалась к катастрофе. И это не учитывая неизбежную месть Андросса... Хоть он и был пустомелей, на этот раз Кип был просто не способен взять и выложить всю правду.

Как-то, во время одной из их игр, Андросс поднял голову и посмотрел на него. Кип пытался вытянуть из него хоть какие-нибудь новости касательно войны. Согласно последним сведениям, после поражения у Руского Носа Хромерия все же смогла победить возле Колодцев Ситары и под небольшим городком под названием Амиттон – хоть Тея и отзывалась об этом с насмешкой. Но Андроссу, естественно, поставляли самую точную и проверенную информацию.

– Ты понимаешь, я говорю это тебе не для передачи другим, – сказал Андросс.

– Конечно!

– Мы проигрываем. Проигрываем уже много месяцев. Зимние шторма могут потопить посланные нами корабли с пополнениями и припасами. Мы собираем все, что можем, ведем бои на сдерживание, чтобы замедлить их продвижение. В полную силу мы сможем начать действовать только после Солнцедня. Видимо, нам предстоит потерять весь Аташ, а возможно, и около трети Кровавого Леса, смотря как будут разворачиваться события.

– Все так плохо?

Вообще-то, были люди, которые до сих пор говорили так, словно ожидали скорой победы, теперь, после того как сатрапии объединились против общей угрозы.

– Хуже, чем ты думаешь.

Андросс замолчал и долго ничего не говорил.

– Кип, ты знаешь, что такое клятва? – наконец спросил он. Вопрос явно не требовал ответа. – Что такое клятва, как не воля человека, воплощенная в слова? Если слова человека фальшивы, если он противопоставляет им свою волю, разве это не ослабляет и то и другое?

Скептицизм Кипа – касательно не самой идеи, но того, кто ее высказывал, – должно быть, проявился на его лице, потому что Андросс тут же оговорился:

– Ты можешь заметить, внук, что, хотя я порой говорю уклончиво, манипулирую...

– Лжете, – не сдержался Кип.

– Да, лгу, – подтвердил Андросс так, словно не видел большой разницы. – Но я почти никогда не даю клятв. А когда даю, то всегда держу слово. Без исключений. В любом сообществе, с того момента, когда Орхолам даровал человеку свет разума, был известен и позволителен мелкий обман, естественный как дыхание – слова, никак не подкрепленные волей. И в любом сообществе его умели отличать от клятв. Обетов. Сам акт творения являл собой совершенное слово, идеально связанное с безупречной волей.

– И вы в это верите? Я думал, вы атеист.

Многоцветные глаза Андросса на мгновение вновь стали пронзительными.

– Я бы хотел, чтобы по отношению ко мне ты не употреблял это слово на публике, в шутку или всерьез.

– Ни в коем случае! – заверил Кип.

Кажется, это удовлетворило Андросса.

– Моя вера... скажем так, не столь примитивна, как у большинства людей. Орхолам – законодатель, находящийся далеко от нас. Он повелевает тысячью миров. Для Его величия этого достаточно, и действия людей по большей части, если не полностью, проходят для Него незамеченными – их любовь и ненависть, их триумфы и трагедии...

– Но не их ложь? – спросил Кип, осмелившись снова его перебить.

– Разве тебя интересует камень после того, как ты выпустил его из руки и он упал на землю? Орхолам дал нам законы. Когда молодые любовники прелюбодействуют и порождают бастарда, их ведь никто за это не наказывает. Это естественное следствие законов, управляющих всей системой. Или ты настолько же туп, как люксиаты, не видящие разницы между такими воззрениями и атеизмом?

– Орхолам заботится о Своих подданных, – возразил Кип, не столько потому, что в это верил, сколько желая посмотреть, что ответит Андросс.

– Заботится в достаточной мере, чтобы дать нам разумные и последовательные законы. И это, несомненно, великая забота! Законы, которые применимы и к верным, и к отступникам, и к язычникам, и к тем народам, что проживают где-то там, вдалеке, за неведомыми океанами, и никогда даже не слышали имени «Орхолам»... Да, я нахожу Его бесконечно более заботливым, чем какого-то бородатого гиганта, который принимает одних и уничтожает других без видимой причины.

До Кипа вдруг дошло. Что нужно делать, если ты оказался в тумане уверток и манипуляций? Правильно, вытащить этого сукина сына на свет!

– Мне очень понравилось тренироваться вместе с Каррис, – небрежно заметил он.

Казалось бы, это не имело отношения к разговору – если только его дед не гнул в ту сторону, куда думал Кип. И действительно, Андросс Гайл с неподдельным восторгом хлопнул в ладоши:

– Отлично сыграно, мальчик!

– Весь этот разговор об Орхоламе и Его законах – все это было, просто чтобы напомнить мне о моей клятве не говорить ей про Зимуна?

– Клинки от постоянного употребления тупятся, мозги же становятся только острее.

Впрочем, он просто тянул время. Кип сыграл уже достаточно игр, чтобы после того, как Андросс выложил очередную карту, понять, что через несколько ходов тот, без сомнений, выиграет.

Ему был необходим «День Затмения». Кип вытащил карту – нет, не она.

Андросс тем временем решил развить свою мысль:

– Ты хочешь нарушить свою клятву и ищешь оправданий для этого. Но нет, не выйдет. И это еще не все, что я делаю. Я учу тебя быть мужчиной, Кип. Мужчиной, у которого есть обязанности по отношению к своей семье. Это – тоже закон. Твоя мать не смогла справиться с этой задачей, а теперь, после того как ты остался сиротой, этого никто не сделает, кроме меня.

Холодная ярость накрыла Кипа, как ледяной покров, застилающий вершины Карсосских гор – лед, который не таял в самое жаркое лето, застывшая чистота в каменной оправе. Тупая неотвратимость неоспоримого факта сокрушала его веру, как железный молот крушит кусок льда, разбивая его вдребезги. Кип был обязан верить, что Гэвин жив, поскольку без защиты отца, без уверенности в том, что тот поквитается с любым, кто причинит ему вред, Кип был гол и уязвим, и вокруг не было никого, кроме врагов. Он верил потому, что хотел верить.

«А что делать, если ты оказался в тумане самообмана?»

Хотя игра еще не была закончена, Кип молча собрал свои карты и вышел, ни разу не взглянув деду в глаза. Андросс молчал до тех пор, пока Кип не оказался у двери:

– Мне следовало знать, что ты еще не готов. Я неверно оценил тебя. Ты пока еще по-прежнему мальчишка.

Тем не менее Кип сдержал свою клятву – а значит, вероятно, Андросс получил в точности то, чего добивался.

* * *

Случившегося было достаточно, чтобы не дать ему заснуть. Он лежал и ворочался, раздумывая над тем, что можно было сказать или сделать по-другому.

Утренняя тренировка принесла желанное облегчение: его ждало несколько часов полного погружения в действие. Язык рукопашной схватки был прямым и простым, любой обман раскрывался через несколько секунд, а словарь, по крайней мере в случае Кипа, был весьма ограничен.

– Стройся! – рявкнул инструктор Фиск. – Сегодня работаем отрядами. Выполняем особые задания.

Курсанты одобрительно зашумели. Особыми заданиями назывались нестандартные и небезопасные упражнения, которые инструктор Фиск и Железный Кулак ввели, чтобы стимулировать у учащихся творческое мышление. Ничего подобного не практиковалось прежде, но командующий не боялся нововведений. Люди были нужны ему немедленно, а значит, старая система приема в гвардию когортами также требовала пересмотра.

Теперь, сообщил он, курсанты могли получить повышение сразу же после того, как обучатся всем необходимым умениям и докажут, что обладают требуемыми личностными характеристиками. По его словам, для некоторых из них повышение не заставит себя долго ждать. Все понимали, что имеется в виду прежде всего Перекрест и другие выдающиеся ученики, но каждый надеялся, что это может относиться и к нему тоже.

Старшие когорты, разумеется, пытались ворчать, однако их недовольство утихло, когда Железный Кулак непосредственно после этого призвал половину из них к присяге. Появились также и новые стажеры – молодые парни и девушки, смотревшие с благоговением даже на курсантов. Это было очень странно.

К празднику Долгой Ночи они уже успели дюжину раз позаниматься особыми заданиями, и двадцать курсантов принесли присягу, став полноправными членами Черной гвардии.

Впрочем, не все перемены в их жизни происходили по решению командующего Железного Кулака. Андросс Гайл, пользуясь своим положением промахоса, незамедлительно отрядил едва ли не всех действительных гвардейцев обучать небольшое армейское подразделение, остававшееся в Хромерии. Кроме того, все извлекатели на Яшмах – были ли они задействованы в классах или просто занимались исследованиями, и даже гражданские, уже давно закончившие обучение, – должны были теперь посещать курсы боевой подготовки, которые вели Черные гвардейцы.

Все это полностью соответствовало предложениям, которые Кип сделал Андроссу; но уж это-то он держал в полнейшем секрете. Гвардейцы растерзали бы его, если бы узнали, что это его идея, – хотя Кип по-прежнему не сомневался в необходимости таких преобразований.

Хотя состав других отрядов часто менялся, отряд Кипа оставался прежним: Перекрест, Тея, Лео-Большой, недотепа Феркуди, Бен-хадад с его механическими очками, малыш Дейлос и Госс, все столь же неопрятный. В данный момент он ковырял засохшую ссадину.

– Если ты положишь это в рот, я за себя не отвечаю, – предупредил Дейлос.

– Я и не собирался! – запротестовал Госс.

– Ну конечно.

– Вообще, что в этом такого ужасного?

– Нули, стройся! – скомандовал Перекрест.

Он был неоспоримым лидером отряда, хотя любой мог раз в неделю бросить ему вызов. Перекрест был самым сильным и решительным среди них. Остальных это вполне устраивало.

– Отряд Алеф! – гаркнул инструктор Фиск. – Клянусь Орхоламом, если вы будете копаться, на следующей неделе вы станете отрядом Йот! Задницы в строй, живо!

Несмотря на придирки инструктора, отряд Кипа был лучшим: «алефом» называлась первая буква древнепарийского алфавита, Кип специально спрашивал. Разумеется, в лучших отрядах учащихся часто повышали до полноправных гвардейцев, что порождало хаос, ослаблявший их командный дух. Перекресту тоже предлагали повышение – что сделало бы его одним из самых молодых действительных Черных гвардейцев в истории, – но он отказался.

Десять отрядов по шесть, семь и восемь человек выстроились в шеренги. Особые задания каждый раз оказывались разными, но всегда были призваны подчеркнуть какой-то важный урок касательно гвардейской жизни. Иногда курсантам поручалось просто наблюдать за уличным перекрестком, на котором ровным счетом ничего не происходило. Подобные задания, конечно же, всегда вызывали недовольство отряда, поскольку соседние отряды, как правило, развлекались гораздо больше.

– Отряд Йот! Рядом с посольским кварталом есть ювелирная лавка некоего мастера Атаноссоса. Недавно он получил рубин ценой в двадцать тысяч данаров. Принесите его сюда. Бего-ом... марш!

Дождавшись, пока курсанты окажутся вне зоны слышимости, инструктор продолжил:

– Отряд Теф! Украдите этот рубин у отряда Йот прежде, чем они вернутся. Если им вообще не удастся его заполучить, сделайте это сами. Без членовредительства! Действуйте мозгами. Пошел!

Остальные задания были в том же духе. Отряду Хеф было поручено незаметно сопровождать дипломата на пути к его любовнице, жившей в другом конце города. Им следовало действовать поочередно, чтобы их не заметили, и остерегаться телохранителей своей жертвы – наемников из отряда «Разбитые щиты». Отряд Зайин должен был наблюдать за одним переулком в трущобах и проявить себя, только если в переулке покажется бегущий курсант Черной гвардии – в этом случае им следовало взять у него то, что у него будет при себе, и отнести в определенный дом, тут же в трущобах. Им не полагалось знать, что это за предмет. Задание отряда Вав состояло в том, чтобы выбрать одного из купцов на одном из крупных городских рынков, после чего каждый член отряда должен был украсть что-нибудь с его прилавка или из его магазина. Если их заметят – даже не поймают за руку, а просто заметят, – им полагалось выплатить купцу ущерб в двойном размере из собственного жалованья. В случае если все пройдет благополучно, они должны были отдать свою добычу одному из старших гвардейцев, который будет караулить на рынке, после чего отряд Хи вернет украденное обратно – также незаметно для торговца.

Отряд Далеф должен был отыскать главаря одной из банд, набиравших силу среди беженцев, избить его и двоих его главных подручных, а затем убраться оттуда так, чтобы все члены отряда остались невредимыми. После того как они отправились на задание, отряду Гимель было поручено занять позицию, откуда они смогут наблюдать за происходящим. Им следовало прийти на помощь, если они увидят, что отряду Далеф угрожают серьезные неприятности. Убивать не разрешалось, но любые другие средства оставлялись на их усмотрение. Впрочем, если все члены отряда Далеф затем поклянутся, что помощь им была не нужна, отрядам предстояло поменяться местами.

Отряд Беф отправили на пробег с доставкой ценного предмета. Это задание было хуже всего: иногда удавалось пройти беспрепятственно, а в другие разы отряд подвергался нападению едва ли не со всех сторон. Конечно же, это было хорошей проверкой для молодых гвардейцев, которым предстояло впоследствии исполнять роль телохранителей. Ведь никогда не знаешь, когда будет предпринято покушение; а следовательно, они должны были научиться справляться со скукой, не теряя остроты наблюдения.

И вот остался только отряд Кипа. Ребята подобрались, ожидая самого трудного задания – ведь они были лучшими! Инструктор Фиск окинул их кислым взглядом.

– У вас пополнение. Эй, парень, давай в строй!

Члены отряда переглянулись. К ним подошел молодой парийский горец, невысокий и все еще сохранивший детскую округлость, хотя его соплеменники славились своим ростом и худощавостью.

Все узнали его: это был Винсен, который учился вместе с ними, пока не вылетел с финальных соревнований, проиграв Кипу. Один лишь Кип знал, что Винсен уступил ему намеренно, чтобы насолить своему хозяину.

– Что, нас теперь укомплектовывают выбывшими? – поинтересовался Лео-Большой.

– Как он вообще сюда попал? – поддакнул Феркуди. – Он же был на двадцатом месте! Почему тогда сперва не принять тех, кто занимал с пятнадцатого по девятнадцатое? Даже от этих неудачников будет больше пользы, чем от него, верно?

Кип решил не упоминать о том, что сам он был на пятнадцатом месте.

– Молот был пятнадцатым, – заметил Дейлос.

«Вот спасибо!»

– Может быть, других уже разобрали? Назначили в другие отряды или отправили по домам? – предположил Лео-Большой.

– Или завербовали в Светлую гвардию, – вставил Феркуди.

– Светлая гвардия, – фыркнул Лео-Большой. – Это просто слухи!

Перекрест шагнул вперед:

– Что скажешь, Винсен?

Тот бросил взгляд на Кипа.

– Просто повезло... наверно.

– Так, девочки, вы там закончили со своим коппи и светской болтовней? – вмешался инструктор Фиск.

– Девочки? – возмутилась Тея. – Я единственная не произнесла ни одного...

– С каких пор нули позволяют себе возражать инструктору?!

Он встал перед ней, сверля ее мрачным взглядом. Тея сглотнула и отвела глаза.

– Так-то лучше! В городе появился человек, изрыгающий ересь. Он называет себя «лорд Ариас», хотя я никогда не слышал о лорде с таким именем. Он проповедует на перекрестке, в квартале к югу от улицы Веррош. Найдите его и отделайте как следует. Только не в гвардейской одежде! Наденьте что-нибудь городское.

Избить вожаков бандитской шайки, терроризирующей бедных и беспомощных, – это одно дело, но какого-то сумасшедшего проповедника? Тут что-то не так...

– Сколько у него охранников? – уточнил Перекрест.

– Насколько нам известно, ни одного.

– Но с какой стати... то есть зачем нам идти туда всем? – спросила Тея.

Кип понял, что в действительности она хотела спросить совсем другое: с какой стати нам избивать человека только за то, что он говорит?

– Это приказ, – отозвался инструктор Фиск. – У тебя какие-то проблемы с тем, чтобы подчиняться приказам?

Глава 42

– Яд души, – сказал Орхолам. – Ты не говорил мне про яд души! Почему ты не сказал мне про яд души?

– Прекрати, – устало отозвался Гэвин. – Ты повторяешь одно и то же.

– Разве тебе не говорили, что это смерть, что это зло, что это убийство! Он пожирает тебя, разрушает изнутри! – с жаром воскликнул Орхолам, сверкая глазами.

Прошлым вечером «Шальная кляча» добралась до входа в Ратскую гавань, где встала на якорь. После восхода солнца на борт должен был подняться начальник порта, чтобы определить размер пошлины и указать им причал для стоянки. Шансы Гэвина незаметно ускользнуть стремительно уменьшались.

Нет, не так: шансов почти не было с самого начала. После появления начальника порта Гэвину придется пойти с ним – либо сдаться на милость семейства Маларгосов, которые, без сомнения, будут рады принять его как «гостя». Лишенный способности извлекать, он будет беспомощен.

«Нагнать страху на какого-то начальника порта – что тут может быть сложного?»

Отойдя от Орхолама, Гэвин вспрыгнул на планширь. Нет, конечно, плавать он умел... Но в воде кишели акулы и крокодилы, привлекаемые падалью, неизбежной в прибрежных водах большого города. Немалую долю этих плавучих останков составляли трупы, от которых избавлялись старым излюбленным способом: выбрасывая их в реку. На акул и крокодилов, в свою очередь, охотились вооруженные гарпунами рыбаки, собирая урожай плавников, шкур и зубов. Естественный круговорот был здесь гораздо теснее, чем было по вкусу Гэвину. В условиях этой нескончаемой битвы между природой и человеком пытаться переплыть гавань значило бы делать слишком большую ставку на человеческие способности.

Кроме того, даже если бы он доплыл до берега – промокший до костей, грязный, перемазанный прибрежным илом, – ему еще нужно было куда-то скрыться. Без денег, без друзей, без способности извлекать... Гэвину случалось оказываться голым, но никогда он не чувствовал себя настолько голым, как сейчас.

Он поглядел на безмятежную грязную воду под своими ногами и впервые осознал, что может в ней утонуть. Уязвимость идет рука об руку со смертностью, и обе манили Гэвина к себе.

– Расскажи мне о черном люксине, – потребовал Орхолам вполголоса, напряженным тоном. Гэвин даже не заметил, как он подошел.

«Эка я вздрогнул! Теряю квалификацию».

– Это миф, которым пугают молодых извлекателей.

– Ты желаешь быть непоколебимо честным с самим собой. В отношении черного люксина, однако, ты не преуспел. Я думаю, он тебя ужасно напугал. До потери соображения. До мокрых штанов. Тебе хотелось бежать – но бежать было некуда, так ведь? Мир внезапно оказался не таким, как тебе представлялось. Ты ведь их видел?

– Кого? Я понятия не имею, о чем...

– Когда Пушкарь выудил тебя из воды, ты лгал убедительнее. Или я такой человек, которому лгать особенно трудно?

– Надо думать, что лгать Орхоламу должно быть труднее, чем кому-либо другому, ты так не считаешь? – заметил Гэвин с улыбкой.

– Согласно писаниям, первые слова человека, обращенные к Орхоламу, были ложью, так что нет, не считаю. Люди лгут Орхоламу с такой же готовностью, с какой лгут своим женам. Покажи мне свои руки.

Гэвин слез с планширя. Небо уже светлело, но большинство матросов еще спали. Они со стариком были наедине – не то чтобы Гэвину этого так уж хотелось. Он протянул к Орхоламу ладони.

– Поразительно, – проговорил тот. – Как наши рты способны произносить и благословения, и проклятия – чистая и грязная вода в одном источнике, – так же и твои руки. Ты извлекал и белый люксин тоже!

– Кровь и ад, о чем ты болтаешь? – раздраженно спросил Гэвин.

– Ого! Да ты воистину загадка! Ты помнишь, как извлекал черный, но не помнишь белого?

– Тише, черт подери!

Старик рухнул как подрубленный. Гэвину приходилось видеть, как людям перерезали поджилки на ногах, но и они не падали так стремительно.

Гэвин наклонился над ним. Старик смотрел на него снизу и моргал. Потом встал. Встряхнул головой. Его взгляд не отрывался от Гэвина. Стоя словно в остолбенении, он сглотнул, потом заговорил сдавленным голосом:

– Ты встретился лицом к лицу с истиной – и отказался ее увидеть. Ты избрал трусость, когда у тебя была возможность выбрать отвагу. Ты выбрал черное вместо белого. Ты потерпел поражение, Гайл!

– Я потерпел поражение?! Это ведь ты посылал мне сны, не так ли? С помощью какой-то неизвестной мне магии, каким-нибудь наложением воли – это сделал со мной ты! Вы с ним, вместе!

– Говори осторожнее, о сын Ама.

– Я буду говорить как пожелаю! Это не я – это бог потерпел поражение!

– Слова «бог» и «поражение» не могут стоять рядом ни в одном из возможных смыслов.

– Во всяком случае, он потерпел поражение во мне!

– Потому что на искреннюю молитву не может быть дан отрицательный ответ?

– Ложь! – прошипел Гэвин.

– В таком случае Орхолам выскажется более ясно: если ты и дальше продолжишь лгать, тебя поразит слепота.

Угроза была такой нелепой, что Гэвин даже растерялся.

– Я уже слеп!

– Возможно, – согласился Орхолам. – Тот, кто по собственной воле отказывается видеть, ничем не лучше слепого.

И он двинулся прочь, хромая и старательно обходя спящих на палубе матросов. «Должно быть, ударился ногой, когда падал... Скажи спасибо, что я не врезал тебе сам!»

* * *

В любой момент на палубе должен был появиться Антониус. После этого он примется всюду ходить за Гэвином, словно щенок. Хотя парень не был глуп – он доказал это, когда сумел убедить матросов плыть к Рату, – он знал слишком мало. Он понятия не имел, что его семейство ненавидит Гэвина. Не знал, что его дядя стал богом и что Гэвин его убил. Не знал, что Гэвин преградил его сестре Тизис путь в состав Спектра. Обо всем этом он либо не имел представления, либо его это просто не заботило.

«Однако глупо надеяться на то, что Айрин Маларгос разделит незаинтересованность своего племянника».

Можно ли как-то превратить Айрин в союзницу? Все знали, что она яростно отстаивает интересы своей семьи, легко поддается гневу и ревности, но скрупулезно честна в деловых отношениях. Ни разу она не нарушила данного ею слова – однако была готова на все, чтобы сокрушить тех, кто нарушил слово, данное ей, будь то в торговле или в постели. Она поддерживала свою семью в неудачных сделках, заключенных с другими, даже когда могла использовать свою растущую власть, чтобы их расторгнуть. Коротко говоря, эту женщину следовало бояться и восхищаться ею. Она была именно тем человеком, который мог напомнить Гэвину, что не всякая власть держится на магии. Если Гэвин переживет ее гнев...

«Нет. Я причинил слишком много вреда ее семейству. Если бы я по-прежнему был Призмой, тогда другое дело, но сейчас? Что я могу ей предложить со своей стороны?»

– Эй! – негромко окликнул его чей-то голос. – О чем вы там балабонили с этим богопродавцем?

Это был Пушкарь. Матросы отыскали в трюме клетку, которую когда-то использовали для перевозки гепарда с окраины Зеленых Равнин, привязали ее на палубе и запихнули в нее бывшего капитана, предварительно хорошенько отдубасив. Гэвин остановил их, боясь, что они могут его убить.

Заплывшие глаза пирата превратились в щелки.

– Не говори со мной, – взмолился Гэвин. – С меня на сегодня достаточно безумцев. А ведь солнце едва взошло!

– Пушкарь не безумен, – возразил тот. – Пушкарь спятил! Совсем другое дело.

Он тихонько захихикал, но было видно, что ему все еще больно.

Гэвин поглядел в сторону города, разгоравшегося в первых лучах восходящего солнца. Рат вырос вокруг массивной крепости на холме, возвышавшемся над дельтой реки Великой. Давным-давно крепость Дубовых Щитов на целое поколение стала замком Гайл, после чего, когда фамильное состояние иссякло, превратилась в замок Коринф, а затем в Ратскульд. Теперь ее называли просто Замок. Во времена Тайи Дубовый Щит от нее, словно две ноги, протянулись две высокие стены, подходившие с обеих сторон к гавани, чтобы крепость нельзя было отрезать от обеспечения припасами. Позднее, на протяжении многочисленных войн и затиший между войнами, были достроены новые стены, огораживавшие еще больше пространства; затем изначальные стены разобрали на строительный материал; потом внешние стены были разрушены кроволесской армией, а первоначальные восстановлены.

После того как Кровная война закончилась, городские власти принялись осаждать Спектр прошениями о восстановлении внешних стен, но их раз за разом отклоняли. Инициатором этих отказов был Андросс Гайл, в то время проповедовавший взаимную открытость как залог мира – как всегда, лишь в отношении других. Разумеется, с тех пор прошли годы, и теперь городу следовало беспокоиться не об армии кроволесцев, а о «кровавых плащах». Вынужденная уязвимость города была еще одной причиной, по которой любой представитель семейства Гайлов едва ли нашел бы теплый прием у Айрин Маларгос.

Еще больше Гэвина беспокоило отношение местных властей к тому, как он закончил Кровную войну: решительно, кроваво и эффективно. Для прежнего, молодого, Гэвина имело значение лишь то, что его метод сработал.

Нет, едва ли он найдет здесь союзников... Гэвин поглядел на корабль. «Шальная кляча», вот уж воистину.

– Дай мне мою винтовку, и я продырявлю для тебя этого начальника порта, – сказал Пушкарь. – Один выстрел, никаких фокусов. На таком расстоянии они даже не подумают на нас. Они решат, что стреляли с того корабля, с более удобной дистинкции.

– Дистанции, – поправил Гэвин. – И вообще, что значит «Винтовка»? Это прозвище? – Давать имена оружию было достаточно распространенной практикой, но Гэвин не был с ней близко знаком.

– «Винтовка» – не прозвище. Это от винтовой нарезки внутри ствола. Я знал одного кузнеца, который работал над этой контрапцией. Он был по-настоящему хороший мастер, но дело в том, что пули нужно делать идеально круглой формы, спиливать любые неровности, чтобы получился идеальный шарик... Правда, эта красавица не стреляет шариками. Тот кузнец отдал бы свою рабочую руку, чтобы на нее взглянуть.

Гэвин его не слушал – он смотрел вдаль. Начальник порта взошел на борт другой галеры, стоявшей на якоре в полулиге к западу от них. Берег был в полулиге к северу – плыть неблизко, да к тому же на последних сотнях шагов в воде плавала какая-то дрянь, скорее всего, из сточной канализации. Дело было не только в отвращении. Во время войны Гэвин знавал хороших пловцов, которым пришлось преодолеть подобную мерзость, возвращаясь из разведки. Спустя день они тряслись в лихорадке, через три дня – были мертвы.

– Здесь пол-лиги, – сказал Гэвин. – А для выстрела нужно подойти хотя бы на две тысячи шагов. Похоже, парни выбили у тебя последние мозги.

– Ну, может, придется пальнуть пару раз. Три – самое большее.

Надо отдать Пушкарю должное: он никогда не сомневался в себе. Когда-то эта черта была у них общей.

Гэвин мог даже не плыть до самого берега: дельту усеивали речные баржи и гребные галеры – наиболее распространенный транспорт на Великой реке. С учетом восходящего солнца, которое будет слепить глаза любому наблюдателю, может быть, его и не заметят. К тому же в воде водятся не только акулы и крокодилы, верно? Насколько помнилось Гэвину, кто-то рассказывал также о дружелюбных речных дельфинах – хотя, возможно, это были басни. Вроде бы говорили, что эти дельфины розовые.

«Дружелюбные розовые дельфины? Да уж, звучит правдоподобно».

– Эй! Математик! – окликнул Гэвин. Тот спал на палубе неподалеку, но уже начинал шевелиться. – И остальные, слышите?

Он не повысил голос. Наоборот, поднес палец к губам: не хотел, чтобы его услышал Антониус.

– Вот это мой мушкет. Как кое-кто из вас знает, я заплатил за него всей моей магией. Больше у меня ничего не осталось – только он. Прежде я мог бы потребовать от вас того, что мне нужно; теперь просто прошу. Если мне довелось когда-нибудь сослужить вам хорошую службу...

Эти слова сошли с его языка сами собой. «Сослужить хорошую службу?» Такая формулировка делала его больше похожим на них, позволяла влиться в их ряды. Притворство стало для него столь же естественным, как некогда цветомагия.

– Постерегите его для меня, хорошо? Больше мне от вас ничего не нужно. Я не требую своей доли. Вы все видели, я честно тянул свою лямку, когда это требовалось. И вы знаете, что, если бы я тогда не перерезал сети, мы все до сих пор сидели бы за веслами. Я не могу вынудить вас сделать это для меня и не стал бы вынуждать, если бы мог. – «Еще одна ложь... Впрочем, вполне безобидная». – Спрячьте этот мушкет, чтобы его не нашел ни парнишка, ни эта женщина Маларгос, ни мой отец. Ни этот вот, – он кивнул в сторону Пушкаря. – Придет время, и если я смогу, то отплачу вам сторицей! Сейчас мне нельзя взять его с собой.

– По-по-по... уф... почему? – спросил Математик.

– Потому что... – отозвался Гэвин с широкой бесшабашной улыбкой (он всегда так улыбался, когда чувствовал страх), – я недостаточно хороший пловец.

Он бросил мушкет в руки одобрительно матерящемуся Математику; Пушкарь разразился оскорбленными проклятиями, а у Гэвина перехватило горло от предвкушения.

Выбор был глупый, но простой: остаться и позволить произойти всему, что собиралось с ним произойти – или рискнуть встречей с крокодилами, акулами и сточными водами... Во время паводков стоки должны быть не такими уж грязными, верно? Или наоборот?

Гэвин снова запрыгнул на планширь, даже не удосужившись схватиться за ванты. Он повернулся к пророку, который по-прежнему смотрел на него горящими глазами с расстояния в несколько шагов.

– Орхолам! – позвал Гэвин. – Ты внимательно за мной следишь?

– Как всегда.

– Это хорошо. – Он с хрустом наклонил голову вправо, потом влево. – Тогда слушай... Катись к черту!

И он нырнул в воду.

Глава 43

Вода оказалась теплой и сразу вытолкнула его к поверхности. Это было первое предупреждение. Уже вынырнув и принимаясь плыть длинными гребками, как его научил (когда-то давным-давно, в другой жизни) один из домашних рабов семейства Гайлов, Гэвин вспомнил, что при слиянии вод реки Великой и Лазурного моря возникают коварные подводные течения и пятна теплой воды, рассеянные по всей дельте. Еще он вспомнил, что акулам не нравится пресная вода, выносимая из речного русла, а крокодилы со своей стороны не любят соленую воду, отчего они, скорее всего, будут держаться ближе к берегу. «Вот хорошо, то есть и у тех и у других будет шанс полакомиться мной».

И все же... что-то было в этом древнем синем спокойствии морской глади. Конечно же, лучше плыть по ней на проворном глиссере из синего люксина. Лучше ощущать солнце, ласкающее кожу, и контрастирующую с ним прохладу воды. И гораздо, гораздо лучше иметь возможность видеть эту синеву...

Он ощутил короткую боль потери и сразу же следом – захлестнувший его прилив чистейшей, беспримесной ярости. Ловко рассекая ладонями водную поверхность, Гэвин почувствовал внезапное желание, чтобы на него напала акула. Он хотел драться! Нет – он хотел убивать! Почувствовать ужас близкой смерти и наслаждение собственным мастерством убийцы. Чувство триумфа.

«Безумие...»

Гэвин греб прямо вперед, не задерживаясь, чтобы оглянуться. Он избавился от мешавших ему обрывков изодранной одежды, чтобы можно было набрать скорость. Впереди маячила речная галера, и Гэвин поспешил к ней. Кажется, он плыл быстрее, чем у него получалось прежде, – видимо, поджарые мускулы, наработанные греблей, лучше годились для этой задачи, чем прежние, мощные, развившиеся, когда он за считаные секунды разгонял глиссер от полной неподвижности до полета над волнами.

То чувство свободы ему уже больше никогда не ощутить...

Галера тронулась с места, когда до нее оставалось двести шагов. Впрочем, инерция судна еще оставляла ему шанс. Гэвин поднажал.

«Только не акулы. Пожалуйста, только без проклятых акул!» Вода струилась сквозь его бороду, создавая тянущее ощущение в подбородке, которого он никогда не чувствовал в своем гладко выбритом прошлом. «Пусть они меня не заметят! Еще немного...» Однако галера продолжала движение и спустя несколько минут уже не стояла перпендикулярно к нему. Он попытался срезать угол, но в результате просто поплыл параллельно – а затем вслед за ней. Галера удалялась все больше, и наконец Гэвин почувствовал, что выдохся.

Очевидно, он выплыл на середину фарватера: по обе стороны покачивались буи. Какое-то время Гэвин бесцельно греб вперед. Оглянувшись, он увидел «Шальную клячу». Их уже разделяло некоторое расстояние, но весла были опущены в воду, и судно разворачивалось в его сторону.

«Проклятие!»

Однако со стороны моря к нему поворачивала еще одна речная галера. Она должна была пройти вдоль фарватера в пятидесяти шагах южнее, поэтому Гэвин поплыл обратно к «Кляче». Но через минуту он понял, что ошибся в расчетах или галера сделала еще один поворот, поскольку теперь она шла прямо на него.

«Она меня утопит!»

Гэвин поспешно погреб вбок, но в этот момент увидел плавник и темную тень, мелькнувшую в воде в том же направлении. С колотящимся во рту сердцем он повернул обратно – и увидел с другой стороны вторую акулу. Слишком поздно сворачивать! Галера была уже совсем рядом, ее нос шлепался об волны, взметая с обеих сторон веера брызг.

Гэвин набрал в легкие как можно больше воздуха, перевернулся в воде ногами к приближающемуся корпусу и нырнул назад. Уже уходя на глубину, он ощутил удар в ступни, но спружинил и оттолкнулся, используя импульс движения судна, чтобы погрузиться в воду еще глубже. Он прогнулся, пытаясь занырнуть как можно глубже, чтобы не удариться о выступ киля, не ободраться о наросшие на корпус ракушки.

Перевернувшись в нормальное положение, Гэвин открыл глаза. На грудь давила толща воды. Сверху скользила чудовищная тень. Было невозможно в точности определить, насколько далеко еще простирается корпус. В одном ему, можно сказать, повезло: на корпусе не было слоя ракушек. «Ну конечно! Должно быть, это речное судно, а их проще держать в чистоте, да и двигаются они быстрее...» Значит, уже можно было выныривать, и даже если он рассчитал неверно, ему не грозила смерть от порезов и инфекции. «Хотя... если пустить кровь в эти воды, акулы не заставят себя ждать».

Гэвин заработал ногами. Потом его рука скользнула по чему-то шершавому и мускулистому – он едва успел увидеть очертания акулы, тотчас исчезнувшей в сумраке. От неожиданности он даже выпустил немного воздуха.

«Другого шанса не будет!»

С одной стороны галеры в воду погрузился ряд весел. Вода забурлила: судно делало резкий поворот. Оно замедлило ход как раз в нужный момент. С горящими легкими Гэвин пробкой всплыл на поверхность, едва не размозжив себе череп о последний выступ проплывавшего над ним корпуса.

Он выскочил из воды, барахтаясь и хватаясь руками за воздух, ослепленный брызгами. Его пальцы уцепились за что-то, но левая рука тут же соскользнула. Гэвин держался одной правой, его тело болталось, тащась по волнам следом за судном. Он едва не разжал пальцы, лишь в последний момент успев все же дотянуться левой и схватиться как следует.

Гэвин моргал и кашлял, пытаясь прийти в себя и сориентироваться. Его ноги по-прежнему волочились по воде, а руки вцепились в какую-то сеть. Ячейки были мелкими, и тонкие веревки врезались в пальцы, на которые приходился весь вес его тела.

Сеть не пустовала. В ней находилась тигровая акула. Живая. Одна из рук Гэвина располагалась совсем рядом с ее грудным плавником, вторая – только что не внутри широко разинутой пасти. Гэвин висел на сети, оттягивая ее немного в сторону от рядов бритвенно острых зубов, однако стоило твари броситься на него...

Акула бросилась.

Гэвин отпустил руку, и его тотчас мотнуло вбок; он не мог бороться с движением судна, тащившего его по воде. Вторая рука, застрявшая в сети, болезненно вывернулась. Гэвин едва не закричал от боли.

Потом он взглянул назад и чуть было не вскрикнул снова. Четыре плавника... нет, шесть! Шестеро акул преследовали корабль. А он болтался за кормой, словно приманка! Скорость судна была отнюдь не настолько велика, чтобы равняться с акулами.

Гэвин обнаружил, что по его вытянутой руке струится кровь. Это была не его кровь. Она сочилась из гарпунной раны в акульем туловище над его головой. Гэвин болтался в самом низу сети, так что его тело представляло собой удобный мостик между раненой акулой и водой. Он не так много знал об акулах, но ему доводилось видеть, какое бешеное возбуждение всегда вызывает у них кровь.

– Они идут на кровь, Клеос, – послышался голос с палубы над головой Гэвина. – Попробуй-ка добыть еще одну, прежде чем мы доберемся до пресноводья!

До него донеслось сиплое дыхание толстяка на палубе, различимое даже за плеском волн, потом над бортом высунулся кончик гарпуна. Гэвин едва не окликнул матроса – но передумал, прекрасно понимая, как он выглядит. Он выглядел как беглый раб. Любой моряк сочтет его законной добычей, подарком моря, и тотчас же снова засадит за весло. Без бумаг, доказывающих, что он свободный человек, Гэвин ничего не мог сделать. Разве что попробовать их убедить, что за него можно взять выкуп. Но кто его выкупит? Узнает ли Каррис о его бедственном положении прежде, чем о нем доложат его отцу? Поверят ли эти люди, что к их кораблю приплыл сам Призма, или сочтут его рассказ бредом безумца?

«Нет, больше я не сяду за весло. Лучше умереть».

Собираясь метнуть гарпун в волны, толстяк наступил на сеть, державшую руку Гэвина, и она сдвинулась с места. Гэвина снова мотнуло, и на этот раз сеть соскользнула, и его кисть оказалась на свободе. Она настолько затекла, что Гэвин даже не мог определить, держится ли он еще за ячею.

Гэвин забарахтался, отчаянно молотя ногами по воде, чтобы хоть чем-то себе помочь. Кое-как ему удалось зацепиться за сеть двумя пальцами другой руки – эти благословенные пальцы, превратившиеся в сплошные шрамы и мозоли после месяцев гребли, держали крепко, как крючки. И вот теперь, когда его волокло спиной вперед следом за судном, ему открылся превосходный вид на приближающуюся акулу. Было очевидно, что та не собирается тыкаться в него мордой наугад – акула готовилась к нападению.

Медленно вращаясь слева направо, Гэвин стиснул в кулаках пучки сети. Не было времени поднять голову, чтобы посмотреть, близко ли пасть пленной акулы наверху: он не отводил взгляда от той, что была в воде.

Уловив момент, когда акула бросилась вперед, он подтянул колени к груди. Острые зубы мелькнули рядом с его ступнями. Мимо! Тварь развернулась в воде, делая широкий круг. «Ей не нравится приближаться к судну. Она может нападать только непосредственно снизу, а так ей неудобно». По крайней мере, Гэвин надеялся, что правильно разгадал ее намерения, а также – что на глубине не плавало еще несколько тварей, избравших его своей жертвой.

Моряк на палубе уже вытаскивал свой гарпун из воды, и Гэвин увидел открывающуюся возможность. Сейчас гарпун повиснет на тросе, свисающем с кормы на расстоянии протянутой руки от него. Достаточно схватиться за трос и сильно дернуть – и моряк, не ожидающий ничего подобного, полетит за борт на корм акулам.

«То есть ты убьешь незнакомого человека, о котором ничего не знаешь. Убьешь невинного».

Да и черт с ним! Зато сам Гэвин останется жив, он будет свободен и к тому же вооружен.

На одно мгновение натянутый трос оказался вблизи, но Гэвин не смог вовремя разжать судорожно стиснутые пальцы, чтобы ухватиться за него, – а потом моряк отвел гарпун в сторону, чтобы он не запутался в сети.

«Проклятие!»

Гэвин снова обратил взгляд к акулам, но ни одна не собиралась нападать. Более того, они все больше и больше отставали. Моряк с гарпуном выругался.

– Пресноводье, – буркнул он раздраженно.

Теперь, когда зрение Гэвина вышло из боевого режима и он снова мог смотреть по сторонам, он увидел, что они уже вошли в устье реки и плыли вдоль западного берега. Река здесь была огромной – шире любой другой реки в мире. Однако берег был недалеко – именно такой, как и опасался Гэвин: грязный и илистый из-за медленного течения.

Что ж, если его галера причалит где-нибудь здесь, то по крайней мере разрежет ил своим килем, а возле пирса наверняка будет множество мест, где можно спрятаться. Если же они поднимутся выше по реке, он спрыгнет где-нибудь поблизости от Великого Моста.

Тем не менее через несколько минут он понял, что его расчеты были чересчур оптимистичными. Он по-прежнему висел за кормой галеры, и хотя его пальцам не приходилось держать весь вес тела, поскольку оно было наполовину погружено в воду, зато он должен был бороться с волнами, стремившимися оторвать его от корабля. Руки снова начинали неметь...

Гэвин решил попробовать взобраться по сети выше, но едва ему удалось убедить одну руку разжать смертельную хватку, как вторая предала его. Он полетел в воду.

* * *

Сперва боль в разжатых пальцах была мучительной, но, пока Гэвин барахтался, выбираясь на поверхность, он почти радовался ей. Это было обещание, что его руки все же будут функционировать хоть когда-нибудь.

Галера уже успела отплыть на приличное расстояние. Гэвин принялся оценивать обстановку. Здесь, в устье реки, в свете заходящего солнца, он был виден гораздо лучше, чем прежде, в море. Если он поднимется вверх по реке достаточно далеко, то окажется в зоне действия городских законов и тогда по меньшей мере сможет надеяться, что его передадут городским властям, а не отправят в рабство немедленно. «Впрочем, это зависит от того, насколько законопослушным окажется капитан, который меня подберет. Лучше вообще не попадаться».

По счастью, Великий Мост был уже довольно близко. Если получится добраться туда, можно будет спрятаться в его тени, а потом подплыть к одной из огромных опор, вскарабкаться по ней и выйти на берег по мосту.

Гэвин немедленно принялся действовать. Он не привык долго раздумывать, иначе бы не добился в жизни столь многого.

Когда до моста оставалось двести шагов, он увидел сразу две вещи, от которых у него перехватило дыхание, хотя и по противоположным причинам. Из-под Великого Моста выплывала рутгарская боевая галера. Ее штандарт, развевавшийся на низкой мачте – намеренно укороченной, чтобы быть на пару шагов ниже пролета моста, – носил гордое изображение быка семейства Маларгос. И в тот же момент Гэвин увидел дельфина, который разрезал речные воды, направляясь к нему. Животное то и дело выпрыгивало из воды, и хотя Гэвин не мог различить его цвет, он узнал его по рисункам: мускулистого, с длинным носом. Речной дельфин!

«Сюда! Плыви сюда, прошу тебя, маленькое чудо!»

Гэвин слышал рассказы о дельфинах, которые спасали пловцов. Говорили, что они позволяют людям забраться им на спину и ехать верхом. Этот дельфин был его единственной надеждой вовремя нырнуть под мост и спрятаться в его тени.

Речной дельфин... Он, разумеется, не мог видеть, был ли зверь розовым; но пусть тот даже будет желтым, как моча, Гэвина это не волновало. Дельфин был его спасением.

Гэвин продолжал плыть, и дельфин скользил все ближе к нему. В последний момент речной зверь развернулся и сильно ткнул его носом в ребра. От неожиданности Гэвин вдохнул немного воды. Прежде чем он успел откашляться, дельфин снова вынырнул из ниоткуда и нанес новый удар, от которого у Гэвина затрещали ребра. Он забил руками по воде, хватая ртом воздух.

Третий удар пришелся по голове, и Гэвин, оглушенный, снова набрал полные легкие воды. В его глазах потемнело, и он потерял сознание.

Глава 44

– Я не могу, – сказал Лео-Большой. – Этот Лорд Ариас, он же тощий, как щепка!

– Что тут сложного? – возразил Дейлос. – Просто подойди и дай ему в рыло! Тебе не впервой, я видел, как ты это делаешь.

– В рыло? – переспросил Феркуди.

– Я не говорю, что не могу этого сделать, – сказал Лео-Большой. – Я просто не могу этого сделать!

– Какая-то чепуха, – сказал Феркуди.

– В смысле, вот так, ни с того ни с...

– Да нет, я про рыло, – перебил Феркуди. – Разве не лучше сперва отработать по корпусу, чтобы...

– Может быть, в этом и состоит проверка, ты об этом не думал, Лео? – заметил Бен-хадад, протирая свои линзы. – Может быть, от нас ждут, что мы откажемся выполнять аморальный приказ?

– А может быть, мы просто должны выполнять приказы, даже когда не владеем всей информацией, – возразил Феркуди.

Все уставились на него. Обычно Феркуди держался совершенным клоуном, но время от времени, всем на удивление, вдруг выдавал что-нибудь глубокомысленное.

– Что? – спросил он. – Что я такого сказал?

Члены Кипова отряда, одетые в штатское, разглядывали широкий участок тротуара на углу улиц Веррош и Гармонии. Кажется, ничем особенным этот угол не отличался. Кроме них, за ним никто не наблюдал. Рядом не было никаких богатых заведений. Это было далеко не самое бойкое место в городе. Возможно, для еретика имело значение отсутствие охранников, которые могли бы его побить или бросить камень. А может быть, он просто был не от мира сего и выбрал этот угол по чистой случайности.

Дейлос и Госс все еще обшаривали окрестности, исследуя подходы к месту, а Тея не спеша прохаживалась по самому перекрестку, стараясь выведать все, что можно. Остальные собрались кружком позади ближайшего магазина, решая, что делать дальше. Как правило, они старались не слишком приближаться к объекту наблюдения, но поблизости не было других удобных местечек.

– Эй, парни! Что это вы там затеяли, а? – рявкнул на них охранник магазина, потрясая волосатой рукой. – А ну кыш отсюда! Давайте, давайте!

Перекрест тихо выругался: как всегда, он считал своим личным промахом, если на их команду обращали внимание. Он подал им знак, и ребята двинулись прочь от магазина.

– Вот-вот, правильно! Валите подальше, маленькие засранцы! – напутствовал их страж.

Они заскрипели зубами, но никто не стал отвечать. Конечно, в случае драки охраннику мало что светило, но этого было недостаточно, чтобы ставить задание под угрозу – хотя искушение и было велико. Верзила насмешливо захохотал им вслед. Очевидно, он догадался, что они что-то замышляют, однако, поскольку они не представляли угрозы для магазина его нанимателя, какое ему было дело до их планов? Преследовать их он не стал.

– Такое чувство, что тут есть какой-то подвох, – сказал Кип.

– Точно есть, – отозвалась Тея, неслышно присоединившаяся к ним. – Но он не имеет отношения к нам.

– Рассказывай, – вполголоса велел Перекрест.

– С другой стороны улицы за проповедником следит женщина. Вон там, видите, с какими-то бинтами в руках? А сам он та еще штучка. На самом деле он из «кровавых плащей». У него припрятаны запечатанные футляры со свитками, которые он передает кое-кому из тех, кто к нему подходит. Похоже, это координатор шпионской сети.

– О, тогда я могу это сделать! – воскликнул Лео-Большой. – В конце концов, этот Лорд Ариас, он же тощий, как щепка!

И он покрутил мускулистыми плечами, которым позавидовала бы ломовая лошадь.

– Погоди-ка, – остановил его Перекрест. – Мы не знаем, один ли он. В любом случае лучше, если у нас будет хоть какой-то план, даже если я пока не понимаю, что происходит. Дайте мне пару секунд на размышление.

Невероятнее всего было то, что Перекресту действительно потребовалась только пара секунд. Он помолчал, хмуря брови, после чего оглядел свою команду и принялся распоряжаться.

* * *

Спустя несколько минут ребята разошлись каждый со своим заданием. Без дела остался один только Кип.

– Слушай, Перекрест... то есть капитан, – поправился он; когда они были на задании, даже курсантам полагалось соблюдать устав с точностью до буквы. – Ты всегда относился ко мне лучше некуда. Мы оба знаем, что без тебя я вообще бы не оказался в Черной гвардии. Но ты не можешь держать меня в стороне! Чего ты этим добьешься? Просто те, кто и так уже лучше меня, научатся еще большему. Я тоже должен участвовать!

Взгляд карих глаз Перекреста (с едва заметным ореолом зеленого и желтого вокруг радужных оболочек) был тяжелым, словно кузнечный молот.

– Я капитан, – напомнил он.

С этим было не поспорить.

– Так точно, сэр! – откликнулся Кип.

– Вон там хорошая точка для наблюдения, – сказал Перекрест. – Но придется лезть.

Он тронулся с места. «В смысле, залезть туда будет так сложно, что он счел это достойным упоминания?»

– Чудесно, – буркнул Кип, припускаясь рысцой вслед за старшим соратником.

Они обогнули несколько кварталов, снижая скорость на пересечениях с крупными улицами, пока наконец не оказались с задней стороны здания на уже знакомом перекрестке, напротив которого расположился шпион. Наверх можно было взобраться по лесам: на крыше велись работы по ремонту прохудившегося купола. Приставную лестницу убрали, наверняка именно для того, чтобы на леса не лазала всякая шпана.

Перекрест оперся спиной о стену, расставил ноги пошире и подставил сцепленные ладони, чтобы Кип использовал их как подножку.

– Я мог бы набросать лестницу, – предложил Кип.

– Нет. Ты залезешь так.

– Понял. Я залезу так.

– С рук на плечи, а дальше подтянешься.

«Тебе легко говорить...»

Кип покрутил плечами, повращал головой, набрал в грудь воздуха...

– Молот, время не ждет, – напомнил Перекрест, опуская одно плечо пониже, чтобы Кипу было удобнее забираться.

Кип ринулся на него с изяществом пьяной черепахи-медведя. Поставил одну ногу на его сцепленные ладони, второй ступил на плечо, потом Перекрест толкнул его ногу вверх, и Кип прыгнул. Его ладони легко достали до края деревянного помоста, и даже осталось немного инерции, чтобы он смог втащить себя наверх и перевалиться плашмя на доски.

Кип перевернулся на живот и спустил вниз руку. Перекрест, уже стоявший наготове, подпрыгнул, ухватился за его запястье, оттолкнулся ногами от стены – и приземлился на крыше, аккуратно переступив через Кипа.

«Вот почему он наш капитан».

Леса закрывали весь фасад здания. Там и сям на них были составлены штабели кирпича, которым предполагалось заделывать разрушенные места и затем белить. Молодые гвардейцы, пригибаясь, осторожно двигались вперед. Улица внизу была довольно широкой, сорок с лишним шагов, и на фоне облупившегося купола и кирпичных штабелей их фигуры должны были быть практически невидимы. Расстояние было достаточно близким для наблюдения и достаточно большим, чтобы их не заметили – и вместе с тем достаточно небольшим, чтобы броситься на помощь, если что-то пойдет не так.

– Молот, – сказал ему Перекрест. – Нам пора кое-что признать.

– А именно? – с подозрением спросил Кип.

– Ты никогда не будешь Черным гвардейцем.

Это прозвучало не как угроза, а как простая констатация факта. Сердце Кипа подпрыгнуло к глотке.

– Но я тренируюсь, и у меня получается! Клянусь, я догоню!

– Дело не в этом.

Кип, кажется, понял.

– Послушай. Я знаю, что в отряде ходят разговоры насчет того, что я Светоносец. Но ведь...

– Неважно.

Перекрест высунул голову за край помоста: Лео-Большой еще подходил к перекрестку по улице Веррош. Он шел ссутулившись, чтобы казаться ниже ростом, но даже так молодого великана было трудно не заметить.

– Тебя никогда не допустят к присяге, – сказал Перекрест.

– Не допустят? Кто не допустит?

– Представь себе: вот ты стал действительным Черным гвардейцем. И тебе приходит очередь охранять Красного люкслорда, с которым, как всем известно, у тебя счеты. Как ты это себе представляешь? Или, допустим, вы с ним как-нибудь договоритесь, а тебя поставят охранять Белую – с которой, как всем известно, счеты у него. Тоже не самая приятная ситуация, верно? Я не сомневаюсь, что твой дед планирует тебя как-то использовать. Если ты станешь Черным гвардейцем, это даст тебе защиту от него – а значит, он никогда не позволит этому случиться. И это еще не учитывая, что у Белой могут быть на тебя свои планы.

– Может быть, в ее планы входит, чтобы я остался в гвардии и получил эту защиту.

Тем не менее Кип понимал, что отрицает доводы Перекреста только потому, что не хочет признавать его правоту.

– Черные гвардейцы смотрят правде в глаза, Молот. Будет чудом, если она вообще доживет до твоей присяги.

Сердце Кипа упало. Все знали, что Белой остался какой-нибудь год, максимум два. Перекрест был прав: к этому времени Кип никак не успеет стать полноправным гвардейцем. Железный Кулак и без того давал ему слишком много поблажек.

– И даже если твой отец вернется до этого и пустит в ход свою особую магию, я не сомневаюсь, что у него тоже есть на тебя собственные планы.

Кип вспомнил, что его дед говорил о клятвах. Если Андросс Гайл действительно так думает, он наверняка не захочет, чтобы Кип давал клятву, из-за которой они могут оказаться врагами – а именно это могло означать принесение гвардейской присяги.

Он воздел руки:

– Тогда зачем вы вообще приняли меня в отряд?

Перекрест толкнул его плечом.

– Только не превращайся снова в толстого нытика, Кип. Ты теперь Молот, не забывай об этом.

«Ну, приехали!»

– Ты в отряде потому, что этого заслуживаешь, – продолжал Перекрест. – Для тебя вопрос должен стоять так: зная, что ты пробудешь с нами недолго, чего ты собираешься добиться за это время? Ага, внимание! Наш выход.

* * *

Лео-Большой брел по тротуару, стараясь не слишком выделяться в малолюдной толпе, пока не оказался шагах в десяти от проповедника. Тот продолжал свою речь, хотя никто не обращал на него особенного внимания. Лео заговорил с ним. Со своего наблюдательного пункта Кип не мог разобрать ни слова, но, согласно плану, Лео должен был разыграть возмущение, утверждая, что еретики убили его сестру.

Лео выкрикнул что-то, после чего набросился на проповедника, не давая ему шанса ускользнуть. Поскольку молодой силач изображал простого трудягу, ему нельзя было драться так, как дерутся опытные бойцы. Он просто схватил бедолагу одной рукой за волосы, а второй принялся молотить его по лицу.

Для человека, которого никогда не били по лицу, это может быть сильным шоком, даже если бьют не сильно – а Кип знал, что Лео мог бы убить этого человека одним ударом. Однако курсант сдерживался, ограничиваясь быстрыми короткими тычками: скула, глаз, нос, зубы, снова скула... Кровь так и хлестала, и вскорости проповедник выглядел – и наверняка ощущал тоже – так, словно его избили до полусмерти, хотя на самом деле большой опасности не было.

Под конец Лео поднял проповедника с земли, держа одной рукой за волосы – ноги у того подгибались, так что он держал свою жертву практически на весу, – и дважды огрел его по ребрам, с достаточной силой, чтобы они треснули. Швырнув его обратно на землю, Лео повернулся к собравшимся вокруг людям и объявил, на этот раз громко и отчетливо, так что Кип смог его услышать:

– А вам должно быть стыдно, что вы терпите среди себя эту ересь! Это же не люди – это звери! Убийцы! И вы позволяете ему свободно разгуливать и отравлять людей своим ядом? Позор!

Лео плюнул на мостовую, повернулся и гневно двинулся прочь. Никто ему не препятствовал. Ребята, в общем-то, и не ожидали сопротивления, но было приятно увидеть, что их план работает, как было задумано: назвав шпиона еретиком, Лео мог рассчитывать на поддержку толпы.

Лорд Ариас, однако, вновь поднялся на нетвердые ноги за спиной Лео. Невидимый для него, он вытащил нож и, пошатываясь, двинулся следом.

Что делать? Крикнуть? Но на таком расстоянии от окрика не было бы толку. Хуже того, крик мог отвлечь Лео и не дать ему услышать шаги приближающегося шпиона.

Вот проповедник занес руку, готовясь ударить Лео в спину... как вдруг его рука беспомощно упала, выронив нож! Клинок зазвенел о мостовую. Лео резко обернулся и сразу увидел нож и пошатывающегося шпиона. Его кулак взлетел в воздух...

– Только не убивай, – прошептал Перекрест, как если бы мог остановить товарища усилием воли.

Опомнившись, Лео разжал кулак, ухватил шпиона за ворот и пояс, стремительно крутанулся вместе с ним вокруг оси и зашвырнул его подальше на мостовую. Какое-то время Лео стоял, сжимая и разжимая огромные кулаки. Кип видел, что в нем все еще пылает боевой огонь. Здоровяка можно было понять: он собирался всего лишь надавать противнику зуботычин, а в результате едва не поплатился жизнью! В таких условиях трудно мыслить рационально. Лео шагнул к валявшемуся на булыжниках шпиону...

Тея метнулась к нему из толпы.

– Братец! – завопила она. – Хвала Орхоламу!

Кип не расслышал, что она говорила дальше, но увидел, как она взяла Лео за руку и потащила прочь. Здоровяк не сопротивлялся: ее появление подействовало на него отрезвляюще. Вместе они двинулись в глубину улицы Веррош.

– Что это была за чертовщина? – спросил Кип в изумлении.

– Кому-то сильно повезло, – предположил Перекрест.

Однако по его улыбке Кип видел, что тот прекрасно знает, что заставило шпиона выронить оружие.

– Нет, серьезно?

– Если серьезно, это был парилл. Ты тут не единственный, кто способен менять окружающую действительность. У Теи тоже припрятана пара фокусов в рукаве – хотя конкретно с этим ей пока не удавалось добиться успеха. Так что я прав: везение действительно имело место.

Они продолжили наблюдение. Тея вскорости слилась с толпой, но потерять из виду великана Лео было не так просто. Потом на улице Веррош показались Феркуди и Бен-хадад – ребята объявились поодиночке в нескольких кварталах отсюда, почти неразличимые, и двинулись в сторону перекрестка. Они разошлись с Лео, ничем не выдав, что знают друг друга.

– Ты не видишь, за Лео есть слежка? – спросил Кип. Сам он не замечал ничего подозрительного.

– Может быть, один человек, но я не уверен. Сейчас увидим.

Если у шпиона имелся пособник, который мог отомстить Лео или просто проследить за ним, было жизненно необходимо, чтобы его затея не увенчалась успехом.

Феркуди столкнулся с каким-то прохожим, и оба грохнулись наземь, причем Феркуди создавал основную долю сумятицы, устроив целое представление. На такое был способен только Феркуди: задать взбучку самому себе! Он врезался в палатку какого-то парийца, продававшего головные платки, так что разноцветные куски материи разлетелись по всей мостовой. Из палатки тотчас же выскочила тощая парийка и принялась пронзительно вопить и размахивать руками.

– Как ты думаешь, им удалось уйти? – спросил Кип.

– После такого? – отозвался Перекрест. – Если нет, я им сам надеру задницы!

Тем временем внизу, на перекрестке, разыгрывалась другая, менее заметная драма. Женщина, о которой упоминала Тея, подошла к лежавшему на мостовой шпиону и принялась перевязывать его раны.

– Что думаешь? – спросил Перекрест.

Кип внимательно посмотрел на женщину. Тея вроде бы упоминала, что у той имелись под рукой какие-то бинты еще до того, как в них возникла необходимость?

– Шпионка, которая шпионит за шпионом, – предположил он. – Так проще войти в доверие. Не могла же она просто объявиться рядом и сказать: «О, привет, я тоже ненавижу Хромерию, можно мне с вами?»

– Совершенно верно. А видишь вон того, сзади? С бусинами в бороде и золотыми серьгами?

Кип утвердительно хмыкнул. Бородача он заметил только сейчас.

– Это настоящий координатор. Когда Лео принялся бить нашего шпиона, он едва не вышел из укрытия, потом хотел броситься бежать. Теперь просто наблюдает. Думаю, мы можем считать свою задачу выполненной.

– Главное, чтобы никто не заметил нас, – буркнул Кип.

– Пожалуй, ты прав. Подождем здесь еще немного.

* * *

Перекрест уселся, опершись спиной о кирпичи. Кип пристроился рядом. Проходила минута за минутой, и Кип вновь принялся думать о том, о чем уже думал полсотни раз до этого.

«Можно спросить и теперь, почему бы нет? Кажется, я влетаю в передряги из-за неуместного молчания не меньше, чем из-за неуместной болтовни». Но именно бездействие обычно выставляло его трусом.

– Капитан... – начал Кип. – Я просто хотел... насчет Люции. Тот убийца – на самом деле он целился в меня.

Он снова увидел, как Люция, стоя спиной к убийце, в последний момент загородила собой линию огня. И лицо Перекреста, когда тот принимал из его оцепенелых рук окровавленное тело девушки. Такое не забудешь...

Какое-то время Перекрест глядел в пространство перед собой, погруженный в воспоминания. Его губы искривила печальная улыбка.

– Я знаю, – наконец отозвался он.

– Ты... знаешь?

– Я потом вернулся в тот переулок, чтобы воссоздать картину убийства. – Он пожал плечами. – Мишенью мог быть только ты.

– И ты... не злишься на меня?

– Конечно же, я в ярости! Но не на тебя, Молот. Пойми одну вещь: если Люция своей смертью спасла тебе жизнь, то ее гибель, хоть и остается нелепой случайностью, больше не бессмысленна. Умереть ради благородной цели – чего еще может просить для себя любой из нас? У Люции было недостаточно данных для поступления в Черную гвардию. Она это понимала и уже начинала привыкать к мысли о том, что этой мечте не суждено осуществиться. Она никогда не смогла бы встать в наши ряды – но тем не менее погибла на службе нашим высочайшим идеалам. Ее смерть не была напрасной!

«Так вот почему он так хочет, чтобы я оказался Светоносцем. Тогда получится, что Люция отдала жизнь за самого важного человека в истории».

– Но если я не Светоносец? – тихо и печально спросил Кип. Это выскользнуло само собой.

– Вот только не надо все обесценивать! Это здесь совершенно ни при чем. Все мы равны в глазах Орхолама. Она отдала жизнь за друга, за соратника. Наша задача на этой земле, как Черных гвардейцев, – защищать собой Цвета Спектра и Призму, но в глазах Орхолама смерть за последнего нищего значит ровно столько же, сколько и смерть за принца.

Несколько минут Кип сидел молча. Он знал, что Перекрест говорил совершенно серьезно. Перекрест видел руку Орхолама во всем, он верил, что тот принимает активное участие в мирских делах.

Командующий Железный Кулак считал Орхолама неким далеким властелином, который при желании мог вмешиваться в происходящее, но редко это делал. Андросс же вообще полагал, что Орхолам лишь обустроил мир, после чего оставил Свое творение и больше не прикасался к нему, позволив сильным мира сего и духовным властителям превратить всю систему Хромерии и Магистериума в инструмент надувательства и вымогательства в масштабах Семи Сатрапий.

Как ни странно, этот последний взгляд, по-видимому, разделял также и Цветной Владыка. Что думал обо всем этом Гэвин, Кип не знал. Равно как и того, как все обстоит на самом деле.

– Слушай, капитан... Я не знаю, подходящий ли сейчас момент, но что на самом деле известно о Светоносце? Клитос Синий однажды во время проповеди сказал, что мы все Светоносцы. Я потом несколько часов читал в библиотеке разные интерпретации этого пророчества, но они все противоречат друг другу, так что я сдался. Все, что я смог уловить, – это что он должен восстановить истинную веру, что бы это ни значило. Он будет утешать страждущих, открывать глаза слепцам, разрушать алтари и троны владык, поддерживать угнетенных и низвергать злых...

– Убивать богов и королей, – с усмешкой вставил Перекрест.

– Богов и королей? – переспросил Кип, чувствуя неловкость. – Во множественном числе?

– Я не помню точно. Разумеется, все зависит от того, слова каких Видящих ты считаешь каноническими. Но те признаки, которые ты перечислил, называют практически все. Есть и более сомнительные пророчества, гм... не вспомню сейчас точных формулировок, но там было что-то насчет того, что он убьет своего брата...

– Звучит многообещающе! – «Зимуну бы не повредило, если бы его кто-нибудь прикончил».

– ...и что ему суждено умереть дважды.

– Ну нет, с этим я не согласен!

– Однажды ты ведь уже падал за борт, и мы решили, что ты погиб. Допустим, что это считается за один раз. Ну, и всем суждено умереть в конце жизни, так что вполне возможно, что это как раз оно.

– Да, или... пираты, которые меня спасли, потом ведь снова швырнули меня за борт, так что может быть, это и есть второй раз, – с сомнением добавил Кип. – Отлично! Теперь я знаю, что мне предстоит умереть только один, два или ноль раз. И, возможно, я должен буду убить по меньшей мере еще одного бога и еще одного короля. Вот только нужно будет придумать, как исцелять слепых, и, может быть, немного поработать над истинной верой...

– Молот, если бы это было просто, то все бы интерпретировали пророчества одинаково. Видения Видящих истинные, но потом их приходится переводить в слова, а это значит – на определенный язык, с использованием принятых в нем метафор. И это еще если Видящий настоящий, а ведь бывали и фальшивые. Есть люксиаты, посвятившие этому вопросу труд всей своей жизни. И эти люксиаты были гораздо лучше образованы, чем Клитос Синий, следует заметить.

– Но если там столько теологических сложностей и неопределенностей, то зачем они вообще, эти пророчества? В смысле, все равно ведь невозможно понять, что они значат?

– Может быть, это знание не для тебя.

– Допустим. Но если я действительно Светоносец, разве я не должен...

– Не обязательно. Даже в таком случае.

Кип озадаченно поглядел на него.

– Я, гм... Я тебя не понимаю.

– Вполне возможно, что пророчества о Светоносце и не предназначались для самого Светоносца. Они для всех остальных. Для солдата, который поймет только малую толику – но ее будет достаточно, чтобы он оставался в строю. Для скорбящей вдовы. Для молодого ученого, ищущего смысл жизни. В любом случае какая разница? Ты прекрасно справлялся до сих пор, ничего не зная ни о каких пророчествах.

– Сознательное неведение... Эта идея мне нравится! – Кип немного подумал. – Но все, о чем мы здесь говорили, может ведь относиться и к моему отцу. Все сочли его мертвым, когда он упал за борт... – (И каким-то образом остался жив, хотя его проткнули ножом, который превратился в меч уже после удара... Об этом Кип не рассказывал никому. Ему и так не поверили, когда он всего лишь сообщил, что его отец не утонул; кто же поверит во все остальное? Кип и сам не очень-то верил. Порой он был убежден, что собственные глаза его обманули.) – И мы ведь уже говорили, что, если этот бог был убит по приказу Гэвина, это вполне может считаться, даже если Гэвин не сам нанес решающий удар.

– Да, но его детство не соответствует описанию. В пророчестве сказано, что Светоносец придет «извне», что бы это ни значило – не будет принадлежать к кругу избранных, что-нибудь в таком роде. Это вполне подходит для бас... для того, кого изначально считали бастардом, явившимся из Тиреи. Понятно, что такой человек никогда не будет принадлежать ни к какому внутреннему кругу! А Гэвин Гайл – сын Андросса, он вырос здесь, его с детства готовили к высокой позиции, то есть он был внутри с самого начала.

– Об этом предсказании ты мне ничего не говорил! – посетовал Кип.

– Я Черный гвардеец, а не люксиат. Если ты хочешь поговорить о пророчествах, тебе стоит обратиться... Хотя на самом деле к ним тебе стоит обращаться в последнюю очередь. Фактически я даже не уверен, стоит ли нам включать Квентина в наши беседы.

– Квентина? А его-то почему?

– Я почему-то думал, что это должно быть очевидно. Иногда я забываю, что ты вырос в Тирее.

– И почему я не могу пойти поговорить с люксиатами?

– Потому что, если пришло время возродить истинную веру, это означает, что люксиаты настолько плохо справлялись со своими задачами, что Сам Орхолам вынужден приложить руку, чтобы все исправить.

– Н-ну... по идее, они должны радоваться, разве не так? В смысле – это же Орхолам! А они люксиаты...

– Ох, Молот... неужели ты действительно такой наивный?

– Они служат Орхоламу! Это их работа!

– Говори тише.

– Прошу прощения, капитан.

– Взять, например, нас. Черная гвардия существует, чтобы предотвращать заказные убийства. Но это не значит, что мы желаем, чтобы они случались почаще.

– Это совсем не одно и то же!

– Чем больше у тебя власти, тем с бо́льшим подозрением ты относишься к мысли о том, что кто-то может явиться, чтобы забрать ее у тебя. В истории уже бывали поддельные Светоносцы. Если ты выскочишь из ниоткуда, не имея при себе неопровержимых доказательств, что ты действительно тот, кто мы подозреваем, то можешь оказаться стоящим в точности на линии церковного раскола. Молот, уже были попытки тебя убить. Как ты думаешь, кто за ними стоял?

«За одной – точно мой дед, но от остальных он отрекся».

– Кто еще мог вообще знать о твоем существовании? – спросил Перекрест. – Не думаю, что Цветной Владыка считал тебя достойным покушения, когда ты впервые здесь появился. Если на то пошло, ты даже оказал ему услугу, убив короля Гарадула, – это позволило ему прийти к власти.

– Спасибо, что напомнил.

– Но если это не он, то кто? Подумай, Молот.

«Орден Разбитого глаза? Но они ведь просто наемные убийцы, верно? То есть получается, что если у меня нет еще каких-то неведомых врагов, то, скорее всего, покушения устраивали люксиаты. Но... люксиаты? Такое вообще возможно?»

– Проклятие, – выругался Кип. «Отлично. Новые враги!»

Потом его поразила другая мысль: что именно Перекрест, не кто-нибудь иной, с таким цинизмом отзывался о Магистериуме.

– Скажи, капитан, а разве это не колеблет твою веру? В смысле, если Люцию действительно убили люксиаты?

Перекрест отвел глаза:

– Я верю не в людей.

Кип не нашелся что на это ответить. Впрочем, это никогда его не останавливало.

– Итак, если мне не светит стать Черным гвардейцем, то, как ты думаешь, на что я должен употребить сейчас свое время?

– Учись убивать. Учись вести людей за собой. Узнай, кто твои друзья, и держи их как можно ближе к себе, чтобы, когда в тебя будут стрелять, пуля наверняка попала в одного из них, а не в тебя.

– Это... ужасно – думать о друзьях таким образом!

– Молот, если тебе суждено стать Цветом или Призмой, ты больше не сможешь быть нам просто другом – и тем более если ты станешь Светоносцем. В первую очередь ты будешь нашим владыкой, так что умереть за тебя будет только правильно и справедливо. Для этого мы и предназначены.

Внезапно Кип почувствовал, будто снова оказался запертым в том чулане; крысы сбежались, копошатся по всему его телу – и грызут, грызут, грызут... Только теперь вместо крыс были заботы, беспокойства, тяготы; люди, которых он не имел права подвести; люди, которые погибнут, если он потерпит поражение; люди, которые все равно погибнут, даже если он одержит победу. Его мутило, ему было тесно, душно, жарко и холодно одновременно.

– И вот теперь, зная, что я готов умереть за тебя, представь: как тебе нужно жить, чтобы быть достойным этой жертвы? Вот так и живи, – сказал Перекрест.

– Так просто? – саркастически отозвался Кип.

– Просто – не значит легко.

Еще несколько минут они сидели в молчании. Кип сделал вид, будто погрузился в размышления, но на самом деле высказанная Перекрестом идея была слишком большой для него. Он не мог вынести тяжести постороннего взгляда, глядящего на тебя и прикидывающего, сколько из сказанного ты сумел переварить. Поэтому он сидел и делал вид, будто думает, хотя главным образом просто чувствовал себя тупо и погано.

Наконец они поднялись, чтобы уходить.

– Может быть, дойдем до убежища, проверим, все ли у них в порядке? – предложил Кип.

– Нет, пойдем прямиком домой. Они ушли чисто.

Глава 45

Пройдя три квартала, Тея поняла, что чисто уйти не удалось. Она могла сколько угодно считать себя невидимкой, и тем не менее за ней кто-то шел. Здесь, как и в чем угодно другом, были свои нюансы, но их в Черной гвардии специально учили замечать слежку. Поэтому Тея двигалась по городским улицам с большими предосторожностями. Едва расставшись с Лео, она пошла быстрым шагом – не бегом, но целеустремленно. Уже на пятом повороте все сомнения пропали: за ней следили.

«Странно. За Лео, учитывая его размеры, следить было бы в сотню раз проще. Но, может быть, они решили, что Лео будет соблюдать бо́льшую осторожность, именно по этой причине? Или они просто его боятся? А может быть, они следят за нами обоими?»

Человек, в котором она заподозрила «хвост», был небольшого роста. Рабочая одежда, туго завязанные сзади темные волосы, жидкая бороденка, украшенная тусклыми бусинами. В руке он нес сложенную шляпу-петассос, которую временами надевал на голову, а затем снова снимал, чтобы ей было сложнее заметить его постоянное присутствие сзади. «Неплохая уловка».

Судя по тому, как он шел, не крутя головой по сторонам, чтобы сориентироваться, эти районы были ему хорошо известны. Как бы позволив себе ослабить бдительность, Тея замедлила шаг и повернула обратно в тот квартал, из которого они только что вышли. Человек последовал за ней. Именно тогда она окончательно удостоверилась, что он за ней следит.

«Вот в такие моменты очень здорово работать в команде». С трудом удержавшись от улыбки, Тея направилась к месту их запасной засады. Это была идея Перекреста, и Тея гордилась его изобретательностью. Она всегда боялась, что Перекрест, такой благородный и честный, не сможет выработать в себе достаточно коварства для подобных дел.

В засаде сидели Госс и Винсен, готовые обезвредить ее «хвост». Также с минуты на минуту мог появиться Феркуди. Лео-Большому должен был ассистировать Дейлос; кроме того, Кип с Перекрестом были готовы пойти за Лео, если бы им показалось, что его преследуют. Такое разделение труда было оправданным: ни один враг не послал бы за Лео-Большим людей, не умеющих драться. Тем не менее в результате на долю Теи достались Госс с Винсеном – двое членов их отряда, вызывавшие у нее меньше всего восхищения, а в данном случае и уверенности.

Как обычно во время работы в городе, им было запрещено извлекать, если речь не шла о жизни и смерти: они не имели права раскрывать, кто они такие.

Тея свернула в переулок и подняла капюшон. Стоял холодный зимний день, так что этот жест не должен был особенно встревожить ее преследователя; в то же время капюшон был условленным сигналом для Госса с Винсеном, что ей необходима «чистка».

Тея поморщилась: «Не слишком ли поспешно я нырнула за угол?»

Она прошла по переулку мимо места, где укрывались Госс и Винсен, шепнула в их сторону: «Черные волосы, аташийская бородка», – и без задержки двинулась дальше. «Только не оглядывайся, Ти, иначе ты все выдашь».

Следующий угол она постаралась обогнуть как можно непринужденнее, однако остановилась сразу же, как только оказалась за ним. Сделав глубокий вдох, вытащила нож с широким плоским лезвием, опустилась на колени и высунула клинок из-за угла, пытаясь увидеть в отражении, не мелькнет ли тень в дальнем конце переулка...

Ничего! По крайней мере, она ничего не смогла увидеть. «Надо бы купить маленькое зеркальце для таких случаев...» Она ждала, уверенная, что вот-вот услышит звуки возни или короткий вскрик, когда Госс врежет преследователю палкой поперек голени, как было запланировано. Они собирались, если будет возможность, заодно ограбить его, чтобы придать нападению вид случайного налета, хотя главной задачей было помешать преследованию.

Ничего. «Куда же он подевался?»

Едва успев задать себе этот вопрос, Тея поняла, что у нее проблемы. Она качнулась назад, поднимаясь с коленей на стопы и собираясь вскочить на ноги, – и в этот самый момент ощутила, как чьи-то руки обхватили ее сзади.

Нападавший дернул ее назад, держа одной рукой поперек груди, чтобы помешать ей подняться. Ее реакция была мгновенной – такой гордилась бы любая гвардейская лучница. Когда у тебя нет шансов оказаться сильнее того, против кого ты сражаешься, нужно менять правила. Вместо попытки противодействовать рывку Тея еще больше усилила его, двинувшись в ту же сторону.

Застигнутый врасплох, ее противник попятился, и они вместе врезались в стену соседнего здания – однако тело мужчины смягчило удар для Теи. Его хватка ослабела, и Тея рванулась вниз, к земле. Тем не менее рука незнакомца, соскальзывая, отбросила ее руку, та хлестнула по стене, и когда они упали каждый в свою сторону, взгляды обоих внезапно оказались устремлены к ее ножу, выпавшему на мостовую.

Оба прыгнули к оружию, и оба потянулись за ним в один и тот же момент. Их тела столкнулись, но мужчина успел схватить нож за рукоять, а рука Теи вцепилась лишь в его руку возле запястья. Вновь не найдя сопротивления там, где он его ожидал, ее противник не успел остановить лезвие, которому Тея помогла в движении вверх – лишь в последний момент вывернув кисть мужчины так, что клинок вошел в его собственный живот.

Его глаза озарились потрясением, когда он ощутил холод лезвия в своей плоти, и это дало Тее необходимую паузу, чтобы вырвать нож из его пальцев. Потом их тела оказались тесно прижаты друг к другу. Мужчина протянул руку ей за спину, полуобняв, схватил пучок ее волос и с силой потянул. Его дыхание, жаркое и вонючее, обдало ее лицо.

– Адрастея Неумолимая, вот уж воистину, – пробормотал он. – Благослови меня, богиня! Благослови... меня...

Его смех звучал слабо, но он продолжал крепко держать ее в своих объятиях.

«Что?! Какого... Где же Феркуди?» Феркуди должен был ее страховать! Куда он подевался?

Тея была в ловушке. Она запаниковала. Ее рука с ножом была свободна, и она принялась наносить своему противнику удары – один, другой, третий... В этом тыканье не было никакого искусства; она не искала нужные углы, чтобы лезвие попадало между ребер, как ее учили на протяжении многих часов, – просто била снова и снова, вопя во всю глотку и почти не слыша своего голоса.

Все вокруг заволокло красным. Внезапно мир сделался тесным, жарким, невыносимым... Рядом кто-то кричал... Выкрикивал ее имя... Тея билась и выворачивалась, отпихиваясь локтями от незнакомца, который уже соскальзывал к земле, все больше ослабляя хватку, – и не попадая по нему.

Кто-то оторвал от нее низкорослого аташийца. Феркуди! Он поднял ее противника, обхватив сзади так, чтобы заблокировать его руки вдоль боков, и бегом устремился к дому напротив. Лишь в последний момент он опустил плечо и с силой впечатал незнакомца в каменную стену. Тот окровавленным мешком рухнул на мостовую, в грязь.

Тея рывком развернулась, мгновенно приняв низкую стойку и с дикой гримасой занося нож... Сзади, с поднятыми вверх руками, стояли Госс и Винсен.

– Орхоламовы яйца, Тея, это мы! – воскликнул Госс.

– Ух ты-ы, – протянул Винсен. – Да ты его укокошила!

Кажется, в его голосе звучало... одобрение?

Тея поглядела на мертвое тело: теперь это была просто груда окровавленных лохмотьев. Кровь пропитала волосы аташийца и его унизанную бусинами бороденку. «Откуда у него кровь в волосах?» Она даже не помнила, когда полоснула его по голове...

Ее тошнило, но одновременно она ощущала внутри холод. Мертвый холод. Холод убийцы.

– У вас есть какая-нибудь тряпка? – спокойно спросила Тея. – Я вся перепачкалась.

Госс с Винсеном переглянулись. Поглядели на Феркуди. Все трое одновременно покачали головами. На их лицах было нечто вроде благоговейного потрясения. Это было смешно, и Тея засмеялась.

По их лицам пробежала тень, как если бы ее поведение их напугало. А-а, они решили, что она смеется потому, что убила этого человека! Почему-то это показалось ей еще забавнее. Тея расхохоталась громче. В ее смехе звучали безумные нотки. Она подошла к лежащему телу, отыскала на его штанах участок, который казался чистым, и тщательно вытерла свой нож. Потом выбрала подходящий кусок штанины и принялась отрезать кусок ткани. Ребята стояли рядом, молча наблюдая за ее действиями.

Тея выпрямилась. Странно, но вид голой, поросшей волосами ноги мертвеца вызывал в ней большее недоумение, нежели сам факт того, что он мертв.

«И почему это некоторые мужчины такие... такие... мохнатые? Нет, волосатые – вот как это называется! Хотя это вроде бы то же самое... Странно, зачем нужно два слова, чтобы называть в точности одно и то же?»

Она взяла отрезанный кусок ткани и принялась обтирать лицо. Тряпка очень быстро стала липкой от крови. Тея оглядела себя: на ней была песочного цвета блузка – в смысле, она была песочного цвета раньше. Теперь ее покрывали кровавые пятна. Безнадежно испорчена!

«Опять я вся в крови...»

– Феркуди, – велела Тея, – отдай мне твою тунику.

– А?

– Мне нужна твоя туника, болван!

– Зачем?

– Потому что ты можешь выйти из этого переулка полуголый, и спустя десять минут об этом никто не вспомнит.

Тея поглядела на него: нет, все еще не щелкнуло.

– В отличие от того, если полуголой выйду я.

Прошло еще несколько мгновений. Феркуди непонимающе кривил лицо. Госс вполголоса сказал:

– Или если она выйдет отсюда в окровавленной одежде, Ферк.

– А-а! – До Феркуди наконец дошло. Он ослабил пояс и стащил с себя тунику. Тея тоже сняла свою блузку. «Будем считать, что у нас здесь поле боя, да?» Она даже не могла найти в себе сил придавать этому значение. «О нет, ребята из моего отряда увидят мой живот!..»

Кровь пропитала и сорочку тоже, проклятие! Это была любимая из трех ее сорочек, единственная, которая нигде не жала и не болталась. Тея расшнуровала ее и тоже сняла. Все трое парней глядели в сторону. Феркуди, старательно отводя глаза, молча протянул ей свою тунику, однако Тея взяла ее не сразу. Сперва она, воспользовавшись чистыми участками своей блузки (главным образом на спине), стерла кровь со своего тела – насколько это было возможно. «Вот еще одна причина, почему гвардейская униформа черного цвета: на черном не видна кровь. Умно придумано».

Натянув тунику Феркуди, Тея застегнула на поясе ремень и подобрала валявшийся возле трупа петассос. Парни продолжали топтаться рядом, словно деревенские олухи, даже не пытаясь чем-то помочь. Тея ногой подтолкнула к Винсену свою окровавленную одежду и приказала:

– Сложи это поаккуратнее. Феркуди, оттащи тело вон туда и спрячь под мусором. Госс, а ты нагреби земли на эти кровавые лужи.

Те продолжали стоять, очевидно все еще в ошеломлении от вида трупа на земле перед собой.

– Орхолам! – выругалась Тея. – Да шевелитесь вы! Время не ждет!

Это помогло: они наконец задвигались.

Через две минуты с небольшими паузами – в разное время, в разных направлениях – они покинули переулок. Никто не попытался их остановить. Никто не поднял тревогу. Как будто ничего особенного и не случилось.

Глава 46

Гэвин проснулся связанный и с кляпом во рту, возле заднего борта повозки, и начал смеяться.

«Эти идиоты даже не представляют...»

Что он – Призма.

«Теперь уже нет»... Да уж, эта мысль оставила во рту Гэвина неприятный привкус – или, может быть, это было от крови и тинистой речной воды.

Повозку тряхнуло на ухабе, и Гэвина подбросило.

«Ох, Орхолам! Ребра-то сломаны...»

Хотя, с другой стороны, вроде бы ничего ниоткуда не торчало, так что, может быть, обошлось трещинами. Плюс он не утонул. Так что есть чему радоваться.

«Однако вряд ли меня в ближайшее время потянет плавать. Надо же, дельфин напал! Какого черта вообще? Дельфины должны быть дружелюбными!»

Стараясь пользоваться движениями подпрыгивающей повозки, он аккуратно повернулся, чтобы поглядеть сквозь щель в борту. Солнце уже стояло высоко над одиноким мысом по эту сторону великой дельты, освещая необозримые возделанные земли, с которых кормился Рат, да и все остальные Семь Сатрапий вместе с ним. Глядя отсюда на Великую реку и поля, Гэвин впервые порадовался своему несчастью: черно-бело-серая гамма несколько приглушала визуальную какофонию города. Черно-серые здания возвышались над ослепительно-белой рекой и полями, но в кои-то веки не подавляли и ничего не отнимали у их величественной красоты.

Прошло много лет с тех пор, как Гэвин в последний раз был в Рате во время половодья. Мальчишкой он часто смотрел на разлив со стен их имения на вершине Якого холма, восхищаясь неохватным пространством водной глади. Да и сейчас этот вид приводил его в восторг. Каждый год река Великая затопляла настолько обширные территории, что на картах, нарисованных в разное время года, – даже такого масштаба, где были видны сразу все Семь Сатрапий, – линия берега имела разные очертания. И изменения касались не только берега. Разлив лежал перед Гэвином подобно океану, лишь вдалеке торчали отдельные деревушки, словно крохотные островки в море стекла. Сезон паводка подходил к концу, так что вода была глубиной всего лишь в несколько пальцев, и весь ил уже осел на дно.

Говоря о безмятежной глади Лазурного моря по утрам, следует понимать, что его безмятежность всегда относительна. Великая река, с другой стороны, ранним утром наподобие нынешнего могла быть настолько спокойной, что казалась нереальной.

Будучи взрослым человеком, которому доводилось принимать участие в крупных инженерных проектах, Гэвин в первую очередь восхищался тем, как устроена здешняя жизнь. Жители Великой реки не стремились победить природу – они запрягли ее в ярмо. Каждый год, с приходом великого половодья, крестьяне расходились по своим деревням, а богачи по своим поместьям. И у тех и у других фундаменты домов были врыты глубоко в дарующий жизнь ил. Целые деревни лишь на пять-шесть стоп возвышались над уровнем окружающей территории: крестьяне точно знали, насколько поднимется вода, и не боялись наводнения.

Сезон паводка был для них временем относительного отдыха. В эти дни игрались свадьбы, устраивались вечеринки, спортивные состязания и представления; люди чинили дома, точили инструменты, пели песни, вытирали пыль с утвари, занимались любовью. А также – до тех пор, пока Гэвин не покончил с Кровными войнами, – возводили укрепления, тренировали молодых парней и взрослых мужчин и готовили оружие к набегам, которые неизбежно должны были начаться через пару месяцев.

Тем не менее обуздание реки никогда не прекращалось полностью. Пока вода поднималась и до тех пор, пока не становилось ясно, до какого именно уровня она поднимется в этом году, деревенские старейшины распоряжались, какие каналы следует открыть или перекрыть, регулируя скорость течений так, чтобы они не смыли почву с участков. В течение всего половодья крестьяне следили за рекой зорче, чем старухи приглядывают за соседскими молодками. Как только вода начинала спадать, старейшины снова принимались управлять каналами, чтобы вода уходила с полей не слишком быстро и лишь после того, как из нее осядет весь ил. Они старались достичь такого баланса, который обеспечивал бы наибольшую продолжительность вегетационного периода, и всегда были готовы укреплять плотины на случай сильных дождей. Такое искусство ненавязчивого управления землей, рекой и людским трудом не могло не приводить каждый год к богатейшим урожаям, которым остальные сатрапии могли только завидовать.

И им завидовали! Плоская местность, обеспечивавшая жителей изобильной пищей, не предоставляла почти никакой защиты. Сама Великая река служила барьером лишь с одной стороны. Причем река была слишком велика, и на ней жило слишком мало людей, чтобы нести дозор по всей ее длине. И это еще допуская, что ни один из деревенских старейшин не согласится за взятку закрыть глаза на налетчиков в обмен на обещание разгромить соседнее поселение, жители которого чем-либо ему не угодили или с которым у него были какие-либо старые счеты. Не зря эти места в старину называли Кровавыми Равнинами (впрочем, то же название носило и одно из девяти королевств, располагавшееся на территориях, которые теперь назывались Кровавым Лесом и Рутгаром).

Объединившись, лесные охотники и крестьяне поречья стали неодолимой силой. Они построили первую в истории флотилию, несмотря на то что постройка кораблей, их укомплектование людьми и ремонт требовали значительных вложений. И эта флотилия не стояла без дела. Один из королей даже поднялся до истоков Великой реки, вплоть до самого Плывущего Города – в те времена такое путешествие было возможно только в сезон паводков. Трудности пути, которые им пришлось преодолеть, были даже более впечатляющими, нежели военные тяготы.

В те времена никто даже не думал о постоянной армии. Платить крестьянам за то, что они не будут возделывать землю, – что за безумие! Ведь все знают, что набеги устраиваются только в конце лета. Поэтому, когда флотилия достигла Плывущего Города, она застала его абсолютно неподготовленным. Матросы, изголодавшиеся после тяжелого путешествия, на протяжении которого корабли нередко приходилось тащить волоком, и до смерти осточертевшие друг другу, принялись творить в захваченном городе неописуемые зверства – а их командиры, вместо того чтобы попытаться ограничить их низменные страсти, только поощряли их. Впоследствии все это постарались бесследно похоронить, объявив взятие города блистательной победой.

Однако существовала по крайней мере одна карта из того времени. Гэвин, впрочем, ее никогда не видел. Ему и без того довелось в жизни повидать немало резни. Некоторые карты, раз увидев, уже не забудешь никогда. Иногда он гадал, не это ли случилось с его старшим братом – настоящим Гэвином – в его тринадцатилетие. Может быть, их отец показал ему карты?

«В тринадцать лет? Да ну, отец не мог сделать такую глупость».

И все же после этого Гэвин уже никогда не бывал прежним. Он отказывался говорить о том, что произошло, и впервые ударил Дазена по лицу, когда тот продолжил донимать его вопросами. Это событие стало началом раскола между братьями – невинное любопытство одного и ярость другого. Дазен считал, что виноват сам: не надо было изводить брата, раздувать его гнев. Он ведь видел, как на глаза Гэвина навернулись слезы, словно тот сам не мог поверить, что ударил своего младшего братика. Тем не менее Гэвин просто стоял над ним и даже не извинился. Он так никогда и не извинился за тот удар.

Именно тогда началось то, что закончилось возле Расколотой Скалы.

«Прости меня, Дазен...»

«...Что за черт?! Прости меня, Дазен?! Кажется, я ношу эту маску слишком долго!»

«И о чем я только думал там, на корабле, когда назвался Дазеном? Безумие! С какой стати мне понадобилось это делать?»

С ним ведь даже не стали лучше обращаться после этого... Но главное: похоже, за те несколько дней, что они провели в компании Антониуса Маларгоса, никто из матросов не сообщил парню, что Гэвин в какой-то момент объявил себя Дазеном.

«Как бы то ни было, а на этом я оступился... Если ты оступаешься на верхушке лестницы, то просто оказываешься на несколько ступенек ниже, но оступись внизу – и поминай как звали! А я и без того уже упал ниже некуда».

Мимо проплывал пейзаж, восхитительный, но мертвый для него. Затем, как раз когда повозка, петляя, начала взбираться на Який холм, кто-то заметил, что его глаза открыты. К счастью, вместо того чтобы ударить его по голове чем-нибудь тяжелым, ему просто набросили на лицо одеяло, чтобы он не мог смотреть. Иногда люди удивляют тебя своим милосердием, когда его меньше всего ожидаешь.

* * *

Спустя, наверное, час после того, как его, все так же с одеялом на голове, неторопливо провели через множество дверей, Гэвин оказался в какой-то камере. Только после этого ему позволили оглядеться. Он пробыл там совсем недолго, когда дверь отворилась и внутрь вошла женщина.

– Вы взломали волю речного дельфина, – сказал ей Гэвин. – Умно.

Айрин Маларгос не снизошла до ответа. Невзирая на одеяло, Гэвин находился в темнице, что сообщило ему почти все необходимое о его перспективах.

– Правда, такая магия карается смертью. Но все равно умно, – продолжал Гэвин.

Она по-прежнему не отвечала. Айрин Маларгос не была блондинкой, как ее сестра: у нее были самые обычные каштановые волосы, прямой челкой спадавшие до подбородка, временами закрывая половину лица. Извлекать она тоже не могла. Не было у нее и соблазнительных изгибов, как у младшей сестры – хотя об этом было трудно судить под мужской курткой и штанами, которые были на ней надеты. Впрочем, у обеих лицо было сердечком, и к тому же в Айрин угадывалась сила, которой не было у Тизис.

– Для вас, Гайлов, все сводится к магии, не так ли? А вытащи вас из привычной среды, и вы ничего не можете. Как вам только удается заставлять весь мир следовать за... этим? – Она покачала головой. – Эти дельфины были обучены. Без всяких фокусов. Только поощрение, любовь, настойчивость и твердость.

– Скорее всего, это ложь, но мне по душе ваше праведное негодование, – заметил Гэвин. – Очень убедительно.

Он спустил ноги с койки, на которой лежал, попытался встать – и задохнулся от боли в ребрах. «Ну да, там же трещина!» Тем не менее, пока он был без сознания, его плотно перебинтовали и к тому же помыли. Наверное, надо все же попробовать...

Сделав несколько поверхностных вдохов, чтобы собраться с силами, Гэвин встал. Сидеть, когда другие стоят, или стоять, когда они сидят (или когда они не желают садиться), – в каждой из таких ситуацией есть свои тактические преимущества, которыми можно воспользоваться. Он был выше Айрин Маларгос, а телосложение говорит само за себя. Превосходство в росте и мышечной массе, смягченное привлекательным лицом и фигурой, обычно весьма помогало предупредить возможное сопротивление.

Айрин Маларгос нахмурилась, и Гэвин понял, что прием сработал. Но, разумеется, симпатичная внешность способна лишь ненамного приоткрыть перед тобой дверь. Особенно если это дверь тюрьмы.

– Могу я спросить, – начал он, – почему я нахожусь в темнице? Приношу извинения за свою резкость. Я сейчас испытываю немалую боль. Достаточную, чтобы сделать человека капризным.

Он улыбнулся и тут же поморщился. «Осторожно, Гэвин, не переиграй».

Фактически его темница была не такой уж темницей: это был просто погреб, разгороженный решетками на несколько камер. Здесь было сухо и не было крыс, что означало, что хозяева держат кошек; однако кошачьего запаха тоже не ощущалось, а это означало, что в доме имеется и прислуга. Судя по мощным потолочным балкам, он находился в подвале какого-то крупного дома или особняка.

«Итак, большой и зажиточный дом на одном из лучших участков Якого холма... Едва ли это может быть что-либо другое, кроме фамильного особняка Маларгосов».

Что, в свою очередь, означало, что он находился на расстоянии окрика от собственного дома. Хотя Гэвин не бывал здесь уже много лет, у Гайлов в Рате имелся свой особняк, и он располагался по соседству с Маларгосами – хотя, разумеется, занимал несколько более выигрышную позицию. Должно быть, для Маларгосов его вид служил постоянным источником раздражения. Еще в прошлом поколении Гайлы владели лишь полоской заболоченной поймы с жалким подобием каменного форта на ней. Его семья двинулась во власть, объединив родственников по обе стороны реки, – однако потерпела неудачу, в результате чего у них остались лишь владения в Кровавом Лесу и этот единственный полуразвалившийся форт. Им-то и воспользовался Андросс Гайл, чтобы добиться позволения представлять Красный Цвет от Рутгара. А получив место Красного в Спектре, сумел выбить для себя лучший участок на Яком холме, который Маларгосы наверняка намеревались прибрать к рукам, дождавшись падения семьи Малфеосов.

Причем, приобретя имение, Гайлы даже не стали в нем жить! Они редко посещали свой особняк, который тем не менее был наивысочайшего класса, как того требовала Андроссова гордость. Поговаривали, что сама сатрапи занимает жилье похуже – при том, что ей приходилось делить его со всем своим управленческим аппаратом.

«Итак, я пропутешествовал вокруг всего света лишь для того, чтобы вернуться домой и оказаться в заточении».

Какое-то время Айрин молчала, разглядывая его. Гэвин хранил на лице любезно-нейтральное выражение, чтобы не давать ей повода для неверного истолкования. Как сказал знаменитый стратег: «Если хочешь, чтобы твой враг сражался насмерть, отрежь ему пути к отступлению; если хочешь, чтобы он ретировался, оставь ему лазейку». В молодости Гэвин предпочитал не оставлять противникам шанса. Ему нравилось подавлять, побеждать и разрушать, даже если это было сопряжено с более высоким риском поражения.

Повинуясь невидимому сигналу, из коридора появился слуга – должно быть, он все это время стоял за дверью, скрытый от Гэвина стеной. Рукой в шелковой перчатке он протянул своей госпоже поднос из электрума, на котором стоял бокал с какой-то жидкостью. Бокал был только один.

Она выпила и поморщилась. Запах донесся даже до Гэвина: напиток пах жженым торфом и прокисшим великаньим потом. Говоря откровенно, Гэвин был рад, что ему не предложили присоединиться.

– Что для вас победа, Гэвин Гайл?

– Прошу прощения? – переспросил он.

– Каков ваш план? Очевидно, что вы были галерным рабом. Шрамы на ваших запястьях еще не зажили, а значит, еще две недели назад вы носили кандалы. На вашей спине красные полосы от бича, но раны уже затянулись, а значит, вас подвергали порке на протяжении этого года, но не в последний месяц. Если вы в последний раз брились, когда были свободным, то, судя по вашей бороде, вы провели в рабстве около шести месяцев – что совпадает по времени с Руским сражением. Несомненно, проведя столько времени за веслом, вы строили какие-то планы?

– Может быть, все мои планы касались того, как снова оказаться на свободе. Вообще-то, мало кому из галерных рабов удается сбежать на протяжении первых же шести месяцев.

– Мало кто из галерных рабов может рассчитывать на помощь моего кузена.

– Так вы, гм, знаете об этом? – спросил Гэвин.

– Он подал нам сигнал сразу же, как только вы прибыли в гавань.

«А-а! У парня было с собой зеркало!» Так вот почему Айрин знала, что ей нужно послать с утра пораньше галеру, чтобы выудить его из реки. Зеркало! Гэвину это даже не пришло в голову. «Вот на таких мелочах обычно и попадаешься...»

– Глупый, глупый вы человек, – продолжала Айрин, одним глотком осушая свое пойло. – Я разговаривала с ним вчера вечером. Вы хотя бы знаете, что он без ума от вас? Все эти легенды, которыми вы себя окружили... он во все это верит! Когда он обнаружил вас на этой галере, то искренне решил, что сам Орхолам послал его вас спасти. Что это было ему предначертано. Вы понимаете – молодой парень, в жизни которого не было взрослого мужчины... Он перед вами преклоняется.

– Антониус хороший мальчик, – отозвался Гэвин, вполне искренне. – Хотя мальчиком ему осталось быть недолго.

В руке Айрин появился новый стакан. Она подождала, пока слуга – который избегал даже смотреть в сторону Гэвина – отойдет на безопасное расстояние, прежде чем продолжить:

– Известно ли вам, что, если бы вы честно объяснили ему, почему не хотите появляться в Рате, он, вероятнее всего, пренебрег бы своими родственниками и отправился с вами? Но вы ведь лжец. Пугливый человечишко, кутающийся в небылицы, как в плащи. Однако под всеми вашими оболочками – пустота, Гэвин Гайл! Он отверг бы даже меня, заменившую ему мать и отца, понимаете вы это? Даже сейчас мне приходится соблюдать с ним особую осторожность, чтобы ему не взбрело в голову вас похитить или еще какая-нибудь глупость. Но я буду следить. Я не позволю ему привязаться к вам! С этой стороны вы можете не ждать помощи.

– А команда? Их всех вы тоже собираетесь заставить молчать?

Айрин это не понравилось.

– Это не проблема, – сухо сказала она. – Я еще не решила, что с ними делать.

Мог быть только один способ заставить замолчать команду из ста двадцати двух моряков. Было ясно, что она их как-то изолировала, а теперь решает, следует ли их убить. Как долго можно кормить такую ораву пленных, прежде чем слухи об этом просочатся наружу? Сколько времени пройдет, прежде чем один из них вспомнит о том, что Гэвин объявил себя Дазеном, и решит поделиться этой информацией в надежде обрести свободу?

– Итак, возвращаясь к моему вопросу, – сказала Айрин. – Каков ваш план и как вы надеетесь добиться его осуществления?

Он продолжал молчать, но даже молчание было не способно скрыть всю истину от этой женщины.

– Потому что, видите ли, у меня есть план, – продолжала она тоном, в котором не было и намека на теплоту. – Мой план состоит в том, чтобы вызнать ваш план – а потом позволить вам его осуществить, если вы вообще на это способны.

– Здесь есть какое-то «но», – осторожно произнес Гэвин.

– Конечно.

Айрин улыбнулась ему: ее крупные белые зубы были словно могильные камни, освещенные ярким солнцем. Собираясь заговорить, она взялась за прутья его решетки, но ее тонкие губы тут же скривились от отвращения, и она поспешно убрала руку, брезгливо потирая кончики пальцев. Стоило ей поднять голову, как рядом тут же материализовался слуга с белоснежным платком. Айрин взяла платок и взмахом руки отослала слугу.

– Итак, Гэвин Гайл, я хочу знать ваш план. Я хочу знать, какой вы видите свою победу, чтобы потом, когда, вопреки всем вероятностям, вы ее достигнете, она стала бы для вас глотком воды на губах утопающего.

– Но это звучит не очень обнадеживающе, – промолвил он несколько снисходительным тоном, словно бы озадаченный.

Ее глаза вспыхнули, но она воздержалась от удара, а лишь пожала плечами и осушила свой стакан.

– Несмотря на всю вашу многоликость, Гэвин Гайл, вы никогда не были ни доверчивы, ни глупы. У вас есть план.

– После того как вы столько мне угрожали, в каком безумном мире вы должны жить, чтобы надеяться на ответ?

– В этом.

– Нет, я вижу, что вы действительно так думаете. Но вопрос в том, что вам нужно еще убедить в этом меня.

– Если вы мне не ответите, я вас убью. Прямо сейчас.

В ее тоне, сухом и оскорбленном, слышалась абсолютная готовность выполнить угрозу – и без всякой пощады. Это был голос женщины, которой доводилось убивать прежде и которая не придавала этому действию большого значения. Гэвин вспомнил о матросах: все эти люди могли погибнуть по одному ее слову. Сойдет ли ей это с рук? Здесь, в Рате? Едва ли. Но ни ему, ни этим людям не будет легче, если впоследствии их признают невинными жертвами. По-настоящему имело значение лишь одно: думала ли Айрин, что ей удастся избежать наказания, или ей было попросту наплевать?

– Хм-м... – протянул Гэвин. – Какой-то не очень творческий подход.

Айрин даже не улыбнулась. Его чары здесь не работали.

– Жестокость часто приносит лучший результат, чем любые ухищрения.

– Я вижу, что...

Она перебила его:

– Я не желаю больше слышать от вас ни одного слова. Только если я задам...

– Мне кажется, вам нужно...

– Ни единого слова, я сказала! И не смейте указывать мне, что мне нужно или не нужно делать. Я не собираюсь терпеть ваши дерзости!

Гэвин замолчал.

– Не верите – проверьте сами. Лишь одно слово без спроса...

Она обратила бесстрастный взгляд на человека, перед которым трепетали сатрапы и Цвета Спектра, и Гэвин увидел, что она действительно надеется, что он рискнет проверить.

Айрин рассмеялась, словно это была удачная шутка.

– Ха! Посмотрели бы вы сейчас на себя, Гэвин Гайл!

Он неуверенно ухмыльнулся.

– Фактически вам действительно стоило бы на себя посмотреть. – Она огляделась по сторонам, как бы ища что-то. – Но, к сожалению, здесь нет зеркал... Впрочем, знаете что? У меня есть знакомый палач, который уверяет, что может вытащить глаз из глазницы так, чтобы сосуды не порвались, и тогда человек будто бы способен посмотреть в лицо самому себе. Может, попробуем?

У Гэвина в животе зашевелились холодные змеи. Такой страх он в последний раз чувствовал на войне, имея дело с прорвавшими ореол цветомагами, которые глядели на него глазами, полными отчаяния, и их взгляды говорили ему, что эти люди способны на все. Он вспомнил человека, который держал в руке зажженный фитиль, шипящий и сыплющий искрами, в то время как сам он сидел посередине лагеря на бочонке, полном пороха, тихо и отрешенно что-то напевая. Дазен с четырьмя сотнями своих бойцов забился в небольшую пещеру, прячась от разосланных его старшим братом патрулей. Никто из них не мог покинуть пещеру – патрули тотчас бы их заметили, и они все были бы обречены; однако, если бы безумец поднес фитиль к пороху, их ждала бы не менее верная гибель. К счастью, Гэвину – который тогда еще был Дазеном – удалось отговорить его от этой затеи. Мягко, осторожно и без всякой магии.

Выждав несколько мгновений, чтобы убедиться, что Айрин действительно задала ему вопрос и у него есть позволение отвечать, Гэвин сказал:

– Уверен, это зрелище будет настоящей отрадой для моего глаза.

Ее бровь дернулась, но она удержалась от улыбки.

– Тем не менее я вынужден с благодарностью отклонить ваше предложение, – продолжил Гэвин.

– Так вот, Гэвин Гайл, хоть мой вопрос и прост, но сама я не такая простушка, чтобы купиться на ваше беззаботное обаяние и улыбку, от которой девушки когда-то слабели в коленках на десять лиг окрест. Мне нужна от вас правда – вся правда и ничего, кроме правды. Скажете мне меньше, и вы умрете. Скажете всю правду, и тогда я приложу все усилия, чтобы сделать вашу победу почти невозможной, но абсолютно бесполезной. Ну, что скажете?

«Скажу, что ты совсем спятила и что я буду рад воткнуть тебе в горло заточенную ложку».

– То есть вы хотите, чтобы я рассказал вам свой план, для того чтобы сделать его почти невыполнимым, но все же не до конца?

– И после этого приложу все усилия, чтобы, когда вы добьетесь желаемого, ваша победа оказалась бессмысленной. Видите, Гэвин Гайл, я в вас верю!

«Почему она все время называет меня по имени?» Это нервировало его почти настолько же, как ее пустой, ненавидящий взгляд.

– Возможно, время, проведенное на галере, притупило вашу сообразительность, – сказала Айрин. – Приведу пример: допустим, вы мечтаете стать родоначальником линии сатрапов, Призм и Цветов. В таком случае я не стану вас убивать. Я вас отпущу, но предварительно прикажу отрезать вам одно яичко и раздавить второе. Вы будете жить, думая о том, что возможно – возможно! – вам все же еще удастся стать отцом. И если это случится, то на вашем смертном одре вам принесут известие о том, что я оскопила вашего наследника. Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

Гэвин сказал:

– У меня такое ощущение, что вы на меня за что-то сердитесь.

Айрин опустила взгляд и недоверчиво покачала головой. Потом на ее губах наконец-то мелькнула улыбка.

– Вы и впрямь обаятельный человек, Гэвин Гайл. Я вижу, как вам удается добиваться своего. Но не в этот раз. Я жду вашего ответа.

– Почему бы вам не рассказать мне о своих планах, а я вам расскажу о моих? – предложил Гэвин. – А то я ведь даже не знаю, чем вас обидел.

Это, разумеется, была ложь.

– Вы во всем видите состязание, да? – спросила она. Ее голос звучал чуть ли не печально, и у Гэвина шевельнулось предчувствие, что это может быть очень, очень плохо. – Все для вас вопрос воли, а ведь Гэвин Гайл – само воплощение воли! Разве не так вы думаете? Разве не так видите мир? Даже сейчас, сломленный, посаженный в клетку, вы верите, что, если действовать так, будто прутьев вашей клетки не существует, они исчезнут сами собой. Возможно, когда-то так и было. Но вы больше не Призма, Гэвин Гайл. Вы – обломок самого себя. Вы – беглый галерный раб, и больше никто! Всего лишь еще один человек, ждущий, что я ему подчинюсь. Знаете, в чем ваша слабость, бывший Призма?

– Женщины. Особенно шикарные женщины. Проще отыскать адский камень, чем женщину, умеющую не просто носить бальное платье, но жить в нем! Еще атлетки. И полногрудые. Хотя и стройные тоже... Да, и не будем забывать умных женщин! Извращенный ум имеет в спальне особую ценность.

«А ведь есть одна женщина, сочетающая в себе все это и гораздо больше...» Сердце Гэвина внезапно заныло под идиотской маской улыбки.

– Положите руки на решетку, – велела Айрин.

Гэвин повиновался.

– Расставьте пальцы.

«Что это она затеяла?» Впрочем, Айрин стояла достаточно далеко; конечно же, он успеет отдернуть руку, если она вздумает причинить ему боль.

Он сделал, как ему сказали.

– Выберите число от одного до десяти.

Гэвину не нравилась эта игра. Он стоял, подняв руки на уровень лица...

– Один, – сказал Гэвин. Как будто это было число, которое всегда первым приходило ему на ум.

– Один, – повторила Айрин, указывая на мизинец его левой руки: очевидно, она начала отсчет справа. На ее лице появилась неприятная улыбка. – Я собираюсь предоставить вам выбор, который, как мне кажется, сможет продемонстрировать вам, в чем ваша настоящая слабость.

– Признаюсь, мне действительно трудно считать дальше десяти, если на мне сапоги и пальцев ног не видно.

– Итак, вот ваш выбор, Гэвин Гайл...

«Орхолам всемилостивый, она уже столько раз произнесла это имя, словно решила свести меня с ума! Как будто она знает...»

– Что вы предпочтете: чтобы у вас на лице вытатуировали слово «ДУРАК» самыми крупными буквами, какие только влезут, – или же лишиться мизинца? Выбирайте!

Она скрестила руки на груди.

– Что за идиотский тест! Не вижу, что вы собираетесь продемонстрировать с его помощью.

– Если вы произнесете хоть одно слово, кроме слов «мизинец» или «татуировка», то получите и то и другое, – предупредила Айрин.

«Очевидно, если я выберу мизинец, она объявит меня тщеславным: якобы мое слабое место – это тщеславие... Но какая армия согласится следовать за человеком с татуировкой «ДУРАК» во все лицо? С тех пор как я потерял способность извлекать, у меня и без того достаточно преград к тому, чтобы стать лидером, а подобное несмываемое унижение сделает любое лидерство невозможным! Такую татуировку будет ничем не скрыть. Я видел людей, пытавшихся спрятать неудобные татуировки... Это лишь сделает меня еще бо́льшим посмешищем!»

Он поглядел в коридор: там стояла пара слуг, заглядывавших в дверной проем на предмет того, не пожелает ли чего леди Маларгос. Гэвин медленно набрал в грудь воздуха – с треснувшими ребрами это было чертовски больно. «Ничего... Сейчас будет в десять раз больнее».

– Мое имя Гэвин Гайл!! – заревел он в сторону двери, обращаясь к слугам. – И мой отец отвалит целое состояние тому, кто доложит ему о моем местонахождении! Мой отец – Андросс Гайл! А любой, кто станет пособником этой пытки, заплатит полной мерой!

Первые же его слова вызвали переполох среди слуг, однако те не сразу увидели, что Айрин знаками показывает им закрыть дверь, так что он успел докричать почти до конца, прежде чем они повиновались. Гэвин со своей стороны сполз на пол. Слезы градом катились по его лицу. Он пытался дышать лишь крохотными осторожными вдохами.

«Может, это и не трещина, а самый настоящий перелом...»

– Что это было, черт возьми? – вопросила Айрин.

– Считайте... что я... показал вам палец.

Глава 47

Тея не могла оторвать взгляда от своих окровавленных ладоней.

– Так нельзя, – вполголоса пробормотала она.

– А? – переспросил Кип.

– То, что мы сделали. Так нельзя поступать.

Она посмотрела на него – и ощутила, как стыд погребает ее под собой, словно снежная лавина, сошедшая с Адовых гор.

– Я убила человека, – тихо произнесла она.

Убежище, где они собрались, даже не было домом. Это был курятник, пристроенный к лавке бондаря. Никто из них не знал, когда это место перешло в собственность Черной гвардии. У него был отдельный вход – низенькая дверь, обрамленная приставленными к стене инструментами, так что снаружи сооружение выглядело как обычный сарай. Внутри, однако, земляной пол был углублен, благодаря чему объем единственной комнаты оказывался значительно больше, чем можно было предположить при взгляде со стороны. Вдоль двух стен располагалось шесть коек – по три одна над другой. У третьей стены стояла плита с дымоходом, умело выведенным в печную трубу лавки. Бо́льшую часть остававшегося небольшого пространства занимали запасы еды, одежды и оружия.

– Ты... Мы убили этого человека не намеренно, – отозвался Кип.

– Ох, да какая разница! Он мертв! Я запорола дело!

– Мы военные, Тея, – сказал Кип терпеливо, словно она проявляла исключительную тупость. – Убивать людей – наша работа.

– Да знаю я! Знаю...

Она обвела взглядом остальных и покачала головой. «Ты их разочаровываешь, Ти. Просто заткнись».

– Неважно, – сказала она. – Сейчас я буду в порядке. Феркуди, брось мне наконец это долбаное полотенце!

– Ты его получишь, когда я закончу, сука, – ответил тот.

Обычно Феркуди был добродушным парнем, но иногда на него находило, и тогда он бывал невыносим.

Тея даже не подозревала, что Кип способен двигаться с такой скоростью. Он ухватил Феркуди за грудки обеими руками, оторвал от земли и шваркнул спиной об стену.

– Она моя напарница, – прошипел он. – И твой партнер по отряду. Я понимаю, что все это на тебя подействовало, но... лучше кончай дурить.

Ноги Феркуди по-прежнему болтались в воздухе – а ведь он был одним из самых крупных ребят на их курсе! «Кровь и ад, когда это Кип успел стать таким сильным?»

Кип отпустил его.

– Полотенце. Будь так добр.

Тот послушно протянул ему полотенце.

– Прости, – пробурчал он, глядя в сторону.

– Не мне. Ей.

– Прости меня, Тея, – пророкотал Феркуди. – Я не хотел вести себя как протуберанец.

– Ничего, на тренировке я из тебя это вышибу, – отозвалась она, довольно жестко ударив его кулаком в плечо. Тем не менее она была рада, что Феркуди извинился. Он нравился ей, хотя порой и бесил, а сейчас у нее не было сил устраивать ему взбучку самостоятельно.

Кип передал ей полотенце.

– Итак, ты что-то начала говорить?

Тея сердито вырвала полотенце у него из рук. Он не заслужил ее раздражения, и она это знала, но от этого раздражение только усилилось.

– Отвали, Молот. Ты не мой отец.

Это было несправедливо. Она была ему благодарна за то, что он встал на ее защиту. Тем не менее внезапно ее охватила такая злость, что даже слезы выступили на глазах.

– Нет, но мне тоже доводилось убивать. Давай выкладывай.

Тея принялась тщательно вытирать ладони, не отводя взгляда от полотенца, от своих рук.

– Что, если... если они в чем-то правы? «Кровавые плащи», я имею в виду.

– Пускай катятся в ад, – сказал Винсен. – Перебить их всех, и дело с концом. Орхолам признает своих!

Тее уже доводилось слышать подобные заявления, но до сих пор это было пустое хвастовство, мальчишество. В устах Винсена, однако, эти слова не казались бравадой.

– Погоди-ка, – прервал Кип. – Тея, послушай... Разумеется, они в чем-то правы.

– О чем это ты? – спросил Перекрест.

Это были первые слова, которые он сказал за последнее время. Его вполне устраивало, что отряд самостоятельно разбирается, что к чему, но он явно не хотел, чтобы их беседа скатывалась в ересь.

– Никто не говорит, что Хромерия безупречна, Тея. Закон и порядок имеют свою цену, и мы все видим, что происходит вокруг: Хромерия обладает властью и порой ею злоупотребляет. Добро пожаловать в ряды человеческих существ! Но беззаконие тоже имеет цену. Я вырос в Тирее – ближайшем подобии того беззаконного «рая», о котором толкуют нам «кровавые плащи», и знаешь что? Никаким раем там даже не пахнет!

Кип презрительно фыркнул.

– Подумай о Черной гвардии. О наших военачальниках. Командующий Железный Кулак – наверное, лучший человек из всех, кого я знаю. Капитан гвардии Блейдман – очень хороший человек. Может быть, несколько недалекий...

– Молот, ты не имеешь права... – начал Перекрест, но Кип перебил его:

– Еще как имею! Мы гвардейцы, ты не забыл? Мы не боимся говорить правду. Итак, недалекий – но обязательный, усердный, до конца верный своему долгу. Превосходный заместитель для любого начальника. Капитан гвардии Белый Дуб, по всей видимости, покинула наши ряды, но она тоже была абсолютно адекватной. Капитан гвардии Темпус – педант, но умница. Больше годится командовать в тылу, чем в нападении, однако вполне компетентен. Капитан гвардии Берил – немного слишком приветлива, но все равно отличный офицер. Блант – наоборот, недостаточно дружелюбен, но и он не хуже прочих. Далее, я смотрю на старшие курсы – и почти всегда восхищаюсь этими людьми. Я смотрю на нас – и, по моему мнению, мы не могли бы быть лучше! Что скажешь, капитан, я прав?

– Это причина, по которой я отказался от повышения, – тихо отозвался Перекрест. – Ну, одна из причин.

И Тея, и остальные понимали, что было второй причиной: то же, что держало в отряде их самих. Светоносец.

– К чему ты клонишь? – спросила Кипа Тея.

– Если бы Перекрест не был готов рискнуть собственной карьерой, Арам сейчас был бы членом этого отряда. Он был мерзкой крысой – и, несмотря на все наше прекрасное командование, он был в одном шаге от поступления! Возможно, его бы раскрыли до принесения присяги, хотя, учитывая нашу отчаянную нужду в кадрах, я в этом сомневаюсь. Скорее всего, уже через год он был бы полноправным гвардейцем. И это при том, что в Черной гвардии почти не принимают неудачных решений! Да что там, будем честны – даже с нами не все так уж чисто. Далеко не все из нас, поступивших, до конца безупречны. Некоторых пытались подкупить или шантажировать, даже первокурсников. А почему? Потому что мы обладаем силой и вскоре станем еще сильнее. Потому что у нас есть то, чего хотят другие. Некоторые из нас оступаются, некоторые вообще прогнили насквозь – несмотря на все наши преимущества, верно? Я имею в виду, что нас уважают, нам хорошо платят, мы имеем все необходимое, мы постоянно находимся в центре внимания, у нас есть все, что только может дать нам Хромерия – и тем не менее среди нас все равно попадаются и слабые, и продажные, и предатели.

– Да ну, не так уж все плохо, – возразил Феркуди.

– Именно так, – возразил Кип. – Ты просто еще не готов это признать.

– Меня вот никто не пытался подкупить или шантажировать!

– Ферк, – устало произнес Кип. – Это просто потому, что, по их мнению, для подкупа ты слишком глуп, а для шантажа – слишком непредсказуем. И слишком болтлив, чтобы пытаться тебя переубедить. Хотя по первому пункту они ошибаются.

Феркуди заморгал, словно пес, которого шлепнули по носу.

– Но вопрос не в этом, – продолжал Кип. – Если в такой организации, как Черная гвардия – сравнительно небольшой, с достаточным бюджетом, хорошим руководством и всеми прочими преимуществами, – среди членов все равно обнаруживаются подлецы, то как мы можем ожидать, что члены организации гораздо более крупной, обладающей большей властью, распространившейся на все сатрапии, руководство которой далеко не всегда идеально, – окажутся более добродетельными людьми, чем мы?

– Ты имеешь в виду Хромерию, – уточнила Тея.

– Совершенно верно.

– Я бы сказал, что это возможно, потому что они дают клятву перед Орхоламом, – сказал Лео-Большой, который до сих пор молчал. – Потому что они – проводники Его воли на земле. Такое святое доверие нельзя предавать.

– Нельзя, – согласился Кип. – Люди никогда не должны нарушать свои клятвы.

– Однако нарушают, – заметил Феркуди, как обычно констатируя очевидное, благослови его Орхолам. Впрочем, иногда очевидному идет на пользу, когда его вот так выволакивают на свет из забытья.

– «Кровавые плащи» – лжецы, ведущие за собой простаков, – продолжал Кип. – Они отказались исполнять данную ими клятву: покончить с собой, когда они начнут представлять угрозу для других. Они трусы и предатели – и поэтому утверждают, что их клятва не должна идти в счет. Они желают править другими – и поэтому говорят, что Хромерия правит ими незаконно. Хромерия объявляет всех равными в свете Орхолама, и чем больше у нас власти и привилегий, тем больше мы становимся рабами общества. Цветной Владыка со своей стороны утверждает, что цветомаги по природе стоят выше других людей, – и тут же говорит об отмене рабства! Как вы думаете, если цветомаги лучше других согласно естественному праву, зачем ему отменять рабство?

Какое-то время в комнате царило молчание.

– Потому что ему была нужна армия, – наконец ответил Перекрест. – А на выходе из Тиреи его путь лежал мимо Лаурионских копей, где трудятся десятки тысяч рабов.

– И чтобы внести сумятицу в ряды противника, – добавил Дейлос. – Если солдаты будут бояться того, что могут сотворить их собственные рабы в их отсутствие, они не захотят уходить далеко от дома.

– Стоит понять, что все, что делает Цветной Владыка, он делает ради власти, – и все его поступки станут яснее ясного, – заключил Кип.

– Не может же все быть так просто, – возразила Тея. – Если это так, то почему только ты это видишь, а все остальные нет?

– Потому что я дурной человек и понимаю, как думают дурные люди.

«Что он несет, черт возьми? Нарывается на комплимент, что ли?»

Однако Кип еще не закончил:

– Не судите о человеке по тому, что он рассказывает о своих идеалах. Судите по его делам. Поглядите на то, что сделал этот Цветной Владыка! Тея, их дело – неправое. Они лжецы и убийцы. Это не значит, что все, что делаем мы, правильно или что наш дом не нуждается в генеральной уборке. Я просто не считаю, что для этого его необходимо сжигать дотла.

Феркуди радостно закивал:

– Во-во, мои всегда говорили: если у твоей собаки блохи, это еще не причина впускать в дом волка.

– Мой отец тоже знал эту поговорку, – подтвердил Винсен. – Только у него была жена, сыпь, постель и потаскуха, а все остальное то же самое.

– Наверняка он знал, о чем говорил, – вставил Госс.

Отсмеявшись вместе со всеми, Феркуди признался:

– Я не понял.

– Видишь ли, Ферк, – начал Госс, – это один из тех случаев...

– Когда после объяснений уже не смешно? – догадался Феркуди (такие случаи были ему не в новинку). – Пр-ротуберанец!

«Что за идиотское ругательство! Не слышал ничего глупее... Хотя нет, слышал! Раньше он какое-то время говорил «хоботок»...»

– Ты думаешь, Молот, что все так просто? – спросила Тея, не обращая внимания на мальчишек.

– Во время войны Ложного Призмы военачальники Гэвина отдали приказ сжечь Гарристон. Это было глупо. Это было неправильно. Это был настоящий кошмар. Пламя охватило весь город, погибли тысячи человек. Это была не стратегия – это была месть за то, что произошло с Ру, но гораздо более страшная. Однако Гэвину нужно было выиграть эту войну. А после того как он победил, он не мог наказать тех, кто это сделал, хотя наверняка этого хотел, я не сомневаюсь в этом. Они говорили, что это было необходимо для победы, и, возможно, сами в это верили; так что он раздал им медали и указал на дверь. К настоящему моменту на Яшмах не осталось ни одного человека из тех, кто участвовал в сожжении Гарристона, – ты думаешь, это совпадение? Эти люди больше не занимают такое положение, которое позволило бы им повторить что-либо подобное. Итак, было ли то, что сделал тогда Гэвин, хорошо? Нет. Но это было лучшее из возможных решений.

– А это? – спросила Тея, показывая ему свои руки, на которых все еще оставались кровавые пятна, и перемазанную кровью тряпку. – Это тоже было лучшее решение?

Кип твердо встретил ее взгляд. Потом взял собственное чистое полотенце и тщательно стер кровь сперва с одной ее ладони, потом с другой.

– Не лучшее в принципе, Тея. Лучшее из возможных – тысячу раз да.

И сейчас, глядя ему в глаза, она ему поверила. Война – проклятая штука; но она, Тея, не проклята из-за того, что участвует в ней. Эта мысль хоть и не сняла полностью ношу с ее плеч, но несколько ее облегчила.

* * *

Двадцать минут спустя, после того как ребята почистились и Перекрест выслушал рапорты каждого из них, отряд выстроился перед дверью убежища, собираясь возвращаться в Хромерию, чтобы доложить о выполнении задания – перспектива, от которой Перекрест был явно не в восторге.

– Тея, – окликнул он. – Ты идешь первой.

– А?

– Отныне ты моя помощница. Я делаю тебя старшиной этого отряда.

Тея неуверенно поглядела на Феркуди, который занимал эту позицию до сих пор. Кажется, он не сердился на нее.

– Я сам это предложил, – пояснил Феркуди. – Мы все там впали в ступор. Даже я! Все, кроме тебя. Ты это заслужила.

«Заслужила? Да я тогда просто обезумела!» Так и не решившись ответить, Тея молча заняла свое новое место.

– А как же Молот? – спросила она.

– Молот – это Молот, – ответил Перекрест. – Он, гм, не всегда вписывается в иерархию. Когда придет время его выслушать, мы выслушаем. А в остальное время пусть он слушает нас. Верно, Молот?

Вид у Кипа был подавленный, но вместе с тем решительный.

– Значит, началось? – тихо спросил он Перекреста.

– Это началось уже давно, Молот, – отозвался тот. Тея понятия не имела, о чем они говорят. – Единственный вопрос: собираешься ли ты спорить с судьбой или править ею.

– С судьбой? Вообще-то ты первый назвал меня Молотом.

– Упс, – отозвался Перекрест с кривой улыбкой.

– Хорошо, капитан. Я согласен сделать полшага в сторону. Хотя, вообще-то, я хотел этого больше всего остального. Ты ведь знаешь это, да?

– Я знаю, что значит желать... невозможного.

Губы Перекреста изогнулись, и Тея поняла, что он вспоминает Люцию.

Кип сказал:

– Ты лучший из нас, Перекрест. Во всех отношениях. Только не смей умирать, ты слышишь?

– Да ну, я же непобедимый, – отмахнулся тот. – Ладно, нам пора возвращаться. Давайте-ка ускоренным маршем! Посмотрим, не получится ли избавить тебя от лишнего груза.

Он игриво ткнул Кипа в живот, и оба заухмылялись.

«Мальчики... Как же я люблю вас обоих!»

Глава 48

Прошло несколько недель. Они снова стояли, выстроившись перед инструктором Фиском.

Инструктор окинул мрачным взглядом огромную площадь перед Хромерией, где Черные гвардейцы тренировали других людей, которые не были Черными гвардейцами. Однако с особенной, нескрываемой ненавистью он смотрел на одну сторону великого круга.

Светлая гвардия, о которой ходило столько слухов, стала реальностью. «Нулей», невзирая на сопротивление Фиска, тоже отдали под его начало. Рожденная на свет одним росчерком пера нового промахоса, Светлая гвардия стала его персональной армией, подотчетной только ему. Ее задачей, по словам Андросса, была защита обеих Яшм.

Черные гвардейцы видели, к чему он клонит, – в отличие, кажется, от большинства стоявших у власти. В Светлую гвардию набирали наемников, головорезов, ветеранов прошлой войны и вообще всех, кто был готов исполнять любые желания Андросса Гайла в обмен на деньги и его протекцию, обеспечивавшую им безнаказанность за прошлые преступления. Их главарями были в основном те, кого выгнали из Черной гвардии, а также сыновья обедневших благородных семейств, готовые отдаться на милость Андросса.

Им выдавали белые форменные куртки с фалдами и большими медными пуговицами и награждали медалями за каждый пустяк. Хуже того, им предоставили некоторые из прерогатив Черных гвардейцев – например, позволение ходить по Хромерии с оружием. И самое отвратительное: согласно неоспоримому приказу промахоса, за их подготовку должна была отвечать Черная гвардия! Все равно что вспарывать самому себе живот ржавым ножом.

– Сегодня выполняем особые задания, – сообщил инструктор Фиск, сплюнув в направлении Светлых гвардейцев и тут же отвернувшись от них.

Почти все их тренировки теперь сводились к особым заданиям, и никто уже не делал вид, будто это всего лишь учеба. Приведение лучших курсантов к присяге для получения ими статуса действительных Черных гвардейцев было приостановлено: командующий, видя, что после присяги его людей посылают обучать Светлых, теперь предпочитал держать их при себе.

Другим Черным гвардейцам были поручены свои задания. Кое-кто искал Гэвина; другие, после многодневного отсутствия, возвращались и давали клятву не разглашать цель своей поездки. Тем не менее ходили слухи – по крайней мере в Черной гвардии, – что они искали погань. Поговаривали, что где-то рядом должны были находиться узловые точки для каждого из семи цветов. Для Кипа это означало вероятность новых битв со свежеиспеченными богами.

Некоторые из этих путешественников рассказывали о странных вещах, с которыми им доводилось встречаться. Один привез с собой из Аташа маленькую ящерицу, которую называли песчаным драконом. «Нули» решили, что это самый неинтересный дракон, какой только может быть: он не изрыгал пламя и не делал ничего особенного. Тем не менее, когда его убили, оказалось, что его тельце можно поджечь без какого-либо другого топлива, и оно горело три дня! Эти твари каким-то образом инкорпорировали в свои тела красный люксин, примерно так же, как деревья атасифусты в древности. Это был первый такой случай, который они встретили за много лет.

В Рутгаре им поведали, что в полях – уже пожухших и бурых в это время года – встречаются участки яркой зелени в форме девятиконечных звезд. Конечно, это могло быть работой бродячих зеленых извлекателей, удобрявших растительность, дабы показать свое искусство Цветному Владыке. Однако двоим Черным гвардейцам довелось увидеть такое пятно воочию, и они клялись, что оно было слишком велико, чтобы быть результатом даже совместной работы троих или четверых цветомагов.

В Парии их отряд наткнулся на поселение, где половина колодцев была наполнена оранжевым люксином, хотя старейшины клялись, что поблизости нет никаких оранжевых извлекателей. А спустя неделю люксин попросту исчез.

Порой рассказы были совсем дикими: об огненных бурях в Тирее, где вместо молний с неба слетали огромные огненные языки, обрушиваясь на землю вместе с дождем, градом и снегом. В Аборнее земля проваливалась в воронки. У побережья Перикола кипело море. Животные вели себя странно, и даже растения, казалось, действовали с каким-то особым намерением.

Было невозможно отделить правду от небылиц – как невозможно было достаточно быстро убрать с полок запретной библиотеки книги, находившиеся прямо под носом у членов отряда. Люксиаты, назначенные лично Андроссом, входили, хватали стопки книг и свитков и уходили, не говоря ни слова.

И все это время продолжалась война. Враг наступал. Их собратья сражались где-то там, далеко, вместо них.

* * *

Когда все заняли свои места, инструктор Фиск объявил:

– Сегодня ваше задание одинаково для всех отрядов. Вы отправляетесь в порт в Восточной бухте. Там будут зачитывать списки. Ступайте!

Он замолчал.

– И что дальше, сэр? – спросила лучница по имени Керея. – Что мы должны будем делать?

– Слушать! Разве в моем приказе было что-то непонятное? Выполняйте!

Они двинулись прочь.

– Что это такое было? – спросил Феркуди прежде, чем они успели добраться до Лилейного Стебля.

Перекрест не ответил, но вид у него был сумрачный. Кип последовал его примеру и тоже промолчал. Даже если ты заранее знаешь, в чем будет состоять урок, не следует притуплять его воздействие на остальных.

– Давайте-ка бегом, – предложил Перекрест.

Легкой рысцой они двинулись по мосту. Солнце ослепительно светило сквозь люксиновое ограждение. Кип думал о двух вещах: во-первых, о том, что его больше не ошеломляют магические чудеса этих островов. Бежать по люксиновой трубе, подвешенной на уровне волн, каким-то образом стало для него обычным делом. Прежнего неуклюжего деревенского парня больше не было, и Кип не был уверен, что это так уж хорошо. «Насколько изолированы от мира жители Яшм, ежедневно видящие магию, подобной которой какому-нибудь тирейскому садоводу не увидеть за всю жизнь, каждый день имеющие дело с людьми, которые смогли обуздать дыхание Самого Орхолама! Весь мир вращается вокруг Яшм, но Яшмы – не весь мир...»

А во-вторых, он только сейчас понял, что от нападения морского демона, едва не разнесшего этот мост на куски, не осталось абсолютно никаких следов. Самого демона после праздника Света и Тьмы больше не видели, так же как и черного кита. Нанесенный урон компенсировали, мертвых убрали – причем ни Кип, ни знакомые Кипа не знали никого из них.

«Как будто ничего и не было... Вот что значит жить во вселенной Яшм. Мир здесь так же меняется – но он здесь не один, здесь сосуществует множество миров, и мы замечаем других людей, только когда они наступают нам на ноги».

Отряд добрался до портового района и замедлил движение. Ребята начали проталкиваться сквозь густую толпу. Перекрест был острием клина, Лео-Большой шел вторым, расчищая дорогу для остальных. Они были в своих серых курсантских мундирах, так что никто не сопротивлялся.

Они увидели высокий, высеченный из камня пьедестал как раз такой ширины, чтобы мог встать один человек. Глашатай уже карабкался по приставной лестнице. Оказавшись наверху, он запустил руку в сумку, висевшую у него на плече, и вытащил оттуда свиток. На виду у толпы он разломил печать, и люди притихли, глядя, как свиток разворачивается.

Низ свитка оказался ниже ног глашатая, и по толпе прокатился гул. Однако люди тут же снова стихли, когда тот начал читать. У него был ясный, звонкий тенор, легко прорезавший бормотание толпы, звуки погрузки и разгрузки судов, скрип старых колес проезжающих мимо повозок.

– Передо мной список уроженцев Большой Яшмы и Хромерии, погибших, пропавших без вести, а также считающихся погибшими, начиная с резни на Руском перешейке и вплоть до битвы при Бычьем Броде. Список полон и сверен с последними имеющимися данными, что подтверждается словом Каула Азмифа, лорда-командующего Объединенными Армиями Сатрапий.

И он принялся зачитывать имена – сперва благородных леди, затем лордов; впрочем, и тех и других оказались считаные единицы. Затем извлекательниц и извлекателей. Черные гвардейцы, хотя они и были цветомагами, считались рабами, а потому шли в самом конце, перед простолюдинами.

– Из Черной гвардии: Элессия, Лайя, Тугертент, Ахханен, Джур, Норл Ямпер и Пан Харл!

И он двинулся дальше, словно это было всего лишь несколько имен из сотен или тысяч, которые ему сегодня еще предстояло прочесть, как если бы это была просто его работа.

«Хотя ведь, собственно, так оно и есть».

– Юмбер, прокляни тебя Орхолам! Норл Юмбер, а не Норл Ямпер! – пробормотал Лео-Большой, однако вполголоса.

Как ни странно, Бен-хадад, самый умный из них, сказал глупейшую вещь:

– Но, может быть, они просто пропали без вести, правда? В смысле, это же не значит, что они обязательно мертвы. По крайней мере не все... Это ведь список погибших и пропавших без вести, так?

Перекрест отозвался, даже не повернув головы:

– Есть вера, которая укрепляет нас, и вера, которая ослабляет. Лучше их не путать.

Кто-то среди них издал полузадушенный всхлип. Феркуди?

«Странно, – подумал Кип, – почему я совершенно ничего не чувствую? Только неловкость, потому что не ощущаю того, что должен ощущать. Что со мной не так? А вдруг кто-нибудь из ребят сейчас посмотрит на меня и поймет, что в то время, как все они скорбят, я просто стою и смотрю?»

Он помнил Элессию: невысокого роста, с кривой улыбкой и кривыми зубами, слишком светлокожая для Черной гвардии. Ей часто поручали помогать Белой. Лайя – красная, немного постарше. Кип помнил, как она плакала на барже, когда они возвращались из Гарристона... Ну да, точно: ей пришлось убить своего партнера, у которого посередине сражения прорвался ореол. Тугертент была лучницей – настоящей, а не просто членом женской группы в составе Черной гвардии, – причем лучшей среди всех гвардеек. Поговаривали, будто она может поражать цели из-за угла, чего она никогда не отрицала. Ахханена Кип помнил только благодаря его вечно кислому виду, будто он глотнул уксуса вместо вина. Его партнер Джур умел жонглировать двумя пистолетами и ножом, запуская их по головокружительным траекториям на потеху своим товарищам. Еще он любил азартные игры, причем вроде бы всегда проигрывал. Норл Юмбер был тщедушным и восторженным пареньком – не слишком смышленым, но всегда заразительно веселым. А Пан Харл был курсантом – таким же, как сам Кип и остальные ребята его отряда. Он вообще не должен был участвовать в боевых действиях.

«Не может быть, чтобы их больше не было. Что, просто вот так? Имя, прочтенное вслух на площади, – и все? Как они погибли? Была ли их смерть героической или они просто оказались не в то время не в том месте и попали под раздачу?»

Шагах в десяти от него зарыдала женщина. Она бросилась вперед, словно собираясь напасть на глашатая, и несколько других женщин схватили ее, удерживая на месте. Кип осознал, что, должно быть, на какое-то время выпал из реальности. Глашатай продолжал читать имя за именем, добавляя названия сатрапий и имена лордов, которым служили погибшие. В списке было, должно быть, более тысячи имен.

Тысяча имен – и это только те, кто родился на Яшмах! А кто-то говорил, что армия Рутгара понесла гораздо более тяжелые потери, чем Хромерия...

«Помилуй Орхолам, сколько же людей уже погибло в этой войне?!»

Прошло пятнадцать минут. Отряды стояли навытяжку, а имена все звучали и звучали... Каждый раз, когда оглашали имя очередного погибшего лорда, в толпе кто-нибудь начинал рыдать, вопил или лишался чувств, в то время как другие старались скрыть свое облегчение. Однако список все не кончался, и настроение начало меняться. Толпа понемногу мрачнела. Яркое солнце словно насмехалось над ними, как будто Орхолам был безучастен к происходящему. На дальнем краю толпы вспыхнула потасовка – скорбящие дрались с теми, кто радовался. Разъяренные люди махали кулаками, не желая признавать правды, наказывая невиновных...

Когда глашатай закончил, воцарилось молчание, в котором слышались лишь сдавленные рыдания. Убитых горем людей уводили их ошеломленные друзья. Кипу хотелось закричать им: «А вы что думали – что все это игра?! Когда умирали тирейцы, вас это только возбуждало, а теперь – теперь это стало серьезным?!» Какое-то мгновение он их ненавидел. Но мгновение прошло; он увидел их горе, и оно тронуло его.

«То, что война научила их рыдать, – не победа. Никто не выиграл от того, что они познали скорбь потерь».

Наконец глашатай объявил, в каких местах площади будут размещены списки погибших согласно сатрапиям, и слез с постамента. Он ничего не добавил – никаких новостей. Не сказал, была ли битва успешной, удалось ли им хотя бы сдержать наступление противника. Это умолчание, вместе с количеством оглашенных имен, сообщило Кипу, что, по всей видимости, сражение закончилось полным разгромом.

– Вот почему, – произнес Перекрест. Ребята посмотрели на него. – Вот почему мы должны быть лучшими.

Глава 49

Тея снова шла за Мертвым Шарпом, на этот раз в другую часть города. Зимняя ночь была холодной, но по крайней мере на этот раз не было тумана. Впрочем, чувствовала себя она по-прежнему паршиво.

– Послушайте... Насчет этих светорезов... – неуверенно начала Тея.

Это была основная тема сегодняшнего вечера, и ее беспокоили опасения, узлом стягивавшие ее живот.

– Это был вопрос?

– Я не понимаю, что это такое. В смысле, я понимаю, Призме не нужны очки. Наверняка это очень удобно, но вот я, например, монохром, а для парилла очки вообще не требуются. Значит, даже если бы я оказалась светорезом, это бы значило... что? Что я была бы чем-то вроде лучшего жонглера в сатрапиях, только без рук?

– Именно так.

– В самом деле?

– Нет.

Они подошли к дому с темными окнами, где-то в районе Куньей Скалы. За порогом им вручили плащи с капюшонами и пригласили внутрь, в темноту.

– Разденься донага.

Голос, явно измененный, звучал хрипло, фигуру говорящего скрывал плащ с капюшоном: черное пятно на фоне темноты. В комнате царила почти непроглядная тьма, лишь из-под двери просачивался крошечный лучик света. Ей было так страшно, что впору намочить штаны, – но Тея больше не была рабыней. Она не принадлежала никому – ни Аглае Крассос, ни Кипу, ни Андроссу Гайлу и, уж конечно, не господину Страху!

– Что ж, вот и ответ по крайней мере на один вопрос, – сказала Тея, глядя на закутанную фигуру. – Вы определенно мужчина.

Ее голос звучал насмешливо, с превосходством, нисколечки не испуганно. Что же до узла у нее в животе... это был не страх. Это было предвкушение, тревога, неприязнь, горечь, желчь, воинственность, презрение, дерзость... трусость?

«Будь я проклята... Нет, будь он проклят!»

– Раздевайся!

Несомненно мужчина. Явно раздраженный – и явно не очень хорошо умеющий изменять свой голос в состоянии раздражения. Кажется, покуривает трубку, если она правильно угадала значение этой легкой хрипотцы в его голосе...

– Еще чего, – отозвалась она.

«Гребаные любители!» Она всегда мысленно ругалась, когда пыталась убедить себя в собственной крутости. И колени у нее дрожали совсем не от страха – просто в этом гребаном месте стоял гребаный холод. «Проклятие! Меня трясет уже вдвое сильнее. Еще немного, и моим подштанникам действительно понадобится дополнительная стирка!»

– Твое неповиновение не прошло незамеченным. Но если я захочу унижать женщин ради удовольствия, то для этого у меня есть потаскухи. Это не проверка твоей добродетели или воли. Это проверка твоей способности резать свет.

Что-то внутри нее затрепетало от внезапной надежды, но Тея скрыла это.

– И для этого мне обязательно нужно быть в чем мама родила?

– Способности раскрываются лучше, если...

– То есть нет.

– В начале обучения...

– Вы хотите, чтобы я разделась, по одной из двух причин: либо чтобы меня унизить и заставить почувствовать свою уязвимость, либо для удовлетворения собственных извращенных желаний. Катитесь в ад!

– Ах, Тея, Тея... – негромко и словно бы забавляясь проговорил неизвестный. Почему-то его голос звучал более угрожающе, когда он произносил ее имя. – Извращенных желаний? Видеть симпатичную молодую женщину нагой? Что в этом такого уж извращенного? Это правда, твое тело стало округляться с запозданием, однако я заметил перемену даже за последние несколько...

– Пошел ты!

Тея дрожала с головы до пят. «То есть он наблюдал за мной? Уже несколько месяцев? Клянусь сморщенной мошонкой Орхолама, как он смеет отпускать замечания о... Проклятие!» Нет, она не позволит себе стыдиться собственного тела из-за пары слов, пророненных этим ублюдком!

Тея оглядела темную комнату: ничего особенного, ничего такого, что отличало бы ее от любой из тысячи других комнат в тысяче других домов в злачных кварталах Большой Яшмы. «Что я делаю? Зачем я здесь? О чем я только думала, затевая эти игры с этими людьми?»

Она присутствовала на чтении списков. Она знала, что стоит на кону. Может быть, раньше статус курсантки Черной гвардии и мог бы ее защитить – когда страх перед местью гвардейцев, если бы с ней что-то случилось, обеспечивал ей безопасность в любом месте мира. Но это было до войны. Теперь ее не могло защитить ничего, даже здесь, на Большой Яшме.

Хуже всего было то, что все это требовалось держать в тайне. Она не могла ничего рассказать ни своему отряду, ни Кипу. Это разрывало ей сердце, но это был единственный способ обеспечить безопасность – для них.

– Это не обсуждается. Ты будешь служить или умрешь. Будет ужасно жаль потерять тебя на этом этапе, но если ты отказываешься подчиняться уже сейчас, как мы сможем доверить тебе еще большую власть?

– Ты говнюк, – сказала Тея. – Я остаюсь в подштанниках.

Пауза.

– Хорошо. Я не смог бы тебе доверять, если бы ты сдалась слишком легко.

Его хриплый голос прозвучал немного более естественно, что дало Тее некоторое чувство победы. Она разделась. «Все равно здесь темно как в погребе, верно?»

– Надень это, – проговорил он, снова старательно захрипев.

Приложив усилие, Тея расширила зрачки до под-красного и увидела, что фигура в капюшоне протягивает ей какой-то сверток. Точнее, не ей, а в сторону – раздеваясь, она отступила на шаг, а он ничего не заметил. «Значит, он не извлекает ни под-красный, ни парилл. Надо запомнить. Когда-нибудь эта информация может оказаться полезной».

Как бы там ни было, действуя, она не настолько чувствовала себя жертвой. Тея взяла сверток. Какой-то мешок... Нет, это была одна из хорьково-медвежьих масок, которые она видела прежде, только украшенная какими-то лоскутами и лентами.

– Испытание требует, чтобы ты вообще не пользовалась глазами, – сказал незнакомец. – Жульничать пытаются все, этого невозможно избежать.

«Невозможно избежать? То есть, похоже, кто-то уже пытался пройти это испытание и у него ничего не вышло, мм?» Тея натянула маску. Она понятия не имела, правильно ли ее надевает и куда нужно привязывать эти ленты. «Орхолам, как же тут жарко и душно! Совершенно нечем дышать...»

Кто-то дотронулся до ее обнаженного плеча.

Тея подскочила – но это не была реакция испуганной маленькой девочки, как было бы еще год назад. Она отпрыгнула, скользнув одной ногой назад и пригнув голову, чтобы избежать вероятного удара, понизив центр массы так, чтобы отставленная назад нога дала ей надежную опору. После чего ее кулак вылетел вперед со всей скоростью и силой, какую были способны выдать ее эмоциональное и мышечное напряжение, взятые вместе, – и погрузился в чей-то живот.

На тренировках в Черной гвардии одно из наименее популярных упражнений состояло в том, что они били друг друга в живот: разбивались на пары и по очереди наносили удары. Здесь можно было использовать разные подходы в зависимости от твоих размеров. Кто-то в момент удара отступал назад, чтобы удар пришелся не в полную силу. Здоровяки с каменными мышцами, наоборот, двигались вперед, чтобы кулак достиг цели прежде, чем успеет разогнаться. Общее было одно: при этом всегда было необходимо как следует напрячь мышцы пресса.

Этот живот не был толстым, но не был он и напряженным. Он был мягким и расслабленным, так что ее кулак ушел в него довольно глубоко.

Последовало несколько мгновений абсолютной тишины, в которой Тея осознавала, что она только что сделала. Потом шаркнула подошва, человек отступил назад, а затем, судя по звуку, повалился на пол. Еще мгновением позже до нее донеслись натужные, судорожные вдохи: он пытался восстановить дыхание. Тея замерла...

Вокруг послышались смешки. «Пять человек? Шесть?»

– Лицами наружу! – рявкнул их начальник. – Вы не должны ее видеть!

Тея услышала, как тот, кого она ударила – тот же, который ее допрашивал? – поднялся с пола.

– Нет! – раздался другой голос. «Мастер Шарп?» – Нам был нужен боец, мы его получили. Ударьте ее, и я ударю вас.

Человек стоял к Тее вплотную, дыша ей на маску. Она старалась не шевелиться, чтобы не давать ему еще больше поводов, чем уже дала, – а также попутно отмечая, какой он высокий, и складируя эту информацию в голове.

– Приношу свои извинения, – сказала она, вкладывая искреннее сожаление в свой тон и говоря громко и отчетливо, чтобы ее было слышно через маску.

– Приступим к испытанию! – распорядился их командир. – Нет смысла тратить на это всю ночь.

– Сейчас я поправлю твою маску, – предупредил Тею стоявший рядом. – Попробуй сделать это еще раз, и я...

На этот раз он даже не пытался изменить голос. Голос аристократа. Рутгарский акцент. Довольно молодой. «Вот ты и попался», – подумала Тея.

Незнакомец подвинул маску, и к глазам Теи прижались две плотных подушечки, зато напротив рта обнаружилась дырка. Хвала Орхоламу, она снова могла дышать! Потом он завязал ленты у нее на затылке и под подбородком. Теперь ее закрытые глаза отделяло от окружающего мира несколько слоев ткани и кожи.

Незнакомец отошел. Потом что-то еще изменилось, но Тея не поняла что.

Командир заговорил снова:

– Резать свет – значит прикасаться к самой ткани мироздания и подчинять ее своей воле. Те, кто извлекает свет, причастны к божественному; но тот, кто может манипулировать светом в его чистой форме, сам подобен божеству. Адрастея, наша задача – найти в тебе божественную искру. Начнем с простого. Это испытание определит, способна ли ты видеть цвета своей кожей.

– В смысле?

Это выскользнуло само собой и прозвучало как реплика испуганной девчонки. «Но именно так я себя и чувствую, черт побери!»

– Ты услышишь удар колокола, и после этого у тебя будет несколько секунд, чтобы назвать цвет. Мы будем продолжать испытание до тех пор, пока не убедимся, что ты называешь цвета не просто наугад. Если ты не справишься, то не выйдешь из этого дома.

– В смысле?

«Ну вот, опять! Даже хуже, словно мышиный писк».

– Если ты не справишься, то будешь для нас бесполезна. Но при этом ты слишком много знаешь. Так что постарайся как следует.

– Красный! – выпалила Тея.

– Погоди, мы еще не начали. Не суетись.

– Да нет же! Я не отличаю красного от зеленого, у меня цветовая слепота! Вы должны это знать! Как я смогу...

– Что ж, постарайся угадывать точно.

«Выхода нет! Они хотят меня убить... Сейчас я сниму маску, и будь что будет!»

Однако тут Тея заколебалась. В Хромерии, во время испытания «трепалкой», когда всех дисципул проверяли на предмет того, какие цвета они могут извлекать, им тоже говорили перед тестом – а некоторым даже во время теста – всякие вещи, чтобы их напугать, потому что страх заставляет зрачки расширяться. «Может быть, здесь то же самое? Может, они просто лгут? Конечно, я еще смогу им пригодиться, даже если окажется, что я не светорез, верно?»

Но на этот раз ей завязали глаза, а значит, расширенные зрачки тут ни при чем. К тому же, хотя от нее и могла быть какая-то польза, кто знает, по их мнению, достаточно ли этого, чтобы уравновесить опасность, которую Тея для них представляла?

«Орхолам, помилуй меня! Прости, что я упомянула Твою мошонку... Да еще так непочтительно...»

Звякнул колокол.

Первым делом Тея подумала о том, что теперь ее заливает свет, а она стоит в одном исподнем, и по меньшей мере двое мужчин старше ее внимательно ее разглядывают. Легче от этой мысли не стало.

«Выброси это из головы! Местью займешься после. Запомни эту мысль и отложи на потом, а пока что берись за дело! Сейчас твоя задача – ощущать».

Она постаралась переключить все внимание на свое тело. В помещении было прохладно, и ее с головы до ног покрывали пупырышки. Тея крепко стиснула ноги – ради тепла и для приличия... Так крепко, что могла бы расколоть коленями грецкий орех.

«Мысли о приличии сейчас только отвлекают. Представь, что ты в бою, да? Ощущай свою кожу! Ты ведь хочешь остаться в живых?»

Колокол ударил снова.

– Цвет? – спросил голос. Это мог быть только Мертвый Шарп.

«Эти ублюдки хотели увидеть меня голой, так? Но в таком случае что может быть лучше, чем самый яркий свет?»

– Белый, – объявила Тея с уверенностью, которой не ощущала.

Молчание.

– Верно, – произнес голос. – Допустим, что это была удачная догадка. Продолжим.

Снова колокол. «Девять адов! Даже без паузы? Ну ладно, посмотрим... Ты можешь, Ти! Проклятие, в конце концов, всегда есть шанс, что я все-таки действительно светорез, так? И тогда, логически рассуждая, я могу пройти испытание и без жульничанья?»

Колокол ударил снова, прежде чем она успела хотя бы начать снова погружаться в свое тело.

– Черт! – выругалась Тея вслух.

– Это не цвет, – возразил голос. – Твой ответ?

«Вариантов всего семь, верно? Ну, восемь, если считать белый».

– Синий!

Короткая пауза.

– Очень хорошо.

«Я угадала?! Какого черта?»

Колокол.

«Проклятие! Что за ублюдки! Сколько раз человеку может повезти?»

Хотя, конечно, если они будут проверять каждый цвет только по одному разу, ее шансы с каждым разом будут расти – один к восьми, потом один к семи, один к шести и так далее... Верно ведь?

«Кончай думать! Сейчас надо чувствовать, Ти!»

Ничего. Она не чувствовала ничего.

Дзыннь!

– Желтый? – предположила она.

– Верно. – В голосе Мертвого Шарпа не слышалось удовлетворения.

Дзыннь!

«Ой, да ладно! Сколько еще мне будет везти? Наверняка они решили продолжать, пока не получат повод меня убить. Я в ловушке! Срочно на свободу! Содрать с себя эту треклятую маску, извлечь парилл и перебить их всех. Прямо...»

Дзыннь!

– Зеленый! – выкрикнула Тея.

Шарп даже не ответил.

Дзыннь!

Она перебьет их всех до последнего Орхоламом проклятого сукина сына...

– Красный! – завопила Тея, не дожидаясь сигнала.

– Верно, – проговорил голос над ее ухом. – А сейчас?

Дзыннь!

Что-то в этом холодном голосе заставило Тею прийти в себя. «Что я делаю? Тычусь вслепую? Думай, что ты говоришь, поставь себя над ситуацией! Им ведь совершенно не обязательно перебирать все цвета. Какой-нибудь может и повториться, верно? Наверняка они понимают, что так проще угадывать». А значит, у нее осталось не три цвета, а все – или ни одного.

Дзыннь!

– Сверхфиолетовый.

Дзыннь!

И внезапно она ощутила кожей тепло. На этот раз гадать было не нужно. Она едва не разразилась слезами.

Дзыннь!

– Под-красный, – сказала Тея.

Шарп даже не потрудился сообщить ей, что она угадала. Впрочем, она знала это и сама.

Дзыннь!

Оставался только оранжевый, но она не чувствовала ничего. После физически очевидной, осязаемой теплоты под-красного контраст был еще более ярким. «По сравнению с таким теплом оранжевый должен казаться холоднее, верно?» Правда, в комнате было довольно прохладно, но все же...

Дзыннь!

– Темнота, – сказала Тея. – В смысле, черный. Или как его там.

Дзыннь!

– Оранжевый, – сказала она. – Но это просто догадка, потому что вы перебрали уже все варианты.

«Могла бы придумать и что-нибудь похитрее, Ти...»

Дзыннь!

«Что? Мы еще не закончили?! Орхолам, смилуйся!»

Они видели ее насквозь. Никакой удачи не хватит надолго. Разве что...

«Чувствуй, Тея! Чувствуй!»

Дзыннь!

– Парилл.

Долгая, долгая пауза... Кажется, в комнате стало светлее.

– У нас нет извлекателя ци, так что испытание закончено, – проговорил мужчина. – Ты прошла тест. Отличный результат. Одевайся и уходи. Мы свяжемся с тобой, когда будет нужно.

После того как Тея вслепую оделась, кто-то помог ей снять маску и вытолкал за дверь. Прежде чем дверь закрылась, до нее донесся голос командира:

– Братья и сестры, нам необходимо многое обсудить...

«Я прошла? Я что, прошла?!»

И не просто прошла, а с отличным результатом? Даже красный с зеленым не спутала? Как это вообще возможно? Не может же быть, чтобы ей просто повезло? Математическая вероятность правильно угадать десять цветов из десяти... Сколько это получается? Один к десяти, потом к девяти, потом к восьми и так далее? Даже учитывая, что под-красный был более-менее очевиден... Да нет, не могло это быть просто везение! Такого везения не бывает.

«Или... вдруг они все же пытаются меня обдурить? А сами задумали какую-нибудь долгосрочную игру на доверие, потому что считают, что я могу быть им полезна в каком-то другом отношении?»

Однако Тея сама не верила в такое объяснение. Каждый раз, когда ей предлагали назвать цвет, она действительно замечала небольшую разницу. Небольшую, но ощутимую разницу в собственных мыслях, в собственных чувствах... «Но если это действительно так, значит, я... Помилуй, Орхолам!» Она не знала, что это значит, не знала, почему это может быть важным, но...

«Я не рабыня. Я – светорез!»

Глава 50

Даже сейчас, сидя в библиотеке и пережидая возможную слежку, Каррис находила, что шпионская работа нравится ей гораздо больше, чем можно было ожидать. Она-то думала, что навыки, наработанные за шестнадцать лет службы в гвардии и в охране, едва ли смогут пригодиться где-либо еще, но оказалось, что это совсем не так. Взгляд, доведенный до ястребиной зоркости в поисках подозрительного, по-прежнему мог замечать подозрительное. Правда, умение находить оружие больше не имело такого значения, как раньше. Но отличать тех, кто смотрит на сильных мира сего просто с интересом, от тех, кто смотрит на них, как охотник на жертву, было по-прежнему необходимо.

К тому же теперь у нее были игрушки. Как выяснилось, поколения Белых успели создать или конфисковать множество самых разнообразных предметов, которые они никому не показывали.

Этот, правда, пока что никак ей не пригодился. Каррис потрогала шипастый ошейник, который лежал у нее на коленях под прикрытием тяжелого манускрипта об аташийских правителях прошлого столетия, оставленного кем-то на столе. При создании ошейника использовалась тайная магия, но в очень ограниченном объеме, и его безопасность была проверена всеми Белыми на протяжении по крайней мере сотни лет. Его следовало туго застегнуть на себе так, чтобы два крошечных шипа добрались до крови, и тогда – разумеется, если ты был цветомагом, – твоя собственная магия позволяла ему изменить твой голос, сделав его выше или ниже.

«Столько интересного я узнаю, а поделиться не с кем!»

Каррис повернула на пальце кольцо с большим рубином. Иногда ей казалось, что это единственная деталь ее жизни, подтверждающая, что ее замужество действительно было реальным. Сейчас даже смотреть на него было мучительно.

«Может быть, пора смириться с возможностью, что он все же погиб...»

То ли холод, то ли жар пронизал Каррис с такой интенсивностью, что у нее перехватило дыхание. Она моргнула и яростно захлопнула книгу. «Ну, хватит! Нечего тут! Кип сказал, что он жив, – значит, жив!»

«Кип просто хочет, чтобы он был жив. Прошло столько времени, и до сих пор – ни шепотка... Он ведь Призма. Думаешь, пьяные матросы с прибывающих в порт кораблей смогли бы держать такую новость в секрете? Настолько в секрете?»

«Ладно. Мне пора работать».

Каррис резко поднялась с места и направилась к лифту. Она спустилась на два уровня, потом прищелкнула пальцами, как бы вдруг вспомнив что-то, и поднялась на пять уровней. Разумеется, если за ней следила команда со сменяющимися наблюдателями, такая уловка была бесполезной. Впрочем, нельзя учесть все варианты.

«Не переоценивай способности твоих противников, – сказала ей Белая. – Исходи из предположения, что они так же склонны делать ошибки, как и наши люди». Едва ли не каждый раз, поручая кому-нибудь очередную задачу, Каррис имела случай вспомнить о второй части этого утверждения. Например, однажды горничная выронила на пол из корзины с бельем зашифрованное послание – его потом обнаружили на главном уровне, в коробке с найденными вещами. Печать, впрочем, выглядела нетронутой. Тем не менее, учитывая сомнительный характер происшествия, шифр пришлось поменять, что требовало личного контакта с каждым из шпионов и координаторов, чтобы передать им новый. И, конечно же, Каррис должна была взять на заметку, что эта конкретная горничная либо растяпа, либо неудачница, либо подкуплена.

Само количество информации, которую Каррис приходилось держать в голове, было чудовищным – и все это были вещи чересчур деликатные, чтобы их записывать.

Сегодня после полудня ее ждали две встречи и еще одна позже вечером – с ее парикмахером, самым важным из ее координаторов. Работа не только давала ему прекрасный повод устраивать длительные встречи с Каррис, она также обеспечивала удобное прикрытие для сбора информации у других агентов, зачастую благородного происхождения. Парикмахер проводил с ними много времени и находился в самой середине круговорота сплетен. Впрочем, и суммы за свои услуги этот человек требовал поистине головокружительные – он обладал весьма дорогостоящими привычками. Порой Каррис бывало трудно с этим смириться.

«Я слишком скупа для такой работы... Впрочем, над моими корнями действительно нужно поработать... Что это, еще один седой волос? Пожалуй, на этот раз покрашусь в черный».

* * *

Итак, две встречи. В первую очередь та, что попроще. Это был новый контакт – Тея, бывшая рабыня, недавно поступившая в Черную гвардию. Она не должна была знать, что разговаривает с Каррис. Они несколько раз тренировались вместе. Девушка нравилась Каррис, которая видела в ней себя в молодости, – вот разве что Тея была рабыней и не совершила всех тех ошибок, которые совершила Каррис.

«Да уж, мы поистине могли бы быть близнецами... Правда, она не различает цвета и извлекает парилл и к тому же не послужила причиной войны, опустошившей все Семь Сатрапий, – а так все то же самое!»

В любом случае Тея была милой девчушкой. Тем не менее ей было всего шестнадцать: слишком мало даже для того бремени, которое они уже взвалили на ее плечи. Уж Каррис-то знала, каково это... «Слишком молода, чтобы нагружать ее еще больше. Нам и так пришлось ей многое доверить...» Тея работала с людьми, которые, не колеблясь, подвергли бы ее пыткам, чтобы узнать имя ее координатора. Нет уж, лучше, чтобы она ничего не знала – хотя Каррис с радостью стала бы ее наставницей.

«Это еще откуда? У меня что, просыпаются материнские чувства? Или это просто одиночество?»

Она нырнула в пустые покои, оставленные для нее на этом уровне специально для этой цели, и заперла за собой дверь. Комнату перегораживала плотная ширма, из-за которой Каррис могла расспрашивать своих шпионов, оставаясь невидимой для них. За ширмой стояло несколько кресел, так что можно было по крайней мере расположиться с комфортом, а в ткани имелись прорези, чтобы смотреть.

«Предосторожности, предосторожности, а стоит не тому человеку пройти по коридору в неудачный момент, и все пойдет прахом. И кстати, к вопросу о предосторожностях...»

Заняв свое место, Каррис взяла кольчужный капюшон с оплечьем и натянула на голову, тщательно запахнув так, чтобы оставалось только отверстие напротив глаз. «Выглядит нелепо, но Тея девочка умная и к тому же любопытная. Наверняка ей захочется выяснить личность своего координатора при помощи парилла». Эта ее способность видеть сквозь ткань немного нервировала. Впрочем, не больше чем другие ее способности...

В дверь постучали – три быстрых удара. Каррис едва успела застегнуть на себе ошейник.

– Входи. Сядь с той стороны. Без цветомагии, – проговорила она голосом, пониженным до неестественного тенора.

Тело Теи было напряженным, словно натянутая струна лютни. Готовым нападать. «Для Черного гвардейца откликом на страх должно быть повышенное внимание, но не напряжение – оно замедляет реакцию...»

– Мне было приказано доложить... – произнесла девочка.

Это была ее кодовая фраза. Очень хорошо, значит, она может действовать по инструкции, даже будучи напуганной.

– Сейчас ты все доложишь, мой маленький цветочек. – Это был условленный отклик. – Но сперва сядь.

– Ненавижу цветы, – сказала Тея. – Вы это знаете? Мой прежний координатор знал. И вообще, что это значит? То есть я понимаю, что Белая не может встречаться со мной лично, но два координатора за два месяца?

У Каррис перехватило дыхание. «У девочки были другие координаторы?» В этот момент она была рада, что ее лицо закрыто кольчужным капюшоном.

– И еще, – продолжала Тея, – я понимаю, что у вас есть причины скрывать от меня, кто вы такая. И я очень стараюсь не смотреть сквозь эту ширму, хотя и могла бы.

«Хорошо; значит, она не пыталась это сделать. Иначе она увидела бы кольчугу».

– Но это может быть опасно и для вас тоже. Если кто-нибудь узнает кодовые фразы, он сможет заменить вас, а я даже не замечу.

– Тебя внедрили в группу людей, которые с радостью подвергнут тебя пыткам, чтобы узнать, кто я такая. Ты действительно хочешь нести бремя этого знания?

– Как-нибудь справлюсь, – отозвалась Тея.

Ах, эта бравада молодости! Каррис порой так ее не хватало! Для Черного гвардейца это хорошее качество – верить, что для тебя нет ничего невозможного. Однако именно поэтому над Черными гвардейцами были поставлены офицеры, и поэтому же эти офицеры отвечали в конечном счете перед теми, кто не принадлежал к Черной гвардии.

– Может быть, в свое время, – сказала Каррис. – На тебя и без того взвалили слишком много, и твоя работа достойна восхищения... Кстати, расскажи мне свои последние новости.

Каррис уже получила краткий закодированный отчет о действиях Теи – на огненной бумаге с вплетенными в нее люксиновыми воспламенителями, так что записка должна была сгореть сразу же после того, как она ее прочтет или если ее попытается открыть кто-то другой. Как и остальные такие записки, она просто появилась сама собой на письменном столе в ее покоях.

Через прорезь в ширме Каррис увидела, как Тея наклонилась вперед в своем кресле, поставив локти на колени.

– Орден устроил мне испытание. На самом деле я не знаю, что это было. Они говорят, что я светорез. В смысле, я прошла тест. Они сказали, что убили бы меня, если бы я провалилась.

– Расскажи мне, как это было.

Тея принялась рассказывать, а Каррис изо всех сил старалась запомнить все до последнего слова, используя мнемонические приемы, которым научила ее Белая. Ей показалось, что она видит некие контуры того, как должен был работать тест, и она была удивлена, что это ускользнуло от Теи. С другой стороны, ум девочки был занят другими вещами... «Не говоря уже о том, что ее заставили раздеться чуть ли не догола перед кучкой кошмарных, ухмыляющихся мерзавцев в масках. Если на то пошло, удивительно, что она вообще добилась такого результата. Положа руку на сердце, не уверена, что я сама была бы на это способна».

– Ты знаешь, кто был твой предыдущий координатор? – спросила ее Каррис.

– Я уже сказала, что знаю.

– И кто?

Тея вскинула голову:

– А вы разве не знаете?

– У тебя есть причины скрывать это от меня?

– Прошу прощения, просто мне кажется странным, что вам это неизвестно. Может быть, тогда и мне не следует...

– Ты должна повиноваться приказам! – отрезала Каррис. – А сейчас приказы отдаю я!

– В вас чувствуется армейская выучка, – парировала Тея (очевидно, она все же не могла удержаться от попыток угадать, кто такая Каррис). – Но здесь не армия. В нашей сфере все далеко не так прямолинейно.

«Проклятие, девочка. Надеюсь, тебя не убьют из-за нас. Ты просто родилась для этого дела!» Однако Каррис не могла позволить, чтобы ее подручная считала ее некомпетентной. Если твои агенты тебе не доверяют, а ты отдаешь им приказ, не имеющий смысла в их ограниченной перспективе, они могут отказаться его выполнять.

– Ты можешь сколько угодно гадать, кто я такая, но прошу тебя понять, что чем ближе ты будешь к правде, тем больше вероятность, что меня убьют. Ты ничего не выиграешь, если...

– Я уже сказала вам, зачем мне это надо.

– Здесь не о чем спорить! – отрезала Каррис.

Едва произнеся эти слова, она тут же вспомнила, как ее дорогой покойный отец говорил ей то же самое, когда она была девчонкой. «Было бы не о чем, мы бы и не спорили!» – дерзко отвечала ему молодая Каррис. В те времена все ее протесты были такими мелочными!

Тея вздернула подбородок:

– Я не рабыня.

– Никто и не говорит...

– Но я была рабыней прежде. И позвольте вам доложить: рабы знают, как повиноваться приказам так, что фактически ничего не оказывается сделанным. Такие, как вы, считают рабов тупыми. Но рабы достаточно умны, чтобы использовать это убеждение против своих хозяев. «Ах, простите, госпожа, я сделала то, что вы сказали, а не то, что вы имели в виду! Что поделаешь, я ведь просто глупая рабыня!» Будете обращаться со мной как с дурой – и не получите от меня ничего, кроме дурости.

Красная в Каррис взвилась на дыбы, так что она едва не потеряла самоконтроль. «Я командующий офицер! Мои приказы не обсуждаются!» Однако потом она попыталась хоть на мгновение представить Белую, орущую на подчиненного... «Конечно, Белая – это Белая; в дополнение к личным качествам она обладает весом своего положения. Обращаясь к ней, ты имеешь дело со всей мощью Хромерии. И все же...»

Как много людей могло бы претендовать на роль предыдущего координатора Теи? Ни острый ум, ни амбициозность, ни сила воли здесь не являлись ключевым моментом – в высших эшелонах Хромерии этими качествами обладали практически все. Главным здесь было то, что этот человек должен был иметь возможность регулярно отчитываться перед Белой. А Белая в последние месяцы из-за нездоровья не покидала пределы своих покоев.

Значит, этот человек должен был иметь доступ на ее уровень башни. «А кто имеет такой доступ? Разумеется, Цвета Спектра... но у каждого из них свои интересы, и за ними наверняка следят свои шпионы, поскольку все они значительные фигуры».

Кто еще? Черная гвардия?

«Помилуй Орхолам! Черный гвардеец?! Ну разумеется!» И это должен был быть кто-то, кто мог вносить коррективы в расписание дежурств, чтобы встречаться с Белой сразу же, как только в этом возникнет необходимость. То есть кто-то не ниже капитана гвардии – должность, которую до недавнего времени занимала она сама.

Блейдман? Нет, он слишком прямолинеен, чтобы работать со шпионами. Берил с молодых лет была болтушкой. Темпус? Возможно. Любит читать, хороший администратор... Но он практически не выходит из кабинета, если этого не требуют служебные обязанности. Блант недостаточно умен – не то чтобы глуп, но для того, чтобы справляться со всем этим, необходимо быть очень, очень сообразительным. Разве что притворяется?.. Да нет, это не Блант.

Итак, ни один из них не подходит. А значит...

У нее перехватило дыхание. «Командующий Железный Кулак?»

В самом деле, командующий постоянно чем-то занят, постоянно перемещается, встречаясь с разными людьми... Каррис всегда считала его человеком себе на уме, но с тем же успехом его можно было бы назвать скрытным, даже замкнутым.

«Да нет, он все же слишком заметная фигура. Слишком знаменит, слишком узнаваем...» С другой стороны, официальные обязанности командующего позволяли ему вращаться в самых разных кругах, от самых низких до самых высоких. Он мог заглянуть на кухню, и это никого не удивляло. Если бы ему вздумалось поговорить с комнатными рабынями, никто бы и глазом не моргнул. И с тем же успехом он мог общаться с одним из Цветов или с личным телохранителем одного из Цветов... Идеальный шпион! Его положение давало ему доступ куда угодно – и при этом отводило от него малейшие подозрения, так что он мог прятаться у всех на виду.

«Железный Кулак! Точно!»

– Моим координатором была Марыся, – проговорила Тея, видимо не способная и дальше выдерживать паузу.

Каррис снова задохнулась от неожиданности.

– Вы ведь знаете, если рабы не могут быть невидимы, они должны быть красивы. А если рабыня красива, значит, она годится только для одного, так? – продолжала Тея.

Яд в ее голосе брызгал Каррис прямо в лицо – и жег, жег, жег... «Кто угодно, только не она! Кто угодно другой!»

– Вот забавно: она не видела проблемы в том, чтобы рассказать мне, кто она такая, – добавила Тея. – Но для вас я по-прежнему бывшая рабыня.

Каррис доводилось сражаться, будучи раненной. Сражаться, ощущая тошнотворную уверенность, что происходит что-то ужасно неправильное, но ты не можешь остановиться, чтобы оценить ущерб. Любая передышка означает смерть.

Здесь было то же самое. «Борись, борись! Не отводи глаз от своей задачи».

«Тея хорошая девочка. Упрямая, конечно, но в Черной гвардии у каждого есть свой стержень. Изучай ее, выясни, как ее лучше всего использовать, и не подпускай близко к себе – ни ради гнева, ни ради любви. Ты должна держать дистанцию, Каррис. В конце концов, чем это скорее всего кончится? В какой-то момент она исчезнет; ее просто больше не будет. Это же Орден. Мы сражаемся с ними на их поле, где они сильнее всего – ведь они практически изобрели шпионские игры!»

– В какой-то момент, – проговорила Каррис, как если бы накатившая на нее буря пронеслась мимо, не оставив следа, – они захотят, чтобы ты украла мерцающий плащ.

– Что? – переспросила Тея.

Каррис видела, что девочке хочется конфронтации. Без борьбы она была все равно что корабль без ветра.

– Белая интересовалась мерцающими плащами. Для того чтобы их использовать, необходимо быть светорезом. Мы думали, что этот дар дается только Призмам. Мы ошибались. Однако в твоем случае более важно другое: без мерцающего плаща от светореза нет никакого толка. А ни один из их нынешних Теней – если их вообще больше чем один – не отдаст тебе свой, не так ли? Но если Орден сможет с твоей помощью обзавестись мерцающим плащом, то даже если тебя раскроют и им придется тебя убить, они все равно окажутся в выигрыше. Если тебе не доверяют, ты получишь это задание очень скоро.

Тея сгорбилась в своем кресле. Она понимала, что услышанное означает смертный приговор.

– Ты должна понимать, Тея: члены Ордена – мастера интриги. Они очень, очень хорошо умеют отыскивать и убивать шпионов.

Повернувшись, Тея поглядела на разделявшую их ширму. Ее глаза были мертвы.

– Вы уверены, что меня раскроют. Вот почему вы не хотите, чтобы я знала, кто вы такая.

– Такая вероятность существует.

В голосе Теи не было ничего, кроме горечи и смирения. Так говорят солдаты, посланные на смерть, которые знают, что их смерть не принесет никакой пользы.

– Хорошо. Что я должна делать? Поддерживать образ ничего не понимающей молоденькой девочки?

«Разыгрывать глупышку, чтобы враги не вздумали тебя использовать, но в то же время достаточно умную, чтобы Орден тебе доверял? Это очень тонкая игра... Невозможная для столь молодого возраста».

Внезапно Каррис вспомнила, каково это – когда у тебя отбирают твое будущее, считая тебя никчемной, когда за тебя все решают старшие. Как она это ненавидела! Как бунтовала против этого! И ее бунт вылился в череду страшных разрушений. Она до сих пор не расплатилась за произошедшее, до сих пор не желала платить эту цену. Сын, которого она покинула; проклятие, которое ощущала на себе...

Все еще сомневаясь, Каррис осторожно отвела ширму. Тея подняла голову. Ее зубы были крепко стиснуты – девочка была напугана. Каррис расстегнула изменяющий голос ошейник. Сняла с себя кольчужный капюшон и оплечье.

– Ну вот, – произнесла она. – Теперь мы с тобой вместе до конца.

В глазах Теи блеснули слезы.

– Я надеялась, что это окажетесь вы, – прошептала она.

Глава 51

Дрожащий Кулак улыбался. Кип едва мог поверить своим глазам. Этот вечно мрачный гигант улыбался от уха до уха!

Все отряды набились в тренировочный зал Призмы. Юноши и девушки, все до одного, смотрели, разинув рот, боясь моргнуть, чтобы не пропустить какой-нибудь критический момент. Дрожащий Кулак стоял напротив своего брата, Железного Кулака. На обоих были тренировочные кожаные доспехи, пропитанные люксином, который должен был при ударе взрываться ярко-желтой вспышкой, подтверждая касание, а также стальные шлемы из переплетенных прутьев, наподобие корзин, и толстые кожаные перчатки. В руках они держали бамбуковые мечи.

И оба двигались. Как они двигались! Бамбуковые мечи выстукивали друг о дружку ритм, подобный музыке сфер; мягкие шуршащие взмахи напоминали согласную работу рычагов, управляющих движением вселенной.

Все это не длилось долго – каждые пять секунд засчитывалось новое очко. Для воинов такого уровня любая ошибка вела к касанию. Все происходило настолько стремительно, что Кип даже не всегда понимал, кто нанес очередной удар, а когда понимал, то видел не сам удар, а лишь люксиновую вспышку. Братья не устраивали передышек после касания, не возвращались в центр круга – они просто занимали позицию готовности, их мечи соприкасались, и все начиналось снова.

Сейчас счет был пять-пять. Дрожащий Кулак встал на изготовку, но его брат, вместо того чтобы стукнуть по его мечу, убрал свою левую руку за спину. Дрожащий Кулак кивнул и тоже взял оружие в правую руку. Кипу доводилось тренироваться с такими мечами, и он понимал, что эти клинки слишком тяжелые, слишком длинные, чтобы драться ими одной рукой, пусть даже оба бойца были выше и крупнее его. Даже если твои рука и запястье были мощными, как у Железного Кулака, ты мог выиграть в амплитуде, но терял в скорости. Допустим, это имело бы смысл, если уравновешивать клинок щитом – но вот так, с пустой рукой?

Тем не менее оба противника легко перешли к стилю боя, которого Кип никогда не видел. Фактически они не держали меч полностью одной рукой – каждый положил вторую ладонь на клинок, придерживая его примерно посередине. То, что последовало за этим, напоминало странную смесь мечевого боя, боя на посохах и борьбы. Выпады стремительно перетекали в блоки, блоки – в подсечки ногами. Скорость была по-прежнему высокой, но здесь чувствовалось больше мускульной силы. Бойцы кружили, постоянно перемещаясь, используя не только острие, но также боковые стороны своих клинков и даже эфесы; финты, увертки и прыжки сливались воедино, так что за ними невозможно было уследить.

Оба двигались с невероятной быстротой. Тем не менее Кип понимал, что перед ним плоды, выросшие из тех семян, которые засевали в них на тренировках. Он узнавал отдельные элементы – вот этот блок, этот выпад, это вращательное движение бедер, придающее силы удару...

Бамбуковые клинки снова столкнулись, и Дрожащий Кулак развернулся, клинок его меча после блока ушел низко в сторону – но оказалось, что он просто взводил пружину: его бедра рывком повернулись, клинок нырнул противнику под колено и резко пошел обратно и вверх.

Железный Кулак подпрыгнул вместе с клинком, избегая удара, который в реальном бою подрезал бы ему поджилки. В прыжке он перекувырнулся назад, но прежде, чем он успел приземлиться, Дрожащий Кулак, по-прежнему держа свой меч этим странным хватом, сделал новый выпад, метя противнику в живот. Тот еще не успел найти опору, и удар отбросил его еще дальше назад. Не сумев сохранить равновесие, Железный Кулак пролетел через весь круг и приземлился плашмя, проехавшись спиной по земле.

Видеть командующего Черной гвардией в таком положении было все равно что видеть луну, затмившую солнце. «Нули» глазели, распахнув рты. Конечно же, все они слышали о знаменитой битве между братьями, произошедшей больше дюжины лет назад на виду у всей Хромерии, и поэтому знали, что Дрожащий Кулак мало чем уступает своему старшему брату. Однако с тех пор Дрожащий Кулак как-то потихоньку ушел в тень. Он не был даже капитаном гвардии – в то время как Железный Кулак стал легендой. Говорили, что при Гарристоне Железный Кулак в одиночку вывел из строя целую артиллерийскую батарею! Он мог ходить по воде! Мысль о том, что кто-то может быть ему равен, вызывала потрясение. Мысль, что кто-то смог его превзойти, граничила с богохульством.

Тем не менее Железный Кулак легко вспрыгнул на ноги и лишь тряхнул головой, глядя на улыбающегося брата. Они снова приняли боевые стойки. Счет шел на равных, но Дрожащий Кулак постоянно лидировал. Командующему с трудом удалось выйти на ничью – девять-девять, – и то лишь благодаря тому, что его брат не сумел достаточно уклониться от удара, и его голову отбросило в сторону, когда клинок Железного Кулака скользнул вдоль стальных прутьев его шлема. В реальной схватке такой удар его бы вообще не коснулся.

Командующий сунул свой меч в стойку и указал на Лео-Большого и другого «нуля» по имени Антеос:

– Выберите нам другое оружие!

– Бичва с когтем и мечелом, – сказал Антеос.

Комбинация была странная – оба вида оружия обычно использовались как вспомогательные. С другой стороны, именно поэтому и стоило смотреть, как мастера проявляют свое умение: не просто чтобы узнать, на что они способны в непредвиденной ситуации – но понять, какие действия вообще возможны в непредвиденной ситуации. Как неоднократно говорил им командующий Железный Кулак, в хаосе сражения под рукой может оказаться что угодно и тебе придется придумать, как это применить.

– Тяжелая цепь, – с широкой улыбкой объявил Лео-Большой.

На тренировках он раз за разом брал все более толстые цепи. Стоило посмотреть, как он наматывал их на свои плечи, могучие, как у ломовой лошади! Однако цепь – оружие опасное и непредсказуемое, ею гораздо проще нанести себе увечье, чем любым другим.

– Это ударное оружие типа палицы, а они запрещены, – возразил Железный Кулак.

– Цепью можно не только бить, – сказал Лео неуверенно.

– Но при атаке это почти неизбежно, – возразила Тея. – Одному из бойцов придется постоянно сдерживать себя.

– Хм-м... Ну, тогда... – Неожиданно ощутив на себе взгляды окружающих, здоровяк смутился. Он даже попытался съежиться, в результате все равно оставшись крупнее любого из них, за исключением двух братьев Кулаков.

– Веревочное копье, – подсказала Тея шепотом.

– Веревочное копье! – объявил Лео-Большой с поспешностью голодающего, которому протянули краюху хлеба.

– Выбери число: один или два, – приказал командующий, обращаясь к Феркуди. Очевидно, он хотел устроить лотерею, чтобы решить, кто из них каким оружием будет сражаться.

– Один, – сказал Феркуди.

– Про себя, – бесстрастно добавил Железный Кулак.

– А? – не понял тот. Потом до него дошло: – А-а! Ой... простите!

– Брат! – позвал Железный Кулак. – Выбирай, не стесняйся.

– Два, – сказал Дрожащий Кулак.

– И у меня два, – сказал Феркуди.

Кип, Перекрест и все остальные члены их отряда воззрились на него.

– Что? – спросил он, защищаясь. – Что я опять сделал?

– Ну ладно, – сказал Дрожащий Кулак. – Я возьму бичву и мечелом.

Бичва, как знал Кип, была любимым оружием Каррис. В данной ее разновидности к изогнутому лезвию – «жалу скорпиона», которое использовалось как обычный кинжал, – добавлялся «коготь» на эфесе, исполняющий роль тычкового ножа. Для тренировочной бичвы коготь делался из той же вываренной древесной смолы, из какой изготавливались подошвы обуви для старших гвардейцев, после чего его кончик обмакивали в красные чернила, чтобы сделать «ранения» более очевидными.

Что касается мечелома, это был просто короткий меч с частыми зазубренными прорезями с одной стороны клинка. В эти прорези можно было поймать клинок противника, после чего, при правильном использовании, вывернуть оружие из его руки или даже переломить клинок.

Веревочное копье было еще более необычным оружием, хотя Кип и не был удивлен, что Тея его предложила. Она тренировалась с ним на индивидуальных уроках с Железным Кулаком, на которых иногда присутствовал и Кип – будучи партнером Теи, он играл для нее роль мишени. Фактически веревочное копье было вовсе не копьем, а коротким мечом гладиусом, прикрепленным к длинной веревке. Его можно было использовать и как кинжал, и как хлыст, и как копье, если резко перенаправить круговое движение клинка в прямолинейное.

Однако самым поразительным в этом оружии было применение веревки. Как правило, противник решал, что стоит ему оказаться внутри смертоносного вихря, рисуемого в воздухе клинком, как он будет в безопасности. Было почти невозможно противостоять искушению поймать веревку и попытаться обезоружить своего врага. Тем не менее именно с этого и начиналась немалая часть приемов боя веревочным копьем: быстрым движением запястья боец мог накидывать петли на кулак или шею противника. Попытка перехватить веревку почти всегда предшествовала поражению.

Веревочное копье считалось вспомогательным оружием, неэффективным при встрече с противником в доспехах или в месте, где негде развернуться. Тем не менее оно было настолько необычным и требовало такого умения, что даже Железный Кулак признался, что ему необходимо как следует освежить свою технику перед тем, как начать тренировки с Теей.

Разумеется, он ее освежил. И поскольку это происходило в закрытом зале, Дрожащий Кулак скорее всего даже не представлял, что сам дал брату в руки именно то редкое оружие, владение которым тот оттачивал в последнее время. Впрочем, Кип все равно не хотел бы драться веревочным копьем против мечелома, созданного специально для того, чтобы захватывать оружие противника.

Тем не менее все эти детали были второстепенными. Железный Кулак затеял бой с братом не просто для того, чтобы развлечь курсантов, это было не в его обычае. Он хотел преподать им какой-то урок.

«Но в чем заключается этот урок? Явно не в том, чтобы мы научились сражаться таким оружием».

Двое противников начали схватку. Как легко представить, она была ошеломляющей. Для большинства «нулей» это должно было выглядеть так, будто Железный Кулак взял в руки оружие, о котором годами даже не вспоминал – и показал абсолютное мастерство владения им. Это хотя бы немного компенсировало командующему время, потраченное на тренировки для «освежения навыков». Также это дало ему преимущество над братом, который явно очень давно не тренировался с доставшимся ему оружием.

Несмотря на то что его оружие казалось менее удобным, Железный Кулак победил со счетом девять к шести. В заключение братья сразились еще и на двуручных мечах. Здесь победил Дрожащий Кулак – но только десять к девяти, так что общий счет всех поединков вышел в пользу командующего.

– Стройся! – приказал он.

«Ага, – подумал Кип. – Сейчас будет урок».

* * *

К этому времени все отряды уже научились очень быстро занимать свои места. Не прошло и нескольких секунд, как они уже стояли аккуратными шеренгами.

– Дрожащий Кулак, благодарю тебя, – продолжал командующий.

Он низко, как равному, поклонился своему брату. Ответный поклон Дрожащего Кулака был еще более глубоким, однако на его губах играла усмешка. Командующий жестом показал, что он может удалиться.

– Отряд Йот! – гаркнул он. – В том, чтобы быть хуже всех, есть свои преимущества. Остаток дня вы можете быть свободны. Разойдись!

Члены отряда Йот переглянулись. Самые недалекие из них явно обрадовались нежданному отдыху. Более сообразительные выглядели уязвленными: их назвали худшими! То есть, конечно, это так и было – их отряд занимал десятое место из десяти. Однако у этих нескольких человек хватало ума понять, что, хотя дополнительное свободное время и было названо преимуществом, на самом деле все не так просто. Как бы там ни было, они откланялись и удалились.

– Отряд Теф! – произнес Железный Кулак, обращаясь к девятому отряду. – Что нового вы сегодня узнали?

– Что вы ох...енно деретесь! – пробормотал кто-то в заднем ряду.

Слова разнеслись дальше, чем предполагал говоривший. Все притихли, поняв, что командующий тоже их услышал.

– Отряд Теф! Черные гвардейцы должны следить за своими выражениями. Час бега!

Курсанты поникли, кто-то тихо застонал. Выдержав паузу, Железный Кулак добавил:

– Так и быть, минус полчаса. Поскольку это чистая правда!

Со всех сторон засмеялись и захлопали. Железный Кулак позволил себе слегка улыбнуться.

– Отряд Теф – разойдись!

Те покинули зал, хлопая по плечу того, кто так удачно высказался, толкаясь и пихая друг друга. После того как за ними закрылась дверь, командующий продолжил:

– Отряд Хеф! Чему вы сегодня научились?

Один за другим отряды Хеф, Зайин, Вав и Хи принялись перечислять увиденные приемы и комбинации, с которыми они никогда не встречались прежде. Некоторые из замечаний были довольно интересными – например, кто-то обратил внимание на то, что встречные удары оказывались эффективными лишь тогда, когда они соответствовали силе и амплитуде удара дерущихся.

После того как отряд Хи покинул зал, командующий оглядел четыре оставшиеся отряда: тридцать три человека, лучшие из курсантов.

– Далеф, Гимель, Беф, Алеф, – произнес он, глядя на каждый из отрядов по очереди. – В том, чтобы быть худшими, есть преимущества. Есть они и в том, чтобы быть лучшими. В чем ваше преимущество?

Бен-хадад ответил:

– Мы получаем больше инструкций. Зато у них больше свободного времени.

– И что это значит? – настаивал командующий.

– Они наказаны за свою несостоятельность, – сказала лучница из отряда Гимель. – Они думают, будто свободное время им что-то дает. И это само по себе показывает, что они не лучшие.

– Как, по-вашему, им всем не терпелось уйти?

– Те, кто поумнее, выглядели расстроенными, – заметил Кип.

– А значит, самые умные удвоят свои усилия, чтобы стать лучше, – добавил Перекрест. – Сливки всплывают кверху.

– Так, и что дальше? – спросил Железный Кулак.

– Не «и», а «но», – сказал Кип. – Но из-за этого...

– Погоди, – перебил Железный Кулак. – Отряд Далеф! Вы свободны.

Для восьми «нулей» из отряда Далеф это явно было ударом под дых: только что их причислили к элите и вдруг выгоняют! В этом отряде никто не обрадовался возможности уйти пораньше.

– Пожалуйста, командующий, разрешите нам остаться, – проговорила их главная, Арья. Надо отдать ей должное: в ее устах это прозвучало не униженной мольбой, а обычной вежливой просьбой.

– Лучшие остаются не потому, что им позволили, а потому, что они это заслужили, – ответил командующий. – Разойдись!

Отряд Далеф вышел из зала, сопровождаемый звенящим молчанием. Железный Кулак ничем не показал, что заметил их мучения. Кип не сомневался, что отныне каждый человек в этом отряде станет тренироваться с удвоенным усердием.

– Продолжай, Молот, – велел Железный Кулак.

Кип набрал в грудь воздуха:

– Если мы их выгоняем, это значит, что лучшие из них смогут стать еще лучше. А когда мы сами тренируемся, мы просто остаемся лучшими, и только.

– Хорошо. И какой выход?

– Вы могли бы давать больше инструкций худшим отрядам, – предложил Перекрест.

– Это сделает их лучше, но за счет того, что вы станете хуже, чем могли бы быть. Нам здесь не нужны посредственности.

– Вы могли бы заставлять их тренироваться столько же, сколько и мы, – сказала Тея.

– Они уже это делают. Они были здесь и видели то же, что и вы, но я могу поручиться, что самые дельные замечания все равно были бы сделаны отрядами Гимель, Беф и Алеф, а не теми, кто ниже. Видите ли, мы уже проходили все это. Мы знаем, чем это кончается. Мы видели, как худшие – даже в нашей элитной группе – тормозят всех остальных. А мое время не безгранично; я не могу обучать класс из ста человек с той же быстротой, как класс из десяти, или десять человек так же хорошо, как одного. Я был бы рад, если бы было иначе, но... увы. Любая элита означает несправедливость, в лучшем случае небольшую. Всегда есть кто-то, кто чуть-чуть не дотянул, а если расширить границы, чтобы включить этого недотянувшего, найдется другой, который не дотянет до этих новых границ. Вопрос всегда стоит так: что ты получишь в обмен на небольшую несправедливость? В Черной гвардии может быть тысяча человек, а может быть десять. Мы постоянно торгуемся, постоянно решаем, когда стоит расширить круг, чтобы включить в него тех, кто не настолько хорош, как остальные.

– На каком-то уровне, однако, должно существовать что-то вроде равенства, – заметил Кип. – Или по крайней мере... где различия не так важны. Например, Тея обладает такими способностями, что только идиот не взял бы ее в Черную гвардию, даже если бы она вообще не умела драться. Вы сами мне об этом говорили! Бен-хадад не может командовать, как Перекрест, но зато он умный – он нужен нам для другого. Лео-Большой, может, и проигрывает Перекресту восемь раундов из десяти, но благодаря его размерам нам иногда вообще не приходится вступать в схватку. На каком-то уровне наступает момент, когда имеющихся способностей оказывается достаточно, и человек, пусть даже и не лучший во всем, становится слишком ценен, чтобы от него отказываться.

Оставшиеся курсанты смотрели на Кипа так, словно его устами говорила сама мудрость.

– Я согласен, – сказал Железный Кулак. – Именно поэтому на этой лекции присутствуют три отряда, а не один только Алеф. Хорошо. Отряд Гимель, чему вы научились сегодня?

– Что тренировка может в бою привести к гибели, – ответил юноша по имени Крэкс, некрасивый до безобразия. – Что всегда нужно помнить об ограничениях полученного тобой обучения.

– Общеизвестная истина, которую мы стараемся усвоить с первых дней занятий, – подтвердил Железный Кулак. – В чем конкретно ты это увидел?

– В первом спарринге вы допустили одну ошибку, и она немедленно привела к касанию. Может быть, это потому, что Дрожащий Кулак дрался с вами так много, что уже досконально знает все ваши приемы. Но я думаю, дело скорее в том, что он мог себе позволить быть агрессивным. В худшем случае он терял одно очко. Он мог нападать не сдерживаясь, воспользовавшись вашей ошибкой. Но если бы на кону была его жизнь, а не одно очко, стал ли бы он так спешить с атакой? Я думаю, вряд ли.

Железный Кулак кивнул:

– Знаменитые герои турниров зачастую быстро погибают в реальных битвах, хотя и успевают убить много врагов. Отличная работа, отряд Гимель! Вы свободны. Отряд Беф, расскажите мне что-нибудь получше или хотя бы настолько же интересное.

После того как ребята вышли, крепко сбитая молодая женщина по имени Тензит спросила:

– Вы ведь подставили Дрожащего Кулака, верно?

– Каким образом?

– Вы обучали Тею владению веревочным копьем. Это необычное оружие, и ваши тренировки проходили в закрытом режиме, так что ваш брат не рассчитывал, что вы сохранили навыки. Я не могу понять только одного – как вы устроили, что Тея выбрала оружие?

– Я знаю! – воскликнул Перекрест. – Курсанты, работающие с необычными видами оружия, всегда не против посмотреть, как ими владеет мастер. Вы понимали, что Лео-Большой наверняка предложит тяжелую цепь, и были готовы ее отклонить. А Тея стояла рядом с ним! Вы много тренировались с ней и знали, что она не упустит такой шанс... Так, значит, вы действительно подставили Дрожащего Кулака!

По широкому лицу командующего скользнула лукавая улыбка.

– «Аще себя и врага своего ведают, страха не имут», как написано в древней книге по тактике. Отряд Беф, вы прекрасно справились. Можете идти.

Отвесив по низкому поклону, курсанты удалились.

– В том, чтобы быть лучшими, есть свои преимущества, отряд Алеф, – произнес Железный Кулак. – Но одновременно это значит, что вам приходится работать дольше, чем всем остальным. Докажите, что вы лучше всех владеете не только оружием, но также и умом.

– Сегодня я впервые видела, как Дрожащий Кулак улыбается, – задумчиво проговорила Тея, размышляя вслух.

По лицу командующего пробежала тень.

– Это верно. Но в чем тактическое значение этого наблюдения? И есть ли оно вообще?

– Я не... Прошу прощения.

Остальные продолжали молчать. Наконец Железный Кулак вздохнул:

– Может быть, вам известно, что при рождении моего брата назвали Ханишу. Мое первоначальное имя – Харрдун. Свое гвардейское имя я получил после того, как пробил кулаком дверь, чтобы нейтрализовать налетчика, который удерживал заложницу по другую сторону.

– «Нейтрализовать»? – шепотом повторил Феркуди. – Я слышал, что он едва не оторвал этому типу голову!

– Однако Ханишу выбрал себе имя сам, – продолжал Железный Кулак, делая вид, будто не слышит.

На мгновение Кипа поразила мысль, насколько это отличалось от обучения под эгидой магистра Кадах. Если та вечно насмехалась и унижала их, правя посредством страха, то с Железным Кулаком – человеком, которого, в общем-то, имело смысл бояться, – они чувствовали себя так, будто впряглись с ним в одну упряжку. Каждый должен был тащить изо всех сил, чтобы не отставать, – но они всегда ощущали, что он работает вместе с ними. В то время как магистр Кадах, если использовать то же сравнение, запрягала тебя в ярмо, а сама стояла в сторонке и критиковала то, как неумело ты тянешь постромки.

Кип оглядел лица своих товарищей: в них читалось напряжение, тотальная сосредоточенность, боязнь опростоволоситься перед командиром – но не страх. Он владел их сердцами, их душами, всей их силой – не потому, что осыпал их похвалами, которых они не заслужили, а потому, что был уверен, что они будут выкладываться на полную катушку, каждый день, и всегда ценил их усилия выше, чем они сами.

Это было истинное величие в действии. Оно не бросалось в глаза, но Кипу очень хотелось бы научиться быть таким же.

Командующий помолчал. Кажется, ему не хотелось задавать следующий вопрос, но он считал, что их отряд это заслужил.

– Знаете ли вы, почему Ханишу выбрал...

– Лучше, чтобы тебя называли Дрожащим Кулаком, чем Мясником, – сказал Кип.

Воцарилось неловкое молчание. В конце концов командующий тяжело проговорил:

– Тренировки нас создают, война ломает. С Ханишу произошли ужасные вещи, а потом он сам сотворил ужасные вещи, чтобы отомстить. С тех пор он никогда больше не доверял себе. Никогда не пытался стать вожаком. Это дело личное, и я не буду его дальше обсуждать. Но то, что так может случиться в принципе, – не личное дело. Это дело каждого из вас – и вожаков, и просто друзей – приглядывать друг за другом, помогать друг другу и никогда, никогда не ставить ни на ком крест... А теперь, – добавил он уже другим тоном, – скажите мне, что еще нового вы узнали сегодня?

Все молчали. Кип собрался было заговорить, но остановился. Перекрест кивнул ему: мол, давай.

– Он лучший боец, чем вы, – сказал Кип.

Командующий вздернул бровь.

– Молот, – рассудительно сказал Лео-Большой, – мы только что видели, как командующий победил. Не говоря о его победе в прошлый раз.

– С помощью уловки, – вставила Тея.

– Уловки считаются! – возразил Бен-хадад.

– Я говорю не про сегодня, – сказал Кип. – Я говорю о том разе, когда вы устроили свое большое показательное сражение, много лет назад. Тогда у вас не было никакого необычного оружия, все было честно и благородно. И Дрожащий Кулак был лучшим бойцом, но победили вы. Потому что он дал вам победить.

– Молот, – сказал Перекрест, – тот бой наблюдали сотни опытных бойцов. Никто не сумел бы намеренно запороть поединок на глазах у всей этой толпы так, чтобы никто ничего не заметил.

«Эх, Перекрест, Перекрест, идеалист ты наш!»

– При таком уровне мастерства? – возразил Кип. – Что такое лишняя пара очков?

– И зачем ему могло понадобиться это делать? – спросил Железный Кулак. Его голос звучал глухо, угрожающе.

– По той же причине, по которой он выбрал себе такое имя. Он не хотел становиться командиром, не доверял себе – но он доверял вам. Назвавшись именем, которое автоматически будет напоминать всем окружающим о вас, он сделал так, что любая его демонстрация своего мастерства лишь повышала мнение о вас в их глазах. «Если Дрожащий Кулак так здорово дерется, то что же говорить о Железном Кулаке?» Он отказался от своих перспектив на продвижение, чтобы помочь вашему. Когда вы дрались в тот раз... наверняка вы шли голова в голову. И наверняка это выглядело невероятно. Но в конце вы должны были прийти первым! И сегодня он улыбался, потому что сегодня он мог попытаться победить; сегодняшний матч не имел такого значения. В конце концов, повезти может любому. Это уже никак не навредило бы вашей репутации.

– Очень хорошо, отряд Алеф, – скрипуче проговорил Железный Кулак. – Вы свободны. Разойдись!

Отряд поспешно потянулся к двери. Кип вышел вместе с ними, но когда они добрались до лифта, до него наконец дошло очевидное.

– Ах, черт, – выругался он. – Я сейчас!

Он быстро прошел обратно по коридору и открыл дверь, но приготовленные слова замерли на его губах.

Командующий Железный Кулак стоял на коленях, уткнувшись лицом в ладони. Он плакал.

Он не знал. Все эти годы он думал, что его брату просто не повезло, когда они дрались там, на том показательном выступлении. Все эти годы он думал, что его брат назвался Дрожащим Кулаком из-за того, что считал себя конченым человеком. Все эти годы он не знал, что брат пожертвовал собой ради него. Не знал, насколько тот его любил.

Кип беззвучно отступил назад – и обнаружил себя лицом к лицу с Дрожащим Кулаком. Он нервно сглотнул, воззрившись вверх на гиганта, но тот всего лишь положил руку на его плечо, коротко стиснул – и вошел внутрь. Кип закрыл за ним дверь.

Они так и не узнали, что произошло между двумя братьями, но после того дня Дрожащий Кулак начал понемногу выходить из тени. Он взял на себя тренировки с отрядом Алеф – и время от времени даже улыбался.

Глава 52

Каррис пришлось собрать всю храбрость, чтобы открыть дверь в собственную комнату. Деваться было некуда. Если Марыся не ждет ее внутри прямо сейчас, она придет позже, в какой-нибудь другой момент, когда Каррис не будет готова. Фактически чем больше она думала об этом, тем больше в ней крепла уверенность, что Марыся уже знает о ее открытии: уж конечно, новый координатор, которому поручен сбор информации от агентов, первым делом поинтересуется, кем был его предшественник.

А значит, передавая Тею на попечение Каррис, Марыся тем самым сознательно вручила в ее руки и саму себя.

Каррис открыла дверь. Марыся сидела за своим столом у боковой стены. Ее перо тихо поскрипывало. Она подняла голову и аккуратно поместила перо на подставку. Она была абсолютно спокойна – идеальная леди, невзирая на разрезанные уши. Раздражающе прекрасная. Снаружи бушевала зимняя буря, на окна обрушивались каскады дождя, гром сотрясал башню.

Каррис двинулась прямиком к своему столу, чувствуя себя молодой гвардейкой, впервые явившейся на доклад к капитану – а вовсе не хозяйкой собственного имения, собирающейся поговорить со своей рабыней. «Она рабыня, Каррис!» Тем не менее ее колени подгибались.

– Белая уже давно сказала мне, – проговорила Марыся, – «тот, кто контролирует информацию, контролирует все».

Каррис чувствовала странное онемение. Она подошла к столу Марыси, придвинула себе стул и села напротив. Марыся спокойно наблюдала за ней. На ее лице было выражение, смысла которого Каррис не могла разгадать; оно словно бы порхало вокруг ее лица, словно мотылек, пытающийся вылететь из палатки.

– У моего отца был другой подход: «Тот, кто контролирует Призму, контролирует все», – сказала Каррис.

Долгое время они смотрели друг на друга. Только сейчас, впервые за все это время, Каррис увидела в Марысе женщину, впервые она игнорировала ее разрезанные уши и смотрела ей в глаза. Как она могла это упустить? Нет, разумеется, она знала, что Марыся компетентна – в Черной гвардии любили компетентных рабов, способных взять на себя все, что отвлекало от порученных заданий. Марыся превосходно управляла маленькой армией подчиненных ей рабов, следя за тем, чтобы все делалось в точности так, как надо, в точности тогда, когда надо. Такой контроль требовал серьезной работы – больше, чем можно ожидать от одной женщины, тем более рабыни.

«Тем более рабыни? Какая странная мысль». Вообще-то рабами могли стать выходцы из самых разных социальных слоев, из любых стран. Одно неверно принятое решение, слишком много долгов и отсутствие семьи, которая могла бы расплатиться за твою глупость; нападение бандитов или пиратов и отсутствие друзей, способных тебя выкупить... В любом случае, твоя ли это была вина или ты был совершенно ни при чем, рабство всегда находилось в одном крошечном шаге от тебя.

В детстве Каррис играла вместе с девочкой по имени Тайра Аппельтон – в те годы сходство характеров еще значило больше, чем разница в статусе. Однако во время войны Ложного Призмы лорд, вассалами которого были Аппельтоны, примкнул к Дазену Гайлу. Земли Аппельтонов располагались на границе Кровавого Леса и Аташа, как раз на пути армии Гэвина. Леди Аппельтон понимала, что, если она откликнется на призыв своего лорда, их поместье разорят, – но все равно сделала это. Верность победила в ней здравый смысл. Она решила, что вопрос в том, кто прав, а кто виноват, в то время как речь шла о выборе между умным поступком и глупостью. Каррис до сих пор не решила, считать ли ее действия достойными похвалы или порицания. Как бы там ни было, спустя неделю владения леди Аппельтон были захвачены, шестеро ее сыновей убиты, а четверым ее дочерям разрезали уши и продали их в рабство.

Марыся внимательно разглядывала Каррис, та отвечала не менее пристальным взглядом. Они сидели напротив друг друга, словно два безмолвных разбитых зеркала – волосы Марыси были от природы рыжими; волосы Каррис, также изначально рыжие, были теперь выкрашены в черный цвет.

«Где сейчас Тайра? Что сталось с ее сестрами?» Даже зная, насколько легко человеку попасть в рабство, Каррис почему-то всегда держала рабов на расстоянии, словно они все же чем-то отличались от нее. Так их было проще выносить.

Один неверный шаг – и она могла бы занять место Марыси. Обслуживала бы сейчас какого-нибудь лорда...

Вообще-то, если подумать... Если бы у ее ненавистного папочки не хватило осмотрительности примкнуть к Гэвину и Андроссу, вместе со всем кланом Белый Дуб... «О нет! Нет, нет, Орхолам, прошу тебя, нет!» Она никогда не думала об этом в таком ракурсе...

«Возможно, причиной его маневров была не одна лишь трусость? Ведь если бы он не...»

Каррис вспомнила лицо отца во время свадебного пира – когда настоящий Гэвин насмехался над ним и отпускал сальные шуточки насчет того, как собирается использовать его дочь в постели всякими необычными способами. «Отец выглядел совершенно убитым; он был жалок и слаб... Но что он мог сделать?»

После того как Дазен сжег их поместье на Большой Яшме, семейство Белых Дубов потеряло большую часть своего состояния, а также своих лучших людей. Они были по уши в долгах у других благородных семейств, принявших сторону Дазена, – долгах, которые они никогда не смогли бы выплатить. Однако в случае победы Гэвина об этих долгах можно было бы забыть... С точки зрения ее отца, единственной надеждой для их семьи было связать свою судьбу с настоящим Гэвином Гайлом и его отцом Андроссом.

Что, если ее отец подумал – в тот момент, когда жених увлекал молоденькую пьяную Каррис в спальню, чтобы подвергнуть ее... принуждению, – что, если он подумал: «Уж лучше ее принудят один раз, после чего она выйдет замуж за Призму, чем продадут в рабство, где ее будут насиловать все, кто пожелает, и этому не будет конца»?

Да, он был слаб. Отвратителен. Неправ. Но он не был себялюбцем – и не был лишен любви. И он покончил с собой, когда понял, что Каррис ненавидит его за то, что он сделал.

Она не пролила по отцу ни одной слезинки с тех пор, как отказалась принять абортивное средство.

Каррис вдруг стало дурно. Она чувствовала себя отвратительно, но постаралась взять себя в руки. «Никакой слабости, только не сейчас, не перед лицом этой женщины!»

Марыся открыла шкафчик, поколебалась, выбирая; потом вынула оттуда графин, наполненный янтарной жидкостью. Достала один, украшенный резьбой хрустальный бокал, налила в него более чем щедрую двойную порцию напитка и поставила точно в центре небольшого столика. Это была дань старой кроволесской традиции исконного гостеприимства, бросавшего вызов бедности: даже если семья могла себе позволить иметь лишь один хороший бокал, хозяин и гость делили его между собой. В некоторых домах эту традицию соблюдали даже в годы достатка; другие торопились ее отбросить, выдавая каждому собственный бокал, и это многое говорило о том, как в этих семействах относились к своим корням.

Марыся взяла бокал, наклонила его в сторону Каррис и отпила.

Хромерийские традиции, однако, не предусматривали совместного распития напитков между рабами и их хозяевами. Даже если двое, находящиеся на разных ступенях социальной лестницы, обедали или выпивали вместе, тот, кто стоял выше, должен был по крайней мере начать первым.

В глазах Марыси плясали искорки, как бы бросая Каррис вызов: «Кто я для тебя? Хозяйка дома, предлагающая тебе гостеприимство, или рабыня?»

«А, черт с ним со всем!» В конце концов, в этом деле Марыся действительно стояла выше Каррис – сколько она уже управляла шпионской сетью? Кроме того, кроволесцы обычно угощали гостей вином или бренди, но никогда виски. Может быть, настало время для новых традиций?

Каррис взяла бокал и решительно отхлебнула. Горло обожгло огнем, и эта боль была приятной, как никогда. Впрочем, она сочла победой уже то, что сумела не закашляться. Ощущая, как пламя распространяется до желудка, Каррис подняла бокал, как бы восхищаясь цветом напитка, – так всегда поступали настоящие знатоки.

– «Барренмур»? – поинтересовалась она.

Виски был нишевым продуктом, что еще больше усугублялось большим расстоянием, которое приходилось преодолевать бочонкам от перегонных заводов на краю Кровавого Леса, в горных районах выше Зеленой Гавани, и следующей из этого высокой ценой. На свое гвардейское жалованье Каррис не могла себе позволить подобной роскоши. «Барренмур» пришел ей в голову лишь потому, что это была одна из двух марок, считавшихся лучшими.

– «Крэг Туф», – отозвалась Марыся, в свою очередь погружая взгляд в бокал и отпивая еще один маленький глоточек.

– Угу, – промычала Каррис. Это была вторая марка. «Проклятие!»

– Их легко спутать. Это шестнадцатилетний. После шестнадцати лет выдержки его вкус смягчается, благодаря чему его становится легче пить, так же как и «Барренмур». Я предпочитаю «Крэг Туф», потому что при созревании он сохраняет свой огненный характер и сложность, но время удаляет все его шероховатости и импульсивность.

Каррис недоверчиво взглянула на Марысю. «Шестнадцать лет выдержки? Шероховатость и импульсивность?» В глазах рабыни снова заплясали искорки. «Черт побери! Она что, начинает мне нравиться?»

– А что будет, если выдерживать его еще дольше?

– «Крэг Туф» не так давно на рынке, но я уверена, что со временем этот напиток поставит все Цвета и сатрапов на колени.

Они продолжали отпивать по очереди, погруженные каждая в свои мысли. Буря по-прежнему бушевала над Хромерией; молнии били в верхушки башен, откуда их мощь передавалась к самой земле – уже рассеянная, безобидная. Дождь застилал окна таким толстым слоем воды, что в них было невозможно что-либо разглядеть; ветер свирепо налетал на башню, так что она содрогалась, хоть и продолжала стоять крепко. И Каррис – благодаря теплу от виски или от огня в камине или, как ни странно, благодаря компании ее собеседницы – обнаружила, что наслаждается грозой.

К тому времени как они прикончили второй бокал, дождь стал понемногу стихать, и на горизонте сквозь тучи начал просеиваться слабый свет. Каррис поставила бокал на стол, встала и, не говоря ни слова, прошла к двери. Она открыла ее и оглянулась. Женщина, буря, свет – глаз мог видеть все одновременно, но фокусировался только на чем-то одном. Тучи все еще выглядели темными, гневными.

– Ты знаешь, – начала она, – этот бокал, который мы выпили вместе...

«...Этот бокал – одно дело, но это не значит, что я собираюсь делить своего мужа с...»

Однако эти слова так и не оформились в законченную мысль и тем более не дошли до губ. В выпрямленной спине Марыси вдруг проявилось напряжение, в глазах затаился скорбный укор отвергшему ее миру. Если Каррис была воином в тех битвах, которые Хромерия вела открыто, то Марыся была точно таким же воином в тайных сражениях – и возможно, ни та ни другая больше не хотели сражаться в одиночку.

– Этот бокал, – снова начала Каррис, – был лучшим, что со мной случилось за последние месяцы.

Глава 53

Самила Сайех

Сегодня день, когда мы создаем бога. Толпы уже собираются, принося дань почтения мне и другим Избранным, и превыше всего – самому Цветному Владыке. Сегодня пришли все, кто мог прийти. Сегодня особый день, день особой победы – но также и день памяти нашей великой победы у Бычьего Брода и день скорби о павших. Цветной Владыка желает, чтобы все эти вещи были связаны в сознании простых людей.

Я нахожу это все ужасно неинтересным, поэтому главным образом размышляю о математической точности, с какой я воссоздала свою левую руку из синего люксина... Нет, «воссоздала» – это слишком сильно; правильнее будет сказать «модифицировала». Моя рука стала во многих отношениях более совершенной, чем обычная человеческая. Тем не менее я здесь была простым механиком. Возможно, я смогла бы стать творцом, если бы война Гайлов не сделала из меня воительницу.

Но рука представляет собой настоящий шедевр. Синий люксин по своей природе кристаллический: твердый, плотный, почти несокрушимый в одной плоскости, но легко ломающийся или рассыпающийся, если сила приложена сбоку. Дополнить им человеческий организм, животный по сути, со всеми его движениями, сгибами, скрутками – затея, близкая к неосуществимой, если ты не хочешь ограничить свою функциональность. Заключить свою руку в синий люксиновый панцирь? Проще простого. Но потом ты начинаешь потеть, и выделяющиеся жидкости и жиры не находят выхода. Кожа размягчается и обдирается от постоянного трения. Со временем среди всего этого пота, жира, отмерших частиц кожи начинается заражение. Затем тело принимается атаковать само себя. Не имея возможности разбухать, поток крови блокируется, инфекция распространяется, начинается лихорадка – и все это сопровождается невероятной болью.

По моей гипотезе, такое большое количество безумных среди выцветков не имеет ничего общего с люксином. Это результат их страданий, непрекращающейся пытки, которой они, к прискорбию, подвергают себя сами из-за того, что инкорпорируют люксин в свое тело с недостаточным совершенством. Возможно, подобные безумцы и действительно настолько опасны, что их необходимо уничтожать для защиты окружающих; но называть безумие злом – непростительная ошибка. Один философ, живший в эпоху до Люцидония, однажды сказал: «Любое действие имеет в основе стремление к добру».

Любой урон, нанесенный выцветками, возникает в результате неведения. Неведение не наказывают смертью! С ним борются посредством знания. Не тьмой, но светом.

Мы с моей подругой часто подолгу говорим об этом. Ее, конечно же, не существует в реальности – это просто умозрительная конструкция. Я представляю ее в виде взрослой версии моей племянницы Мины, которую зверски убили на Великой пирамиде. Она оспаривает мои умозаключения, и мы с ней дискутируем. Это единственный способ для меня найти здесь равного собеседника.

Вот почему я порой скучаю по Хромерии: там было так много светлых умов! Конечно, они запрещали все подобные исследования, но если бы они смогли преодолеть свои страхи, как я преодолела свои... Впрочем, мне известно, что агенты Цветного Владыки вербуют людей в Хромерии. Здешние извлекатели полны энтузиазма, но они не умеют мыслить дисциплинированно. Они считают, что быть Свободными – значит не отвечать за последствия своих поступков, не подчиняться законам природы. Владыка так и не нашел способа обуздать подобное отношение – по крайней мере до сих пор. Пока что ему нужны солдаты и цветомаги, готовые умирать за него. Он обещал мне, что позднее постарается направить их рвение в правильное русло.

«Свет нельзя сковать, но его можно направить», – часто повторяет он в разговорах со мной. По-видимому, ему нравится эта сентенция. Не сомневаюсь, что он использует ее снова – позже. После победы, после того как первая часть фразы принесет ему власть и толпы добровольных мучеников, он добавит эту вторую часть, которая аннулирует первую. И окажется, что все эти глупцы умирали лишь для того, чтобы посадить нового короля с другим титулом на новый трон, расположенный на том же самом месте. Видимо, именно так затягивает свою петлю любой тиран.

Вот и сейчас, развивая свою мысль, строя эту будущую речь в своей голове, он продолжает: «Весь мир открыт свету, но наши глаза могут смотреть только в одном направлении».

С помощью Мины я вижу эти ритмы – как девять королей превратились в семь сатрапов, как неудачные попытки поставить верховного короля принесли успех возникновению Призмы и как сила Призмы и сатрапов позже начала дробиться, размываться из-за зависти Цветов. Человек жаждет власти, как волк жаждет мяса – и в обоих случаях неблагоразумно становиться между преследователем и его вожделенной целью. Я говорю это не в осуждение, но просто констатирую факт.

И лишь полный глупец позволит себе самому стать такой целью.

Вот почему Мотом сегодня станет кто-то другой, а не я, хоть я и стою впереди всех претендентов на эту честь. Эта честь кажется мне сомнительной. Каждому из нас «позволяют» носить особое ожерелье – из черного люксина, по уверению Цветного Владыки. Скорее всего, это лишь хитро сотворенная иллюзия, но мне от него все равно не по себе.

Мы с Миной неоднократно обсуждали, что будет, если я займу эту позицию. Она думает, что... Ага, они снова хлопают – все остальные, стоящие на подиуме. Надо к ним присоединиться.

...Итак, она думает, что меня будет раздражать постоянный надсмотрщик. Но помилуйте, какая разница, иметь ли над собой одного надсмотрщика, следящего, чтобы ты выполняла волю Цветного Владыки, или чтобы таких надсмотрщиков было двое? Кроме того, те, кто открыто обманывает ожидания Владыки, так же непосредственно чувствуют на себе его гнев. Дервани Маларгос и Джеррош Зеленый дрались не на жизнь, а на смерть за то, чтобы воплотить в себе Атират, и когда Владыка сделал свой выбор, один получил божественный статус, а другой – мушкетную пулю в затылок. А вскоре и Дервани присоединился к Джеррошу, пусть даже его смерть и пришла от руки Гэвина Гайла. Быть богом – опасное занятие.

Тем не менее Мина считает, что мне будет не по душе, если я окажусь под властью менее сильного ума. А это, несомненно, можно сказать о Рамии Корфу, хотя он и исключительно хорош собой. Нельзя сбрасывать со счетов силу красоты.

Это одна из перемен, которые я замечаю за собой. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз была с Юсефом. В ту, последнюю неделю перед Освобождением мы занимались любовью девять раз, зная, что каждый из них может быть последним. Даже во время самой церемонии мы выскользнули из очереди ожидающих Освобождения, не обманув никого и даже не пытаясь держаться незаметно. Перед разрушительным взором смерти все человеческие уловки рассыпаются в прах.

Хотя у меня и нет такого же ежедневного сексуального голода, какой был у Юсефа, к нынешнему моменту я должна бы уже остро ощущать нехватку плотских утех. Тем не менее мое либидо находится в дремлющем состоянии. Глядя на пропорциональное лицо Рамии, я понимаю, что другие женщины видят в нем лишь мальчишеский шарм и своеволие в сочетании с потрясающе привлекательной внешностью. Не то чтобы я не видела всего этого или не понимала, какое воздействие это должно оказывать на других – просто на меня оно больше не действует с такой силой.

Неважно. Моя главная стратегия во взаимоотношениях с Рамией Корфу будет заключаться в том, чтобы казаться такой, какова я и есть в действительности: незаменимой и абсолютно лишенной амбиций. Мина делает вид, будто ее это удовлетворяет, но я думаю, что у нее больше амбиций относительно меня, чем у меня самой.

Цветной Владыка все продолжает распинаться, и, кажется, с немалым успехом. Как обычно. Потом он жестом приказывает Рамии встать.

Тот поднимается с места с самодовольной улыбкой – которая, как я внезапно понимаю, будет вызывать у меня искреннюю ненависть уже через несколько... да что скрывать, я уже ее ненавижу! Он кивает нам так, словно для нас это великая удача – находиться в его обществе. Мое лицо остается бесстрастным, но я вижу, что кое-кого из других это задело. Одно дело, наслаждаться триумфом, другое – вести себя так, словно ты заслужил этот триумф, будучи самым умным среди всех остальных.

Почему именно он? Я знаю, что Владыке он нравится, но мне всегда казалось, что тот попросту считает необходимым окружать себя привлекательными людьми, поскольку его собственная внешность была окончательно изуродована. Владыкой можно восхищаться, считать чудом то, что он сделал с собой, но по человеческим меркам его даже отдаленно нельзя назвать красивым, и все те, кто пытался пробраться к нему в постель, встретили решительный отпор. Ходят слухи, что огонь лишил его способности проявлять свои мужские качества. Если это так, то, значит, он действительно был сильно искалечен, хотя официально в Хромерии этому никогда не учили, но применение люксина в сексе исследовалось цветомагами с незапамятных времен.

– Рамия Корфу, повелитель воздуха, приблизься! – велит Цветной Владыка.

Тот повинуется, и Владыка продолжает:

– Моя обязанность как вождя всех свободных людей – признавать и вознаграждать совершенство. В твоем восхождении ты не станешь преклонять колени ни перед одним мужчиной или женщиной, но лишь перед твоим Владыкой! Мы не устанавливаем порядок для того, чтобы иметь правителей, – мы устанавливаем правителей ради того, чтобы иметь порядок! Рамия Корфу, обещаешь ли ты служить мне своей магией, своим мечом, своей волей и своим повиновением?

– Обещаю и клянусь! – отвечает Рамия Корфу.

Он опускается на одно колено и прикасается к стопам Цветного Владыки.

– В таком случае сегодня я объявляю о восстановлении Старого Порядка! – говорит Владыка. – Я не имею желания править. Я желаю лишь видеть народ, который правит собой сам. Свободных мужчин и свободных женщин. Поэтому ту власть, которую вы доверили мне, я возвращаю вам обратно! Белый свет солнца состоит из всех цветов, слитых в гармонии. Наши предки, девять королей древности, забыли об этом. Они принялись соперничать друг с другом, и из-за их слабости меж них появилась ересь, что дало возможность Призме их разбить. Мы не станем повторять их ошибок! Доселе я был вашим Цветным Владыкой – обычным человеком, израненным и вновь исцеленным посредством множества цветов. Но сегодня – говорю вам, сегодня я провижу, как мы все соберемся воедино в свободе и свете! Призмы расщепляют свет, они отделили сатрапа от сатрапа, разделили нас на тех, кто крадет, и тех, у кого крадут. Мы же объединимся вновь – и вновь найдем свою силу! Девять богов, девять королевств! Все народы, объединенные под властью одного Белого Короля!

Он поднимает свою многоцветную руку: синие щитки, зеленые сочленения и под всем этим – непрестанно текущий люксин.

– Впрочем, какой из меня Белый Король! Придет день, когда мы вернем себе наши королевства, и тогда я воссоздам себя. В тот день, когда вы объедините сатрапии, я тоже стану целым! Друзья мои! Готовы ли вы служить...

– Готовы! – раздались крики.

– Будем служить!

Движением руки Владыка успокаивает их – он желает подчеркнуть самое главное:

– Готовы ли вы служить не мне, но этому благородному идеалу?

– Готовы!

– Готовы ли вы отдать все, чтобы девять королевств восстали вновь?

– Готовы!!

Он говорит что-то еще, но я перестаю слушать. Дальше будет просто разжигание энтузиазма толпы. Тем не менее это был интересный поворот: уподобить собственное исцеление «исцелению» Семи Сатрапий под его стягом. Исцеление войной... Учитывая, что его слушают десятки тысяч, наверняка я не единственная, кто видит в этом некоторый черный юмор. Еще лучше, когда он сообщает им, что ему нужны люди, которые станут служить верой и правдой, и для них «всегда найдется место на самом верху». Понятно, что фактически он говорит: «Служите мне, и я дам вам могущество». Однако само то, что имеется какой-то «верх», подразумевает, что есть и низ. Какое еще утверждение могло бы более явно противоречить всем его разговорам о равноправии?

В любом случае, помимо всего прочего, Цветной Владыка избрал себе новый титул: отныне он Белый Король. Если не ошибаюсь, он в какой-то момент клялся, что среди нас никогда не будет королей. Неужели никто не помнит?

Зато, пока все это происходит, Рамия Корфу остается стоять на коленях, и это явно доставляет ему немалое неудобство и раздражение.

Когда крики «Белый Король! Белый Король!» наконец стихают, новоиспеченный король делает шаг к юноше. Он достает маленькую костяную коробочку, открывает ее и вынимает оттуда многогранный кристалл, держа его между большим и указательным пальцами. Кристалл вращается как будто по собственному произволению, искрясь тысячей небесных оттенков.

Белый Король вручает кристалл Рамии. Тот встает. Долгое время он стоит без движения, потом оглядывает остальных людей на возвышении. Смотрит на стоящих рядом солдат. Потом смотрит на короля. Его глаза пылают, как сапфиры, освещенные изнутри; кристаллы расчерчивают его кожу, разламываясь при каждом движении и собираясь снова, непрестанно возрождаясь силой изнутри.

– Король? – произносит Рамия Корфу. – Что такое король по сравнению с богом? Ты дал мне власть даже над люксином в твоем собственном теле!

Все его тело внезапно покрывается кристаллической броней, настолько толстой, что от нее отскочило бы даже пушечное ядро. Среди людей короля слышатся встревоженные крики, но юноша уже поднимает руку, обросшую лезвийными остриями.

– А ты дал мне превосходную возможность кое-что продемонстрировать, – отвечает Белый Король.

Синий панцирь вокруг шеи бунтовщика раскалывается, и тот валится на землю, словно марионетка с перерезанными нитками. Его голова откатывается в сторону, синяя люксиновая броня рассыпается в пыль. Воздух наполняется запахом мела и крови.

Большинство людей в толпе не поняло, что послужило причиной его гибели, но мне было видно все. Это было то самое ожерелье, какое Цветной Владыка выдал каждому из нас, сопроводив приказом никогда его не снимать. Подвеска из так называемого черного люксина пронзила насквозь шею Рамии, выйдя в основании черепа и раздробив позвоночник, в то время как цепь, натянувшись, перерезала шею и отделила голову от туловища.

Может быть, это не «так называемый» черный люксин. Может быть, это самый настоящий черный люксин. Может быть, я все это время изучала не тот цвет.

– Как ни прискорбно, среди нас порой встречаются люди, недостойные нашего доверия, – громко провозглашает Белый Король. – И эти предатели будут безжалостно отсеяны. И тем не менее! В наших рядах гораздо больше людей верных, преданных нашему делу, людей, которые никогда нам не изменят! Такой человек будет служить нам всем, от низших до высших, во всю силу своих способностей, которые поистине велики!

О нет! Как я могла увидеть это так поздно?..

– Самила Сайех! Героиня войн прошлого, но тем не менее всем сердцем принявшая наши взгляды... Самила, готова ли ты послужить нам в качестве Мот – нашей синей богини?

Я нетвердо поднимаюсь с места, чувствуя глоткой черный люксиновый кристалл, тяжелый и въедающийся в кожу. Не в силах вымолвить ни слова, я наклоняю голову. Рядом с новоиспеченным королем мне чудится Мина – вид у нее свирепый и ликующий.

Похоже, она планировала это с самого начала.

Глава 54

– Вы не были до конца откровенны со мной, – сказала Каррис, дождавшись, пока секретари и рабы покинут покои Белой, оставив их наедине.

– До конца я откровенна лишь с Орхоламом, и то, боюсь, лишь тогда, когда Он вынуждает меня к этому.

– Ну, хватит! – вспылила Каррис. – Не превращайте все в религиозные отговорки! Признайтесь, вы передали мне вашу шпионскую сеть вовсе не потому, что прикованы к этому помещению и не можете видеться с агентами самостоятельно.

– В самом деле?

– По крайней мере, это не единственная причина.

От улыбки по лицу Белой разбежались морщинки. Разумеется, морщин у нее и без того было предостаточно, и те, что появились от забот, были гораздо глубже.

– Подкати-ка меня к окну, дорогая.

Каррис, нахмурившись, повиновалась. Когда катишь кресло через комнату, невозможно не заметить, насколько хрупка сидящая в нем женщина, какая у нее истончившаяся, дряблая кожа, как выпирают кости. Как будто сама Смерть мягко напоминала о своем неотвратимом приходе, намекая, что этой женщине осталось совсем немного до превращения в скелет, что срок ее жизни на этой земле почти завершен.

– Постойте! Вы что же, специально решили напомнить мне о своем возрасте, чтобы я не устраивала вам сцен?

Белая рассмеялась:

– Не все на свете является уловкой, деточка!

Брови Каррис сдвинулись еще больше.

– Ага. Что ж, в таком случае прошу прощения.

– Хотя в данном случае ты угадала.

Улыбка Белой была настолько заразительной, что Каррис не могла не начать улыбаться вместе с ней. Она отогнала от себя все мысли о приближающейся смерти. Эта женщина будет жить вечно! Орея Пуллавр улыбалась, как маленькая девочка, пойманная на краже конфет, словно бы говоря: «Разве можно сердиться на такую прелестную крошку!» – и одновременно умудрялась быть мудрейшей старухой в целом мире.

Каррис поняла, что никак не может ее потерять. Она уселась на пол, спиной к синей люксиновой стене, и поглядела вверх, в лицо женщины, которая стала ее героем и матерью.

– Пожалуйста, не оставляйте меня, – попросила она. Сдержаться было невозможно.

– Только когда придет мое время, милая, – отозвалась Белая.

Каррис снова насупилась:

– Ну и какой тогда в этом смысл?

– Ба! – отмахнулась Белая. – Люди постоянно говорят бессмыслицу, когда они на пороге смерти. Как тебе такое, например: «Я не умру до конца, пока ты носишь меня в своем сердце»? Ха! Прошу тебя, девочка моя, когда я умру, не надо запирать меня в своем сердце, меня замучает клаустрофобия!

– А как насчет «пожалуйста, присматривайте за мной»? – спросила Каррис лишь наполовину в шутку.

– Вот это сколько угодно! Поэтому прошу тебя, не сиди слишком долго в туалете, потому что смотреть на это мне будет совсем не интересно!

Каррис расхохоталась. А потом вдруг поняла, что не может начать разговор, ради которого пришла. Сегодня у нее были проблемы с храбростью.

– Насколько я понимаю, вы с Марысей перемолвились словечком? – подтолкнула ее Белая.

– Я только что от нее, как вы узнали? Я думала, вы передали мне всех своих шпионов!

– Зачем мне шпионы, если у меня есть глаза?

– А?

– Точнее, в данном случае нос. От тебя несет ее виски – «Крэг Туф», что означает, что она предложила тебе мировую. Иначе она подсунула бы тебе это пойло, «Барренмур».

«Хм, ну да. Не все сводится к шпионам и предательству. Иногда следует все же включать мозги». Каррис тяжело вздохнула.

– Вы сказали, что я вам нужна, чтобы управлять вашими агентами. Но у вас уже была Марыся – она ведь много лет была вашим главным координатором, не так ли?

– Верно.

– Тогда зачем вам понадобилось, чтобы я выполняла работу, которую уже выполняла она – и, вероятно, с бо́льшим успехом, чем я могу когда-либо надеяться? Или вы просто хотели обеспечить мне цель в жизни? Побоялись, что я могу покончить с собой, лишившись Гэвина и Черной гвардии?

– Как по мне, ты не похожа на самоубийцу.

– Вы не отвечаете на мой вопрос. Будьте так добры! – настаивала Каррис.

Белая печально улыбнулась.

– Вот уже много лет Марыся руководит моими агентами внутри Хромерии – внешними контактами я занималась лично. Марыся очень, очень хорошо подходит для этой роли; она была бы лучше меня, если бы не мое положение Белой, благодаря которому уже сама встреча со мной имеет вес. Тем не менее, если говорить о нашей шпионке, остается неясным, рассматривать ли ее как внутреннее дело Хромерии или как внешнюю угрозу.

«То есть Белая просто решила передать контакт от одного координатора к другому?»

– И это все? – спросила Каррис.

– Разве вы не обсудили этот вопрос во время вашей... встречи? – ответила Белая вопросом на вопрос.

– Мы не слишком много разговаривали.

– О боже, милочка, надеюсь, ты ничего ей не сломала?

– Вы не поверите, какую боль я могу причинить человеку без нанесения непоправимого ущерба его телу, – с непроницаемым лицом отозвалась Каррис.

Белая поморщилась.

– Так, значит, это все? – не отставала Каррис.

Как ни приятно было обмануть Белую в безобидной мелочи, Каррис поняла, что ужасно завелась из-за вопроса, который оказался абсолютно тривиальным.

Белая подняла руки ладонями вперед:

– Не за всем обязательно скрывается великий замысел!

«У вас – почти всегда», – едва не отозвалась Каррис. Вместо этого она сказала:

– Было бы неплохо, если бы меня кто-нибудь предупредил.

– Вам нужно было выяснить отношения. Вообще-то я ждала, что ты уже давным-давно сделаешь это сама. Возможно, воздержание от красного и зеленого приносит тебе больше пользы, чем я надеялась.

– Кстати, насчет этого. Как долго еще...

– Нет.

– Но ведь...

– Нет.

– Но я...

– Даже не думай об этом!

– Очень хорошо, – сказала Каррис. – В таком случае, если позволите, я чувствую сильное желание спуститься в тренировочный зал и что-нибудь там разгромить.

– Ты свободна. Не сомневаюсь, что Марыся будет рада сообщить мне свою версию того, что у вас с ней произошло.

Глава 55

Кип проснулся после очередного кошмара, мокрый от пота, с настолько крепко стиснутыми кулаками, что ему пришлось помассировать ладони, чтобы избежать судороги. Он попытался вспомнить, что именно ему снилось, но тщетно. Все равно что пытаться схватить струйку дыма.

Он сел на кровати.

«Взрывающаяся голова, благословение пулей – вот что это было. Опять».

Снаружи прогрохотал гром. Должно быть, кошмары были вызваны грозой, бушевавшей над Яшмами. Ничего особенного.

«Погоди-ка, это же был только второй сон!» Сперва он снова был на палубе «Странника». Он бил кинжалом своего отца, вымещая весь свой гнев за то, что тот его покинул. Глаза отца раскрывались все шире...

Гэвин поглядел на Кипа – и в этом взгляде Кип увидел приятие, самопожертвование ради сына. В этом взгляде Кип увидел любовь – выбранную сознательно, с пониманием того, чего это будет стоить, и согласием заплатить эту цену.

...Чего Кип не увидел, так это многоцветных глаз Призмы. Правда, освещение было плохим – в конце концов, дело было ночью, – но к тому моменту зрение Кипа уже полностью приспособилось, и он помнил все. Он был уверен, что не ошибся.

* * *

Сметая с себя липкую паутину приснившейся ненависти, Кип встал и вышел. Он никогда не бывал в помещениях, отведенных люксиатам, но помнил, как Квентин однажды упомянул, что его комната – номер шесть, в Синей башне, на уровне под названием «Справедливость». Люксиаты порой присваивали уровням башен имена грехов или добродетелей (темные и светлые стороны башен соответственно). Это был древний мнемонический прием для посвященных, настолько старый, что уже вошел в канон.

Кип отыскал нужную дверь и смело вошел внутрь. Это были казармы наподобие тех, в каких размещались Черные гвардейцы или хромерийские дисципулы, так что он без проблем отыскал нужную комнату, а затем койку Квентина среди рядов других коек. Он потряс спящего люксиата.

– Что? Утренние молитвы? Но еще слишком рано!

Квентин осекся при виде склонившегося над ним Кипа. Белки его глаз отчетливо показались вокруг радужных оболочек. Некоторые люди от испуга бросаются в атаку. Квентин был из тех, кто замирает на месте.

Мгновения текли, а он все не моргал и даже не дышал. Это длилось дольше, чем ожидал Кип. Может быть, люксиат его не узнал?

– Я хочу вас кое о чем спросить, – тихо проговорил Кип, стараясь не разбудить людей на соседних койках.

Что-то в этой фразе вновь вернуло Квентина к жизни. Он сделал глубокий вдох, пошевелился и выбрался из постели. Его тело оказалось тщедушным, почти без мускулов. Кип настолько привык к тому, что его окружают тренированные тела гвардейцев, что испытал почти шок при виде телосложения, которое, несомненно, встречалось в обычной жизни гораздо чаще.

И вновь ему подумалось: «Мой отец сделал это специально. Он окружил меня лучшими из лучших, чтобы у меня всегда было с кем себя сравнивать, чтобы я тянулся за ними. Это было, конечно, немного цинично, но очень умно. Не слишком приятно поначалу, но в долгосрочной перспективе, наверное, лучшее, что можно было придумать. Чтоб его! Гэвин Гайл не зря вошел в легенды».

Они с Квентином вышли в коридор.

– Это, гм, хорошо, что вы пришли, – сказал ему Квентин. – Я как раз разгадал схему расстановки книг.

– Что?

– В библиотеке.

– А, вот вы о чем. Да, здорово! Послушайте, мне нужно, чтобы вы мне рассказали, как избирают Призм. Пойдемте-ка пройдемся.

Квентин зашагал рядом, и они вполголоса заговорили.

– Избирают? Призм не избирают, их обнаруживают. Ну то есть их, конечно, избирает Орхолам...

– Конечно, конечно, – прервал Кип. – И как же их «обнаруживают»?

– Люксиаты докладывают своему начальству о возможных вариантах, замеченных в их округах, те передают информацию в вышестоящие органы, в Магистериум, а потом верховные люксиаты устраивают совместное совещание со Спектром, чтобы провести испытания тех, кто был им прислан.

– Позвольте мне угадать: присылают им всегда потомков одной из правящих фамилий.

Квентин заморгал, потом его глаза задвигались: он пытался вспомнить.

– Если не считать одного спорного исключения и еще одного несомненного – да, вы правы. По меньшей мере за последние двести двадцать с чем-то лет это было именно так.

– И вам это не кажется странным?

– Ничего странного. Вы вообще-то не первый это заметили, Кип... или теперь надо говорить Молот? Кстати, почему некоторые называют вас... Впрочем, неважно! Это просто еще одно свидетельство того, что Орхолам благословил политический режим Семи Сатрапий. А исключения подтверждают, что Орхолам видит всех, и когда представители знати чем-либо Его не удовлетворяют, Он вполне способен обойтись без нашей человеческой политики.

– Как удачно, что при любом раскладе это играет вам, люксиатам, на руку.

Выдержав укоризненную паузу, Квентин кротко отозвался:

– Вы разбудили меня только для того, чтобы насмехаться надо мной?

Кип не сердился на Квентина, который, кажется, понемногу вырастал из своей наивности, хотя и с большими мучениями. Он был зол на своего деда. Казалось бы, уж дом Орхолама точно должен быть свободен от политики! Впрочем, здесь Квентин никак не мог быть виноват.

– Нет. Я хотел спросить вас о том, как Призму... э-э... освящают, вводят в должность – ну, вы понимаете. Для этого существует какая-то церемония?

– Это называется «рукополагать».

– Хорошо, и как это делается?

Квентин, кажется, был несколько раздосадован тем, что Кип разбудил его из-за такой мелочи.

– Все происходит в глубоком секрете. Устраивается пир. Сперва оплакивают предыдущего, умершего Призму. В городе и в Хромерии на ночь гасят все огни, за исключением больших жаровен, которые зажигают на звездных башнях. Люди собираются вместе, пьют, вспоминают своих усопших и поют песни, и повсюду остаются только эти маленькие маячки света.

– А что насчет самой церемонии?

– Ну, это известно только членам Спектра и верховным люксиатам. Я думаю, что и Цветам-то, вероятно, сообщают все подробности лишь накануне. Верховные люксиаты обычно не любят распространяться о том, что считают важным – а что может быть важнее, чем это?

– Кто из нынешнего состава Спектра входил в него семнадцать лет назад?

– Вы имеете в виду, когда Гэвина сделали Призмой?

– Вот именно.

– Хм-м... разумеется, ваш дед. Еще Белая и Сверхфиолетовая... да и все, пожалуй. Эти семнадцать лет были нелегкими.

– Может быть, стоит поискать что-нибудь на этот счет в запретном разделе?

– Что конкретно вас интересует, Кип?

– Меня интересует некий кинжал.

– Что?

– Кинжал. Возможно, священный. – Кип помолчал. – На вашем лице сейчас было такое выражение...

– Какое выражение?

– Квентин, вы что-нибудь знаете об этом? – спросил Кип, охваченный внезапным подозрением.

Они как раз подошли к запретному разделу библиотеки.

– Подождите, пока мы не войдем внутрь, – сказал Квентин.

Они вошли. Кип повозился с панелями, и темную комнату залил рассеянный свет желтого люксина. На свету Квентин выглядел не лучше.

– Кип, я... я поклялся рассказывать вам все, о чем вы будете спрашивать...

– Угу.

– И мне, строго говоря... не запрещали об этом говорить, но я сразу понял, что эта информация не для распространения. Если вы задаете мне прямой вопрос, то, конечно, моя клятва важнее, чем этот подразумевающийся запрет... Но все равно я чувствую себя очень неловко.

– Давайте выкладывайте, – потребовал Кип.

– То есть вы меня все-таки принуждаете?

– Совершенно верно, черт возьми! – «Какие могут быть вопросы?»

– Один из верховных люксиатов как-то проговорился мне, что они потеряли что-то очень ценное около шестнадцати или семнадцати лет назад. Якобы эту вещь взял Андросс Гайл, а потом объявил, что она утрачена.

Кип откачнулся назад на задних ножках своего стула и длинно выдохнул.

– Я был прав, – проговорил он. – Я проснулся сегодня, уже зная это. Ха!

Это был Слепящий Нож, как назвал его Андросс. Если бы Кип не был так занят учебой и тренировками, занимавшими все его дневное время, прежде чем рухнуть в кровать и отдаться на волю кошмаров, чтобы назавтра повторить все то же самое с удвоенным рвением, то, скорее всего, подумал бы об этом раньше.

Этим клинком Кип пронзил Вокса, убийцу Янус Бориг, – и тот не смог извлечь зеленый в тот момент, когда они оказались лицом к лицу. Это спасло Кипу жизнь. Вокс крикнул тогда: «Атират! Атират, вернись!»

Атират. Зеленая богиня.

Потом Кип ударил этим ножом одну из зеленых полубогинь на верхушке погани, и это лишило женщину ее цвета.

Кип подозревал, что Зимуну удалось задеть этим ножом Гэвина, когда они отплывали с поля битвы при Гарристоне. И это действительно было так.

Вернувшись к схватке на палубе, Кип постарался не думать об искаженном яростью лице Гринвуди, о мелькающих ударах, о напряженном сосредоточении Андросса, о самопожертвовании Гэвина и собственном чувстве вины из-за своей несостоятельности, приведшей к тому, что его отца едва не убили – и когда Кип мысленно вычеркнул все это, оставив только самое важное, для него все стало ясно. А самым важным были глаза Гэвина – и клинок. Когда Гэвин поглядел на Кипа, его глаза не искрились непокорным радужным многоцветьем, как полагается глазам Призмы.

А потом кинжал вырос. На палубе корабля Пушкаря Кип увидел, как клинок вытащили из груди Гэвина – и это больше не был кинжал с единственным сияющим синим камнем. Теперь это был черно-белый блестящий меч с семью пылающими камнями вдоль клинка.

Кип напряг память, пытаясь вспомнить, как выглядели глаза отца в этот момент, – но Гэвин находился в пяти шагах от него, в темноте, и он вопил от боли, сморщившись, отвернув лицо.

Хорошо, а как насчет глаз Андросса? Кип стоял с ним лицом к лицу и видел его прорванные ореолы. После этого ему довелось увидеть его глаза снова... А ведь в ту ночь Кип ткнул Андросса кинжалом в плечо, пусть даже на одно мгновение.

Слепящий Нож, который мог сделать из человека Призму... И тот самый нож, из-за которого Гэвин перестал быть Призмой.

– И что? Что это значит? – настойчиво спрашивал Квентин.

– Ну, вам-то я уж точно не скажу. Я ведь теперь знаю, что вы не умеете хранить секреты!

Квентин поглядел так, словно Кип его ударил.

– Бросьте, Квентин. Это была шутка!

– Так что это значит?

Кип покачал головой:

– Я не шутил насчет того, что ничего вам не скажу. Я действительно не скажу. Вы мне нравитесь, Квентин, но я почти вас не знаю и не могу знать, сколько из того, о чем мы говорим, смогут из вас вытрясти люксиаты. Если это случится, я даже не смогу на вас сердиться – среди них есть такие люди, которым действительно трудно сказать «нет». Шуткой было только то, что вы не умеете хранить секреты.

– Вообще-то это тоже правда.

– Я не пытался поставить под сомнение ваши человеческие качества!

– Именно что пытались.

– Ну хорошо. Пытался. – Кип пожал плечами. – Скажите мне, что я поступаю нелогично.

Квентин открыл было рот, чтобы что-то ответить, но передумал.

– Может быть, и логично, но я все равно чувствую себя довольно паршиво.

Так, значит, вот почему Андросс Гайл придавал такое значение этому клинку. Кип считал его чудовищем из-за того, что какой-то кинжал значил для него больше, чем его собственный сын. Однако для Андросса это был не просто кинжал – это было будущее всех сатрапий! Слепящий Нож играл ключевую роль в возникновении нового Призмы. А мать Кипа – исполненная ненависти жалкая гарпия – выкрала его семнадцать лет назад. И потом исчезла.

Это означало, что Гэвина было невозможно заменить. Большинство Призм держалось на своем месте по семь лет, кто-то четырнадцать; однако Гэвину, несмотря на все его разногласия со Спектром и Андроссом, так и не нашлось преемника. Потому что они не могли его заменить! Они потеряли единственное орудие, при помощи которого Призмам передавался их дар – и, вероятно, затем отбирался обратно. Должно быть, сперва этим кинжалом убивали предыдущего Призму, клинок забирал у него его силу, а затем каким-то образом передавал ее новому Призме.

Это, конечно, объясняло не все. Как получилось, что во время войны оказалось двое Призм? Или Дазену удалось как-то сымитировать, что он Призма? Но как?

В любом случае этот клинок был источником могущества, в этом Кип не сомневался. Он видел достаточно доказательств.

«Орхолам всемилостивый! А что, если предыдущий Призма не захочет расстаться со своей властью и умереть? Они ведь, как правило, еще довольно молоды. Умирать ведь никому не хочется...»

«Вот для чего нужна Черная гвардия! Чтобы защищать Призму ради блага сатрапий – но при необходимости защитить сатрапии от Призмы».

Можно представить, какой спектакль там разыгрывается, если какой-нибудь Призма вызывает настолько сильное неудовольствие Спектра, что они голосуют за его устранение. Наверняка это входит в обязанности командующего и, может быть, одного-двух старших офицеров: нейтрализовать смещенного Призму и убить его, чтобы отобрать его дар. Ради блага сатрапий.

Неудивительно, что это держат в таком секрете. Очень возможно, что это даже необходимо. Все извлекатели рано или поздно достигают своего предела, после чего их приходится уничтожать; наверняка и Призмы должны платить какую-то цену за неограниченное использование магии. Может быть, они сходят с ума?

Однако ведь Призмы – это те, кто Освобождает других. Черные гвардейцы, обезвреживающие и убивающие вопящего, перепуганного Призму... Да, такое зрелище едва ли способно поддержать веру в верующих.

«Вот почему эта ночь – время темноты и скорби».

– Вы как-то не очень хорошо выглядите, – заметил Квентин.

– Я не очень хорошо себя чувствую.

Кроме всего прочего, это означало, что Гэвин Гайл больше не Призма. Даже если Черная гвардия отыщет его сейчас, он будет для них бесполезен.

«В таком случае лучше мне отыскать этот нож прежде, чем это сделает Цветной Владыка».

И все это Андросс Гайл понял в одно мгновение! И немедленно претворил свое понимание в действие. Кип не знал сам, что он чувствует к этому человеку – восхищение или ненависть.

«Однако Гэвин не погиб. В отличие от всех Призм до него, он остался жив! Потому что он уникален. Вероятно, он такой один за всю историю».

– Квентин, вы вроде бы сказали, что разгадали схему расстановки книг?

– Да, как раз вчера. Так что теперь вы без проблем сможете найти любую информацию о любом семействе – или даже о черных картах, если на то пошло.

– Мне придется вам довериться, Квентин. Я могу это сделать?

– Вопрос нелогичный, не так ли? Ведь если я недостоин доверия, разве я скажу вам об этом?

– С другой стороны, если вы достойны доверия, то должны будете указать мне на нелогичность вопроса, – заметил Кип.

Квентин поднял палец, собираясь возразить, потом опустил его. Сперва его лицо приняло озадаченное выражение, которое затем сменилось удовлетворенной улыбкой, как если бы Кип показал ему какую-нибудь особенно полезную уловку.

– Ага, я понимаю. Спасибо вам. Чем я могу быть полезен?

– Забудьте о родословных, забудьте о черных картах. Я хочу знать все, что вы только сможете найти касательно Светоносца.

Глава 56

– Я всегда питала глубокое уважение к вашей матери, – сказала Айрин. – Она взяла меня под крыло, когда умерла моя собственная мать. Она понимала, что мне нужна женщина, на которую я смогу равняться. Теперь, будучи взрослой, я, конечно, понимаю, зачем еще она это сделала. Для сохранения мирных отношений между Маларгосами и Гайлами не обязательно устраивать брак, если можно поддерживать достаточно крепкую дружбу. Но потом что-то случилось. Вам известно, что это было?

Гэвин сидел в клетке, глядя на свою тюремщицу сквозь набрякшие веки. Это был ее третий визит за последние несколько месяцев. Два предыдущих стоили ему двух пальцев. Еще один – и он не сможет ни за что схватиться левой рукой.

– Прошу вас, продолжайте, – отозвался он.

Его голос звучал хрипло. Он не так часто им пользовался в последние недели. Эта женщина собиралась сгноить его здесь, в подвале.

– Мой вопрос не был риторическим. Знаете ли вы, что тогда случилось? Только что Фелия Гайл приходит в гости едва ли не каждый день или зовет в гости меня, и вдруг... все это прекращается. С определенного дня она не желала даже говорить со мной. Что тогда произошло?

На ее лице вновь появилось это странное напряженное выражение. Хуже всего было то, что Гэвин понемногу начинал понимать: Айрин Маларгос вовсе не была безумна. Это была нормальная женщина, доведенная до крайности некими обстоятельствами. Обстоятельствами, к которым Гайлы имели самое непосредственное отношение.

– Я не знаю, – ответил Гэвин, потирая глаза и чуть не расцарапав себе щеку забинтованной рукой. – Но не сомневаюсь, что во всем этом так или иначе виноват я. Как ваши успехи в том, чтобы заставить молчать вашего племянника?

– Это случилось пятнадцать лет назад. Подумайте хорошенько, почему Фелия Гайл могла в этот момент внезапно прекратить со мной общаться?

Гэвин зафиксировал на лице недоуменное выражение и принялся думать. Это не заняло много времени. Прежде всего он решил, что речь идет о войне и его обмане – но с тех пор прошло уже шестнадцать лет. А пятнадцать лет назад Фелия узнала, что Дервани Маларгос не погиб на войне, что после долгих блужданий в диких землях он возвращается домой, неся с собой тайну Гэвина. Во время своего Освобождения она призналась, что сперва пыталась от него откупиться, а потом наняла пиратов, чтобы те перехватили его корабль и убили его. И она считала, что им это удалось.

Фелия Гайл, готовая на убийство, чтобы защитить своего последнего оставшегося в живых сына, но не готовая встречаться с дочерью убитого ею человека и улыбаться ей. Да, это было похоже на его мать. Она могла быть жесткой, когда это было необходимо, но всегда оставалась мягкой внутри. Не то что Андросс, который для начала вообще не стал бы дружиться с Маларгосами, но если уж это произошло, то сыграл бы свою роль до конца.

«Похоже, в этом мире есть только два типа людей: мерзавцы и улыбающиеся мерзавцы».

– Разумеется, я знаю почему, – заговорил Гэвин. – Потому что я держал в секрете то, что произошло у Расколотой Скалы, даже от нее. Два года я не рассказывал об этом никому, а потом до нее дошел слух, что ваш отец жив. Она спросила о нем меня, потому что я в какой-то момент мимоходом упомянул о нем как о погибшем. Она спросила, не мог ли я ошибиться.

Он прикрыл глаза и длинно выдохнул, как если бы воспоминание было слишком мучительным.

– И что вы ей ответили? – настаивала Айрин.

«Тупая ты потаскуха, с каким наслаждением я тебя убью! Ты ведь понятия не имеешь, с кем связалась, верно? Я прикажу отпилить твои пальцы – цепями, по одному, – и скормлю их тебе же!»

– Я сказал ей, что этот человек самозванец. Он не первый и не последний солдат, пришедший в богатое имение с кучей шрамов и мешком развесистых басен, чтобы занять пустующее место за столом.

– Это был не самозванец, – сказала Айрин.

– Именно что самозванец.

– Ничего подобного!

– И откуда вам это известно? – возразил Гэвин.

Теперь он понимал, в чем тут дело. Очевидно, Дервани присылал Айрин какие-то сообщения. Тем не менее была вероятность, что встретиться они так и не успели. Он прислал ей какое-то доказательство, подтверждающее его личность, – но если это была вещь, то она могла быть подделана, а любой факт мог оказаться известен одному из его близких знакомых.

– Вопросы здесь задаю я, – резко произнесла Айрин.

«Что ж, значит, можно не осторожничать. Моя история не обязана быть идеальной, достаточно, чтобы она бросила тень сомнения на ее вариант. Я – Отец лжи! Узри мое великолепие!»

– Я знаю, о чем говорю, леди Айрин, потому что я присутствовал при этом. В самом конце. Дервани был близок к Дазену. – (Абсолютная правда.) – Он был отличным воином. – (Тоже верно.) – Не самый одаренный из цветомагов, но с зеленым люксином он управлялся очень умело. – (Тоже правда, хотя и с долей лести. Немного желанного сахара, чтобы слушатель смог проглотить горькую ложь.) – Он остался до конца, когда многие пали, и присутствовал при нашей с братом последней схватке. – (Первая часть была правдой. Вторая нет.) – Он был с нами там, при Расколотой Скале, в самом конце. Он смог выжить в этом пламени. – (Тоже верно, он действительно выжил и действительно участвовал в битве. Но остаться в живых ему удалось лишь потому, что под конец он оказался далеко от центра. Среди этих магических испарений в живых не осталось никого, кроме Дазена и Гэвина.) – В самом конце Дервани ринулся на меня, пытаясь спасти Дазена. Он... пал смертью храбрых.

(Последнее было уже чистейшим вымыслом.)

– Вы лжете! – сказала Айрин.

Гэвин отвел глаза. Потом снова поглядел на нее, поджав губы.

– Это была достойная попытка. Он... набросился на меня, сбил с ног, наставил в лицо пистолет. Пистолет дал осечку. Я поднялся, выбил у него оружие, и тогда он... бросился бежать. Я схватил валявшийся рядом дротик и метнул ему в спину. Мне не довелось позднее увидеть его тело, но я побывал во множестве сражений – он не мог остаться в живых, ручаюсь вам в этом. После этого я подобрал его пистолет. Совсем маленький, с серебряными украшениями в виде ласточек, насколько я помню. Скорее всего, Дервани носил его как запасное оружие – единственная причина, по которой в нем еще мог сохраниться заряд в самом конце битвы. Не больше моей ладони; странно было видеть его на поле боя. Но, черт подери, под рукой не было никакого оружия, кроме того дротика и этого пистолета! Извлекать люксин я на тот момент уже не мог, а мой брат был почти без сознания. И вот я взял этот крошечный пистолетик и приставил его ко лбу моего брата... и у меня он не дал осечки.

«Думаю, мертвенное выражение на моем лице нет необходимости изображать специально – мой рассказ достаточно близок к правде, чтобы воспоминания вновь всплыли на поверхность. Деталь насчет пистолета мне особенно удалась. Откуда Гэвин мог бы знать о маленьком запасном пистолетике, который носил при себе один из последователей Дазена?»

– Нет, – прошептала Айрин. – Нет!

– Моя мать не понимала этого. Она никогда не участвовала в сражении. Она думала, что, если ваш отец бросился в бегство, это значит, что он был трусом. На самом деле человеку отпущена лишь определенная мера героизма на один день, а вашему отцу досталось даже больше, чем большинству других. Он встал между двумя сражающимися божествами, и это могло бы сыграть решающую роль, если бы его не подвел сломанный кремень. Ведь, нападая на меня, он не знал, что я больше не могу извлекать. После всего, что я совершил на его глазах, это был поистине храбрый поступок... Но был и еще один момент. Моя мать не могла ненавидеть меня за убийство брата, ведь, кроме меня, у нее никого не осталось. Поэтому она возложила всю вину на вашего отца. Ей казалось, что, если бы Дервани не появился там со своим пистолетом, практически вложив его мне в руку, ее второй сын мог бы остаться жив... Думаю, умом она понимала, что винить его несправедливо. Но все равно винила, а вместе с ним возненавидела и всю вашу семью – хотя по справедливости ее ненависть должна была быть направлена на меня. Она не желала дать своим чувствам перейти в действие, но понимала, что не сможет сохранить на лице маску дружелюбия. Возможно, в этом действительно что-то было. Я сам иногда думаю: если бы там не было ничего, кроме того дротика, может быть, я и взял бы Дазена в плен? Или все же проткнул бы ему дротиком горло? Пистолет облегчил мне задачу, но... Как бы там ни было, это все праздные фантазии. В тот день я был настроен убивать. Моя мать винила вашего отца и, возможно, считала, что вы станете, в свою очередь, винить ее, если узнаете правду о том, что тогда произошло.

– Вы... вы демон, – проговорила Айрин.

– Если вам будет от этого лучше, я сожалею, что война, затеянная моим братом, стоила вам вашей покровительницы, в довершение ко всему остальному. И, клянусь бородой Орхолама, я был бы не против отдать два пальца, чтобы вернуть вашего отца!

Гэвин помахал перед ней своей ополовиненной рукой.

«Каррис, однажды ты сказала, что во мне есть что-то, что желает моего собственного разрушения. Я отрицал это. Но я был глупцом».

– Проклинаю тебя! Гори в аду, демон!

– Лишь одно я знал о Дервани: он был не из тех людей, кто мучает беззащитных. Говорят, он был упрям, но великодушен. Жаль, что это качество не передалось вам!

Казалось бы, что может быть глупее, чем бросать вызов женщине, которой ты только что наговорил кучу выдумок? «Однако, если хочешь подцепить рыбу, нужно, чтобы та заглотила крючок. Если я настолько разозлился, что способен наговорить ей в лицо откровенных глупостей, то, уж конечно, не могу одновременно с холодной расчетливостью плести безупречную ткань лжи, не так ли?»

Какое-то время Айрин молча смотрела на него с непроницаемым лицом, сложив руки на груди – практически обхватив ими себя.

«Однако нельзя забывать и о большой игре. Настоящий вызов здесь в том, что происходит на глубине». Айрин держала в руках реальную власть в Рутгаре – сатрапи Эвтерпа Птолос была у нее в кармане. Отец Айрин, Дервани, примкнул к Цветному Владыке. Чем бы он ни занимался на протяжении этих шестнадцати лет – а это, конечно, был Дервани, Гэвин узнал его, хоть и не сразу, – под конец он связал свою судьбу с язычниками. Загоняя клин между Айрин и ее отцом, Гэвин фактически действовал на благо Семи Сатрапий – поскольку, если ее ненависть затмит собой все остальные соображения, Айрин вполне могла перетащить Рутгар на сторону Цветного Владыки.

Конечно, подобное действие было бы невероятной глупостью с ее стороны. Правящая верхушка ничего не могла выиграть от революции наподобие той, которую предлагал Цветной Владыка. Впустить в свой город ожесточенную боями армию? В город не следует впускать никакую армию, даже если это армия твоих друзей! Тем не менее злоба и зависть могут породить тягу к саморазрушению в любом сердце, которое дает им кров и пищу. Для того чтобы низложить Гайлов, эта бездетная женщина вполне могла решиться рискнуть всеми достижениями своей семьи.

«Итак, я лгу ради высшего блага. Как всегда».

Айрин продолжала смотреть на него и молчать.

Сейчас он не мог ничего выиграть. Если она будет чувствовать, что приняла решение под давлением, то усомнится в нем в будущем. Какое бы направление действий ни избрала Айрин, она должна чувствовать, что это ее собственный выбор, неизбежный в свете имеющейся у нее информации. Тогда ее решение будет необратимым, а их альянс – нерушимым.

«А как насчет моих пальцев? Возможно, она никогда не расплатится за них; по крайней мере, не в ближайшее время». Ему придется держать угли своего гнева под контролем, хорошенько их прикрыв, чтобы они не потухли. «Когда-нибудь этот день придет. Может быть. Но не сегодня».

Гэвин не стал мериться с ней взглядами – посмотрев на Айрин, он отвел глаза. Потом взглянул еще раз и опустил плечи, ссутулившись – беззащитный, не представляющий угрозы. Было важно дать ей как следует обдумать услышанное.

В конце концов она заговорила:

– После войны у моей семьи остались владения в разных местах, но многие из них были разорены. На их восстановление потребовались огромные груды золота. Десятки тысяч данаров, чтобы импортировать лозы для виноградников, купить новых рабов для хлопковых плантаций, оплатить обучение извлекателей и впоследствии их контракты; чтобы нанять, а в итоге купить речные баржи для перевозки наших грузов. Новые топоры для лесорубов, железо для креплений в новых водяных колесах, мельничные жернова – которые, конечно, можно было вытесать из более мягкого местного камня, и тогда они стоили бы вдвое дешевле, но и продержались бы втрое меньше, чем привозные... И каждый раз, когда я производила вычисления в счетных книгах моего отца – точнее, сперва книги вел управляющий отца, Мелантес, но он погиб во время Кровной войны, – каждый раз я видела эти графы: «плата наемной охране», время от времени «взятки кроволесским коннам», а также «убытки от пиратов». В конце года к ним добавлялось «восстановление хозяйства после набегов» и «наем извлекателей на замену погибших».

Через какое-то время, разумеется, книги оказались заполнены, и я завела новые, но эти графы оставила на месте. И как следует изучила, что это за расходы. Старик Мелантес сорок пять лет был нашим управляющим; под конец он мог предсказывать эти цифры с точностью до сотых долей. Когда ты заранее знаешь, что караван, отправленный в Тирею за апельсинами, недосчитается одного корабля из десяти, то начинаешь понимать, какую прибыль тебе необходимо получить, чтобы оправдать те же затраты в следующем году. Со временем все это сказывается. Мой отец даже не понимал, что Мелантес был настоящей причиной того, что к тому времени, как с войной Ложного Призмы и Кровной войной было покончено, у нас вообще остались какие-либо владения, хоть мы и потеряли немало наших сыновей и дочерей.

Айрин глубоко вздохнула.

– Однако каждый раз, когда я брала в руки счетные книги, чтобы принять решение об очередном рейсе, я видела эти цифры – и думала о том, что не обязана оплачивать эти затраты. Я очень хорошо считаю. Я сравнивала свои расчеты с расчетами Мелантеса. И в конце концов поняла – и никогда не смогу этого отрицать после того, как увидела своими глазами эти колонки цифр, – что я в долгу перед вами, Гэвин Гайл. Насколько именно в долгу? Тут уже смотря из чего исходить. Набеги, убийства и пираты в любом случае должны были стоить мне определенного количества людей и средств, так что некоторый процент убытков был неизбежен, но здесь главную роль играет момент, в который я несу эти убытки. Если ты теряешь племенного жеребца и кобылу, но у тебя остается табун в сотни голов, это, конечно, жалко. Но если ты потеряешь их до того, как они нарожают тебе этот табун, – ты разорен! Итак, я взяла в руки счетные доски и принялась считать разными способами, после чего подвела итог своим подсчетам. Я не стала учитывать эмоциональные потери в связи с гибелью членов семьи или доверенных слуг и рабов. Также невозможно было учесть гипотетические, но весьма значительные затраты моего собственного времени в том случае, если бы оказалось убито большое количество моих родственников. Однако с моим нынешним достатком я способна заплатить. Как видите, вы поставили передо мной сложную задачу.

– Боюсь, я не совсем вас понимаю, – отозвался Гэвин.

На самом деле он, как ему казалось, вполне следил за ходом ее мысли, однако никогда не помешает, чтобы враг считал, что он превосходит тебя умом.

– Вы прекратили войну, Гэвин. А затем истребили пиратов. Несколько раз вы устраивали на них рейды! И это не учитывая, что благодаря вам мы смогли уменьшить налоги, поскольку больше не должны были финансировать войну. Так или иначе, из-за вашего семейства, Гэвин Гайл, я потеряла отца, последнего из своих дядьев и четверых дальних кузенов. Однако, согласно моим вычислениям, вы сэкономили мне где-то от четырех лет и двадцати трех дней до двадцати семи лет и шестнадцати дней. Годы моего труда, моей жизни! Благодаря вам я сохранила тысячи и тысячи данаров и смогла восстановить свою семью – а прекратив Кровную войну, вы, несомненно, спасли жизнь множеству любимых мною людей. Я желаю вашей смерти так сильно, что у меня болит живот; одна мысль о вас приносит мне такую головную боль, по сравнению с которой гибель империи – ничто! Я известна – пожалуй, даже знаменита – тем, что всегда поступаю честно. Ни разу я никого не обманула, хотя уже довольно давно могу себе это позволить. Но чем можно отплатить за пролитую кровь?

– Да, я оставил после себя непростое наследство, – сухо отозвался Гэвин.

– За кровь можно отплатить только кровью, – объявила Айрин.

– А, то есть вопрос не был риторическим? Похоже, вы настроены слишком серьезно, а мои страдания слишком вас радуют, чтобы можно было надеяться услышать от вас: «Гэвин, вы спасли жизни моих любимых, поэтому я спасу вашу».

– Кем бы вы ни были, Гэвин Гайл, – а у вас множество лиц, – но вы не глупец. Вы ведь знаете, что произошло во время сражения у Бычьего Брода?

– Я был так занят... Кажется, я просидел за этими веслами целую вечность, так что мог что-то и пропустить.

– Хромерия потеряла за один день пятьдесят пять тысяч человек. Тридцать пять тысяч из них были рутгарцами. Мои люди.

Гэвин почувствовал, будто его пнули в живот.

– Орхолам! Что там произошло?

– Генерал Азмиф попытался прижать Цветного Владыку к реке Ао.

– К Ао? Это ведь совсем неглубокая речка, разве не так?

– В сезон паводков – достаточно глубокая.

«Ну да, я ведь бывал там только летом».

– Генерал хотел устроить «кровавым плащам» засаду на переправе. Их выцветки за полчаса навели новые мосты, окружили наши армии и прижали к реке нас самих. Кроволесцам план с самого начала не понравился, и они решили отвести свои войска, но генерала Азмифа это не остановило. Он двинулся вперед без них. Так что, когда Цветной Владыка вошел в Кровавый Лес, кроволесцы не понесли потерь, в то время как мои люди получили такой удар, от которого мы, возможно, никогда не оправимся.

«Мои люди»... Она произнесла это не как дочь своего народа, но как лидер. Похоже, сатрапи Птолос уже ничего не решает...» Однако это было не самое страшное. Поражение у Бычьего Брода вдобавок к Руской битве означало для Семи Сатрапий два сокрушительных разгрома подряд. При всем богатстве Рутгара никакая сатрапия не может позволить себе терять столько людей.

– И дальше положение не улучшилось. После сражения у Бычьего Брода генерал разделил свои войска и послал половину к истокам Ао, чтобы отрезать неприятелю пути снабжения.

Это был неблизкий путь, то есть Азмиф надолго лишил себя большой части своих сил. На его месте Гэвин мог бы послать через реку несколько небольших отрядов – но не половину же армии!

– Генерал призывал Вороний Камень держаться, обещал, что он их спасет. И они держались. Но когда он явился, было уже слишком поздно. Войско генерала Азмифа бежало в беспорядке, бросив на поле боя пушки и порох, а также целые фургоны, полные оружия и боеприпасов.

– Очевидно, у вас остался только один способ поправить положение, – сказал Гэвин.

– А именно?

– Освободить меня.

– И зачем мне это делать?

– Потому что я умею выигрывать сражения. Потому что если вы действительно хотите расплатиться за пролитую кровь, то больше всего вам задолжал Цветной Владыка.

– Насчет этого я не так уверена. Я думаю, этот долг лежит на вас.

– На мне? – переспросил Гэвин с неподдельным изумлением. – Каким, интересно, образом можно приписать эти потерянные жизни мне?

– Вы позволили этой войне случиться. Вы могли остановить ее еще при Гарристоне, а то и намного раньше.

– Что-о?! Да все мои действия всегда были направлены на то, чтобы остановить эту войну! Насколько же плохо работают ваши шпионы, если вы способны поверить во что-либо другое?

– Вы лжец, Гэвин Гайл. В этом сходятся все мои шпионы.

Одно дело, когда тебя собираются убить за твои грехи, коих множество, – и совсем другое, когда тебя приговаривают к смерти за ту самую вещь, которую ты пытался предотвратить! Гэвин решил попробовать другой подход:

– Вы помните ваш номер в лотерее?

– Сто пятьдесят семь. Как мне не помнить свой номер, прокляни его Орхолам! Два дня я стискивала в кулаке эту чертову бумажку, гадая, не означает ли она мой смертный приговор!

* * *

Лотерея была придумана разъяренным молодым Гэвином, чтобы покончить с нескончаемой Кровной войной. Номера выдавали только представителям самых влиятельных кроволесских и рутгарских семейств. По велению Гэвина было созвано две тысячи самых богатых и знатных людей из обеих сатрапий. От одной этой идеи с его Черными гвардейцами едва не случился припадок, но, конечно, его это не остановило.

Гэвин пригласил их собраться на ипподроме на общую молитву о мире. Отказы не принимались. Присутствие извлекателей не дозволялось, за исключением цветомагов из числа приглашенных. Кроме того, гвардейцы Гэвина изъяли у них все оружие, оставив только ножи и тому подобные средства самозащиты, дабы смягчить их подозрения. Главы семейств понимали, что, когда ты собираешь вместе заклятых врагов, лучше обойтись без мечей, ятаганов и копий.

Все семейства выстроились в колонны в соответствии с полученными номерами – выбранными, как они считали, случайно. Фелия Гайл помогла Гэвину решить, кто будет стоять в передних рядах. Помогла она ему и с устройством самой ловушки. Гэвин помечал сверхфиолетовым номером каждый из сложенных листков бумаги в тот момент, когда очередной гость бросал его в корзину. У Фелии же на шее висели сделанные Люцидонием сверхфиолетовые очки – хотя никто, конечно, не знал, что это такое, и тем более не догадывался, зачем они нужны. Запуская руку в корзину, Фелия каждый раз склоняла голову, словно бы в молитве, бросала взгляд сквозь очки и вытаскивала нужный листок.

Уловка сработала для всех, кроме членов одной семьи, которые обменялись своими сложенными листками. Гэвин, который был тогда более молод и безжалостен, лишь пожал плечами и сказал: «Они решили солгать Призме? Что ж, они сами посеяли ветер». Его мать, которой было известно окончание пословицы, согласилась с ним.

Семьи выстроились вокруг него в расходящиеся веером колонны, так что самые маленькие номера образовывали самый узкий круг в непосредственной близости от Гэвина, лицом к нему. Тут же стоял большой круглый деревянный стол, который по его приказу водрузили на дорсуме – специальном возвышении посередине ипподрома. Сперва Гэвин прочел обращенную к Орхоламу молитву о мире – какую-то белиберду, которую он тотчас же забыл. После того как все, склонив головы и осенив себя знаком семерицы, выразили согласие с его достаточно абстрактными и ни к чему не обязывающими словами, он указал им на этот грубо сколоченный стол.

– Друзья мои, – провозгласил он. – Вот стоит стол мира! Кто, в благословенном свете Орхолама, сядет за него вместе со мной?

Вперед вышла только предводительница семейства Колокольчиков. Некогда это был многочисленный и сильный род. Сейчас от них осталась лишь тень: две дочери, два отдаленных кузена, почти никаких земель или богатств. Еще немного, и они станут простолюдинами или просто исчезнут. Остальные переглядывались, ожидая знака от своего лорда или леди, старейшины или конна. Гэвин сказал:

– Мне кажется, вы не понимаете одной вещи. Война, которую вы ведете, истощила ваши земли, пропитала ваши поля нечистой кровью. Ваши деяния соревнуются друг с другом в подлости и бесчеловечности. Ваши нескончаемые распри – оскорбление Орхоламу! Все это вам известно, но жажда крови в вас сильнее стыда. Вы не смеете просить прощения за совершенные вами злодеяния, поскольку тогда вам самим придется простить злодеяния своих врагов. Ваша злоба – словно нарыв на ваших лицах, мешающий видеть. И потому вы каждый год приносите в жертву своих сыновей и дочерей, посылая их на смерть, чтобы продолжать тешить вашу глупость и гордыню! И каждый год вы приносите еще более обширную жертву – всех тех, кто оказался втянут в этот поток вашего нечестия, вашего богохульства, вашего высокомерия! Вы оскорбляете не только Орхолама – вы оскорбляете меня. Вы грабите не только собственные семьи и семьи ваших врагов, не говоря о ни в чем не повинных людях, – вы грабите Семь Сатрапий. Да, к вам и к вашим отцам приходили сатрапы и даже Призмы, пытаясь прекратить эту войну, – и вы отвечали им временными перемириями и нагромождениями лжи. Периодами затишья, на протяжении которых вы заново вооружались и обеспечивали себя потомством, подбирая пару для своих сыновей и дочерей из соображений того, из кого получится более сильный цветомаг, кто сумеет извлекать больше цветов. Да, знаю, я и сам результат такого отбора. Но теперь я стал Призмой, и то, что я сегодня делаю, я делаю не для своей семьи – я делаю это для Семи Сатрапий. Сегодня вашей войне придет конец! Я спрашиваю еще раз: сядете ли вы со мной за этот стол мира?

Он повел рукой, делая приглашающий жест. Никто не шелохнулся. Его, Гэвина, вертевшего весь мир на стержне своих желаний; Гэвина – выродка и вождя, мага и мистификатора, паломника и палача – его игнорировали!

Он возвел глаза к солнцу, как бы в молитве.

День плавился от зноя, воздух дельты был густым, как кровь, звуки города доносились даже сюда, в центр ипподрома. Гэвин продолжал глядеть вверх, однако на самом деле он не молился. Он наполнял себя силой.

– Что же, быть по сему! – произнес он.

Он снова повел рукой – и на этот раз из нее вылетел веер синих люксиновых игл, скользнувших вдоль сверхфиолетовых нитей, которые Гэвин загодя прикрепил к глоткам тех, кто стоял к нему ближе всего. Каждая игла нашла свою глотку и пронзила ее насквозь, раздробив шейный позвонок. Представители семейств, стоявшие в первом ряду, повалились замертво.

Это было так неожиданно, так мощно и жестоко и настолько беззвучно, что никто не вымолвил ни слова. Многие даже не поняли, почему эти люди попадали на землю.

– Война полна случайностей, не так ли? – крикнул Гэвин. – Кому суждено погибнуть, а кому остаться в живых? Настоящая лотерея! Но в моей лотерее погибнут только те, кто несет ответственность за эту войну. Думаю, простому народу такой вариант понравится гораздо больше! Итак, я спрашиваю еще раз: кто сядет со мной за этот стол мира?

Несколько мгновений все потрясенно глядели на своих мертвых. «Орхолам» избрал в каждой семье самых воинственных, самых злобных, самых подлых – тех, на ком лежала наибольшая вина за кровопролития. Именно они стояли в первом ряду. Кое-кто наверняка даже испытал облегчение, что их избавили от неуемных родственников, и уж тем более многие обрадовались при виде смерти наиболее опасных представителей других семей. Однако этих людей растили для войны, а кого-то и зачинали специально ради этого.

– Вы что, спятили?! – выкрикнула одна из Ив.

– Мерзавец! Ты убил моего отца! – завопил шестнадцатилетний огненно-рыжий юнец из семейства Зеленых Яблок.

Ох уж эти кроволесцы с их треклятым характером! Сверкая глазами, юноша вытащил из-за пояса свой кинжал.

– Твой отец был глупцом, и ты станешь таким же мертвым глупцом, если нападешь на меня, – сказал ему Гэвин.

– А-а-а!!

Юнец кинулся к возвышению. Некоторые люди просто не умеют правильно реагировать на неожиданности.

К изумлению присутствующих, Гэвин повернулся к нему спиной.

– В новых смертях нет никакой необходимости! – крикнул он.

За его спиной молодой и подающий надежды капитан Черной гвардии по имени Железный Кулак, материализовавшись из ниоткуда, перехватил юнца, прежде чем тот успел добежать до Гэвина.

Все это было настолько нелепо и бессмысленно, что Гэвина внезапно охватила ярость.

– Садитесь за стол, черт побери, и тогда больше никто не умрет! – заревел он.

Еще один взмах рукой – и новый ряд людей повалился на землю. Гэвин уже почти забыл этот звук: звук острых метательных снарядов, втыкающихся в человеческую плоть.

Колонны рассыпались; люди бросились бежать по песку – как Гэвин и предполагал. Проклятые трусы! Как будто он никогда не устраивал засад во время войны Призм! (В мыслях он по-прежнему называл ее войной Призм, как было принято среди проигравших, хотя, кажется, ни разу не обмолвился, говоря о ней вслух. Теперь ее было принято называть войной Ложного Призмы.)

Он был в такой ярости, что всерьез подумывал подождать, пока они не окажутся в самых зубах расставленного им капкана, прежде чем привести его в действие. Но нет. Нет! Хватит убийств! Идея была в том, чтобы потрясение привело их к покорности, а не в том, чтобы немногочисленные выжившие навсегда стали его врагами.

Гэвин потянулся к широкому сверхфиолетовому кольцу, которое выложил под песком, и с силой толкнул туда люксин. Из песка выпрыгнули огромные острые зубья, окружив благородных лордов смертоносной оградой. Струйки зеленого, синего и желтого люксина сплетались, покачиваясь, словно приглашали беглецов кинуться на острые шипы.

Перепуганная знать попятилась; люди спотыкались, наталкивались друг на друга, кто-то даже упал. За сияющей стеной смерти, блокируя все возможные выходы с ипподрома, стояли каменнолицые гвардейцы с обнаженным оружием, держа наготове люксин, в непринужденных стойках людей, готовых убивать.

– В новых смертях нет необходимости! – повторил Гэвин. – Возвращайтесь на свои места!

Черные гвардейцы и приведенные им извлекатели, окружавшие люксиновую ограду, принялись повторять его команду, покрикивая на людей:

– Все по местам! Давай! Шевелись!

Кто-то был не настолько груб, но результат был один: через несколько минут знать снова стояла в колоннах.

– Неужели вы предпочтете погибнуть, чем заключить мир? – спросил их Гэвин, говоря более спокойным тоном. – Больше никому умирать не нужно, ни в ваших семьях, ни в ваших владениях.

– Если я приму ваше предложение, то пойду против всех, – отозвалась одна престарелая леди. – У нас небольшое семейство. Как мы сможем выстоять, если с одной стороны будут Ивы, а с другой Маларгосы?

– Тот, кто принимает мой мир, становится под мою защиту, – ответил Гэвин. – Того, кто осмелится его нарушить, будет ждать быстрая и жестокая смерть.

Он медленно обвел рукой выстроившиеся колонны и на этот раз установил яркие желтые мишени там, куда должен был прилететь следующий залп метательных снарядов. Во главе многих колонн теперь оказались дети и женщины – любимые сыновья, любимые жены... Да простит Орхолам те семьи, кто даже сейчас сохранит свое упрямство! И да простит Орхолам его самого.

Гэвин выдержал напряженную паузу, дожидаясь, пока кто-нибудь заговорит, а потом махнул рукой в сторону стола – так резко, что вся толпа вздрогнула, ожидая новой атаки. Выпустив волны под-красного, так что воздух вокруг него замерцал – трюк, отточенный им во время войны, благодаря которому казалось, будто он излучает силу, – Гэвин проревел:

– Ваша война окончена! Кто – сядет – за стол?!

И так – над телами мертвых упрямцев, мертвых убийц, мертвых гордецов – они заключили мир. Это было нелегко, но зато закончилось быстро. Полной справедливости добиться ему не удалось – ибо насколько далеко должна простираться рассматриваемая цепочка; после какого злодеяния можно сказать: «Все, что было до этого, прощено»? Однако мир был достигнут.

Стороны обменялись заложниками, и кое-кто из них был отослан в Хромерию, где Гэвин мог лично за ними присматривать. В последующие годы Мир Призмы, разумеется, был подвергнут проверке. Проверяющим оказался отдаленный кузен Гайлов, Маркос-Севастиан Гайл, который отомстил за случившееся в годы войны изнасилование в той же манере, без сомнения считая, что кровная связь с Гэвином должна обеспечить ему поблажку. Если бы он обладал хоть капелькой гайловского интеллекта, то должен был понимать, что эта связь означает прямо противоположное.

Расчлененное тело Маркоса-Севастиана обнаружили на городской площади – конечности аккуратно сложены рядом с телом, под окровавленным подбородком табличка: «Так будет с каждым, кто нарушит Мир Призмы».

Также позднее Гэвину пришлось послать эмиссара к рутгарскому лорду, который, полагаясь на свою экономическую мощь, вздумал разорить одного из своих вассалов, до этого выступившего против него. Но здесь хватило просто жесткого разговора.

Кровь и слова... Мир, опирающийся на волю и клинки.

* * *

Айрин Маларгос была первой среди глав наиболее знатных семейств, подписавшей мирный договор. И вот теперь Гэвин сообщил ей:

– Вы думаете, та лотерея была случайностью? Ваш дядя Перакл был отъявленный трус и мерзавец, всегда готовый счесть себя обиженным, с радостью посылавший людей на смерть, но ни разу не отважившийся выйти в бой самому. А Фера, его жена? Неужели вы считаете, что эта злобная курица была бы способна убедить такое большое семейство хотя бы собраться вместе на пикник, не говоря уже о заключении мира? Вспомните, кто погиб в тот день? Все это – за исключением того несчастного идиота из Зеленых Яблок, который кинулся на меня с ножом, – были именно те люди, которые никогда не согласились бы заключить мир или которые сотворили с другими такие ужасные вещи, что те сами не согласились бы на мир, пока они живы. Если это и можно назвать деянием Орхолама, то на этот раз Его рукой был я. А также моя мать – это она помогла мне разобраться во всей этой знати, коннах и старейшинах. Только она знала их достаточно хорошо, чтобы понимать, кто есть кто. И она выбрала вас, Айрин! Вы помните тот момент за столом, когда ваше семейство хотело послать вас заложницей в Хромерию, потому что Тизис была еще слишком молода? Это моя мать выбрала вас в качестве главы семейства. И ваш лотерейный номер был ее выбором. Так что можете решать сами, должны ли вы мне что-нибудь или ничего не должны, однако вашей жизнью и положением вы обязаны моей матери.

Глаза Айрин были влажными. Гэвин не знал, кого она сейчас вспоминала: тех, кто погиб в тот день, или своего отца, погибшего еще прежде, или всех, кого ей пришлось потерять, пока она возглавляла семейство? Или, может быть, она думала о Фелии Гайл, о своей дружбе с этой великой женщиной – дружбе, которой она в конце концов лишилась?

– Она... она не упоминала обо мне? Тогда... в самом конце?

«Наиболее соблазнительной лжи обычно следует избегать, это доказывает твою искренность». Гэвин медленно покачал головой:

– Увы. Наше время было... чрезвычайно ограничено. Цветной Владыка буквально стоял у нас под дверью, нам надо было защищать город. Это Освобождение пришлось сократить насколько возможно.

...И она купилась. Во имя бороды Орхолама, она купилась! Он выберется, ногтями процарапает себе путь наружу из этой клетки, из этой страны; он взберется до самых небес! Он снимет с неба солнце! Нет такой вещи, на которую Гэвин Гайл был бы не способен. Магия – далеко не все, что у него есть! Он особенный, не чета прежним! Он может сравниться с самим Люцидонием! Он – бог!

– Отпустите меня на свободу, леди Маларгос. Я выиграю эту войну и выплачу сполна все, что вам задолжали. Я заставлю Цветного Владыку расплатиться кровью!

* * *

Но тут отворилась дверь – и... Кто еще, из всех старых друзей, врагов и любовниц настоящего Гэвина (а в данном случае всех трех, соединенных в одном теле), мог в этот момент войти в комнату, как не нюкаба?

Она была одета небрежно, как парийские женщины обычно одеваются только в собственном доме, среди своих прислужниц и евнухов; и то, что она могла себе позволить подобный наряд здесь, сказало Гэвину, что нюкаба – почетная гостья и близкая подруга Айрин Маларгос. На ней были расшитые бисером туфли, женские свободные шаровары, доходившие до середины икры и подвязанные складчатым парчовым поясом с длинной бахромой, легкая, открытая спереди блуза и жилет, тесно обхватывавший бюст и украшенный драгоценными камнями. Такие же камни унизывали ее многочисленные ожерелья и просторный головной платок, которым были подвязаны ее волосы.

Маленькие татуировки, выполненные изысканным древнепарийским шрифтом и почти невидимые на фоне ее бархатно-черной кожи, указывали на ее положение нюкабы: одна сразу же под нижней губой и еще две под каждым глазом. Под левым глазом изречение гласило «Проклятый обвинитель», под правым – «Благословенный искупитель».

– Гэвин! Приветствую тебя, – проговорила духовная предводительница Парии. – Знаешь, что это такое?

Она подняла вверх металлическую цепочку со свисавшим с нее крупным камнем, подобным языку пламени, запечатленному в янтаре.

– Это семенной кристалл оранжевой погани. Помимо прочих вещей, он способен различать ложь. Так знай же, самодовольный мерзавец: он говорит, что ты – лжешь!

Глава 57

– Я нашел кое-что действительно интересное! – сказал Квентин, стоя на столе в запретном секторе библиотеки. Его волосы были взъерошены, на подбородке за несколько дней отросла неровная щетина. – Правда, к сожалению, это весьма банально и ничем нам не поможет!

Он расхохотался, хрипло и с надрывом, словно был на пределе.

– Квентин, – спросил Кип, – почему у вас зубы все красные? Надеюсь, это не кровь?

– Хе-хе-хе! – Голос Квентина взмыл на октаву выше, сделавшись уже совершенно безумным. – Не-ет, это не кровь... Это кхат! Вы знаете, что такое кхат? Я его никогда не пробовал до сегодняшнего... хм-м, нет, это было уже три дня назад. В общем, если бы не коппи и кхат, а также...

Его взгляд скользнул вниз, где под столом стояло несколько горшков.

– Только, пожалуйста, не говорите, что вы справляли нужду в цветочные горшки верховных люксиатов!

– Знаете, Кип, похоже, что мое возбуждение – лишь тонкая пленка, а на самом деле я готов вот-вот упасть в обморок, – сообщил Квентин.

– Похоже на то. И как... погодите, вы что, сперва выпили воду из-под цветов?

– Было бы странно, если бы я стал пить ее после, это было бы просто мерзко! К тому же мне нужно было освободить место.

Кип покачал головой. Протянув руки, он ухватил Квентина и поставил его на пол, боясь, что если тот спрыгнет, то может себе что-нибудь повредить. Худосочный люксиат весил едва ли больше Теи.

– Э-гм, спасибо, – пробормотал тот. – Только, пожалуйста, не надо меня больше трогать. Я не... Мне просто не нравится, когда меня трогают. Спасибо.

Кип пожал плечами. Ну да, Квентин странный, и что? Не страннее, чем все остальные из их компании.

– Итак?

– Черные карты и Светоносец связаны между собой!

– Это... действительно интересно... наверное. И что их связывает?

– То, что мы ничего не знаем ни о том ни о другом! Ха-ха!

– М-да. Не так уж и интересно, – заметил Кип.

– Я ведь говорил вам, что разгадал схему расстановки книг, верно?

– Ну да. Наверное, недели три назад.

– Да-да. Я нашел все ссылки на Светоносца – потом я вам их, гм, покажу, – и дело в том, что у них у всех была одна проблема...

– Проблема? Какая проблема?

– Погодите, не перебивайте! Так вот, мне пришла одна мысль, и я пошел и отыскал все книги по черным картам... Сперва я не мог их найти, но потом я перестал искать книги по черным картам – потому что их все сожгли или выкрали и все такое прочее... Так что вместо этого я начал просматривать книги по всем картам, но только те, которые были написаны до того, как черные карты объявили черными – в смысле, еретическими, понимаете?

– Это умно.

Кип не все уловил, но, кажется, его собеседника это не заботило.

– И я обнаружил там то же самое!

– То же самое как где?

– Как и в книгах с упоминанием Светоносца!

– Собственно, вы еще не рассказали...

– Хорошо, хорошо. Вот, смотрите.

Квентин указал на крошечную книжечку, которая лежала на столе. Ее обветшавшие страницы покрывали пятна; казалось, книжка вот-вот рассыплется.

– Что это? – спросил Кип.

– Люксиатский молитвенник. Сперва они были в виде свитков, но потом их стали сшивать в книги, чтобы было легче листать и носить в кармане. Их делали очень крепкими и с кучей пустых страниц в конце – люксиаты записывали туда свои мысли или молитвы, или посланные Орхоламом сны, или пророчества. Так вот, этот молитвенник принадлежал самому Дарьяну!

– Воину-жрецу?

– Тому самому, который возглавлял ахдар гассиз гуардьян. Он был одновременно жрецом-охранителем и зеленым цветомагом.

– Текст выглядит как-то странно, – заметил Кип.

– Вот-вот, мне он тоже показался странным. Я не говорю на всех этих языках – я сравнивал все старые книги, написанные не на парийском и не на древнепарийском, с более поздними переводами. Очень удачно, что переводы тоже перенесли в эту библиотеку.

Кип имел в виду не сами письмена; разумеется, он не был в состоянии их прочесть. Он говорил о том, что в некоторых местах текста виднелись пробелы, пустые места, как будто слова в них были написаны невидимыми чернилами; однако никаких слов там не было.

– Что это за пробелы?

– Поглядите в книжку с переводом – вот она тут же, внизу.

В переводе тоже имелись пробелы. Они не в точности совпадали с пустыми местами оригинала, по крайней мере если считать по расположению строк, однако Кип догадывался, что они скорее всего совпадают по смыслу.

– И во всех остальных то же самое, – продолжал Квентин. – Кто-то поудалял кучу слов!

– Они стерли чернила?

– Или же эти слова написаны невидимыми чернилами. Вы ведь полихром, попробуйте посмотреть.

Кип прикрыл глаза от света и расширил зрачки до под-красного спектра – ничего. Потом впитал немного под-красного люксина из светильника, подвел его к кончикам пальцев...

– Что вы делаете, Кип! – с ужасом сказал Квентин. – В библиотеках запрещено извлекать под-красный! Вас могут исключить!

Он явно собирался произнести последнее слово шепотом, но получилось так громко, словно он его выкрикнул.

Однако Кип уже закончил свою проверку: никакие чернила, реагирующие на тепло, здесь не использовались. Он сузил зрачки и поглядел в сверхфиолетовом диапазоне, который часто использовали для секретных посланий. Нет, ничего! Кип аккуратно залил всю страницу сверхфиолетовым люксином, но не увидел и следа флюоресценции. Он принялся по очереди надевать цветные очки и смотреть на страницу через них: ни один из цветов не дал результата.

Когда очередь дошла до сверхфиолетовых очков, Кип обнаружил, что одна линза треснула.

– Вот черт! – выругался он.

– Разве Бен-хадад не сказал вам... э-кхм...

– Чего он мне не сказал?

– Да, так что там? Ничего не видно? – поспешно спросил Квентин.

– Не сказал мне о чем?

– Все... все думали, что вы погибли. А ему нужно было произвести какие-то эксперименты. И что-то пошло не так... Наверно, он не смог выбрать подходящий момент, чтобы вам сказать. Его это ужасно расстроило.

– Тогда почему вы говорите мне об этом?

– Просто выскочило, – в замешательстве пробормотал Квентин.

– Нет, я имею в виду, почему он не сказал мне сам? Ладно, забудьте. Покажите, что там у вас.

– Везде одно и то же. Я все скопировал. В каждой книге, в каждом переводе остались лишь фрагменты пророчеств о Светоносце. Сперва я думал, может, у них были плохие чернила – знаете, как бывает в старых манускриптах: чернила с возрастом выцветают и надписи становятся нечитаемыми? Но тогда в переводах не было бы лакун в тех же самых местах.

– Почему же? Если лакуна уже была, когда делали перевод, может быть, они просто пропустили это место и в переводе тоже?

– Потому что я посмотрел в нескольких местах – все эти переводы делались в разное время, и к ним были пометки разных копиистов, где они отмечали, что в том или ином месте текст нечитаем или отсутствует. Ни один из них не упоминает о лакунах. И вообще, это не их метод – оставлять такие большие пробелы, это неэффективная трата места на страницах, а бумага вообще-то дорогая. То есть, получается, кто-то стер определенные места и в копиях, и в переводах! Это не значит, конечно, что мы потеряли все существующие пророчества о Светоносце, но в этих книгах остались только фрагменты. Кроме того, не все тексты были переведены, так что некоторые из этих переводов я сделал сам.

– Погодите-ка, – перебил Кип. – Как они могли стереть то, что было написано чернилами?

– Если надпись на коже, ее можно соскрести. Часто после этого сверху наносили слой отбеливающего раствора. Или, если писать на папирусе...

– Но я не вижу никакой разницы между теми местами, где текст есть, и теми, где оставлены пробелы. Не похоже, что с книгами производили какие-то манипуляции.

– Возможно, это случилось так давно, что сейчас уже невозможно увидеть разницу.

– То есть получается, эти купюры были сделаны в древности?

– Ну, это имело бы смысл, если бы речь шла о текстах, переведенных еще тогда, но это относится не ко всем из них. Если подумать, в какой именно период множество старых документов могло одновременно подвергнуться исправлениям...

– Канцелярия Вероучения? Когда Хромерия начала посвящать люксоров?

Квентин неохотно кивнул.

– Должно быть, им удалось найти какие-то смеси люксинов, способные связывать чернила и выводить их из бумаги. Как раз то, что нужно для борьбы с ересью. Думаю, они охотно использовали бы такое открытие.

– Вот мерзавцы, – сокрушенно вздохнул Кип. – Давным-давно померли, а у нас из-за них до сих пор проблемы!

Если бы Тея жила в те времена, люксоры спалили бы ее «взглядом Орхолама» как еретичку.

– В общем, как бы там ни было, вот пророчества, которые я нашел. И потом я должен буду сказать вам еще кое-что.

Кип прочел:

В руке – смерть, его карта, его участь

Он отвергает/преодолевает/убивает осторожность.

– Что это за «отвергает/преодолевает/убивает»? – спросил Кип.

– А-а, это переводил я. Прошу прощения, тут было сложное место. Может быть, имелось в виду, что он импульсивен? Убивает, не думая о последствиях?

– Эти пророчества все такие невразумительные?

Кажется, Квентин был уязвлен подобным эпитетом.

– Некоторые из этих языков очень контекстно зависимы, а соседние блоки текста были сознательно уничтожены. Скорее всего, именно для того, чтобы текст было невозможно восстановить.

В сумерках времен восстанут джинны.

Реки будут течь кровью, а свет луны станет синим.

Из Двух Сотен выйдут Девять,

Чтобы осуществить конец времен.

Кип поглядел на Квентина:

– Звучит не очень обнадеживающе. Что за джинны?

– Какие-то духи. Похоже, могущественные. Может быть, полубоги?

– И вы уверены, что это пророчество имеет отношение к Светоносцу?

– Ну да. Поскольку речь не идет об ангельских хорах и львах, играющих с ягнятами и тому подобной чепухе...

Мятежники восстанут, старые пути будут забыты,

Ереси и лицемерие...

– И это весь фрагмент? – уточнил Кип. – Пока что ничего не понятно.

Вспять к колесу пряхи

Отверженный кровью

Жертва из Прометеева рода

– «Прометеева»? – переспросил Кип. Это звучало похоже на древнерутгарский.

– Обычно это имя возникает, когда речь идет о ком-то, кто вершит злые дела с благой целью. С таким, знаете, мрачноватым подтекстом, понимаете? Но погодите, мы еще не дошли до самого интересного.

Кип посмотрел на последний текст. От него осталось только название: «О Даре Света».

– Э-э... да, это замечательно, Квентин, но где же сама поэма?

– Нет, это, это... Вот, поглядите!

Он положил две книги рядом друг с другом.

– Смотрите, здесь неправильно перевели, и поэтому текст не уничтожен. Его пропустили! Обычно аблатив в таком употреблении должен означать «о даре света», но он может также иметь значение «о дарителе света».

– Судя по вашему взгляду, на меня должно вот-вот снизойти прозрение.

– В оригинале обычная конструкция должна была бы звучать «дониэ люкси». Во флективных языках порядок слов обычно не имеет значения, разве что для усиления. Но здесь написано «люкси дониэ»!

– Я по-прежнему...

– Несколько веков назад парийское произношение было вытеснено рутгарским и «люкси» начали записывать как «люци».

– Все еще...

– «Люци дониэ»! Что, будучи рассмотрено как номинатив, означает... Ну же! Это все равно что объяснять соль скабрезного анекдота...

– А-а! Люцидоний! – до Кипа наконец дошло. – То есть это было сочинение о Люцидонии? Но что это значит?

Квентин поник:

– Не могу сказать. Но очевидно, это означает, что Светоносец каким-то образом связан с Люцидонием. «Даритель света» и «Несущий свет»... что, если это один и тот же человек? Что, если Светоносец уже приходил?

– И никто не заметил?

– Люцидония заметили все! Он... он изменил мир!

– Но они не поняли, что это тот самый человек, о котором были их пророчества?

Клинок с рукой навек соединен,

На коже блещет краска боевая.

Отцом отца он будет сокрушен,

Он всех спасет чрез то, что всех пугает.

Кип был готов махнуть рукой, оставив попытки что-то понять. Однако Квентин не отставал:

– Нет-нет, смотрите, это ведь совсем не похоже на перевод. Как вы думаете, почему это зарифмовано? Простая случайность? Здесь даже размер неправильный – ямб органичен для нашего языка, но они-то писали дактилическим гекзаметром!

– Каким-каким заметром?

– Неважно.

– И что, это как-то может нам помочь?

– Может быть... а может быть, и нет. Просто я могу годами копаться в таких вот нюансах! Или вот еще, смотрите: здесь говорится «он», и я предполагаю, что речь о Светоносце – по крайней мере, имя здесь тоже вырезано. Это последнее пророчество считается спорным, но я не знаю почему. То ли исследователи не были уверены, что оно про Светоносца, или его оспорили позднее из-за того, что тут говорится о чем-то невозможном:

...он выдернет волос из бороды бессмертного и украдет тень от его головы в Великой Библиотеке.

Квентин пожал плечами:

– Выдергивание волос из бороды – очевидно, идиома, означающая действия, вызывающие раздражение. А насчет украденной тени от головы... Кажется, у пустынных народов что-то подобное говорят о негодяях? То есть он вызовет его раздражение, а потом опять разозлит? Но зачем повторять? Я не знаю... Надо проверить даты употребления обеих идиом в соответствующих культурах, может быть, это прольет какой-то свет. В любом случае это пророчество не принято принимать в расчет, так что оно в самом низу моего списка.

– Но почему оно оспаривается? – поинтересовался Кип. – Кажется, тут все достаточно ясно.

– Это, конечно, так. Но, к сожалению, мы знаем, что Люцидоний никогда не бывал даже рядом с Великой Библиотекой, а сейчас ее вообще больше не существует. Она превратилась в пепел триста лет назад. Ее сожгли телларийские сепаратисты – отдали свои жизни лишь для того, чтобы отобрать у нас то, что мы любили и что делало нас лучше, да проклянет их Орхолам!

– Все это очень интересно, но практически бесполезно.

– Знаю! И я еще не рассказал вам ту, другую вещь, про которую можно сказать то же самое еще в большей степени.

Собственное возбуждение, казалось, настолько вымотало Квентина, что Кип положил руку ему на предплечье в знак поддержки, но тут же убрал, увидев его нахмуренные брови.

– И что же это? – спросил Кип.

– В этой библиотеке куча всего интересного. Представьте, я обнаружил, почему праздник Света и Тьмы иногда на месяц отстоит от действительной даты осеннего равноденствия, как было в прошлом году. Это... а, ладно, неважно! И еще тут много рассказов о всяких ужасах – пожалуй, даже больше, чем о благих деяниях. Хоть я и не уходил далеко в сторону, мне попалось... Впрочем, это тоже неважно. Я о том, что из этих ужасов ничего не было стерто! Насколько я могу судить, там много такого, что могло вызвать неудовольствие люксоров, и тем не менее все это осталось невредимым – за исключением всей информации касательно черных карт. От них не осталось даже названий. Как будто их никогда и не было! Все остальное на месте; удалены только некоторые части пророчеств о Светоносце и все, имеющее отношение к черным картам. Здесь есть какая-то связь. Кто-то не хочет, чтобы мы докопались до правды. Однако, Кип, у нас ничего нет! Не осталось даже отпечатков пера на пергаменте. Те, кто это сделал, желали сохранить это в секрете – и у них это получилось. Они уже победили!

Глава 58

– Что ты делаешь здесь, внизу? – спросила Каррис, стоя в дверях тренировочного зала Призмы.

Зимние месяцы шли один за другим, и Кип с Каррис понемногу вошли в удобный для обоих ритм. Теперь они каждый день, шесть дней в неделю, проводили вместе большую часть утра, после чего шли каждый по своим делам.

Кип пожал плечами:

– Да вот, решил немного поработать с мешком.

Когда он только начал тренироваться с Каррис, Кип знал ее недостаточно хорошо, чтобы понимать оттенки ее настроения; поэтому лишь теперь, по прошествии месяцев, он задним числом увидел, что на протяжении этого времени она понемногу избавлялась от оков депрессии. Здесь, внизу, она становилась более серьезной, взрослой, сосредоточенной. Эту маску она носила и сейчас. Ее крашеные волосы, черные как вороново крыло, были зачесаны назад.

– Он вернется, – сказал Кип.

Отвернувшись от тяжелого мешка, он позволил своим зеленым люксиновым перчаткам раствориться. Шесть месяцев прошло после Ру – почти шесть месяцев он тренировался, участвовал в учебных боях и смотрел, как старшие Черные гвардейцы отправляются на глиссерах искать Гэвина или погань. Почти шесть месяцев он слышал плохие новости с войны: поражение при Руском Носе, набеги на Северный Аташ, катастрофа под Бычьим Бродом, пиррова победа возле Двух Мельниц, постоянное оглашение новых списков – теперь они были полны именами тех, кто погиб от лагерных болезней, инфекций и дизентерии. Почти шесть месяцев он лупил этот треклятый мешок, надеясь, что лопнувший шов наконец сдастся и окончательно разойдется – но тот почти даже не расширился. Мальчишество, конечно, – желать выбить опилки из боксерского мешка. Кип это понимал, но это не умаляло его желания.

– Ты всегда так говоришь.

Каррис скрылась за экраном, поставленным возле стены, и появилась вновь уже в своем тренировочном костюме, который был копией гвардейского. Сегодня он был красного цвета.

Белая одну за другой обрезала ниточки, связывавшие Каррис с Черной гвардией. Красный костюм появился почти сразу же. Затем она запретила Каррис тренироваться на гвардейской площадке в огромном подземном помещении под Хромерией. Запретила ей извлекать. Посылала ее с мелкими поручениями. В некоторые дни Кипу даже казалось, что Каррис приходила на тренировку заплаканная. Тем не менее она ни разу не пропустила ни дня. Кип знал, что со временем Каррис начала ждать возможности потренироваться с ним – это был последний кусочек ее старой жизни, наполненный новым смыслом.

– Но это действительно так, – ответил он. – В последний раз, когда я боялся, что Гэвин не появится, чтобы спасти положение, я обернулся – и оказалось, что он стоит прямо за моей спиной! Перепугал меня так, что пришлось потом штаны отстирывать.

– Кип! Фу!

– Вот интересно, – продолжал Кип, чтобы сменить тему, – почему вы всегда называете меня Кипом?

– А ты подумай. Потому что я больше не служу в Черной гвардии?

Каррис иногда поступала так – отвечала вопросом на вопрос, чтобы заставить его копнуть поглубже.

– Вряд ли дело в этом. Кое-кто из других тоже зовет меня Молотом.

– Молот – твое воинское имя.

– Но вы обучаете меня боевым искусствам не меньше, чем остальные. Даже когда мы с вами занимаемся по книгам, это в основном стратегия боя и военная история.

Каррис подошла к корзине с оружием и принялась аккуратно высвобождать длинное, узкое, гибкое древко с клинками-полумесяцами на обоих концах. Положила его на плечо, снова нагнулась и принялась копаться в другой корзине, полной различных защитных приспособлений. Найдя то, что искала, она закрепила на каждом из лезвий по деревянному щитку с мягкой выступающей губкой. Потом задумчиво произнесла:

– Когда мы идем в бой, мы надеваем на себя маску. На какое-то время ты можешь забыть о Кипе и стать Молотом – когда возле твоих ушей свистят мушкетные пули, в горле першит от порохового дыма и к возбуждению люксина добавляется возбуждение боя. Но в глубине души ты все равно остаешься Кипом. Даже в этот момент где-то внутри ты – по-прежнему ты. Есть воины, которые пытаются избавиться от этого второго, дрожащего человека и оставить только воина. И на какое-то время им это удается. Но второй человек всегда возвращается. И если он был заперт где-то в чулане, без возможности расти и учиться и принимать то, что воин делает, и то, что он любит, – оба будут калеками и в мирное время, и в военное. Если ты будешь презирать собственную уязвимость вместо того, чтобы научиться мириться с ней, ты будешь не просто ненавидеть сам себя – ты будешь ненавидеть всех, кто так же уязвим. Мудрый командир знает силу своих людей и постоянно подталкивает их к краю – но не дальше. А мудрый человек знает собственную силу и поступает так же с самим собой.

Каррис улыбнулась:

– Но наверняка тебе в этом возрасте твои границы представляются гораздо шире и одновременно гораздо уже, чем на самом деле.

– А у вас, в вашем возрасте, обстоит как-то по-другому? – парировал Кип.

Он сам не очень понимал, что хочет этим сказать, – просто желал сказать что-нибудь умное. Однако губы Каррис вытянулись в ниточку, глаза сузились, а в голосе зазвучал лед:

– Ты хочешь сказать, что я старая?

Кил разинул рот:

– Я... я совсем не... – Но, увидев на ее лице озорную улыбку, сокрушенно добавил: – Вот черт. Опять вы меня поймали!

– Следи за своим ртом, молодой человек, не то я вымою его с мылом.

– Это был только второй раз! – запротестовал Кип.

Они с Каррис договорились, что ему позволяется говорить «черт» не больше двух раз в день. Потому что Черные гвардейцы должны следить за своей речью и все такое прочее.

– Я уже насчитала не меньше трех, – возразила Каррис.

Кип насупился. «Черт, черт, черт...»

– Я знаю, что ты думаешь, – строго сказала она. – Прекрати сейчас же.

«Черт, черт, черт!» Кип улыбнулся ей.

– И это тоже. Ты всегда улыбаешься, когда пытаешься скрыть внутренний протест.

«Что?! Ничего подобного!»

– Именно так ты и поступаешь, – заверила она.

– Ну, это уже ваши догадки, – буркнул Кип.

Она только пожала плечами: «Если тебе от этого легче...»

Кип ухмыльнулся, но потом задумался. Похоже, они оба понемногу отбрасывали условности.

– Ну, хорошо, а вот этот праздник Прибывающего Света – что на нем будет? В смысле, что там вообще может быть, если нет Гэвина?

Прошло почти шесть месяцев с праздника осеннего равноденствия, когда морской демон и кит вели битву за Хромерию – или за обладание Лазурным морем. Шесть месяцев войны, медленно и со скрипом прокатившейся через зиму. Морские перевозки были затруднены из-за штормов и обильных ливней, корабли терялись в море, караваны задерживались, и все это приостанавливало военные действия, в то время как Цветной Владыка продолжал свое продвижение в Кровавый Лес. Однако сейчас близился сезон засухи, и все сатрапии понимали, что это сулит разгорание военного пожара.

– Сперва будет процессия в честь твоего деда-промахоса. Какие-нибудь фейерверки, военные демонстрации. Учитывая, что все деньги тратятся на войну, все это будет сведено к минимуму.

– А что не сведено в наши дни? – буркнул Кип.

Каррис покачала головой:

– Неужели я в молодости тоже была такой же всезнайкой, как ты? Нет-нет, не надо отвечать.

– Мне обязательно туда идти?

– А ты не хочешь? Даже по минимуму это все равно будет такое празднество, каких ты еще не видал.

– Мне важнее научиться вещам, которые могут спасти жизнь, чем обжираться пирогами и сладостями.

Каррис бросила на него недоверчивый взгляд.

– Нет, конечно, смотря какие пироги... – уступил Кип.

– А как насчет шоколада?

– Да, за это можно и умереть, – признал он.

– Правда, с тех пор как мы потеряли Северный Аташ, настоящего шоколада уже не добыть...

– Тогда я остаюсь здесь!

* * *

– Сегодня я покажу тебе шарана-ру – «тигровый коготь». – Она подняла гибкое копье, держа обеими руками, и легко завращала им. – Говорят, что шарана-ру делают из кости морского демона. Этот материал обладает совершенно особыми свойствами. Вот, смотри.

Каррис снова крутанула древко и подставила под него руку. Древко обвернулось вокруг ее предплечья, словно вообще не имело жесткости – гибче молодой ивовой ветви, – а затем пружинисто развернулось обратно.

– Здорово! – восхитился Кип.

Полагаясь на свое понемногу растущее знание об оружии, он догадывался, что овладеть шарана-ру будет очень сложно, но зато потом оно окажется ужасно эффективным, поскольку при правильном использовании сможет двигаться с непредсказуемой скоростью. «И все равно странное оружие... Интересно, насколько оно ломкое при такой гибкости? Выдержит ли оно удар меча?»

– И это еще только половина, – заверила Каррис.

– А в чем заключается вторая половина?

Судя по ее взгляду, она как раз собиралась ему об этом рассказать, пока его болтливый рот все не испортил.

– Это тебе придется выяснить на собственном опыте.

– Ну и отлично! – Кип насупился, хотя сам это заслужил: нечего было умничать.

– Пожалуй, меч, – сказала Каррис. – Давай-ка посмотрим на твой желтый. Пять... Четыре...

Кип извлек струйку сверхфиолетового и метнул ее через зал к контрольной панели. Комнату залил желтый свет, и Кип принялся жадно втягивать его. Приток ясности наделил его остротой мышления, необходимой для извлечения идеально желтого люксина, которое он столько отрабатывал. Он выбросил вперед руку – и из нее рванулась струя желтой жидкости, которую он тут же принялся лихорадочно уплотнять, ограничивать, суживать...

– Три... Два...

– Слишком быстро! Я не успеваю!

Каррис подняла шарана-ру над головой и начала описывать двойными лезвиями свободные петли, со свистом рассекая воздух. Ее тело заняло боевую стойку как раз в тот момент, когда она подошла к концу своего невозмутимого отсчета.

– Один... Начали!

И она выхлестнула вперед один конец оружия. Кип поднял желтый люксиновый меч, на ходу заканчивая закалку клинка, в то время как его тело инстинктивно блокировало удар. Излишки желтого люксина, покрывавшие клинок, ярко вспыхнули, превращаясь в свет от силы столкновения тупого желтого лезвия с тупым деревянным щитком.

Он не успел закончить вовремя, и желтый люксин разлетелся вдребезги. Оба привычно сощурились, предохраняя глаза от вспышки. Рубящий удар пришелся Кипу по передней части голени, оставив на ней чернильную полосу от прикрепленной к щитку губки: одно очко в пользу Каррис и один синяк в коллекцию Кипа.

На этот раз Каррис подождала, пока он заново сформирует меч и закончит его как следует, – это заняло больше десяти секунд. После этого они сошлись вновь.

Раунд был стремительным – смехотворно быстрым: он закончился меньше чем через две секунды. Внутренне чертыхаясь, Кип снова принял боевую стойку.

И снова он был побит! И еще раз, и еще, и еще... Оправдывая свое название, «тигровый коготь» исполосовал Кипа вдоль и поперек – и спасибо еще, что это были только чернила, а не его собственная кровь. Живот, руки, лоб, икры, ладони – все его тело было покрыто чернильными метками.

На десятом раунде ему удалось заработать очко, на долю секунды опередив Каррис. Она одобрительно кивнула. В настоящей схватке оба, конечно же, были бы уже мертвы. Но Черной гвардии не требовались мертвые гвардейцы, сумевшие убить своих противников, – ей были нужны невредимые гвардейцы, которые убили своих противников. Тем не менее из скромного желудя...

И снова поражение. И снова, и еще раз, и еще. Однако Кип понемногу начинал понимать, как действует шарана-ру, как она пружинисто отскакивает, когда Каррис шлепает себя по ноге одним ее концом, чтобы добиться короткого взмаха – финта – в лицо Кипу, в качестве подготовки к более длинному и скоростному движению. Сама гибкость оружия задавала некоторую степень предсказуемости: ведь то, что согнуто, после этого неминуемо должно распрямиться.

Даже невзирая на щиток с губкой, удары были весьма болезненными. После каждой встречи с Каррис тело Кипа несколько дней покрывали синяки. Больше всего он любил, когда она фехтовала рапирой – синяки от уколов можно было принять за веснушки. Синие веснушки на шкуре черепахи-медведя... Каррис попросту пропускала его жалобы мимо ушей. Ее стиль фехтования, обретенный в Черной гвардии методом проб и ошибок, нисколько не напоминал стремительный легкий танец придворных дуэлистов – это был жесткий, грубый контактный бой. Броски через бедро, заломы, удары предплечьем и локтем, перехват рукой в защитной перчатке вражеского оружия или захват собственного клинка с последующим прижатием его к шее противника... Удары ногой, броски, подсечки, рывки за одежду, тычки в глаза, удары коленом в почки – годилось все, любые грязные приемы, лишь бы они были достаточно стремительными, эффективными и смертоносными.

Кипова масса и растущая физическая мощь должны были бы давать ему существенное преимущество – и, возможно, давали бы, если бы они дрались на боевых топорах или молотах. Но Каррис была маленькой и проворной и к тому же умело пользовалась рычагами, компенсируя недостаток силы, – искусство, отточенное в схватках с более массивными собратьями-гвардейцами. Шестнадцать лет непрестанных тренировок с лучшими противниками в мире, невзирая на миниатюрную фигуру, сделали из нее смертоносного бойца.

Сегодня Каррис ограничилась поединком, но иногда она также читала ему лекции. Уделяя некоторую долю внимания другим вещам, ты не даешь войне себя ослепить, как бывает, когда ты полностью сосредоточен на том, что находится непосредственно перед тобой. В прошлый раз Каррис рассказывала ему о других существующих в мире боевых объединениях цветомагов. «Тафок амагез» – личная охрана нюкабы в Парии; «Синеглазые демоны», уничтоженные Гэвином после войны; элитные военные отряды парийских горских племен; таинственная Темная стража в Рутгаре, о существовании которой ей было известно, поскольку Гэвин лично ездил туда проверить, не представляют ли они угрозу для Семи Сатрапий... Впрочем, лишь немногие представители этих отрядов были достаточно искусными цветомагами, чтобы хоть немного сравниться с Черной гвардией. В глубине кроволесских чащоб скрывались квинн-а-ваур – лучники и зеленые цветомаги, мастера маскировки, живущие на деревьях; среди Темных стражей также встречались весьма талантливые извлекатели, но ни одна из этих групп не имела того диапазона магических приемов, каким обладала Черная гвардия. Ни в одной из них не набиралось критической массы цветомагов, которая позволила бы им поддерживать магическую традицию для каждого цвета, чтобы каждому новому поколению не приходилось изобретать заново приемы, которым их без труда могли бы научить их предшественники.

Подобные военные отряды появлялись в горниле войн, и часто оказывались ими же поглощены. Кровная война породила около дюжины, и война Ложного Призмы стерла с лица земли половину этого количества. Некоторые просто рассеивались после того, как исчезали причины, собравшие их вместе. Отряды, сформировавшиеся во время Кровной войны, либо влились в компании наемников наподобие «Синих ублюдков» или «Разбитых щитов», либо попросту разошлись по домам; кто-то стал солдатом, кто-то крестьянином, кто-то стал промышлять разбоем после того, как пропал запрос на инструкторов военного дела. Боевые искусства, связанные с цветоизвлечением, вымирали особенно быстро из-за короткого срока жизни цветомагов. Думая об этом, Кип осознал, что все сделанные ими потрясающие открытия наверняка были уже сделаны кем-то прежде – просто после этого они были утеряны.

* * *

– Ну что, ты готов узнать вторую половину? – спросила Каррис.

– Половину чего?

Она обрушила на него серию хлестких ударов «тигровым когтем». Кип блокировал один удар, второй, третий... Потом Каррис, как уже делала прежде, обернула часть оружия вокруг своей руки. Оно раскрутилось обратно – но на этот раз вдвое быстрее, чем должно было двигаться! Клинок полоснул Кипа по животу задолго до того, как он успел поставить блок.

– Какого черта?! – взвыл Кип.

– Ну-ка ударь, – предложила Каррис. – Вот здесь, посередине.

Кип рубанул между руками Каррис, сжимавшими оружие. Шарана-ру глубоко прогнулась и с силой вытолкнула его желтый люксиновый клинок обратно.

– А теперь еще раз.

Кип ударил снова, но на этот раз желтый клинок едва не вылетел из его руки. Шарана-ру даже не шелохнулась! Внезапно она оказалась твердой, как стальной прут.

– Вот что отличает шарана-ру от любого другого оружия. Ее материал – кость морского демона, или что там это такое, – единственный из всех известных материалов на земле, откликающийся на команды воли. Стоит тебе захотеть, чтобы твой клинок стал твердым, – и он твердеет.

«Мой клинок обычно твердеет, когда я вовсе этого не хочу...» Благодарение Орхоламу, на этот раз Кип сумел удержаться и не выпалить это вслух! Тем не менее Каррис остановилась и вопросительно посмотрела на Кипа. Он ответил ей взглядом, полным невинности.

– Сосредоточься, Кип! Вытащи свою голову из штанов!

Они обменялись понимающими улыбками.

– Так вот. Имея дело с шарана-ру, ты просто сжимаешь ее покрепче и направляешь в нее свою волю, приказывая... Проклятие, Кип! Теперь и я не могу думать ни о чем, кроме... Гм! Как бы там ни было, чтобы оружие тебя слушалось, лучше всего, если ты будешь окровавлен.

«Вот спасибо! Как раз то, что нужно, чтобы убить на корню все мои пошлые мыслишки».

– Окровавлен? – переспросил Кип. Почему-то его голос прозвучал гораздо более пискляво, чем он намеревался.

– Кровь – местонахождение воли. Именно поэтому Орхолам в старину запретил людям ее пить. Некоторые люксиаты говорят, что в крови располагается некая часть души. А может быть, это просто совпадение. В любом случае с шарана-ру это работает. Некогда была каста воинов, которые жили на Стеклянном Острове – до того, как он погрузился в море и стал рифом Белой Дымки...

– Но это же просто легенда, верно? – перебил Кип.

Каррис бросила ему шарана-ру.

– На, держи! Легендарный жезл теперь в твоих руках.

Скабрезная шутка просто напрашивалась. «Но это же Каррис! Она же мне, не знаю... как мать!..» Впрочем, мать у него уже была. Полнейшая катастрофа и позор человечества. А точнее говоря, ее у него уже не было.

– Или не легенда?

Кип постарался отмахнуться от непрошеных воспоминаний. Как воняло в том чулане, где он просидел три дня и две ночи и едва не погиб...

– В Кровавом Лесу до сих пор существует Плывущий Город. Сейчас мы не можем построить ничего подобного, но очевидно, что когда-то методы постройки таких сооружений были известны. Правда, в легендах говорится, что Стеклянный Остров был в сто раз больше Плывущего Города... Неважно, может быть, он был только вдвое больше или даже меньше. Может быть, он действительно утонул из-за грехов его жителей против Орхолама, а может быть, его просто разметало зимними штормами. Или верны оба варианта – ведь они, конечно же, вовсе не исключают друг друга.

– А другое оружие они не делали?

– А что бы ты предположил? – спросила Каррис.

– Ну, луки...

– Было несколько штук. Говорили, что на овладение ими требовались годы, чтобы достичь должной сноровки. Трудность заключается в том, чтобы понять, сколько именно воли следует приложить, и следить, чтобы ее поток был постоянным, независимо от того, насколько ты устал, или напуган, или рассержен. Но ни один из них до нас не дошел.

– Или катапульты?

– Они разрушали людей, которые пытались их использовать.

– Что вообще происходит с человеком, чья воля сломана? – поинтересовался Кип. – Я как-то на тренировке взломал волю одного парня, Гратцнера, но с ним вроде бы ничего страшного не случилось...

– Зависит от того, какое количество воли ты используешь. Если разрушить что-то, созданное из минутной прихоти, твой противник, может быть, будет оглушен на пару минут. Но когда человек напрягает волю, делая ее стальной, чтобы шарана-ру метнула камень на две тысячи шагов, – и терпит неудачу... Он остается идиотом. Навсегда.

– Помилуй Орхолам...

– Как бы там ни было, я рассказывала тебе о касте воинов, которые использовали шарана-ру. У них имелась дюжина военных танцев, с помощью которых они приводили себя в боевой транс. Обычно в них включались неглубокие уколы и надрезы на собственных скальпах и ладонях. Эти воины вступали в битву, уже покрытые кровью, и не останавливались, пока оставалась еще хоть капля крови, которую можно было пролить. Одно из самых сокрушительных поражений они понесли под стенами Зеленой Гавани. Там до сих пор стоит лес, где, как говорят, в сумерках можно услышать звуки их военного танца.

– Звучит... жутковато.

– Смотри, как бы тебе не пришлось отстирывать штаны, – заметила Каррис с коварной улыбкой.

Ее глаза затуманились.

– Знаешь, Кип, я давно хотела тебе сказать, что ты становишься все больше похож...

Внезапно Кип ощутил, как под его ногами разверзся колодец, полный страстного желания, и он начал падать, проваливаясь в его глубину... Он уже мысленно закончил фразу за Каррис, но не мог издать ни звука, боясь, что последние пузыри воздуха покинут его, словно разбитые надежды.

– Нет, – решительно произнесла она уже совсем другим тоном. – Ты не становишься похож на воина – ты просто становишься воином, Кип. И я горжусь тем, что тебя обучаю.

Она неловко потрепала его по плечу.

«Это же было совсем не то, что она собиралась сказать! Наверняка не то! Или то?» Да нет, она действительно была готова произнести те, другие слова – слова, которых так страстно жаждало его дурацкое сердце, как будто от них что-то могло стать лучше...

Кип кивнул ей, делая вид, что принял это за комплимент (выползая из колодца, где едва не захлебнулся в собственных фальшивых надеждах), склонил голову и скромно улыбнулся.

Ложь давалась ему все легче.

Глава 59

Ах, сколько проблем может принести одно неудавшееся покушение!

– Империя разрушена, Гэвин, – произнесла нюкаба.

Странно, что она начала с этого... После ее внезапного появления и брошенного обвинения они с Айрин Маларгос удалились вместе и, очевидно, выработали какой-то план. Однако сейчас с ним в комнате находилась только нюкаба.

– Как поживает твой муж? – спросил ее Гэвин. – Надеюсь, у него все хорошо?

Ее глаза вспыхнули. В обстоятельствах, для которых Гэвин так и не услышал удовлетворительного объяснения, Харуру вышла замуж за Изыл-Удада, главу семейства, пытавшегося организовать убийство ее матери. Теперь Изыл-Удад был калекой. Согласно распространенному слуху, нюкаба во время пьяной драки столкнула его с мраморной лестницы, в результате чего его колени оказались разбиты настолько, что даже самые искусные хирургеоны ничего не смогли сделать. Правда же, которую давно рассказали Гэвину его шпионы, заключалась в том, что муж избивал Харуру – часто и жестоко. И вот однажды ночью она опоила его зельем, залила ступеньки лестницы оранжевым люксином, чтобы он поскользнулся, а затем, пока он лежал беспомощный, раздробила ему колени молотком. Очнувшись, он не помнил ничего о том, что произошло, или из страха утверждал, что не помнит. Ввиду политических условностей того времени они остались вместе. Изыл-Удад был прикован к креслу, и поговаривали, что жена вовсе не стремилась облегчить ему жизнь.

Гэвину довелось видеть много портретов, изображавших ее в молодости, включая тот шедевр, который командующий Железный Кулак держал у себя в комнате. Нюкаба всегда казалась ему настоящей красавицей, пусть даже художники и имеют привычку сглаживать недостатки, работая на могущественных покровителей. Несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как был сделан этот портрет, нюкаба до сих пор привлекала к себе взгляд – возможно, сейчас, в полноте своих сил и власти, даже еще больше. На ней был хаик, уложенный безупречными складками и несомненно яркий, вот только Гэвин не был способен различить его цвет. Фибулы в виде пылающих солнц из блестящего металла (золота?) сверкали на каждом плече. Коралловое ожерелье и коралловые серьги – не продетые сквозь проколотые мочки, но подвешенные на сами уши, в традиционном парийском стиле. Сухие поджарые мышцы, тяжелый взгляд, полные губы и почти плоское тело, невзирая на троих детей.

– Такой приятный сюрприз видеть тебя здесь, – сказал ей Гэвин. Это, конечно, не передавало и половины его чувств.

Нюкаба рассмеялась.

– Ты знаешь, мой кристалл говорит, что ты действительно рад меня видеть! Ты непростой человек, а, Гэвин Гайл?

Гэвин моргнул.

– Что это вообще такое, этот твой семенной кристалл?

Никогда не знаешь, что выйдет; порой спросишь о чем-нибудь – а люди возьмут и расскажут тебе то, что ты хочешь знать.

Нюкаба вгляделась в кристалл.

– Вопрос настоящий. В самом деле? В самом деле?

Она снова рассмеялась. Гэвин вздернул бровь. В последние два часа его мысли крутились, словно мельничные жернова, слетевшие с осей, – яростно жужжа и не достигая никакого результата.

– Ты ведь помнишь мозаику в моей библиотеке, на стене слева от входа? – спросила нюкаба.

Под «моей библиотекой» она имела в виду Великую библиотеку Азулая. Здание, насчитывавшее больше восьми веков, было построено, вероятно, поверх более древней библиотеки, существовавшей на том же месте еще как минимум лет двести. Мозаика, о которой говорила нюкаба, изображала короля Зедекию. Его кожа была выложена ониксами, в правой руке он держал копье-свиток, символизирующее мудрость, а то, что было в левой, еще в древности скололи грабители. На протяжении правления последующих королей, королев и сатрапов не нашлось и двух ученых, которые сошлись бы во мнениях относительно того, что именно было утеряно – скипетр? весы правосудия? меч? – иначе мозаика была бы уже давно восстановлена. Насколько помнил Гэвин, голову короля Зедекии венчала корона с семью звездами – каждая своего цвета, естественно. Красный, синий и зеленый камни – вероятнее всего рубин, сапфир и изумруд – были утрачены в то же время, что и фрагмент с изображением левой руки, но их заменить было проще.

Хотя это было знаменитое место и он много о нем слышал, сам Гэвин никогда не бывал в библиотеке и вообще в Азулае. Не посещал нюкабу. Не делил с ней постель, не давал ей Орхолам знает каких обещаний и не пропадал после этого без единого слова. В отличие от его старшего брата – настоящего Гэвина.

«Что ж, братец, спасибо тебе и за это тоже».

– Корона? – с сомнением спросил Гэвин. – Но это, конечно же, всего лишь метафора.

– Король Зедекия был одним из девяти королей.

– Мне уже приходилось слышать подобные домыслы, – сказал Гэвин. – Неужели ты думаешь...

– Это не домыслы. По-твоему, я поддерживаю ученых только ради доброго отношения, которое получаю за свою благотворительность?

– Ни в коем случае, – заверил Гэвин.

Он улыбнулся, чтобы сгладить резкость. Это не сработало. Лицо нюкабы потемнело.

– Они мне это подтвердили. Вместе с некоторыми другими поразительными деталями.

– Я весь внимание.

Она снова поглядела на то, что называла оранжевым семенным кристаллом.

– Полон сарказма, но есть и заинтересованность. Надеешься, что я проговорюсь? Ты хочешь сразиться со мной, Гэвин?

– Похоже, эта безделушка говорит тебе больше, чем просто «да» или «нет» насчет того, говорю ли я правду, – заметил он.

– В руке короля Зедекии был меч. Весь усыпанный алмазами, за исключением обсидиановой спирали вдоль клинка, обвивающей семь камней. О, мне не нужен семенной кристалл, чтобы увидеть, что ты знаешь, о каком клинке я говорю!

Нюкаба подошла вплотную к его клетке. У нее была совсем не женская походка, тяжелая и прямолинейная, так что ее узкие бедра почти не покачивались. Шаги человека, несущего тяжелую ношу. Однако потом она оказалась возле решетки, и Гэвина обдал запах ее тела – лимон и жасмин, бальзам и амбра... Это напомнило ему о Каррис. Мимолетное видение рая – ее волосы, накрывающие его лицо, прикосновение кожи к коже...

Голос нюкабы резко вернул его в настоящее:

– Ты никогда не задумывался, почему практически вся ваша официальная история начинается лишь четыреста лет назад?

– В это время пришел Люцидоний. Ни одна империя не любит хвалиться тем, что происходило до нее. – Гэвин пожал плечами: – Обычный пример утверждения власти: похорони прошлое и сделай так, чтобы оно никогда не вернулось к жизни.

– Еще одна ложь под оберткой правды. Ты надеешься вызвать у меня раздражение, чтобы я начала объяснять тебе, в чем ты не прав.

Порой Гэвин думал о том, как замечательно он мог бы править, если бы не изначальное препятствие, заключавшееся в необходимости поддерживать свою личину. Все время, пока он был Призмой, ему приходилось держать нюкабу на расстоянии, поскольку он не знал деталей ее свидания с его братом, – а нюкаба считалась обладательницей самой сильной интуиции в Семи Сатрапиях. Он боялся, что, бросив на него один лишь взгляд, она тут же объявит его самозванцем. К счастью, религиозные обязанности удерживали ее в Парии, а большое расстояние, отделявшее эту сатрапию от Хромерии, служило Гэвину достаточным извинением, чтобы избегать там появляться. Но вот час пробил: он здесь, у нее в плену, и она обладает средством распознать любую его ложь.

– Хорошо, тогда почему ты считаешь, что империя обречена? – спросил Гэвин.

– Потому что мы с Айрин в данный момент решаем, присоединиться ли нам к Цветному Владыке или остаться с твоим отцом и Семью... прошу прощения, уже Пятью Сатрапиями.

У Гэвина перехватило дыхание. «Измена! Измена, которую они обсуждают, как могли бы обсуждать цены на аллигаторову кожу!»

– Видишь ли, Гэвин, ваш Спектр настолько привык к своей островной жизни, что забыл о том, что он существует ради нас, а не наоборот. Когда в последний раз кто-либо из Цветов навещал сатрапию, которую он представляет? Я тебе скажу: шесть лет назад. И то лишь потому, что одна из кузин Делары Оранжевой умерла прежде срока, оставив два завещания и четырех бастардов.

Гэвин не отвечал, и не только потому, что у него перехватило дыхание. Сам его дух ослабел, обвис, как лишенный ветра парус. «Почему она признается мне в том, что замышляет измену, да еще говорит об этом так прямо?»

Потому что он, попросту говоря, был бессилен хоть как-то повлиять на ее действия. Фактически нюкаба говорила ему, что все его былое могущество основывалось на его магической силе. Это была ее месть.

«Нет, это лишь начало ее мести. Она собирается уничтожить все, чего я достиг за то время, что был Призмой!»

– Видишь ли, – продолжала нюкаба, – Спектр был так занят препирательствами с тобой, что игнорировал все остальные угрозы. Подумай, чего бы ты смог достичь, если бы империя действительно была империей! Илита могла бы стать центром кузнечного дела и служить всеобщему обогащению! Вместо этого там гнездятся десять тысяч пиратов, двести кузнецов и еще несколько сотен тысяч простых жителей, живущих в полной нищете. Я сказала «пять сатрапий»? На деле их четыре! А если подумать о Тирее... Ты, конечно же, знаешь, какое там царит запустение, так что нет нужды рассказывать тебе об этом. Если даже такой сильный человек, как ты, не смог объединить эту империю, это значит, что она слишком слаба, чтобы устоять!

– Так, значит, ты приняла решение? – спросил Гэвин.

Она улыбнулась, почти застенчиво.

– Я свое приняла. Цветной Владыка считает, что может нас контролировать. Видишь это?

Она снова показала ему свою цепочку с камнем. Это была шестиконечная звезда с черным наконечником на каждом из лучей. Оба цвета – оранжевый (по его предположению) и черный – как будто пульсировали, словно живые. Нюкаба держала камень в маленькой стеклянной коробочке, к которой была прикреплена цепочка.

– Семенной кристалл? – спросил Гэвин.

– Разве ты не нашел их, когда уничтожил ту погань?

Гэвин пожал плечами:

– Что это, какая-то жестокая шутка? – Термин «семенной кристалл» не предвещал ничего хорошего.

– Столько труда... Столько потерянных жизней – и все впустую! – Нюкаба покачала головой. – Если не забрать семенной кристалл, погань формируется заново. Уже через несколько месяцев. Сейчас они ищут того, кто станет ее хозяином – цветомага, которого они собираются наделить невероятной силой. Этот человек, этот их Цветной Владыка, почему-то считает, что сможет их всех контролировать. Однако мне нет необходимости выяснять почему – до тех пор, пока я владею этим кристаллом, а не он мной. Владыка считает, что оранжевая извлекательница должна по самой своей природе испытывать желание сделаться богиней. Но у меня хватает ума, чтобы выбрать свободу – и от Хромерии, и от него тоже. Однако я не могу уйти одна, без Рутгара. Чтобы получить желаемые условия – необходимые для нас условия, – мы должны держаться вместе.

– То есть все мои надежды теперь в руках Айрин Маларгос? Это утешает.

– Ты же понимаешь, я могла бы вынудить ее. Твой отец предложил за тебя выкуп.

– В самом деле?

Отец знал! Знал, что он здесь! Что ж, это решало некоторые проблемы... И порождало новые, разумеется.

– А-а, ты думаешь, что он знает, что ты здесь? Нет. Он всего лишь обещал э-э... определенное вознаграждение любому, кто тебя найдет. Но ты сделал мне больно, Гэвин. И за это я намерена сделать больно тебе.

«Если эта побрякушка действительно обладает такими свойствами, как говорит нюкаба, углубляться в эту тему будет катастрофой».

– Расскажи мне о своем оранжевом кристалле, – попросил Гэвин.

Но нюкаба не дала ему перевести разговор.

– Ты обратил против меня моих братьев! Переманил их к себе!

– И за это ты на меня сердишься? – недоверчиво спросил Гэвин. – Не из-за того, другого?

– А ты что думал? Что я сохла по тебе все эти шестнадцать лет? Ты лишил меня девственности, но не мозгов!

Гэвин потерял дар речи. Он знал, что нюкаба имеет претензии к его брату. Догадывался, что тот чем-то заслужил это. Но о таких вещах не принято спрашивать в письме. «Ты все еще злишься на меня за то, что я тебя бросил?» К тому же он не всегда мог заставить себя написать это «я».

– Ты украл у меня Ханишу и Харрдуна! – Она не хотела называть их гвардейскими именами. – Чтобы сделать их Черными гвардейцами... рабами! Это отвратительно. Ради этого они оставили меня – ты оказался для них более важен. И ты им позволил! Что они для тебя? Ничто! Всего лишь очередные тела, которыми можно заслониться от угрозы. Если бы в тебе было хоть на мизинец благородства, ты отослал бы их обратно. Ты оставил меня одну, семнадцатилетнюю, во главе племени, разоренного и морально уничтоженного нашими врагами. Мне пришлось выйти замуж за человека, пытавшегося убить мою мать! Десять лет я потратила, чтобы вытащить себя из этой дыры, в которую ты меня засунул!

– Ты не одна такая, – отозвался Гэвин, теряя терпение. – Война – дерьмовая штука, на ней умирают. Надо же, какая жесткая раздача тебе выпала, что ты поднялась аж до нюкабы! Да твоим братьям было бы стыдно за тебя, если бы они увидели, во что ты превратилась!

Ее взгляд стал холодным.

– Наконец хоть какой-то огонь, а то я уже было подумала, что прежний Гэвин окончательно мертв. Ты стал политиканом, Гэвин Гайл, но по крайней мере в тебе осталась какая-то страсть.

– Твои братья поступили согласно тому, что считали своим долгом. Я никого не принуждал. Не стану отрицать, мне хотелось, чтобы Железный Кулак остался у нас – он один из самых умных и способных командиров, какие мне только встречались, и, имея его на своей стороне, я получал огромное преимущество. Какой Призма по своей воле лишит себя такой сильной правой руки? Дрожащий Кулак тоже сам не захотел оставаться в Парии – он просто не мог. Конечно, он следовал по стопам старшего брата, но и он стал образцовым бойцом. Его спокойный профессионализм служит примером для всех гвардейцев.

– Он должен был прийти ко мне! После... после Агбалу.

– К своей младшей сестре? Ожидая, что та поймет овладевшее им боевое безумие? А не к старшему брату, ветерану войны?

– Я его сестра! Уж во всяком случае не к тебе он должен был пойти!

– Он пришел не ко мне.

Семенной кристалл мог бы сказать ей, что по крайней мере это было чистой правдой, – но нюкаба даже не смотрела на камень.

– Ты его сманил!

– Ну хорошо, допустим. Я дал ему то, чего никогда не смогла бы дать ты. – Может быть, его многочисленные грехи действительно подлежали смерти, но это не входило в их число. – Я дал ему доверие в тот момент, когда он не доверял самому себе. Доверие сестры в таких случаях ничего не стоит. Это не твоя вина. Ему было нужно что-то, что необходимо было заслужить – доверие кого-то, у кого не было причин любить его таким, как есть. Это вернуло его обратно. Он уже не тот человек, которого ты знала, когда была маленькой девочкой, и никогда им не станет. То, что с ним сделали, и то, что сделал он сам, изменило его навсегда. Я, глядя на него, не ищу в нем человека, которого больше нет – а ты станешь искать. Именно поэтому он так и не вернулся к тебе.

– Вот это, – выговорила нюкаба, – это я ненавижу в тебе больше всего, Гэвин. После всего, через что я прошла, после всех моих страданий за какие-то пять минут ты умудряешься превратить все в какую-то банальность! Повернуть все так, что виноватой каким-то образом оказываюсь я! Как будто я должна тебя еще и благодарить за то, что ты отнял у меня братьев. Как будто все это опустошение, весь этот ужас были просто у меня в голове. Я – нюкаба; я овладела мастерством оранжевого люксина, я практически королева – по крайней мере, ничего более похожего на королеву эти сатрапии не видели на протяжении веков, – а ты двумя словами заставляешь меня чувствовать себя глупой маленькой девчонкой!

Нюкаба запустила руку в складки своего хаика и вытащила маленький кремневый пистолет. Высвободив фитиль, она подошла к одному из небольших светильников, расставленных в подвале, положила пистолет на полку, подняла колпак светильника и подожгла шнур.

– Если ты умрешь, находясь под опекой Айрин, твой отец сочтет ее ответственной. Все ее протесты, что тебя убила я, будут казаться ложью, неправдоподобными отговорками. – Она подняла пистолет, взвела курок и закрепила фитиль на месте. – Айрин, конечно, будет в ярости, но она не станет рисковать, приближаясь к Андроссу Гайлу настолько, чтобы он смог отомстить. Она присоединится ко мне.

Нюкаба навела пистолет на лицо Гэвина, сделала шаг вперед, чтобы пуля наверняка не попала в один из прутьев решетки...

Она подмигнула ему, растянув губы в улыбке, и он едва не улыбнулся в ответ, но потом понял: нюкаба не подмигивала – она целилась, зажмурив правый глаз. На него смотрел только левый, «Проклятый обвинитель», в то время как око Орхолама, «Благословенный искупитель», был закрыт.

Гэвин на долю секунды перевел взгляд вверх, за ее плечо, где располагалась дверь, и на его губах мелькнула мимолетная усмешка.

Нюкаба бросила взгляд на дверь, и в этот момент Гэвин ринулся вперед. Шмякнувшись всем телом о решетку, он вытянул руку, протиснув плечо между прутьями так далеко, как только мог. Вот он дотянулся до ее руки с пистолетом... на долю секунды перехватил оружие... но, лишенный среднего и безымянного пальцев, не смог его удержать! Пистолет выпал из руки нюкабы и ударился о стену. Грохнул выстрел. Подвал зазвенел от визга рикошетов.

Когда отгремели последние отзвуки, они еще какое-то время стояли, уставясь друг на друга. Гэвин протащил руку обратно сквозь прутья и принялся ощупывать себя, удостоверяясь, что остался невредим. Кажется, пуля его не задела, однако обрубки отсутствующих пальцев снова начали кровоточить. «Проклятие! Надо было хватать левой». Его инстинкты еще не приноровились к потере.

Потом он перевел взгляд на нюкабу, чтобы посмотреть, не зацепило ли ее. Она стояла с широко раскрытыми глазами, из ее руки сочилась кровь. Она вытащила платок и промокнула рану на предплечье. Всего лишь царапина. Нюкаба вздохнула с облегчением.

Спустя несколько мгновений в помещение ворвались стражники, привлеченные выстрелом. Парийцы в синих камзолах, вооруженные до зубов, все до единого цветомаги: «тафок амагез», личная охрана нюкабы. За ними прибежали еще несколько человек из домашней охраны Маларгосов. Гэвин поднял руки, показывая, что он безоружен и не представляет угрозы.

– Все хорошо, – сказала им нюкаба. – Со мной все в порядке. Вы можете идти. Мне ничто не угрожает, просто небольшое недоразумение... Почему это у меня...

Она опустила взгляд и приподняла край хаика, закрывавший ее бедро. В ткани виднелась маленькая дырочка. Однако взгляд Гэвина невольно опустился ниже – к луже крови, собиравшейся вокруг ее ног. Крови было много. Так бывает, когда пробита артерия.

Нюкаба покачнулась. Ее глаза закатились, и она рухнула на пол.

Глава 60

Верховный люксиат

Письмо в моей руке несет смерть. Разумеется, само по себе это не делает его порочным. Однако внутренний свет говорит мне, что в нем тьма.

– Сам Орхолам заставил землю вращаться, младший брат, – говорит мне брат Таулеб.

Таулеб – один из шести верховных люксиатов. Я нервничаю уже оттого, что говорю с ним. Он не закончил фразу, но я знаю продолжение: «...дабы дать ей и всем ее созданиям отдых от своего пылающего взора. И вот есть время для света и время для темноты».

– Строка, которую нередко толкуют ошибочно, старший брат. Как вы сами указали в «Монологах о первом десятилетии».

Я трус. Как так можно! Смерть – ребенку, едва достигшему возраста посвящения? Кроме того, если подумать, я уже знаю, что ответит брат Таулеб.

Брат Таулеб улыбается. Я слышал, что, еще будучи молодым люксиатом, он был известен своей красотой и богатством. У него была роскошная борода, по-аташийски унизанная золотыми бусинами и умащенная мирром. Его мать после того, как ее первого мужа убили в Кровных войнах, вышла замуж повторно и была вынуждена отдать Таулеба в Магистериум, чтобы не портить новому супругу родословную. Однако Таулеб оставался ее любимым ребенком, и она осыпала его подарками.

– Квентин Нахид, – провозглашает он, – первый из своей когорты, ученик высшего ранга, дисциплинированный и серьезный молодой человек. Отличается глубоким умом, блестящий ученый, возможно, даже гений. Тем не менее следит за своей речью, дабы не осрамить своих меньших братьев... Я не случайно попросил именно тебя, Квентин, выполнить для меня эту задачу. Ты ведь знаешь, как заканчивается эта цитата из моего трактата, не правда ли?

– «Однако то, что некоторые люди неверно толкуют истину, не должно заставлять всех остальных отказываться от нее», – отвечаю я.

Да, есть время для тьмы, для тайн, для обмана... Но большинство ученых согласны в том, что это время приходит лишь в крайних обстоятельствах – например, во время праведной войны, когда человек не может открыто провозглашать свои намерения, чтобы не потерпеть поражение, или ради защиты невинного от порочных властей. Хотя, разумеется, зная об этих приведенных в писании исключениях, каждый тиран и лжец стремится доказать, что именно его случай подпадает под эти исключения.

Но здесь-то речь об убийстве!

– Все мы братья под светом, старший брат, – говорю я. – Разве этому мальчику не следует предоставить возможность покаяться в своих прегрешениях? Наверняка в столь молодом возрасте он не окончательно потерян для света.

Ведь он всего лишь на шесть лет младше меня. Если бы мне в его годы довелось предстать перед Судом... Нет, невыносимо даже думать об этом! Я и сейчас далеко не невинен. Впрочем, я больший грешник, чем многие из моих братьев.

– Твое чутье тебя не подводит, Квентин, и твое сердце полно сострадания, – говорит брат Таулеб. – Братья были правы относительно тебя: здесь не только ум, но также сердце, подобное сердцу самого Орхолама.

Мое сердце колотится как сумасшедшее. Братья разговаривали обо мне? Да еще возносили мне хвалу в таких возвышенных выражениях? Ведь в писаниях эти слова были сказаны в отношении одного из величайших святых! Мое сердце вздымается, но за этим тут же следует ужасная мысль: не совершаю ли я ошибку, обращая похвалу в предмет для гордыни? Гордыня – грех, которым мы добровольно ослепляем себя.

– Признавать правду – не гордыня, Квентин, – говорит брат Таулеб.

То, что один из старших братьев называет меня по имени, само по себе является наградой, которой я вовсе не достоин.

– Мы все равны перед светом, – с трудом выговариваю я.

– Поистине, одна из основополагающих истин! Но также одна из тех, с которыми следует соблюдать осторожность. Когда Орхолам взирает на нас с высоты Своего солнца, различие между карликом и гигантом для Него не имеет значения. Разница между твоим умом и умом идиота пренебрежимо мала, если сравнить их с необъятным умом, коим обладает Орхолам. Однако, хоть мы и проживаем каждый из своих дней с Орхоламом и ради Него, мы живем среди людей, и здесь различие между карликами и гигантами имеет для нас поистине большое значение, пусть даже оно по-прежнему не имеет значения для Орхолама – и не должно иметь для нас – в том, что касается справедливости, милосердия и добродетели. Это еще одна истина, в истолковании которой легко ошибиться. Точно так же все грехи едины пред Орхоламом, однако мы проводим различие между бытовой ложью и убийством, поскольку в этом случае последствия оказываются неоспоримо хуже. Признавать то, что является истиной, – не грех, младший брат. Поистине скорее можно назвать грехом, если ты предпочтешь не видеть ее. Поэтому, если ты чувствуешь удовлетворение от того, что эту истину признают другие в то время, как тебе самому она была давно известна, просто ты не хотел говорить об этом вслух, это не является грехом.

– Но я начну гордиться! – возражаю я. – Я знаю свое сердце, оно обманчиво.

Мне не очень удобно говорить об этом. Я уже предчувствую, как буду трястись над этими словами похвалы, словно скупец, вытаскивая их в темноте ночи, чтобы снова ими насладиться. Как буду насмехаться над своими братьями, которым не удается запоминать все так же хорошо, и презирать своих сестер за то, что они путают комментарии Стронга с комментариями Странга!

– То, что ты наделен сильным интеллектом, – не награда, которой можно гордиться, но бремя, которое следует с покорностью нести. Это мышца, благодаря которой ты сможешь поднять более тяжелый груз, нежели другие. Именно поэтому, младший брат, я доверяю тебе это дело. Это бремя не из легких, я знаю – поэтому я не поручаю его какому-нибудь лизоблюду, который станет мне повиноваться лишь из-за моего высокого положения. Твое сердце на верном месте, ум остер; теперь мы посмотрим, как обстоит дело с твоей волей. Мы готовим тебя к руководящей работе, Квентин, – это факт, который мне не нужно скрывать. Но ты должен показать, что ты этого достоин, доказать это волей и действием.

Я всегда знал, что я умнее моих братьев, но считал это знание грехом. Я старался концентрироваться на наших сходных чертах, на незначительности наших различий – даже когда сознательно не вызывался отвечать на трудный вопрос, просто чтобы дать моим братьям возможность оказаться в лучах одобрения нашего наставника. Но мое смирение было фальшивым. Это ведь тоже ложь, не так ли?

По крайней мере здесь я честен; я чувствую, что эти слова звучат правдиво. Однако за светом прячется множество теней, и самая лучшая ложь – та, что щедро приправлена правдой: так солят мясо, чтобы скрыть привкус тухлятины.

Нет, люксиату не подобает заниматься такими вещами!

Вдруг я понимаю, что наш разговор не просто труден – он опасен. Тайные смертные приговоры не выносят просто так, ни с того ни с сего. Если я откажусь выполнить это поручение, а то и пригрожу рассказать о нем другим членам Магистериума... Дражайший Орхолам, что может сделать тогда брат Таулеб? А конкретнее – что он может сделать со мной?

И тут до меня доходит. Я ведь не только первый среди своих сверстников – помимо того, я сирота и к тому же настолько прилежно учусь, что у меня почти нет друзей. Если я вдруг исчезну, кто возьмется за меня мстить? Братья и сестры Верховного Магистериума имеют полный контроль над молодыми люксиатами вроде меня, только что принесшими вступительные обеты. Он может заявить, что послал меня в отдаленные области Тиреи с секретной миссией, и больше обо мне никто никогда не спросит.

Я не боязливое существо: тем, кто живет в поисках света, уготована вечность в свете. У меня мало что можно отнять такого, что я сам уже с презрением не отверг.

– Ты о чем-то задумался, – замечает брат Таулеб.

Он все еще красив, хотя и слишком худ лицом. На его подбородке виднеются редкие оспины, которые борода могла бы прикрыть. Через год после принятия полных обетов он предпринял сорокадневный пост, посыпал голову пеплом и сбрил бороду, раздал все свое имущество беднякам и отказался от всех привилегий, которые давало ему высокое рождение и богатство. Как ни парадоксально, это лишь закрепило в умах людей представление о его высоком рождении и богатстве, присовокупив к ним ауру глубочайшей праведности. После этого его возвышение в Магистериуме было весьма скорым.

Может быть, это и было его целью?

Нет, о нет, только не это! Подобная интрига могла быть достойна одного из королей прошлого – блестящий маневр человека, стремящегося к власти. Но в Магистериуме подобных методов быть не должно. Уж разумеется, эти-то люди стоят так близко к свету, что в них не должно быть никакой тьмы.

И все же... тяжесть на сердце, самый свет внутри меня убеждают меня в истинности моего предположения. В мыслях я всегда возвышал своих братьев, почитая их чем-то большим, лучшим, чем обычные люди. Но такое слепое благоговение – тоже слепота.

Тем не менее мое сердце отчаянно жаждет узреть истину.

– У меня множество мыслей, и некоторые из них противоречивы, – говорю я. – Теперь я вижу, старший брат, что вы имели в виду, говоря о тяжком бремени.

Это действительно так, но это не та истина, за которую он принимает мои слова. Брат Таулеб невесело усмехается.

– Я готов вам довериться, – продолжаю я, и это первая ложь, сказанная мною брату за шесть лет. – Но я прошу также и вас отнестись с доверием ко мне.

– По-твоему, то, что я поручаю тебе подобное дело, само по себе не является знаком доверия? – колко спрашивает он.

– Речь не о самом поручении, а о его причине. Почему это необходимо? Способность мыслить дарована мне Самим Орхоламом. Когда я предстану перед Ним на Суде, как я смогу с чистым сердцем признаться, что даже не спросил, почему один из Его невинных детей заслужил смерть? Того, что мне велел это сделать один из отцов церкви, будет недостаточно: Он не наделил меня настолько слепой верой.

Брата Таулеба окутывает облако глубокой печали.

– Я не уверен, что ты готов к подобному знанию.

– В таком случае я не уверен, что готов к подобному действию, – парирую я и поспешно добавляю: – Старший брат.

И все же это вышло немного чересчур бойко. Чересчур умно.

Он бросает на меня пронзительный взгляд, и что-то в его глазах напоминает мне, что передо мной человек, способный тайно вынести смертный приговор. Пусть я не боюсь смерти, но я также и не имею желания умирать, а брат Таулеб может не просто приказать меня убить – он может, и вполне открыто, отправить меня в какой-нибудь ад наяву. Всегда есть спрос на новых люксиатов, чтобы окормлять колонии прокаженных, нести (посредством мученической смерти) свет учения ангарцам, рассказывать об Орхоламовой любви диким племенам, живущим далеко за Треснувшими землями...

Но старший брат Таулеб, очевидно, не готов выбрасывать хороший инструмент при первых же затруднениях в работе. Подумав, он начинает:

– Есть одна святая реликвия, которая была вверена попечению Верховного Магистериума еще со времен Каррис Слепящей Тени. Во время войны Ложного Призмы Андросс Гайл забрал ее у нас. Затем он заявил, что святыня утеряна, и обвинил нас в том, будто мы сами ее выкрали – но это несомненная ложь. Андросс Гайл атеист и к тому же весьма непорядочный человек... Пойми, я уже рассказал тебе больше, чем следовало бы.

Его голос звучит глухо, еле слышно. Я могу поклясться, что в нем слышен неподдельный страх.

– Откуда нам известно, что он лжет? – спрашиваю я.

Мне очень хочется спросить, что это за реликвия, но я вижу, что брат Таулеб не собирается разглашать больше, чем абсолютно необходимо. Он задумчиво жует губу.

– Гэвин Гайл по-прежнему Призма, хотя они с его отцом и делают вид, будто постоянно грызутся. Он бы не занимал этот пост, если бы Андросс действительно был против него.

– То есть эта реликвия необходима, чтобы поддерживать власть?

Брат Таулеб на мгновение бледнеет. Я угадал! Или же он еще лучший притворщик, чем я думал... Помилуй Орхолам, куда я влез?

– Это уже гораздо больше, чем тебе необходимо знать, и с твоего позволения, я бы настоятельно рекомендовал тебе не говорить об этом ни с кем – до тех пор, пока ты сам не станешь членом Верховного Магистериума. Ты меня понимаешь?

Еще бы я не понимал... Орхоламовы слезы! Пока я не стану членом Верховного Магистериума?! В его устах это прозвучало не как соблазнительная приманка, но как неизбежное следствие развития событий.

Я киваю.

– Верховный Магистериум... согласился терпеть этот балаган, – он делает гримасу, и я понимаю, что за этим стоит гораздо, гораздо больше, – поскольку верховный лорд Призма всегда был для нас более чем приемлемым другом и союзником, невзирая на его тайный альянс со своим отцом. А также потому, что ему осталось максимум пять лет. У его отца, нашего настоящего врага, времени еще меньше. Мы вполне можем в ответ на брошенный нам вызов проявить терпение и забрать то, что принадлежит нам, после его смерти, не порождая смятения среди верующих.

То есть реликвия отсутствует уже как минимум шестнадцать лет, и вы до сих пор ничего не предприняли, чтобы ее вернуть? В это трудно поверить. Наверняка попытки были – и закончились сокрушительным поражением, и скорее всего вас предупредили, что еще одна повлечет за собой какую-нибудь ужасную месть. Магистериум, конечно, терпелив, но едва ли настолько.

...Орхолам, да ведь он мне лжет! Не задумываясь. Во множестве вещей. Как может верховный люксиат лгать с такой легкостью?

– Однако теперь в Хромерию прибыл молодой человек, Кип Гайл. Сперва он объявил себя бастардом, и верховный... то есть мы думали... – (Он едва не проговорился, кто из членов Верховного Магистериума придерживается одних с ним взглядов.) – Мы наивно полагали, что на этом все и закончится. У семейства Гайлов нет наследников, и Гэвин никогда не казался заинтересованным в том, чтобы ими обзавестись. Мы считали, что, возможно, достаточно просто подождать и реликвия сама вернется в наши руки. Однако теперь они объявили о законности его рождения! Это, конечно же, ложь – но это означает, что он будет наследовать отцу. Появление Кипа делает кражу нашей реликвии не просто оскорблением, которое наверняка будет возмещено, но открывает возможность, что наши прерогативы будут потеряны и Магистериум навеки отойдет на вторые роли!

То есть этот артефакт обладает таким значением, что Магистериум считает его основой всей своей власти!

– Но сам мальчик, – говорю я, – может быть, он окажется восприимчив к голосу разума? Возможно, он отдаст реликвию по доброй воле. Он ведь ни в чем не виноват!

– Идет война. Невинные гибнут за грехи тех, кто стоит у власти.

Брат Таулеб, конечно же, имеет в виду грехи Андросса Гайла, но я не так уж уверен в его правоте. То, что на войне гибнут невинные, – это факт. Это неизбежно. Когда осадные машины крушат городскую стену, они несут смерть детям, живущим позади нее. Однако намеренно направлять свои удары на детей – совсем другое дело.

– Если Магистериум слабеет, все действия рядовых люксиатов также теряют силу, – продолжает он. – Мы оказываем помощь пострадавшим от войны, однако, лишившись власти, как мы сможем выбить из Спектра необходимое финансирование, чтобы оплачивать посылку люксиатов на помощь беженцам? Мы кормим бедных, ухаживаем за прокаженными, лечим больных. Основная часть денег идет от пожертвований – но бывают случаи, когда пожертвования просто не могут прибыть вовремя. Представь, что прибрежные равнины Парии затопило наводнением. И что, нам придется ждать, пока во всех семи сатрапиях узнают об этом, соберут пожертвования и переправят свои дары сюда, чтобы мы смогли закупить все необходимое и послать в Парию с нашими люксиатами? Да на это уйдут месяцы! А сколько невинных людей погибнет за эти месяцы? Если у нас нет сил на добрые дела, то что мы вообще можем?

«Молиться». Первый ответ, который приходит на ум, содержится также и в писаниях – этому учат каждого люксиата на протяжении уже сотен лет. Не нашей властью совершается воля Орхолама, но Его собственной. Что такое наши черные ризы, как не постоянное напоминание о нашей собственной пустоте, о нашей вечной потребности в Орхоламовом свете, равно как и в Его силе? Заботясь об исполнении Орхоламовых дел, брат Таулеб забыл о самом Орхоламе.

– Все это очень неприятно, старший брат, но я слышу истину в ваших словах. – Я склоняю голову. – Я буду молиться о его душе. И я согласен доставить ваше послание.

– Твое задание не в том, чтобы доставить послание, Квентин Нахид.

– Прошу прощения?

– Твое задание – доставить пулю.

Глава 61

Вернувшись с тренировки, Кип обнаружил свою комнату разгромленной. Зеркало было разбито, у стула отломаны ножки, подушка искромсана, матрас располосован. Из тайника за потолочной балкой пропал кошелек с его жалованьем. Поверхность его рабочего стола была изрезана ножом и залита чернилами из перевернутой чернильницы. Исполнители этого безобразия наполнили его ночной горшок, после чего опустошили его посередине кровати. На поверхности массивной столешницы стояла сложенная домиком записка, медленно пропитываясь чернилами.

Я больше не играю в игры. Приходи ко мне немедленно. – Г.

«Г.», очевидно, означало «Гайл». Поскольку именно так Андросс видел себя. Не Андроссом Гайлом, не Красным люкслордом и даже не промахосом – но средоточием всего, что представляла собой их семья. Для него это было самое главное.

Моча была невероятно вонючей. «Уф-ф! Кто-то пьет недостаточно жидкости... – Кип криво усмехнулся. – И учитывая, что это первым пришло мне в голову, кто-то чересчур много тренируется с Черными гвардейцами».

Впрочем, не считая этой мысли, он ощущал к случившемуся странное безразличие. Ну, испортили его вещи – и что тут такого? Раньше у него и того не было. Ну, украли деньги – подумаешь! Деньги ему не так уж и нужны. Теперь у него есть друзья и дело, требующее завершения, а ведь это неизмеримо важнее, не так ли?

Глядя на разгром в своей комнате, Кип понял, что может даже не убирать все это сам – в Хромерии к его услугам всегда имелись рабы. «Если ты хотел сделать мне больно, старикан, то ты промахнулся. Твой удар не попал даже по касательной. И фактически прежде всего это говорит мне о тебе. Если ты хотел таким образом вызвать у меня раздражение, значит, думал, что это сработает. А думал ты так потому, что это сработало бы относительно тебя самого. То есть вот это – худшее, что ты можешь представить, из того, что может с тобой случиться? Ты ведь терпеть не можешь, когда к тебе относятся без почтения, да? Любопытно... Это надо запомнить».

Первым побуждением Кипа было уйти – куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Однако пассивное сопротивление было бы реакцией прежнего Кипа. Пассивное сопротивление почти неотличимо от трусости. Он сказал себе, что дело не в том, что его заботит, посчитает ли его трусом Андросс, – дело в том, что он думает о себе сам. Да, он боялся старика; он мог принять этот страх. Это была абсолютно рациональная реакция. Но позволить страху контролировать свои действия...

«Забавно: я повторяю то, что нам говорили на учениях в гвардии, как будто это мои собственные мысли...»

Ну, хватит размышлений! Кип вышел в коридор.

– Эй, калун! – окликнул он приближавшегося раба. – Кто твой хозяин?

– Я нахожусь в распоряжении Гарибана Навида, – отозвался тот, явно не испытывая радости оттого, что к нему обратились.

– Он дисципулус?

– Да, сэр.

– Здесь было совершено преступление. Доложи о нем внизу, в канцелярии Черного люкслорда. Тебе позволяется пройти без очереди. И попроси, чтобы сюда послали рабов прибраться, после того как люди Черного закончат расследование.

Рабы, не находившиеся на службе у Цветов Спектра, могли быть задействованы любым свободным гражданином в случае опасности или для того, чтобы сообщить о совершенном преступлении. Разумеется, здравомыслящие люди пользовались этой привилегией с осторожностью: никому не нравится, когда посторонние люди распоряжаются его имуществом.

– Слушаю, сэр, – отозвался раб.

– Погоди-ка, – сказал Кип.

Он порылся в кошельке. Обычно рабам не дают чаевых, и к тому же у Кипа оставалось только три данара, но – какого черта! Он протянул рабу два.

– Держи. Спасибо тебе.

Раб усмехнулся, как если бы Кип совершил какую-то глупость. Словно он был каким-нибудь неотесанным полукровкой, не знающим, что делает.

Кип уже двинулся к лифту, когда до него вдруг дошло, что раб оказался поблизости как-то уж слишком удачно. Он повернулся.

– Ах да, и если это был ты – пей побольше воды, – посоветовал Кип.

– Сэр?

– Иначе появятся камни в почках. Я слышал, это похоже, как будто кончик твоего члена плющат молотком.

Лицо раба застыло. Кажется, ему очень хотелось плюнуть Кипу в лицо.

– Я кастрирован, сэр.

– А-а... То есть в том, чтобы быть холощеным, есть свои преимущества. Никогда бы не подумал. Ладно, ступай дальше.

Кип понимал, что должен воспользоваться временем, чтобы по пути выработать какой-то план, какой-то подход к самому искусному манипулятору во всей Хромерии, однако его мысли продолжали бродить по кругу. Он кивнул дежурным гвардейцам, махнул им запиской и, не постучав, распахнул дверь в покои Андросса Гайла. Дверь была не заперта. В каком-то смысле это было даже забавно: Андросс был настолько уверен, что его репутации будет достаточно, чтобы отпугнуть любых посетителей, что даже не приказал своему рабу запереть дверь и не велел гвардейцам позаботиться о том, чтобы его не беспокоили.

«Конечно, Гринвуди мог просто забыть ее запереть. В конце концов, он не становится моложе». Кип ощутил внутри мелкую, подлую радость при мысли о том, что Гринвуди может выжить из ума. О, как он будет плакать – от счастья, разумеется, – когда Андросс вышвырнет прочь этот старый сморщенный мешок с экскрементами!

Войдя в переднюю, Кип увидел, что Гринвуди дремлет стоя, прислонясь к стене рядом со входом во внутренние покои. Впрочем, не успел он сделать трех шагов, как старый раб проснулся и поднял на Кипа мутные со сна глаза, пытаясь сделать вид, будто просто задумался. Кип сунул ему перепачканную чернилами записку, словно это было приглашение, и прошагал мимо.

Андросса в комнате не было. Встревоженный Гринвуди поспешил догнать Кипа и преградить ему дорогу:

– Вы можете подождать здесь... Верховный лорд Гайл в данный момент...

– А вы можете поцеловать меня в то лысое местечко, где трутся друг о друга мои жирные ляжки, – прервал Кип и распахнул дверь в спальню.

Его дед лежал в постели, и он был не один. Хуже того – Кип знал женщину, лежавшую рядом с ним. Это была Тизис Маларгос: лицо сердечком и бледная кожа... очень много бледной кожи. Совсем как в тот раз, когда она пыталась убить Кипа во время испытания «трепалкой». Та самая Тизис Маларгос, которая несколько мгновений была Цветом Спектра, прежде чем Гэвин ее сместил.

Кип застыл на месте.

Волосы Тизис – масса изящных светлых завитков – были убраны под украшенную изумрудами сетку. Одна ее рука что-то делала под одеялом, двигаясь вверх и... Ох, дражайший Орхолам!

Она не сразу заметила Кипа (во всяком случае, он на это надеялся, потому что ее рука не прекратила свои движения) – в отличие от Андросса. Дед поднял глаза на юношу, и тот увидел в них мгновенно вспыхнувшую борьбу между двумя сторонами Андроссовой личности: расчетливый паук, уже сейчас начавший прикидывать, как обернуть эту неожиданность к своей выгоде, против Красного люкслорда, который десятилетиями извлекал огонь и страсть и все, что только есть горячего и пылающего.

Наверное, хуже всего было то, что Кип испытал гораздо больший шок при виде наготы своего деда, чем наготы Тизис.

Поняв, что Андросс перестал обращать на нее внимание, девушка проследила за его взглядом. На долю мгновения в ее глазах промелькнуло смущение, тут же сменившееся глубочайшей ненавистью.

– Вот ведь забавно, – услышал Кип собственный голос. – Кажется, я видел вас голой едва ли не больше времени, чем одетой. Ха! Я понимаю: когда больше нечем крыть, приходится использовать свой расклад по полной, да? Жаль только, что такой привлекательной обертке приходится носить в себе всю эту мерзость.

В считаные секунды Тизис выпрыгнула из постели. Как выяснилось, на ней все же оставалось нижнее белье, хотя и со спущенными с плеч лямками, так что, видимо, Кип появился в разгар предварительных ласк. Схватив со столика вазу, Тизис запустила ею в Кипа, но лямки сковывали ее движения, так что она промазала чуть не на лигу, облившись водой сама и выплеснув на пол розы. Не говоря о том, что ваза, должно быть, стоила целое состояние.

– Убирайся, ты... жирный червяк! Омерзительный мелкий... мелкий... ублюдок! Ты... ты...

Ее бледная кожа разрумянилась от гнева и смятения. Она попыталась метнуть в Кипа еще несколько предметов, одновременно поправляя лямки на плечах.

– Мне больше нравится «жирный прыщ на заднице великого семейства», – прервал Кип. – В смысле, если у нас пошли в ход шутки про толстых. Можно еще привести сравнение с выброшенным на берег китом – это довольно банально, но приемлемо, плюс при этом можно вставить что-нибудь про ворвань... А знаете, что самое печальное? Самое печальное то, что вы, видимо, считаете себя очень умной. Вы считаете, что можете обхитрить Андросса Гайла, вытащить из него больше, чем он может вытащить из вас. Бедняжка!

Язык Кипа окончательно принял на себя командование. И Кип не возражал. Его язык был словно язык пламени, и он швырял это пламя в любую горючую поверхность в пределах доступности. Пускай пылает!

– И знаете, что еще жалко? Что мой дед настолько тщеславен, что, видимо, убедил себя в том, что вы поддались на его чары. Даже несмотря на то, что у него вполне хватает ума понять, что вы не лучше обычной проститутки. Скажите, Тизис, как вам удается скрывать свое отвращение при виде его тела? Вас не заботит, что, когда вы стонете, он может понять, что это сплошное притворство? Или вы презираете его оттого, что он не видит разницы?

Завизжав, Тизис швырнула в него подушкой. Подушкой!

– Гринвуди, – проговорил Кип, не оборачиваясь, но почему-то не сомневаясь, что тот стоит за его спиной, – если ты, сальный червяк, тронешь меня хоть пальцем, я тебя убью. Всегда думай прежде, чем пытаться поднять руку на Гайла, сколько бы в нем ни было ворвани.

Кип набрал в себя красного и желтого – цветов в помещении было предостаточно – и позволил им проявиться под кожей лица и шеи, красочными завитками стечь в руки. Это был магический эквивалент взведенного курка.

Раб не прикоснулся к нему.

Андросс Гайл поднялся с кровати – абсолютно невозмутимый. Паук взял в нем верх. Кип почему-то не сомневался, что будет ошибкой считать его менее опасным лишь потому, что он не кричит. Собственная нагота, по всей видимости, старика не смущала. «Ну хоть кого-то...»

– Хватит, – произнес Андросс.

– Хватит?! – взвилась Тизис. – Хватит?!

Сохраняя безучастное лицо, он отвесил девушке оплеуху.

Для Тизис это было полной неожиданностью. Большая мясистая ладонь Андросса пришлась на место сочленения нижней челюсти и шеи. Голова девушки мотнулась вбок, и она как подкошенная рухнула на толстый ковер, даже не попытавшись подставить руки. Она была без сознания. На какое-то мгновение Кип испугался, что она мертва.

Очевидно, Андросс разделял его беспокойство. Наклонившись над упавшей, он принялся тыкать пальцами ей в шею; потом, удовлетворенный осмотром, снова выпрямился.

– Получилось немного сильнее, чем я ожидал, – объяснил он. – Гринвуди, убери нож. Подай мой халат, а затем позаботься о леди Маларгос. Она весьма стеснительна, поэтому накрой ее чем-нибудь, прежде чем прибегнуть к нюхательным солям.

Не дожидаясь, пока Гринвуди накинет халат на его голые плечи, промахос повернулся к Кипу:

– Итак, ты получил мою записку. Я не ждал тебя так быстро, думал, ты будешь какое-то время дуться. Идем, сядем в гостиной.

* * *

Кип проследовал за ним в самую просторную комнату апартаментов, где они так часто играли в «девять королей». «Как будто ничего не произошло!»

– То есть вы даже не пытаетесь это отрицать? – недоверчиво спросил Кип. – Вы разгромили мою комнату, залили мочой мою постель... украли мои деньги...

– Ну, я не лично этим занимался. Бренди?

– Не хочу я вашего дурацкого бренди!

– Очень жаль. – Андросс все же наполнил два бокала и поставил один перед Кипом. Он уселся в свое кресло и жестом велел Кипу сесть напротив. – Хотя люди чаще всего лишь делают вид, будто разбираются в спиртных напитках, знание этих тонкостей чрезвычайно важно. Люди уважают тех, кто знает больше их самих о любых мелочах, если эти мелочи дорого стоят. Больше всего это относится к алкоголю.

– Вот какая штука, – начал Кип. (В последнее время он часто начинал свою речь со слов «вот какая штука». Это его раздражало. Почему сразу не сказать то, что ты хочешь?) – Вот какая штука... – (Проклятие, еще и повторил!) – Меня не удивляет, что вы решили испохабить мою комнату – до этого вы уже пытались меня убить, так что, насколько я понимаю, для вас приемлемы любые методы. Меня даже не удивляет, что вы не отрицаете, что это ваших рук дело. Я знаю, вы любите смотреть, как люди дергаются. Видимо, когда вы сидели взаперти в этой комнате, превращаясь в выцветка, вам было нужно, чтобы люди приходили к вам, чтобы вам не приходилось получать всю информацию из вторых или третьих рук. И вы приучились держаться заметно, потому что только так могли получать удовольствие от того, что еще имеете какую-то власть в этом мире. Все это мне понятно, – продолжал Кип. – Вы – жалкий затворник, которого внезапно выпустили из затвора, и у вас пока не очень получается привыкнуть к новому положению.

Глаза Андросса, в которых несколько секунд назад плескалось веселье, превратились в темные колодцы. Он сидел, прихлебывая бренди и глядя, как Кип сам роет себе могилу.

– Я не понимаю только одного, – продолжал Кип, – как вы можете быть настолько глупы?

Андросс вскинул бровь.

– Я – один из вас. Такой же Гайл, как и вы сами. Действительно, во мне еще осталась некая крупица благопристойности, но это всего лишь крупица. Так с чего же вы решили, что можете отнестись к Гайлу с такой непочтительностью и вам это сойдет с рук? Ведь я – это вы. Такой же холодный, такой же умный, и если на меня надавить, то я буду таким же жестоким и злобным, как вы. Да, дедушка, поверх моего Гайла плавает тоненькая пленочка доброты – но я не знаю, насколько нужно впасть в старческий маразм, чтобы не заметить, насколько она тонкая, эта пленочка.

– Хм-м... Слова, слова... вонючие, как будто кто-то испортил воздух. – Андросс помахал рукой в воздухе, словно разгоняя дурной запах. – Ты управляешься с ними лучше, чем прежде, но не пытайся играть в свои игры со мной. Мы уже прошли этот этап. В тебе нет ничего, что могло бы внушить страх, Кип. Даже твое имя какое-то несерьезное. «Кип»... – Он снисходительно усмехнулся. – Слова, не подкрепленные действием, не имеют веса. Брось их в эту стену, и что? Видишь – никакого эффекта.

Кип прикинул, насколько быстро он сможет извлечь люксин. Получится ли у него опередить и Андросса, и Гринвуди? Ему хотелось убить их обоих. А потом встать и самому помочиться на Андросса Гайла, чтобы показать, что он о нем думает.

Однако едва ли такое сойдет ему с рук; и к тому же теперь, после того как он выпалил в лицо Андроссу весь заряд своего красноречия, даже не задев цели, он вдруг почувствовал себя опустошенным и уязвимым. В его запасниках больше не осталось пороха. Он – едва признанный бастард, одиночка – бросает оскорбления главе рода Гайлов, награждает уничижительными эпитетами самого промахоса! И при этом все, на что он может опереться, – это тот факт, что ему наплевать, что с ним случится. Воистину жалкое оружие!

Он изо всех сил старался не дать своему внезапному страху отразиться на лице, однако, если Андроссу Гайлу и были знакомы какие-либо эмоции, так это чужой страх. Он им питался.

– Ну как, ты еще не захотел бренди? – насмешливо спросил он. Его лицо воплощало собой выражение «волчья ухмылка».

– Да, теперь я, пожалуй, выпью, – отозвался Кип, стараясь говорить ровным тоном.

– Теперь я тебе не предлагаю, – возразил Андросс.

Бокал стоял под рукой, Кип легко мог его схватить... Но потом он подумал: «Как быстро поворачивается колесо Фортуны... Только что я кипел праведным гневом, помышляя об убийстве, – и вот уже готов драться за стакан бренди!»

И в этом также состояла странная сила Андросса Гайла. Другой лорд почел бы за грубость отказать гостю в бокале вина, он был бы выше этого. Андросс же был вовсе не прочь унизиться, если это давало ему шанс унизить своего противника еще сильнее. Фактически чувство стыда было для него оружием, которое он использовал против других, поскольку сам Андросс стыда не ведал – возможно, даже в буквальном смысле. Он ведь встал с постели голый и как будто даже не заметил этого. Собственная нагота нисколько его не смутила, невзирая на присущие его возрасту старческие пятна, морщины и обвисшую кожу. Хотя Кип мог бы поклясться, что отросшее было у Андросса брюшко сейчас значительно уменьшилось в размере, его дед по-прежнему был полной противоположностью своему прекрасному сыну Гэвину. И также его, кажется, лишь слегка раздосадовало то, что ему помешали заняться сексом.

Конечно, может быть, Кип был плохим судьей в таких делах – его собственная чаша ненависти к себе была постоянно полна, так что малейшей капли было достаточно, чтобы полилось через край. Однако даже вполне нормальный человек должен был бы испытать смущение в подобной ситуации, разве не так?

Кип полагал, что его дед все же испытывал стыд, но просто умело его контролировал. Что та внезапная вспышка гнева была призвана скрыть его замешательство. Но что, если на самом деле на том месте, где у других находится стыд, у Андросса не было ничего, кроме пустоты? Что, если этот гнев возник лишь из-за того, что Кип помешал каким-либо планам Андросса, желавшего заполучить Тизис в свои сети?

В сотый раз Кип подумал о том, как его бабушка – по всем отзывам прекрасная женщина – могла любить этого человека.

И теперь его посетила другая мысль: а может быть, она любила не Андросса? Может быть, она любила весь остальной мир – и видела в себе единственное средство держать этого волка подальше от стад? Фелия Гайл была женщиной умной, в этом никто не сомневался. Она извлекала оранжевый. Это был единственный человек, способный заставить Андросса Гайла изменить свое решение. Бастион, защищавший прибрежные земли от ярости морских бурь.

И вот ее не стало.

Кип посмотрел на старика с дряблой кожей, сидевшего перед ним в линялом халате, из-под которого торчали голые, белые, только что не просвечивавшие ноги, сами по себе выглядевшие непристойно, – и внезапно почувствовал, будто голым был он сам.

– Чего вы вообще добиваетесь? – спросил он. – Вы старик. Что вы можете надеяться выиграть?

– Старик? – Андросс хохотнул. – Да передо мной еще добрых двадцать лет! Если вы с Зимуном не оправдаете моих ожиданий, я вполне успею завести новую семью, и у меня останется время, чтобы вырастить следующее поколение. Я снова получил способности молодого человека, но теперь у меня есть преимущества, которых я в молодости был лишен. Ты что, не знаешь истории собственной семьи?

«Вот только лекций мне не хватало!»

– Я дошел до своего деда и испытал такое отвращение, что бросил это дело, – ответил Кип. Это было самое лучшее оскорбление, какое он смог протолкнуть через плотный комок страха, стоявший у него поперек горла.

– Если бы я был более слабым человеком, то сказал бы, что я в долгу у тебя, Кип, – за то, что ты сделал на том корабле, избавив меня от... излишка красного. Но я не таков. Я уважаю тебя за то, что у тебя хватает воли не пресмыкаться передо мной. Тем не менее, хотя вызывающее поведение поначалу и разжигает интерес, оно быстро начинает утомлять.

– Я с радостью послушаю ваш рассказ об истории семьи, – с притворным смирением отозвался Кип. Уже то, что он смог сказать просто «семьи», а не «вашей семьи», было большой победой.

– Ты убил мое желание углубляться в воспоминания. Достаточно будет сказать, что все, что мы сейчас имеем, заработано мной. На момент моего рождения мы были простыми торговцами шерстью – торговцами, у которых не было ничего, кроме долгов и жалкого титула, который мой старший брат, пьяница и транжир, едва не продал, чтобы их оплатить. Всем, что у нас есть и чем мы являемся – включая тебя, маленького ублюдка, сумевшего пролезть в законные наследники, – всем этим наша семья обязана мне.

– Вы вырвали контроль над семейными делами у собственного брата? – недоверчиво спросил Кип.

– Вырвал? Да у меня больше усилий уходит на то, чтобы опорожниться! Я дал Абелю подписать стопку бумаг, когда он в очередной раз мучился похмельем. Он на них даже не посмотрел. Я заплатил его собственному управляющему, чтобы он поставил вторую подпись как свидетель, сказав, что это контракты на аренду складских помещений. Управляющий тоже не стал ничего читать. Я перехватил управление всеми счетами, так что у моего брата не осталось денег даже на то, чтобы опротестовать это в магистратуре! Равно как и друзей, готовых одолжить ему нужную сумму.

Не думая, Кип протянул руку к бокалу с бренди, и на этот раз Андросс позволил ему взять его.

– Спасибо, – автоматически сказал Кип.

Андросс улыбнулся, как если бы это тоже было его победой.

– Вы хотите сказать, что в семействе Гайлов братья рвут друг другу глотки уже на протяжении трех поколений?

– Какое там трех! Я могу назвать как минимум шесть. Существует предание, что нас прокляла одна ведьма после того, как Мемнон Гайл женился на ней, а потом изменил, как у нас, Гайлов, водится. Точнее сказать, она обнаружила, что на тот момент он уже был женат. Он оставил ее с разбитым сердцем и отправился странствовать по миру, пережил множество приключений, а когда, наконец, спустя годы вернулся домой, то был убит собственным братом, уже привыкшим... утешать его жену в его отсутствие. Вот с тех пор и пошло. Это было шестьсот лет назад – хотя лично я сомневаюсь, что в нашей крови есть хоть капля крови того Гайла. Множество других семейств брало себе имена героев прошлого; не вижу, почему у нас должно быть по-другому. Впрочем, конечно, такие заявления лучше не повторять на публике, верно? Как бы там ни было, это предание несло в себе такую силу, что в нашей семье даже бытовало присловье, что если твоя жена старше тебя и у вас уже есть один сын, то не стоит заводить других детей, чтобы в семье не оказалось двое мальчиков... Хотя если у тебя будут сын и дочь, это тоже ничего не гарантирует. Взять, к примеру, Селену Первую, которая выказала больше милосердия, чем большинство мужчин в нашем семействе... или меньше, тут уж как посмотреть. Она изгнала своего брата Адана Гайла, предварительно кастрировав, чтобы он не мог иметь потомства. После этого ей удалось уговорить одного из правителей той эпохи издать указ, чтобы в ее семье имя и титул передавались по женской линии. И так продолжалось сто пятьдесят лет, пока некий предприимчивый мужской наследник рода не сумел снова взять контроль в свои руки.

Кип отхлебнул из бокала, едва заметив, как напиток обжег горло.

– И по-вашему, это приемлемый стиль отношений в семье?

– Приемлемый? Когда имеешь дело со львами, разумные доводы бесполезны. Реальность нет смысла принимать или не принимать – к ней нужно приспосабливаться.

– Но вы-то не приспосабливались, как мой отец, когда его предал его брат. Предателем были вы сами!

Эти слова звучали так разумно, так логично в Киповой голове – до того, как он их произнес. Однако, вылетев из мушкетонного раструба его рта, они наполнили воздух облаком бритвенно острых лезвий.

Лицо Андросса Гайла застыло, костяшки его пальцев побелели, стиснув бокал с бренди. Ему удалось сдержать свою ярость лишь с видимым усилием. Не случайно он, владея несколькими цветами, стал именно Красным люкслордом.

– Каково это – быть тобой, а, Кип? Быть закутанным в дюжину защитных слоев неведения, толще, чем слой твоего жира? Словно блуждающий кит с залитыми спермой мозгами, непроизвольно разрушающий все вокруг себя? Да Абель благодарил меня за спасение нашей семьи! За то, что я снял с него бремя, которое он не был готов нести, и избавил от цепи неудач, из-за которых он собирался покончить с собой!

– Ну, то есть он вас простил. Это кое-что говорит о нем. Но что это может сказать о вас? Кроме того, может быть...

– Дерзкий мальчишка!

– ...что вы способны уничтожить хорошего человека из-за того, что он плавал в морях, которые вы хотели бы назвать своими? Что вы – морской демон, с безумной яростью отстаивающий свою территорию! Да, конечно, вы уничтожаете ваших врагов, но вместе с тем отталкиваете от себя даже...

«Остановись, Кип! Остановись, пока не...»

– ...собственное семейство. А в итоге – даже собственную жену!

«Ох! Черт!»

Глаза Андросса опасно блеснули. Внезапно вспомнив о том, чему его учили, Кип бросил быстрый взгляд на белки Андроссовых глаз, потом на его бедра – это были первые места, по которым можно было определить опасность, магическую или обычную. Снова на руки: в одной он держал хрустальный бокал, который можно было метнуть в Кипа, чтобы его отвлечь; другой он мог подать сигнал Гринвуди.

– Долго же ты подходил к этому, – проговорил Андросс. – Наконец выскреб до дна свой мешок с оскорблениями. Я правильно понимаю?

– Что? – переспросил Кип.

Владевшее им чувство неотвратимого рока не ослабело ни на йоту, однако Андросс не казался опасным. Все, что говорило Кипу внутреннее чувство, противоречило тому, что говорили глаза его деда.

– В смысле, ты наконец вспомнил о моей усопшей жене. Это настолько очевидная мишень; я уже было начал гадать, то ли ты еще глупее, чем я предполагал, то ли гораздо лучше владеешь собой – а следовательно, более опасен. Но, как выясняется, мое изначальное представление о тебе было верным.

– Вы вообще...

Андросс поднял палец, и Кип заткнулся. Мгновением позже он возненавидел себя за это, но очевидно, его мозг осознал, что этот поднятый палец означает грань между жизнью и смертью, и в кои-то веки взял на себя контроль над его языком.

– Ты должен кое-что понять, – продолжал Андросс. – Одно то, что тебе очевидна мишень и первоначальная линия защиты остается на месте, еще не значит, что мишень по-прежнему там и по-прежнему мягкая, как яйцо внутри скорлупы. Уясни это себе, Жирдяй Гайл! Твоя омерзительная тучность может выдержать пару оскорблений, по крайней мере так кажется со стороны – но даже малейшее касание в этом отношении еще больше увеличивает твой стыд и тайное презрение к себе. Допустим, ты нашел мое явное уязвимое место. Поздравляю – у тебя есть глаза! Знай лишь одно... Гринвуди, если он произнесет еще хоть слово насчет Фелии, вышиби ему мозги!

Кип услышал над своим левым ухом щелчок взводимого затвора.

– С радостью, мой господин, – отозвался старый раб.

Медленно, чтобы это не было принято за атаку, Кип поглядел на пистолет, потом на лицо Гринвуди. Тот действительно выглядел чрезвычайно довольным, а дуло пистолета показалось Кипу огромным. Оно располагалось слишком близко к его глазу, чтобы можно было определить, насколько оружие надежно и можно ли ожидать осечки. С другой стороны, это было оружие Андросса Гайла, а следовательно, самого лучшего качества.

За последнее время Кип научился довольно быстро извлекать, да и двигаться тоже – но на это его скорости пока еще не хватало.

– Вы не посмеете, – сказал Кип.

«Что за глупость! Вон он даже встал немного сбоку, так чтобы мои мозги не попали на Андросса... ну, и пуля, разумеется».

– Если ты считаешь, что я блефую, – произнес Андросс, наклоняясь вперед, чтобы налить себе еще бренди, – произнеси ее имя.

Мгновение тянулось между ними, словно ленивая кошка. Однако Кип уже понял, что будет вынужден бросить карты. И Андросс тоже это знал.

– Ну ладно, было здорово с вами поговорить, дедушка. – Маленькая шпилька, призванная подчеркнуть его прошлый проигрыш в этом отношении. – Мы ведь закончили?

«Зачем я это сказал? Все равно что просить разрешения!» Кип поднялся с места. «Надо было хотя бы сначала встать!»

– Что меня больше всего поражает, внук, – отозвался Андросс, признавая поражение и тут же показывая, что оно не задело его настолько, как надеялся Кип («Скорее всего, притворяется, но все же... Проклятие!»), – так это то, что для нас обоих должно быть одинаково очевидно: я – твоя последняя надежда. Враги нашей семьи захотят тебя уничтожить, а друзья нашей семьи не станут тебя спасать, потому что знают, как я тебя презираю. Не говоря уже о том, что я могу сделать с тобой сам. И тем не менее ты избрал этот путь. Невзирая ни на что. Твой отец пропал; наверняка он уже мертв. Ситуация меняется, но ты остаешься прежним. Упорство, на котором слишком долго настаивают, становится неотличимым от глупости!

– А вы стали бы меня уважать, если бы я пришел сюда и начал лизать вам сапоги?

Андросс Гайл посмотрел на Кипа так, словно он заговорил на иностранном языке.

– Уважать? Кип, я уничтожил множество людей, которых уважал. Если ты собираешься прибавить себя к этому списку, то скорее добьешься уничтожения, чем уважения.

– О, прошу вас, недооценивайте меня! – попросил Кип. – От этого мне станет только слаще!

Андросс сухо усмехнулся – хотя, впрочем, вполне искренне. Кипу стало не по себе от этой улыбки, настолько она напомнила ему Гэвина. Чувство утраты, охватившее Кипа при виде этой обаятельной улыбки на лице этого монстра, выбило его из равновесия.

– Если твоя стратегия состоит в том, чтобы тебя недооценивали, может быть, лучше не объявлять об этом вслух, тебе так не кажется? – спросил Андросс.

На языке Кипа, только что моловшем без умолку, не нашлось ничего, кроме зародышей проклятий, поэтому он промолчал.

– Ну, хватит, – проговорил Андросс.

Он встал и повел Кипа к двери. Там он понизил голос:

– Ладно. А теперь поговорим о том, зачем я тебя вызвал.

* * *

«Да поразит мои яйца бугристое колено Орхолама! Столько болтовни, и ты до сих пор не удосужился сообщить, зачем меня вызвал?»

– Карты, – тихо сказал Андросс, подходя к двери. – Не знаю, где ты их спрятал, но они мне нужны. Если ты отдашь их мне, я объявлю тебя своим наследником. Я возьму тебя под свое крыло и научу всему, что знаю сам. Я открою тебе тайны, о каких ты не можешь даже помыслить.

«Карты? Опять?»

– Даже если бы я их нашел, стоит мне их вам отдать, как вы меня попросту убьете, – возразил Кип.

– Говори тише, – сказал Андросс. Он погладил подбородок, размышляя. – Конечно же, Янус Бориг рассказала тебе, как они действуют. Я могу извлекать четыре цвета. Однако больше всего мне не хватает синего. Я могу осязать, чувствовать вкус и запах того, что происходит в этих картах, но не могу ничего увидеть. Для того чтобы использовать карты во всей полноте, мне нужен полихром полного спектра. Другие полихромы по различным причинам... неприемлемы для меня. Мне нужен ты – и будешь нужен постоянно. Тебе же, в свою очередь, не помешает научиться тому, как претворять знания в силу после того, как меня не станет. Если на то пошло, ты выиграешь от такого партнерства даже больше моего.

Кип моргнул. Это звучало слишком заманчиво.

– Если я соглашусь, – проговорил он, – карты останутся в моем распоряжении. Иначе, если я вам вдруг надоем, вы сможете просто найти извлекателя тех цветов, которых вам не хватает, и складывать картинки самостоятельно – пусть даже это будет занимать больше времени, чем у меня.

– Согласен. С одной оговоркой: моя собственная карта, карты моих сыновей и моей жены должны быть моими. Если ты хотя бы посмотришь на них прежде, чем передать мне, эта сделка не состоится. Подумай хорошенько. Я даю тебе времени до тех пор, пока не прибудет твой единокровный брат, – или до Солнцедня, если он наступит раньше. Однако ты должен понять: если ты попытаешься передать карты кому-либо еще, у меня не останется другого выхода, кроме как тебя убить. Твое время пошло. Гринвуди!

Раб издал тихий, ненавязчивый звук, обозначая свое присутствие.

Кип поглядел на него, потом на деда. Почему они до сих пор шепчутся? Почему они стоят у самой двери в покои промахоса?

– Сколько ей удалось подслушать?

Гринвуди бросил взгляд на Кипа, как бы удивляясь, что Андросс пожелал разделить с мальчиком эту информацию, и ответил:

– Почти все, о чем вы говорили возле кровати. Она пришла в себя почти сразу и вскорости подошла ближе, чтобы слышать ваш разговор. Из того, что было сказано здесь, она не могла слышать ничего.

– Ну что же, Кип, в таком случае твой ход, – сказал Андросс. – Если я не слишком ошибся, она попытается воспользоваться расколом в нашем семействе, а будучи зеленой, с присущей этому цвету импульсивностью наверняка решит, что действовать нужно незамедлительно, не дожидаясь инструкций от своей сестры Айрин, которая для нас гораздо более опасна. Подозреваю, что где-нибудь на этой неделе Тизис придет к тебе в слезах, изображая из себя невинную жертву, – это обычно действует на мужчин, желающих, чтобы их считали сильными. Можешь меня не благодарить, она все равно слишком молода, на мой вкус, и, как ты верно предположил, не слишком искусна в имитации наслаждения. Большинство женщин овладевают этим умением с младых ногтей, так что даже не знаю, упрямство это у нее или глупость. Впрочем, она горячая штучка, если верить ее лучшей подруге, и достаточно резва в постели, хотя пока и не допускает никого из женихов к своим нефритовым вратам...

– Нефритовым вратам?

– К своей киске. Это в ней говорят семейные корни – они ведь конезаводчики. Еще сто лет назад там и не пахло никакими титулами. Зная, как некоторые люди ценят подобные вещи, она намерена дорого продать свою девственность – хотя Тизис можно считать девственной лишь в самом формальном смысле этого слова. Ее подруга, впрочем, как и положено подруге, клялась всем на свете, будто ее целомудрие, каким бы оно ни было, блюдется не исключительно ради торговых интересов. По ее словам, Тизис всегда питала романтические представления насчет того, что первый раз должен быть чем-то особенным. Эх, молодость... Подозреваю, что у нее хватит ума не пытаться соблазнить тебя в открытую, но если ты сумеешь правильно разыграть свои карты, она хлопнется перед тобой на спину в считаные минуты, как это произошло со мной. Уж не знаю, насколько особенным получится ее первый раз, если партнером будешь ты, но она, несомненно, запомнит его навсегда – а ведь это и значит «особенный», не так ли?

– Вам обязательно отравлять все колодцы, из которых вы пьете? – спросил Кип. Неприкрытое злонравие этого человека озадачивало его.

– Я только что сказал тебе, что из этого колодца я не пил, а намеренно оставил его для тебя, на тот случай, если ты окажешься слишком нежен, чтобы делить его со старшими. А ты бросаешь мою доброту мне же в лицо! Похоже, твои мозги залиты жиром не меньше, чем тело. Все, хватит разговоров. Прочь с глаз моих!

Оставив при себе проклятия и вопросы, Кип повиновался дедовскому приказу, как верный солдат армии промахоса. Гвардейцы, стоявшие возле двери, не сказали ему ничего – но, с другой стороны, им так и положено, верно?

Возле дверей его комнаты дожидались четверо обескураженных рабов.

– Господин, – обратился к нему один из них, – мы получили сигнал о совершенном здесь преступлении...

Кип шагнул внутрь. Все было в безупречном порядке. Письменный стол заменили. Перину постелили новую. Все поверхности были натерты до блеска. Даже его кошелек снова лежал в тайнике.

Извинившись перед рабами, Кип отпустил их. Они поглядели на него как на сумасшедшего. «И кто скажет, что это не так?»

«Что я вообще делаю? Меня используют в битвах, о которых я ничего не знаю; я выбираю союзников, основываясь исключительно на их личной привлекательности для меня, а не на том, правы они или нет, или где должно быть мое место, или хотя бы что сулит мне наибольшие выгоды. Я поступаю как ребенок! Андросс в точности угадал, как я поступлю после того, как он разгромит мою комнату – настолько я предсказуем».

Он вдруг ощутил тошноту.

«Если бы я был картой, это было бы что-нибудь навроде «Мушкетона», который годится только для ближнего боя – причем его запросто может подобрать противник и использовать, как ему заблагорассудится... Что же мне делать дальше?»

Глава 62

Мерцающий плащ

Угол зрения непривычный. Что-то висит на уровне пояса, раскачиваясь взад и вперед. Ага, это рука. Она качается, поскольку молодая женщина идет. В ее кулаке что-то спрятано, так, чтобы его не было видно ни для кого спереди; но оно высовывается из ее руки, и этот угол зрения идеален, чтобы рассмотреть оружие со всеми подробностями.

Эта карта изображает не человека, а предмет, и он расположен там, где художник предпочел его поместить.

Короткий зазубренный клинок – обсидиановые кромки и костяная сердцевина. Формой напоминает скорее не нож, а зуб акулы: широкий треугольник с поблескивающим камнем посередине.

Тряска усиливается: женщина пускается трусцой.

Прежде чем мне удается разглядеть больше, перспектива резко смещается, поскольку клинок вдруг вонзается женщине в бок. Окровавленный, он вытаскивается наружу и помещается напротив ее глотки.

Теперь, когда нож приставлен к горлу женщины, я могу разглядеть ее лицо. Радужные оболочки усеяны красными пятнами – до середины ореола – и расширены от страха и боли. Рука атакующего переплелась с ее рукой; лицо извлекательницы повернуто к стене, выкрашенной красным цветом.

К женщине возвращается способность соображать. Она начинает извлекать, впитывая в себя красный, белки ее глаз наполняются им, словно дымом... Но именно этого и дожидался убийца. Обсидиановое лезвие вспарывает ее глотку, и внезапно блестящий черный камень каким-то образом оживает. Кровь хлещет потоком, красный цвет заливает костяную сердцевину ножа, и я не могу понять, кровь это, вытекающая из шеи женщины, или же нож сияет собственным светом.

Я вижу, как глаза извлекательницы блекнут – и это не просто естественный отток красного от белков, как бывает, когда цветомаг прекращает извлекать, но нечто более радикальное. Словно что-то высасывает саму кровь из ее тела. Ее склеры становятся белоснежными... а потом происходит невозможное. Алые пятна, заполнявшие ее радужные оболочки до середины ореолов, тускнеют и начинают пропадать. По мере того как свет жизни уходит из ее глаз, они возвращаются к своему природному карему цвету.

Мне доводилось видеть мертвых извлекателей. Так же, как шрамы воина не пропадают после того, как его убьют, шрамы цветомагов остаются при них: их глаза не выцветают никогда.

Убийца – это женщина – уже действует дальше. Она аккуратно затаскивает тело извлекательницы в нишу, наваливает сверху какой-то мусор, потом обтирает руки и клинок о свой плащ.

Клинок прячется в укромное место, и меня окутывает темнота. Здесь я пребываю долгое время. Меня трясет, швыряет в стороны – видимо, убийца бежит? Я теряю всякое представление о времени. Словно я здесь уже вечность.

Наконец клинок вытаскивают в комнате, освещенной светильниками, и передают сгорбленной старухе, которая принимается его мыть в неглубокой емкости. Однако с камня кровь не смывается. Это ведь был алмаз, верно? Но теперь, несмотря на мытье, он остается красным – рубином. Но не просто рубином. Краски перетекают, свиваются спиралями, пульсируют, словно бьющееся сердце. Старуха издает радостный смешок. Она подносит к живому камню увеличительную линзу и внимательно его разглядывает.

Подойдя к рабочему столу, она зажимает рубин в изящных тисках и за несколько минут высверливает в камне крошечное мелкое углубление. Потом, удовлетворенная, принимается за подготовку остального помещения. Отодвинув все ненужное, чтобы освободить место на столе, она аккуратно перекидывает через него длинный грязно-коричневый плащ. Подтаскивает к себе воротник со вшитым в него ошейником. Ошейник соединен с тканью многоцветными цепочками. Старуха ловко расстегивает ошейник, так что цепочки со всеми их узелками оказываются снаружи.

Расправив плащ так, чтобы все лежало на столешнице, как ей надо, старуха придвигает к себе табурет и надевает очки с прозрачными увеличивающими стеклами. Снова кладет перед собой рубин и снимает колпак со светильника. Вворачивает в рубин крошечный стерженек из кости и осколка обсидиана, после чего задувает огонь.

Слышно звяканье цепочек, клацанье какого-то механизма; потом откуда-то пробивается лучик света. Потолок раскрывается, и в помещение вливается солнечный свет – полного спектра, – отражается от зеркал и фокусируется на руках старухи. Она держит рубин полностью на свету, стержнем вниз, как если бы это было писчее перо.

Стержень – кончик пера – наполняется красным, и старуха принимается быстрыми касаниями наносить живые красные чернила на обнаженные контакты, присоединяющие ошейник к плащу. Стержень шевелится, истекая люксином, и цепочки ошейника жадно впитывают его. Цвет самого плаща меняется, приобретая красноватый оттенок; струйки красного втекают в него по мере того, как старуха переходит от одной цепочки к следующей. В конце концов она доходит до последней цепочки и останавливается. Я вижу, что рубин полностью обесцвечен, как перед тем – убитая извлекательница.

Прищелкивая языком, старуха осматривает свою работу. Откладывает камень в сторону, проводит ладонью по ткани и наконец застегивает ошейник поверх цепочек.

– Ну, я свое дело сделала, – говорит она. – Но чтобы этот плащ стал мерцающим плащом, тебе нужно найти такого Призму, который согласится отдать тебе свою жизнь и волю.

Она издает хриплый, лающий смешок.

– Разве что у тебя под рукой есть еще один рассекатель света!

Глава 63

Тея пробиралась сквозь толпу – ей захотелось освежить голову после вечерней тренировки. Кип снова прогулял. Теперь это случалось все чаще и чаще. Впрочем, несмотря на это, он не отставал от остальных гвардейцев. Фактически, благодаря его частным урокам с Каррис Гайл и спаррингам с членами отряда под личным руководством Дрожащего Кулака – а каждый из них был рад взять Кипа под свое крыло, давая ему ценные советы при любой возможности, – Кип теперь был по-настоящему достоин своего места в отряде Алеф. И не только благодаря своему уму.

«Ну, хорошо, в первую очередь благодаря уму».

На нее постоянно кто-нибудь натыкался. На поясе у Теи не было кошелька, так что можно было особенно не беспокоиться, но это раздражало. При всех преимуществах ее небольшого роста, если она не хотела двигаться черепашьим шагом, в толпе ей приходилось то и дело нырять и уворачиваться. Это уже стало для нее второй натурой – но такие упражнения не способствовали тихой задумчивости, которой она искала.

«На Железного Кулака небось никто не натыкается... по крайней мере, не потому что не заметили».

Тее вспомнилось, как какая-то молодая женщина шагнула наперерез командующему, явно рассчитав момент, чтобы быть сбитой с ног. Его рефлексы были безупречны: он подхватил ее еще в падении – и она замурлыкала, растекаясь в его объятиях. Окружавшие его гвардейцы расхохотались, но командующего это вовсе не обрадовало. Как всегда, он шел по какому-то гораздо более важному делу. Он поднял женщину перед собой – не так-то просто выглядеть соблазнительной, когда мужчина поднимает тебя, подхватив под мышки, – и какое-то время сверлил ее мрачным взглядом, так что бедняжка едва не обмочилась. Потом, без единого слова, он отставил ее в сторону и двинулся дальше. Та женщина больше не пыталась повторить нечто подобное, зато других этот случай, кажется, только раззадорил.

Ухмыляясь воспоминанию, Тея наконец-то добралась до края рынка. Она не очень представляла, где сейчас находится, но на Большой Яшме невозможно по-настоящему заблудиться. Тея сунула руки в карманы – в форменных штанах Черных гвардейцев имелись карманы, и ей это ужасно нравилось.

В кармане была записка.

Тея вытащила бумажку, чувствуя, как в животе образуется пустота. Тонкая огненная бумага, ну разумеется. Если она попытается просто открыть послание или его захочет прочесть кто-то другой, оно моментально сгорит. «Интересно, это была сама Каррис или ее приказы теперь передают другие люди?»

Как ее учили, Тея оторвала нижний правый угол послания и аккуратно продолжила рвать вдоль левой стороны, пока, наконец, не открыла письмо.

Кипа собираются убить сегодня во время рейда. Скорее всего, Черный гвардеец, может быть, несколько. Они будут в порту перед полуднем. Спаси его.

Это был почерк Каррис. У Теи перехватило дыхание. «В порту!» Нынешнее секретное убежище их отряда было как раз по пути. Она пустилась бегом.

За несколько минут она добралась до места. Стремительно отбарабанила по двери условный код и распахнула ее, не дожидаясь ответа. Внутри был только Перекрест – он вставлял новый кремень в замок своего пистолета. Подняв голову, он увидел выражение ее лица и нахмурился:

– Тея, что случилось?

– Кип! Они... Они хотят убить Кипа! Мы должны ему помочь! – выпалила Тея.

– Что?! О чем ты говоришь?

– Скорее, Крест!!

Глава 64

Кип сидел за своим столом, на котором угрожающе кренились стопки книг, когда в дверь постучали. Это могла быть только Тизис Маларгос. Кип готовился к ее визиту с тех пор, как покинул дедовские покои, но все еще не был готов.

По правде говоря, Кип почти не знал Тизис. Да, она сделала вид, будто собирается его убить во время испытания «трепалкой». Да, она заставила его провалить тест, сунув ему в руки веревку колокола после того, как он ее отбросил. Но, может быть, в этом и не было ничего личного? Понемногу Кип начинал понимать, что значит унаследовать семейные распри. Как это могло быть личным? Ведь до того дня они даже ни разу не виделись!

«Ну и не будем забывать, что впоследствии я убил ее дядю. Это вроде как уравнивает счет, верно?»

Собравшись с духом, он встал и открыл дверь.

Это была не Тизис. За дверью стояли двое Черных гвардейцев – Литос и Каблук. Они выглядели почти комично: коротышка Каблук рядом с дылдой Литосом. Впрочем, на их лицах не было улыбок.

– Ты ведь знаешь, что мы сейчас прочесываем море? – спросил Каблук.

– В поисках моего отца? – с волнением спросил Кип.

– Нет, – отозвался Литос в тот же момент, когда Каблук сказал «да».

Они обменялись быстрыми взглядами.

– Незачем скрывать, если он уже знает, – сказал Каблук. – Кое-кто из нас ищет погань, остальным поручено искать Призму. Но это должно оставаться в секрете.

– Мне рассказал мой дед... в смысле, промахос. И обещал, что мне тоже дадут возможность поучаствовать.

– Это другое. Старшие гвардейцы сейчас очень заняты, тренируя гражданских, поэтому капитан Фиск послал нас отобрать нулей, чтобы они помогали искать погань. Твой номер тоже выпал.

– Капитан? – переспросил Кип. – В смысле, инструктор Фиск?

– Если бы ты почаще ходил на тренировки, то знал бы о его повышении, а также об изменившемся графике, – проговорил евнух Литос своим странным писклявым тенором.

«Фиска повысили до капитана гвардии? То есть он занял бывшее место Каррис?» Это была маленькая катастрофа. Фиск по поручению Андросса пытался не допустить Кипа в Черную гвардию. А значит, несмотря на его обычное дружелюбие, по сути, он был предателем.

– Как долго это займет? – спросил Кип.

– До заката, – ответил Литос. – Начальство не хочет, чтобы нули пропускали тренировки – то есть пропускали еще больше, чем сейчас. Так что к ночным рейдам вас не допускают.

Он оглядел комнату.

– Классное жилье! Уверен, что хочешь обменять его на казарму?

«Ну да, ведь моя жизнь такая легкая и замечательная...» Кип с трудом удержался от резкого ответа.

– Нельзя же всю жизнь прохлаждаться, – отозвался он с показным добродушием. – Мне не терпится засучить рукава и взяться за настоящую работу.

– Что ж, – сказал Каблук. – Тогда пошли.

Он действительно был очень маленьким, даже на своих дурацких высоких каблуках.

Внезапно Кип осознал, что ему не особенно хочется идти с этой парочкой. Что-то здесь было не так. До сих пор они никогда не проявляли к нему враждебности, а сейчас как будто что-то настроило их против него. Может быть, он их чем-то оскорбил? Или, может быть, это то, о чем его предупреждал отец: им просто не нравилось, с какой легкостью, на посторонний взгляд, ему достаются все житейские блага?

«Ну, чего бы это мне ни стоило, я в любом случае отделался легче, чем Литос, чьи родители оскопили его, надеясь, что это поможет ему поступить в Черную гвардию!»

В любом случае это был его первый шанс принять личное участие в поисках своего отца, хотя бы по касательной. Кип торопливо собрал свои вещи.

– Я готов!

Глава 65

В каком-нибудь квартале от убежища Тея с Перекрестом натолкнулись на Винсена. Перекрест заколебался. Они знали Винсена не так хорошо, как друг друга, однако все же он был членом их отряда.

– Нам сейчас пригодится любая помощь, – вполголоса сказала Тея Перекресту, предоставляя ему принимать решение.

– Кипа хотят убить, – сообщил тот Винсену. – Мы бежим в порт, чтобы им помешать.

Надо отдать Перекресту должное: он быстро принимал решения, будь они плохие или хорошие. И даже если его склонность верить в людей и полагаться на них могла в конечном счете привести его к гибели, благодаря ей круг людей, любивших его и желавших его одобрения, постоянно рос.

Винсен моргнул – это было самое сильное выражение удивления, какое Тея у него видела.

– Тогда вам незачем идти в порт. Мы с ним разминулись каких-нибудь две минуты назад. Он сказал, что отправляется искать погань вместе с Литосом и Каблуком, но они назначили ему встречу на Пригорке. Он как раз шел туда.

– В трущобах? Но почему там и зачем идти туда поодиноч...

– Меньше свидетелей, – прервала Тея. – Если бы они вышли в море вместе, а вернулись без него, их бы заподозрили. А так – он приходит в трущобы, там его убивают, и если им удастся обойтись без свидетелей, они останутся чистенькими.

Перекрест посмотрел на нее с сомнением.

– Тея, иногда ты меня пугаешь.

– Пойду схожу за своим луком, – решил Винсен.

– Давай побыстрее, – сказал Перекрест.

Винсен бросился бегом. Перекрест тихо выругался.

– Черные гвардейцы, Тея! Как мы сможем просто так взять и убить двух гвардейцев?

– Из засады? – предложила она.

– Я говорил не об этом!

– Знаю.

Внезапно он посмотрел на нее так, словно снова стал маленьким мальчиком:

– Как они могли?!

– Вот и спроси у них самих... капитан.

Боль не ушла из его глаз, однако мальчишеское выражение пропало.

– Ты права. Будем считать, что это такое особое задание. Мы можем ошибаться, так что будем следовать за ними как можно ближе, но так, чтобы нас не заметили. Если они что-то замыслили, то, скорее всего, будут настороже. Тея, от твоего парилла на расстоянии мало толку, так что тебе придется висеть у них на самом хвосте. Если ты дашь нам сигнал – мы стреляем. Если увидим, что они достают оружие, – мы стреляем.

– Готово! – доложил Винсен, снова присоединяясь к ним. Он успел переодеться в уличную одежду, а в руках держал не один, а два лука. Один был его собственный, тисовый, на добрую стопу длиннее его роста. Второй – обычный, с обратным изгибом – он кинул Перекресту.

– Если мы сделаем это и окажется, что мы ошиблись, в глазах других мы окажемся предателями, – предупредил их капитан. – Нас всех будет ждать «взгляд Орхолама». Мы не знаем наверняка, что Молот действительно тот, кем мы его считаем.

– Мы знаем его самого, – возразила Тея. – Мне этого достаточно.

– Мне тоже, – вздохнул Перекрест. – Винсен, как ты?

Тот молча пожал плечами. Как всегда, он был подобен заряженному мушкету: все равно, куда его направят, лишь бы можно было стрелять.

– Ладно, тронулись! – скомандовал Перекрест.

* * *

Без лишних слов они пустились бегом, не заботясь о том, что о них подумают окружающие. Перекрест с его высоким ростом вроде бы особенно не спешил, но Тее приходилось нестись сломя голову, чтобы поспеть за его аллюром.

Добравшись до Пригорка, они притормозили и пошли быстрым шагом, не быстрее каких-нибудь посыльных, спешащих по поручению. Пленив пожилую булочницу улыбкой и дерзким взглядом, Перекрест за пару секунд выудил из нее, когда именно мимо нее прошли Черные гвардейцы и куда, по ее мнению, они могли направляться. Они двигались быстрее, чем могли бы себе позволить, если бы выслеживали кого-нибудь другого. Вероятность на полной скорости наткнуться на преследуемых была велика. Впрочем, Каблук с Литосом не знали, что на них идет охота.

У подножия Пригорка располагались тирейские трущобы. Здесь было не слишком опасно, по крайней мере в дневное время, однако происхождение местных обитателей бросалось в глаза. Больше половины женщин было одето в длинные блузы, спускавшиеся поверх шаровар, а на мужчинах были плотные халаты с черно-зеленым узором, гораздо более свободные, нежели скроенная по фигуре одежда, какую носило большинство жителей Большой Яшмы.

Наиболее заметной чертой, однако, было то, что купола в этой части города были либо совсем маленькие, либо от них оставался один каркас: тирейцы предпочитали использовать плоские крыши как дополнительное помещение, пусть даже открытое со всех сторон. Многие из таких каркасов могли закрываться ставнями, благодаря чему восстанавливалась их куполообразная форма – по крайней мере, так было раньше, однако нищее население отнюдь не заботилось о ремонте подобных архитектурных излишеств, когда они приходили в упадок.

– Пс-ст! – прошипел Перекрест. Тея увидела, что он подает ей знак рукой: «Два квартала вперед, потом направо. Мы будем наблюдать».

Решив, что уточнять подробности плана нет времени, Тея бросилась к ближайшему углу. Начало накрапывать. Она натянула капюшон и принялась извлекать парилл, стараясь набрать побольше. Подойдя к углу, она завернула за него, на всякий случай приняв беспечный вид.

Ничего.

Полушагом, полубегом Тея двинулась по узенькой улочке, словно бы спеша укрыться от дождя. Десятки других пешеходов были озабочены тем же вопросом. Она могла надеяться лишь на то, что Литос с Каблуком останутся в черной форменной одежде и их будет легко заметить.

Тея пробегала перекресток за перекрестком, каждый раз бросая взгляды влево и вправо, а ее сердце колотилось все сильнее. Люди спешили кто куда, пригнув голову, и в этой сумятице было проще простого убить человека и потом незаметно скрыться.

Над ее головой грохнул мушкетный выстрел. Тея подпрыгнула. «Нет, не выстрел – просто кто-то с треском захлопнул ставень. Гром и молния!»

«Вон они!» Бросив взгляд в один из кривых переулков, Тея увидела, как в его конце мелькнула черная форменная куртка. По идее, в городе не должно было быть кривых улиц – из-за этого возникали слепые зоны, куда не мог достичь свет «тысячи звезд». Но трущобы есть трущобы, они одинаковы во всем мире.

Тею теперь отделяли от Черных гвардейцев какие-нибудь тридцать шагов, и переулок как раз опустел. В нем не осталось никого, кроме Теи и тех, кого она преследовала. «И что мне делать, когда я их догоню?»

А вдруг Литос с Каблуком пришли сюда просто для того, чтобы забрать какое-нибудь снаряжение, необходимое для экспедиции? Такой вариант нельзя было исключить. Черная гвардия хранила свои припасы и оружие на складах и в убежищах по всему городу. Разумеется, в первую очередь использовались те, что располагались ближе к порту, но рано или поздно эти хранилища должны были опустеть, и тогда гвардейцам ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к запасам в более отдаленных районах – даже в трущобах. Обычно такую работу поручали рабам, но местонахождение убежищ держалось в секрете.

«Может быть, тут ничего такого и нет. Каррис ведь могла и ошибиться, верно?»

Солнце стояло еще высоко, но тучи были настолько плотными и черными, что небо ощутимо потемнело. Морось понемногу превращалась в настоящий ливень, под которым Тея неслась, раздираемая бурлящими страхами и подмоченными надеждами.

До нее донесся голос Кипа, и Тея осторожно выглянула за угол.

«Опоздала!» Литос уже вытаскивал нож – левой рукой, незаметно для Кипа. Вот он сделал шаг...

Литос упал на одно колено, почти грациозно, словно приветствуя своего сюзерена. Шорох оперения был почти не слышен; стрела нырнула ему под мышку, уйдя туда на всю длину. Он посмотрел вниз, явно недоумевая, что с ним произошло, но выглядело это так, будто он склоняет перед Кипом голову.

– Литос, ты что? – спросил Кип, поворачиваясь. Он тоже ничего не понял.

Звякнула сталь: Литос выронил кинжал, и тот ударился о камни. Каблук резко повернул голову. Сперва он увидел Тею, потом Литоса, сползающего на мостовую. На его лице мелькнуло признание вины, тут же сменившееся яростью.

Его рука нырнула к поясу, где он держал свои метательные ножи. Будучи коротышкой и не отличаясь силой, Каблук очень полагался на них – и он был одним из немногих знакомых Теи, для кого это оружие не было всего лишь поводом покрасоваться.

Ладонь Теи была уже в воздухе, но из нее хлынул наружу не привычный парилл, а нечто другое. Волна, охватившая все ее тело, прошла сквозь нее и выхлестнула, словно кнут, из кончиков пальцев.

Весь мир объяло пламя. Тея упала наземь. Кип зашатался. Каблук дернулся, не закончив бросок, так что его нож взмыл высоко в воздух, в то время как он сам отскочил назад, прикрывая рукой лицо.

Волна миновала.

Тишина. Все обменивались потрясенными взглядами. Никакого огня словно бы и не бывало.

Еще одна стрела скользнула через то место, где Каблук стоял мгновением раньше, и раскололась о каменную стену позади него.

Мгновение было нарушено. Каблук метнулся прочь, словно из лука выстрелили им самим. Кип, ошеломленно разинув рот, переводил взгляд с Теи на себя самого, явно недоумевая, почему он не объят пламенем.

– Какого...

– Держи его! – завопила Тея.

Она бросилась за Каблуком. Кип не последовал за ней – по крайней мере, не настолько быстро, чтобы от него можно было ожидать помощи.

Каблук свернул за угол на первом же перекрестке, Тея отставала от него на какие-нибудь тридцать шагов. Неподалеку жахнула молния; буйные вспышки ветвящихся разрядов совпали с ударом грома, от которого задребезжали все стекла на острове. Молния на мгновение высветила темный проулок сбоку. Тея отреагировала быстрее, чем ее сознание успело ухватить то, что она увидела.

«Засада!»

Она уже припадала к земле, скользя вперед, вместо того чтобы отпрыгнуть в сторону. На скользких от дождя булыжниках ее ноги разъехались; одну ногу вынесло вперед, другая осталась позади. Так, на шпагате, она и выехала из-за угла, и поблескивающий клинок мелькнул над самой ее головой.

Каблука бросило вперед, и он едва не наступил на нее, когда его кинжал не встретил ожидавшегося сопротивления. Тея попыталась отползти на четвереньках, держась лицом к нему, но ее запястье подвернулось на невидимом камне, и она распласталась на спине. Каблук подступил к ней, занося меч – не для широкого, театрального рубящего удара, он ведь Черный гвардеец. Нет, он воткнет острие прямо ей в сердце, быстро провернет – на случай, если удар окажется неточным, – и спустя несколько секунд его здесь уже не будет.

Однако стоило ему шагнуть вперед, как мимо его лица просвистела стрела. Каблук метнул взгляд в глубину переулка, должно быть, увидел там Винсена или Перекреста или обоих, поспешно отскочил и бросился бежать. Тея, лежа на спине, швырнула вслед ему пригоршню парилла, но он бежал слишком быстро, и люксин рассыпался, не причинив вреда.

Вскочив на ноги, Тея кинулась за ним. Снова блеснула молния, на этот раз немного поодаль, вонзившись в один из громадных молниеуловителей над Хромерией. Несколькими мгновениями позже прогремел гром.

Тея выбежала на рынок. Там царила суматоха. Покупатели разбежались сразу же, как только полил дождь, однако купцам деваться было некуда: надо было собрать разложенные товары, успокоить паникующий тягловый скот. Люди бегали вокруг своих лавок, закрывая ставнями окна и затаскивая внутрь свое барахло. Во всем этом хаосе один бегущий человек становился практически невидимым. В любое другое время Каблука было бы легко заметить, он вызывал бы всеобщее возмущение; сейчас это был лишь еще один барашек в штормовом море.

Раздался треск, и из какого-то фургона на землю покатились бочонки. Тея увидела Каблука: это он открыл задний борт, прикрывая свое бегство. Одна гигантская бочка, хряснувшись оземь, развалилась, извергая наружу свое содержимое – оливковое масло. На мокром булыжнике образовалась огромная скользкая лужа. С полдюжины пробегавших мимо людей повалились друг на друга, образовав кучу-малу. Лошадь, тащившая пустую повозку, шарахнулась в сторону, ее возчик повис на поводьях, пытаясь не наехать на упавших, но не сумел удержать ремни – и чудесным образом это всех спасло: голова лошади освободилась, та поглядела себе под ноги и мелкими шажками переступила через валявшихся на земле людей. Тем не менее для этого ей пришлось свернуть в сторону, и колеса повозки, въехав в масляную лужу, моментально заскользили. По инерции повозка въехала в фургон с бочонками, окончательно заблокировав дорогу.

Тея нырнула в соседний проход между рыночными рядами – и тут же налетела на какую-то молодуху, сшибив ее с ног. Сама она, впрочем, сумела вывернуться, перепрыгнула через поваленную поперек прохода стойку с таубами и ринулась дальше.

Небо осветилось вспышкой, не похожей на молнию, однако, подняв голову, чтобы поискать взглядом люксиновый факел, Тея тут же наткнулась на какого-то здоровяка и была вынуждена вернуться к рынку и своему преследованию.

Она добралась до края рынка как раз вовремя, чтобы увидеть, как Каблук хватает два горящих светильника и швыряет их на землю в переулке позади себя. Один светильник вспыхнул, другой нет – по крайней мере до тех пор, пока Каблук не окатил мостовую струей красного люксина.

Языки пламени с ревом взметнулись вверх, перегораживая проход. Какое-то мгновение Тея собиралась прыгнуть сквозь пламя, прежде чем в ней пробудился здравый смысл. Она едва успела вовремя затормозить. Люксиновый огонь недолговечен, спустя какую-то минуту он угаснет сам. Однако не было времени ждать.

Тея не настолько хорошо знала эту часть города, чтобы пробовать другой путь: при удачном стечении обстоятельств избранный переулок мог вывести ее наперерез беглецу – но с тем же успехом мог и не вывести. Она принялась искать другой способ. Пробраться мимо пламени сбоку? Может быть, через какое-нибудь окно на втором этаже?

Внезапно бушующее пламя утихло, словно затоптанное гигантской ступней. Во все стороны полетели брызги оранжевого люксина.

Сбоку мелькнула чья-то фигура... Кип!

Он извлекал прямо на бегу. Помимо оранжевого, чтобы загасить пламя, он швырял себе под ноги зеленые планки – и мчался по ним через то место, где только что плясали огненные языки.

Не сбавляя скорости, он промчался мимо Теи, стоявшей неподвижно. На ходу он стащил с себя цветные очки, сунул их в чехол у себя на поясе и вытащил оттуда другую пару, после чего выбросил руку вверх и выстрелил в небо струю желтого люксина. Желтая дуга взмыла вверх, тут же превратившись в свет – указание для Перекреста с Винсеном относительно того, куда направлялся Каблук.

А вот и они! Тея увидела, как они бегут по крыше, каждый с луком в руках, приближаясь к переулку, слишком широкому, чтобы перепрыгнуть. Перекрест разбежался и все же прыгнул – удачно. Винсен последовал его примеру, но в момент прыжка отвел руки назад и выбросил из них поток несфокусированного люксина, чтобы придать себе дополнительное ускорение, как они делали на тренировках. Все было бы хорошо, если бы он не держал в одной руке свой длинный лук. Это нарушило баланс, и Винсен ушел вбок с намеченной траектории. К счастью, Кип как раз пробегал под этим местом. Он выбросил вверх огромную ладонь из зеленого люксина, мягко подбросив Винсена обратно в воздух, так что тот, вместо того чтобы врезаться в стену здания, приземлился на самом краю крыши. Правда, потом он прокатился по крыше и ударился головой о купол, но в целом остался невредим.

Они уже почти добрались до большого рыбного рынка, что возле порта, когда молния ударила снова, ослепив Тею, а последовавший раскат грома буквально сбил ее с ног. Она перекатилась, как ее учили, сильно хлопнув ладонью по земле, чтобы не удариться головой. Вновь придя в чувство, она обнаружила, что молния попала в одну из башен «тысячи звезд». По идее, башни должны были быть оборудованы медными молниеуловителями, но на этот раз что-то не сработало. Длинная и тонкая конструкция кренилась, разваливаясь в воздухе, с нее градом сыпались камни, и наконец изогнувшаяся дугой башня рухнула в грохоте камней, облаках пыли и потоках дождя.

И рухнула она в самом неудачном месте – как раз перед их группой, отрезав их от Каблука. Как будто сами боги вмешались, вознамерившись его спасти. При этом башня зацепила край здания, где были Перекрест с Винсеном, так что, если бы Перекрест не остановился помочь Винсену, его бы раздавило падающими камнями.

Тея остановилась перед грудой щебня. Можно было попробовать перебраться сверху, однако камни лежали очень неустойчиво. Слишком большая задержка.

«О черт! Кип!» Кип ведь бежал впереди всех... Тея поискала его взглядом. На пространстве рынка позади груды щебня его не было видно.

«Нет, нет! Только не это!»

Ее сердце застыло. Над перекрестком все еще висело облако пыли, которую понемногу прибивало дождем. Вопили люди, ржали объятые ужасом лошади, но Тея не обращала внимания ни на что. Она сделала себе парилловый факел, лучи которого тут же прорезали пыльное облако, и ринулась вперед, лишь на мгновение задержавшись, чтобы прикрыть лицо куском ткани, сквозь который можно было дышать. Земля была усыпана обломками камня, осколками зеркального стекла, и среди них...

«Дражайший Орхолам! Чье-то тело! Неужели...»

Тея увидела торчащую из завала руку, схватилась за нее, потянула... Рука легко вышла из каменного крошева – кисть и рука до локтя. Тея прижала ее к себе, объятая невыразимым ужасом, но одновременно сохраняя холодную рассудительность. «Эта рука более худая, чем у Кипа. И кожа...» Кожа была покрыта въевшейся грязью, бесцветной для ее париллового зрения. Тея вернулась к видимому спектру, но в нем было все еще слишком пыльно, и она не смогла различить ничего. Снова перейдя к париллу, Тея перевернула руку другой стороной...

Ни на ладони, ни на запястье не было шрамов, характерных для извлекателей. «Это не Кип! Должно быть, один из башенных рабов. Что он вообще делал там, наверху, в такую грозу?» Тея отшвырнула руку в сторону. Ей не было дела до какого-то раба.

Где-то в глубине ее души эта мысль осталась, словно высеченная в камне. Она будет еще долго преследовать Тею – но сейчас ей было наплевать.

«Кип... Дражайший Орхолам, где же Кип?»

Она пробиралась через завалы, пронизывая пыль парилловым зрением. Вдруг куча щебня впереди зашевелилась и просела, и Тея услышала кашель. Стремительными прыжками она подбежала к этому месту... Да, это был Кип, лежавший вниз головой на груде обломков. Когда на него обрушилась башня, он создал вокруг себя люксиновое яйцо, но у него быстро закончился воздух, и ему пришлось позволить яйцу разрушиться.

Схватив его за руку, Тея вытащила его из его тесного убежища. Он весь перепачкался; проливной дождь мгновенно превратил в грязь слой пыли, осевший на его лицо.

Несколько секунд Кип ошарашенно глядел на нее, со вздымающейся грудью, все еще продолжая кашлять. Он казался перепуганным, словно маленький ребенок. Этот страх никак не сочетался с магией такого уровня, какой он только что показал. Тея протянула ему тряпку, чтобы он замотал лицо от пыли, но Кип внезапно сгреб ее в медвежьи объятия.

На какой-то момент она совершенно остолбенела, но уже в следующий вдруг растаяла. К ней так давно никто по-настоящему не прикасался! Она даже не помнила, когда это было в последний раз. А тут Кип, со своим невинным объятием, как бы говорящим «я ужасно рад тебя видеть», «ты очень для меня важна»... О боги! В самом этом физическом ощущении было что-то особенное: принятие за пределами слов, радость, которая не могла не быть истинной. Однако Тея продолжала стоять, застыв на месте, – внезапное возвращение Кипа из царства мертвых застигло ее врасплох, равно как и наплыв собственных чувств. Она не ответила на его объятие, даже несмотря на растущую внутри абсолютную, всеобъемлющую, крайнюю потребность обнять его. Ей так хотелось ухватиться за кого-нибудь – нет, не просто за кого-нибудь... это была не просто потребность в контакте... то есть и это тоже, конечно... Но ей нужен был контакт именно с Кипом. Ее другом.

Ее лучшим другом – тем, который видел ее такой, как она есть.

Вздымавшийся в ее груди прилив уничтожал, вымывал из нее все наносное – все предубеждения и предрассудки... Однако как раз в этот момент Кип разомкнул объятия, вдруг почувствовав себя неловко из-за ее пассивности. «Нет!» – кричал ее ум, но руки – руки-предатели – так и не поднялись к нему.

– Прости. Спасибо тебе, – быстро проговорил Кип, словно стараясь прикрыть свои действия, отменить случившееся, не чувствовать себя отвергнутым.

«Нет! Орхолам, нет! Я вовсе не этого хотела!»

Однако Тея так ничего и не сказала, так и не шевельнулась.

Кип повернулся. Они стояли на самом краю груды обломков – вместе они прошли завал насквозь. Тем не менее они пришли слишком поздно. Кип снова надел свои синие очки, чудесным образом оставшиеся целыми, и принялся извлекать – так же легко, быстро, словно это было проще простого. Через несколько мгновений они увидели лестницу, ведущую к краю того здания, где по-прежнему находились Перекрест и Винсен.

Кип с Теей поднялись к ним. Охота еще не была закончена: молодые гвардейцы стояли в напряженных позах, словно собаки, рвущиеся с поводка.

– Вон он! – показал Перекрест.

Каблук уже почти выбрался с еще людного, но быстро пустеющего рыбного рынка. Торговцы бегали взад и вперед, заканчивая упаковывать свое добро, чтобы не потерять весь свой улов и дневной заработок. Винсен наложил стрелу на тетиву, но его лук был распрямлен – пока что стрелять было некуда, а долго стоять, натянув тетиву длинного лука, попросту невозможно.

Каблук появился на дальнем краю рынка. Он обернулся лицом к ним и хищно улыбнулся, поднес кончики пальцев к подбородку и выбросил вперед в издевательском салюте, потом повернулся и не спеша пошел прочь. Напрягая мощные мышцы спины, Винсен натянул тетиву тугого лука и прицелился, не обращая внимания на то, что перед Каблуком то и дело мелькали люди, заслоняя его.

Расстояние было не меньше двухсот шагов. Молодая мать пыталась утащить с улицы троих детей, но у нее не хватало рук – в одной она держала сразу несколько предметов, в другой негодующего младенца. По меньшей мере один из детей ревел в голос.

– Винсен, – с сожалением проговорил Перекрест, – он слишком далеко. На таком...

Винсен выпустил стрелу.

Тея зажала рукой рот, уверенная, что сейчас увидит пронзенного малыша. Стрела летела слишком стремительно, чтобы за ней уследить. Взгляды всех четверых – ее, Кипа, Перекреста и самого Винсена – не отрывались от Каблука. Вот он дошел до угла, обернулся... и вдруг покачнулся и рухнул вбок. Если даже на нем и была кольчуга, стрела пробила защиту и вонзилась ему в грудь.

У них ушло несколько минут на то, чтобы пересечь пустой рынок и добраться до тела. Каблук был мертв. Ни на рынке, ни на улицах уже никого не было. Никто не собирался вмешиваться в их разборки между собой – по крайней мере не сегодня, когда гроза, дождь и молнии не различали добрых людей от злых.

Лишь удостоверившись, что Каблук мертв, Винсен наконец снял тетиву со своего здоровенного тисового лука. Смерть гвардейца, казалось, не вызвала в нем никаких чувств, кроме удовлетворения. Перекрест окинул его недоверчивым взглядом, явно пораженный не только меткостью выстрела.

– Какого черта, Винсен? – спросил Кип. – Его же окружало, наверное, с полсотни людей! Как ты вообще мог стрелять, когда на линии выстрела было столько гражданских?

Тот поглядел сперва на Перекреста, потом на Тею и, наконец, на Кипа. Тее недавно случилось убить человека, и это вызвало у нее потрясение и слезы. Сперва она тоже была в остолбенении, не зная, как понять, как правильно интерпретировать произошедшее, хотя окончательность содеянного дошла до нее сразу. Так что теперь она не торопилась судить того, кто казался невозмутимым после совершенного им убийства. У каждого это бывает по-своему.

Однако в глазах Винсена не было того остолбенелого выражения, которое бы говорило, что он еще не осознал содеянного и просто ошеломлен. Его взгляд был ясным. Каблук оказался плохим человеком, и его надо было убить; Винсен его убил. Что еще тут говорить, о чем размышлять?

Озадаченный, Винсен пожал плечами:

– Я не боялся промахнуться.

Глава 66

– Почему я отчитываюсь перед вами, а не перед командующим Железным Кулаком? – спросил Кип у Каррис.

Они были в покоях Призмы. Кип стоял перед ней по стойке вольно: выпрямившись, ноги на ширине плеч, руки заложены за спину. Даже в серой курсантской форме, мешковатой и бесформенной, скроенной по стандарту, в отличие от подогнанной по фигуре и пропитанной люксином одежды, которую выдавали действительным Черным гвардейцам после принесения присяги, вид у него был вполне боевой. Каррис заметила произошедшую в нем перемену.

Глаза Кипа больше не были просто ярко-голубыми, какие были даны ему от рождения. Каждый зрачок окружало зеленое кольцо, множество крошечных синих искорок незаметно делало его радужку еще более яркой, красные точки расцветали звездами или язычками пламени, а более внимательное исследование открывало также следы всех остальных цветов. Она бы пожурила его за то, что он с такой быстротой прожигает свою жизнь, если бы это не звучало столь лицемерно. Его телосложение по-прежнему оставалось плотным – может быть, оно будет таким всегда, – но детская пухлость почти полностью сошла с его лица. Сейчас, когда он стоял перед ней с решительным видом, несколько недовольный, что ему приходится делать то, что не имеет для него смысла, Кип невероятно напоминал ей молодого Гэвина Гайла.

Более того, заданный им вопрос был уместен и заслуживал лучшего ответа, чем заготовленная ею ложь.

– Командующий в последнее время немного занят. Я выслушаю твой доклад и передам все необходимое командующему и Белой. Хотя я больше не нахожусь на официальной службе, идет война, и мы все должны служить там, где в нас возникает необходимость.

Кип выглядел оскорбленным:

– Даже это считается недостаточно важным для прямого доклада? То, что двое Черных гвардейцев оказались предателями и мы были вынуждены их убить?

– В нашей стране гражданская война. Предательство становится общим местом. Ты знаешь, сколько гвардейцев мы потеряли во время рейдов за последний месяц?

– Шестерых, – ответил Кип.

Она помедлила.

– Верно.

Временами Кип казался ей парящим в облаках, словно жил в каком-то собственном мире, как бывает с шестнадцатилетними. Но, может быть, он действительно понимал больше, чем ей казалось?

– Расскажи все по порядку, – потребовала Каррис.

Кип рассказал. Его доклад был не настолько четким, какого можно было бы ожидать от полноправного гвардейца, но, учитывая его незнание требований, предъявляемых к подобным докладам, он справился отлично.

– Еще раз, – сказала она.

Кип повторил свой рассказ, на этот раз более отчетливо, с меньшим количеством «ах да, вот еще что...». Впрочем, на середине он остановился и потер лоб.

– Вообще-то я не знаю, стоит ли... Это все равно ничему не поможет, но...

– Я надеюсь, Молот, что твои доклады всегда будут абсолютно полными и искренними.

– Сперва я не понял, что это значит, а потом все завертелось так быстро, что было уже не до того... Но непосредственно перед тем, как в Литоса вонзилась первая стрела, я слышал, как он сказал: «Черт, я не могу этого сделать».

Холод заполз Каррис в самые кости.

– И как ты понял эти слова?

– В тот момент я ничего не понял. Сразу после этого разразился ад, но сейчас, задним числом, я думаю, что под самый конец у него появились сомнения. Мне кажется, он мог вытащить нож, чтобы напасть на Каблука, а не на меня.

«Литос... Помилуй, Орхолам!» Каррис помнила этого долговязого евнуха. Он был записным шутником, заразительно смеялся и вечно разыгрывал с новичками всякие проделки: то складывал им простыни так, что невозможно было вытянуть ноги, то наливал в их исподнее огненной смолы, то подкладывал в ботинки живых скорпионов – которым, впрочем, предварительно запечатывал жала твердым люксином. Хотя его шутки и бывали чувствительными, они никогда не были злобными. То, что Литос мог в последнюю минуту преодолеть себя и поступить так, как велела ему совесть, почему-то разрывало Каррис сердце даже больше, чем абстрактная мысль, что его обманом или угрозами заставили предать гвардию.

«И потом он был убит прежде, чем успел доказать свою верность... Ох, Литос!»

Неудивительно, что Кип не смог рассказать об этом своим друзьям. «Ах да, кстати, один из этих людей, которых вы убили, – на самом деле он был на нашей стороне...»

– Когда он уже лежал на земле, – продолжал Кип, – он сказал еще что-то о каком-то люксиате. Но он говорил бессвязно и умер прежде, чем успел закончить.

Его голос звучал ровно, но что-то в его тоне вдруг напомнило ей, что, хотя этот мальчик и выглядел как солдат, держался как солдат, рапортовал как солдат, вместе с тем он все же был еще мальчиком.

– Кип, мне очень жаль... – начала Каррис.

– Так что же, я прав, что ничего им не сказал? – резко перебил Кип. Сейчас он не нуждался в ее мягкости и понимании. – Командующий говорит, что мы не должны бояться правды. Что именно это отличает гвардейцев от остальных людей. То, что я держу это при себе – идет ли это на пользу моей команде, или я их предаю, не веря, что они смогут с этим справиться?

– Кто выпустил стрелу, убившую Литоса? – спросила Каррис, хотя уже знала об этом из его доклада.

– Винсен, – озадаченно отозвался Кип.

– И что ты думаешь на этот счет?

Он нахмурился:

– Винсен... не такой, как другие. Похоже, его это вообще не задело. В смысле, то, что он их убил.

– Такие люди встречаются, хотя и редко, – сказала Каррис. – Думаю, если бы ты спросил его об этом, он бы ответил, что Литосу вообще не следовало там быть. Что тот сам поставил себя на линию огня, не дав вашей команде другого выбора. И Литос, скорее всего, согласился бы, как ты думаешь?

– Неужели для кого-то это так просто?

– Некоторые люди действительно такие, какими выглядят.

– Этого объяснения недостаточно, – отозвался Кип.

Кажется, он почему-то злился, причем на нее. Просто юношеские эмоции, не находящие другого выхода? Или что-то более конкретное?

– Когда вы поняли, что любите моего отца? – внезапно спросил Кип.

Чувствуя, будто у нее содрали повязку с незажившей раны, Каррис слабо переспросила:

– Что?

Он не стал повторять вопрос.

– Это... очень личный вопрос, – сказала Каррис.

– Не особенно.

Ей хотелось закатить ему пощечину за столь наглое, вызывающее поведение, но уже в следующий момент она поняла, что на самом деле ей хочется дать пощечину Дазену – за то, что окружил себя столькими секретами. Теперь, чтобы сохранить секреты этого, вполне возможно, уже мертвого человека, ей тоже придется лгать.

– Это было на балу... на Балу люкслордов. Я танцевала с ним и с его братом. Мне кажется, тогда я его и полюбила.

– То есть вы всегда любили Гэвина? – удивился Кип.

Каррис едва успела заметить ловушку.

– Так... Этот разговор закончен! – поспешно проговорила она.

– Однако после этого вы пытались сбежать с Дазеном. Зачем вам это понадобилось, если вы с самого начала любили Гэвина? Дазен был младшим братом; выходя за него, вы не получали никаких преимуществ. У вас не было никаких причин сбегать с ним – кроме любви.

– Я была молода!

– Я тоже молод. Но я не разрушаю из-за этого мир.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! – вспыхнула Каррис.

– Потому что каждый раз, когда я спрашиваю, мне отвечают ложью и отговорками!

Это лишило ее паруса ветра, хотя отнюдь не успокоило бушевавшую внутри нее бурю. Кип был прав. Он заслуживал правды – но Каррис не могла рассказать ему правду! Он считал своего дядю своим отцом, а отца дядей, ненавидел одного и любил другого, не зная, кто из них кто.

– Кип, – тихо проговорила Каррис, – сколько раз ты рассказывал друзьям о том, что произошло с тобой во время Руского сражения?

– Н-не знаю...

– Прекрасно знаешь.

Некоторое время он молчал, потом сдался:

– Ну, раз или два... когда мы выпивали с ребятами. Некоторые так... восторженно к этому относятся, даже в нашем отряде. В каком-то смысле это кажется... неприличным.

– Я была там рядом с тобой, Кип, и могу подтвердить, что ты не сделал ничего плохого. Фактически в тот день ты вел себя как герой.

Это слово упало между ними, словно съехавший с плеча плащ. Кип не смог его подобрать.

– Мы все вели себя храбро, Кип. Каждый из нас сделал все, что мог, но именно ты переменил ход событий. И теперь не хочешь об этом вспоминать, потому что тот, кто там не был сам, никогда не сможет понять, какой это был ужас – когда этот остров внезапно ожил и принялся нас пожирать; эти мужчины и женщины, превращенные в великанов... и это чувство, когда мы увидели, что сам Призма беспомощен против них. Наш Призма, который может все, что угодно, для которого любая магия проще чем дыхание, – беспомощен! Ты действовал как герой, тебе сопутствовала удача, и это все, что имело значение. Но ты знаешь – как знают все воины, – что тебе запросто могло и не повезти; знаешь, что были и другие, которые показали себя такими же, а то и бо́льшими храбрецами, сделали больше, совершили великие деяния, но из-за того, что им не повезло или просто никто не видел, как они это делали, о них никто не вспомнит.

Кип сглотнул, помолчал.

– Должно быть, это Байя Ниэль проболтался. Об этом даже сложили песню. Песню! Взяли какую-то старую застольную песню и вставили туда мое имя! Меня чуть не вырвало.

– Это был не Байя Ниэль, – сказала Каррис.

– Что?

– Это была я. Я рассказала о случившемся нескольким из самых популярных менестрелей на Яшмах.

Лицо Кипа скривилось, словно он узнал о ее предательстве.

– Но вы же... вы же понимаете! Как вы могли?

– Потому что это правда, Кип. Это не вся правда, и эта правда может быть неправильно понята, но если что-то можно неправильно понять, это не значит, что это нужно держать в тайне. И кроме того, может наступить день, когда тебе понадобится Имя.

– Мне не нужно другого имени, – буркнул Кип, снова превращаясь в угрюмого подростка. – У меня их и так слишком много.

– Я не имею в виду такое имя, как Кип, – я говорю о таком, как Молот. Таком, о котором поэт сказал: «Стал именем я славным» ^[1].

Если он не читал Гевисона – ему же хуже».

– Такого я тоже не хочу.

– Я не закончила. Даже ты сам с трудом можешь рассказать о битве, в которой все оказались молодцами. Ты не провалил задание. Не выстрелил из мушкета в тот момент, когда твой друг повернулся и попал под выстрел, так что пуля разворотила ему лицо. Не испугался и не побежал. В тот день мы вели битву с силами, неподвластными человеческому пониманию, и если она не закончилась победой для нас, то, по крайней мере, не стала победой для наших врагов.

Губы Каррис внезапно пересохли. Сейчас ей придется сплести для него рассказ из смеси правды и лжи, и он никогда ей этого не простит.

– А нам в войне Ложного Призмы никогда не было так просто. Ни в одном из сражений. Разве ты станешь рассказывать о своих деяниях, если тебе кажется, что ты все сделал неправильно? Если ты повел себя как трус и из-за этого погибли твои друзья? Или, может быть, тебе будет не так мучительно повествовать о том, как ты едва не умер, потому что тебя предали твои же родные, бросившись бежать, когда они с легкостью могли тебя спасти? Человек, сегодня проявляющий себя героем, завтра может обернуться трусом, так что порой даже рассказ о собственном героизме напоминает нам о собственной трусости.

Моим братьям и сестрам по Черной гвардии приходилось драться и убивать своих родственников, с которыми они до этого сто раз встречались. Товарищей по учебе, с которыми они вместе строили каверзы нашим магистрам. Бывших возлюбленных, с которыми они обменялись первым поцелуем. Самита питала безответную любовь к одному необычайно красивому кавалеру. Его семейство оказалось в рядах наших врагов. Самита входила в ударный отряд, который проник в город и обнаружил этого кавалера и его друзей – вместе со своими семьями они прятались в одной из больших городских конюшен. Отряд забаррикадировал двери и поджег строение. Она слышала, как он сгорает там заживо, как молит пощадить – не его, но его родных, которые находились там же вместе с ним. Самита всегда любила лошадей, верховая езда была ее единственным прибежищем от забот. Теперь она садится на лошадь, только если нет другого выхода. Она не чувствует себя достойной после того, как они спалили двести семьдесят этих благородных существ, не говоря уже о людях. Ей тогда было шестнадцать лет.

Кип был потрясен.

– Я не знал, – вымолвил он.

– Потому что это не та история, которую воины любят рассказывать. Даже навеселе.

– И у вас с моим отцом тоже есть такие истории?

Каррис заколебалась. Насколько близко к правде она посмеет подойти? Как долго он будет мириться с ее уклончивыми ответами?

– Что, еще хуже? – спросил Кип.

– Невозможно сравнивать душевные раны, – отозвалась она.

– Есть одна вещь... – заговорил Кип. – Я не могу не спросить. Моя мать оставила мне записку, в которой просила, чтобы я отомстил моему отцу. Она была... – Он замялся, сглотнул, но мужественно продолжил: – Она курила, лгала напропалую и Орхолам знает чем еще занималась... Насколько я понимаю, сперва она была лагерной проституткой, а потом оказалась не у дел... Однако то, что она написала... это были ее последние слова. Она написала, что Гэвин ее изнасиловал. Это же не может быть правдой, да?

«Изнасиловал...» Почему-то перед глазами Каррис не встала та ужасная спальня, где она молча лежала на спине, пьяная и безвольная, жалея, что не может лишиться чувств – или попытаться защититься. Вместо этого она вспомнила, как потом долго добиралась домой, как стыдилась оторванных пуговиц, из-за которых не могла прикрыть наготу, как отводили глаза стражники, мимо которых она шла. Ни один даже не предложил ей куртку! Как можно пожалеть куртку для полуголой и сгорающей со стыда молодой девушки?

– Твой отец, – ровным тоном произнесла Каррис, глядя Кипу прямо в глаза, – никогда не был насильником.

Это была правда: тот человек, которого Кип называл отцом, и тот, кто звал его сыном – Дазен, – этот человек никогда не был насильником.

– Вы уверены? – спросил Кип. – Время было военное...

Она слишком долго колебалась, прежде чем ответить, и теперь ему нужно было больше. Это был не такой вопрос, насчет которого позволительно оставлять какие-либо сомнения.

– Однажды, – сказала Каррис, – когда мы были в постели, он решил, что я кричу от того, что мне больно. Это настолько его расстроило, что он потерял свою твердость. Далеко не характерная реакция для насильника, как ты считаешь?

В первое мгновение Кип не понял. Потом залился яростным румянцем.

– Я... э-э... Кажется, это больше, чем я хотел знать.

Каррис откашлялась. «И больше, чем мне хотелось рассказывать...» Она ощутила, как кровь приливает и к ее щекам тоже. «Однако это было необходимо».

– Теперь ты узнал достаточно?

Кип отвел глаза.

– Об этом? Дражайший Орхолам, конечно! Прошу вас, никогда больше не говорите со мной на эту тему!

Она рассмеялась.

– Ага, теперь я знаю, где твоя слабость!

– Нет, в самом деле! – запротестовал Кип. – Кому захочется слушать о том, как его родители... В смысле, один из родителей... В общем, неважно.

«Родители...» Как если бы они с Дазеном были родителями Кипа. Дазен – под именем Гэвина – усыновил Кипа, а потом женился на ней. Так что теперь это как бы делало Каррис его приемной матерью, верно?

«Родители...» Одна маленькая оговорка – всего лишь множественное число. «Родительница... Мать». Это слово наткнулось в глубине ее души на что-то настолько холодное, застывшее, что само онемело в точке прикосновения. Оно упало и разбилось – как разбились надежды маленькой девочки-принцессы, когда она брела промозглой ночью домой, одна, чувствуя влагу на глазах и между ляжками.

И что могло навести Кипа на такую нелепую мысль? «Ну как же, ты ведь в последние месяцы ежедневно проводила с ним время, тренируя его, давая ему советы, наблюдая за его обучением!» Ее втянули в это, заставили играть роль матери, оказывать заботу, которую можно было принять за любовь.

«Белая, чтоб ее! Она специально это подстроила».

Что ее выдало? Должно быть, шпионы сообщили Белой, что после исчезновения Гэвина Каррис плакала, когда у нее начались месячные. Что она явно надеялась, что после единственной проведенной вместе ночи забеременеет, как в романтической истории.

«Ну а что, в тот раз тебе ведь хватило одной ночи, разве нет? Когда ты была еще девчонкой, вовсе не готовой к материнству...» При одной мысли об этом сердце Каррис окутывали бурлящие черные тучи. «Нет, об этом я сейчас думать не буду».

Конечно же, Белая считала, что она хочет ребенка. Перед Каррис маячил конец ее детородного возраста, вдобавок она потеряла дело, имевшее для нее смысл – службу в Черной гвардии, – и потеряла Гэвина. Понятно, что ей захочется иметь рядом что-то, относящееся к нему, к ним обоим, какой-то знак, что ее жертвы были не напрасны.

Белая пыталась сделать из Кипа сына для Каррис, полагая, что у той никогда не было своего ребенка. Она не знала. Тайна Каррис была в безопасности.

И как она могла винить Белую за попытки управлять ее эмоциями? Разве не то же самое сама Каррис проделывала сейчас с Кипом – лгала ему, чтобы он не учинил какую-нибудь катастрофу? Потому что если он будет знать слишком много, то примется действовать, считая, что ему известно больше, чем на самом деле.

Она облизнула пересохшие губы. Кип уже смотрел на нее изучающим взглядом, как смотрят на большую собаку, определяя, собирается ли она вцепиться тебе в глотку или просто хочет, чтобы ее погладили.

Но потом старый, затаившийся страх высунул голову из темной кладовки, в которой она его держала. «Неужели Белая, столь осторожная во всем, не изучила меня вдоль и поперек прежде, чем доверить мне своих шпионов? И вправду ли мне тогда удалось так уж хорошо замести все следы? Мне ведь тогда было всего шестнадцать лет, а потом семнадцать...»

То холодное место вдруг стало горячим. Весь позор, который она тогда скрыла, вспыхнул заново.

«Кем нужно быть, чтобы бросить собственного ребенка? Оставить беззащитное дитя в далекой стране, у людей, которых ты даже не знаешь?»

Как с ним там обращаются? Здоров ли он?

А она-то тогда, лежа в обнимку с Дазеном после их женитьбы, еще наставляла его, чтобы он был хорошим отцом! Такая уверенная, такая здравомыслящая! И все это время скрывала за пазухой собственный позорный секрет, словно он не жег ее, словно уголь. Лицемерка!

«И Белая знает о моем позоре. Держит это знание при себе, пусть даже для того, чтобы использовать лишь при самой крайней необходимости... Я никогда не буду свободна».

Ей было жарко и холодно одновременно, и к тому же еще и тошнило.

– Простите, мама, – сказал Кип, пытаясь пошутить.

Однако для Каррис это слово несло в себе столько боли, что она не уловила юмора. Никакие нюансы Киповой интонации не могли пробиться сквозь рев крови в ее ушах – лишь одно это слово, заточенное, словно вскрывающий нарыв ланцет.

– Ты мне не сын! – отрезала Каррис.

Ее сердце переполняла желчь, и она выплеснула эту желчь на него – вонючую и едкую, жегшую ее горло, как кислота, разъедающую все, чего бы она ни коснулась.

Лицо Кипа побледнело. Такое же выражение ей доводилось видеть на лицах смертельно раненных, когда они смотрели на собственные кишки, выскальзывающие у них из рук, – потрясенные тем, что еще живы, но уже наполовину мертвые.

Кип неловко повернулся и вышел из комнаты, тихо притворив за собою дверь.

Глава 67

– Это будет наша последняя встреча, – сказала Марыся.

Они сидели рядышком на одной из скамей, кольцом окружавших Большой фонтан Каррис Слепящей Тени. Марыся была одета в скромную серую одежду рабыни и ела принесенный с собой полдник. Тея, в своей серой курсантской форме, делала вид, будто прервала гимнастические занятия, чтобы размять одеревеневшую икру.

– Я слышала, твоему новому координатору с тобой непросто, – продолжала рабыня.

Шпионская дисциплина требовала, чтобы Тея не глядела на собеседницу, но было трудно удержаться и не проверить, нет ли на ее лице ехидной усмешки. Кажется, в ее голосе прозвучала нотка удовольствия?

– Можно сказать и так, – отозвалась Тея, наклоняясь вперед и массируя ногу, чтобы скрыть движения губ. Идея таких публичных встреч не в том, чтобы вообще не показывать, что ты разговариваешь со своим контактом; главное, чтобы вас не подслушали и не прочли разговор по губам. В конце концов, незнакомые люди тоже могут порой перекинуться парой слов. – Я хочу рассказать все Кипу. У меня никого нет. Это слишком тяжело.

Долгая пауза, на протяжении которой Марыся сделала глоток из кожаной фляги с вином.

– У Кипа язык без костей, ты ведь знаешь это?

Она помедлила, потом аккуратно откусила от маленького пирожка с мясом.

Тея нахмурилась. «Это несправедливо! Кип, конечно, может выпалить что-нибудь неподобающее, когда он рассержен, но он никогда не выбалтывал чужих секретов! Он хороший человек!» Вдруг она поняла, что думает о Кипе как о взрослом. С каких это пор, интересно?

Порой, когда она смотрела на него, ей представлялось, что от него отслаиваются образы, словно при расщеплении света: разные грани одного человека, разные лица. Может быть, это побочный эффект расщепления света или извлечения парилла в больших количествах? Если, извлекая красный, ты мало-помалу становишься все более подвержен страстям, а зеленый делает тебя буйным, то каков эффект взаимодействия с париллом?

Перед ней, словно выстроившись в шеренгу, застыла вереница Кипов:

Толстый Кип – тот, каким он впервые появился в Хромерии. Погруженный в себя, защищенный своей жировой прослойкой от страха и одиночества, понурый, стеснительный, преисполненный неловкости и жалости к себе из-за войны. Однако думающий.

Кип Сломленный – мысленно то и дело возвращающийся в Гарристон, к тому, что с ним там произошло. Говорили, что он убил короля Гарадула. Кое-кто поговаривал также, что он сделал это, нарушив прямой приказ, и что именно из-за него Цветной Владыка пришел к власти. Если верить слухам, он к тому же перебил там кучу людей. Но в это никто из курсантов особо не верил – в конце концов, сами они при этом не были, а Черные гвардейцы не распространялись о подобных вещах. «Он Гайл» – вот самое большее, что они могли сказать, как если бы это все объясняло. Как если бы это объясняло хоть что-то! Сломленный Кип мог, измолотив какого-нибудь задаваку, прийти на тренировку с таким видом, будто это его самого побили. Как если бы не мог поверить в то, на что он способен.

Плачущий воин – таким Тея видела его лишь пару раз мельком, а больше слышала об этом. Ей доводилось слышать, как Кип уничижительно называет себя черепахой-медведем. Другие называли его берсерком. Например, в тот раз, когда Кип дрался с Арамом на поединке, дававшем ему последнюю возможность стать Черным гвардейцем. Арам тогда прижал его к полу и разбил ему все лицо, но время от времени позволял ему выскользнуть, чтобы судьи не прервали бой. Кип просто обезумел! Большинство молодых парней дуреют, когда их охватывает боевое безумие, Кипу же хватило самообладания выстрелить по светильникам. Этого могло быть вполне достаточно, и он бы смог победить Арама, если бы светильники не были практически сразу же восстановлены. И ведь это не запрещалось правилами! После этого Арам буквально оторвал Кипа от земли и был готов сломать ему шею. Он был в ужасе, ощутив то, что копилось в его противнике.

Тея слышала разговор двух гвардейцев, стоявших неподалеку. «Хорошо, что их удалось остановить, – сказал Хезик. – Этот парень, Кип, мог погибнуть».

«Или наоборот, могло погибнуть немало народу вокруг», – отозвался его собеседник, париец по имени Пень.

«Чего-чего?»

Пень со значением поглядел на Хезика.

«Я видел этого парнишку в Гарристоне, когда он превратился в зеленого голема. Помнишь, раньше, у Расколотой Скалы, на южном фланге – когда мы уже решили, что вот-вот прорвем их линию обороны, а потом внезапно увидели самого Дазена Гайла? Он был один-одинешенек, и капитан решил, что мы сможем его захватить...»

«Ты же знаешь, у меня от того сражения ни хрена не осталось в памяти. Я очнулся и потом еще неделю не мог ничего ни видеть, ни слышать».

«Но считать-то ты не разучился, черт подери? Вспомни, сколько людей у нас было до того, а сколько осталось после. Тут даже счетная доска не нужна! И вообще, с чего ты взялся мне возражать? Ты ведь прекрасно знаешь, что там произошло, даже если сам ничего не помнишь... Короче, под Гарристоном было то же самое. Я тебе говорю – в точности то же! А парню, между прочим, было пятнадцать!»

Тут они заметили Тею и наградили ее такими взглядами, от которых могли бы пожухнуть цветы.

...А потом, сразу же за Плачущим воином, она увидела следующего Кипа – когда он занял место в строю после того, как Перекрест явился, словно разгневанный, карающий бог, и сделал Арама калекой. Кип, внезапно принятый как равный – избитый, покрытый ссадинами и синяками, шатающийся, сияющий, плачущий. Целый. Кип Не-одинокий: вместе с другими новичками, вместе со своей командой. На одно застывшее мгновение – смеющийся, свой. Впрочем, даже когда он смеялся, в его лице сохранялось что-то трагическое, словно он знал, что это мгновение мимолетно.

И затем – Кип Уверенный. Таким она его увидела лишь на секунду и только один раз, но в глубине души не сомневалась, что именно это – настоящий Кип. Утверждающий, что хотя эта война не лучшее, что может быть, но на настоящий момент это лучший из возможных вариантов. Отбросивший стеснительность, знающий, о чем он говорит, и уверенный в своем знании. Постоянно недосыпающий. Уже приблизительно понимающий, чего стоят его слова. В этот момент Кип не пытался ни на кого произвести впечатление – и это производило впечатление само по себе. Внезапно он показался ей солидным. Взрослым.

Привлекательным...

Тея снова вспомнила, как не решилась его обнять. «Почему я его не обняла? Надо было обнять. Орхолам, надо было его обнять!»

– Полагаю, если я скажу тебе то, что ты и так знаешь, ты не станешь меня слушать? – спросила Марыся.

Тея моргнула.

– Например, если я укажу тебе на то, что глупо связывать свое сердце с Гайлом?

– Эта опасность мне не грозит, – поспешно отозвалась Тея.

«Марыся была комнатной рабыней, у нее не было права голоса, когда Гэвин приходил к ней в постель. То, что она предпочла облегчить себе работу, ублажая его вместо того, чтобы все усложнять, давая ему отпор, говорит лишь о ее уме. Она делала то, что было необходимо, чтобы выжить».

Марыся между тем продолжала:

– Если человек не советует тебе чего-либо делать, в то же время делая это сам, его можно счесть лицемером. Или экспертом. Можешь считать меня тем или другим, но то, что именно я даю тебе этот совет, – вовсе не причина его отвергать. Фактически как раз наоборот.

– Я вовсе не собиралась называть вас... – Тея смущенно замолкла.

«Что она хочет сказать?»

– Ты это подумала. Тебе шестнадцать лет. Я в молодости тоже строго судила тех, кто старше меня.

«Так, значит, Марыся любит Гэвина!» Что за ирония: Тея, сама бывшая рабыня, почему-то предполагала, что Марыся, будучи рабыней, из-за этого не может любить Гэвина! «Но это же не... что? Не нормальная любовь? Потому что Гэвин – Призма, а Марыся – рабыня?»

Могла ли Тея сказать Марысе, что ее чувство – не любовь? Что Марыся обманывает себя, что на самом деле она лишь делает свое ужасное положение терпимым? Если разница в положении делает любовь невозможной, кто тогда сможет полюбить Призму? Или рабыню, если на то пошло?

«Ладно, допустим, это действительно была любовь. Но в такой любви нет ничего хорошего! По крайней мере, она не справедлива. И не легка».

Но ведь именно об этом Марыся и говорила! Про́пасть между недавно освобожденной рабыней и сыном Призмы, конечно, меньше, чем между рабыней и самим Призмой, – но не намного.

Марыся продолжала есть и пить – без спешки, ничем не показывая, что Тея ее интересует. Время от времени она окидывала взглядом толпу, но тоже без особого интереса, как может смотреть усталый человек, закусывая после работы.

– Ты знаешь, – вдруг проговорила она, – я ведь стала рабыней примерно в твоем возрасте.

Тея поднялась с места, повернулась, поставила ногу на скамейку и принялась массировать икру стоя – так она могла бросать взгляды на лицо собеседницы.

– Внезапно от меня начали требовать вещи, которые я находила невероятно трудными. Много ночей я засыпала в слезах. Даже сейчас я иногда ощущаю себя той беззащитной маленькой девочкой... Я примерно представляю, какие испытания готовит тебе грядущий год. И хочу, чтобы ты знала: я тобой горжусь. Орден будет проверять тебя снова и снова, требовать от тебя исполнения чудовищных заданий. И ты все их исполнишь. Это приказ. В свете Орхолама – пусть все зло, которое ты причинишь, падет на мою голову и на голову Белой! Мы ведем игру против самого2 Пустынного Старца, ты понимаешь это?

– Нет, – тихо произнесла Тея. – Нет...

– Ничего, еще поймешь, – сказала Марыся. Она подняла взгляд на изваяние Каррис Слепящей Тени, тезкой которой была учительница Теи. – И перестань морочить ей голову!

Она вытерла платком рот, встала и пошла прочь.

Тее едва хватило самообладания, чтобы продолжить свою разминку. У них с Марысей не было времени на завязывание тесных взаимоотношений, но эта женщина была единственной, кому Тея могла рассказать всю правду без утайки. Внезапная пустота, образовавшаяся у нее в груди, была подобна смерти.

Смерть... В этой войне теней она уже убила одного человека. Может быть, Кип прав, и это действительно оправданно... Но ведь ей придется убивать снова – для другой стороны. В этом она не сомневалась. Как Орден сможет по-настоящему доверять ей, пока она не пойдет ради него на убийство?

Вопрос был не в том, отдадут ли ей такой приказ – вопрос был лишь, когда его отдадут. А прямо сейчас ее ждала встреча с Мертвым Шарпом.

Глава 68

Аливиана Данавис вошла вслед за Фиросом в трущобный кабак. Еще год назад подобное место ее бы испугало, и не без причины, но за последние месяцы она нашла в себе новые силы – или по меньшей мере новое бесстрашие.

Впрочем, даже обладая им, она никогда бы не отважилась заявиться сюда в своих платьях и мурексовом пурпуре. Ее волосы были заплетены в простую косу, на ней были треуголка и лосины из оленьей кожи, на которых еще виднелись темные пятна – возможно, кровь. Прежде чем погибнуть, ее синий и зеленый цветомаги сделали для ее пистолетов держатели, как у Гэвина Гайла, чтобы она могла вешать все четыре на пояс и не бояться их потерять. Кроме них, при ней была короткая сабля, которой она до сих пор не умела толком владеть, несмотря на все усилия Фироса, обучавшего ее. Длинная облегающая белая блуза навыпуск, в тирейском стиле, и зеленая куртка, навощенная для защиты от дождя, завершали ее гардероб.

И все равно здесь, в Вивурге, она выделялась из общей толпы. Этот город, расположенный в самом устье Врат Вечной ночи, напротив острова Илита, от которого его отделял Коралловый пролив, был населен в основном тирейцами, илитийцами и парийцами. Окруженная темными лицами, Лив чувствовала, как узел в глубине ее души начинает развязываться. Едва ли существовало место, более удаленное от Яшм. Здесь она чувствовала себя прекрасной. Ее появление встречало одобрительный свист, а не хладнокровные плотоядные взгляды, как на северном и западном побережьях. Здесь мужчина показывал тебе свой интерес, однако понимал намеки и оставлял тебя в покое, если ты игнорировала его или отвечала лишь взглядом. Лив понадобилось какое-то время, чтобы снова привыкнуть к этому. Она ненавидела перемены, произошедшие в ней за то время, что она была в Хромерии.

Надо сказать, присутствие рядом полуголого варвара Фироса в качестве телохранителя тоже несколько расхолаживало любителей поглазеть.

Однако в матросском кабаке была совсем другая атмосфера. Здесь тоже встречались женщины, но они были еще суровее мужчин. Все моряки и пираты, разумеется, ходили по прибрежным трущобам в сопровождении друзей – опасность быть пристукнутым в каком-нибудь переулке и очнуться от прикосновения острого железа к твоему уху была реальной для любого. А участь женщин, как всегда, была еще хуже. Как говорит пословица: «Мужчина, попав в рабство, обслуживает одно весло, а женщина – все весла на палубе».

Пригнувшись, Аливиана переступила порог таверны, обвела низкое помещение надменным, незаинтересованным взглядом... и ахнула во весь голос, увидев человека, который сидел в углу и смотрел прямо на нее.

Ее отец!

Корван Данавис медленно поднимался на ноги, по-видимому, так же потрясенный при виде ее, как она при виде его.

«Отец? Здесь? Это невозможно!»

Он был не один. За его столом сидел добрый десяток извлекателей в чем-то наподобие военной формы – небесно-голубые мундиры с вышитым изображением золотого глаза на груди. Ее отец был одет в такой же мундир, только более богатый, из парчовой ткани, а на его бедре висел меч. Он был их предводителем!

Эмоции накатили на Лив, как морская волна на зазевавшегося пловца. За удивлением последовал краткий момент девчачьего восторга; однако сразу же за ним, словно вторая волна, под которой ты захлебываешься как раз тогда, когда решаешь, что худшее уже позади, пришел горячий гнев, ничуть не поблекший за прошедшие месяцы.

Отец махнул ей рукой, приглашая подойти, и Лив шагнула к нему. Однако, уже начав двигаться, она ощутила, как картинка в ее голове смещается. Неожиданно этот эпизод показался ей в чем-то символическим. Отец подозвал ее к себе. Он не подошел сам. Он остался там, где сидел, желая, чтобы она оставила своих друзей и присоединилась к нему, заняв то место, которое он для нее предназначил.

«Что он здесь делает? Он что, следил за мной? Да нет, невозможно! Однако... здесь? Из сотен других таверн – именно в этой, на другом краю света?» Нет, совпадение было слишком невероятным, чтобы быть просто совпадением.

«Не будь дурой, Лив! Он твой отец!»

Ее отец быстро преодолел остававшиеся между ними несколько шагов, словно не мог больше сдерживаться. Его лицо выражало искреннюю радость. Они обнялись – и на протяжении десятка ударов сердца все в мире было в полном порядке.

Наконец они отпустили друг друга. «Сейчас начнется...» Она выпрямилась, подавляя желание потуже зашнуровать открытый ворот своей блузы.

– Аливиана, – проговорил ее отец, – ты выглядишь такой сильной!

Чего угодно она могла ожидать от легендарного генерала Корвана Данависа, но не этих слов. Они тотчас скользнули под ее броню.

– Ты тоже, папа.

Он рассмеялся, и она не смогла сдержать улыбки.

– Сядешь со мной? – спросил Корван. – Я заказал для нас стол.

«Заказал? То есть он ожидал моего появления? Откуда он мог знать, что я здесь?»

– Конечно, – отозвалась Лив.

– Я отпущу своих людей, если ты отпустишь своих, – предложил он, поблескивая глазами.

Лив даже не заметила, что Фирос подошел и встал за ее спиной. Однако ответила она не сразу. Ей не хотелось позволять отцу диктовать ей решения.

– Не сочтите за неуважение, – добавил Корван, обращаясь к Фиросу. – Я наслышан о героических деяниях, которые вы добавили к своему списку, защищая мою дочь, лорд Фирос Моревой. Я в неоплатном долгу перед вами!

Фирос угрюмо хмыкнул, и Лив только тут поняла, что никогда не слышала его родового имени и даже не знала, что он благородных кровей. Ее уязвила мысль, что он скрывал это от нее, и еще больше – то, что ее отцу это оказалось известно.

– Он может сесть вместе с вашими людьми. – Народу в таверне было битком, так что, сидя за одним столом, было невозможно услышать то, что говорилось за соседним.

Лив уселась. К ним подошел одноглазый раб, и Данавис сказал ему:

– Напитки для этих трех столов за мой счет. У вас есть медовая брага? Несите всем, кто сколько пожелает.

Раб удалился.

– Тебе доводилось пить медовуху? – спросил ее отец. – В Вивурге прежде жило много ангарцев, память о которых еще жива в здешней кухне и напитках. Правда, их самих тут практически не осталось.

– Тут жили ангарцы? – недоверчиво переспросила Лив, до сих пор не видевшая здесь ни одной светловолосой головы.

– После того как Врата Вечной ночи были закрыты, их изолировали от остальных. А потом пришла чума, и оказалось, что ангарцы умирают значительно реже, чем местные парийцы. Ну, и парийцы обвинили их в том, что они наслали чуму, и истребили всех без остатка. Даже полукровок, даже тех, кто был хотя бы на четверть ангарцем. Еще много поколений дети, рожденные с немного более светлой кожей, встречали настолько враждебное отношение, что либо переезжали жить в другие сатрапии, либо просто умирали, так и не заведя семьи. В конце концов здешние ангарцы полностью исчезли.

Вот такие вот мелочи всегда изумляли Аливиану в ее отце. Казалось, он знал что-нибудь интересное практически обо всем на свете.

– А дело было в сверхфиолете, – заметила она.

– Что?

– Ангарские жрецы были сверхфиолетовыми цветомагами.

– Правда? Да, кажется, я где-то слышал об этом... – отозвался отец, уставясь в потолок в попытке вспомнить. – Однако...

Лив ощутила крошечный укол удовольствия.

– Жрецы Феррилюкса благословляли пищу и воду своих прихожан. Живя в нищете на протяжении многих поколений, ангарцы не могли не заметить, что это имеет определенный эффект. Так что, если причиной эпидемии было тухлое мясо или плохая вода, у них имелось преимущество.

– То есть их религия спасла им жизнь?

– Как мы видим, ненадолго. Только до тех пор, пока из-за этой же религии их всех не перебили.

– И все же я не понимаю. Ты хочешь сказать, что их бог как-то воздействовал на то, что они ели?

– Тут все дело в сверхфиолетовом люксине. Любая зараза любит темноту. Мы пропитываем наши перевязочные средства сверхфиолетом, и у людей затягиваются раны, в которых иначе завелась бы гниль и омертвение. Если верить хирургеонам, количество наших выздоравливающих раненых даже в случаях поверхностных ранений в пять или десять раз выше, чем у тех, кто не получил такого лечения.

– Аливиана, это очень здорово, – сказал Корван.

– Это было не мое открытие, – отозвалась она. – Но я слышала, что теперь несколько хирургеонов используют его даже в Хромерии. Они не понимают, почему это действует, но не могут отрицать очевидного.

– Я имел в виду не открытие, хотя и это тоже, конечно... Я говорю о тебе, как ты сумела применить эти знания задним числом, совместить исторические сведения с тем, что ты знаешь из жизни. Орхоламова борода! Если вдуматься, это же трагично: идиоты парийцы... – Он окинул взглядом окружавшую его таверну, полную парийцев. – В смысле, древние парийцы перебили тех самых людей, которые могли бы их спасти! Не говоря уже о бесчисленных жизнях, которые можно было бы спасти в последующие столетия.

– А также избавить бесчисленное количество сверхфиолетовых цветомагов от нудного писания секретных посланий, поскольку это единственное применение, которое они могут для себя найти.

– Воистину. У вас-то там небось целый отряд сверхфиолетовых целителей... – Корван принялся бездумно чертить пальцем в мокром кольце, оставшемся от его кружки с медовухой.

Забывшись, Аливиана едва не начала отвечать, но вовремя сдержалась. Она не собиралась сообщать ему подробности структуры войск Цветного Владыки!

– Прошу прощения, – поспешно сказал Корван. – Я просто думал вслух. Это же блестящий прорыв! И разумеется, ты уже нашла для него наилучшее применение. Еще раз приношу извинения, у меня и в мыслях не было, что мой исторический анекдот подведет нас к нашим нынешним... затруднениям. Итак, как же ты жила все это время? Дошло ли до тебя мое письмо... а впрочем, неважно. Это не имеет значения.

Раб наконец-то принес им кружки с брагой. Первыми он обслужил Фироса и людей Корвана за соседним столом. «Что это, глупость или намеренное пренебрежение?» Сладкий пряный напиток дал ей несколько минут, чтобы собраться с мыслями. «Ничего страшного, если он кое-что обо мне узнает. Глядишь, и сам что-нибудь расскажет...»

С этой мыслью она начала свой рассказ.

Море было их противником всю дорогу. Лив и ее команда сражались с ужаснейшими штормами, им пришлось делать частые остановки для ремонта судна. Потом они целый месяц просидели в какой-то рыбацкой деревушке, пережидая то, что они назвали «кристаллическим штормом»: осколки синего люксина размером с палец и с острыми режущими кромками сыпались с неба днем и ночью перемежающимися шквалами. Каждый шквал длился до счета двадцать семь, после чего прерывался на время, кратное этому числу, и возобновлялся вновь. Любого, кого такой шквал застигал на открытом месте, разрезало на куски. Впоследствии кристаллы сами распадались под лучами солнца – практически мгновенно, покрывая все поверхности слоем синего хрустящего песка.

Временами им казалось, что близится конец света. Однако, когда их отряд сумел наконец выбраться из этого места, они обнаружили, что «кристаллический шторм» имел четкую локализацию: уже в двадцати лигах местные жители не видели на небе ни облачка.

Все понимали, что это значило, хотя Лив и не стала говорить об этом отцу. Где-то неподалеку зрела синяя погань, которую никто не контролировал – или же ее контролировал безумец.

«Кристаллический шторм» разрушил их корабль, поэтому им пришлось реквизировать в окрестностях Гарристона другое судно... ну ладно, просто украсть. Потом Аливиана увидела маленькую речушку, в которой текла зеленая вода, и захотела ее исследовать. Команда пришла в такой ужас, что едва не взбунтовалась.

Позднее они потеряли двоих извлекателей, когда этим идиотам вздумалось оскорбить каких-то пиратов во время кабацкой ссоры. Пираты подстерегли их в темном переулке и нанесли множество ран, от которых оба скончались. Урок, который извлекли для себя из этого происшествия люди Аливианы, сводился к простому принципу: если видишь пиратов – убей их сразу, а с ними и тех, кто окажется рядом. Вопреки ее прямому приказу, они отправились мстить и потопили пиратское судно вместе со всей командой. Аливиане пришлось казнить за неповиновение еще одного извлекателя, бывшего зачинщиком мести. Она сомневалась, не слишком ли круто с ним обошлась: один из попавших в засаду был его приятелем, причем оба извлекали зеленый, а зеленые цветомаги с трудом подчиняются правилам... Однако после этого случая ее авторитет стал непререкаемым.

Помимо прочего, это привело к тому, что, когда они прибыли в Вивург, при ней осталось только двое цветомагов и Фирос. Капитан и его люди тут же смылись, даже не взяв плату (но, впрочем, прихватив с собой галеру).

Поэтому она и оказалась в этой таверне с огромной суммой на руках, ища себе корабль и команду, у которой хватит безумия отправиться к самому устью Врат Вечной ночи на поиски семенного сверхфиолетового кристалла – или погани. Но, разумеется, об этом Лив тоже не стала упоминать.

– И вот я здесь, – закончила она.

Рассказывая, она обнаружила, что это приносит ей невообразимое утешение – говорить с кем-то, кто ее любит. С кем у нее есть связь.

С тех пор как Лив отделалась от Зимуна, она перестала так много извлекать – и только тогда поняла, каким костылем стал для нее сверхфиолетовый. Нет, она не осуждала тех, кто радостно прожигал свой ореол. Многие из «кровавых плащей» относились к таким людям как к героям, хотя сам Цветной Владыка придерживался более осторожного подхода. Но для нее это было чересчур быстро, чересчур много. Постоянно извлекая, Лив не чувствовала себя собой. Может быть, на какое-то время даже вообще выпадала из реальности.

Сейчас, вновь говоря со своим отцом, она увидела в его глазах непривычное уважение. Он беспокоился за нее. «Еще бы ему не беспокоиться, времена нынче опасные...» Но она видела, что он очень старается не лезть к ней со своими советами. Она была рада вспомнить о том, что существуют отношения, не полностью основанные на власти. Хотя и здесь без власти не обходилось.

– Ну хорошо, – сказала она. – А как дела у тебя?

Словно они были просто старыми друзьями, встретившимися после долгой разлуки, а не отцом и дочерью. Ведь она теперь взрослая и не подчиняется ему. Она в одиночку совершила потрясающие вещи... Но даже несмотря на то, что он не пытался на нее давить, Лив чувствовала, что ей самой хочется снова соскользнуть в свою старую роль. Она боготворила отца, он был великим человеком, но это вовсе не значило, что он непогрешим! Это не значило, что он прав насчет Хромерии, Гэвина Гайла и всего остального.

– Я... Что ж, ты все равно рано или поздно услышишь об этом. Мне удалось переправить жителей Гарристона вместе с горсткой тирейских беженцев на Остров Видящих. Мы основали там город – его теперь называют Золотым Городом. Нам помогал Гэвин Гайл. Он набросал десятки тысяч кирпичей из твердого желтого люксина, из которых мы построили практически все. Он даже сумел вернуть Тирее место в Спектре, которое она давно потеряла.

– Это... это великолепные новости! Кто бы мог подумать? Его, наверное, скоро начнут называть Гэвином-Строителем: сперва Стена Яркой Воды вокруг Гарристона, теперь этот город...

– Гэвина с нами уже нет. Он стал рабом на галере, и впереди ему светит еще худшая участь.

– Что?!

– Просто делюсь информацией, в качестве знака доброй воли.

«Очень мило с твоей стороны, но...»

– Отец, как ты меня нашел?

– Ты предпочитаешь правду без всяких прикрас, верно?

– Да.

– Я полюбил женщину с Острова Видящих и женился на ней.

– Что-о?! Э-э... Поздравляю. Очень рада за тебя.

«Женился? – Лив ощутила комок, сжимающийся в животе. – Так скоро?!»

Отстраненность, которой научил ее сверхфиолетовый, позволила ей говорить ровным тоном, словно то, что она услышала, представляло лишь небольшой интерес.

– Это она сказала мне, что ты можешь быть здесь. Ты в курсе, что у этого кабака нет даже названия? Мне стоило большого труда отыскать его по одному описанию, уверяю тебя!

– То есть ты теперь женат?

«Полегче, Лив. Твоя собственная личная жизнь тоже не слишком-то похвальна. У тебя нет никакого права воспринимать это как предательство».

– Да. Кроме того, я стал сатрапом.

– Что?!

– Я просто говорю все как есть, как ты любишь.

– Значит, вот чем тебе заплатили за то, что ты сменил господина? – не удержалась Лив.

– А тебе чем платят? Обещанием, что сделают тебя богиней? – Данавис резко стукнул пальцем по столешнице.

Ей хотелось плюнуть в него.

– Я перешла к ним, потому что увидела, что то, во что я раньше верила, было ложью!

– Я тоже.

Корван был спокоен, невозмутим и тверд. Он держался настолько рассудительно, что это не могло не произвести впечатления на сверхфиолетовую часть ее существа.

– Гэвин Гайл – чудовище! Ты сам мне об этом говорил!

– Гэвин Гайл был чудовищем. Прежде. Однако люди меняются.

– Не настолько!

– Ты изменилась. Я изменился.

– Он перебил кучу народа! Тысячи и тысячи невинных людей! Он стер с лица земли целый город!

– Ты имеешь в виду, во время войны Призм? Но его в то время даже не было под Гарристоном. Да, он отдал своим военачальникам приказ захватить город, однако... Тебе ведь уже довелось побывать в битвах. Война – как пожар; она выходит за рамки любых планов, даже самых тщательно продуманных. Твои действия сыграли решающую роль в капитуляции Ру. И теперь ты знаешь, какие бедствия могут приключиться с городом после того, как он капитулировал.

У Лив перехватило дыхание. Да, она была ключевой фигурой в Руском сражении. Это она дала рождение богу! И теперь... Все эти погибшие моряки, обращенные в рабство жители, вся эта резня, погромы, изнасилования, весь этот ужас, творившийся в стенах города... Казалось бы, это произошло не по ее вине, она не участвовала в этом непосредственно – но без нее ничего этого бы не случилось.

«Неужели на моей совести целый город? Не потому ли мне так не терпелось сбежать оттуда?» То есть получалось, что в конечном счете она отличалась от Гэвина Гайла только масштабом преступлений, но не их сущностью?

– Привел ли Цветной Владыка какие-нибудь разумные обоснования погрому, учиненному в Ру? – спросил Корван, глядя из-под полуприкрытых век.

– Показательная мера для предотвращения будущего сопротивления в других городах, – отозвалась Лив. Казалось, ее голос доносился откуда-то издалека.

– Или чтобы спровоцировать еще более стойкое сопротивление? – уточнил Корван.

– Такой результат тоже возможен, – признала она. В конце концов, это было логично.

– То есть можно ожидать, что слабые сдадутся быстрее, в то время как сильные будут сражаться до последнего человека, зная, что их ждет в случае поражения... После твоего отъезда он занял Вороний Камень – маленький городок, наверное, на двадцать тысяч душ, приютившийся на самом краю отвесной скалы. Жители отказались сдаваться, и Владыка осадил город. Впрочем, долго продержаться против его выцветков они не смогли. Когда его войска сломали городские ворота, двести молодых женщин, слышавшие о том, что произошло в Ру, бросились со скалы вниз. Молодые матери прыгали вместе с младенцами.

Лив затошнило.

– Это не может быть правдой.

– Я не собираюсь тебе лгать. Фактически иначе мы бы здесь вряд ли оказались.

Он снова побарабанил кончиками пальцев по столу.

– Он не стал бы причинять им вред! Ру... Это было исключение! Он вовсе не кровожаден.

Ее отец не ответил, и Лив сама услышала, насколько жалко это прозвучало.

– Двести женщин? Да ну, наверняка это преувеличение. Одна или две, может быть... Я знаю, как распространяются подобные слухи!

– Слухи говорят о тысяче. Слухи говорят, что прыгнули все женщины города до единой. Но их было двести – Третий Глаз видела это сама. Она их сосчитала. Видение, правда, было мимолетным, так что она могла обсчитаться на десять-пятнадцать человек.

– И ты уверен, что она сказала тебе правду?

– Она всегда говорит мне правду, какой бы горькой та ни была. Я ей полностью доверяю.

– «Верность Одному», да? – с горечью спросила Лив.

– Вот именно. Хотя в конечном счете я верен не ей.

– Ну, и уж по-всякому не мне!

Лив пришлось приложить все усилия, чтобы не повысить голос. На них и так уже смотрели из-за соседних столов.

– Не тебе, – спокойно сказал Корван. – Верность собственной семье – наименьший круг из возможных за пределами самого себя. Быть верным своим родным и считать это каким-то великим достоинством просто смешно. Любое животное защищает своих детенышей. Тот, кто говорит, что копит богатство не для себя, а для своих детей, – попросту скупец. Его порок не превращается волшебным образом в добродетель. «Верность Одному» – девиз, выражающий высшее достоинство. Это то, что отличает Данависов от всех тех, кто избрал более легкий путь.

– Ни от кого он тебя не отличает, если ты забираешь свою верность у одного человека и отдаешь ее его заклятому врагу!

Это было несправедливо, но Лив сейчас было не до справедливости. Фактически ее отец утверждал, что она отдала свою поддержку монстру! Что все, что она совершила, все, ради чего трудилась, – все это было хуже, чем бессмысленно!

Пальцы Корвана стиснули кружку с брагой. Долгое время он молчал, но когда вновь заговорил, его голос был спокоен:

– Даже если твой отец – презреннейший из лицемеров, Аливиана, тебя не должен заботить сделанный им выбор. У тебя есть твой собственный.

Вновь побарабанив пальцами по столу, он поднялся.

– Мне надо идти. Моя жена сказала, что я еще могу успеть ее спасти, если не стану медлить.

– Погоди-ка... Что?!

– Она Видящая. Она может видеть самые разные вещи. Однако существует некий орден убийц, которые используют особые плащи, делающие их непроницаемыми для ее дара. Во многих вариантах будущего она видела свою смерть, но она больше не может видеть, как это случится. Прежде такого никогда не было. Поэтому мы думаем, что одного из этих убийц могли подослать к ней. Очень может статься, что мой отъезд сюда даст ему благоприятную возможность, и тогда женщина, которую я люблю, погибнет. Теперь ты видишь, сколько ты для меня значишь? Я приехал ради тебя, зная, что ценой может стать ее жизнь. Прощай, дочь. Да пребудет на тебе свет Орхолама!

– Прости, отец, я... я даже не поздравила тебя! Ты ведь стал сатрапом, это...

– Нет времени, – перебил он, бросив взгляд вниз.

Через минуту его не было. Его окружили его люди, и они вышли все вместе. «Мы даже не обнялись на прощание!» Лив чувствовала себя ошеломленной, опустошенной – и, внезапно, еще более одинокой, чем когда-либо прежде.

Что, если она действительно ошиблась? Она действовала в спешке. Она была молода. Она не знала... да практически ничего!

«Но я сделала все, что могла. Я справилась лучше, чем можно было бы ожидать. Я была одна, я была напугана – и выбрала меньшее из зол... Так ведь?»

И вообще, какого черта случилось с ее отцом сегодня? С чего он так суетился, ерзал, барабанил пальцами...

Фирос подошел к ней и сел рядом как раз в тот момент, когда она взглянула на столешницу. На мгновение Лив сузила зрачки – на поверхности стола, написанное паутинчатыми сверхфиолетовыми линиями, невидимыми для любых глаз, кроме ее собственных, мерцало послание:

Под столом. Спрячь в левый сапог. Не говори никому.

Фирос опустился на скамью и положил руки на стол, поставив перед собой кружку с медовухой. Это движение потревожило хрупкий сверхфиолетовый люксин, и он рассеялся как дым.

– Все в порядке?

– Он меня немного расстроил. Но ничего особенного.

– Я нашел нам команду, – сообщил Фирос. – Ты готова?

– Более чем.

Он встал, повернувшись к ней спиной. Воспользовавшись моментом, Лив незаметно сунула руку под край стола и нащупала... Что это, кинжал? Кинжал! Притом что у нее уже было четыре пистолета, меч и еще один кинжал, заткнутый за пояс. «С какой стати отец решил, что это именно то, что мне нужно?»

Как бы там ни было, она накрыла кинжал ладонью, спрятала его в рукаве и последовала за своим спутником.

Глава 69

– Говорят, ты хорошо справляешься, – сказал Мертвый Шарп.

Он поселился над фарфоровой лавкой в центре города. В верхнем этаже имелась большая круглая комната со множеством окон, а у Мертвого Шарпа было множество розовых кустов. «Цветущие розы в это время года? То есть либо он сам может извлекать зеленый, либо имеет возможность пользоваться услугами зеленого цветомага».

Когда вошла Тея, он как раз поливал свои розы. Тея пробормотала что-то в ответ на его реплику.

– Я солгал, – объявил Шарп. – Мне этого не говорили.

Тея посмотрела на него – точнее, бросила быстрый взгляд навстречу его обескураживающе пристальному взгляду и тут же отвела глаза. «Чего он от меня добивается?»

Шарп снова повернулся к розам. Как выяснилось, он вовсе не был лыс: он всего лишь выбривал свои морковно-рыжие волосы таким образом, чтобы казаться лысым. Потом он, очевидно, сбрил их начисто с целью отрастить обратно, не привлекая внимания к изменению своего облика, так что теперь они были короткими, как у мальчишки. Такая прическа очень его молодила.

– Фактически, – продолжал он, поставив лейку и поворачиваясь, чтобы посмотреть на Тею, – мне говорили, что ты справляешься лучше меня.

На этот раз, когда она взглянула на него, его янтарные глаза были уже наготове – они подхватили ее взгляд и зацепили, словно рыбу на крючок.

– А знаешь, почему мне говорят подобные вещи? – спросил Шарп.

Она покачала головой. «В конце концов, может, и это тоже неправда?»

– Они надеются, что я тебя убью. Что мое тщеславие достаточно велико. – Он сунул за пояс ножи, которыми подрезал кусты. – И знаешь что? Это и вправду так!

У Теи вдруг перехватило дыхание. Она бросила взгляд в сторону двери. «Нет, слишком далеко. Если он собирается меня убить, сбежать не удастся. Да и кто сказал, что он будет действовать ножом?»

Шарп следил за ее глазами, явно дожидаясь, когда она расширит зрачки, чтобы заглянуть в парилловый диапазон. «Тут небось вся комната полна париллом...» У нее упало сердце, но она постаралась говорить непринужденным тоном:

– Почему бы им не сделать это самим?

– Ты не знаешь Старика, – покачал головой Шарп. – Если тебя убьют без приказа, им придется отвечать перед ним. Убить париллового светореза? Да он будет просто в ярости! А когда Старик сердится, люди вокруг умирают. С другой стороны, если окажется, что они пригрели шпиона, его гнев будет еще сильнее. Он сотрет с лица земли всю эту миссию, сочтя их либо предателями, либо просто непригодными для дела! Но вот если им удастся сделать так, чтобы тебя убил я, – это будет уже моя проблема. Меня Старик не убьет, я слишком ценный кадр.

«Мне даже не пришло в голову, что я могу постоять за себя!» От этой мысли Тея разозлилась. Она ведь Черная гвардейка – ну, почти. Люди должны ее бояться! А она думает только о том, чтобы сбежать. Чтобы он ее догнал, схватил и поволок к себе в логово, как свою добычу... «А я не добыча! Я не рабыня, которая сжимается в клубок каждый раз, когда ее бьет госпожа, – всегда лишь защищаясь, никогда не отвечая на ярость яростью... Я не подвластна никому, в том числе и страху!»

– И что вы собираетесь делать? – спросила она. – Вы не рассказывали бы мне все это, если бы действительно собирались убить меня без приказа. Для этого вы слишком осмотрительны. А я слишком опасна.

– В самом деле? – отозвался Шарп озадаченно.

– В самом деле.

Она улыбнулась ему, и ее ярость улыбнулась вместе с ней. «Хочешь меня проверить? Я с удовольствием!»

– Я вот подумываю, не вырвать ли у тебя клыки за твое нахальство, – задумчиво обронил Мертвый Шарп, перебирая свое ожерелье, унизанное поблескивающими жемчужинами, которые вовсе не были жемчужинами.

– Попробуйте, – поддразнила Тея. – Поглядим, как у вас получится.

Она говорила себе, что ведет себя так, потому что шпион на ее месте держался бы подобострастно, был бы готов на что угодно, лишь бы проникнуть в Орден. А она, надевая бунтарскую маску, отводит от себя подозрения. Но на самом деле дело было вовсе не в этом, а в том, что... «Да просто пошел он к черту!»

– Ты что же, не боишься меня? – с улыбкой спросил Шарп.

– Я только и делаю, что боюсь. Мне надоело.

Тея нащупала под туникой крошечный флакончик с оливковым маслом. Она так его и не выбросила. Не смогла. Интересно, почему?

Его движение было молниеносным, но Тея была наготове. Чуть в сторону – и его раскрытая ладонь, вместо того чтобы ударить ее по щеке, прошла поверх плеча. Тея моментально придвинулась ближе. Поскольку она была маленькой и не слишком сильной, ей приходилось драться с максимально выверенной техникой. Она попыталась сделать локтевой захват, но, увидев, что не успевает и Шарп уже поворачивается, вместо этого наступила ему на ногу и с силой толкнула...

...и Шарп, будучи профессионалом, не стал сопротивляться, а продолжил ее движение. Под ее толчком он резко крутанулся вокруг оси, и его вторая нога внезапно рубанула ее по шее ниже затылка. Удар отбросил Тею к стене. Она была настолько ошарашена, что даже не успела подставить руки, врезалась в стену лицом, зашаталась как пьяная и сползла на пол. Накатила чернота, замигали звездочки... Тея ощущала, что с ее конечностями что-то делают – связывают? – но все происходило слишком стремительно, тело не слушалось...

Потом ее скрутила судорога. Две сложенные куполами ладони одновременно хлопнули ее по ушам, и оказавшийся без выхода воздух выстрелил вглубь ее головы. Боль затопила все. Тея разинула рот. Она не могла дышать, так ей было больно.

Когда помрачение немного рассеялось и Тея смогла осознавать окружающее, она обнаружила, что вся перевязана веревками, словно барашек, вот только ее конечности были завернуты за спину. Она лежала животом на полу, а руки и ноги, притянутые друг к другу, торчали где-то сзади. У нее не было никакого рычага, никакой опоры, чтобы продолжать борьбу. Она услышала над собой какой-то сосущий, хлюпающий звук. Мертвый Шарп затягивал последнюю веревку, запустив руку ей в волосы и прижимая ее лицо к грубому деревянному полу. Ей на щеку капнуло что-то мокрое. «Что это, слюна?»

Тело Теи опять свело судорогой. Какая-то часть ее души забилась в самый дальний угол, пока тело брыкалось и металось, словно загнанный зверь. Бесполезно! И неважно. Шарп поставил ногу рядом с ней, и Тея попыталась перекатиться, чтобы его укусить. Тотчас же ее рука едва не вывернулась из сустава. Тея ахнула от боли.

Мертвый Шарп снова выпрямился.

– Рад, что мы... ф-фшхт... разобрались с этим вопросом.

«Я ничего не могу! Просто ничего!»

– Ну что, теперь ты меня боишься? – спросил он и тихо рассмеялся.

Внезапно он уселся перед ней, скрестив ноги, наклонил голову, словно пес, и принялся ее разглядывать. Снова засмеялся. Положил ладонь на ее ягодицы, надавил и отпустил, так что Тея закачалась, как игрушечная лошадка, какие дарят детям. Связанная по рукам и ногам, с выгнутой спиной, она беспомощно перекатывалась сперва на грудь, едва не ударяясь подбородком, потом обратно на таз, не в силах что-либо сделать. Мертвый Шарп хохотал, будто мальчишка, наслаждающийся новой игрушкой. Потом он ухватил сзади ее штаны вместе с трусами и дернул вверх, так что они больно врезались в промежность. Он загоготал, словно злобный подросток.

– Просто чтоб ты знала... Ф-фшхт...

Снова этот звук. Хлюпающий, причмокивающий. Что за чертовщина? Страх выпрыгнул из ее живота и мгновенно пронесся по всему телу, словно молния. Тея едва не завопила. «Нет, нет, нет!» Надо как-то отгородиться от этого... Ее голосовые связки не работали.

– Просто чтобы ты знала: ты моя. Я могу сделать с тобой все, что захочу.

– Понятно, – отозвалась Тея.

Она хотела, чтобы это прозвучало вызывающе – как бы не так! «Орхолам, помилуй! Что же делать? Пожалуйста... Пожалуйста...»

«Только не плачь, Тея. Я запрещаю тебе. Запрещаю!»

Она попала в рабство в детском возрасте, но ее никогда не насиловали. Может быть, из-за того, что она была слишком молода или слишком похожа на мальчика. Может быть, просто повезло. Возможно, у ее госпожи еще оставались какие-то крупицы совести или же та рассчитывала впоследствии продать ее девственность. Какова бы ни была причина – если она вообще была, – в этом единственном отношении судьба до сих пор щадила Тею.

Страх так плотно забил ей глотку, что она не могла дышать. Мертвый Шарп снова покачал ее вперед-назад – мягко, аккуратно.

– Ты поняла это... здесь, – он больно стукнул ее пальцем по голове. – А мне нужно, чтобы ты понимала здесь. – Он продолжал раскачивать ее тело. – Собака, которую часто бьют, заранее сжимается, когда ее хозяин поднимает руку, даже лишь для того, чтобы взять свою чашку. Так же и я хочу, чтобы твое тело знало, кто его хозяин. Потому что в этом мире есть только два мотивирующих фактора: страх и желание не бояться.

Внезапно Тея разразилась слезами. Сперва была яростная, словно змеиный укус, вспышка ненависти к себе за этот страх – а потом не осталось ничего, кроме самого страха, обхватившего ее кольцами, выжимая дыхание. Однако давление исходило не снаружи – эта змея вырастала откуда-то из глубины, раскручиваясь спиралью, словно хотела сбежать. Для Теи не оставалось места внутри ее собственной кожи.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – успокаивающе проговорил Шарп. – Я хочу рассказать тебе историю, Тея. Эта история действительно произошла, хотя это и было пять тысяч, а то и тысячу тысяч лет назад. По крайней мере, столь многие считают ее правдой, что это не имеет значения.

Он помолчал. «Ф-фшхт... Ф-фшхт...»

«Да что это за звук, черт возьми?»

– Подожди здесь, – сказал Мертвый Шарп, поднимаясь с места.

* * *

Он зажег светильник и принялся закрывать ставнями окна, одно за другим. Он целовал свои розы, заверяя их, что это совсем ненадолго, однако не торопился. Постепенно комната наполнилась тенями.

Мертвый Шарп подошел к Тее, неся с собой светильник. В качающемся резком свете его миловидные черты казались дьявольскими. Он поставил светильник на пол и снова сел, скрестив ноги.

– Представь себе, что это костер. Для доходчивости. Такие истории обычно рассказывают у костра.

«Орхолам! Спаси меня, спаси! Никогда больше я не сделаю ничего плохого, клянусь!»

– В начале был... – Он заговорщически пригасил язычок пламени. – Бог. Ш-ш-ш...

Он снова выкрутил пламя поярче.

– И, кроме Бога, не было ничего. И это ничего Ему не нравилось. Конечно, тогда Его еще не звали Орхоламом. Ты ведь знаешь, что значит имя Орхолам, верно?

Шарп легонько шлепнул ее, и почему-то это вызвало у Теи более глубокое потрясение, чем если бы он ударил со всей силы.

– А вот сейчас ты должна мне ответить, глупенькая! – мягко пожурил он.

Ее ум был абсолютно пуст. Она не могла вспомнить, о чем он только что говорил. Выгнув спину, Тея заглянула за собственное плечо, чтобы увидеть его лицо. Похоже, его добродушное настроение быстро испарялось.

– Господин Света, – ответила за нее какая-то неведомая часть ее существа. Возможно, сам Орхолам снизошел до нее и вложил ей в уста эти слова... Хотя, если уж Он решил снизойти и творить для нее чудеса, она бы предпочла, чтобы Он не стеснялся и наградил Мертвого Шарпа сердечным приступом.

«Орхолам, какая же я дура...»

– Если ты попытаешься извлечь парилл без моего разрешения, – проговорил Шарп спокойно, угрожающе, – для начала я вырву у тебя один глаз. Посмотрим, как ты объяснишь это своему командованию. Во второй раз ты так легко не отделаешься. Ты меня поняла?

Тея как-то сумела кивнуть.

– Ах да, прошу меня извинить! – неожиданно сказал Шарп. Взявшись обеими руками, он вытащил ее одежду из щели между ягодицами, куда сам же ее и засунул, после чего потрепал Тею по заду – легко, как бы дружески. Словно это был самый обычный жест, каким люди обмениваются друг с другом. – Во избежание непонимания: я не собираюсь тебя насиловать. Это отвратительно. И ниже моего достоинства. Ну, я тебя немного успокоил? Прости, надо было сразу сказать... Итак, вернемся к нашей истории.

Тея повернулась и легла лицом на шероховатый пол – снова рабыня, чудом оставшаяся в живых. Молчаливая и преисполненная глубочайшей благодарности.

– Света еще не было, так? Поэтому Он... я называю его «Он», поскольку слово «Бог» мужского рода, и в таких случаях приходится признавать ограничения языка... Он еще не мог быть «Господином Света», верно? Света-то не было! Ф-фшхт! Да? Ты поняла? В таких вещах язык порой оказывает нам дурную услугу. Мы говорим, что был «Он» – или «Оно» – и ничто. Но это не значит, что Он сидел перед этим ничто, словно у себя на террасе в кресле-качалке, держа ничто в коробке на своих коленях и гадая, что бы такого с ним сотворить. Мы просто так говорим: «Орхолам и ничто», но на самом деле это было «Орхолам и Неорхоламность». Существовал лишь Он один, но почему-то Ему стало одиноко... Хотя как может быть одиноко тому, кто даже не знает, что такое компания? Все истории о творении представляют собой невообразимые факты, упакованные в ложь. Получается, Он был – и это было нехорошо? Хотя Он сам суть благо, а кроме Него, там ничего не было? Как это возможно? Или Он был, и это было хорошо, но недостаточно хорошо? Может быть, и так. Мне доводилось так чувствовать, когда я был один. Но Он ведь должен быть совершенным, а как совершенство может оказаться менее хорошо, чем оно должно быть? Разве это не будет означать несовершенство? Или как можно взять совершенство, добавить к нему и в результате получить тоже совершенство? Ф-фшхт... Может быть, так и есть. Может быть, добавляя к совершенству, получаешь какой-то новый вид совершенства. Хм-м...

...Одним словом, Он был совершенен. И, будучи творцом, Он сотворил свет. Свет был Его радостью, Его первым и самым любимым творением. Свет, будучи первым, принял в себя самую суть своего создателя. Но свет... свет не есть. Я имею в виду, он не может просто быть. Он не пребывает. Он... он... он не стоит на месте. Свет не пассивен. Если бы свет оставался на месте, он не был бы светом. Свет... свет глаголет! Это другая разновидность глаголанья, нежели просто бытие. Он... он движется. Он летит! Он всегда в пути. Даже люксин – люксин ведь никогда не бывает неподвижным. Это не какое-то застывшее движение – это постоянное, предсказуемое движение. Как в стекле. Движение может быть в виде кругов или волн, которые можно рассчитать, оно может быть замедлено, но не остановлено. Никогда! – Он насупился. – Из-за тебя я сбиваюсь, говорю все неправильно. Дай попробую снова. Ф-фшхт!

Он помассировал кончиками пальцев свой скальп сквозь растрепанную, как у лавочника, рыжую поросль.

– Ф-фшхт! Проклятие! Знаешь, что ты сделала? – Тея покачала головой, молчаливая, покорная. – Ты сломала мне зуб, пока дергалась!

Шарп снова поднялся и отошел в сторону, унеся с собой светильник. Стоя спиной к Тее, он запустил пальцы себе в рот. Послышался хлюпающий звук, и он вытащил что-то наружу. Тее внезапно вспомнились капли слюны, упавшие на ее лицо. «Я ведь скоро проснусь, правда? Это все нереально. Этого не может... О нет! Кажется, мне снова сводит икру!»

– Х-х-хш-ш-ф-ф-фть!

Шарп принялся сплевывать в маленькую плевательницу. Слюны было много. Тею замутило. Ко всему прочему, Шарп что-то бормотал себе под нос, шепелявя и сглатывая слова. Ей не хотелось знать, что он говорит.

– Ээтот вор... присылает мне новых красных...

Плевательница приняла в себя еще одну порцию слюны, и его голос снова подплыл ближе.

– Вот, так-то лучше! Благодари судьбу, что это была всего лишь пломба, иначе я бы очень рассердился. Ты знаешь, что благодаря париллу мне вообще не нужно убивать людей своими руками? Даже немного обидно. Если бы я был другим человеком, то мог бы позволить себе разлениться. А потом меня бы заграбастал какой-нибудь олух из городской стражи – просто потому, что бывают случаи, когда сердечный приступ выглядит чуточку слишком подозрительно, – а я так и не научился разрывать захват... Вот почему я до сих пор сохраняю боевые навыки, помимо моих других, более важных функций. Иногда мясо должно петь, а дух только кивать и прихлопывать в такт... Итак, на чем я остановился?

– Свет, – тихо подсказала Тея.

– Ах да! – Он снова сел на пол и сложил ладони на бедрах. – Икру все еще сводит?

– Кажется, н-н-нет...

Тут-то ее и свело, резко и жестоко.

Шарп схватил Тею за ногу, так что она развернулась на животе, и принялся разминать ей мышцу, словно опытный атлет или хирургеон, не причиняя ненужной боли. Вскорости судорога прошла. Шарп развернул Тею обратно, словно это было в порядке вещей, и пригасил огонек светильника, так что очертания его лица стали едва различимыми.

– Так вот. В начале Бог сотворил Свет. И увидел Он, что это хорошо. Тогда Он сотворил Первых, чтобы они могли вместе с Ним наслаждаться светом и обществом друг друга. Но затем величайший из Первых восстал и заговорил, выступая от имени Света. Он объявил, что Свет нельзя сковать и что пребывать в бездействии, без конца воспевая хвалу, – недостойное занятие для таких славных творцов, какими они являются. Он украл свет у самого Господина Света и принес его на землю, после чего его стали называть Денницей. Он разбил этот свет на цвета, чтобы все могли наслаждаться им и чтобы, даже если какая-то часть будет потеряна или скована вновь, сам свет оставался бы свободным. От этого украденного им света он разжег множество костров. И тогда Орхолам, в гневе на этот мятеж, изгнал Денницу и тех, кто последовал за ним, из Своего царства, которое с тех пор стал называть Небесным. А Денница и его Две Сотни установили свое царство на земле, став богами в миниатюре, и на протяжении нескончаемых эонов они ссорились и враждовали друг с другом; и когда Орхолам создал людей, они продолжали ссориться и враждовать, используя людей для уничтожения других людей в своих играх. Ибо Бог любил людей, но люди любили разрушать то, что Он любил.

Шарп сделал огонь поярче.

– Ну что, дитя, похоже это на истории, которые ты слышала?

– Да, – прошептала она. – Да.

Ее сердце колотилось, словно колибри в сетке птицелова.

– Тогда позволь мне тебя разочаровать: половина этого рассказа – ложь. Самая лучшая ложь – это ложь искусная, близкая к правде, не так ли? Для начала, Денница украл не какой-нибудь из меньших светов – он украл сам Свет, как он есть. И именно он с его помощью создал человека. Да-да! И создал его не по своему подобию, но по образу Творца Света и самого Света. Вот почему человек имеет двойственную природу, вот почему мы являемся зеркалами самого Бога, его оборотной стороной, и наши изъяны отражают изъяны модели, а не копий. Денница и его воинство – боги древности. Когда мы поднимаемся на погань, мы восходим к осколкам прежнего великолепия. Мы ничего не узурпируем, ибо мы созданы по образу самого Света, и это не делает нас меньшими сыновьями. Поистине, в каком-то смысле мы – величайшие из всех! Хотя, следует признать, и наиболее уязвимые. С тех самых пор Орхолам ведет с Денницей войну, пытаясь при помощи Призм сковать свет и вновь привести его к покорности. А заодно уничтожить те цвета, которые, как оказалось, его люди не могут контролировать, – такие как парилл.

Шарп вытащил нож.

– Но все это лишь предисловие. – Его лицо исказилось, за пару секунд сменив дюжину различных выражений. – То, чем я занимаюсь... и к чему стремишься ты, Тея... это дело немаленькое. Не убийства – это-то все равно что собирать сачком рыбу на нересте: необходимо, но не достойно глубокого размышления. Но вот это... это серьезно. Да посмотри же! Повернись сюда.

Он пнул ее – сильно, прямо в почку. Тея перекатилась, хватая ртом воздух. От такой неожиданной жестокости – без всякой причины! – после того, как он какое-то время был так спокоен и уравновешен, к ее глазам вновь подступили слезы. Она понятия не имела, что должна увидеть.

– Что? – спросила она. – Что?

– Вот это, глупышка!

«Он что, показывает мне полу своего плаща?»

– Плащ? – спросила Тея. Какую-то небольшую мышцу в ее спине стало сводить, и она непроизвольно застонала.

– Вот именно. Плащ! Скажи мне, Тея, мерцающие плащи – что это такое? Что они делают?

Она не могла понять. Чего он от нее добивается, помимо очевидного ответа? Ждет ли ее новая боль, если она ответит неправильно?

– Ты становишься невидимым? – неуверенно предположила Тея, приготовившись к следующему пинку.

– Совершенно верно, – отозвался Шарп, снова повеселев. – А что это означает, быть невидимым?

«В каком смысле – что означает? Это самое и означает».

– Я не знаю... Не знаю! Дражайший Орхолам, только не бейте меня больше!

– «Дражайший Орхолам...» – насмешливо повторил Шарп, но не стал развивать тему. – Когда первый мужчина и первая женщина впервые согрешили, что они сделали?

– Не знаю... Им было стыдно... Они были нагими и... и прикрыли свою наготу. Они... они оделись!

– Они оделись, чтобы свет не мог коснуться их кожи. Они сокрыли себя от Орхолама. Хотя, разумеется, от него все равно невозможно скрыться, не так ли?

– Конечно. Ведь Орхолам видит все...

Тея оборвала себя, как только это древнее изречение сорвалось с ее губ. Мертвый Шарп присел на корточки рядом с ее головой.

– Быть невидимым – первое желание грешника. Быть невидимым – значит спрятаться от людей и ангелов, от света и от самого Повелителя Света. Стать «оралам Орх’олам» – скрытым от Орхолама. У древних язычников Тиреи было предание о кольце, которое, если его повернуть, делает тебя невидимым. Конечно же, они не верили в это буквально – никакие кольца не способны ни на что подобное. Это иносказание, повествующее о том, как человек желает поступить с искушениями, которые встречаются на его пути. Ведь чего только не сможет сделать человек, если будет невидим, сокрыт от взгляда богов и людей! И какие только желания в нем не возникнут, если позволить ему делать все, что угодно! Быть невидимым – значит обнаружить истинное состояние своего сердца. Для тирейцев эта история была просто поводом для размышления. Для люксиатов, однако, она означает нечто большее. Для них уже само желание спрятаться свидетельствует о том, что человек чего-то стыдится. То есть это человек с черным сердцем! Кто еще пожелал бы спрятаться от света, от истины?

Шарп перерезал ее путы. Не пытаясь встать, Тея продолжала лежать, растирая онемевшие конечности. Ощущение шероховатого пола под щекой казалось странно успокаивающим.

– Так что вспомни об этом, если тебя вдруг посетит желание исповедаться кому-нибудь из них. Это не вызовет у них ничего, кроме подозрения. В их глазах ты будешь запятнанной навсегда, ведь только дикий зверь может пытаться скрыться от Орхолама. Они никогда не будут тебе доверять. Вспомни, что они сделали с прежними извлекателями парилла – а ведь это всего лишь цвет, невидимый для них!

«Они травили нас как зверей. Устраивали облаву за облавой. Потому что боялись. И потому что им хотелось, чтобы цветов было только семь».

Шарп протянул руку и повернул рычажок светильника, полностью его затушив. Комната погрузилась в темноту. Впрочем, даже сейчас тьма не была абсолютной: лучики света просачивались сквозь щели вокруг ставней.

– Скажи мне, Адрастея, – тихо спросил Шарп. – Вот здесь темно. Исчезла ли ты из-за того, что стало темно?

– Нет, – отозвалась она.

– Стала ли ты другой из-за темноты? Выше ростом, может быть? Стройнее? Умнее?

– Нет, – ответила она, не уверенная, к чему он клонит.

– А скажи, доводилось ли тебе, скажем, принимать ванну, и вдруг кто-нибудь входит, а вся твоя одежда в другом конце комнаты?

Тея по-прежнему не понимала, что он хочет от нее услышать – а ей хотелось давать Шарпу лишь те ответы, на которые он рассчитывал. Она села на полу.

– Я... э-э... В прошлом году был случай, когда мы переодевались после тренировки и кто-то спрятал мою одежду, просто в шутку. Вы о чем-то таком говорите?

Он не ответил.

– Как, по-твоему, ты тогда сделала что-либо неправильное?

– Нет, – отозвалась Тея, по-прежнему неуверенно. «Разве что считать неправильным то, что я вообще позволила себе оказаться мишенью для розыгрыша».

– Нет. И тем не менее ты ощущала стыд от того, что придется пройти перед взглядами посторонних людей, верно?

– Конечно.

– Но если бы в это время было темно, ты не чувствовала бы смущения, разве не так?

– Так.

Кажется, она начинала понимать.

– Вероятно, ты постаралась спрятаться, да? Но не потому, что в тебе было что-то плохое – совсем наоборот, это было следствие твоей природной скромности. Потому что ты была «хорошей», если принять их определение того, что хорошо. Так?

– Да...

– Значит, стыд не всегда свидетельствует о дурном поступке и желание спрятаться не всегда говорит о нравственном падении, не так ли?

– Верно.

– И так мы с тобой постепенно добираемся до правды: темнота – это свобода! И именно поэтому они ее ненавидят. Поэтому они ее боятся. Из-за того, что есть те, кто злоупотребляет свободой, они хотят, чтобы ее не было ни у кого. Из-за того, что свет – это сила, они желают контролировать сам свет! Но свободы незачем бояться, и свет нельзя сковать. Его всегда больше, чем мы видим, больше, чем мы можем себе представить, и когда мы слишком крепко за него держимся, он ослепляет нас и лишает зрения. Мы с тобой, Адрастея, – мы призваны служить в темноте. И смотри-ка: ты ведь больше не слепая, верно?

И в самом деле, ее глаза понемногу приспособились к темноте, даже без необходимости прибегать к специальным уловкам. Естественным образом. Ее глаза знали, что надо делать в темноте.

– Мы друзья света, но не его собственность. Мы не боимся его кнута. Мы уравновешенны: мы знаем, что являемся одновременно плотью и дыханием, телом и духом, животным и ангелом, и ни одна из этих сторон не более реальна, чем другая. Мы – жрецы света и тьмы, мы судьи сумерек. Ни день, ни ночь не властвуют над нами. А знаешь, что происходит, когда женщина отбрасывает свой страх?

Тея молча покачала головой. Где-то в глубине ее существа внезапно возникло страстное желание, настолько мощное, что оно парализовало ее язык. «Скажи, скажи мне!»

– Она достигает.

«Достигает? Достигает чего?» Тея не спросила вслух, но он все равно продолжил:

– Она достигает всего, чего только пожелает. Она может стать чем хочет, за исключением лишь одной вещи!

В темноте он поднял палец вверх, словно собирался за что-то ее пожурить. Тея снова промолчала. Следующий вопрос был очевиден, но ей больше не хотелось его задавать.

– Есть лишь одна вещь, которой она никогда не станет – никогда больше. Ты знаешь, о чем я говорю, верно ведь?

Непрошеное слово возникло на ее губах, явившись из места столь темного, что никакой свет никогда не касался его:

– Рабыней.

Глава 70

После разговора с Каррис, чувствуя себя законченным кретином, Кип направился в тренировочный зал Призмы в надежде застать там Тею. Он никогда не сказал бы ей об этом, но ему больше нравилось заниматься вместе с Теей, чем одному. У него повышалось настроение, даже когда она просто была рядом.

Но Теи в зале не было.

Он принялся работать над новой полосой препятствий, приготовленной на эту неделю, погрузившись в блаженную отрешенность, которой требовало разъятие задачи на составные части. Как без остановки перейти от раскачивания на веревках к прыжку через яму и затем к преодолению стены? Это была медитация воина. Разумеется, от всей этой безмятежности не осталось и следа после того, как удалось вычислить идеальную комбинацию. Он должен был раскачаться, хватаясь за веревки попеременно, сперва левой, потом правой, чтобы набрать разгон, а потом выпрыгнуть в горизонтальном положении. Таким образом можно будет преодолеть и яму, и стену за один прыжок. Дважды Кип пытался это проделать, после чего был вынужден признать, что у него не хватает силы взгромоздить свою тушу на необходимую высоту.

«Опять у тебя мозги работают лучше, чем тело!»

В конце концов он подошел к тяжелому мешку с опилками, как обычно пытаясь заставить его порваться. Его кулаки становились все жестче, на костяшках понемногу нарастал плотный слой кожи – хотя он до сих пор обертывал руки люксином, чтобы защитить запястья, – но этот один-единственный разошедшийся шов, казалось, за шесть месяцев не расширился и на волос.

Кип уже почти выбился из сил, с яростью молотя по мешку, когда за его спиной кто-то тихо кашлянул. Кип едва не обмочился. Возле бокового столика стоял командующий Железный Кулак и складывал на столешницу стопку книг.

«Книги? Здесь, в зале?»

Однако Кипа больше беспокоило непонятное выражение на лице командующего. Не говоря ни слова, тот подошел к нему и осмотрел шов.

– Это можно было бы зашить за пару минут, – заметил он.

Кип хотел ответить, но смутился и умолк.

– А-а, вот в чем дело, – понимающе продолжал Железный Кулак. – Ты решил привести в негодность чужое имущество?

– Никак нет, сэр! – поспешно воскликнул Кип. – То есть... Ну, наверное, вы правы, сэр... Я не думал об этом в таком ключе.

Он угрюмо повесил нос.

– И ты можешь привести мне какие-либо убедительные причины, по которым я должен разрешить тебе продолжать?

«Причин сколько угодно, а вот убедительных...»

– Вам когда-нибудь случалось это сделать, сэр?

– Ужасно много мусора. Лучше сразу зашить или поставить заплатку.

– То есть случалось!

Железный Кулак неопределенно хмыкнул.

– И как? Что вы почувствовали?

Уголок рта командующего дернулся в улыбке, впрочем, тут же подавленной.

– Я собираюсь починить этот мешок, Гайл.

– Так точно, сэр, – упавшим голосом отозвался Кип.

– Через шесть месяцев.

«Зачем ему ждать шесть ме... А-а!»

– Благодарю вас, сэр!

Снова хмыкнув, командующий подошел к столику.

– Сэр? Разве вы не хотите поговорить о... – Он понял, что не может выговорить имена Литоса и Каблука.

– Предатели и клятвопреступники стоят лишь тех усилий, которые требуются, чтобы их убить, и ни каплей больше.

Кип видел, что Железный Кулак принял предательство этих людей близко к сердцу – и как их командир, и как друг.

– Каррис вам рассказала о словах Литоса? – «О том, что он под конец передумал?»

– Это ничего не меняет.

Командующий взял со стола книгу, показывая этим, что не хочет продолжать разговор.

Кипу, однако, по какой-то причине эти последние слова Литоса, пусть даже и недоговоренные, принесли некоторое утешение. Он сказал «люксиат» – по крайней мере в этом Кип был уверен. Это означало, что покушение едва ли было заказом Андросса. То, что какой-то люксиат хотел его убить, было плохо; но если бы Андросс сейчас желал его смерти... по правде говоря, Кип скорее всего был бы уже мертв.

Командующий уже погрузился в чтение. «Снова он читает. Притом что он ведь ужасно занят... Странно». Кип подобрался поближе, пытаясь получше разглядеть книгу.

Его встретил непроницаемый взгляд. Командующий поднял руку с тремя вытянутыми длинными пальцами.

– Я... э-э... уже ухожу, – поспешно сказал Кип.

Дойдя до двери, он обернулся:

– Хорошего вам дня, сэр!

В бесстрастных глазах командующего ничто не шевельнулось. Он загнул один палец... второй...

Кип завозился возле двери – люксиновые перчатки не давали как следует ухватиться за ручку. Он неловко засмеялся.

– Перчатки... – пояснил Кип, растворяя их.

Командующий продолжал сверлить его взглядом, говорившим: «Ну сколько можно возиться?»

Третий.

– Понял вас... сэр!

Слабо улыбнувшись, Кип выскользнул за дверь.

* * *

Кип отправился в общественную баню. До поступления в Черную гвардию у него не было никакого желания сюда ходить. Он думал, что, когда станет гвардейцем, с этой проблемой будет покончено – ведь у Черной гвардии есть собственные помещения для мытья... Как будто мыться вместе с атлетически сложенными юношами может быть лучше, чем с обычными незнакомцами! Пары добродушных шуток насчет его пухлой комплекции оказалось достаточно, чтобы его отпугнуть. Умом он понимал, что «нули» и гвардейцы не имели в виду ничего плохого, что грубый юмор необходим для выживания в их жизненных условиях. Однако, как и сказал Андросс, даже самая очевидная, хорошо защищенная мишень все же может быть уязвимой. Кип отвечал смехом на подтрунивания, сыпал собственными шутками, улыбался... и с тех пор больше ни разу не появился в гвардейских банях.

В главной общественной бане практиковалось разделение по полу – хотя, разумеется, и в ту и в другую сторону постоянно просачивались любопытные, – и хотя многие пользовались тонкими банными одеяниями, большинство ходило нагишом. Для Кипа даже эти одеяния были чересчур откровенными: стоило их намочить, и они уже не прикрывали почти ничего; они липли к каждому постыдному изгибу, а толщина их была такова, что можно было намыливаться прямо сквозь них. Поэтому Кип предпочитал обтираться губкой и мыть голову в тазике.

В Хромерии, однако, существовало и множество частных бань. Некоторые из них были доступны только благородным, другие были открыты для всех, кто мог внести небольшую плату. Представители знати могли посещать эти бани бесплатно, получали бесплатное мыло и полотенца, могли выбрать ванну любой температуры по своему вкусу, а также пользоваться услугами банного раба, который приносил им напитки, закуски и полотенца. Кипу доводилось слышать, что в других банях – на Большой Яшме и в сатрапиях – банные рабы зачастую занимались и проституцией, однако в Хромерии подобного не дозволялось. Здесь банные рабы были того же пола, что и моющиеся, и отбирали их явно не за внешний вид.

– Свободные горячие ванны еще остались? – спросил Кип у старшего раба мужской половины, записываясь в книгу как благородный (это была единственная привилегия, которой он не стеснялся пользоваться).

Пожилой раб повел его по длинному коридору, где было настолько влажно, что вода капельками оседала на стенах, а пар застилал зрение. Гарантии, что его оставят наедине, не было: в оживленный день – перед каким-нибудь религиозным праздником или Балом люкслордов – даже в небольшие ванные помещения порой набивалось с полдюжины человек.

Убедившись, что у Кипа есть все необходимое, сложив его одежду и вещи в корзину и вручив ему халат, мыло и колокольчик для вызова прислуги, раб оставил Кипа наедине. Было позднее утро – необычное время для посещения бани, поэтому Кип повесил халат на один из крючков, чтобы тот остался сухим к тому времени, как он вылезет из воды. Большинство студентов сейчас сидят на лекциях... «На лекциях! Вот это мысль. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз посещал лекцию?»

Несмотря на то что вода была горячей, а рядом никого не было, Кип поспешил поскорей погрузиться в ванну. Он привалился спиной к бортику. Тепло постепенно проникало в него, творя свое волшебство, расслабляя зажатые мышцы, а затем понемногу и ум.

«Что со мной такое? С какой стати я так прицепился к Каррис? Пора бы уже вырасти. Я по определению сирота; пора бы уже научиться как-то с этим жить. Люди предлагают тебе дружбу, а ты тут же записываешь их в семью? Ради Орхолама, Кип, ты ведь душишь людей своей жадностью! Тебе так много надо, это просто отвратительно!»

«А эта жалость к себе, конечно, так помогает! Может быть, пора разобраться и с этой привычкой, а, Молот?» Он потер руками лицо и вздохнул, сидя с закрытыми глазами, оставив весь мир снаружи, позволяя горячему пару растворить тело...

Открыв глаза, Кип обнаружил, что он в ванной не один.

– Ну ты и нахал! – сказала Тизис Маларгос. – Что это ты делаешь на женской половине?

Кипа словно молнией ударило. Он резко выпрямился, готовый выпрыгнуть из воды, но потом взглянул вниз... «Ты же абсолютно голый! Голый и толстый. Да и бежать тут некуда...» Он сглотнул. Огляделся по сторонам, ища какого-нибудь знака, указывающего, что половина все же мужская, – но в частных банях таких указателей не было. Неужели старый раб настолько выжил из ума, что по ошибке привел его не туда?

– Я не... Разве это... Это ведь не женская половина... правда?

– Боюсь, что именно она.

Тизис искренне забавлялась, глядя, как он мучается. Кип посмотрел на дверь. «Может, все же рвануть?»

– Ты забыл, – сказала Тизис, – что эти бани находятся на стыке.

– Ч-что? На каком еще стыке?

– Коридоры и раздевалки расположены на острове, но сами ванные комнаты являются частью Хромерии и вращаются вместе со всеми строениями наверху. В это время суток, если не быть внимательным, можно угодить прямиком в общую женскую баню!

Кип замигал. Немудрено, что он постоянно тут терялся! Получалось, что из-за вращения Хромерии вслед за солнцем, в зависимости от того, в какое время ты сюда спускался, любой коридор мог вывести тебя совсем в другое помещение, чем то, в котором ты оказывался в прошлый раз...

Он снова посмотрел на воду. «Она ведь достаточно мыльная, правда? Почти совсем непрозрачная?» Кип выпрямился.

– Ты что, решила мне так отомстить? – спросил он.

Тизис недоуменно нахмурилась, потом лукаво усмехнулась:

– Вообще-то нет. Я понятия не имела, что ты такой стыдливый. И тем более что тебе это может быть неприятно. Видит Орхолам, остальные члены твоего семейства вовсе не таковы! Сознаюсь, я надеялась застать тебя врасплох, но я думала, что тебя это позабавит. Ведь, как ты сам сказал, до сих пор при каждой нашей встрече голой оказывалась я!

Кип откашлялся, но понял, что ему нечего ответить. Тизис говорила правду. Если бы она просто хотела вызвать у него стыд, то не стала бы залезать к нему в ванну – она осталась бы стоять или сидеть снаружи, не раздеваясь.

Ему вспомнилось замечание его деда, что, возможно, Тизис будет не прочь заняться с ним любовью, если он правильно разыграет карты. И вот пожалуйста – раздетая, она находится в каких-то полутора шагах от него! Он облизнул губы. Удивительно, но они пересохли. Несмотря на воду и пар, и влажность, и пот. «Ох ты... О боже мой...»

– Ты... э-э... ты что, заплатила рабу, чтобы он отвел меня сюда? – спросил он.

Тизис сидела в воде по ключицы, и вода действительно была почти непрозрачной – но все равно ему было необъяснимо трудно смотреть на нее. И еще труднее не смотреть.

– Я хотела поговорить с тобой наедине, – объяснила она.

«Поговорить... Поговорить – это мы можем... не так ли?»

Девушка придвинулась к нему, и они оказались почти вплотную. Кип сглотнул. Она сидела так близко, что было почти невыносимо смотреть прямо в ее ореховые глаза, цвет которых идеально сочетался с тонким колечком зеленого ореола, из которого в ореховую глубину выдвигались крошечные выступы, словно гребешки волн. Кип опустил взгляд – и тут же осознал, что это может быть воспринято как попытка рассмотреть сквозь воду ее полные груди... а затем осознал, что именно этим он и занят.

Он поспешно поднял голову. Тизис закашлялась, чтобы скрыть смех. Кипу это показалось фальшивым. Почему бы ей и не посмеяться над ним, если выдалась такая возможность? «Может быть, она боится, что я сбегу, если она перегнет палку? Или это действительно проявление снисходительности?» Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Прости, Кип, – сказала Тизис. – На самом деле я готовилась к разговору с тобой уже несколько недель, все пыталась собраться с духом... И все это время я готовилась к разговору с Гайлом, забыв, что вместе с тем тебе всего лишь шестнадцать лет.

«Переоценить меня нетрудно, это точно...» Он внезапно вспомнил, как говорил деду, что ему даже нравится, когда его недооценивают. «Но сейчас явно не тот случай».

– Так чего ты от меня хочешь, Тизис?

Девушка подняла руки, шутливо показывая, что сдается. Это движение заставило ее выпрямиться, опасно поднявшись над водой – причем, судя по голым плечам и верху груди, банного халата на ней не было.

– Кип, у нас обоих есть причины ненавидеть друг друга, – заговорила она. – И мне мои причины кажутся более значительными, чем твои. Я знаю, ты думаешь, что против тебя во время испытания «трепалкой» устроили какой-то там великий заговор, но это не так. Мы всегда пытаемся напугать новичков. И когда ты выбросил веревку из отверстия, я в самом деле решила, что это не по правилам, и поэтому вернула ее тебе. Самая невинная ошибка. Ты же, если на то пошло, убил моего отца.

«М-да, если смотреть на это с такой стороны...»

– Чем бы ни была эта тварь, она уже задолго до этого перестала быть твоим отцом, – пробормотал он.

– Все же я бы предпочла судить об этом сама, а не верить на слово его убийце. Кроме того, твой отец и твой дядя разрушили полмира...

– А твое семейство им помогло, поддержав не ту сторону!

– Ошибка, которую мы впоследствии исправили, – возразила Тизис, задирая подбородок.

– Да ну? Разве вы выступили против Дазена? Когда это? После того, как он был убит у Расколотой Скалы? Храбрый поступок!

– Я думала, что уж кто-кто, а ты, Кип, не будешь спешить обвинять человека за действия его родных в годы его молодости. Тебя тогда еще не было на свете, мне было два года. Следует ли мне винить тебя за то, что сделала твоя мать? Потому что я слышала всякое – причем от людей, которые слышали это от тебя. Так, может быть, нам лучше сосредоточиться на том, что происходит в настоящий момент, а не на старых дрязгах, к которым мы не имеем отношения?

– Это звучит... очень разумно, – признал Кип.

С одной стороны, разбивая ее доводы, он чувствовал себя более сфокусированным, с другой – в горячке спора она подалась вперед, еще больше высунувшись из воды. Кип откашлялся.

– Ты не могла бы, гм... – Он поднял руку и совсем чуточку опустил указательный палец.

Тизис посмотрела вниз: ее соски находились как раз на уровне воды, которая была вовсе не настолько мыльной.

– Ох! – Она покраснела, что при ее бледной коже стало тотчас заметно, и погрузилась обратно. – Спасибо...

Что-то коснулось его голого бедра, и Кип едва не выпрыгнул из ванны. Тизис рассмеялась.

– Ой, да брось ты, Кип! Как ты сам совершенно справедливо указал, тебе уже доводилось видеть меня голой. Едва ли это такой уж сюрприз!

«Кажется, свидания с обнаженными красавицами должны происходить как-то не так...»

– В первый раз, когда я тебя увидел, я готовился к испытанию «трепалкой», и ты, глядя мне прямо в глаза, прочитала мне лекцию о самоконтроле. Я думал, ты оторвешь мне голову, если я только осмелюсь... А во второй раз! С моим дедом?!

Она скривила губу.

– Поверь, мне прекрасно известно, что я фактически в долгу перед тобой за то, что ты остановил это дело прежде, чем оно зашло слишком далеко.

Кип поглядел на нее – и внезапно оба разразились хохотом.

Смех Тизис не имел целью соблазнить – это был смех искреннего веселья. Такой смех, громкий, во всю глотку, выделяется даже в толпе из тысячи человек. Это был смех, который редко выпускали из клетки, и когда это случалось, он мог спалить целый город, потому что – какого черта, ему ведь все равно предстояло вернуться обратно в клетку, верно?

А потом она всхрюкнула, и они захохотали еще пуще, и Тизис, раскрасневшись и хохоча, хрюкнула еще раз, и от смеха на ее глазах выступили слезы.

Постепенно они затихли, перейдя к дружелюбному молчанию. Тизис вытирала глаза маленьким полотенцем. Краска на ее веках и ресницах растеклась, и в конце концов ей пришлось стереть весь свой макияж. Когда она закончила, Кип удивленно уставился на нее: не накрашенная, она вовсе не выглядела на двадцать пять лет, как обычно, и даже не на свои девятнадцать. На взгляд ей можно было дать лет семнадцать, не больше. Неудивительно, что она предпочитала краситься!

Тизис была всего лишь подростком, как и он сам, и они были здесь совершенно одни.

– Кип... – начала она. – Честно говоря, моя семья сейчас не в лучшем положении. Война Ложного Призмы истребила остальные ветви нашего семейства, что парадоксальным образом усилило нашу, поскольку состояние и земли всего клана оказались в руках моего дяди. Мы стали знатной фамилией, и мне кажется, твой дед видит в нас угрозу для себя. Мы предложили, чтобы я вышла замуж за твоего отца, Гэвина, чтобы скрепить союз. Нам казалось, что твой дед готов согласиться, но вместо этого Гэвин внезапно женился на Каррис. Это была пощечина нам всем! Которую нам так и не объяснили и за которую так и не принесли извинений.

«Она собиралась выйти замуж за Гэвина? И ей пришлось променять это на игры под одеялом с моим дедом? Да уж, вот что называется поворот колеса Фортуны!»

Впрочем, Кип старательно сохранял на лице нейтральное выражение. Язык-без-Костей тоже должен порой отдыхать.

– Не знаю почему, но я очень боюсь, что Андросс решил нами пожертвовать. Война протекает не лучшим образом, все это знают. Ближе всего к армии Цветного Владыки располагаются наши самые богатые земли. Мы боимся, что промахос позволит Владыке захватить наши земли и имущество и даст ему отпор лишь после того, как он полностью нас уничтожит. Кип, ты даже не представляешь, что для меня значит признаваться в этом, да еще перед Гайлом, однако моя семья стоит на краю пропасти. Мама умерла два года назад, нашего отца тоже больше нет... Если бы это было прописано в завещании, можно сказать, что моя старшая сестра Айрин унаследовала всю нашу семейную сметливость, мне досталось красивое личико, а все обаяние, которое должно было бы к нему прилагаться, перешло к моему младшему кузену Антониусу. Айрин, конечно, продолжит семейную линию, если у нее не будет другого выбора, но для нее это будет сущим адом. Я готова на все, чтобы избавить ее от такой судьбы.

– Почему? – удивленно спросил Кип. «Конечно, некоторым женщинам не нравится сидеть взаперти, растя детей, но у зажиточного семейства для такой цели всегда найдутся слуги, разве не так?»

Тизис насупилась.

– Ах да, я и забыла, что ты не интересуешься сплетнями. Скажем так, ее желание спать в одной постели с мужчиной – любым мужчиной – примерно равняется твоему желанию проделывать то же самое с твоим дедом.

– А-а... – протянул Кип. Потом до него дошло. – А-а!

– Антониус направлялся сюда, везя указания от моей сестры, но его корабль захватили пираты. С нас не спросили выкупа, что, несомненно, случилось бы, будь он жив.

Ее взгляд стал отстраненным, голос звучал как будто издалека. Очевидно, Тизис очень любила своего кузена.

– Так что я осталась сама по себе, – наконец продолжила она. – Наши южные плантации и леса можно защитить. Но если этого не произойдет... Это мои люди, Кип. Больше пятидесяти тысяч человек. Я выросла в тех краях. Я играла старейшину на их фестивальных представлениях. В этих маленьких городках меня обучали вести хозяйство, обрабатывать землю, валить лес. Я играла с их мальчиками и девочками. У многих из них сейчас уже есть собственные дети. В селах жизнь движется быстрее... Я готова на что угодно, чтобы спасти моих людей!

«В том числе раздвинуть ноги перед моим дедом».

– Да, – тихо проговорила Тизис, очевидно прочитав его мысли. – Даже на это. Отдать мою девственность в обмен на их жизни? В любой момент!

По какой-то причине эти слова вызвали у Кипа чувство глубокого стыда за себя. А он-то судил ее, считая, что она попросту добивается внимания самого сильного самца в стае! Что она готова унизиться даже до Андросса Гайла, словно какая-нибудь потаскуха или уличная бродяжка.

Некоторые из знатных семейств, обосновавшихся на Большой Яшме, прожили здесь так долго, что уже не имели почти никаких связей со своими родовыми владениями. Может быть, раз в год глава семьи предпринимал поездку, чтобы убедиться, что управляющие следят за хозяйством как надо. Однако молодежь главным образом соревновалась, кто закатит самую пышную вечеринку или больше проиграет в азартные игры, кто из них лучший танцор или наездник. Вечные сплетни о том, кто с кем переспал, постепенно переходили в разговоры о том, кто на ком женился, за чем следовали новые сплетни насчет того, у кого с кем интрижка. Порой у кого-нибудь оказывалась малая толика магического таланта, позволявшая им поступить в Хромерию, где они занимались примерно тем же самым, с добавлением в виде занятий. Невзирая на свое происхождение, Кип никогда не был причастен к этим кругам. Его время было полностью поделено между учебой и тренировками.

Он знал, что так произошло не случайно. Гэвин, должно быть, понимал, что, если Кип – бастард из Тиреи – явится перед этими волками, они разорвут его на части. Вот для чего была нужна гвардейская подготовка! Плюс Гэвин осознавал, что надвигается война и любая боевая подготовка будет для Кипа нелишней.

Кип априори считал Тизис причастной к этим кругам. В конце концов, она богата, щедро одарена зеленым и к тому же красива. Наверняка, чтобы компенсировать все это, она должна быть мелочной, скучной и любить сплетни, так ведь?

Можно было только предполагать, как люди судили о Гэвине Гайле, в котором, к общему неудовольствию, воплощалось «все хорошее». Наверняка многие его тайно ненавидели. Если подумать, а что тогда могли думать о самом Кипе, явившемся из ниоткуда, чтобы принять власть у самого выдающегося семейства в Семи Сатрапиях?

Внезапно Черная гвардия показалась Кипу теплым одеялом, с которым ему вовсе не хотелось расставаться. В гвардии о нем судили по нему самому – чаще всего. Кое-кому он даже нравился. С тех пор как он стал курсантом, никто не чинил ему никаких препятствий из-за его тирейского происхождения. В их отряде ценилось только одно: насколько ты помогаешь отряду добиваться успехов. Кип терпеть не мог, когда его судили, однако почти не заметил, когда его перестали судить.

И вот перед ним Тизис, готовая продать свое тело ради спасения своего народа, – а он судит ее и называет потаскухой!

– Помилуй, Орхолам, – пробормотал он, глядя в воду. – Тизис, я прошу прощения... за все. За то, как я к тебе относился. Что говорил. Это было... отвратительно. Прости меня, если можешь!

Она быстро заморгала и отвела взгляд.

– Я пыталась вернуться к нему, знаешь? После того как ты ушел. Он меня не принял. Выставил меня из комнаты, словно...

– Он... не самый приятный человек, – пробормотал Кип.

В глубине его груди начала разгораться ненависть. Одно дело, когда Андросс унижает его самого, а потом тычет пальцем в его унижение и смеется над ним же, – и совсем другое, когда он на его глазах проделывает то же самое с кем-то другим!

– Не самый приятный, это точно! – Тизис рассмеялась сквозь слезы. Она вытерла глаз костяшкой пальца и продолжила более спокойным тоном: – Ты знаешь, единственное, что меня действительно удивляет, – это что он не попытался сразу со мной переспать. В смысле, я и так кажусь себе какой-то грязной... точнее, не грязной, а... Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать... Я чувствовала бы себя в сотню раз хуже, если бы он воспользовался мной и потом выбросил – это больше на него похоже. В смысле, мы ведь только начали... прости, тебе не обязательно все это знать. Может быть, он боялся, что я забеременею и тогда ему придется заботиться о бастарде.

«Нет, дело совсем не в этом. Он играет в другую игру». Однако Кип промолчал.

«Ха, а она ведь могла сказать «еще об одном бастарде», но не сказала! Похоже, у нее все же есть какое-то чувство такта».

Следующие несколько минут, пока она приходила в себя, Кип открыто разглядывал ее. Без своего всегдашнего макияжа Тизис по-прежнему была ослепительно красивой, но более естественной, более мягкой и, разумеется, более молодой, чем ее привычная маска ледяного совершенства. Кип обнаружил, что испытывает к ней теплые чувства.

«Что тут вообще происходит? Мы что, типа, уже стали друзьями? Как это так быстро получилось?» Андросс Гайл, имевший привычку гадить на все вокруг, предсказал, что Тизис попытается его соблазнить. «Может быть, это оно? Искусно разыгранное соблазнение? Может быть, она просто манипулирует мной?»

Однако он этого не видел. «Черт, если она настолько хорошая актриса и все это было разыграно, я в любом случае хочу быть на ее стороне! Потому что, если она действительно настолько хороша, у ее противников нет ни единого шанса».

– Ну ладно, гм... Моя кожа уже вся в пупырышках, – проговорил Кип. – Как мы будем выбираться отсюда, чтобы соблюсти приличия? Дамы выходят первыми? Я хочу сказать, это ведь уже неважно, потому что я уже видел тебя голой, так?

Тизис вздохнула и погрузилась в воду настолько, что едва не начала пускать пузыри.

– Вообще-то... – произнесла она.

Она скорчила гримаску. Кип немного подождал, но она молчала.

– Вообще-то что? – подтолкнул он.

Она всплыла повыше, и он бросил на нее взгляд сквозь воду, надеясь, что она не заметила... «Проклятие! А ведь еще несколько мгновений назад я был в таких возвышенных чувствах!»

– Вообще-то, – наконец продолжила Тизис, – я пришла сюда не просто потому, что хотела принять ванну... А ты, как я замечаю, так и не помылся, хотя и досидел до пупырышков.

– О! И верно...

Кип схватил мыло с края ванны и принялся неловко намыливать свое левое плечо.

– Итак, я поделилась с тобой своей семейной историей и рассказала о ситуации, в которой оказалась... – Тизис замолкла.

Кип прекратил намыливаться. «И что? Она ждет, что я отвечу тем же?»

– Тизис, я был очень рад поговорить с тобой – в смысле, на самом деле очень рад. Фактически это было для меня большим сюрпризом... Тем не менее примерно в это время заканчиваются несколько лекций, и в любую минуту здесь могут появиться десятки, если не сотни людей. Не думаю, что у нас есть время на историю моей жизни.

И действительно, где-то вдалеке хлопнула дверь, и они оба едва не выскочили из воды.

– Пожалуй, – согласилась Тизис. Она облизнула губы. – Но ты ведь тоже одиночка, верно? То есть мне нужны друзья и тебе нужны друзья, так? Какая-то надежность.

– Конечно! Это было бы... очень здорово. Не знаю, правда, насколько это возможно. Рано или поздно меня вышвырнут из Черной гвардии – или переведут из нее с почетным повышением. Ты сама видела, мой дед меня терпеть не может. Я постарался отложить кое-какие средства, чтобы остаться в Хромерии, но... Да, пожалуй, можно сказать, что мое положение здесь... не самое прочное.

Он так старательно избегал думать об этом все это время, что сейчас эта мысль хлестнула его словно пощечина.

Тизис снова издала глубокий вздох.

– Примерно так я и предполагала. У меня есть план, и я не требую от тебя ответа прямо сейчас, но я хочу, чтобы ты серьезно обдумал мое предложение. Приходи сюда на следующей неделе, в это же время. Тебя встретит тот же раб и отведет сюда, и тогда ты мне ответишь.

– Я уже заинтригован, – признался Кип.

Она залилась краской.

– Я думала, что все это будет несколько иначе...

Она набрала в грудь воздуха, выдохнула. Полностью погрузилась в воду и вынырнула, продолжая жмуриться и кривить лицо.

– Почему это именно я сейчас чувствую себя неловко? – спросил Кип.

– Кип... женись на мне.

Откуда-то донесся звук, похожий на писк полузадушенного маленького зверька. Ах да, из Киповой глотки.

Тизис покраснела еще гуще.

– Просто... подумай об этом, ладно?

– Что?!

Но она уже грациозно взбежала по ступенькам из ванны, схватила с крючка Кипов банный халат и стремительно выскочила за дверь. Ошеломленный двойным действием ее слов и ее наготы, Кип так и не смог вымолвить ни слова.

– Эй, подожди! – наконец крикнул он ей вслед. – Я не знаю, как отсюда выбраться! У меня с собой ничего не было, кроме этого халата!

А потом он осознал, что кричит. В женской бане. Будучи мужчиной.

«Идиот!»

Он выпрыгнул из воды и метнулся в направлении, противоположном тому, куда скрылась Тизис.

«Посторонись! Дорогу голому черепахе-медведю!»

Глава 71

Постаравшись найти в круглой библиотеке хоть что-то напоминающее угол, Тея принялась за работу над заданием, которое дал ей Мертвый Шарп. Он, конечно, был совершенно кошмарным человеком, но вместе с тем настоящим кладезем знаний относительно парилла, а ведь теперь, после побега Марты Мартаэнс, у Теи не осталось других источников подобных знаний. В библиотеке, даже в запретных секциях, о парилле не сохранилось ни слова. Треклятые люксоры!

Зато Шарп бросался ответами на самые главные вопросы так, словно это были сущие пустяки.

– Все остальные цвета обладают своими метафизическими свойствами... – начала Тея.

– Какими-какими свойствами?

«Ах да, он-то не получил образования в Хромерии... Однако лучше не слишком задерживаться на этом предмете».

– Ну, например, красный делает тебя подверженным гневу, а сверхфиолетовый со временем заставляет мыслить более логически. А как насчет парилла?

Шарп хохотнул.

– Еще не заметила, а? Хотя, может быть, ты особенная, как и я... Среди парилловых извлекателей я представляю собой нечто вроде диковины.

«Диковина... Да, пожалуй, можно сказать и так». Тея изобразила на лице осторожно-нейтральное, но заинтересованное выражение. Наконец Шарп смилостивился:

– Парилл делает тебя чувствительным. Подумай сама: он находится сильно ниже под-красного и противоположен сверхфиолетовому. Сверхфиолетовый дает логику. Парилл дает эмпатию. Ты становишься невероятно чувствительным к окружающим тебя эмоциям, как мирским, так и магическим. Мне повезло – я просто осознаю их присутствие, но они на меня не влияют. Другие парилловые извлекатели, большинство из тех немногих, что у нас есть, не настолько удачливы; они сами испытывают те же чувства, что и другие. Некоторые – в ужасающей степени. «Плачь с теми, кто плачет, ликуй с теми, кто ликует»... Эти слова могли бы быть написаны париллом в мозгу. Тем не менее это возвышенное чувство, являясь нашей величайшей слабостью, одновременно является и нашей величайшей силой. Благодаря ему мы можем чувствовать сам свет. Сперва мы учимся ощущать действие света, но постепенно начинаем попросту чувствовать его присутствие. И после этого мы можем его рассекать.

– То есть парилловые извлекатели все светорезы? – «Как это возможно, что в Хромерии не знают о подобных вещах?»

– Может быть, один из десяти. То есть приблизительно в тысячу раз чаще, чем среди других цветов.

Как оказалось, половина того, что рассказывала ей о парилле Марта Мартаэнс, не имело никакой ценности. Марта говорила, что из парилла делают гель. Мастер Шарп признал, что это действительно возможно, но не мог понять, зачем это может кому-либо понадобиться.

– Существует резонансная точка выше той, которую можно использовать, чтобы извлекать гель. Мы применяем гель только для того, чтобы отмечать мишени, поскольку он быстро испаряется. А помимо этого? Пожалуй, из него можно делать парилловые светильники, но я, например, просто бросаю свет напрямую. Разве что тебе зачем-то понадобится передать парилл кому-то другому?

Потом он показал ей другую резонансную точку: здесь парилл был газом. Помимо прочего, его было гораздо, гораздо легче извлекать, чем парилл в твердой или гелеобразной форме.

А затем Шарп дал ей задание, над которым она теперь работала.

Тея начертила вокруг себя парилловый пузырь наподобие раковины. Он, разумеется, был невидимым – и к тому же настолько хрупким, что любое прикосновение могло разбить его вдребезги. Но хрупкий – не значит бесполезный. Окружив себя пузырем, Тея затем наполнила его парилловым газом, который также был невидимым. Именно благодаря этому она могла практиковать в библиотеке, не беспокоясь, что ее прервут; нужно было лишь время от времени переворачивать страницы открытого тома, лежавшего у нее на коленях, и не встречаться с людьми глазами.

Извлекая парилл, Тея также становилась более чувствительной к ощущению других цветов. Прикосновение газообразного парилла к ее коже каким-то образом еще больше усиливало эту чувствительность. А сейчас, когда он окружал ее голову, это означало, что она также его вдыхала, хотя у него не было вкуса и лишь самый слабый запах.

Парилловый пузырь был не просто хорошим контейнером для газообразного парилла – он также действовал как линза. Так же как синяя линза отфильтровывает все цвета, помимо синего, или оконное стекло, хоть и прозрачное, все же отсекает сверхфиолетовую часть спектра – такое же воздействие оказывал и парилл на проходящий сквозь него свет. Он как бы просеивал свет сквозь невидимое сито.

«Сито из света?» Идея казалась невозможной, однако это было именно так. Парилл подталкивал каждый цвет ближе к его истинному цвету – той части спектра, откуда его можно было извлекать. Пропущенный даже сквозь такое количество парилла, каждый из цветов казался более насыщенным, более ярким. Мастер Шарп сказал, что это свидетельствует о том, что парилл – господин всех цветов. Причем он произнес это таким почтительным тоном, словно каждое слово начиналось с заглавной буквы: «Господин Всех Цветов».

Тее доводилось слышать, как красные магистры приводят свидетельства тому, что лучший из цветов – это красный. Синие магистры объясняли своим дисципулам на старших курсах, что истинным цветом является синий: ведь это любимый цвет Орхолама, цвет моря и неба. Желтые доказывали, что любимый цвет Орхолама – желтый, ведь он расположен точно посередине спектра, словно прочная сердцевина из несокрушимого золота. По мнению Теи, как бы ей ни нравился парилл, каким бы восхитительным и невероятным она его ни считала – в конце концов, это был ее единственный цвет, – он был всего лишь одним из цветов в спектре, со своими характерными особенностями. Так же как желтый может быть жидким или твердым и имеет особое применение в каждой из форм.

Она однажды видела, как дисципулы-десятикурсники – те несколько постоянных студентов, которым удалось убедить своих спонсоров, что от них будет больше проку, если они будут заниматься исследованиями, – экспериментировали с поляризованными линзами. Когда такую линзу помещали в луч света, это не имело никакого видимого эффекта. Потом вторую линзу помещали ниже первой, в том же луче, и вновь ничего особенного не происходило – до тех пор, пока линзы не поворачивали относительно друг друга. После этого луч света тускнел.

Кажется, здесь было что-то похожее... Хотя, конечно, это могло оказаться и чем-то абсолютно другим. Ей ведь было запрещено расспрашивать об этом кого бы то ни было.

Тея принялась за задания по другим предметам, все время поддерживая вокруг своей головы пузырь. Насколько это было возможно. Задача казалась невыполнимой – и даже когда у нее получалось, она понимала, что вскоре останется без воздуха. Если на то пошло, она и так вдыхала огромное количество париллового газа. Насколько это вообще полезно для здоровья?

«Из всех вещей, способных убить тебя, Ти, вдыхание парилла все же не самое опасное, по сравнению с воинствующими еретиками, безумными наемными убийцами, завоевателями-язычниками и обычным бытовым идиотизмом». Хотя, конечно, это был только один взгляд на проблему...

* * *

Закончив работу, Тея направилась обратно в свою казарму, по-прежнему пытаясь сохранить пузырь. Она извлекала быстрыми порциями, избегая встречаться взглядом с прохожими, потом возвращала глаза в нормальное состояние, но, пройдя всего несколько шагов, снова смотрела на пузырь. Тот все время рассыпался из-за непостоянной поддержки – достаточно было малейшей неровности ее движения, чтобы опорные лучи, прикрепленные ею к пузырю, проткнули поверхность. Она постаралась распределить все опоры равномерно и идти по возможности ровно и плавно, удерживая пузырь в стольких точках, чтобы он никак не мог лопнуть, однако увидела, что передняя стенка все равно прогибается под сопротивлением воздуха. Какую-то секунду пузырь держал форму, потом треснул, лопнул и растворился в воздухе. Опять.

– Пссст!

Шепот был почти не слышен. Тея прошла мимо открытой двери, полностью поглощенная своими...

«Проклятие!» Она застыла на месте. Мастер Шарп!

Он был одет как зажиточный рутгарец, в вышитую льняную рубаху с широким поясом. За его спиной висел петассос на шнурках, перевитых золотой нитью. Тея мимоходом одобрила его костюм: достаточно богатый, чтобы позволять свободное передвижение практически по всей Хромерии, но не настолько богатый, чтобы его запомнили.

Шарп жестом пригласил ее войти. Помещение представляло собой какую-то контору, в которую он явно вломился без спроса. Убедившись, что никто не смотрит, Тея шагнула внутрь.

– Это не займет много времени, – заверил ее мастер Шарп, обнажив в улыбке свои великолепные зубы. Он притворил за ней дверь. – Пора тебе доказать свою верность. До Солнцедня остается всего трое суток. В данный момент Белая присутствует на репетиции праздничного представления. Ты поднимешься в комнату, находящуюся на два уровня ниже ее покоев. За окном будет веревка с завязанными узлами. По ней ты поднимешься на один уровень. После этого тебе придется взбираться с помощью вот этого.

Он вручил ей мешочек, в котором, если судить на ощупь, были камни. Тея вытащила один. Камень был в форме полумесяца размером приблизительно с ее ладонь. Его внутренняя сторона была почти прямой, и из нее торчал язычок синего люксина.

– Сперва тебе нужно будет очистить стену как можно тщательнее. После этого отлепляешь эту наклейку – и тут же с силой прижимаешь ступеньку к стене. Она сможет выдержать впятеро больше твоего веса. Потом, когда будешь спускаться обратно, вытащи это кольцо. – Шарп выдернул его из нижней части полумесяца. – Оно прикреплено к струне, покрытой слоем растворяющего вещества. С помощью этой струны ты отрежешь ступеньку от стены. Это важно! Ты не должна оставить следов, поняла? Если на стене останется немного люксина – не страшно, он растворится за несколько минут.

– И что я должна буду делать, когда попаду туда?

– Сразу за дверью будут стоять часовые-гвардейцы, имей это в виду. Ее комнатную рабыню уже убрали с дороги.

– Убили? – спросила Тея, думая о том, что он так и не ответил на ее вопрос.

– Ну зачем же? Отослали с заданием. Мы полагаем, что мерцающие плащи находятся в нижнем ящике письменного стола Белой. Или же в комоде ее рабыни, комната которой расположена за стенкой.

Так, значит, вот какая у нее цель. Мерцающие плащи! В точности, как и предполагалось.

– По нашим расчетам, у тебя будет полчаса. Дверь на балкон оставлена незапертой.

– У вас же есть Черный гвардеец на жалованье, – сказала Тея. – Почему бы не использовать его?

Мастер Шарп поглядел на нее так, словно она сморозила ужасную глупость.

«Ну да, конечно. Потому что они не хотят его раскрывать. Или ее, если это женщина. На Черных гвардейцев подозрение падет в первую очередь. Пусть даже они считаются супернадежными, но кто еще способен выкрасть вещь из апартаментов самой Белой?»

Развивая мысль дальше, получалось, что тот из гвардейцев, кто действительно был агентом Ордена, во время выполнения этого задания должен был находиться где-нибудь в другом месте, имея хорошее алиби, – возможно, один из тех, кто в данный момент сопровождает Белую? Как бы то ни было, он также должен был иметь возможность незадолго до этого оказаться в комнате Белой, чтобы открыть балконную дверь, которую последние несколько месяцев, после неудавшегося покушения, всегда держали запертой. «Имея эти два обрывка информации, наверняка можно ограничить круг вероятных изменников... Но это позже».

– Как они вообще выглядят, эти плащи? – спросила она.

Мертвый Шарп оскалил свои белоснежные зубы – видимо, улыбнулся – и показал ей изнанку собственного плаща. Ткань была мягкая, серая, тонкой выделки. Вывернув плащ, он продемонстрировал ей кармашек на вороте, дал взглянуть на золотой ошейник внутри.

– Подол одного из них обгорел. Плащей должно быть два; во всяком случае, мы знаем, что обгоревший наверняка там. Если принесешь оба, заслужишь большую милость. Если принесешь только обгоревший, возможно, тебе по-прежнему не будут до конца доверять.

– Вы хотите сказать, что, даже принеся вам такое сокровище, как мерцающие плащи, я все еще буду недостойной доверия? – вскинулась Тея.

– Уровень «Благоразумие», комната номер двадцать семь. Давай двигайся, – приказал мастер Шарп.

Он нахмурился, как будто жалея, что выдал информацию о двух плащах.

– Ах да, а с парилловым пузырем фокус в том, чтобы поддерживать его при помощи самого газа. Не нужно ничего твердого. Если газ будет достаточно плотным, ты сможешь постоянно держать с ним связь, причем без необходимости превращать свои глаза в черные ямы, наполненные тьмой. Мой учитель рассказывал, что наши древние предшественники могли держать вокруг себя форму облака вообще без всякой оболочки, даже когда двигались, даже на ветру или во время бега или боя.

«Это, конечно, впечатляет, но...»

– Зачем это вообще нужно? – спросила Тея.

– Мерцающие плащи помогают нам, светорезам, достигать невидимости. Принцип действия плащей другой, но, ты же понимаешь, идея должна была откуда-то взяться.

– Вы хотите сказать... – начала Тея.

«Нет, это невозможно!»

– Древних мастеров не зря называли туманными ходоками. Они обходились без помощи плащей.

Глава 72

«Подумай об этом с такой стороны, Ти: ты ведь терпеть не можешь ждать. По какой-то невообразимой причине ты, как и любой солдат, предпочитаешь мгновения ужаса монотонности скуки».

Тея вспомнила, как во главе отряда Черных гвардейцев поднималась по скалистой тропе к форту на вершине Руского Носа. Ей довелось направлять атаку лучшего боевого подразделения в мире, – уж конечно, она сможет вскарабкаться по какой-то веревке! В тот раз она взобралась на стену форта прямо к неприятельским пушкам, стрелявшим в нескольких шагах от нее. После этого нынешняя задача должна быть проще простого.

Чтобы отвлечься, Тея попыталась на ходу создать парилловый пузырь, поддерживая его только самим газообразным париллом. Это оказалось совсем нетрудно. А если оставить пузырь открытым внизу, на расстоянии ладони над землей, то можно, даже двигаясь внутри него, продолжать дышать воздухом!

Она завернула за угол и увидела Кипа, выходившего из лифта. Резко остановившись, Тея подалась назад, пока он ее не заметил. Правда, при этом она забыла переместить и свой пузырь, врезалась в его заднюю стенку, и он разбился, – но это произошло беззвучно и невидимо ни для кого.

Тея подождала. «Если он идет в эту сторону, то вот-вот появится».

Кип не появился. «Должно быть, пошел в библиотеку».

Никем не замеченная, она добралась до лифта. Никем не замеченная, поднялась до уровня, именовавшегося «Благоразумием» – так люксиаты называли один из верхних уровней Башни Призмы. В коридорах было пусто. По-прежнему никем не замеченная, Тея отыскала комнату под номером двадцать семь.

Дверь была не заперта.

Внутри никого не было.

Тея подошла к окну. Оно было достаточно большим, легко открылось, и веревка свисала в точности там, где было сказано. На ней даже были завязаны узлы, чтобы было легче взбираться. Это вызвало у Теи большое облегчение – она могла бы взобраться и по гладкой веревке, но не без труда; верхняя часть ее тела была развита далеко не настолько хорошо, как ей бы хотелось.

Еще раз проверив дверь позади себя и как следует закрепив сумку со ступеньками-полумесяцами, она погрузилась в молитву. На это ушло около десяти секунд – нельзя было давать себе слишком много времени. «Если будешь думать слишком долго, это тебя затормозит. Время нужно, пока готовишь все необходимое и собираешься с мыслями, но не следует медлить, набираясь храбрости. Небольшая задержка – и храбрость превратится в трусость. Храбрость – это действие».

«Но я не хочу умирать!»

«Давай, Тея, двигайся!»

Она схватилась за веревку, подергала – веревка держалась крепко. «Ну конечно, а как же еще? Если бы они собирались меня убить, они бы...»

Они бы не стали это делать в Башне Призмы.

Не успев даже понять, что делает, Тея принялась взбираться. «Вот и молодец! Так-то лучше». Избегая смотреть вниз, она лезла все выше и выше. Один узел, другой, третий... День клонился к вечеру – не совсем то время, которое она сама бы выбрала. Но именно сейчас Белой не было в ее покоях; и в любом случае Тее не предоставили выбора. Хорошо хотя бы, что взбиралась она по теневой стороне башни, так что, с учетом заходящего солнца, любой, кто посмотрит в ее направлении, будет ослеплен лучами, льющимися с той стороны.

Хвала Орхоламу, что этот весенний день выдался прохладным, с довольно пронзительным ветерком. В такой день снаружи должно быть мало гуляющих.

Как всегда, самый сложный момент заключался в переходе – на этот раз в том, чтобы перебраться с веревки на балкон. Однако Тея неплохо умела лазать. Задрав одну ногу, она обернула ступню веревкой и закрепила ее на одном из узлов, после чего использовала получившуюся петлю как ступеньку. С ее помощью, ухватившись обеими ладонями за ограждение, Тея перемахнула на балкон с такой легкостью, словно проделывала это ежедневно.

Ей вспомнилось, как они лазали на балконы в имении Лусигари вместе с Сараи – девочкой, в подруги к которой она была куплена. «Проще простого!»

Тея проверила дверь и обнаружила, что та не заперта – как ей и было сказано. Она заглянула внутрь. Там никого не было. Комната оказалась маленькой, без убранства, однако учитывая, насколько высоко она была расположена, скорее всего это было жилище какого-нибудь раба – любимца своего хозяина. Или, еще скорее, предназначалась для этой цели, но на данный момент пустовала. Любопытство Теи было возбуждено, но у нее не было времени на исследования. Вернувшись на балкон, она тихо притворила дверь и принялась рассматривать стену, по которой ей предстояло взбираться.

Здесь был бы кстати абордажный крюк или «кошка», но Тея знала, что не может прибегнуть к таким средствам: ей пришлось бы спускаться по той же веревке, а это означало бы, что крюк останется позади, как улика. В то время как вся суть ее задания заключалась в том, чтобы мерцающие плащи попросту исчезли, словно их и не было.

К счастью, ступенек-полумесяцев у нее было предостаточно, а значит, не придется напрягаться, дотягиваясь от одной до следующей. Выбрав место чуть повыше балконного ограждения и немного справа, Тея протерла стену рукавом, отлепила от ступеньки синюю люксиновую крышечку и прижала полумесяц к стене. Люксиновую крышечку она переломила пальцами, и та рассыпалась в пыль.

Следующий полумесяц расположился повыше и левее. Левой ногой на перила, правой – на полумесяц, левая рука дотягивается до верхней ступеньки. «Теперь повторить. Спешки нет».

До следующего уровня было недалеко, но Тея не торопилась. Она понемногу забирала влево. Если она упадет сейчас, то ударится о балкон внизу. Еще две ступеньки – и внизу не будет ничего, кроме главной площади Хромерии на огромном расстоянии под ней.

Тучи сгущались, и вокруг быстро темнело. То, что она находилась на теневой стороне, еще больше ухудшало видимость. Вдруг Тею осенило, и она извлекла газообразный парилл. Теперь, когда он плавал над ее головой, будучи все еще связанным с ее волей, она могла использовать его в качестве светильника.

Так, значит, «древние мастера» думали не только о невидимости. Такой светильник, находящийся рядом с ней, но сверху, а не перед глазами, был гораздо более практичным.

Налетел сильный порыв ветра, и парилл рассыпался. Тея вцепилась в полумесяцы, как паук, прижавшись всем телом к башне.

Ветер стих, и Тея снова извлекла парилл и продолжила лезть вверх. «Проще простого». Полумесяцев у нее было достаточно, так что она смогла подняться выше балкона, а потом просто переступить с последней ступеньки на перила и спрыгнуть. Помимо прочего, ее руки занемели и сделались неуклюжими от холода; не было смысла рисковать лишний раз.

«Будем надеяться хотя бы, что дождь не начнется прежде, чем я отсюда уберусь».

Спрыгнув на балкон, она приземлилась легко и пружинисто. «Проще простого!» Она присела, скорчилась и засунула ладони под мышки, чтобы восстановить чувствительность и дать усталым пальцам отдохнуть. Если, когда она откроет дверь, перед ней обнаружится Черный гвардеец, нужно быть готовой выскочить обратно и спуститься на головокружительной скорости.

«И кстати, насчет этого...» Она поднялась, нащупала кольца на двух полумесяцах, до которых смогла дотянуться, и дернула их вниз. Если ей придется срезать ступеньки, чтобы предотвратить погоню, это нужно будет делать очень быстро.

Она помедлила еще пару мгновений. Увидеть что-либо сквозь деревянную дверь при помощи парилла было невозможно – он подходил только для тонких, проницаемых материалов, таких как ткань.

«Храбрость – это действие, Тея».

Она нащупала дверную ручку и медленно повернула. Дверь была не заперта, как ей и говорили. Замок не издал ни единого скрипа – но если бы и издал, здесь, снаружи, под ветром, она бы ничего не услышала. «Ну, с этим ничего не поделаешь».

Тея повернула ручку до упора и приоткрыла дверь на маленькую щелочку.

Занавески были опущены, и в апартаментах Белой царила темнота. Разница температур между комнатой и наружным воздухом означала, что Тея создала сильный сквозняк. Пригибаясь к полу, она поспешила нырнуть внутрь и закрыла за собой дверь. Занавески взметнулись и опали.

Держа в руке наскоро сделанный парилловый светильник, Тея оглядела комнату в поиске мест, где можно спрятаться. Не задребезжали ли от ветра петли балконной двери? Если и так, гвардеец-часовой не стал ее проверять, а значит, вряд ли станет вообще.

Чувствуя, как сердце колотится в горле, Тея на цыпочках, но со всей скоростью, на какую только осмелилась, метнулась к письменному столу Белой, споткнулась о край толстого ковра и приземлилась на четвереньки. Ее парилловый факел погас. Тем не менее роскошный пушистый ковер смог смягчить звук ее падения, а также и само падение.

Тея едва не рассмеялась вслух от нелепости ситуации и разрядки напряжения, но тут же одернула себя: смех сейчас мог оказаться смертным приговором.

Дверь не открылась. Гвардеец-часовой не заглянул проверить, все ли в порядке.

Тея вновь собралась и извлекла парилл. Секунду подумав, она заново набросала парилловую скорлупу и наполнила ее парилловым газом. Всплыв над ее головой, фонарь осветил комнату в ее диапазоне зрения. «Вот так-то лучше!»

Одна из загадок парилла заключалась в том, что он был настолько отчетливым. В спектре он находился ниже под-красного, а под-красный давал очень нечеткое изображение. Тея предполагала, что свет имел какое-то свойство, делавшее его более резким, ближе к сверхфиолетовому, и более размытым, ближе к под-красному. Однако между под-красным и париллом, очевидно, происходил еще какой-то качественный скачок, поскольку сейчас она видела все превосходно.

Тея заглянула в помещение для рабов. Пусто.

«Проще простого!»

Она подошла к столу – и ее парилловый пузырь тотчас разбился о дерево. Газ внутри, впрочем, остался на месте, даже не растекшись. С легким вздохом: «Тоже мне, нашла время размышлять о свойствах парилла!» – Тея восстановила корпус. Аккуратно двинувшись вперед, она позволила ему снова треснуть, но придержала остальную часть, чтобы пузырь разбился только в месте непосредственного контакта со столом. После откровения Мертвого Шарпа о том, что через газ можно держать открытую связь с париллом, это оказалось совсем не сложно.

С величайшей тщательностью Тея принялась перебирать содержимое стола. Сколько смертоносных секретов здесь хранилось? Бумаги, записки, чернила, даже колода карт для игры в «девять королей» – забавно, Тея и не знала, что пожилая леди балуется картами.

В нижнем ящике, тщательно сложенный, обнаружился темный плащ. Тея встряхнула его, разворачивая. На ткани виднелось почти незаметное, вышитое серым по серому изображение оскалившейся лисьей морды. Обгоревший подол делал плащ коротким; шею украшал золотой ошейник; материал был тонким, шелковистым, но крепким.

«Проще простого! Или, может быть... слишком просто?» Тея облизнула губы. Она скатала плащ, засунула его в заплечный мешок и подтянула постромки.

Второго плаща не было.

На какое-то мгновение ее горло перехватила паника, но потом она подумала: «Ну конечно, его здесь нет. Тут все подстроено – но эта ловушка не для меня. Этот плащ слишком короткий, его может носить только миниатюрная женщина или ребенок. А сколько светорезов существует на данный момент? И сколько из них – миниатюрные женщины или дети? Только одна – я».

Они не могли убить Тею, если она была единственной, кто способен воспользоваться этим плащом.

Возможно, это была счастливая случайность, но Тея увидела в ней руку Белой. Или если не это, то руку самого Орхолама. Хотя, разумеется, если верить некоторым предположениям о том, как действует Орхолам, это вполне могло быть Его деянием, даже если оно было подстроено Белой. А значит...

«Благодарю вас, сэр! Я помолюсь как следует, когда окажусь, гм, в менее рискованной ситуации. И постараюсь больше не пропускать еженедельные моления». (Поистине, это происходило слишком часто.)

Дело было закончено. Даже если другой плащ и лежал где-нибудь в шкафу, Тея вдруг осознала, что попытка взять его с собой будет игрой со смертью.

«Забудь об этом!»

Она уже направлялась к балкону, когда в коридоре послышался голос. Дверь открылась, и в комнату просунулась голова Черного гвардейца. Байя Ниэль – зеленый цветомаг, ветеран Руского сражения, дравшийся против самого Атирата бок о бок с Кипом, Каррис и Гэвином Гайлом. Его черты освещал яркий желтый свет люксинового фонаря.

Тея замерла. Укрыться было негде – во всяком случае, не на расстоянии прыжка. Ее сердце остановилось. В жилы хлынул боевой огонь, но хотя он тысячу раз подталкивал ее к действию, на этот раз что-то не сработало – то ли в нем, то ли в самой Тее. Она стояла, не в силах двинуться. Можно даже не гадать, что случится дальше...

Сквозь окутывавшее ее парилловое облако она видела что-то странное в желтом сиянии, отражавшемся от гхотры гвардейца, от его носа, его руки, медленно двигавшейся вперед...

Если она это не вообразила себе сама, желтый, кажется, придал Тее какую-то странную ясность, способность мгновенного понимания, превосходившего ее собственную сообразительность. И эта логика говорила ей, что она может убить Байю Ниэля – в ее руке был парилл, и она отлично представляла, что нужно сделать, чтобы безвольное тело гвардейца за считаные секунды повалилось на пол.

Но она не могла убить гвардейца. Во всяком случае, не ради собственного спасения.

В ее голове промелькнула мысль: «Я могла бы просто попросить Белую дать мне плащ, и она наверняка бы не отказала».

Что будет делать Байя, когда ее увидит? Если Белая посвятила его в свой план, то ничего. Или же он ее схватит, и тогда Тею больше нельзя будет использовать в качестве шпионки. Этого можно было избежать несколькими способами, но ни один из них не был приемлемым. «Вот в этом и заключается сила желтого: это не чистая отвлеченная логика синего, но и не страстность красного. В желтом логика и эмоции уравновешены».

Тея сдалась перед этой неумолимой человеческой логикой. Она стояла неподвижно, покорно глядя, как Байя Ниэль вносит в комнату люксиновый фонарь. Ее кожу покалывало, словно падающие снежинки по очереди пощипывали каждый из нервов. Одновременно, какой-то отстраненной частью своего существа, она ощущала, будто ее кожа превратилась в тесто, которое растягивают и снова сминают, растягивают и сминают...

Взгляд Байи Ниэля прошел поверх ее головы. Он осматривал комнату, не пропуская ни одного угла. Вот его взгляд снова вернулся к ней – и прошел мимо, насквозь, куда-то за ее спину. И еще раз... Тея стояла от него в каких-то шести шагах. Гвардеец не притворялся – он действительно ее не видел. Она смотрела ему в глаза: в них ничто даже не дрогнуло. Не было никакой заминки, перефокусировки. Он не играл в какую-то хитрую игру. Теи для него просто не существовало!

Он водил люксиновым фонарем вправо и влево, а мозг Теи, казалось, кипел и шкворчал от напряжения... А потом, спустя еще секунду, она поняла.

Этот люксиновый фонарь! И ее парилловое облако. Фонарь испускал желтый свет лишь в очень узкой полосе спектра. В совокупности со способностью парилла менять фокус это означало, что Тее, как светорезу, приходилось иметь дело лишь с этим узеньким диапазоном света. Задача была настолько несложной, что Тея справилась с ней, сама того не осознавая. Древние умели делать это в движении и сразу во всем спектре; Тея делала то же самое, оставаясь неподвижной и лишь с одной полоской желтого.

Байя Ниэль убрал фонарь обратно в щель и прикрыл дверь.

Сорвавшись с места, Тея стрелой подлетела к двери и снова осторожно приоткрыла. До нее донесся голос Байи:

– Знаешь, я думаю, надо бы все же проверить, точно ли заперт балкон. Эти мальчишки, которых внезапно повысили до гвардейцев, то и дело забывают...

Тея не стала дослушивать. Она метнулась к балконной двери, снова разбив свой парилловый пузырь и растеряв извлеченный парилл, и успела закрыть ее за собой как раз в тот момент, когда отворилась дверь в коридор – воздух тихо зашипел в щели из-за разницы в давлении. Тея вскарабкалась на перила и перелезла на ступеньки-полумесяцы. Вытащила первое кольцо с прикрепленной к нему режущей струной и быстрым круговым движением срезала полумесяц со стены.

Она как раз перешагнула на следующую ступеньку, когда дверь на балкон отворилась и наружу хлынул полноспектровой свет. Невзирая на ее молитвы, снаружи, видимо, немного поморосило, пока она была внутри: ступенька под ее ногой оказалась скользкой, и Тея сорвалась. Сжимая в одной руке срезанный полумесяц, она повисла на другой, отчаянно дрыгая свободной ногой в воздухе и судорожно цепляясь, чтобы не улететь вниз. Ее туловище, продолжая размах, шлепнулось о стену башни. Выронив полумесяц, она зашарила освободившейся рукой и наконец за что-то уцепилась. Еще немного, и она могла бы достать коленом до ступеньки, с которой соскользнула – но от этого было мало проку; ширина ступенек была рассчитана на руки и ступни, а не колени. Тея начала подтягиваться на дрожащей от напряжения левой руке; ее подколенное сухожилие вопило от боли, но она втаскивала себя наверх, пока ее правая нога не оказалась там, где ей надлежало находиться.

Времени на передышку не было. Если Байя поглядит через ограждение, то тотчас ее увидит! Тея выдернула кольцо, круговым движением струны срезала следующий полумесяц и сунула его в свой заплечный ранец. Осторожно перешагнула на нижний полумесяц, такой же скользкий. Повторила те же действия.

Она едва успела скрыться под выступом балкона и сделать глубокий выдох, когда над ее головой раздалось «Хм!». Желтый свет пронзил темноту – Байя Ниэль высунул свой люксиновый фонарь над перилами как раз с той стороны, где только что была Тея.

Потом свет пропал. Она услышала, как открылась и закрылась дверь.

Тея выждала несколько мгновений, давая мышцам расслабиться. Им требовался отдых, однако, если ждать слишком долго, ее замерзшие пальцы совсем закоченеют и станут неловкими.

Тем не менее она действовала методически и смогла добраться до своего балкона без дальнейших происшествий. В комнате, спиной к ней, сидел закутанный в плащ человек. Тея едва не лишилась сознания, внезапно увидев его перед собой.

Услышав, что она вошла, человек поднял руку в перчатке, держа зажатую между пальцами записку. Он не обернулся.

Записка гласила:

Этот человек заберет веревку, как только ты закончишь. Не разговаривай с ним. Он не должен ничего знать про тебя, а ты – про него. Он и без того подвергает себя достаточной опасности. Не оставляй у него ничего. После того как ты отдашь ему записку, у тебя будет одна минута, прежде чем он уберет веревку.

Тея проверила, что все ее принадлежности надежно спрятаны в ранец – за исключением той ступеньки, которую она уронила. Она вручила человеку записку и увидела мгновенную вспышку охваченной огнем бумаги. Взялась за веревку и соскользнула на нижний балкон.

Она покрутила плечами, разминая их. «Проще простого!»

Лифт довез ее до уровня, где располагались гвардейские казармы. Двери открылись, и Тея увидела перед собой Кипа.

– Вот ты где! – радостно воскликнул он. – А я повсюду тебя ищу. Мне очень нужно поговорить с тобой кое о чем... Эй, а почему ты вся мокрая?

* * *

Тее не хотелось разговаривать с Кипом, пока при ней был похищенный мерцающий плащ и дюжина полумесяцев-ступенек. Тем более что Кип, скорее всего, повел бы ее либо в гвардейские казармы, либо вниз, в один из тренировочных залов, где ей пришлось бы переодеться, подвергнув опасности и себя, и свою добычу.

– Куда ты идешь? – спросила она, не отвечая на его вопрос.

– Я думал, может, нам пойти ко мне в комнату? Как я уже сказал, у меня есть дело.

– Ты такой загадочный, – отозвалась Тея. Она хотела, чтобы это прозвучало шутливо, но ее нервы были слишком натянуты.

Кип уронил руки, словно она нанесла ему удар в чувствительную область.

– Тея, – умоляюще проговорил он. – Пожалуйста... А?

Кип – серьезный, сокрушенный, уязвимый? «Да уж, теперь я никак не могу с ним не пойти...» Тее вспомнилось объятие, на которое она не ответила. Теперь она жалела об этом. «Эх, Кип, Кип... Ты не мог выбрать худший момент для своих разговоров. У тебя просто дар!»

– Конечно, – отозвалась она.

«Если из-за тебя меня убьют, пеняй на себя».

Она пошла за ним. На полпути ей показалось, будто она услышала позади шарканье подошвы о камень. Она взглянула через плечо: никого.

Тогда она посмотрела еще раз, на этот раз в парилловом диапазоне. Мертвый Шарп невидимо следовал за ними. Он поднес палец к губам, предупреждая возможную реакцию с ее стороны. На мгновение Тее пришло в голову просто скинуть с плеч ранец и оставить его лежать на полу, когда они заворачивали за угол. «Конечно же, он не сможет не подобрать его и, может быть, после этого оставит меня в покое?»

Но что, если ей не удастся сделать это достаточно проворно? Что, если Кип заметит, что она возится со своим ранцем? Он наверняка заинтересуется и спросит, станет настаивать и не оставит ее в покое, пока не выяснит, что там внутри. Он ведь такой любопытный, ему всегда надо знать, что происходит! Прямо как та дурная кошка из пословицы.

Так они дошли до комнаты Кипа; Тея – с нарастающим чувством ужаса. Заглянув в парилл, она увидела, что мастер Шарп делает ей настойчивые знаки.

«Нет! Ни за что!»

Однако о неповиновении нечего было и думать. Ни теперь, ни когда-либо еще. Тея оставила дверь открытой, и мастер Шарп, невидимый, вошел внутрь, чтобы услышать все их секреты.

– Ну вот, – с облегчением проговорил Кип. – Наконец-то мы одни.

Глава 73

– Вот какая штука, Тея... Черт, я все время это говорю! – Кип сокрушенно вздохнул. – Мы оба знаем, что мне не суждено стать Черным гвардейцем.

– Что?! Ничего подобного!

– Ты шутишь? – спросил Кип. «Ладно, я слепой, но она-то?»

– С какой стати? Наш отряд лучший во всей гвардии, ты постоянно совершенствуешь свои навыки... Молот, тебе пора уже справиться со своей неуверенностью. Ты вечно беспокоишься. А ведь ты...

– Я говорю не об этом! – перебил он, словно сама эта мысль была нелепа. Что, разумеется, было неправдой, поскольку именно это было его заботой с тех самых пор, как они с Теей познакомились.

– Это было твоей заботой с тех пор, как мы...

– Тея, я – Гайл. Никто и никогда не допустит меня до присяги. Сама подумай, кого мне могут позволить охранять? Кого доверят – Гайлу? Я продержался так долго только потому, что идет война и все смотрят в другую сторону. Но когда дело дойдет до присяги... Может быть, у моего деда внезапно окажутся на меня другие планы. А может быть, это будет Белая или кто-нибудь из других Цветов. Я сын моего отца, и это значит, что я имею ценность для людей, которых я даже не знаю, но которые ненавидят мою семью. Пока что эти люди не предпринимают никаких шагов, потому что, хотя они и считают моего отца мертвым, они не знают, насколько Андросс меня ненавидит. Но стоит им понять, что я больше не нахожусь под его покровительством, или...

Он осекся. Орхолам милостивый, он едва не сказал «...или стоит появиться моему единокровному братцу Зимуну»! Еще чуть-чуть – и он бы проболтался.

– Я в полном дерьме, Тея, – неловко закончил он.

– Эй, – предостерегающе сказала она. – Черные гвардейцы следят за своей речью.

Ее взгляд скользнул куда-то в сторону. Кип закатил глаза.

– Вот именно! – воскликнул он. – Гвардейцы, но не я. Я – всего лишь признанный сын, о котором все знают, что он на самом деле ублюдок, но если Гайлы желают делать вид, будто я действительно член семьи... ну что ж, на то они и Гайлы. Им это зачем-то нужно. Еще одна причина, чтобы нас ненавидеть. Все это было сплошной фантазией! Фактически я думаю, что мой отец записал меня в гвардию только для того, чтобы я научился драться. Этот холодный, практичный...

– Может быть, он сделал это, чтобы ты смог найти друзей, – возразила Тея. – Может быть, ты несправедлив к человеку, который дал тебе все, что ты имеешь.

– У меня начинают появляться сомнения насчет моего святого папочки... – Кип ладонью убрал волосы со лба. – В любом случае... Все равно! Допустим, я не стану Черным гвардейцем. Подумай, что это будет означать.

Он думал, что она поймет моментально.

– Кип, – жалобно протянула Тея, – я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Кип побледнел и отвел глаза, переминаясь с ноги на ногу. Внезапно он ощутил себя ужасно уязвимым.

– Черные гвардейцы не могут... Черным гвардейцам запрещено вступать в связь с другими Черными гвардейцами.

– Ну да, – подтвердила она, словно он говорил какие-то банальности. Так и не улавливая связи.

«Не заставляй меня говорить это вслух, Тея».

– Но если я не буду состоять в Черной гвардии, то смогу вступить в связь с кем-то... кто в ней состоит.

– Н-ну допустим, – протянула Тея.

Она подняла бровь, словно уговаривая маленького ребенка: «Давай, Кип, скажи своими словами, что ты хочешь сказать». Потом ее рука взметнулась, закрывая рот.

– О черт!

Не совсем та реакция, на которую он надеялся. Но, купив на данар, покупай и на квинтар... Кип уставился в стену и заговорил, чувствуя, будто он вырывает свое сердце и слово за словом швыряет его в эту точку:

– Тея, у меня здесь все меньше друзей и союзников. Я до предела разозлил своего деда, и стоит ему сказать слово, как мое пребывание в гвардии закончится. А вы все не то чтобы... у вас будут свои обязанности, из-за которых вам, возможно, придется помешать мне... ну, например... убить моего деда.

– Кип... едва ли мы тебя так скоро забудем.

– Да нет, в том-то и дело, что все обстоит именно так! Или еще хуже. Весь смысл Черной гвардии – в абсолютной преданности гвардейскому командованию, а также тому, на кого вам укажет Белая. Например, промахосу. Пойми, ты можешь получить задание убить меня! Очень даже запросто.

Кип сердился, но не на нее. Он не был с ней честен. Фактически он заманил ее в ловушку. А может быть, у нее и в мыслях ничего такого не было? Еще недавно ему и самому скорее доставляло облегчение то, что в гвардейском братстве, где он оказался, можно было на какое-то время вообще забыть о любых отношениях.

– Кип, мы никогда не пойдем против...

«Мы». Она сказала «мы», не «я».

– Вопрос в том, – перебил он, – что друзья – это роскошь, которой у меня, возможно, никогда не будет. Поэтому мне нужны союзники. Именно это предлагает мне Тизис. И от тебя...

– Тизис?

– ...я хочу услышать только одно: есть ли хоть какая-то причина, по которой мне не следует отвечать согласием на ее предложение?

«Грубо. Ну, я же ублюдок, ничего не могу с собой поделать».

Он поглядел на Тею: она будто бы уже куда-то стремительно удалялась, вместе с его надеждами.

– Ее предложение? Какое? Что она тебе предложила?

«Разве я недостаточно ясно выразился?»

– Она хочет, чтобы я на ней женился.

– Что-о?!

– Это единственный способ сделать наш союз надежным, как скала. Брак не сможет расторгнуть даже промахос.

– Ты серьезно... Кип, тебе же шестнадцать лет!

– Через несколько месяцев будет семнадцать. Э-э... через десять. Десять месяцев.

– Но жениться, Кип! Жениться! Конечно, есть тысяча причин... Например... например... Ну, как я уже сказала, тебе всего шестнадцать...

– Мне не нужна тысяча причин, чтобы сказать ей «нет». Мне нужна одна. Была... была нужна.

И внезапно, к его ужасу и ярости, глаза Кипа наполнились слезами. Он сделал глубокий вдох и старательно заморгал – но все впустую. Слезы хлынули наружу; он не мог вымолвить ни слова, а по его щекам текли ручьи.

Отказала. Тея ему отказала!

«Надо было ее трахнуть, пока у тебя была возможность», – проговорил в его голове голос Андросса Гайла, и Кип почувствовал стыд.

– Прошу прощения, – проговорил он, и его голос прозвучал на удивление ровно. Напряженно, о да. Очень тихо и напряженно, но ровно. – Весьма неловкая ситуация для нас обоих. Я приношу свои извинения. Я был несправедлив. Прошу...

Тея смотрела на него в полном остолбенении, лишившись дара речи.

– Прошу меня простить, – повторил Кип.

Они были в его комнате, но ему было просто необходимо куда-нибудь убраться. Он не мог здесь дышать, не мог больше выносить ее присутствие, даже одну секунду!

Практически выбежав в коридор, он направился к лифтам, но на уровне не было ни одного. Тогда Кип нацепил зеленые очки – заодно они скрыли его глаза – и соорудил ручной тормоз. Ему никогда не доводилось этого делать, но он видел, как это делают другие. «И вообще, какая, к черту, разница!»

Он прикрепил тормоз напрямую к одному из тросов, ухватился обеими руками за поперечину и прыгнул в отверстие.

* * *

«Оказывается, внезапный ужас может быть очень бодрящим».

Впрочем, ужас продлился всего лишь какую-то секунду. Кип со свистом пронесся вдоль шахты мимо встревоженных дисципул и магистров. Уровень за уровнем мелькали мимо и тонули в слезах и сожалениях. Едва успев вовремя нажать на тормоз, он рывком остановился там, куда направлялся, – на подземном уровне, где проходило большинство его тренировок.

Тренировочный зал Призмы был пуст, хвала Орхоламу. Кип бросил очки обратно в набедренный чехол и по очереди шлепнул ладонью по каждой из цветовых панелей, затопив помещение потоком света всех семи диапазонов. Теперь, что бы он ни захотел извлечь, это будет легко. Он сбросил с себя тунику и подошел к тяжелому мешку.

Ему пришлось подключить всю свою дисциплину, чтобы заставить себя сперва разогреться: если бы он принялся молотить по мешку сразу же, то просто растянул бы себе запястья, черт бы их драл.

Расстояние, которое он смог набрать, убегая от своей слабости, быстро сомкнулось, как только он начал наносить первые удары. Кружение вокруг качающегося кожаного мешка с опилками недостаточно походило на побег, чтобы улизнуть от собственной глупости. Боль, простреливавшая от кулака в запястье, потом в локоть, а потом в плечо, была недостаточно сильной, чтобы преодолеть чувство стыда.

«Чего ты вообще от нее хотел? Как можно было не понять, что она совершенно сбита с толку? Ты же видел, какой у нее был остолбеневший вид – почему бы не воспользоваться возможностью уйти по-тихому? Но нет, тебе надо было переть вперед, словно тупое животное! Со всей грацией черепахи-медведя...»

Его кулаки молотили по мешку – бац! бац! бац! – запястья болели, сухожилия взвизгивали при каждом чересчур сильном ударе. Он еще недостаточно разогрелся, но ничего не мог с собой поделать – он продолжал молотить, пока не пересек порог боли. Как будто боль могла заслонить собой произошедшее!

«Зачем ты загнал ее в этот угол, где она ничего не могла тебе ответить? Ты сам хотел ее потерять. Это единственное объяснение».

Он попытался представить, какого ответа мог бы от нее ожидать, – и не смог.

«Ты сам во всем виноват. Ублюдок и отщепенец, раз за разом выбирающий быть ублюдком и отщепенцем».

Удар, удар, еще удар... Звук люксиновых перчаток, лупцующих кожаный мешок, стал его голосом. Ориентируясь на звук ударов, Кип через какое-то время начал вносить поправки: здесь нужно поджать живот, чтобы вложить в удар больше силы, здесь покрепче упереться ногой, чтобы получить надежную опору, сюда прицелиться, чтобы попасть в мешок на откате.

Тем не менее это не давало выхода. Он позволил себе думать, что у него могут быть друзья. Что здесь, в Хромерии, в самом центре всего, он больше не будет один. Однако Гэвин куда-то подевался, Каррис он умудрился разъярить, а Тея не желала его общества. Друзей у него отнимут, так что он никогда больше не сможет им доверять. Впереди вновь маячило одиночество, и на этот раз его было уже не избежать.

«И что ты собираешься с этим делать? Плакать? Жалеть себя? Бедняжка Кип из Ректона... Бедненький... несчастненький... толстячок!»

Он прикрыл глаза и попытался бить по мешку на ощупь. Это всегда было возможно скорее теоретически, нежели практически: ты знаешь форму мешка, знаешь, где он висит и как качается, знаешь, насколько сильно и куда именно ты бьешь, – следовательно, должен быть способен вычислить, куда он прилетит в следующий раз. И во второй раз, и в третий... Так ведь?

Вот только, разумеется, все было совсем не так просто. Каковы бы ни были его другие умения, до боя вслепую Кипу было еще далеко.

В конце концов сухожилия на его руках и вся поверхность кулаков стали просто горячими, но уже без боли, а мышцы разогрелись. Кип постепенно увеличивал скорость. Локти – колени – быстрые комбо – лицо... Он бил мешок ногами, наслаждаясь гулким, мясистым звуком идеально проведенного удара.

«Я женюсь на Тизис. Я в самом деле на ней женюсь!»

Произошло в точности то, о чем предупреждал его дед: она заманила его, заставив себе помогать, причем для этого ей даже не пришлось прибегать к физическому соблазнению.

«А вот и чертова прореха на боку мешка – ничуть не увеличилась за все эти месяцы. Проклятие! Как будто за это время я так ничего и не добился».

Он сосредоточился на этой стороне – переходил вслед за прорехой, когда мешок поворачивался, бил хуки левой, чтобы тот повернулся вправо, и потом изо всех сил лупил по нему ногой.

А потом он принялся струить. Так в их отряде называли придуманный Кипом прием, когда он, производя движение, одновременно выбрасывал из тела люксин, чтобы придать себе ускорение. Все были согласны в том, что этот прием невероятно опасен, – и каждый старался применять его как можно чаще. Например, если во время удара кулаком выбросить люксин из плеча, удар получался почти вдвое мощнее. Потрясающе! Правда, при таком сильном ударе можно раздробить себе кулак, сломать запястье, а то и руку. Струение не делало тебя сильнее, а всего лишь увеличивало скорость удара.

В их отряде уже набралось больше дурацких падений, столкновений и мелких травм, чем в любом другом отряде за всю историю Черной гвардии. Впрочем, это служило для них источником забавных происшествий, о которых можно было потом рассказывать. Например, когда Феркуди попытался струить во время бега, но выбросил люксин из плеч, так что несколько мгновений действительно бежал очень быстро, пока не кувыркнулся, проехавшись лицом по земле. Ссадины на его физиономии только сейчас наконец заросли. Или когда Перекрест учился высоко прыгать и приземлился на Дейлоса.

В какой-то момент Кип вслух поинтересовался, нельзя ли как-нибудь покрыть кости слоем твердого желтого люксина (при условии, что ты способен его извлекать), чтобы можно было бить с любой силой, не боясь их сломать. На это Тея возразила, что сухожилия и кожа останутся такими же уязвимыми, как и прежде, а Перекрест отметил, что такое преобразование будет, по сути, являться инкорпорацией, то есть запрещенным действием, наказуемым смертью. Именно так, по его словам, и начинают все выцветки: с маленьких переделок собственной плоти здесь и там, чтобы получить то или иное преимущество.

Сейчас Кип совершил ошибку, начав струить с красного. Преимущество было в том, что красный люксин имеет значительную массу, так что для комбинации действия и противодействия с выбрасыванием красного извлекать требуется гораздо меньше, чем для любого другого люксина. Однако красный имеет не только физический эффект, о чем Кипу к настоящему моменту следовало бы знать. Эмоции нахлынули на него волной, и первой из них была ярость.

Бац! Ярость на то, что выставил себя дураком. Бац! Ярость на Андросса Гайла. Бац! Ярость на Гэвина Гайла за то, что оставил его здесь одного. Ярость на Каррис и на Тею за то, что отвергли его! Ярость на собственную слабость!

Ярость! Бешенство! Безумие!

Он с разворота врезал ногой прямиком в этот разошедшийся, но упрямо державшийся шов, и его ярость достигла пика.

Бац! – Ничего.

Бац! Бац! Бац! Мир застлал туман боли и упрямства, в котором маячила эта единственная треклятая прореха. Кип сам был такой прорехой, ожидавшей, когда ее порвут или зашьют силы бо́льшие, нежели он сам. Бум! Бум! Бум! Мешок качался взад и вперед, Киповы кулаки расплылись в неясное пятно, их барабанная дробь перемежалась мощными гулкими ударами ногой. Он разгорячился, раскраснелся, извлек под-красный, чтобы несколько охладиться – и от этого его ярость разгорелась еще больше, вытеснив боль, вытеснив разум. Он превратился в зверя, в воплощенную ненависть, в зычный рев, звучавший откуда-то из глубин его существа.

Кип взревел, и когда из его пятки заструился красный люксин, вместе с ним заструился и под-красный. Люксин воспламенился. Его удар был совершенным с точки зрения биомеханики – вес, уравновешенный противовесом, напряжение мышц и сопротивление, разрядившееся в хлыстовой удар, нанесенный скругленной поверхностью между голенью и стопой. И этот усиленный струящимся пламенем удар имел невероятную силу.

Хрустнуло дважды – один хруст он услышал, второй почувствовал.

Он не видел, что произошло, поскольку его отшвырнуло в сторону. Его стойка была рассчитана лишь на то, чтобы его развернуло вокруг оси, а сила удара оказалась вдвое, если не втрое больше. Кип хряснулся об пол, приложившись всем боком.

«Я, часом, не сломал ногу?» Он пошевелил ступней. Было больно. Попытался согнуть – по-прежнему больно, но, кажется, кости целы... «Больно? Это мягко сказано!» Больно было так, что... «Проклятие, я не могу даже выругаться! Даже вполголоса, потому что для этого надо набрать воздуха, а это слишком больно!»

Морщась и стараясь дышать осторожно, Кип перекатился на спину и сел. Кожаный мешок лежал на полу. Его сорвало с цепей, и он упал вниз – невредимый.

«Он просто... Черт! Он что, просто упал?»

Мешок лежал, словно дразня его. Кип поднялся на ноги. «Уау!» Вот это было действительно больно! Он подковылял к мешку. Ну да, никакой шов явно не разошелся. Та же самая прореха, на том же самом месте.

«Да она издевается надо мной!»

Но Кип же отчетливо слышал, как хрустнуло дважды, одновременно! Если один звук издала рвущаяся кожаная петля на верхушке мешка, то откуда взялся другой? Или это был звук тяжелого мешка, упавшего на пол? Вряд ли. Второй раз хрустнуло где-то внутри мешка, Кип был уверен в этом.

«А-а, черт с ним!» Ему все равно предстояло объяснять Железному Кулаку, как мешок оказался на полу, – и в конце концов его так или иначе скоро выгонят из Черной гвардии. Что он теряет?

Кип вгляделся в синий светильник, извлек люксин и создал маленький синий ножик. Сел на пол, наставил лезвие на разошедшийся шов...

«Месяцами ты колошматил эту штуковину – лишь по одной причине. Столько времени ты пытался достичь своей идиотской цели, раз за разом не достигал этой идиотской цели и вот теперь сдаешься? Мне ведь так хотелось, чтобы мешок лопнул под моим ударом! А-а, ладно...»

Спустя несколько мгновений мешок развалился и изверг из себя... кучу опилок. Сидя со скрещенными ногами на полу, Кип запустил в них руку. «Весь пол замусорю, конечно. Ну, если уж я зашел так далеко...»

Порывшись всего несколько мгновений, он нащупал это. Какая-то коробка, в самой глубине верхней части мешка, там, куда сильные удары обычно не долетают. Еще немного, и он вытащил ее наружу.

У него перехватило дыхание. Он знал эту коробку! Это была шкатулка для карт – и не просто какая-то шкатулка для карт, а та самая! Оливковое дерево с костяной инкрустацией, как раз такого размера, чтобы поместилась одна крупная колода. Шкатулка Янус Бориг, которую ей удалось спрятать от своих убийц. Шкатулка, которую он сам с радостью отдал своему отцу, Гэвину. Прямо посередине драгоценной деревянной крышки проходила трещина от удара его ноги.

«Упс!»

Стряхнув с коробки опилки, Кип трясущимися руками открыл ее. Все новые карты находились внутри – драгоценные карты, невообразимое сокровище, вся тайная правда о королях, сатрапах, Цветах, а также множестве величайших людей настоящего и прошлого по меньшей мере за две сотни лет. Все было здесь!

Должно быть, Гэвин понимал, что при его частых отлучках его вещи наверняка будут обыскивать. Поэтому он спрятал карты здесь, где их могли найти только Кип или Железный Кулак. Что, разумеется, тотчас приводило к следующей очевидной проблеме: а где он сам сможет спрятать такое сокровище? Учитывая, что он уже показал свое неумение ничего прятать, а Андросс Гайл – свою готовность вторгаться в его личное пространство. А может быть, отдать карты? Принять предложенную Андроссом сделку? Но это будет означать, что он уже не верит в возвращение отца...

Впрочем, это могло подождать.

По его влажным от пота предплечьям прошел холодок, вдоль всего позвоночника вверх пробежали мурашки, взъерошив волосы на загривке. Кип встал и принялся потрошить мешок дальше. На пол хлынула новая волна опилок. Потом придется расплачиваться за загаженный зал... Однако там были не только опилки: из мешка выскользнула еще одна шкатулка! Ее Кип тоже видел прежде, хоть и мельком. Это была шкатулка самого Андросса Гайла, та самая, о которой он спрашивал Кипа, не он ли ее украл. Так, значит, ее действительно украл Гэвин!

И вот теперь она была у Кипа.

Но и это могло подождать. Карты были у него! Творение всей жизни Янус Бориг, ее шедевры, величайшие из чудес света. Кипу уже довелось один раз перебирать их – но тогда он еще ничего о них не знал.

Дрожа, с кружащейся головой, он раскрыл треснувшую шкатулку и вынул из нее колоду. Тут же его струей пронизала радость, интенсивная и жгучая, словно неразбавленное бренди. «Странно... Почему у меня такое чувство, будто это не совсем моя радость?» Кип оглядел зал, освещенный семью мощными разноцветными светильниками. Сколько люксина он успел бессознательно извлечь? «Может быть, это была не лучшая идея – извлекать, держа в руках...»

Колода в его руках вибрировала. Нет, дело было не в том, что у него тряслись руки – дрожали сами карты, реагируя на что-то!

Кип отшвырнул от себя колоду – но стоило картам выскользнуть из его ладони, как они тотчас прыгнули к нему обратно, словно железные опилки, притягиваемые магнитом. «Шлеп-шлеп-шлеп!» – шлепали карты по его голой коже, влекомые какой-то неодолимой силой, врезаясь в его обнаженную грудь. Все семь цветов – нет, больше! – ревели и бурлили в нем, стремясь взорваться, вырваться на свободу из оков его тела. Вокруг все пылало, стыло и рвалось. Кип, шатаясь, бродил кругами, полуослепший, а карты – «шмяк-шмяк-шмяк!» – продолжали хлопать его, теперь по голой спине. Он схватился за грудь, пытаясь оторвать от нее карты, и они – «раз-два-три-четыре-пять» – тотчас приклеились резонансными точками к кончикам его пальцев. Стоило ему отлепить от руки одну карту, как в пальцы тут же прыгала другая, и еще, и еще... Слишком быстро, слишком вязко!

Еще немного – и это было уже не просто жжение в кончиках пальцев; каждая карта словно стремилась ввинтиться в его кожу во множестве точек. Кип вопил и не слышал себя.

В комнате перед ним начало разливаться сияние. Какая-то фигура, наполненная не светом, но славой... приковывающая взгляд, так что было невозможно отвести глаза... Рея Сайлуц – библиотекарша с ореолом вьющихся темно-каштановых волос и полными губами; та самая женщина, которая и послала Кипа к Янус Бориг. «Вот только сейчас, – подумал он, – термин «женщина» к ней уже не очень подходит».

Он куда-то падает...

Нет, летит в прыжке...

Нет, сражается двумя мечами, сверкающими в каждой руке...

Нет, проклинает женщину, которой отдал свою сатрапию за...

Нет, он слышит голос молодого Черного гвардейца, который говорит: «Это еще не инкорпорация, сэр». «Но это чертовски близко», – отвечает он, и Файнер, лихо отдав честь, спрыгивает с обрыва. Вот ведь сукин сын! Он еще и умудряется сделать сальто посередине прыжка...

Кип всем телом грянулся об пол, и сотрясение привело его обратно в чувство. Рея опустилась на колени рядом с ним.

– Молот, здесь я не смогу тебе помочь. Выбирайся сам, или ты умрешь.

Свет обдирал плоть с костей, рассекал кости в мелкую стружку, перемалывал стружку в крошево, а крошево – в пыль...

Ветер, состоявший из самого света – дыхание Орхолама, – пролетел через то, что некогда было Кипом, и разбросал, рассеял его по всем уголкам Семи Сатрапий и еще дальше, развеял его из настоящего в прошлое и наконец полностью вынес его из времени – ибо Орхолам не принадлежал времени.

...Она становится выцветком, как ее всю жизнь и предупреждали люксиаты. Она прорвала ореол! Ей следует покончить с собой, это единственный выход. Или... что еще она может сделать? Цветной Владыка ставит на то, что она присоединится к нему, сойдет с ума в точности таким образом, как он хочет... Она прогрызла крошечную дырочку в своем шатре, через которую проникает единственный крошечный лучик света. Если ей удастся задействовать маленький сапфир, оставленный ей Юсефом, ее Пурпурным Медведем, то, может быть...

...Зея Дубовый Щит моргает, чтобы прояснилось в глазах. По обе стороны Великой реки ожидают вражеские армии. При виде их у нее сжимается сердце – но это не страх. Это раскаяние. Надо было приложить больше стараний! Зря она осыпала Дариена Гайла своими колкостями. Румянец удовольствия от того, что сумела переговорить одного из умнейших людей в мире, смех окружающей знати в тот день – за все это сегодня придется расплатиться кровью простолюдинов...

...Кончик ее пера выцарапывает аккуратные строчки: «Собака. День 1207. По-прежнему никаких изменений в физиологии, помимо тех, что были изначально вызваны исследователем. Также не отмечено изменений и в психологии, хотя прежние оговорки касательно ограничений изучения психики собак остаются в силе. День ото дня у исследователя крепнет убеждение, что инкорпоративное извлечение может осуществляться безопасно – при условии, что будут строго соблюдены определенные правила. Здесь есть сомнительные моменты, но подход Хромерии избыточно осторожен. Люксин, если он правильно запечатан перед имплантацией, ничем не отличается, а на деле даже гораздо безопаснее обычных средств. В случае...»

...Пошатываясь, он бредет прочь от пылающего особняка семейства Белый Дуб на Большой Яшме. Языки пламени лижут небо. Его кожа отслаивается; на его непрекращающийся вопль сбегаются целители...

Кип хватает ртом воздух. Его рвет; но видения не отпускают. Сквозь него струится такая мощь, что он даже не может ничего видеть. Он кричит, срывая глотку... по крайней мере, пытается, но крик застревает в гортани, не в силах выйти наружу.

– Кип... Молот... Послушай меня: твое сердце остановилось. У тебя очень мало времени. Не позволяй себе зависать или отвлекаться на...

Его глаза не закрываются – он не может их закрыть, – но перед ними мелькают образы, словно бы сменяясь с каждым движением век.

...Должно быть, она последняя из оставшихся в живых Черных гвардейцев...

...Открыв глаза, Гэвин видит перед собой тот же желтый ад, который...

...Азура, сука ты этакая, Пушкарь видит тебя насквозь...

...Орхолам! Черный люксин! Черный! Это...

...Свет – свет убивает...

...Она...

Глава 74

– Странный парень, – произнес Мертвый Шарп спустя несколько секунд после того, как Кип вышел из своей комнаты.

Мертвый Шарп больше не был невидимым. Он тут же расшнуровал свою маску спереди, словно она вызывала у него клаустрофобию.

– Хоть одно слово о моем друге... – предупреждающе сказала Тея. – Только попробуйте!

Лицо мастера Шарпа скривилось, словно он глотнул уксуса из бокала, где должно было быть вино.

– Для наказания учеников существует определенное время и место. К сожалению, здесь и сейчас не подходят. Это... – он неопределенно махнул рукой, – это слабость, Адрастея, и лучше бы тебе от нее поскорее избавиться.

Тея постаралась мысленно представить себе коробку, в которую сложила все свои эмоции. Все, что она сейчас позволит себе проявить, будет использовано как оружие против нее.

– Ты не сможешь его защитить. Ты ведь и сама это понимаешь, не так ли? – продолжал мастер Шарп. – Во всяком случае, от меня. Особенно от меня. Хотел бы я знать, что ты сделаешь, если я скажу, что для того, чтобы доказать свою пригодность, ты должна его убить?

– Почему бы вам не отдать мне такой приказ и не выяснить? – отозвалась Тея.

– О-о-о, да ты девчонка со стержнем! Мне это нравится!

Он улыбнулся своей странной, хищной улыбкой, словно стараясь показать сразу все свои белоснежные зубы.

– Но, кажется, у тебя что-то есть для меня?

Тея швырнула ему плащ и протянула сумку со ступеньками-полумесяцами.

– Одну я уронила. Пришлось срочно убираться из покоев Белой. Гвардеец едва не застукал меня на балконе.

– Но не застукал? – уточнил Шарп. Он действительно хотел это знать.

– Я ведь здесь, так?

После этого Шарп обыскал Тею. Это было бесстрастное насилие, как если бы ее раздевал донага человек, предпочитавший мальчиков. От этой мысли было легче, но ненамного. Он начал с головы, грубо пройдясь пальцами по ее волосам. Если бы он потратил на это больше времени, Тея пришла бы в ярость, но практичные лучницы не носят сложных причесок, разве что по праздникам.

– Разве нельзя это сделать с помощью парилла? – вызывающе спросила она.

– Это не полностью надежный метод, как ты наверняка знаешь.

«Наверняка? Вообще-то ничего подобного я не... Ой, мама!»

Мертвый Шарп вдруг с силой воткнул два пальца в ее пах – один спереди, другой сзади. Это было проделано так внезапно и так грубо, что Тея даже не успела отреагировать. А потом, спустя мгновение, все было уже кончено.

– Когда я был в Ха... – Он остановил себя. – Когда я был в тюрьме, ты не поверишь, чего люди только не засовывали себе, гм, в эти места. Курить дымку, от которой несет... э-э... выгребной ямой? Я никогда не доходил до такой степени отчаяния, даже ради того, чтобы меня приняли за своего. Один тиреец как-то попытался спрятать там нож... гм! Его обыскивали без особых церемоний, так что у него там все оказалось изрезано. Прожил он после этого недолго, зато на долгое время снабдил нас темой для... острых шуток.

«Да уж, обхохочешься!»

Шарп наконец отпустил ее и развернул плащ – не полностью, а только чтобы проверить знак с лисьей мордой.

– Только один? Обгорелый плащ Гебалины?

– Другого там не было.

– Вот как?

– Да. Однако я не могла не задуматься, почему вы послали меня на такое задание. Просто чтобы проверить, насколько я тупая? Если бы я нашла оба плаща, неужели вы на самом деле ожидали, что я принесу их вам? Ведь после этого я бы потеряла для вас ценность, а учитывая, с какой легкостью вы убиваете людей...

На лице Мертвого Шарпа промелькнуло озабоченное выражение. Похоже, эта мысль действительно не приходила ему в голову. Вопрос только, думал ли об этом тот, кто отдавал этот приказ?

– Так что, это и вправду была проверка, насколько быстро я соображаю? – не отставала она.

Его вечно улыбающееся лицо в кои-то веки посерьезнело.

– Может быть... В любом случае ты хорошо справилась. Ты принесла нам мерцающий плащ, а ничего подобного в Ордене не видели уже целое столетие. Даже с учетом того, что плащ был практически вложен тебе в руки.

Сердце Теи на мгновение замерло. «Он знает, что Белая мне помогла!» Но она тут же сообразила, что мастер Шарп имел в виду собственную помощь, достаточную для того, чтобы ее работа оказалась несложной.

– Ветер был сильный, – заметила она, просто чтобы что-то сказать.

– Я и сам никогда не любил высоту. Но, с другой стороны, нам ведь за это и платят, не так ли?

Он быстрыми движениями сложил украденный плащ.

– Вы собираетесь мне заплатить? – тут же спросила Тея.

– Конечно же нет. Как бы ты объяснила, откуда у тебя взялись деньги? Вместо тебя плату получу я. И за это я тебе благодарен, хотя два плаща были бы лучше. – Он снова поглядел на плащ. – Если бы я мог, то оставил бы его тебе. Подозреваю, здесь скоро начнется заварушка. Постарайся, чтобы тебя не убили.

С этими словами он закрыл лицо капюшоном своего плаща, быстрыми привычными движениями зашнуровал его и вышел из комнаты.

* * *

Тея осталась одна со своими мыслями. Которые тотчас же вернулись к Кипу.

Она набрала в грудь воздуха и с силой выдохнула.

«Черт бы тебя побрал, Кип! Нет, ну какого черта? Тебе обязательно было говорить это при Мертвом Шарпе? Когда я не могла тебе ответить?»

«А что бы я ответила, если бы его не было? Очень может быть, что в точности то же самое».

Что такого в Кипе, почему она постоянно обмирает в его присутствии? Когда они тренируются, он просто ее партнер и все в порядке. Все у них гладко и легко, словно они правая и левая рука, работающие вместе. Кип настолько безоговорочно доверял ей, что и она доверяла себе гораздо больше, когда он был рядом. Благодаря ему она даже начинала нравиться самой себе.

«И что в этом такого пугающего?»

Вообще, с какой стати это оказалось для нее таким сюрпризом? Когда он в тот раз обнял ее, это был не просто знак признательности; уже тогда у нее должен был зазвенеть сигнал тревоги. И уже тогда она должна была как-то отреагировать. Если она хотела быть просто его партнером или другом, ей следовало потом что-нибудь ему сказать. Что-нибудь простое и ясное, без лишнего смущения. Тянуть с этим было жестокостью, хоть и из лучших побуждений. Друзья так не поступают.

Но нет, ей захотелось понежиться в этом дополнительном внимании – причем поставив их отношения на паузу. Чтобы от нее ничего не ждали, а только восхищались ею.

«А что, это отличный вариант взаимоотношений – для меня...» Тогда почему она чувствует, как ее пронизывает злобная ярость при одной мысли о Тизис Маларгос? «Тебе не кажется, что твоя реакция слишком уж бурная, а?»

Конечно, она знала, где сейчас Кип – наверняка пытается выколотить опилки из того тяжелого мешка. Мальчишки! У них все просто!

Когда-нибудь она расскажет ему, что Бен-хадад тайком подлатывал этот шов с тех пор, как заметил, что Кип пытается порвать мешок. Отец Бен-хадада был портным, так что ему было несложно, специально оставив прореху с парой вылезших ниток, утроить крепость шва с обеих сторон. Весь отряд ухмылялся в сторону каждый раз, когда они видели, как Кип принимается осыпать мешок безжалостными ударами.

«Это ведь так забавно – подшутить над Гайлом, которому судьба поднесла все блага на блюдечке...» Но внезапно их шутка показалась ей невероятно мелочной и жестокой.

Нет, пожалуй, сейчас было не время рассказывать ему об этом шве... Тея взглянула на дверь. Наверное, надо пойти туда, пока Кип не выкинул какую-нибудь очередную глупость...

«Почему именно мне всегда приходится исполнять роль взрослой?»

«Ты действительно думаешь, что из вас двоих взрослая именно ты?»

«Орхоламово проклятие, полчаса назад я едва не улетела с одного из верхних уровней Башни Призмы! Уж конечно, я не побоюсь разговора с каким-то мальчишкой!»

Тея схватилась за ручку двери... и отпустила.

«Ну хорошо, я боюсь. Но ведь это совсем другой страх. И он меня не остановит!»

Она фыркнула. Это придало ей сил.

«Глупый мальчишка!»

Рывком распахнув дверь и меча грозные взгляды во всех, кто попадался ей на пути, Тея пошла к лифту. Она спустилась на несколько уровней, после чего лифт остановился и в кабину вошел Пайам Навид – один из самых привлекательных молодых людей в Хромерии, если не во всем мире. Он бросил удивленный взгляд на ее кислую мину. Должно быть, этот записной красавец впервые в жизни встретил женщину, хмурящуюся в его присутствии. Возможно, он вообще не был в курсе, что женщины тоже могут хмуриться. «Ублюдок! Это просто нечестно, что есть люди с такими смазливыми физиономиями».

– Надеюсь, я... – начал он.

– Не заговаривайте со мной.

– Но я только...

– Прошу вас.

– Однако послушайте, – проговорил Навид с улыбкой, показывая превосходные зубы, идеально подходившие к его статной смуглой роскоши.

Зашипев, Тея помахала рукой перед его лицом:

– Тебе нравится носить на себе всю эту красоту? Еще одно слово, и ты ее лишишься.

Кажется, эта реплика его сперва позабавила: Тея не доходила ему даже до плеча. Должно быть, она показалась ему какой-то тявкающей собачонкой. Но потом его взгляд упал на вышивку на ее плече, показывавшую ее ранг в Черной гвардии – неприметную, серую на сером фоне. По идеальному лицу Пайама Навида прокатилась волна эмоций, и он поспешно отвел глаза. Он вышел на следующем уровне.

Оказавшись снаружи, в безопасности, он повернулся и спросил:

– Как вас вообще зовут?

Тея возвела глаза к потолку и положила руку на рычаг. Он вдруг выпалил:

– Может быть, вы не отказались бы сходить со мной...

Но Тея уже уносилась прочь вместе с лифтом.

* * *

Этот эпизод придал ей некоторую толику уверенности, благодаря которой у нее хватило сил выйти на подземном уровне. Однако, едва покинув кабину лифта, Тея замерла на месте.

«Брось, не глупи. Это просто смешно!» Старательно переставляя ноги, она заставила себя дошагать до тренировочного зала, но, оказавшись перед дверью, остановилась снова.

«Ну же, давай!»

Решительным рывком Тея распахнула дверь, так что та грохнулась об стену – гораздо сильнее, чем она намеревалась. Тея вошла с извиняющимся видом – опять же, совсем не так, как ей хотелось...

И тут она увидела Кипа. Он лежал на полу – неподвижно, без сознания.

«Орхолам! Что он такое наделал?!»

Тея подбежала к нему. Кипа окружал ореол из карт... Что это, карты для игры в «девять королей»? Неподалеку на полу валялся распоротый боксерский мешок, повсюду были рассыпаны опилки. Глаза Кипа были открыты и невидяще смотрели в потолок. Он не дышал.

«Нет, нет, нет!»

Он был полуобнажен, кожа на его груди была холодной и липкой. Тея перевернула его на спину, и на мгновение в ней мелькнула надежда: в его открытых глазах бурлил водоворот красок. Кипа переполнял живой люксин всех цветов – но живым был только люксин. Не Кип.

Его глаза ни на что не реагировали, это была всего лишь палитра красок, сменяющих друг друга, кружащихся и исчезающих в бесконечной воронке...

– Кип! Очнись! Кип, вернись, слышишь?! Молот!!

Она трясла его, но безрезультатно – отклика не было.

Карты липли к его телу словно пиявки, не отпуская. Тея принялась отдирать их от него. «Это яд! Они убивают его!» Каждый раз, срывая очередную карту, Тея видела, как маленький цветной вихрь впитывается в его кожу и растворяется, словно капля чернил, упавшая в стакан с водой. «Что здесь происходит?»

Содрав последнюю карту, она принялась вглядываться, затаив дыхание – но Кип не шевелился. Если на то пошло, краски, вздымавшиеся и опадавшие в его глазах, словно разметанные ветром облака, начали убывать.

Тея взяла его ладонь в свои, крепко стиснула.

– Нет, Кип! Нет...

Но он был по-прежнему мертв.

Глава 75

Быть мертвым оказалось совсем не похоже на то, чего ожидал Кип. Он по-прежнему оставался собой – а значит, находился не внутри карты, это несомненно. Похоже, его все же угораздило нарваться на ловушку, оставленную Янус Бориг для охраны своих карт. О, эта женщина явно любила ловушки – смертоносные и легко доступные для ее друзей!

Здесь было темно. Темно, как в могиле; темно, как с закрытыми глазами...

Вообще-то, так оно и было. «Малыш Кипушка, не самый яркий цвет в спектре». Просто он лежал лицом вниз на полированном паркетном полу!

Кип встал. «Это хорошо. Хорошо, что я могу двигаться, так ведь?»

Он был в библиотеке. И даже не просто в библиотеке – в Библиотеке с большой буквы. Ряды шкафов из какого-то странного, сияющего красным светом дерева тянулись до самого горизонта. Лиги и лиги шкафов, каждый в пять-шесть раз выше человеческого роста. Кип проследил взглядом ближайший, забитый новыми книгами – не рукописными, а напечатанными, – вверх, вверх и еще выше. Здесь имелись лестницы на колесах, чтобы добираться до верхних полок, но не было потолка. Высоко вверху сияло ночное небо, чистое, с немигающими звездами, более ясными, чем Кипу когда-либо доводилось видеть.

Кип плохо разбирался в астрологии, но на этом небе он не нашел ни одного созвездия, которое было бы ему знакомо. Его накрыл внезапный приступ головокружения, словно он мог в любой момент потерять опору и упасть в это безмерное пространство. Усилием воли Кип снова перевел взгляд на полки.

Атасифуста! Вот что это было за дерево. Древесина, которая могла гореть вечно. Правда, здесь она не горела, а лишь тлела с достаточной яркостью, чтобы освещать всю библиотеку мягким рассеянным светом. «Ловко!»

Кип шагнул вперед и поглядел вдоль прохода, желая узнать его ширину. Проход уходил в бесконечность. Кип отступил обратно на прежнее место, словно надеясь, что там будет безопаснее.

Он сделал глубокий вдох... «Погоди-ка, это что, первый вдох, который я здесь сделал? Вообще-то, если я мертвый, мне, наверное, не обязательно дышать?»

И тем не менее он дышал. Странно, что он совсем не чувствовал страха. Смятение – несомненно. Любопытство – разумеется. Но ни крупинки трусости.

«Ну, может быть, одна крупинка... Если трусость вообще измеряют в крупинках».

Он сделал еще одну попытку выйти в проход. «Ага, он не бесконечный – так просто кажется из-за его ширины». Где-то там, по ту сторону океана, виднелось нечто, что могло быть только стеной, и по другую сторону тоже. Необходимость глядеть в такую даль и осознание необъятности пространства вновь вызвало у него головокружение, поэтому Кип повернулся, чтобы рассмотреть то, что находилось поближе.

Его взгляд встретил взрыв активности, которая, кажется, была вызвана исключительно самим его присутствием как наблюдателя. Ближайшие полки стремительно заполнялись текстами; мысли на всех языках, словно пригоршня дроби, пролетев через пространство эфира, приходили в соприкосновение с реальностью этого времени. Гигантские двойные свитки разворачивались, покрываясь знаками, которые чертили невидимые перья, и украшаясь прихотливыми рисунками; затем они видоизменялись – целые страницы текста ровными рядами, словно солдаты, выбегали из-под печатного станка, разрезались и пришивались к переплету, прежде чем вспорхнуть на свое место на полке; стебли папируса укладывались слоями и расплющивались ударами молотков, в то время как затейливые знаки уже танцевали по выравниваемому листу; глиняные таблички разглаживались до единообразной толщины и едва успевали заполниться крошечными клиновидными углублениями, как их поверхность уже затвердевала, обжигаемая солнцем или огнем гончарной печи; бамбуковые стволы размолачивались в щепу, проклеивались и прошивались. Письменные знаки дождем сыпались на любую подходящую поверхность: тысячи всевозможных видов письма – на камне, коже, дереве, бумаге, других материалах, о которых Кип не имел понятия; слева направо и справа налево, сверху вниз и повсюду одновременно, а также вообще без какого-либо видимого порядка. Некоторые из текстов взлетали на ближайшие к нему полки, но другие – например, клинописные таблички – исчезали в направлении отдаленных шкафов в задних рядах.

Прямо перед собой Кип увидел какие-то каракули, которые возникали сами собой на крышке парты, – точно такие же стояли в лекционных залах Хромерии. Прямо на его глазах выводимые невидимой, явно детской рукой, выпрыгивали корявые буквы:

у нашей дуры злото шип

чешется на писке сыпь

херургеон сказал: не чешы

патамушто это вш

Стишок даже не успел дождаться своего завершения, как его уже умыкнули на одну из полок. «Эх ты, бедолага!» Кип мог себе представить, как отреагирует магистр Златошип, увидев подобный пасквиль.

«Интересно... Письмена старых стилей, которыми больше никто не пользуется, улетают далеко, а этот стишок, который не мог быть написан раньше последних десяти лет, оказался совсем поблизости. То есть... А что, если в этом месте содержится все, что когда-либо было написано? Каждое слово? И каждое слово добавляется сюда прямо в момент его написания?»

Если так, то Кип стоял в настоящем моменте, глядя в прошлое, в то время как история медленно разворачивалась слева и справа от него.

Он повернулся кругом, ожидая, что обнаружит себя стоящим на краю пропасти или перед стеной тумана.

Ничуть не бывало. Будущее расстилалось перед ним – лиги и лиги новых шкафов, забитых новыми книгами. Свитки постепенно исчезали, вытесняемые напечатанными книгами, а те, в свою очередь, уступали место каким-то блестящим металлическим или хрустальным приспособлениям, которых Кип даже приблизительно не мог опознать, тем более что они были от него в некотором отдалении.

А еще дальше – уже совсем вдалеке, но все еще в пределах видимости, – возвышалась библиотечная стена. Будущее заканчивалось!

Кип снова поглядел вправо и влево – там, вдалеке, тоже смутно виднелись стены. В прошлое – ничего. Должно быть, прошлое тоже было конечно, но простиралось дальше, чем хватало его взгляда. Прошлое было глубже, чем будущее.

«То есть после смерти я попадаю в библиотеку? Нет, конечно, могло быть и хуже, но за последний год я и так провел кучу времени в библиотеках. Честно говоря, больше, чем хотелось бы... И что, мне придется остаться здесь навсегда? А если я захочу в туалет? Он тут хотя бы есть?»

«Впрочем, наверное, мертвые не ходят в туалет...»

«Так же, как не дышат?»

* * *

Он уже совсем собрался двинуться вперед, чтобы подробнее рассмотреть шкафы, когда с неба упал человек, приземлившись с грохотом горного обвала прямо перед Кипом. Почему-то у Кипа создалось ощущение, что перед этим он падал целую вечность, а также что приземление было для него самым легким делом. Ему даже не пришлось напрягать колени – примерно так же приземлялся Перекрест после прыжка. Кип был совершенно уверен, что даже если бы он сотню лет проучился в Черной гвардии, то все равно не овладел бы искусством приземляться так легко и изящно.

Грациозно выпрямившись, незнакомец выправил манжеты рубашки из-под застегнутого на три пуговицы черного сюртука из какой-то блестящей материи. Кип не знал, что это за ткань, и такой покрой тоже видел впервые. Поверх сюртука на незнакомце было нечто наподобие кожаной шинели, черной снаружи и белой внутри, приталенной и спускавшейся вплоть до его кожаных сапог с острыми носами. Сняв с головы широкополую шляпу, похожую на петассос, он встряхнул головой, откинув назад каскад платиново-белых волос, доходивших почти до воротника. Его лицо было бледнее, чем Кип когда-либо видел, с экзотическими, идеальными, неземными чертами. Он улыбнулся – достаточно искренней улыбкой, тронувшей его зеркальные переливчатые глаза. Его зубы были не то чтобы белыми, но отливали перламутром, а верхний клык, приоткрывшийся в улыбке, показался Кипу длиннее и острее, чем бывает обычно.

«Это не человек», – решил Кип. По его позвоночнику пробежал холодок страха, несмотря на очевидное дружелюбие и красоту незнакомца. Однако потом Кип подумал: «Я уже мертв; что он может мне сделать?»

Здорово, что страх – рациональное чувство. Здорово, что можно уговорить себя не бояться.

– Привет тебе, Богоубийца, – проговорил незнакомец.

К такому изящному лицу, острой бородке и безупречной прическе лучше всего подошел бы тенор, однако голос, исходивший из глубины этого существа, оказался низким и глубоким. Он выговаривал слова твердо и отчетливо, без хрипотцы или гулких раскатов, однако тембр был, несомненно, басовым и казался слишком мощным для этого создания, имевшего человеческие пропорции.

– Привет и тебе, стремный чувак, свалившийся с неба!

Глаз незнакомца дернулся, как будто от раздражения. Он тут же улыбнулся, скрывая свою реакцию, однако Кип успел заметить змеистую трещину, скользнувшую от уголка глаза к его уху. Впрочем, она разгладилась с такой же быстротой, как появилась, оставив на лице одну лишь улыбку.

– Привет тебе, Богоубийца, – повторил незнакомец с видом чрезвычайного терпения.

– Привет и вам... сэр, – озадаченно отозвался Кип. Они как будто играли в какую-то игру, причем никто не удосужился сообщить ему о ставках, не говоря уже о правилах. В прошлом году такое происходило достаточно часто, чтобы дать Кипу возможность привыкнуть, – но это была не такая вещь, к которой можно привыкнуть.

Незнакомец наполнял Кипа тихим, безымянным ужасом. «Я уже мертв. Он ничего не может мне сделать... Надо же, хотя в посмертной жизни не ходят в туалет, но, оказывается, может продолжать ужасно хотеться». Эта мысль сама по себе была в каком-то смысле пугающей.

Не двигаясь с того места, где приземлился, человек вытянул вперед руку, открытой ладонью кверху. Было не похоже, что он ожидает рукопожатия или какого-либо другого приветственного жеста. Кип с опаской покосился на ладонь. С неба беззвучно упал какой-то предмет и шлепнулся в руку незнакомца – полированная трость из черного дерева.

– Надеюсь, ты извинишь меня, если я буду опираться на трость, – проговорил человек голосом, похожим на грохот гигантских шестеренок.

Он сделал шаг вперед, и Кип увидел, что его ноги были переломаны в лодыжках и плохо срослись. Видимо, из-за этого он и носил жесткие кожаные сапоги.

– Под каким именем ты прибыл сюда? – спросил незнакомец.

Кип поглядел направо и налево.

– Э-мм... Это что, какой-то подвох?

Незнакомец расположился шагах в десяти от Кипа – необычное расстояние для разговора. Он поставил трость посередине перед собой, оперся на нее обеими руками, образовав своеобразную треногу, и принялся ждать ответа.

– Я тот, кто я есть... В смысле, я тот же, кем и был всегда – Кип. Кип, – повторил Кип. – Тут где-нибудь есть туалет?

– Кип? Кип... Это не то имя, которое тебе дали при рождении, верно? Кип... такое тривиальное имя, такое незначительное. Едва ли стоящее своих трех букв. Оно как бы кричит: «Не смотрите на меня, я всего лишь бастард!» Кип Делаурия. Кип Гайл. Жирдяй Гайл. Молот. Богоубийца. Может быть, даже Диакоптес? Предупреждаю, если ты начнешь собирать имена из других языков и религий, в какой-то момент это станет по-настоящему скучным... Но кто ты под всеми этими именами? Под своим плащом из имен – кто ты на самом деле?

– Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– Я, знаешь ли, и сам был известен как носитель масок. Меня называли... Впрочем, зачем все портить? Это имя стало одной из первых Черных Карт – их запретили, поскольку те, кто их видел, теряли разум. И это, малыш Гайл, всего лишь действие той крошечной толики моей силы, какая смогла поместиться в карте. В настоящий момент ты умираешь... о, не беспокойся, время здесь течет по-другому; у нас полно времени на разговоры. Однако твое тело умирает. И я могу тебя спасти.

– Что же, вопрос решен, – сказал Кип. – А я все не мог понять, герой вы или злодей. Теперь ясно: злодей.

– Вот как? Для тебя все так просто? – спросил бессмертный.

– Ничего сложного, – ответил Кип. – «Миллионы миллионов книг, и ни одного места, где можно было бы отлить!» – Бывает время для рационализирования, а бывает, когда включается внутреннее чутье. На этот раз чутье победило.

«Рационализирования? Откуда я вообще выкопал это слово? Похоже, я слишком много сидел в запретном секторе библиотеки».

– Но если голова и сердце равны, с помощью какого органа ты решаешь, следовать ли тому или другому? – улыбнулось существо.

Незнакомец оперся на трость левой рукой, уперев правую в бедро. От этого движения его длинная кожаная шинель распахнулась, открыв пистолет, висевший на правом бедре в специально приспособленной кобуре. Вообще-то это было блестящее изобретение: обычно пистолеты носили либо в кармане, либо в каком-нибудь мешке. Такое приспособление позволяло быстро вытащить оружие. Там была даже тесемка, закреплявшая низ кобуры, чтобы та не хлопала об ногу, так что носитель всегда мог быть уверенным относительно положения своего пистолета. «Надо будет запомнить», – подумал Кип.

Он сказал:

– Перед вами умирающий человек, в вашей власти ему помочь – но вы не помогаете. Так поступают злодеи.

Реплика позабавила незнакомца. Сверхъестественное зеркальное совершенство его глаз нарушали лишь чересчур маленькие черные крапинки зрачков, показывавшие направление взгляда.

– Да, но ты ведь еще не мертв. Так что, возможно, ты слишком торопишься меня судить.

Кип насупился. Он почти не сомневался, что чем дольше он будет слушать этого человека (сверхчеловека? бога? кого-то посередине?), тем вероятнее, что тот его убедит. В этом смысле воспитание под крылом Гэвина Гайла было бесценно: Гэвин обладал таким же свойством.

– Ну ладно, я тебя не спас – пока. Но ведь этого не сделал и мой враг, не так ли?

«Враг?»

– Кто вы? – спросил Кип.

Было что-то странное в материале, из которого была сделана его шинель. Вроде бы кожа – в два слоя, очень мягкая и такая тонкая...

– Но, разумеется, он и не может тебя спасти. Он тебя не видит. Ему все равно. Он ничего не знает. Он никого не спасает. Он мертв, так что этот мир принадлежит нам!

– Кто вы? – прошептал Кип.

Он понял, что было не так с этой шинелью. Белая кожа изнутри была бледной кожей ангарца, а черная снаружи – кожей парийца. «Орхолам всемилостивый, это человеческая кожа!»

– Я – Носитель Огня. Я – Открыватель Глаз. Меня называли богом и зверем, ангелом и демоном, Рабом Святых и Разбивателем Цепей. Меня считали джинном, чудовищем и человеком. Мои ненавистники называли меня Осквернителем, Соблазнителем, Извратителем – а также господином и королем. Странник, Изгой, Безродный, Нечистый... Я – Правая Рука Тьмы, я – Голос Могилы. Я – убийца королей и богов; я пришел, чтобы принести Семи Сатрапиям истинную веру и разрушить то, что было по ошибке создано человеческими руками. Люксиаты окутали мой приход завесой тайны, но есть вещи, которые невозможно прятать вечно... Ты сам знаешь, кто я.

Метафизическое сердце Кипа пришло в идеальную синхронность с физическим – и остановилось.

«Не может быть!»

– Ну, скажи.

– Вы... вы – Светоносец!

– Именно.

Светоносец покрутил головой, повращал плечами, и гигантские великолепные белые крылья с хлопко2 м развернулись за его спиной, выдвинувшись из длинных прорезов в его шинели. Его рубашка порвалась, обнажив торс, такой белый и безупречный, словно он был вырезан из живого мрамора. Светоносец обладал невероятной красотой и притягательностью больше, чем любая женщина. Это была не просто красота – это было живое присутствие, воплощенная сила, как если бы взяли страстное желание и тоску, вызванную идеальным закатом, увеличили в тысячу раз, смешали с животной похотью – стремлением брать и быть взятым – и добавили великолепия и блеска солнечного летнего дня, пропустив все это сквозь линзу, под которой корчился муравей Кип.

Вот почему совы охотятся ночью – солнце выжигает им глаза. Вот почему люди видят лишь свой узкий диапазон спектра. Видеть больше – значит ослепнуть. Видеть то, для чего не приспособлен твой ум, – значит стать идиотом.

Кип рухнул на колени и простерся в молитвенной позе. Он не мог противиться – у него не было силы, не было воли. Его ладони шлепнулись об пол, едва успев предохранить лицо от удара о золотой пол. Облачка пыли («пыль? здесь? в этой безупречной библиотеке?») взметнулись вверх, запорошив ему глаза, прежде чем он успел моргнуть. Спустя секунды по его щекам заструились слезы, превращая смиренную пыль в грязь. Эта грязь жгла ему глаза, но не так, как если бы в них попала соринка, – его глаза горели, как горят от изнеможения мышцы, становясь сильнее. Постепенно жжение перешло в покалывание.

Кип поднял взгляд и посмотрел вверх – и сквозь – своими обновившимися, наполненными молчаливой силой глазами. Под фасадом великолепия, под плащом из света, крылья бессмертного были гнилыми; смрад разлагающейся плоти окутывал его зловонным облаком; почерневшая кожа отслаивалась, пузырилась в языках пламени; и за всем этим было что-то еще – что-то абсолютно нечеловеческое, – промелькнувшее и поспешно прикрытое. Бессмертный оскалил свои клыки, подняв лицо к небу, и выкрикнул что-то на наречии, которое уши Кипа были не способны разделить на отдельные слоги, а язык не имел возможности повторить. Поистине перед ним был ангел света! Ибо свет также может и ослеплять, сбивать с толку, дразнить и обманывать. Здесь был свет, направленный к иллюзиям и лжи.

Мгновение – и маска снова оказалась на месте. Бессмертный продолжил:

– Я – Аваддон, царь, один из Двух Сотен, что изошли из дворцов Тирана и спустились, чтобы пролагать свой собственный путь в этой пустыне, равно как и в тысяче миров, подобных ей. Я – любовник королев и отец богов. Я – Утренняя Звезда, во славе сошедший с небес!

«Встань».

Кип не мог бы сказать, прозвучал ли этот голос внутри его головы или снаружи, однако его врожденное упрямство согласилось, что идея неплохая. Он собрался с силами – какие сумел в себе найти – и медленно поднялся.

– Сошедший? Или скинутый с небес? То есть из двух сотен неудачников я удостоился только тебя? Что должен сделать толстый сын потаскухи, чтобы его стали хоть немного уважать?

Бессмертный рассмеялся.

– Спасайся сам, Кип, потому что Он тебя не спасет! Хотя, если тебе это действительно удастся, Он припишет это себе. Это его стиль – присваивать достижения великих и славных, заставляя их сомневаться в собственных достоинствах. Если сегодня у тебя хватит силы спастись, я вернусь к тебе. Когда ты будешь готов. У меня в запасе вечность; у тебя же... несколько минут – или пятнадцать лет – или семьдесят, самое большее. Мне все равно. Я приду снова, когда ты будешь во мне нуждаться, когда твои собственные силы иссякнут... если ты доживешь до этого момента.

Почему-то это прозвучало немного более угрожающе, чем обычное: «Ступай с миром, да свидимся вскоре!» Кип откашлялся:

– Может, я чего-то недопонял. Если я доживу?

– О человек! Почему, как ты думаешь, ты оказался здесь, в Великой Библиотеке, где собрано все знание пяти эпох существования твоей расы?

«Я как раз сам задавался этим вопросом».

Аваддон, казалось, не мог поверить, что до Кипа до сих пор не дошло, даже несмотря на его подсказки, которые он, по-видимому, считал более чем достаточными. Он покачал головой:

– Так знай же, о Кип: твое пребывание здесь заключает в себе компромисс. Твой ум не приспособлен для понимания вневременности, поэтому, вместо того чтобы оказаться за пределами времени, ты привнес с собой собственное пространство обусловленности.

– Гранит кентавра молоток, – торжественно провозгласил Кип.

Глаза древнего существа раздраженно сузились, в уголках появились морщинки.

– Что?!

– Я... э-э... просто пытался продемонстрировать, что, даже понимая каждое из трех слов, составляющих простую фразу, можно не иметь представления о том, что она значит.

Кип неуверенно улыбнулся. Нечеловеческие глаза его собеседника сверкнули, и когда он снова заговорил, движения его губ показались Кипу чудовищно неестественными:

– Эта библиотека расположена вне времени, но твой ум устроен так, что концепция вневременности для него неподвластна. Поэтому, пока ты находишься здесь, причины влекут за собой следствия. Что означает, что ты не полностью отделен от времени. В настоящий момент твое тело умирает. Ты не дышишь, твое сердце остановилось. Если сейчас ты сможешь вернуться назад, то по прибытии вновь станешь собой. Если не сумеешь вернуться быстро, то останешься жить, но превратишься в идиота, вполне возможно, не контролирующего движения своих конечностей или кишечника, – может быть, это зайдет настолько далеко, что даже не будет тебя заботить. Если же промедлишь там, во времени, еще несколько секунд, то окажешься просто мертв.

«Ох... Проклятие!»

– Ты думаешь о том, что для злодея я проявляю к тебе слишком большое участие, не так ли?

По правде говоря, Кип еще не дошел до этой мысли. Его все еще не отпускала предыдущая идея – насчет собственного пространства обусловленности. Однако теперь, когда он об этом упомянул...

Аваддон сложил свои крылья, с легкостью скользнувшие обратно в прорези по бокам его шинели из человеческой кожи. В этой шинели было что-то, привлекавшее взгляд, что-то помимо омерзительного материала, из которой она была сделана. Она... мерцала. В этом полубожественном существе все дышало экстравагантностью: от тончайшего желтовато-белого кружева манжет до едва заметных частых полосок синего шелка, пронизывавших его узкие брюки. Он вновь занял прежнюю позу, опершись левой рукой на трость, а правую уткнув в бедро. Заметив взгляд, брошенный Кипом на его пистолет, Аваддон сказал:

– Здесь есть свои правила. Эта одежда будет сделана спустя сотни лет в твоем будущем. Вообще-то мне запрещено показывать смертным вещи, созданные после их времени, но я никогда не был приверженцем правил.

– Что вы собой представляете? – задал Кип вопрос вместо того, который вертелся у него на языке.

– В этой форме я – одинокий скиталец, символ, карта еще не нарисованной колоды. Твои потомки, подобно тебе, будут верить, что любое совершенство достойно хвалы. Эта фигура удобна для того, чтобы убивать – и ни для чего больше. Убивать и двигаться дальше, безнаказанно, словно ты выше их жалких законов, словно ты – бог. И как они будут преклоняться перед такой фигурой! Фактически они будут преклоняться перед тобой, о... Кип. – Он выговорил его имя с легким хлопком, словно лопнул пузырь. Словно его радовала невещественность этого звука. – К этому времени ты уже успел убить бога и короля, а также сразиться с морским демоном под самыми стенами... хотя нет. Нет-нет, этого пока еще не было.

Он улыбнулся, и Кип подумал, что это ловушка – это маленькое фальшивое пророчество. Которое, вероятнее всего, его и убьет. Если он доживет до этого момента.

– Хочешь посмотреть? – Движением быстрее человеческой мысли пистолет оказался в руке Аваддона. – Я сделал его собственными руками, принеся в жертву Творению несколько драгоценных дней из вечности. С тех пор прошло долгое-долгое время, и пройдут еще, я думаю, тысячелетия, прежде чем я повторю что-либо подобное. Я назвал его Утешителем... Думаешь, ваша хроматургия – это магия? Как, по-твоему, что в пистолете самое неудобное?

«Что-то здесь не так...» Происходило сразу так много всего, что Кип не мог уследить.

– Не знаю... Неточность выстрела. Порох, который ослепляет тебя и обжигает лицо.

– С этим я тоже разобрался, но подумай еще. Более широко.

Кип, конечно, был очарован, но... это все была дымовая завеса, почти как облако порохового дыма.

– Мне все равно, – солгал он. – Зачем вы его сделали?

– Перезарядка. Вот что самое неудобное в пистолете – необходимость его перезаряжать! Спустя еще двести с чем-то лет люди изобретут надежный вращающийся цилиндр, который позволит им делать несколько выстрелов, прежде чем потребуется зарядить его заново. Я скопировал форму, чтобы не слишком выделяться, однако этот пистолет... Его не надо заряжать вообще. Он перезаряжается самостоятельно. Вот что такое магия! Ты хочешь знать, как я это сделал? Ради этого я только что не нарушил некоторые из основных законов Вселенной! Магическая машина, помещенная в неодушевленный предмет...

– Ну то есть вы пропитали объект своей волей. И что в этом такого?

Это была ловушка, но Кип не мог увидеть, где она расположена. И что еще за «машина» такая? Ему, конечно, доводилось слышать об осадных машинах, но Аваддон использовал это слово так, будто оно значило что-то другое.

– Одно дело – пропитать волей оперение стрелы, чтобы она искала цель, на которую устремлен твой ум. И совсем другое – создать устройство, использующее магию вообще без вмешательства владельца. Это, можно сказать, почти акт творения!

Кип почти не обратил внимания на ответ Аваддона. Его ум продолжал лихорадочно перебирать варианты. Если он сумеет выбраться отсюда, то потом воссоздаст в памяти этот разговор и выберет из него все существенное; но прямо сейчас ему необходимо как следует напрячь мозги и обнаружить, в чем заключается ловушка.

– Что это такое вы сказали про «драгоценные дни, взятые из вечности»? Если вы находитесь вне времени, то какая разница, сколько дней потратите?

– Так же как существуют компромиссы, вступающие в силу, когда здесь оказываются такие, как ты, приносящие с собой жесткую последовательность причин и следствий, – так же есть компромиссы и для таких, как я, появляющихся в ваших краях. Даже для меня самого. Мы бессмертны, но не вездесущи.

Кип вдруг пожалел обо всех лекциях по теологии, которые он пропустил. Тогда ему казалось, что «Атрибутика Орхолама» едва ли сможет когда-либо пригодиться в жизни. Если бы он только знал!

– Я не уловил, – признался он.

– Мы можем вступать в ваше время в любой момент и в любом месте по нашему желанию...

– ...но вы не можете существовать в двух или более местах одновременно!

– Кажется, твой смертный ум все же способен понемногу переварить очевидное.

Внезапно до Кипа дошло.

– То есть, если вы проведете две недели этого года на Ангарском архипелаге, совершенствуя свой пистолет, то уже никогда больше не сможете вернуться в эти же самые две недели? Вы сможете посетить любое другое место до этого или после, но для вас будет невозможно оказаться в том же времени. В вашем распоряжении вся вечность, но каждую ее часть вы можете посетить лишь раз. Вот почему вы назвали эти дни «драгоценными»! Вечность безгранична, но наше время конечно, и поэтому, когда вы оказываетесь здесь, ваше время тоже становится конечным. А значит, если вы в определенное время окажетесь не в том месте, то уже никогда не сможете исправить то, что вы там сделали. Так, значит, вас тоже можно обвести вокруг пальца! – Кип восторженно рассмеялся. – Да, для вас это прямо как колючка под одеялом, а? Целая вечность, открытая для посещения – за исключением как раз тех кусочков, куда вам нужно попасть! Вот вы сделали пистолет, но теперь будете всю вечность бояться, что именно в те две недели, которые вы провели в нашем времени, вам следовало находиться где-то в другом месте. Ха-ха-ха!

Стремительная гримаса гнева потревожила похожее на маску лицо бессмертного, так что оно покрылось морщинами и трещинами. Как и прежде, они тут же разгладились, однако Кип успел увидеть нечто, скрывавшееся под маской – что-то зеленое с черным, нечеловеческий рот, неестественно огромные глаза...

– Что это? Муха дразнит паука, напоминая о проблемах, которые поздно решать? В моей собственной паутине?

«О нет... Вот оно: ловушка захлопывается!»

– Дело в том, – проговорил Аваддон, – что чем дольше ты тут стоишь, слушая меня, тем ближе ты к смерти. Дело в том, что ты уже мертв. Ты...

– Дело в том, – перебил Кип, – что вы по-прежнему говорите со мной, а точнее, лжете, и это значит, что я все еще представляю для вас угрозу. В том или ином смысле. Как, должно быть, вас это бесит! Какой-то ничтожный толстяк, Кип из Ректона – угроза для вас!

Он невольно рассмеялся. Глупая мысль, конечно, но все же – почему еще он может быть достоин внимания подобного существа? «Но это сейчас к делу не относится, сейчас это только отвлекает. Рано поздравлять себя, пока из твоей спины торчит нож».

Кип отвернулся, вновь обратив внимание туда, где невидимые руки продолжали писать, чертить, гравировать, высекать... Там был ключ; там было настоящее. Там находился ответ.

Послышался короткий нечеловеческий рев, соответствовавший размерам того существа, что скрывалось под человеческой личиной: Аваддону не нравилось, когда им пренебрегали. Кип вздрогнул – и даже сейчас, лишенный тела, выброшенный из времени, лишенный всего, что он мог бы назвать собой, все равно удивился, что не намочил в штаны от этого звука. И тем не менее он не обернулся. Если эта тварь собиралась его убить, если ей было это позволено загадочными правилами, повелевавшими этим местом, Кип явно ничем не мог ей помешать.

– Знай лишь одно, Диакоптес: может быть, я и не могу убить тебя здесь, но мои руки будут развязаны, как только... – Он остановил себя. – Если ты выберешься отсюда, я последую за тобой, и нет врага, который бы со мной сравнился!

– Помолчите. Я думаю.

«Ох, Рамир... Никогда бы не подумал, что у меня будет повод за что-либо благодарить какого-то мелкого хулигана из крошечного городишки, с мелкой душонкой и маленьким сердцем. Однако спасибо: благодаря тебе я знаю, как поддеть обидчика, когда он не может до меня добраться. За это я перед тобой в долгу!»

* * *

«Ну ладно, так почему же я нахожусь в Великой Библиотеке? Это вместилище всего человеческого знания. В таком случае что...»

Кип снова поглядел на невидимые руки: в настоящий момент они чертили пиктограммы. Рисунки, играющие роль слов. Рисунки, передающие знание. На любых языках, на любых носителях.

«Возможно, даже знание, заключенное в картах? Возможно, даже знание, заключенное в картах, заключенных внутри беспечного молодого идиота?»

«Я здесь, потому что это место является вместилищем любого знания, – и останусь здесь до тех пор, пока не вытащу это знание наружу».

Впервые за это время Кип опустил взгляд и оглядел себя. Он был полностью покрыт татуировками. На всех открытых участках кожи, в каждом из мест, где к нему приклеилась карта, она оставила свой образ. «Может быть, они оставили больше, чем образ, – может быть, они оставили свою суть?»

Все это не было до конца ему понятно. Почему карты не перешли сюда сразу в момент их создания? Но, вероятно, он задавал вопросы, обусловленные временем... временем, которого у него совсем не было.

Он повернул вверх левое запястье.

«Пушкарь».

Сумасшедший илитиец был одет в жилет на голое тело и широкие матросские штаны. Босой, он ухмылялся во весь рот, сидя верхом на дымящейся пушке – такой здоровенной пушки Кипу еще не доводилось видеть. В левой руке Пушкаря был мушкетон, а в правой – пистолет с несколькими длинными стволами. Как и в первый раз, когда Кип с ним встретился, в его буйную шевелюру и бороду, а также в прорези жилета были вплетены зажженные фитили, так что он выглядел так, словно явился прямиком из ада.

«Пушкарь? Мне придется стать Пушкарем?..»

«Ну ладно, Пушкарь. Давай потанцуем».

Кип привычным образом сложил пальцы, чтобы прикоснуться к пяти камням: по одному в углах карты и средний наверху посередине. Один за другим он принялся нажимать на татуировку Пушкаря, практически уверенный, что ничего не произой...

Пушкарь

Один. Сверхфиолетовый и синий. Большой палец коснулся – и словно бы кто-то задул свечу. Весь мир погрузился во тьму, от глаз никакого проку. Но потом, мгновением позже... вот и солнце, и волны, плещущие вокруг, колыхаясь, посверкивая. От такой смены перспективы – хотя тело по-прежнему чувствовало полную неподвижность – его слегка замутило.

Два. Зеленый решил проблему – телесные ощущения нахлынули, осязание возвратилось. Он плыл: тело сильное, жилистое, голое по пояс. Вода теплая, в ней плавает мусор и обломки.

Три. Желтый. Вернулся слух: крики людей, взывающих друг к другу, вопящих от боли и ужаса. Но желтый этим не исчерпывается; он указывает логику человека и места. Однако на этот раз с желтым что-то не сложилось. Невероятно! Призма, выскочив из ниоткуда, увернулся от всех его выстрелов, даже после того, как Пушкарь, потеряв терпение, начал палить из двух пушек сразу. А эта крошечная лодчонка, созданная Призмой, двигалась на такой скорости, что он бы ни в жизнь не поверил, если бы ему об этом рассказывал кто-то другой. Теперь Азура будет вымещать на нем свое недовольство. Проклятый Гэвин Гайл!

Впрочем, его ум перескочил на другое. Сейчас нужно...

Четыре. Оранжевый. Запахи моря, порохового дыма, горелого дерева. Теперь он чувствовал других людей, плавающих вокруг, а в воде под ними и по бокам... о, кровь и ад! Акулы! Множество акул.

Мизинец уже опускается. Пять. Красный и под-красный, вкус крови во рту, слишком...

С акулами самое главное – попасть по носу. Примерно так же, как и с людьми. Расквась забияке нос, и он очень быстро найдет себе дело в другом месте. Проще простого, а? Проще простого...

Пушкаря так просто не возьмешь! Море – мое зеркало. Ненадежное, как я. Сумасшедшее, как я. Подводные течения и чудища, всплывающие из глубин. Другие говорят «морская пена», а я говорю – это Азура плюет мне в лицо, этак по-дружески...

* * *

Кип оторвал пальцы сразу же, как только прикоснулся ко всем пяти точкам – то есть спустя мгновение, – но внутри карты это мгновение продлилось несколько минут. Этого мгновения хватило, чтобы он... в смысле, чтобы Пушкарь успел убить другого моряка, по имени Жулик, у которого были весла. Уже выныривая, Кип увидел, как Пушкарь провозглашает себя капитаном и собирает свою первую команду. Безумец и варвар!

Вновь оказавшись в Великой Библиотеке, Кип опустил взгляд на свое запястье: татуировка поблекла, но не сошла полностью. Прямо перед ним невидимая рука начертила половину карты, повисшую в воздухе, и остановилась.

Он должен был вернуться в эту карту. Пушкарь был почему-то важен. Он должен был отыскать правильный момент. Кип понятия не имел, что делает, но нужно же как-то учиться!

Его пальцы вновь опустились, и перед ним предстал ангарский корабль, убийство людей, отрубание конечностей и веселая считалочка: «Эни, бени, буль-буль-буль»...

Кип снова оторвал руку от карты, не в силах это выносить.

Татуировка была на месте.

Еще два раза он погружался в эту плохо прилегавшую к нему кожу – и выныривал, задыхаясь и плача. Однако карта перед ним наконец-то была дорисована до конца и разделилась надвое: одна копия слетела к нему в руку, а вторая вспорхнула на одну из полок.

...Окончательно потеряв представление о времени, Кип глядит на свое запястье. Татуировка с Пушкарем исчезает одновременно с тем, как рука заканчивает дорисовывать карту. Но затем татуировки принимаются двигаться, смещаться, перестраиваться – и на месте Пушкаря оказывается Самила Сайех, героиня войны Призм...

– Ты никогда не закончишь, – сказал Аваддон. По какой-то причине его шинель исчезла, зато в руках оказался плащ из такой же черной и белой кожи. – Даже если ты сможешь прожить по очереди все карты. Даже если претерпеть такое в человеческих силах, у тебя просто не хватит времени.

Кип не ответил: отвечать было нечего. Сдаваться он не собирался.

«Ну что, Самила, потанцуем?»

Его рука опустилась...

Однако Самилой дело не закончилось. Не закончилось оно и на Елане Тройской. Не завершила его трудов ни Вив Серая Кожа, ни Ахейяд Яркая Вода, ни Усем Дикий, ни «Прорванный Ореол», ни «Падший Пророк», ни Плейяд Порос, ни «Новатор», ни Орлов Кунар, ни «Новый Зеленый Выцветок», ни «Ересь»...

Кип смутно осознавал, что после того, как он заканчивал очередную татуировку, соответствующая карта улетала в недра библиотеки, и по меньшей мере один раз точно заметил, как Аваддон взмахнул плащом, словно сетью, пытаясь поймать карту прежде, чем она исчезнет, – но карты, казалось, пролетали прямо насквозь, даже не замедляясь. Впрочем, вокруг происходило слишком много всего, чтобы заботиться еще и об этом. Кип переходил от карты к карте, а песок продолжал сыпаться...

Каждый раз, так или иначе почувствовав, что увидел достаточно, он отнимал руку от карты. Он почти не осознавал собственного существования – а пожалуй, и вообще не осознавал, пока не наступал момент убрать руку. Также у него не было возможности осмыслить увиденное. В большинстве случаев он понятия не имел, что это за люди и предметы; даже Вокс с карты «Мерцающего Плаща» проассоциировался у него с убийцей из дома Янус Бориг, лишь когда его пальцы уже опускались на следующую татуировку.

Объединение Кипа с картой было полным, но последующее разъединение всегда оставалось незавершенным. Это была не просто связь, перекинутая от ума к уму, это было слияние – духовное, эмоциональное и, несомненно, физическое. Вернувшись из карты человека, потерявшего руку, Кип ощущал боль не только после того, как эта карта была заслонена следующей, но даже и после этой следующей карты. Список таких увечий все пополнялся. И даже без них – он ведь встречал мужчин и женщин в поворотных точках их жизней. Ужас был здесь нормой, сражения и убийства – обыденностью; ненависть, трусость, героизм – все громоздилось одно на другое.

Вначале он каждый раз заново собирался с мыслями, напоминал себе, кто он такой, наскоро вытирал сочившуюся из носа кровь, набирал в грудь воздуха и лишь после этого переходил к следующей карте. Через какое-то время он стал ограничиваться просто глубоким вдохом и кидал яростный взгляд на Аваддона, чувствуя вытекающие из ушей струйки влаги. Вот он погиб смертью героя... Вот предал своих лучших друзей... Вот покончил с собой: короткий вопль и зубы, брызнувшие вместе с выстрелом из приставленного к подбородку мушкетона...

Кип понял, что стоит на коленях и рыдает; его запястье было все перемазано кровью и слезами. Тем не менее он не остановился – лишь вытер предплечьем лоб и позволил себе дополнительный вдох. На предплечье остались следы крови. «Я потею кровью! Вряд ли это хороший знак...»

– Нет, – в смятении произнес Аваддон.

Касание... «Технолог»...

«Какого черта?! Это же Бен-хадад! Похоже, он что-то вроде гения. Никогда бы не подумал...»

– Я...

Касание... «Командующий»...

Это был Перекрест – и не Перекрест в настоящий момент, но тот Перекрест, каким он должен был стать, когда встретится с... Однако стоило Кипу оторвать пальцы, как будущие детали тотчас потерялись.

– ...этого...

Касание... «Зарождающийся Выцветок»...

И Кип прожил это превращение, увидел, как и почему оно стало возможным. Понял, что в нем действительно работало, а что работало по мнению выцветка, но Кип какой-то стороной своего сознания видел, что это самообман.

– ...не...

Касание... «Верховный Люксиат»...

Человек, которому предстояло стать выше всех, за исключением Призмы – однако сперва, еще будучи юношей, Квентин выполнил приказание, отданное... отданное ему братом Таулебом. Вот он поднимает пистолет в знакомом переулке... Промах! Кровь брызжет фонтаном из шеи молодой женщины, которая в последний момент шагнула под выстрел. Искренний ужас от совершенной ошибки...

«Что-то здесь... Люция?!»

«Нет, некогда!»

– ...допущу!

Осталось три карты. «Я успею!»

Сквозь разводы крови, слез и грязи, которыми было перемазано его запястье, Кип увидел, как скользнула на свое место следующая карта: «Агбалуский Мясник».

«Орхолам! Это же карта Дрожащего Кулака! О нет! Нет, нет, нет...»

Он не мог позволить себе думать.

Касание...

Ослепительный восторг боевой ярости, пьянящая мощь противопоставления своего мастерства мастерству других, возможность раз за разом доказывать свое превосходство, вырывая из рук противника то, чем он больше всего дорожит, снова и снова подтверждать, что ты – лучший, ты – неприкосновенный, ты – богоподобен в своей мощи, в своем смертоносном совершенстве. Внушать такой ужас, чтобы у людей слабели внутренности и останавливались сердца, когда на них падает тень этого бога-мстителя. Смертельная мука пела внутри него, и ей отзывалась смертельная мука, которую он оставлял после себя, отсекая руки и ноги и оставляя людей истекать кровью, вспарывая животы, дробя челюсти, потроша, круша лица, убивая, убивая, убивая... Его дворец превратился в кладбище. Он возвращался к тем, кого изувечил, и порой находил рядом с ними женщин, пытавшихся их утешить, – и убивал этих женщин у них на глазах, чтобы еще больше усилить их страдания прежде, чем они найдут облегчение в смерти.

И этого ему было недостаточно! Сперва его ярость была горячей, потом охладела, потом иссякла – а он все продолжал убивать, пока не взошло солнце. И когда оно взошло, он увидел, что убивал не только врагов. Тела его собственных рабов валялись среди их новых хозяев-тиру. Он не помнил их смертей – какие-то вопли смутно маячили на краю памяти, не более того, – однако их раны не отличались от тех, которые он оставил в пяти сотнях других тел.

...Пошатываясь, он бредет к верхнему двору, где осталась лежать его мертвая жена, почти неузнаваемая после перенесенных побоев, до смерти изнасилованная захватчиками. Он идет туда, чтобы положить этому конец.

Выронив парные мечи из залитых кровью рук, он поднимает ее с земли. Восходит солнце. Он вытирает кровь с ее избитого, разбитого лица, поправляет ее окровавленное платье, чтобы добиться хоть какого-то жалкого подобия пристойности. Держа ее на руках, вытаскивает кинжал...

Родинка. У этой женщины на шее родинка.

Это не Тацервальт! Вместо своей жены он держит в объятиях ее служанку Хаду, переодетую в платье своей госпожи!

Он встает, дрожа с головы до ног. В его памяти мелькает образ бегущей к нему девушки-рабыни... Ужасное подозрение... Смертельная слабость... Камень, застрявший в горле...

Он находит ту комнату. Да, это действительно Тацервальт. Его жена, переодетая рабыней. Она была жива, захватчики-тиру не тронули ее; она пряталась, пока не увидела входящего мужа. Бегущая к нему рабыня – кем она могла быть, как не приспешницей тиру? Приняв ее движение за нападение, он рубанул ее по шее, когда она бросилась к нему, и двинулся прочь, даже не посмотрев.

В ее открытых глазах застыл вопрос. Но они мертвы... безнадежно мертвы!

С воплем он падает на колени. Его ум рвется прочь, пытаясь отделиться. Он видит вопящего, покрытого засохшей кровью человека. Его крики ничем не отличаются от криков сотен других людей, которые звучали здесь всю ночь. В его горле что-то рвется, не в силах выдержать силу его страдания...

...Содрогаясь, Кип оторвал руку от карты. Все его тело почему-то болело, словно все мышцы одновременно свело судорогой. Ослепленный, не в силах вдохнуть, он упал на пол. Понемногу приступ прошел, оставив его задыхаться и моргать, прочищая глаза, внезапно застланные какой-то пеленой. Он потер их и поглядел на пальцы – они были красными. Прикоснулся ко лбу – нет, ни на лице, ни на черепе не было никаких повреждений. Кровь шла у него из глаз!

«Вот это, как сказал бы Феркуди, настоящий протуберанец!»

– Ты опоздал, – проговорил Аваддон, снова запахивая плащ на своих плечах. – Ты умираешь. Все эти страдания бесполезны.

С губ Кипа сорвался звук, и как бы он обычно ни ненавидел свое тело за его неуклюжесть и мелкие предательства, на этот раз оно дало ему повод гордиться: звук был больше похож на рычание, чем на стон. Воодушевленный собственной хлипкой демонстрацией вызова, Кип перекатился и встал на колени.

– Ошибаетесь, – проговорил он хрипло, задыхаясь. – Видите ли, у меня есть дар.

– Даже несколько!

– Нет, только один.

– Поведай же мне о нем.

– Я толстый. Подумаешь, не хватает дыхания... Пускай я даже умираю. Черт, да мне бывало хуже, когда я просто взбирался по лестнице!

«Да, я толстый, – сказал бы он, если бы ему хватило дыхания, – но когда для тебя трудно все, то если что-то вдруг оказывается трудным, этого недостаточно, чтобы тебя отпугнуть. Да, я толстый, но в этой комнате есть лишь один человек, которому позволено отпускать шутки на этот счет!»

Однако Аваддон улыбался.

– Ты уже проиграл, Жирдяй Гайл. Я не просто так пришел к тебе в Великую Библиотеку – это было вторжение. Твой приход сюда открыл брешь в обороне наших врагов. Ты так предсказуем! Задерживая тебя, я заставил тебя торопиться. Возможно, сам бы я никогда не отыскал все новые карты – но ты доставил их ко мне!

Он распахнул свой плащ, и на белой подкладке Кип увидел похожие на татуировки изображения карт. Им не удалось ускользнуть от Аваддона – каким-то образом он скопировал их, все до одной! Кип понятия не имел, что это значит, но ему тут же пришло на ум кое-что, что сказал ему однажды Корван: «Если твоему врагу что-то нужно, не давай ему этого».

«О Андросс Гайл, говнюк ты этакий, скажи, что во мне есть что-то от тебя! Каждая твоя победа, каждая насмешка, каждый раз, когда ты превращал потерю в выигрыш чего-нибудь другого, превращая в желчь вино победы у меня во рту... Не молчи, о кровь Гайлов! Пой во мне, пой о ярости того, кто искусен во всех видах поединка! Пой о крови зверя и бога...»

Кровь!

...Чувствуя, как у него кружится голова, Кип соскребает засохшую кровь с запястья. Там осталось лишь два изображения. Он смеется: одна из двух последних татуировок изображает Светоносца, вторая – Черепаху-Медведя. Они расположены на его запястье рядом, бок о бок.

Ему дают выбор, это ясно. Времени хватит лишь на одну.

Карта Светоносца похожа на священное изображение: его лицо озарено лучом, нисходящим с небес, так что черты лица невозможно разглядеть – они полностью растворились в свете. «А ведь Янус Бориг, умирая, спрашивала, где ее кисти... Спрашивала, потому что знала, кто такой Светоносец. Может быть, она начала эту карту, но не успела закончить лицо?»

Но нет. Эта татуировка не выглядит незаконченной.

Чем бы она ни была, это ловушка. Или может оказаться ею. Ловушка для Кипа, которую Кип собирался превратить в собственную.

Он поднимает руку, складывает пальцы, краем глаза наблюдая за реакцией Аваддона. «Боится, что я дотронусь до «Светоносца». Хорошо».

Кип делает движение.

– Нет! – вопит Аваддон. – Нет!!

Он поворачивает рукоять своей трости, и из нижней части выскакивает клинок. Его острием Аваддон пронзает татуировку Светоносца на Киповом запястье. По трости устремляется поток силы, и татуировка взрывается, разлетаясь брызгами, словно лопнувший мыльный пузырь, – слишком легко, словно она ждала этого.

Сила удара отбрасывает Кипа в сторону, и в падении его другая рука задевает лицо Аваддона.

Подняв взгляд, Кип видит, что Аваддон обескуражен. В иллюзии, скрывавшей его лицо, образовалась дыра, его борода оторвана напрочь вместе с подбородком, а остальная маска мерцает... и растворяется. Вся его красота была спроецированной; под ней он вовсе не человек. Его голова – это голова саранчи, его рот – щелкающие жвала, двигающиеся горизонтально. Его нечеловеческие глаза огромны и чудовищны. Крылья, с трудом пробивающиеся из спины, – это шелестящие крылья бога-насекомого.

И в тот момент, когда он прикасается к Кипу, в атмосфере Великой Библиотеки что-то меняется. Даже Кип, сломленный и разбитый, ощущает, как вокруг собирается сила, некая магия за пределами человеческого понимания.

Дотронувшись до Кипа, Аваддон вошел в его время, в его пресловутое «пространство обусловленности». А любому толстому ребенку знакомо, когда после избиения и превращения в лужу жира и унижения к тебе пренебрежительно поворачиваются спиной и больше не обращают внимания.

Однако жир может и спружинить.

Бросив взгляд на что-то, невидимое для Кипа, Аваддон проревел:

– Какое мне дело до ваших правил?! Я – это я! Я – Утренняя Звезда! Я – перворожденный! Я тверд... как... скала!

От его движения плащ взметнулся, едва не задев Кипа своим краем.

Любой толстый ребенок понимает, что такое инерция.

Издав победный рев, Кип прыгнул Аваддону на спину. Он позабыл обо всех уроках и тренировках в Черной гвардии – он превратился в животное, терзающее свою жертву! Он – черепаха-медведь, так ее и растак! И он готов сколько угодно подвергаться избиению, лишь бы была возможность отплатить сторицей.

Его тяжесть едва не сбила Аваддона с ног. Покачнувшись на сломанных лодыжках, тот едва успел вовремя подставить трость. С воплем Кип замахал руками, пытаясь выцарапать ему глаза, разодрать шею, – и наконец сделал рывок в сторону его чудесного пистолета. Однако это было уловкой. Единственной свободной рукой Аваддон схватился за пистолет – и тут Кип сорвал с его шеи плащ и с силой оттолкнулся от него ногами.

Аваддон упал. Он лишился всех своих масок – теперь это было всего лишь рычащее, вопящее насекомое. Одним плавным движением он выхватил пистолет из кобуры. Его огромные выпуклые глаза ничего не выражали.

* * *

В это мгновение какой-то звук прокатился по всему пространству библиотеки, какая-то огромная пульсация, перемещение какой-то огромной тяжести... и Аваддона не стало. Его выкинуло отсюда – полностью, единомоментно. Не физически – физически он просто исчез, – но Кип весьма отчетливо ощущал, что психическое потрясение от этого должно было быть огромным.

Так ребенок, обращаясь к приливной волне, может сказать: «Я тверд как скала», – но прежде чем эти слова успевают вылететь из его рта, все вокруг заливает океан. Не остается следа ни от самого ребенка, ни от брошенного им вызова; ничто не говорит о даже малейшем сопротивлении мощи морской стихии. Ни водоворота, ни ряби, ни обломков – лишь пустое, единообразное, неоспоримое ничто.

...Лежа на спине, обессилевший, недвижимый, окровавленный, Кип смотрел вверх на зияющие незнакомые созвездия.

– Так, значит, ты все же есть, – проговорил он. – Решил действовать без лишнего шума, я так понимаю?

Плащ, мерцая, лежал в его руке. Кип сел, продолжая сжимать его и гадая, что бы случилось, если бы Аваддон действительно застрелил его – здесь. «Я ведь и так практически мертвый, так какая разница? Или тварь соврала и насчет умирания в моем настоящем теле?» Однако в груди у Кипа что-то было сильно не в порядке, так что, пожалуй, это могло быть и правдой.

– Без лишнего шума? Он действует через тебя!

Это была Рея Сайлуц. На ней была черно-зеленая халабия с капюшоном, спущенным на шею; ореол ее темных волос так и сиял – но, возможно, это было просто отражение ее улыбки. Кип немного подумал над тем, что она сказала, потом улыбнулся тоже:

– Рея! Так что, значит, вы действительно что-то вроде библиотекарши?

Он поднялся на ноги, хоть и не без труда. Рея снова улыбнулась и покачала головой:

– Только когда... время позволяет.

– И вы такая же, как он... каким он был? Или... что-то другое?

– Я совершенно не похожа на того, кем он был, и гораздо больше того, каков он сейчас. Так же, как и ты. Зло – это тьма. Тьма – это разбитый глаз, вечная невидящая слепота. Тьма менее вещественна, чем дым, и даже тусклое зеркало ярче, чем пустота.

Ее слова показались Кипу очень глубокими, поэтому он, естественно, не мог не сказать:

– Во всяком случае, вы не так много хвастаетесь.

Она расхохоталась:

– Ах, Кип, ты хоть сам знаешь, как ты прекрасен? Твое сердце все понимает! Всегда есть время насладиться заслуженной и дарованной славой и открыть ее миру. Однако тщеславие – это показное. Впрочем, я известна своей любовью к спектаклям. Что, вероятно, и притянуло меня к тебе.

– Ко мне? Я всего лишь мутное зеркало. И еще я... похоже, я умираю.

Внезапно ему пришла мысль: если уж тебе довелось говорить с кем-то наподобие небесного бессмертного существа, которое к тому же тебе отвечает, то, наверное, стоило бы задать ему какие-нибудь действительно стоящие вопросы – например, о плаще, который он держит в руках, или, чего уж там, существует ли на самом деле Светоносец, и если да, то кто...

Кип снова упал навзничь. «Слишком поздно!» Он подумал, что если бы ему удалось пройти через все карты, то, возможно, открылся бы какой-нибудь путь... наружу? «Неужели я его просмотрел?» Он попытался открыть глаза, чтобы поискать, – ничего не произошло. Может быть, они были уже открыты.

«Ну и ладно!» Он наконец-то был мертв, но не имел ничего против.

Глава 76

Кип был мертв.

Тея неуверенно поднялась на ноги, все еще не веря. Она чувствовала, будто ей врезали между глаз кирпичом, будто она стояла на мелком месте по колено в водах могучей реки, которая с ревом проносилась мимо и сквозь нее. Кип лежал перед ней, словно выброшенный течением; его тело безвольно распласталось, ум померк, искра угасла.

«Кип – мертв!»

В этом было что-то неправильное. Кип – и эта груда мяса... Без его животворящего духа от Кипа остались только гранитный лоб, могучие плечи под стать тягловой лошади да уставившиеся в пространство многоцветные глаза. Это было лишь тело; это не было Кипом.

Тея не слышала ничего, кроме сокрушительного биения собственного сердца, качавшего кровь, словно помпа, словно огромные мехи, раздувающие лесной пожар.

«Кип – мертв?»

Это было невероятно. Но это было так.

«Я его не обняла. Почему я его не обняла? Он вернулся, шатаясь, от самого порога смерти – и заключил меня в объятия, а я застыла как деревянная! Я его отвергла. Почему?

Я не рабыня. Я не рабыня. Я говорю себе это каждый день. Почему?

Потому что я в это не верю! И несмотря на все мои чувства к Кипу – ко всем тем Кипам, которых я в нем знаю, – я не могу его любить, пока я все еще рабыня. Он был моим хозяином, пусть недолго, пусть только на словах. Кип может думать обо мне все, что он хочет, но это неважно; это не имеет значения, пока я остаюсь рабыней в собственных глазах.

Мои линзы помутнели. Мои глаза разбиты.

Я ненавижу быть рабыней, потому что ненавижу то, какой я из-за этого стала; потому что рабство изменило меня, и я не могу измениться обратно за один день. Я не могу ответить Кипу согласием, пусть даже и жажду этого всей душой – поскольку я еще не приняла свою свободу. Не успела.

Почему мне так хочется вступить в Черную гвардию? Потому что это лучшие рабы в мире, с самыми лучшими хозяевами, с разумными правилами, хорошим руководством и хорошим вознаграждением. Однако ими управляют! Отдают приказы. Всегда во всем они должны подчиняться. И что-то во мне жаждет этого... Орхолам, на что это вообще похоже – быть цельной?!»

Тея моргнула, ненавидя себя, до глубины души разочарованная тем, во что превратилась, – и в этот момент ощутила, как будто выходит за пределы своего тела. На протяжении одного удара сердца ей явилось видение: перед ней стояла она сама, только взрослая. Она была, может быть, всего на пару лет старше – но выглядела совершенно иначе. Она стояла, гордо выпрямившись, и казалась высокой, несмотря на тщедушное телосложение; в ее позе была свобода, в глазах – радость, на губах – лукавая улыбка. И она была прекрасна! Не красотой сладострастных изгибов, какая желанна мужчинам, но более светлой, лучистой красотой. Она была полностью состоявшейся женщиной, у которой имелась собственная жизнь и которая черпала ее полной чашей.

Еще немного – и видение исчезло, но Тея понимала, что это была она сама, такая, какой может стать. По ее щеке скатилась слеза.

«И я понимаю это – сейчас? Сейчас?!»

«Кип не должен быть мертв!»

И вновь Тея словно бы оказалась стоящей в водах великой реки, едва не сбивавшей ее с ног. Внезапно у нее возникло сильнейшее убеждение, что рядом творится какая-то титаническая, невообразимая магия. Она расширила зрачки до париллового диапазона, но ничего не увидела. Тем не менее она не сомневалась, что это здесь и это происходит. Это была магия, совершенно ей незнакомая.

«Пока незнакомая».

Кип лежал мертвый; его глаза бессмысленно смотрели в пустоту.

«Кип мертв, он оставил нас всех позади. Я кое-чему научилась у него, но слишком поздно».

«Кип не должен быть мертв!»

Его рука была влажной от крови, просочившейся из разбитых костяшек.

«В крови – жизнь...»

«Парилл – господин всех цветов. Парилл позволяет нам чувствовать все вокруг».

Едва понимая сама, что делает, Тея извлекла парилл и направила его из своей руки в кровь Кипа. Она погрузилась в ощущения, а затем нырнула вместе со своей магией в поток его крови, вслед за убывающим люксином, убывающим светом, убывающей жизнью, словно это была веревка, выскальзывающая у нее из рук.

Как только ее люксин миновал барьер Киповой кожи, Тея ахнула. В Хромерии дисципул не обучали даже начаткам волевой магии вплоть до последнего года, поскольку это считалось слишком опасным, этим было слишком легко злоупотребить. Кип, впрочем, однажды взломал волю своего противника, и после этого гвардейцам-новобранцам описали принцип того, что он сделал. Дело в том, что люксин не имеет памяти, а воля действует на границе между техникой хроматургии и собственной магией вещей. Тея не могла извлекать ни одного из цветов, которые были в Кипе, но, имея дело с париллом, можно с тем же успехом применять волю для взаимодействия с одним цветом, как и с любым другим из цветов; главное, чтобы люксин оставался незапечатанным.

Тело Кипа омывал люксин всех возможных оттенков. По своим тренировкам Тея знала, что для того, чтобы убить человека, достаточно остановить его сердце. Впрочем, помимо этого, ей было мало что известно. Тея определенно не была целительницей.

Следуя за кровью, она отыскала сердце Кипа. Оно стояло. Тея ухватилась за весь люксин, какой только смогла почувствовать внутри и около сердца. Не обладая контролем ни над одним из этих цветов, она могла лишь держать их, словно спутавшуюся комком сеть, вместо того чтобы тянуть за нужные ниточки.

И тогда она попросту сжала этот комок – но сильно.

Тело Кипа подскочило на ее коленях, так что Тея едва не потеряла связь со своей магией.

«Кип мертв... Какого черта я делаю? Орхолам...»

«Еще раз».

Она повторила то же самое, чувствуя, как по лицу катятся слезы. Тело подскочило. Это казалось каким-то надругательством.

«Кип мертв! Проклятье, оставь его наконец в покое! Хватит, хватит!»

«Еще раз».

Тея стиснула с такой силой, что ей показалось, будто внутри нее что-то надорвалось. На этот раз после прыжка тело распласталось и словно бы растеклось по ее коленям.

«Он мертв. Он действительно мертв».

Воля Теи куда-то утекла. Все ее усилия... все напрасно! «Это просто надругательство над его трупом. Мне должно быть стыдно за себя».

* * *

– Орхоламовы яйца, – страдальчески проговорил Кип.

Он простонал. Его глаза раскрылись и спустя мгновение сфокусировались на ней.

– Тея! – с удивлением произнес он. – Я здесь, да? В смысле – в настоящем? То есть...

Его взгляд на мгновение затуманился, и он моргнул, явно намереваясь снова вырубиться.

– Кип? – не веря, спросила Тея.

Она отодвинула с его лба прядь жестких волос. Все ее тело казалось наполненным светом. Ее глаза были полны слез, и свет струился и плясал, сиял и пел в этих слезах.

«Вот уж воистину, Кип не должен быть мертв!» Она не могла перестать улыбаться.

– Тея! Тея, мне надо тебе кое-что сказать.

Она склонилась к нему:

– Что?

Может быть, дело было во всем, что ей довелось пережить – вся эта цветомагия, самоубийственное карабканье на башню, побег от Мертвого Шарпа, ссора с Кипом и затем спасение его жизни. А может быть, сыграло роль то, что она прикасалась к другим люксинам; может быть, одновременно с ее попытками воздействовать на них они тоже воздействовали на нее. В любом случае она ощущала внутри себя необычайную теплоту и мягкость. Кип был здесь, рядом! Тея вспомнила, как поцеловала его в ту ночь после того, как они все напились. Это было приятно.

– Тея, я должен тебе сказать... – повторил Кип.

– Что?

Она могла бы поцеловать его прямо сейчас. Кого от этого убудет?

– У тебя козявка в носу.

– Ага, я... Что-о? Что?!

Кип отодвинулся от нее и сел на полу.

– Не обижайся. Просто ты так на меня навалилась, что у меня начался приступ клаустрофобии.

– Навалилась? Я? – Она врезала ему кулаком в плечо, одновременно выуживая из кармана носовой платок. – Я ни на кого никогда не наваливаюсь!

Тея принялась смеяться. Она ничего не могла с собой поделать. «Я это заслужила, не так ли? После того как оставила его стоять, необнятого». Не то чтобы он мстил ей – скорее было похоже, что мстила Вселенная. Острый локоток под ребро от Самого Орхолама. Ее смех был громким, заливистым и, может быть, слегка безумным.

Кип казался немного озадаченным, но потом присоединился к ней.

– А над чем это мы смеем...

Улыбка застыла на его лице. Смех оборвался. Он вскочил на ноги, неловко пошатнулся, не отрывая взгляда от ее лица. Какой-то странный черно-белый плащ соскользнул с его руки. Кип не обратил внимания. Он наклонил голову, разглядывая Тею. Потом сморгнул, словно увидел на ее месте нечто совсем другое.

– Кип? – позвала она.

– Да, Ти? – отозвался он.

Никто не звал ее Ти – лишь она сама называла себя так в своих мыслях.

– Кип, ты... ты хорошо себя чувствуешь?

– С тебя спадают слои разных цветов и растворяются... Ты... нет, уходит! Это... – Он крепко зажмурился, словно пытаясь отыскать в памяти что-то нужное. – Туманный ходок!

У нее стиснуло горло.

Кип снова моргнул.

– Ушло. – Он тряхнул головой и тут же приложил руку к виску, словно у него была ужасная мигрень. – Ха! Туманный ходок... Ты когда-нибудь слышала о таких?

Он нигде не мог слышать это название! Ни от нее, ни от кого-либо еще. Это была просто полузабытая легенда!

Тея открыла рот, чтобы солгать. В ее голове еще звучали слова Каррис: любой, знающий эту тайну, лишь подвергнет их всех еще большей опасности. И теперь она видела, насколько та была права. Тее не следовало знать, что Каррис была агентом Белой. Это помогло ей лишь эмоционально – и повредило во всех остальных отношениях, какие только были возможны.

И тем не менее ложь никак не шла к ней на язык.

– Это то, чем я надеюсь стать, – сказала Тея.

Только сейчас, произнеся эти слова, она поняла, что это действительно так.

– А? – Кажется, головная боль все еще не отпустила его.

– Это то, что я делаю для Белой. Кип, я внедрилась в Орден Разбитого глаза. Я уже украла для них мерцающий плащ. Мой начальник был вместе с нами – тогда, в той комнате наверху, когда ты сказал... И поэтому мне пришлось... разыграть дурочку, понимаешь? Я не хотела давать ему в руки оружие против себя.

Кип не реагировал. Она не была уверена, что он вообще ее услышал.

– Туманный ходок, – повторил Кип.

Сощурившись, он поглядел на нее и, кажется, только сейчас заметил плащ в своей руке – Тея никогда его прежде не видела.

– Он нарушил правила, а значит, и мне тоже стало можно, – продолжал Кип, говоря сам с собой. – Впрочем, здесь это не похоже на кожу...

– Он? – переспросила Тея.

– Туманный ходок... Проклятие! – Кип уставился на свое левое запястье, где виднелось какое-то цветное пятно, похожее на размытую татуировку, наполовину впитавшуюся в кожу. – Какого...

– Кип... Молот... О чем ты...

Он дернулся, раскрыв рот в безмолвном крике, словно она врезала ему ногой в пах.

– Ой-ой, не надо! Не называй меня так! Никаких имен. Пожалуйста! Ты даже не представляешь... Сейчас такой момент...

Запнувшись, он внимательно поглядел на нее.

– Что...

Взмахнув плащом, Кип накинул его на Тею. Полотнище легко взметнулось вверх, словно ничего не весило, однако затем плотно обхватило ее плечи. Более странного материала ей не приходилось ощущать – гладкий, словно сатин, прохладный на ощупь как медь, легкий как воздух и тяжелый, словно груз ответственности. Плащ был с капюшоном, в котором чудилось что-то знакомое.

Кип отступил назад и снова прищурился.

– Черт, – произнес он. – Идеально!

Он снова поглядел на свое запястье и потер его – но там больше ничего не было.

– Кип... что это? – спросила Тея, которой внезапно стало страшно.

– Это – дар света! Объятие Ночи, Крыло Тени, Подвижная Тьма. Костыль – до тех пор, пока ты не научишься ходить... Ходить в тумане? Я не... Все путается. А ведь было так ясно! – Он крепко зажмурился. – Выходит, это не для меня. Туманный ходок... Черт! Надо было хватать пистолет.

– Кип, я не могу его взять. Как ты можешь дарить мне такие вещи? Это же...

Она остановилась. Оба поглядели на плащ.

– У меня что, опять галлюцинации? – спросил Кип.

Плащ стал красным. Красным, как румянец страсти или смущения. И Тея тоже знала, что он красный – это точно был не зеленый. Он не ощущался как зеленый. Ни в малейшей степени.

И тут его залил синий, а за ним оранжевый, розовый, фиолетовый... Каждая волна начиналась возле линии шеи и пробегала вниз до подола. А вот и желтый! Любопытство?

– Ага, – проговорил Кип.

– Что – ага?

– Это плащ, по образцу которого сделаны все мерцающие плащи. Понятно, что он лучший. – Он потер глаза. – Скорее всего, ему можно придать любой цвет, какой ты... О нет!

Кип вдруг заметил карты, разбросанные вокруг него на полу, увидел, что стоит на одной из них, и осторожно поднял ногу, как если бы карта могла его укусить. Нагнувшись, он поднял ее, держа за края, словно она была сделана из золота и рубинов.

– О Орхолам, прошу тебя! Пожалуйста, скажи, что я не испортил... Что за черт?

Кип поглядел на карту так, словно та чем-то его оскорбила, потом схватил с пола другую.

– Нет! – выдохнул он.

Он схватил еще одну и еще, внимательно разглядывая каждую по очереди. «Чего это он?»

– Нет, нет, нет, – приговаривал Кип, переворачивая карты. – Тея, они были такими же, когда ты меня нашла?

– Какими?

– Все карты выглядели вот так? Никто сюда не входил? Может быть, пока я тут лежал, кто-то украл настоящие и подменил их?

– Кип, о чем ты говоришь? Все эти карты были на тебе! Они облепили твою кожу, это выглядело так, будто они пытаются тебя отравить!

– О нет! Нет, нет, нет! Должно быть, я привел в действие одну из ее ловушек. Неудивительно, что они чуть меня не убили... Сколько я всего напортачил, но такого...

Охваченный ужасом, Кип схватился за лоб.

– Кип! О чем ты говоришь?!

Он повернулся и поднес карту к ее лицу. Рубашка была кропотливо разрисована геометрическим узором и залакирована люксином. Кип повернул карту лицевой стороной – там было пусто. Он показал ей другую карту: пусто! Третью: пусто!

– Я уничтожил работу всей ее жизни! Янус Бориг жила ради этих карт и погибла, защищая их! А я...

Он сделал несколько торопливых шагов в сторону, и его шумно вырвало. Подойдя к нему, Тея положила руку ему на спину. Кип стоял согнувшись, упершись ладонями в колени. Она спасла ему жизнь... и это была не совсем та реакция, какой она от него ожидала. Точнее, совсем не та реакция.

«Орхолам! Кажется, мне только что хотелось его поцеловать?»

– Что, все так плохо? – сочувственно спросила она.

«Да нет, Ти, наверняка он блюет просто ради забавы!»

– Могло быть и хуже, – отозвался Кип, вытирая рот. – Мой дед считал, что я знаю, где находятся эти карты. Угрожал меня убить, если я их ему не отдам. А теперь... Да он никогда в жизни не поверит в такое!

– А что, гм... что в этой, другой шкатулке?

Кип вздохнул:

– Любимая колода моего деда. Похоже, мой отец выкрал ее, чтобы ему досадить. Понятно, что эти карты стоят целое состояние, – но также понятно, что других таких нет, так что я не могу их продать, не могу нигде спрятать и не могу отдать обратно деду, потому что тогда он поймет, что я нашел и те, другие.

– Может быть, он их примет в качестве искупительной жертвы?

Кип подумал над этим, но покачал головой:

– Я ведь не знаю, зачем мой отец выкрал эти карты. Может быть, у него были на них какие-нибудь виды. Когда он вернется, мне бы не хотелось разочаровать его еще и в этом.

– Кип, – мягко произнесла Тея, – ты действительно думаешь, что он вернется?

– Да! – рявкнул он. Потом повторил тише: – Да.

Сморщившись, он отвернулся. Вид у него был одурманенный, ему явно было нехорошо. Тея подошла к стене и выключила все светильники, кроме успокаивающего синего.

– Спасибо.

– Ты по-прежнему мой партнер, Кип. Это они у нас не отобрали – по крайней мере пока. А теперь давай-ка здесь все приберем.

Они принялись вместе собирать с пола карты, и это было хорошо. Несколько минут прошло в дружелюбном молчании, пока они просто занимались общим делом.

– Я... я думала, ты умер, – проговорила наконец Тея. Невзирая на карты, плащ и все остальное, чего она не понимала в происходящем, это было единственное, что пришло ей в голову.

– Кажется, так оно и было, – отозвался Кип. Вид у него был смертельно уставший.

– Это было бы худшим, что могло со мной произойти.

Ей хотелось добавить: «...потерять тебя», но это было бы уже слишком. Это Кип мог болтать все, что ему взбрело в голову, и почему-то ему это сходило с рук. У нее такой способности не было.

– Обещаю умереть таким образом, чтобы это было удобно для всех и не слишком противно! – провозгласил Кип.

– Я совсем не это имела...

– Шутка.

– А-а.

Он сделал глубокий вдох.

– Тея, спасибо тебе. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь другой застал меня за уничтожением бесценных артефактов.

Она рассмеялась, и по ее плащу сверху вниз пробежала рябь сменяющихся красок. «Эй, это еще что за чертовщина?»

– Знаешь, – задумчиво сказал Кип, – кажется, мне нравится, как этот плащ на тебе смотрится. Так тебя гораздо проще понимать.

Тея нахмурилась, однако это никак не отразилось на плаще, так что Кип мог видеть, что она притворяется. «Черт!» Она прикрыла глаза и сосредоточилась.

– Ух ты, здорово! – похвалил Кип. – Однако, кажется, мне сейчас не стоит долго смотреть на этот плащ.

Он морщился и потирал виски. Тея оглядела себя: плащ приобрел тусклую, унылую окраску. Фактически он выглядел точь-в-точь как плащи, которые выдавали курсантам Черной гвардии.

– Кип, но это же замечательно!

Плащ мог реагировать непосредственно на ее волю! Мерцающие плащи, кажется, не были способны менять внешний облик; они годились лишь для одного дела. Этот же плащ был чем-то гораздо большим.

Кип что-то пробурчал, но прежде, чем Тея успела попросить его повторить свои слова, дверь открылась и вошла Каррис Белый Дуб.

* * *

При виде их на лице Каррис не отразилось особенного удовольствия. Не порадовал ее также мусор и опилки от разгромленного боксерского мешка, рассыпанные по всему полу. Решительно прошагав в зал, она бросила взгляд на Тею, но тут же отмела ее кандидатуру.

– Кип! Твоя работа? – спросила она, кивая на останки мешка.

Он кивнул, держа руки в карманах. Кроме рук, в каждом кармане у него было по коробке с картами.

– Покажи мне твои руки, – потребовала Каррис.

Кип вытащил их, держа ладонями вниз, и Каррис осмотрела их по очереди – но только кисти. Тея испустила облегченный вздох. Она поглядела на свой плащ: как ей и хотелось, тот оставался серым. «Хвала Орхоламу за это!»

– Разбил себе в кровь костяшки... Теперь тебе придется несколько дней пропускать тренировки, пока не подлечишь руки. По-твоему, это очень благоразумно?

– Не собираюсь я ничего пропускать! – возразил Кип. – Учиться драться, превозмогая боль, – отличная тренировка.

Тея была ошарашена его тоном, и Каррис тоже поджала губы. Ладонь Кипа все еще оставалась в ее руке, и Тея подумала, что она запросто может применить стремительный захват или залом кисти, чтобы проучить наглеца. Вместо этого Каррис перевернула его руку и поглядела на локоть. Не увидев того, что искала, она задрала ему рукав и поглядела на плечо. Там обнаружилась ранка.

– Похоже, ты научился изливать.

– Изливать? – переспросил Кип.

– Выстреливать люксин из тела, чтобы придавать скорость ударам.

– В смысле, струить? Так вы знали об этом?

– Почему ты морщишься? У тебя что, похмелье? Кип, это не световая болезнь?

– Со мной все в порядке, – заверил он.

Каррис вздохнула.

– Обычно мы дожидаемся присяги, прежде чем начинаем этому учить. У вас что, весь отряд этим занимается?

Ни Тея, ни Кип не ответили.

– Ну еще бы, – снова вздохнула Каррис. – Вообще-то это отличный способ сжечь свой ореол за пару лет. К тому же этот метод настолько труден в применении, что большинство гвардейцев прибегают к нему раз в год, а то и реже.

– Ну и зря. Неужели вы позволяли бы нам стрелять из мушкетов только раз в год, потому что их редко используют в настоящем сражении? Отсутствие практики только усиливает...

Он увидел выражение лица Каррис и наконец-то заткнулся.

– Так, значит, мешок сорвался с крюка, – заметила Каррис. – И после этого лопнул?

Тея тут же увидела, в чем подвох. Если от мешка оторвалась кожаная петля, на которой он висел, на это должна была уйти вся сила мощного удара. Или, если он порвался из-за разошедшегося шва, тогда каким образом он сорвался с крюка?

– Я – Гайл, – буркнул Кип, все еще враждебным тоном.

Такой ответ, несмотря на невероятную грубость, был, пожалуй, блестящим в своей двусмысленности. «Я – Гайл» могло означать, что он настолько далеко отошел от нормы, что не стоило удивляться, если рядом с ним регулярно происходили всевозможные невероятные события. Но те же слова можно было понять и как «я лжец, и если вам это не нравится, можете проваливать».

Удивительно, но Каррис не бросилась тут же откручивать Кипу его глупую голову. А ведь эта женщина славилась своим резким характером! Похоже, возраст изменил ее, сделал мягче... Хотя, конечно, какую-то роль сыграло и то, что Белая запретила ей извлекать – секрет, известный всем в Черной гвардии. Притом что Каррис была красной-зеленой, это было, пожалуй, лучшее, что для нее можно было сделать.

Лицо Каррис застыло, веки прикрыли глаза.

– Не забывай, Кип, что я теперь тоже принадлежу к вашему семейству.

«Ага. То есть возраст все же не слишком ее смягчил».

Смятение на лице Кипа было зрелищем, достойным упоминания. Во имя костлявых коленок Орхолама, Тея была готова захлопать своей координаторше!

– Да, мэм, – наконец отозвался Кип.

* * *

Однако прежде, чем Каррис успела еще что-нибудь добавить, дверь снова отворилась. Все обернулись, и Тея, наблюдавшая за Каррис, увидела, как с ее лица сбежала краска.

– Самита! – воскликнула она. – Что ты делаешь тут, внизу?

– Белая сказала, что ты можешь быть здесь.

– Сами, что с тобой случилось?

По лицу приземистой гвардейки скользнула извиняющаяся улыбка. Только тут Тея заметила, что ее левая рука была плотно замотана – и, несмотря на обилие ткани, повязка не могла скрыть, что замотанная часть короче, чем должна была быть.

– Выхожу в отставку, – ответила Самита с натужной веселостью. – Или останусь здесь, буду тренировать новобранцев и этих вот «нулей»... – она дернула подбородком в сторону Кипа с Теей.

Каррис уже была рядом с ней. Бережно она подняла руку своей подруги. Самита поморщилась.

– Самита... Что случилось?

Та пожала плечами:

– Промахос выслал во все стороны отряды для поисков погани.

– Ну да, ну да, – нетерпеливо поддакнула Каррис.

– На нашу долю выпала желтая. Мы ее нашли и уничтожили. Выцветков на ней было немного, но когда желтые выцветают, они начинают понимать, как извлекать твердый желтый люксин – и похоже, что это относится ко всем из них. Так что заварушка вышла жаркой. Половина отряда была новички, а единственной пострадавшей оказалась я. Честно говоря, даже обидно!

Каррис обняла подругу. Какое-то время Самита стоически держалась, но спустя несколько мгновений тоже обняла ее.

– Должно быть, это мне за то, что я делала для леди Гайл. В смысле, для покойной леди Гайл, Фелии.

– Нет-нет, не надо так говорить!

Тея внезапно ощутила смущение от того, что присутствует при таком интимном выражении чувств между подругами. Но вместе с тем ее терзало и любопытство, хотя она понимала, что этого секрета она, скорее всего, никогда не узнает.

Самита оторвалась от Каррис и поглядела на разодранный мешок.

– Кип, это ты сделал?

Тот кивнул.

– Твой отец будет гордиться тобой! Он как-то сказал мне, чтобы я надрала тебе уши, если ты не раздолбаешь этот мешок до Солнцедня.

Это вызвало у Теи сразу две реакции. Во-первых, она почувствовала глубокий стыд за то, что участвовала в розыгрыше с зашиванием разошедшегося шва. А во-вторых, это заставило ее понять, что Гэвин хотел, чтобы карты достались Кипу, если он не вернется.

– Впрочем, я... э-э... пришла сюда не за этим. Прошу прощения, что прервала вашу тренировку, леди Гайл. – Самита набрала в грудь воздуха, поглядела на Кипа с Теей и пожала плечами: – Это только для твоих ушей, но они, скорее всего, тоже очень скоро об этом узнают. Леди Гайл, я не стала бы тебе мешать, просто чтобы... сообщить мои новости. Но я должна предупредить тебя кое о чем.

– Предупредить? – переспросила Каррис.

Тея поглядела на Кипа: его лицо покрылось бледностью. Тея не представляла, о чем может идти речь, но Кип явно уже знал, что Самита собирается сообщить.

– Когда наш отряд прибыл на Большую Яшму, в порту швартовался еще один корабль. С него сошел какой-то молодой лорд. Он вел себя довольно... самоуверенно, прокладывая себе путь через толпу паломников. Этот молодой человек назвался Зимуном.

Судя по виду, Кипу опять было нехорошо, но теперь уже по другой причине.

Каррис непонимающе поглядела на Самиту:

– И что?

– Каррис... Зимун утверждает, что он твой сын. Белая желает видеть тебя у себя, немедленно.

Глава 77

Ее сын! Здесь!

Каррис казалось, будто она смотрит со стороны, как ее тело переходит из коридора в коридор, направляясь к лифту. Она прошла мимо поста Черной гвардии – и даже не смогла опознать дежурного. Грудь теснило, было трудно дышать. Она могла сосредоточиваться лишь на одном предмете зараз. «Шагай, женщина, шагай, черт подери! А теперь постучи».

Ее сын...

«Дражайший Орхолам, все рушится...»

«Стучи, чтоб тебя!»

Каррис подняла руку и постучала в дверь покоев Белой. И это простое, но необратимое действие привело к удивительнейшему результату: она ощутила облегчение. Все раскрылось – и какова бы ни была цена и что бы ни ждало ее в будущем, это означало, что с ложью покончено.

Гвардейцы, дежурившие перед дверью – это были братья Грейлинги, – переглянулись поверх ее головы.

– Леди Гайл? – озабоченно спросил Гилл, открывая перед ней дверь.

– Благодарю.

Она вошла внутрь, выпрямив спину и сделав спокойное лицо. Ее обучали лучшие; она не могла опозорить своих учителей. Сейчас, в самом конце, она будет держаться смело и стоически и примет наказание, как подобает леди и Черной гвардейке.

Белая сидела в своем кресле на колесах. Она выглядела более сильной, чем за все последние годы. Увидев Каррис, она сказала окружавшим ее помощникам, секретарям и гвардейцам:

– Оставьте нас.

Те повиновались немедленно: в ее голосе слышалась сталь, не допускавшая ни споров, ни промедления.

Когда комната опустела, Белая принялась разглядывать Каррис. Та хотела что-то сказать, но Белая подняла палец, приказывая ей молчать, и продолжила свой осмотр.

– Погляди-ка, какое изобретение, – вдруг сказала она. – Это для меня сделал один из гвардейских курсантов, Бен-хадад. Сперва я решила, что он сам не до конца понимает, на что наткнулся, но сейчас я почти уверена, что прекрасно понимает.

Она опустила руку на подлокотник своего кресла, и по тонкой, как рисовая бумага, коже ее руки скользнул едва заметный завиток синего люксина. Кресло повернулось и выкатилось из-за ее стола, словно его двигал какой-то невидимый призрак.

– Что за чер... – вырвалось у Каррис. – Прошу прощения, верховная госпожа! Просто я никогда не видела ничего подобного. Но как?

– Он говорит, рычаги и блоки. Целиком из люксина. По его словам, весь фокус в том, что незапечатанный люксин полностью заключен внутри нескольких приводных ремней. Поскольку он не запечатан, я могу его двигать при помощи воли, а так как он не имеет доступа к воздуху, то не испаряется. Была бы я помоложе, я бы сейчас разбирала это кресло на части, чтобы понять, как в точности это сделано. Вряд ли все так просто, как он говорит, но если это все же так или хотя бы близко... Мы думаем о своем времени как о конечном продукте всего, что было прежде, – что совершенно верно; но почему-то мы считаем его какой-то вершиной, а не просто еще одной жемчужиной на нитке. Это изобретение может в корне изменить тысячу вещей, а может лишь одну или две, в зависимости от того, какой эффективности удастся добиться, на каких расстояниях и как долго оно сможет действовать и в каких цветовых диапазонах. Возможно, я умру как раз перед тем, как начнется самый интересный период в истории. Мне не хватит самой малости, чтобы увидеть революцию! С одной стороны, это невыносимо, с другой – внушает большие надежды. Я никак не могу решить, что из двух.

– Бросьте, – сказала Каррис, – вы будете жить вечно.

– Я буду мертва уже к Солнцедню, – возразила Белая.

Грудь Каррис стиснуло стальными обручами.

– Вы, конечно, имеете в виду следующий Солнцедень, – осторожно уточнила она, подразумевая тот, до которого оставался еще год с лишним.

– Я имею в виду именно то, что сказала. – Тон Белой не оставлял сомнений в том, что речь шла о нынешнем Солнцедне, который наступал через три дня. – И больше ни слова об этом. Мне была дарована долгая жизнь, а также точное знание того, когда она закончится. Оспаривая то, что давно предрешено, мы лишь впустую потратим то немногое время, которое у меня осталось.

Каррис проглотила дюжину возражений, наперегонки рвавшихся с ее губ. Говоря откровенно, ей бы хотелось не только убедить Белую и саму себя, что у той впереди еще много лет жизни, но и предупредить появление более неприятных тем. Предстать перед судом неоспоримого авторитета – малоприятная ситуация.

– Солнце скоро сядет, – сказала Белая. – Выкати меня на балкон, хорошо? Конечно, теперь я могла бы и сама это сделать с помощью воли, но я что-то устала.

Каррис послушно покатила ее кресло по коридору, через их с Гэвином комнату и дальше на балкон. Гвардейцы-дежурные настояли, чтобы им разрешили остаться хотя бы в комнате, а то в последнее время было слишком много неприятных происшествий с участием балконов и наемных убийц. Каррис отыскала в шкафу теплый плащ для себя и несколько одеял для Белой.

– Возьми меня за руку, дорогая, – сказала ей Белая.

Каррис повиновалась, и они вместе принялись смотреть на закат. Солнце понемногу спускалось к морю, заливая небо розовым, оранжевым, всеми оттенками красного, оставляя за собой пылающие облака, как обещание вернуться. Захваченная красотой зрелища, чувствуя твердое пожатие этой хрупкой руки, которая защищала и направляла ее так, как никогда не защищала и не направляла ее собственная мать, Каррис обнаружила, что ее щеки мокры от слез. Слез от осознания уязвимости мира – и своей собственной.

– Погляди на город и скажи мне, что ты видишь, – велела Белая.

Солнце было уже у самого горизонта, и город затапливали поднимавшиеся от земли мягкие тени. Купола всех цветов, из всех металлов, всевозможных форм сияли поверх выбеленных стен, и «тысяча звезд» сверкала, посылая свои лучи туда и сюда в разные районы города. Семь башен Хромерии в этом свете тоже выглядели ошеломительно, простираясь до самых небес, словно ищущие руки.

– Я вижу самый прекрасный город в мире, – сказала Каррис. – Я вижу сокровище, которое стоит защищать.

– Эта «тысяча звезд» – странная штука, не правда ли?

Каррис пожала плечами. Несомненно, башни «тысячи звезд» были странными, но разве можно ставить под сомнение такое чудо?

– Большие расходы – построить такие башни, и все лишь для того, чтобы предоставить извлекателям несколько дополнительных минут света утром и вечером, как ты думаешь?

Конечно же, башни использовались и для множества других целей: церемониальных, праздничных, практических, – но Белая и сама знала об этом. Она имела в виду что-то другое. Каррис обратила к ней вопросительный взгляд, но та уже отвернулась от города и смотрела в сторону моря, в котором постепенно исчезал солнечный диск.

– Вы расскажете мне о том, как во второй раз увидели зеленый луч? – спросила Каррис.

– Во второй? Ты хочешь сказать, что я рассказывала тебе о первом? – отозвалась Белая, не отрывая взгляда от моря.

Однако солнце уже полностью ушло под воду. Сегодня зеленого луча не будет.

– О первом мне рассказал Гэвин. Он сказал, что вы увидели луч, когда были на каком-то приеме, и так разволновались, что подпрыгнули и разбили нос своему будущему мужу, который в этот момент наклонился над вами, чтобы взять бокал вина.

Лицо Белой озарилось мечтательной улыбкой, однако она не отвернулась от моря.

– После этого он всегда храпел – хрящ так и не сросся как следует... Я знала, что не имею права быть недовольной, но все равно жаловалась по молодости. – Улыбка сбежала с ее лица при воспоминании о старом прегрешении, но скоро вернулась. – Я так по нему скучаю! Он завещал мне снова выйти замуж, когда его не станет. Не хотел, чтобы я была одинокой. Но я так и не смогла найти человека, который сравнился бы с ним. Проблема всех выдающихся людей, сама понимаешь... Возможно, великие мужчины и не прочь жениться на женщинах, которые им не ровня, но мы, великие женщины... Равных нам и так-то немного, а те, кого удается найти, как правило, уже женаты на каких-нибудь дурочках.

– То есть мы становимся жертвами собственных изысканных вкусов?

– Если Гэвина Гайла можно назвать изысканным... Но таких, как он, немного, это уж точно.

Каррис сейчас не могла говорить о Гэвине. Не могла заставить себя даже заглянуть в этот колодец скорби, начинавшей понемногу превращаться в гнев. Как он смел оставить ее справляться со всем этим в одиночку?! И сразу же за гневом следовало чувство вины. Где он? Какие испытания претерпевает? Он вернулся бы, если бы мог – в этом она не сомневалась... По крайней мере, не хотела сомневаться.

– Посмотри сейчас, – велела Белая.

Тени, словно наступающий прилив, поглотили стены Большой Яшмы и росли все выше и выше; отблески света вдоль изгиба берега гасли один за другим, пока не остались сиять только самые высокие здания и башни «тысячи звезд». А потом – только «тысяча звезд», горевшие среди ночи.

Давно уже Каррис не смотрела на них вот так, по-настоящему.

– Мы, извлекатели – как эта «тысяча звезд», Каррис. Нас можно приспособить к сотне других задач, но в сердце у нас лишь одна: озарять тьму светом. Каждое из этих зеркал – поистине особенное, сделанное великолепными мастерами при помощи магии, но в конечном счете они поставлены так высоко не благодаря каким-то их природным особенностям, но потому, что лишь с высоты они смогут нести свет туда, где все окутано тьмой. Мы вознесены для того, чтобы служить.

Какое-то время они молча смотрели на игру света, отраженного от множества зеркал над Большой Яшмой. Потом Белая заговорила снова:

– Я расскажу тебе о том, как во второй раз увидела зеленый луч... Орхолам подмигнул мне, так я это называю. Это был один из моих самых тяжелых дней в должности Белой. Я стояла здесь, на балконе одного из нижних уровней, и размышляла об одной вещи, которую увидела и которая повергла меня в ужас. Я думала о том, что, если совершу ошибку, мир может снова погрузиться в войну, от которой только-только избавился. Но также я думала, что если не сделаю хоть что-нибудь, то, возможно, мир ожидает еще более мрачная участь...

– Это было после войны? Что вы увидели?

Каррис к этому времени уже сбежала из города, однако до нее не доходило известий о каких-либо серьезных кризисах. Мелких, само собой, было предостаточно... Может быть, усмирение пиратов и мятежников, раздача земель и награбленной добычи были гораздо более опасным делом, нежели она полагала, и казались ей чем-то незначительным лишь потому, что с ними так умело справились? Не говоря уже о решении касательно Тиреи, которое, хоть и было безнравственным, смогло ослабить Тирею почти на двадцать лет...

– Это было в тот день, когда Гэвин вернулся от Расколотой Скалы.

Каррис затаила дыхание, слыша, как в ушах грохочет пульс.

– Это из-за того, что он еще не оправился после пережитого и не был похож на себя? – спросила она, думая, что леди Фелия Гайл гордилась бы тем, как гладко она лжет.

– Не совсем, – отозвалась Белая. – Или, точнее, именно поэтому.

Больше она ничего не добавила. Каррис не хотела ее оскорблять, заполняя словами образовавшуюся пустоту.

– Увиденное привело меня в ужас, и в панике я едва не совершила необдуманный поступок лишь потому, что мне казалось, что я должна сделать хоть что-то. И вот тогда... Орхолам подмигнул мне. Я восприняла это как послание: Он знал о моем затруднении! Сила – это любое действие, которое имеет последствия. Но истинное могущество – это действие, последствия которого намечаются заранее. Истинное могущество невозможно, если оно не направляется мудростью. У меня было достаточно силы для убийства – но у Орхолама был другой план. Так он подмигнул мне во второй раз.

Ее слова как будто звучали на чужеземном языке, который Каррис тщетно пыталась перевести. Белая увидела Гэвина... и что?

«И она поняла».

Вот так вот сразу? В одно мгновение? Каррис была влюблена в этого человека, занималась с ним любовью, была сосредоточена на своей запретной любви всеми фибрами своей молодой души – и тем не менее она не догадалась. А Белая смогла?!

Ее охватила ярость. Она почувствовала себя какой-то неописуемой дурой. Еще немного, и она потянулась бы, чтобы извлечь красный, получить от него одобрение своему гневу, подтверждение, что ее гнев оправдан... Но потом сообразила, что сравнивает апельсины с яблоками.

Когда Белая увидела Дазена, он был еще опьянен битвой и недавним убийством своего брата. Каррис же почти не успела с ним пообщаться до того, как сбежала, чтобы скрыть свою беременность. А когда год спустя она вернулась, Дазен уже успел натренироваться, исполняя роль Гэвина. Когда они заново познакомились друг с другом, все вокруг уже обращались с ним как с Гэвином. Его одежда, речь, привычки, волосы, поза – все изменилось.

Самым важным было то, что Белая знала. Все эти годы она знала! Знала – и не выдала Дазена.

– Сколько стоит душа человека? – задумчиво проговорила Белая. – Какова цена его искупления? Изменится ли ответ, если человек стоит во главе целого народа? Если его действия могут повлиять на ход истории? Какая цена будет все же чересчур высокой? Можно ли поступиться справедливостью или возмездием во имя надежды?

Она опустила веки и тяжело вздохнула. Потом на ее губах возникла скупая непрошеная улыбка, и Белая снова открыла глаза.

– Оказалось, что из него вышел чертовски неплохой Призма. Кто бы мог подумать!

Каррис выдохнула, только сейчас осознав, что все это время задерживала дыхание. «Это что-то нереальное. Этого попросту не может быть!»

– Как вам удалось так долго держать это при себе?

– Быть Белой – значит быть посвященной в самые разные тайны, Каррис. Однако то, что положение требует от меня шпионить и заниматься интригами, не освобождает меня от моральных обязательств относительно того, как я использую свои знания.

Каррис вздохнула еще раз.

– И насчет... меня – вы тоже знали? Как долго?

– О том, что у тебя есть сын, мне было известно с самого начала. Я знала нескольких других женщин, которым пришлось отказаться от своих детей – и это преследовало их всю жизнь. Поэтому я несколько раз за эти годы давала тебе поручения, выполняя которые ты могла при желании улучить время, чтобы разыскать его, не привлекая к себе внимания. Но ты ни разу не воспользовалась возможностью.

– Я... боялась навести на него шпионов, – застыв, отозвалась Каррис. – Боялась собственной реакции. Боялась увидеть, что из него получилось... узнать, что он думает обо мне.

– Жизнь впотьмах не послужила тебе на пользу. Судя по тому, что я сегодня выяснила, похоже, что Андросс Гайл тоже знал о нем уже многие годы. Будь мудра как змий, дитя мое!

Однако Каррис не могла оторваться мыслями от сына. Зимун... Она ведь даже не знала, как его зовут! Услышанного было для нее слишком много; она не доверяла себе, не осмеливалась реагировать в присутствии Белой. Ее подбородок сам собой упрямо задрался вверх, и она оттолкнула от себя эту кровоточащую рану – по крайней мере на настоящий момент.

– Как бы я... как бы мне хотелось иметь такую же уверенность! Знать, что Орхолам меня направляет. Было бы здорово получить от него хоть какой-то видимый знак, вроде того, что он дал вам.

Белая рассмеялась:

– О да! Два раза за пятьдесят лет! Посчитай-ка, какова вероятность такого события? Хотя если ежедневно наблюдать за закатом, то, может быть, и довольно неплохая... Каррис, то, что мы видим, не определяется лишь тем, что вокруг, но также тем, что находится внутри нас. Линза не менее важна, чем проходящий сквозь нее свет. Думаешь, я не подвергала эти два случая сомнению? Тысячи и тысячи раз! Кроме того, Орхолам говорит с каждым из своих детей по-своему. Зеленый луч стал для меня посланием лишь потому, что моя бабушка говорила, что так Орхолам подмигивает людям. Если бы ты увидела то же самое, то посчитала бы это всего лишь любопытным природным явлением. Возможно, Орхолам говорит с тобой более общепринятыми способами – через Свое священное писание или слова Своих последователей, обращенные к тебе. Можешь ты допустить такую вероятность?

– Разумеется.

– В таком случае услышь эти слова, которые являются Его даром тебе. Ты готова слушать?

– Я слушаю. Это Орхолам вам прямо сейчас сказал или вы все это время подводили меня к этому?

– Орхолам говорил мне эти предназначенные тебе слова тысячу раз. На протяжении пятнадцати лет я ни разу не прочла их без того, чтобы тут же не подумать о тебе. Однако такова моя судьба – знать и не иметь возможности сказать. Это часть той цены, которую я плачу за свои грехи: даже прощенные должны выплачивать дань покаяния.

«Грехи? Какие у Белой могут быть грехи! Может быть, она считает грехом то, что не сказала никому о Гэвине? Да нет, едва ли...»

– Я слушаю, – повторила Каррис.

– Высочайший воздаст тебе за годы, что были пожраны саранчой.

Саранчу в Семи Сатрапиях не видали со времен, предшествовавших приходу Люцидония, однако у Каррис в детстве был наставник-люксиат, который рассказывал ей различные истории, так что эта напасть была для нее не менее реальна, чем собственные воспоминания. Говорили, что это было выражением нарушения равновесия, избытка одновременно зеленого и синего в мире. Настал день, когда саранча налетела как туча, со звуком, напоминавшим отдаленный непрекращающийся гром, и распространилась от горизонта до горизонта, в буквальном смысле накрыв всю землю и затмив собой солнце. Эти твари были словно миллионы колесниц, спустившихся с неба, чтобы предать землю разграблению; и древний Видящий Джо-Эль говорил, что они были выстроены рядами.

Извлекатели всех цветов, даже в то древнее время раздоров и разрозненности, как один встали на борьбу с напастью. Синие чертили купола, накрывая ими целые поля. Оранжевые пытались воздействовать на тучи насекомых, чтобы обратить их к другим землям. Красные и под-красные наполнили все небо огнем. И, словно свечи, падающие в океан, цветомаги гасли один за другим, десяток за десятком, тысяча за тысячей.

Повсюду, куда налетала саранча, она пожирала все на своем пути. Не оставалось никакой зелени – эти твари уничтожали не только посевы, но и целые леса. Деревья, лишившись листвы, попросту гибли там, где проходили их полчища. Люди сходили с ума под их натиском; они вопили, и в их открытые рты набивалась саранча. Люди сходили с ума и после, когда голод заносил над ними свою косу. Армии насекомых не оставляли за собой ничего целого, зеленого и растущего – ничего, кроме детей с запавшими щеками, огромными глазами и раздутыми от голода животами, бесцельно бредущих на ножках-палочках. Потом, не в силах больше держаться на ногах, они ложились и сворачивались клубком и даже не отгоняли мух, которые лезли им в глаза... А потом они умирали.

Именно такой была жизнь Каррис после войны. Даже когда Гэвин вернулся, даже когда он женился на ней, она не могла не думать о цвете своей молодости, о шестнадцати годах своей жизни – выжженных, сожранных, безвозвратно потерянных. Где-то там, внутри нее, постоянно тлел огонек бессильного гнева, неутолимое пламя, о существовании которого она даже не знала. Это было ее медленным самоубийством. Именно поэтому она извлекала красный – так много красного, что была обречена умереть молодой. Не то чтобы намеренно, но не то чтобы и нет.

Услышанные слова были для нее словно удар кулаком в живот, который сорвал дюжину слоев плохо прилегавшей брони – и на ее месте внезапно оказалась теплая чистая одежда.

– Каррис, ты станешь самым грозным противником, когда в твоей руке не будет меча и на тебе не будет доспехов, – мягко проговорила Белая. – Такова сила слова.

Каррис не могла двинуться с места. Она словно окаменела. «Я воздам тебе за годы, что были пожраны саранчой...» В этом обещании содержалось все, на что она только могла надеяться, – и оно было дано Орхоламом! Ей казалось, будто кто-то вынул ее душу из тела и мягко встряхнул – и вся грязь, вся нечистота, вся ее ненависть и ярость попросту отвалились... А потом встряхнувший так же аккуратно опустил ее душу обратно на место. Все было тем же самым, однако ее взгляд изменился; ее глаза были исцелены. Она не находила в себе решимости заговорить.

В конце концов Каррис все же выговорила:

– Вы были для меня матерью, какой не могла стать моя собственная мать. Даже больше, чем матерью... Благодарю вас!

Она опустилась на колени и поцеловала руку Белой. Та с нежностью прикоснулась к ее щеке, потом потрепала по голове, давая знать, что ей следует подняться.

– Дорогая моя, мне пора идти. Я буду молиться за тебя, Каррис, и буду молиться, чтобы Орхолам даровал тебе твой собственный зеленый луч, когда придет время.

– Я не хочу, чтобы вы уходили! – сказала Каррис. – Хочу, чтобы вы были всегда.

Белая печально улыбнулась:

– Спасибо, дитя мое. Окажи мне одну услугу, ладно?

– Конечно! Все, что угодно!

– Будь добра к Марысе. Она превосходно выполняла свои обязанности в таких тяжелых условиях, каких ты даже не представляешь.

Эта просьба, хоть и разумная, тем не менее достигла самой сердцевины ее гнева, где бушевало горячее пламя. Ибо чем была эта рыжеволосая красавица, как не ходячим символом всего, что было потеряно для Каррис на протяжении этих шестнадцати лет? Она, рабыня, имела то, чего Каррис, при всем своем достатке и положении, была лишена. Не только мужчину – как будто чувства мужчины можно купить, словно какую-нибудь корову! – но также занятие, цель в жизни, место, которому она идеально подходила. Для Каррис звание гвардейки было чем-то вроде плаща, который она носила, поскольку превосходно владела необходимыми навыками, и ей не могли в этом отказать, но она никогда не принадлежала к Черной гвардии так, как принадлежал ей командующий Железный Кулак. Для него это была не просто работа – это была его суть. Поэтому Каррис всегда давали различные поручения – быть девочкой на побегушках у Белой, охотиться на выцветков с Гэвином, обеспечивать те или иные взаимодействия. Она всегда стояла наособицу, и не только из-за оттенка кожи или личной истории. Братья-гвардейцы приняли ее в семью, как принимают сестру-хромоножку: с недовольством, поскольку для всех было очевидно, что она им не полностью соответствует.

Марыся же соответствовала всегда. Ее персонал был практически невидим, поскольку был идеально вымуштрован. И сама она так же идеально выполняла мириады других задач, о которых Каррис начинала узнавать только сейчас.

И разумеется, постоянная комнатная рабыня Гэвина Гайла пользовалась таким уважением, какого не имел ни один раб в Семи Сатрапиях. Даже с Гринвуди не обращались так почтительно, как с Марысей – Гэвин, молодой и необузданный, только что вернувшийся с войны, позаботился об этом. Однажды молодой лорд Моревой начал к ней приставать, а когда его ухаживания были отвергнуты, подбил ей оба глаза. Узнав об этом, Гэвин расплавил ему лицо и водрузил его голову над парадными воротами Хромерии. Правда, ненадолго: уже спустя несколько часов Белая позаботилась, чтобы голову убрали.

Оскорбление было страшным, и семья Моревых поклялась отомстить. Однако по каким-то загадочным причинам (позднее в Черной гвардии их приписывали Красному люкслорду) Моревые быстро обнаружили, что у них совсем нет союзников. В конце концов они подались в пираты и принялись нападать на корабли Гайлов и их приверженцев. Через какое-то время их всех перевешали, а земли Моревых захватили и раздали друзьям Гайлов – включая, между прочим, и некоторых бывших союзников опального семейства, у которых хватило благоразумия вовремя их покинуть.

Гэвин не выказывал ни малейших угрызений по поводу случившегося. Он был жестким человеком, но это делало его надежным другом и грозным противником. Когда он появлялся на твоем пороге и предоставлял тебе решать, кем из этих двух ты хочешь его видеть, подобные истории тотчас приходили на ум.

– Я знаю, ты ей завидуешь, – проговорила Белая. – Однако, если быть честной, она завидует тебе еще больше.

– Она? Завидует мне? Да ведь она же рабыня!

«Как смеет какая-то рабыня завидовать своим хозяевам!»

– И тем не менее она женщина.

– Что ж, мне очень жаль.

Белая сложила руки на коленях. В самом ее молчании звучала укоризна. Когда Каррис, раздраженная, наконец посмотрела ей в глаза, Белая сказала:

– Отказаться от обиды непросто, но в то же время в этом нет ничего сложного. Либо ты выбираешь иметь в своем сердце покой, либо яд. И не жди, пока у тебя возникнет желание сделать это: оно никогда не возникнет.

Каррис сделала глубокий вдох и прошла в комнату. Белая в своем кресле вкатилась следом.

– У Гилла есть для тебя пакет. Это твое наследие. Пожалуйста, не открывай его до тех пор, пока не узнаешь о моей кончине.

Каррис сглотнула. Она открыла дверь, и Гилл протянул ей пакет, перевязанный красной лентой. По виду в нем могло быть не больше полудюжины листов бумаги. Наследство казалось невеликим; однако Белая превыше всего ценила информацию, и кто знает, что могло быть написано на этих листках?

«И кстати, насчет этого...»

– А что мне делать со шпионами? Я потратила столько времени...

– Все объяснено в бумагах. Может быть, ты не будешь до конца удовлетворена, но я постаралась как могла. Прошу тебя, не дай этим запискам попасть в руки врагов.

– Да-да, я должна сжечь их сразу же после того, как все запомню – а это мне надлежит сделать незамедлительно. Я знаю процедуру, – откликнулась Каррис.

Они улыбнулись друг другу.

– И последнее, – сказала Белая. – Поскольку уж ты взялась за трудные задачи... Когда придет время, пожалуйста, постарайся простить и меня тоже.

– За что?!

– За то, что тысячи раз подводила тебя, как и любая мать. Знай, Каррис: ты была любима. И помни, даже маленькая женщина, стоя возле яркого света, может отбрасывать длинную тень.

– Маленькая? Да вы настоящая великанша, – пробормотала Каррис, промакивая глаза.

Белая молча улыбнулась. Лишь после того, как она и ее телохранители-гвардейцы исчезли в глубине коридора, Каррис поняла, что Белая говорила не о себе. Она имела в виду саму Каррис.

Глава 78

Дни шли за днями и сменялись неделями.

Гэвина кормили, ему давали разведенное водой вино, но его охранники не говорили ему ни слова. Не ответили ни на один вопрос. Избегали смотреть в глаза. Когда один из них случайно встретился с ним взглядом, Гэвин увидел в его глазах самое худшее, что только может быть: жалость.

Они считали Гэвина безумным. Без его многоцветных глаз никто не верил, что он Призма. Без способности извлекать, без регалий и эскорта Черных гвардейцев все его капризы и царственные манеры казались признаками подступающего помешательства.

«Неужели все то, что я пытался соткать все эти годы, что был у власти, оказалось настолько непрочной тканью? Неужели значимость человека измеряется его магией?»

Затем, в один прекрасный день, его дверь отворилась и вошла нюкаба, окруженная своими «тафок амагез». Немного прихрамывая, она подошла и встала перед ним. Взмахнула рукой, отсылая телохранителей. Те заколебались, очевидно помня о том, что произошло в прошлый раз, но она метнула на них гневный взгляд, и они вышли.

– Должно быть, тебе будет приятно узнать, что мы пришли к соглашению, – объявила она.

– Мы?

– Мы с Айрин. И с твоим отцом. Мы собираемся продать тебя ему. После того как ты предстанешь перед судом.

– Перед судом? – переспросил Гэвин. – То есть ты пришла, чтобы омыть мне ноги и умолять дать тебе возможность возместить нанесенный мне ущерб?

«Ложь, фантомы и пустая похвальба... Но это все, что у меня есть».

– Ты напал на нюкабу. Цветомаг, посмевший напасть на нюкабу, наказывается выжиганием глаз. Такой исход устроит всех.

Она говорила на полном серьезе. Имея в виду каждое слово. Даже после всего, что он ей сказал.

«Невозможно торговаться с сумасшедшими».

– Выигрываешь даже ты, – продолжала нюкаба. – Если твои глаза будут выжжены, твой отец, возможно, даже не узнает, что ты лишился своей силы. Айрин не хотела соглашаться, пока я не указала, что твой отец может отказаться тебя признать. В конце концов, кто ты такой без своих призматических глаз? Ничто! Просто бесполезное ничто.

Она наклонилась к нему, но недостаточно близко, чтобы он мог ухватить ее за хаик, подтянуть к себе и вышибить ей мозги о прутья решетки.

– Тебе, разумеется, заткнут рот кляпом и публично ослепят на том самом стадионе, где ты перебил столько народу. Под радостные крики людей. Ты ведь всегда так любил зрелища, не так ли? По пути домой, на корабле, тебя вымоют, побреют, постригут и оденут так, как подобает согласно твоему прежнему положению. Твой отец, разумеется, должен будет признать тебя – подтвердить, что это действительно ты. Но я хочу, чтобы ты знал еще кое-что. На корабле вместе с тобой будет плыть наемный убийца – человек, преданный мне телом и душой. После того как ты будешь официально признан, он публично тебя убьет, выкрикнув какую-нибудь чепуху насчет Цветного Владыки. Ты ведь знаешь, как трудно остановить убийцу, который ни во что не ставит свою жизнь?

Она вздохнула.

– Твоя смерть, боюсь, совершенно необходима. Это все моя вина: я допустила неосторожность, разговаривала с тобой слишком откровенно. Я перерыла все наши законы, ища, нельзя ли как-нибудь отрезать тебе язык и все пальцы, чтобы ты не имел возможности передать ему то, что я сказала. Но, увы, нашлось только такое наказание. Придется обойтись ослеплением!

Нюкаба говорила так беззаботно и весело, что Гэвин сперва решил, что она шутит. Но она не шутила.

– Ты знаешь, раньше ведь это было довольно обычным делом, – продолжала она. – Ослепление цветомагов, в смысле. Наверное, их было тогда больше, чем сейчас. Говорили, что, если человек опорочил свет, данный ему Орхоламом, ему должно быть полностью отказано в этом свете, и тогда он, возможно, раскается и спасет хотя бы душу. Скажи, Гэвин, ты ведь согласен, что опорочил свет, данный тебе Орхоламом?

«Да. Да, это воистину так».

Но Гэвин промолчал.

– Существуют указания насчет того, как это сделать гуманно, можешь себе представить? Ведь если собираешься выжечь человеку глаза, его нужно избавить от лишних страданий, верно? Ха! Понятное дело, сперва его необходимо как следует зафиксировать. Для этого даже построили специальную машину. Настоящий шедевр! Два зубца – расстояние между ними можно изменять в соответствии с шириной лица. Потом их раскаляют добела. Предусмотрен специальный стопор, чтобы, когда глаза будут полностью выжжены, зубцы не проткнули мозг нечестивца и не убили его, как бы он ни дергался. В инструкциях указано даже, каким люксином пользоваться, чтобы придерживать веки, потому что, если веки пострадают, наказуемый может впоследствии умереть от инфекции. Мы ведь хотим, чтобы он остался жить, а не умер в горячке! Как он сможет раскаяться в содеянном, если у него будут путаться мысли? Говорят, что необходимо выжигать оба глаза одновременно, потому что после того, как человеку выжгут один, ожидание повторения причиняет такие страдания, что люди часто сходят с ума.

Нюкаба зло усмехнулась:

– Но у нас, конечно, никаких таких машин нет. Придется выжигать тебе глаза по очереди. И я хотела бы, чтобы ты подумал вот о чем, Гэвин Гайл: «Пш-ш-ш-ш!»

Он недоуменно поглядел на нее.

– Это звук, который издадут твои глазные яблоки, когда будут выкипать от прикосновения раскаленного железа, – пояснила нюкаба.

Холод пронизал его до самых костей. Перед ним была женщина, которая, если верить слухам, годами подвергала своего мужа медленным пыткам. Внезапно Гэвин понял, что верит этим слухам.

– И знай еще вот что: если ты вздумаешь что-нибудь закричать – вопли боли не считаются, – если ты попытаешься объявить себя Гэвином Гайлом, тебя мигом заставят замолчать, изобьют и вырвут язык за святотатство. Насчет этого в моих свитках нет никаких указаний, но они мне и не нужны. Я и так знаю, как это делается.

«Да она же настоящий палач, еще хуже, чем был ее брат!»

– Что с тобой стало? – спросил Гэвин.

«Она ведь не была такой прежде, верно? Или была?»

– Я перестала ограничиваться лишь тем, что необходимо для выживания.

– Но ты же нюкаба! Ты принесла клятву Орхоламу!

Впрочем, не успели эти слова вылететь из его рта, как Гэвина поразила их ирония. «И это я? Я говорю об этом?»

Нюкаба оглянулась по сторонам, убеждаясь, что их не подслушивают, и гримаса отвращения на ее лице на мгновение сменилась мрачной усмешкой.

– Эта мертвая вера продолжает куда-то двигаться только в силу собственной инерции. Людям надо чему-то поклоняться, а поклоняться абстракции не так просто. Вот я и даю им кое-что попроще: себя. Ты ведь и сам делал то же самое!

– Я никогда не искал поклонения, – возразил Гэвин.

Да, он потерял веру, но всегда считал своей обязанностью сохранять религию для тех, кто продолжал верить. Зачем лишать других того, что приносит им счастье? Зачем разрушать это, если остается хотя бы ничтожный шанс, что это может оказаться правдой?

– Да неужели? – Нюкаба покачала головой. – Я даже без семенного кристалла могу сказать, что ты обманываешь сам себя. Ну ладно, мне нужно там кое-что подготовить. Помни лишь об одном: Пш-ш-ш-ш!

* * *

Гэвин опустился на пол своей темницы. «Мои глаза. Дражайший Орхолам, мои глаза! Мои треклятые глаза, которые обманывали меня всю мою жизнь».

Он знал, что во время войны самые разные люди – мужчины и женщины, сатрапы и конны – верили ему из-за его невероятных призматических глаз. Его собственный брат был свидетелем того, как зарождалось их многоцветное великолепие. Именно это и сгубило душу настоящего Гэвина; Каррис была лишь камешком, из-за которого перевернулась повозка. Один лишь взгляд – и его глаза доказали всему миру, что свершилось то, что Хромерия объявляла невозможным: в одном поколении явилось двое Призм. И если нужно выбирать между двумя братьями, то как не выбрать того, который находится рядом и является непосредственной угрозой?

«Без твоей магии ты ничто, Гэвин Гайл».

Он вспоминал свои первые разговоры с братом относительно магии. Гэвин, будучи старшим, естественно, знал все на свете. По крайней мере, он говорил с такой уверенностью, что Дазен был совершенно захвачен его рассказами. Он преклонялся перед Гэвином.

«Ты и до сих пор преклоняешься перед ним».

Интересно, до какой степени его личность как Призмы явилась отражением того обаятельного, показного совершенства, которое воплощал для маленького Дазена его старший брат? Гэвин был дубом, вокруг которого Дазен оплелся, словно плющ. Лоза-паразит, взобравшаяся высоко и расцветшая пышным цветом, понемногу душа жизнь в растении, которое она обвила... Неудивительно, что Гэвин ненавидел своего младшего брата мальчишеской ненавистью ко всему, что стоит на пути.

Даже после войны Дазен продолжал расти на огромном пространстве, которое прежде занимал Гэвин, закрывая своей листвой его далеко простершиеся ветви и называя себя дубом. Называя жизнью то, что в действительности было смертью. Заслоняя собой солнце, свет и жизнь, предназначавшиеся другому... И вот теперь, когда Гэвин мертв, а дуб сгнил – что уготовано плющу? У него нет силы, чтобы расти самостоятельно.

«Я даже не оплакал его. Я выпустил две пули ему в лицо и даже не оплакал его потом! Могу себе представить, какой запах стоит там, внизу. Я ведь оставил тело гнить. Мне не хватило чувства приличия даже на то, чтобы завернуть его в погребальные одежды. Не хотелось пачкаться в крови. Мне – не хотелось пачкаться в крови?.. Всегда было что-нибудь неотложное, требующее моего внимания, не так ли? Словно я мог ослепить себя деятельностью – путешествиями, войнами...»

Он подумал обо всех выцветках, которых убил за эти годы. Белая была права: не было никакой нужды рисковать собственной жизнью, охотясь на них. Что за глупость – задействовать Призму, чтобы обезвредить нескольких выцветков! Это были всего лишь бывшие люди, бегущие в страхе, почти всегда одинокие, скитающиеся в безлюдных местах, поскольку никто в целом мире не согласился бы дать пристанище кровожадному безумцу. Приспособить к нему отслеживающее устройство, выяснить, когда он спит, и послать полдюжины людей с мушкетами, чтобы его пристрелили во сне, только и всего. Но нет, Гэвину нужно было выслеживать их самостоятельно. Встречаться лицом к лицу. Убивать их, когда они были в сознании. Не отказывать им в фальшивых погребальных обрядах... Похоже, он больше пытался очистить себя, чем их. Залитый кровью с ног до головы, он искал очищения в этой же крови.

«До сих пор не могу поверить, что Белая позволяла мне эти вылазки. Должно быть, боялась, что я наложу на себя руки, если у меня не будет какой-то отдушины. Я и не знал, что она настолько благоразумна...»

Крошечное окошечко, вделанное в дверь его камеры, открылось.

– Пш-ш-ш-ш!

И женский смех...

Его вновь пронизал холод. Уставившись в это окошко, уже закрытое, разглядывая свою грязную темницу, свою искалеченную руку, неопрятную бороду и длинные сальные волосы, Гэвин ощущал стеснение в груди. Было трудно дышать, по телу простреливала боль.

Мысль, которую он сотню раз с успехом отгонял от себя, вернулась и нависла над ним, презрительно сплюнув: «Ты никогда не выберешься отсюда. Выхода нет».

Это было для него почти загадкой. Он ведь надел на себя личину Гэвина Гайла не так, как надевают обычную одежду: она была для него все равно что новая кожа. Ему довелось видеть людей с содранной кожей (это были его шпионы, которых брат оставлял для него, уходя с очередной территории), его слух до сих пор полнился их воплями. И вот теперь он чувствовал себя таким же. С него содрали кожу Гэвина.

«Я лишусь глаз...»

«Ну и черт с ними, с глазами!»

«Если ты будешь и дальше лгать, Орхолам выскажется более ясно, – сказал ему пророк. – Тебя поразит слепота».

«Но я уже слеп! Что они могут со мной сделать? Разве что заставить весь мир увидеть то, что мне и так известно». Вот уже много месяцев он был не более чем пустой оболочкой. Человеком – после того как был едва ли не богом! «Этот нож... этот проклятый нож украл мою силу! Но теперь ее уж не получить обратно».

Гэвин вновь оглядел свою темницу. Казалось, еще немного, и он убедит себя, что видит бурую глину, коричневую древесину, серебристый металл... Но нет, все было серым. Оттенки серого, переходящие в черный. В слепоту.

Кого он пытается обмануть, думая о возможности возвращения к прежнему? От этого? С семнадцати лет он строил из себя идеального Призму – по крайней мере, старался соответствовать представлению об идеальном Призме, существовавшему в его семнадцатилетней голове. Теперь, лишенный света своих юношеских заблуждений, он был лишь пустым зеркалом в темной комнате.

«Ах, Каррис, я только рад, что тебе не приходится видеть меня таким! И что, если мы все же встретимся до моей кончины, я не увижу разочарования и ужаса на твоем лице...»

Если бы можно было вернуть все обратно – неужели он действительно сделал бы все по-другому? Не стал бы красть у Гэвина его жизнь? Неужели ему хватило бы духа хотя бы в какой-то момент за все эти годы, что он был Призмой – в цвете своего могущества, по собственной воле, в выбранный им самим момент, – выйти к людям и сказать: «Я – не он»?

«Я был слишком труслив, чтобы жить в свете. И то, что в конечном счете свет был у меня отобран, вполне оправданно».

Так он сидел день за днем, опустошенный, онемевший. Каждое утро и каждый вечер окошечко открывалось; он слышал легкие шаги и голос нюкабы: «Пш-ш-ш-ш!» И потом смех.

Харуру была настолько же законной нюкабой, насколько Гэвин был законным Призмой. Столетия назад, когда Призмой была Каррис Слепящая Тень, непосредственно после смерти Люцидония, парийцам были даны исключительные льготы в вопросах религии. Поскольку Пария была то ли местом рождения, то ли местом воспитания Люцидония, они потребовали особого отношения к себе. Призма Каррис пошла на это, чтобы не дробить империю. И хотя с тех пор предпринимались попытки сблизить эти две линии теологически, еще никому не удавалось добиться большего политического контроля Призмы над нюкабой.

Большинство Призм пыталось это сделать, однако для войны с Парией ни у кого не хватало духу, а нюкабы, поколение за поколением, превосходно разыгрывали свои карты, укрепляя ключевые позиции и поступаясь несущественными. По правде говоря, слишком многие парийцы, как в самой сатрапии, так и за ее пределами, считали, что их связывают с Хромерией особые узы. Империя, в их глазах, принадлежала им: ее основал их соотечественник, их соотечественники ее укрепляли. Воевать со своими было для них немыслимо, во всяком случае, пока им сохраняли определенные прерогативы.

Нюкабу здесь считали воплощением святости, матерью всех кланов, образцом терпения, мудрости и деятельной любви. Предполагалось, что она обращает милостивый взгляд на всех своих людей; некоторые нюкабы доходили даже до того, что носили повязки поверх левого глаза – злого глаза, окулюс синистер.

Но не Харуру.

«Железный Кулак и Дрожащий Кулак будут в ярости, когда я тебя убью».

Впрочем, эта проблема, эта мысль принадлежали прежнему Гэвину. Тому Гэвину, у которого была сила. Который был силой.

* * *

Она пришла к нему снова, чтобы поговорить – или чтобы подразнить его.

– Ты собираешься заключить сделку с армией язычников? – внезапно спросил Гэвин. – Твои собственные люди убьют тебя за это.

Может быть, поклонение Орхоламу и шло на убыль в среде богатых и знатных парийцев; возможно, они и были бы не прочь заключить сделку с чудовищем. Но армия? А что скажут деревни? Что скажет флот? Что скажут тысячи благочестивых верующих, которые скорее умрут, чем примкнут к демонам, что бы ни приказывали им их начальники?

– Я? Ничего подобного.

И тут Гэвин понял. «Она просто дурочка, которую используют, вот в чем дело! Скорее всего, один из ее ближайших советников работает на Цветного Владыку».

Гэвина всегда поражало, насколько глупеют умные люди от собственных амбиций. Парийская сатрапи Тиллели Азмиф полностью подчинялась нюкабе, однако Харуру ненавидела публично выказывать ей знаки повиновения. Возможно, она не была бы довольна, даже если бы их считали равными. Ей хотелось, чтобы ее вообще ничто не сковывало. Поэтому она собиралась присоединиться к Цветному Владыке, считая, что после этого он выступит против Хромерии и оставит ее в покое до тех пор, пока с тем делом не будет кончено. «Оставит в покое... Неужели можно представить себе глупца, который так поступит?»

Цветной Владыка был не какой-нибудь ангарский пират, устраивающий набеги, – он хотел быть императором. Он отстроил Тирею, вместо того чтобы ее грабить. Несомненно, сейчас он проделывал то же самое в Идоссе и Ру. Вероятно, именно по этой причине его продвижение в последнее время замедлилось: когда тратишь деньги на строительство, в конечном итоге получаешь от захваченных земель больше, но на это уходит больше времени. «Если он достаточно терпелив, то, возможно, уже сейчас слишком поздно пытаться его остановить».

В пещерах над Ру гнездились миллионы летучих мышей. В их гуано содержался ключевой ингредиент для изготовления пороха – и до сих пор аташийцы держали его мертвой хваткой, заставляя Хромерию и всех остальных платить втридорога за то, что Цветной Владыка теперь получил даром. А кедры из Кровавого Леса – на что еще их можно употребить, как не на строительство флотилии?

«Но и то и другое потребует времени. Учитывая, что флот Хромерии разгромлен...»

Цветному Владыке нужно было время, и он выигрывал это время, внося раздор между своими противниками. А нюкаба в своем ослеплении полагала, что если только она получит полный контроль над Парией, то сможет извлечь из передышки больше выгоды, чем Цветной Владыка, собирающий ресурсы с пяти сатрапий!

В действительности, чтобы получить прямую власть над Парией, ей, скорее всего, потребуются годы и гражданская война в придачу. И когда нюкаба победит – если она победит, – Пария окажется максимально ослабленной как раз в тот момент, когда Цветной Владыка начнет пожинать плоды с захваченных сатрапий... Парийцы – грозные воины, но даже они не настолько сильны, чтобы драться с пятью сатрапиями сразу. А до поры до времени, пока Владыка покоряет другие сатрапии, ему не придется иметь дело с парийскими воинами и парийскими кораблями.

«Мы с такой легкостью убеждаем себя, что то, что хорошо для нас, хорошо и для всех остальных!» Если бы Гэвин был промахосом, он смог бы остановить Цветного Владыку еще до Солнцедня... «Конечно, совсем другое дело, когда ты прав, и это действительно так».

Фактически он мог бы остановить Владыку, даже не становясь промахосом. Послал бы Черную гвардию обыскивать аташийские реки на предмет гаваней, удобных для постройки судов... Его глиссеры меняли всю картину, и Гэвин лучше, чем кто-либо другой, понимал значимость быстрых действий. Черные гвардейцы отыскали бы эти гавани – если те действительно существовали – за несколько недель, а дальше... Учитывая, сколько там древесины, хватило бы одного хорошего красного извлекателя и одной искры. Флотилия Цветного Владыки была бы уничтожена прежде, чем успела бы осквернить собой морские волны.

«Все было бы лучше, если бы власть была в моих руках... Впрочем, так говорят все тираны».

– Почему ты улыбаешься? – раздраженно спросила нюкаба.

– У меня есть здоровье, семья, полторы руки, два зорких глаза. Жизнь прекрасна! – отозвался Гэвин.

– Ну, это мы скоро изменим! – рявкнула она.

– Вот поэтому я и улыбался. Это была шутка!

Ее лицо исказилось, и Гэвин порадовался, что на этот раз у нее под рукой нет пистолета. Эта женщина не терпела снисходительного отношения.

«Похоже, мои мозги нынче фиксируются лишь на самых очевидных вещах. Вероятно, чтобы не думать о том, что мне предстоит».

– Хоть я и буду сидеть близко к тебе, чтобы слышать, как шипят и лопаются твои глаза, и наслаждаться твоими воплями, я жалею, что не смогу сопровождать тебя еще и на корабле! Когда ты будешь дергаться от каждого прикосновения, подскакивать от каждого голоса, гадая, не это ли твой убийца, пытаясь придумать, как тебе избежать смерти, если ты видишь ее приближение лишь в переносном смысле! Тебя будут брить – а ты будешь думать, не эта ли бритва потом перережет тебе горло? Какие кошмары будут мучить тебя, пока ты не умрешь?

– Ну ладно, – произнес Гэвин. – Ты, конечно, весьма похвально справляешься с ролью мерзкой, злорадной, вероломной суки, но мне это все наскучило. Когда мы наконец приступим? Не так-то просто сбежать, сидя взаперти!

– Такие вещи должны совершаться в полдень. И не надейся, сбежать у тебя не будет шанса. Мы отправимся отсюда прямиком на ипподром! Я хотела сделать это завтра, включив в программу празднования Солнцедня, но рутгарцы по-иному смотрят на подобные вещи.

– Кровопролитие оскверняет праздник, да. К сожалению, это так.

– К сожалению, – бесстрастно подтвердила нюкаба. – Поэтому мы сделаем это сегодня.

Она уставилась на него и не отрывала взгляда несколько минут, по-видимому наслаждаясь подступающей тьмой, которую он безуспешно пытался скрыть – но та неотвратимо набухала в его груди, словно яйцо паука черной вдовы, медленно колышущееся, прежде чем внезапно взорваться, выплюнув наружу черное, ползучее содержимое. Гэвин пытался не дать ужасу отразиться на своем лице. А ведь он почти убедил себя, что полностью лишился способности испытывать страх! Но он ошибался. Безнадежность черной волной захлестнула его защитные сооружения, его напускную браваду, а в конечном счете и его лицо.

Нюкаба увидела это и улыбнулась.

В дверь постучали, и снаружи донесся голос:

– Пора, ваше священство!

Глава 79

Кип едва успел скрыться в убежище своей комнаты – своей грохочущей головы, своих мелькающих видений, – когда в дверь торопливо постучали. Тея!

– Уходи, – сказал Кип.

Это прозвучало так, словно он был капризным ребенком, и Кип тут же возненавидел себя за это.

– Молот... Я тебе нужна!

Однако, когда она сказала «Молот», он снова услышал «Диакоптес», и смыслы слов на двух языках смешались, переплелись. Диакоптес: «раздирающий на части»... Он услышал голос женщины, которая шептала это имя ему в ухо, делясь секретом. Он услышал вопль старика, в отчаянии выкрикивавшего это имя где-то вдалеке. Он услышал голос толпы, скандировавшей это имя, пока оно не слилось с другим: «Мо-лот! Мо-лот!»...

– Молот! Открой дверь, – сказала Тея, и Кип снова осознал, где находится: он стоял, прислонившись к дверному косяку и свесив голову, с отчаянно колотящимся сердцем.

Он открыл дверь, и Тея вошла в комнату.

– Время принимать решение, – объявила она. – Твой дед в любой момент может узнать о прибытии твоего единокровного брата, если уже не узнал. Он пошлет за Зимуном, а после этого за тобой. Так?

– Н-наверное, – неуверенно проговорил Кип.

– И что будет дальше?

– В последнюю нашу встречу мы пытались убить друг друга. А Зимун не из тех, кто склонен простить и забыть.

Однако в тот момент, когда Кип произнес имя «Зимун», оно эхом отдалось в его голове. Зимун-Танцор... Перед его глазами мелькают леса, свет струится сквозь утренний туман, заливающий луга. Человек, которого он хорошо знает, лежит возле его ног. Без сознания? Нет, он мертв. Мертв. Кип уверен в этом. И еще...

Ушло. Лишь для того, чтобы смениться ослепительной болью.

– Молот! Слушай меня! «Тот, кто колеблется...» – начала она. – Помнишь, что дальше?

– «...уже проиграл», – закончил Кип.

– Так что у тебя есть выбор. Ты можешь ждать, пока дед не вызовет тебя, и снова плясать под его дудку. Или ты можешь бежать.

– Бежать? – переспросил Кип.

Белые и черные точки по-прежнему мельтешили, дружелюбно толкаясь у него перед самым лицом.

– Найми корабль. Плыви куда хочешь.

– Но я даже не знаю, где можно нанять...

– Зато я знаю.

– И сколько нужно платить...

– Двести данаров. У тебя в твоей заначке впятеро больше.

Она указала на место, где он прятал свои монеты.

– Ты знаешь про мою заначку?!

– Молот, ты хорош во многих отношениях, но скрытность – это не твое.

«Молот»... И опять как будто кто-то ударил в гонг прямо у него над ухом. Однако это не отвлекло его полностью. «Она сказала «Молот»...И «не твое»... Это совсем на нее не похоже. Она пытается установить между нами расстояние!» Кип не мог понять, чем он это заслужил.

– Ты что, обиделась на козявку?

– Кип! У нас нет времени! – Однако по ее серому плащу прошла красная волна. Тея заметила это, и плащ немедленно вернулся к ровному унылому серому цвету.

Кип вытащил зеленые очки и попытался извлечь немного люксина, чтобы столкнуть стержни с монетами с потолочной балки, однако при первом же приливе зеленого его чуть не вырвало.

– Тея, ты не могла бы достать оттуда... Ах да, ты же извлекаешь только парилл. Ладно, неважно.

– Подсади меня, – сказала она.

Они достаточно много работали в паре, чтобы Кип сделал это, не думая.

План был такой, чтобы я забросил ее на подоконник, а она потом легла и протянула мне руку, чтобы я за нее схватился – я ведь гораздо тяжелее. Мы всегда так делаем. Однако пламя слишком сильное, такое сильное, что почти нет дыма. Красные поливают особняк люксином так, словно хотят его затопить. Это перебор, но мы дали им повод страшиться команды Мерцающих плащей.

Я швыряю Гебалину в небо. Подол ее плаща окаймлен пламенем.

Тея подпрыгнула и схватила стержни. Кип поймал ее, но, отвлеченный своим видением пожара, задержал руки на бедрах Теи на несколько секунд дольше, чем следовало.

– Кип! – окликнула Тея, ударив его по руке стержнем с монетами.

– Ой... прости, – отозвался он.

Его смущение, наверное, было бы сильнее, если бы это не было так больно.

– Капитана зовут Двуствольный Бен. Ты заплатишь ему двести данаров, и ни данаром больше, понял? Мы уже договорились. Восточная пристань, синий причал. А теперь поторопись! Мы, наверное, уже...

Ее прервал резкий стук в дверь.

– Кип! – послышался голос. – Открой, это твой дед. У меня срочное дело.

Господин. Ладони в предательских красных пятнах. Он что-то царапает на бумаге – письмо к Цветному Владыке. Он стал выцветком и не знает, как выкрутиться, поэтому планирует «присоединиться» к Владыке. Через какое-то время он предаст и его тоже, но союз с Владыкой поможет ему выиграть время, а это именно то, что Господину сейчас необходимо.

Кип мигнул. В голове грохотало. Тея сыпала беззвучными ругательствами. Поглядев на него, она так же беззвучно произнесла: «Не открывай».

Какое-то мгновение он вообще не мог думать. Потом его единственной мыслью стала мысль о картах, которыми были набиты его карманы. Тея уже подбежала к платяному шкафу, поспешно открыла дверцу. Кип передал ей шкатулки с картами, и она зарыла их под одеждой, после чего тихо закрыла шкаф.

– Слишком долго, – проговорил Кип. – Я слишком долго колебался. Это на меня не похоже.

«Проклятие!» Он открыл дверь.

Не дожидаясь приглашения, Андросс Гайл шагнул внутрь и удивленно взглянул на Тею. Похоже, он не ожидал увидеть ее здесь.

– Хм-м, а ты приятно округлилась, – произнес он, оглядывая девушку с головы до ног. – Жаль, что Кип выиграл тебя у меня.

На его губах мелькнула игривая улыбка.

– Если тебе вдруг захочется посетить мои покои с более... общепринятыми целями, прошу, не стесняйся.

Тея отпрянула от него. Кип вдруг осознал то, чего не понимала она: Андросс Гайл говорил не всерьез. Его вкусы не распространялись на таких молоденьких. Если его не заинтересовала даже Тизис, то, уж конечно, Тея была ему вовсе не нужна. Он просто пытался ее унизить, подорвать в ней врожденное чувство благопристойности, заставить нервничать. И это ему удалось.

– Ты можешь идти, калин, – проговорил Андросс, уже поворачиваясь к Кипу.

– Я свободная...

– Ты можешь идти, – повторил он.

Андросс был промахосом, но даже без веса его нового титула это был человек, привыкший к повиновению.

Тея практически выбежала из комнаты.

* * *

Андросс притворил за ней дверь.

– Ну как? – спросил он. – Она к тебе приходила?

– Что?

– Тизис! Она приходила к тебе? Мои шпионы доносят, что корабль Маларгосов тайно готовят к отплытию этим вечером. Контрабандистское судно, скороходное, которым они владеют втихую и не подозревают, что мне об этом известно... Так она приходила к тебе с предложением заключить брак? Да или нет?

Долгая пауза.

– Приходила, – сознался Кип.

Андросс хлопнул по ладони снятыми перчатками и улыбнулся.

– Я так люблю оказываться правым! Взять это мое предсказание: ведь это же гениально, не побоюсь показаться нескромным! Тизис недавно в игре, она импульсивна и к тому же в затруднительном положении; таких трудно предугадать. Ты с ней уже переспал?

Кип мотнул головой – и тут же устыдился самого себя. «Надо было сказать старому ублюдку, чтобы не лез в чужие дела! С какой стати я поддаюсь моему врагу?»

– Ну что ж, можно подвести жеребца к охочей кобыле, но нельзя принудить его взгромоздиться на нее... Хотя для нас, Гайлов, это обычно не представляет проблемы. Хочешь мой совет? Избавься от этого жира, под ним может обнаружиться либидо!

Кип открыл было рот – он сам не знал, что собирается сказать, и ему было наплевать, просто его «мушкетон» был готов извергнуть из себя все, чем он был набит, – но Андросс прервал его, подняв палец. Его глаза лукаво поблескивали.

– Однако я пришел сюда не для того, чтобы читать тебе лекции, мой дорогой мальчик. Я хочу предоставить тебе выбор. Лишь немногим в этом мире жизненно важный выбор дается прямо в руки, да еще и снабженный предупредительной этикеткой, но ты всегда был особенным. К тому же у меня сегодня приступ великодушия... Ты раздобыл их для меня?

– А?

– Карты, Кип, карты.

– Вы так и не послали меня на поиски моего отца. Вы не сдержали слово.

– Ничего подобного! Мы договорились, что время буду выбирать я. Я собираюсь послать тебя вместе с отрядом, который должен будет его освободить. Пока что ты с пользой проводишь время здесь. Я не разбрасываюсь теми, кто на меня работает. Итак: мои карты у тебя?

Кип почувствовал, как будущее ускользает у него из пальцев.

– Нет, – ответил он.

В этот момент он не был уверен, собирается ли вообще отдавать их Андроссу, невзирая на их договор.

«Нет, врешь. Конечно, ты их отдашь. Ты же трус».

Андросс Гайл испустил глубокий вздох.

– Ты ведь знаешь, что я действительно хотел сделать из тебя Призму? Я был готов тебя подготовить, вышколить, на семь лет сделать тебя – бастарда из захолустной деревеньки – самым могущественным человеком в мире. Ты, сиротка-толстячок, мог бы пользоваться всеобщим почтением и восхищением! А после этого, возможно, тебе удалось бы продлить свое царствование и дальше, если бы у тебя хватило компетентности. Но в тебе слишком мало от Гайла. Недостаточно, чтобы хотя бы на короткое время отказаться от собственных амбиций и выполнять мои приказы. Ты слишком глуп, чтобы играть в эту игру на высочайшем уровне. А я-то уже собирался дать тебе следующую задачу: тебе и твоему брату. Выполнивший ее стал бы Призмой.

– Промахосы не назначают Призм.

Впрочем, Кип и сам понимал, что всего лишь имитирует Квентина. Андросс Гайл молча ухмыльнулся.

– Хотя, конечно, вы можете организовывать такие вещи, – добавил Кип с падающим сердцем.

«Я знал, что прав в своем скептицизме...»

– А чем я, по-твоему, занимался все это время, пока Гэвин в отлучке? Да и всю свою жизнь, если на то пошло?

«Ну да: подстраивал события. Разрушая жизни, принося в жертву людей, как если бы они были картами, словно все, что имеет значение, – это игра».

– В чем должна была заключаться задача? – поинтересовался Кип.

– Уничтожить зеленую погань и принести мне кое-что оттуда.

– Что?! Но я ведь уже уничтожил ее!

Губы Андросса тронула улыбка.

– О, ты все-таки учишься! Поглядеть только: усилие, на которое положили жизни тысячи людей, – и ты с легкостью вписываешься в сюжет в роли героя, как будто проделал это в одиночку. Весьма благородный фокус! Грязный, конечно, но освященный временем. Мои поздравления. Однако дело в том, что зеленая погань в данный момент уже формируется заново, если уже не сформировалась. Ты не выполнил свою задачу. Необходимо было забрать оттуда семенной кристалл, иначе погань попросту отрастает обратно.

Кип был уничтожен.

– То есть все, что мы сделали... гибель целой флотилии... сражение под Ру... захват Руского Носа... все эти смерти – все это было впустую?

– Это на какое-то время остановило наших врагов. У них был семенной кристалл, зеленая погань и Атират – и они это все потеряли. Вопрос в том, что мы не смогли этим завладеть.

Мысль о том, что теперь придется возвращаться и снова сражаться с зеленой поганью, была не лучше, чем если бы ему предложили по своей воле залезть в чулан, кишащий крысами.

– Так вот почему вы действовали так неэффективно...

– Прошу прощения?! – Андросса Гайла можно было называть как угодно, только не неэффективным.

– Когда вы привели флотилию в Ру, – пояснил Кип. – Вы все делали неправильно – в смысле, если бы вы пытались спасти город. Но на город вам было наплевать!

– Если бы мы спасли город, но потеряли погань, то проиграли бы войну. И город тоже был бы потерян уже спустя несколько дней.

– Но вам было наплевать, что вы его потеряли! Вот в чем разница.

– О да, прошу тебя! Обладая неограниченным временем и идеальными возможностями для оценки прошедших событий, просвети меня, как бы ты распорядился нашими силами, чтобы все закончилось ко всеобщему благополучию? Впрочем, неважно. Ты слишком долго медлил, и Солнцедень уже на носу. Ты не станешь следующим Призмой.

Эти слова прозвучали в голове Кипа, словно эхо давнего разговора. «Ты не будешь Призмой, Кип» – так, открытым текстом, сказала ему Янус Бориг. «Но ведь обычно пророчества так не работают, верно? Обычно там все запутанно. Дым и зеркала, тени и проблески, чтобы сбить с толку неосторожных. А когда это говорится вот так, напрямую – становится пророчество более или менее достоверным?»

Впрочем, Кип не был уверен, насколько можно верить Андроссу Гайлу. Конечно, одно дело – отправиться на охоту за поганью; но зачем жертвовать ради этого всей флотилией? Если ты видишь ловушку, ты можешь бросить в нее пару кораблей, но не весь же флот! Может быть, он и охотился на погань, но это еще не означало, что он обладал божественной проницательностью. К тому же на тот момент он был красным выцветком; это должно было замутнять его видение, принудить его к импульсивности. Может быть, сейчас он всего лишь обманывал себя, говоря себе, что потери входили в его изначальный план.

Кип уже приготовил свой «мушкетон», чтобы выпалить все это, но передумал.

Андросс Гайл продолжал:

– Но теперь у тебя есть еще один вариант: жениться на Тизис, убежать с ней сегодня же ночью. Я предоставлю вам люксиата, готового тайно заключить брак, потому что он верит, что любовь побеждает все. Что ты будешь говорить ей вначале – мне неважно. Но со временем ты должен заставить ее поверить, что ты в нее влюблен, и приложить все усилия, чтобы добиться ответного чувства. Это жизненно необходимо, ты понимаешь меня? После этого ты будешь жить с ней, время от времени докладываясь мне. У Айрин Маларгос большие планы, и мои шпионы так и не смогли подобраться к ней достаточно близко, чтобы выведать о них. Ты будешь служить Маларгосам, делая вид, что ненавидишь меня. Твой единокровный брат станет Призмой – но Призмы обычно остаются только на семь лет. Ты можешь и подождать, верно? У тебя будет ослепительная жена, богатство; возможно, я даже позволю тебе взять с собой твою маленькую подружку Тею, чтобы она тебя охраняла или служила тебе в постели, как пожелаешь... Пойми, Кип: даже при самом худшем раскладе этот план позволит тебе убраться с Большой Яшмы живым. Я знаю, что на тебя уже устраивали покушения – и они были заказаны не мной. Не думаю, что, если ты останешься здесь, эти попытки прекратятся. Сейчас тебе нужно время, чтобы побыть в стороне, вырасти, осознать свою силу, отточить свои умения. Тебе шестнадцать, и ты начинаешь видеть, кем ты можешь стать. Но ты еще не этот человек, и здесь ты встретишься с задачами, которые тебе пока не по зубам. Если ты будешь извлекать с умеренностью, то через несколько лет сможешь вернуться в качестве главы самого влиятельного из рутгарских домов, если не возглавишь саму сатрапию – будучи к тому же полихромом полного спектра! После этого мы публично помиримся и объединим силы, и все, что я имею, станет твоим. Браки часто заключаются с целью замирения и укрепления союзов, и твой послужит обеим этим целям, как на данный момент, так и в будущем.

– Я стану всего лишь вашим шпионом.

– Да-да, оставаться в живых – дело грязное, не так ли? – насмешливо хмыкнул Андросс. – Вероятно, тебе стоило бы оставить его для других... Ты станешь моим наследником, Кип. Ты будешь служить промахосу и сатрапиям, а не только нашей семье. В этом нет ничего зазорного.

– Тогда почему у меня такое чувство, что есть? – спросил Кип.

– Потому что ты еще молод и не улавливаешь разницы между угрызениями совести и затаенными страхами. Другими словами, не отличаешь задницу от локтя.

– О нет, – не сдержался Кип. – Уж задницу-то я прекрасно научился распознавать за то время, что вы были моим наставником!

– В таком случае ты, вероятно, легко найдешь общий язык с Двуствольным Беном.

Учитывая, что Кип лишь несколько минут назад узнал о существовании этого капитана, его потрясение было слишком большим, чтобы он смог его скрыть.

– Вот именно, я прекрасно о нем осведомлен. Он не просто перевозчик грузов – он работорговец, причем слишком осторожный, чтобы брать за рабов выкуп, после чего их придется возвращать родственникам. Если ты отправишься с ним, он обрежет тебе ухо и засадит за весло. Одного гребца в нашем семействе вполне достаточно, ты не находишь?

– Я...

– Твои друзья не так умны, как ты надеешься, Кип. Да и ты тоже. И кстати, раз уж мы об этом заговорили – что бы ты ни выбрал, прежде чем ты выйдешь из этой комнаты, я хочу получить обратно свои карты. Это не обсуждается.

Кипа пронзил приступ настоящего страха.

– Я уже сказал вам, у меня...

– Не обсуждается! Ты должен...

Его внезапно исказившееся лицо вдруг сменилось лицом гораздо более молодого и сильного Андросса Гайла, стоящего в собственном особняке перед своим тринадцатилетним сыном. «Ты должен это сделать, Гэвин. Судьба всей нашей семьи, всей сатрапии, всего мира и всей истории лежит сейчас на твоих плечах. Настоящий Гайл должен уметь не мигая смотреть на ослепительный блеск своей ответственности!»

Кип снова вернулся в настоящее. Лицо Андросса было суровым, подозрительным – и старым.

– Кип, покажи мне, что у тебя в карманах.

– Вы просто не хотите слушать! – отозвался Кип.

Он даже не мог радоваться тому, что карты лежат в шкафу, а не у него в карманах. Поистине невеликая победа!

– Я не хочу слушать вранье. А ты мне врешь, парень, и я это вижу.

И тут перед Кипом расцвела новая ложь, в конце которой он увидел узкий выход наружу.

– Я врал, потому что боялся, как вы отреагируете. А теперь мне уже все равно. Видите ли, дед, я спас ей жизнь, пусть даже всего на несколько минут.

– Кому это ей? Янус Бориг?! Я знал!

– Кто-то подослал к ней убийц – и не обычных убийц, а таких, которые могли делаться невидимками. Когда я пришел, они были еще внутри и грабили дом. Я смог их увидеть в под-красном. Они этого не ожидали, и к тому же мне повезло – я убил их обоих. Но при этом мы привели в действие оставленные ею ловушки, и дом загорелся. Я попытался вынести наружу ее тело – и оказалось, что она еще жива. Она заставила меня забрать их плащи, а потом, когда мы уже выходили, остановила меня и взяла вот это.

Кип сам не мог понять, что за безумие им овладело, но чувствовал, что это единственный выход. Он вытащил шкатулку с картами Янус Бориг. Глаза Андросса зажглись голодным огнем; он протянул руку к шкатулке, но Кип не отдал ее.

– Почему она сломана?

«Ну разумеется, его интересуют в первую очередь карты, а не судьба женщины».

– Она умерла прежде, чем я успел отойти на пару кварталов, – продолжил Кип. – После этого я пошел к моему отцу и отдал ему плащи и...

– Плащи? Их было несколько?

– Два, – ответил Кип.

Тут было ничего не поделать: его ложь не могла прозвучать правдиво, если бы он не предоставил деду значительный кусок настоящей информации. Разумеется, это все могло быть ловушкой: возможно, его дед уже знал все это и хотел лишь знать, где он соврет.

– И карты я тоже ему отдал. Сперва взглянул на них, разумеется. Там была куча имен, так много, что у меня голова пошла кругом. Но это случилось в тот самый вечер, когда Гэвин вернулся и разыскал меня. Он взял карты, и с тех пор я их не видел – до сегодняшнего дня.

– Ты хочешь сказать, что нашел их только сегодня?

– Клянусь своей надеждой на обретение света.

– Отдай их мне!

Кип покачал головой:

– Вы не понимаете. Я был готов принести их вам – конечно, после того, как посмотрел бы на них и записал все имена. Может быть, даже просмотрел бы пару карт. А может быть, и нет. Янус предупредила меня, что оставила внутри карт ловушки, от которых твой мозг будет словно освежеванный.

Кип тяжело вздохнул – и ему не пришлось притворяться. То, что случилось с его мозгом, действительно было похоже на то, будто его освежевали. И он подозревал, что это еще не конец...

Он протянул деду шкатулку. Тот нахмурился: он терпеть не мог, когда не понимал чего-либо сразу же. Он взял шкатулку так, словно в ней сидела гадюка. Поставил на стол, натянул перчатки, еще раз осмотрел сломанную боковину – и осторожно открыл. Ничего не произошло. Тогда Андросс принялся детально разглядывать рубашку карты, лежавшей сверху.

– Да, это несомненно ее работа. Я бы отличил подделку. – Он поглядел на Кипа. – Что ж, мальчик, прими мои поздравления! Возможно, у тебя еще есть какая-то надежда стать Призмой.

Кип молча покачал головой. Андросс снова нахмурился. Он перевернул верхнюю карту и вскинул голову, увидев, что оборотная сторона пуста. Перевернул еще одну: пустышка. Еще одну, еще... Вынул всю колоду, сдвинул и поглядел на карту в середине, вытащил одну наугад... Выложил все карты на стол и развернул веером – пустышки, все до одной!

– Нет! – завопил он. – Не-е-ет!!

Дверь Киповой комнаты распахнулась, и в мгновение ока рядом оказались двое Черных гвардейцев с ножами наготове – для боя на близкой дистанции – и в цветных очках, из которых они уже извлекали люксин. Ища источник опасности, они повернулись к Кипу. Андросс резко поднял руку, останавливая их.

– Прочь! – рявкнул он. – Прочь! Живо!

Гвардейцы (это были Гилл Грейлинг и Байя Ниэль) моментально сунули оружие в ножны и удалились – очевидно, Андросс Гайл не терпел ни малейшего ослушания. Они даже не извинились за вторжение. Кип подумал, что такова цена, которую Андроссу приходится платить за свое пренебрежительное отношение.

Прежде чем за ними закрылась дверь, Андросс вновь обернулся к нему:

– Что ты наделал? Это совсем не то, чего я от тебя требовал! Так ты не станешь Призмой!

– Я же вам говорю: они уже были такими. Я их разыскивал много месяцев, и когда нашел, они выглядели вот так. После всех ваших угроз в мой адрес... Наконец-то они у меня в руках – и это пустышки! Я так и знал, что вы мне не поверите.

– Ты их уничтожил!

– Я бы не посмел к ним прикасаться. Старуха умерла у меня на руках, а я ее до сих пор боюсь! Она была абсолютно спятившая. Я видел ловушки, которые она расставила у себя дома, – огненные ловушки, притом что повсюду вокруг были расставлены бочонки с порохом!

«Не тяни слишком сильно, Кип. Пускай наживка поболтается в воде».

Андросс с сомнением поглядел на Кипа:

– То есть карты уничтожил либо Гэвин, случайно или намеренно, либо кто-то другой, кому посчастливилось их найти и сделать то же самое – случайно или намеренно... Где они были?

– В набивке мешка для бокса в тренировочном зале Гэвина.

Андросс подумал.

– То есть едва ли их мог отыскать кто-либо еще. Разве что Железный Кулак решил вступить в игру... Да, конечно, он скорее мог не заметить скрытую ловушку... Хотя нет. Это Гэвин. Именно так он и узнал о...

Глаза Андросса внезапно загорелись, и Кип понял, что старик заглотил приманку. Ложь пришла в соответствие с какими-то представлениями в его собственном уме; он даже едва не выдал Кипу какую-то ценную информацию, думая вслух. «Слабость паука: видеть часть паутины в каждой болтающейся нитке».

– Давай-ка, парень, перечисли мне все карты, какие помнишь. Может быть, я смогу что-то уловить из их названий или имен людей, которые были на них изображены.

– Но я смотрел на них совсем недолго, – взмолился Кип. – И это было шесть месяцев назад! – «Орхолам, смилуйся! Даже если я начну заново произносить их вслух, это может... освежевать мне мозги». – Ну ладно, ладно. Кажется, какие-то я все же помню...

Он сел и прикрыл глаза, всем видом показывая, что пытается вспомнить, а на самом деле просто боясь, что у него опять закружится голова.

– «Мерцающий Плащ»...

Перед глазами тут же поплыло – и вот он уже идет по причалу следом за великолепной задницей Нии, собираясь убить Янус Бориг... Кип с трудом сглотнул.

– Там было написано «для светореза» и что-то там такое еще... Я запомнил, потому что никогда прежде не слышал о светорезах. Наверное, можно было спросить у кого-нибудь из люксиатов или магистров, но я боялся, потому что...

– Меня не интересуют твои интерпретации. Только названия.

– «Зимун Танцор», – продолжил Кип.

...И вот он стоит на палубе огромной баржи, глядя на спину Гэвина Гайла, стараясь казаться более маленьким и слабым, чем он есть на самом деле. Под рубашкой у него спрятан нож, и он теребит его, выбирая удобный момент...

– Зимун? – переспросил Андросс. – Ты помнишь эту карту? Что там было изображено?

– Вас вроде бы не интересовали мои... – Кип заткнулся, увидев взгляд Андросса. – Я не помню, что он делал, но это был Зимун. Совершенно точно Зимун.

– Будь ты проклят за то, что отдал карты Гэвину, а не мне! – в сердцах сказал Андросс.

– Вообще-то в тот момент вы еще пытались меня убить.

– Продолжай! Эта девчонка Маларгос явится с минуты на минуту, и меня не должно быть здесь, когда она придет. Давай быстрее.

«Все равно что по доброй воле совать руку в огонь...» Хватит ли у него сообразительности? Он должен был выдать деду перечень, не задумываясь слишком надолго, чтобы тот не заподозрил, будто Кип выбирает, что говорить; и перечень должен был быть достаточно длинным, чтобы Андросс поверил, что он ничего не утаивает, – но и не настолько длинным, чтобы у того появились подозрения насчет того, почему он помнит так много. И если в перечне не будут встречаться в нужной пропорции ожидаемые и неожиданные карты, он все поймет. Он поймет! «И все это я должен делать с раскалывающейся головой и галлюцинациями, пляшущими вокруг меня каждый раз, стоит мне только открыть рот... О, проклятие!»

– «Новый Зеленый Выцветок», «Зарождающийся Выцветок», «Кремневое ружье», «Убийца Морского Демона», – отбарабанил Кип.

«Этот последний... это же тот чертов пират! Это Пушкарь!»

– «Мерцающий Плащ»... Уф, простите, его я уже называл... Э-э... «Диди Падающий Лист», «Усем Дикий», «Ахейяд Яркая Вода», «Самила Сайех». – Кипу казалось, что его вот-вот вырвет. Он уже начинал забывать, кто он такой. – «Зеркальный Доспех». «Падший Пророк»...

Он едва не назвал «Черный Люксин» и «Господина»!

– «Глиссер», «Кондор», «Вив Серая Кожа», «Агбалуский мясник», «Воспламеняющий мушкет», «Сожженный Отступник», «Ан... Ангарский Змей»!

Андросс слушал его с молчаливой сосредоточенностью, сказавшей Кипу, что он запоминает каждое название. «Запоминает все с одного раза! Этот человек не может не бесить!» В конце концов он заговорил:

– Что ж, гайловской памятью ты по крайней мере наделен, это уже что-то. Хорошо. Ты не видел там Орею Пуллавр или одного из моих сыновей?

– Орею?..

– Белую! – раздраженно бросил Андросс, нетерпеливый, раздосадованный.

– Нет... Нет. Я искал своего отца, но так его и не увидел.

– Значит, некоторые карты где-то в другом месте, – сказал Андросс. – Может быть, они остались невредимы.

Кипу это почему-то показалось смешным: его дед был так уверен в своих суждениях! Уж если он считал кого-то важной фигурой, то не сомневался, что эта фигура должна попасть на карту. «Он думает, что его мнение – это суд истории. Ну и осел!»

– Один, последний вопрос, – сказал Андросс. – Тебе не попадалась карта Светоносца?

Лицо Янус Бориг было неестественно бледным, чуть ли не светящимся в свете отраженных молний. «Ты, конечно, не прихватил мои кисти? – спросила она. – Потому что теперь я знаю, кто Светоносец». И с этими словами она умерла.

– Это... это был я, – тихо проговорил Кип.

Быстрее, чем большинство людей успело бы справиться с потрясением, лицо Андросса Гайла претерпело ряд изменений – сперва шок, потом возмущение и наконец гнев.

– Ты лжешь! – гаркнул он.

Жилы натянулись веревками на его шее. Он сделал шаг вперед, словно намереваясь ударить Кипа.

– Конечно, лгу, – согласился тот.

Тон его голоса говорил: «Идиот, я просто хотел посмотреть, как ты задергаешься!»

Он увидел, как его презрение, словно камертон, выявило гнев Андросса Гайла, ставший из горячего холодным в то же мгновение, как старик понял, что его подначивают. Однако Кип еще не закончил:

– И для меня очевидно, что вы тоже лжете. Вы же сами и подбросили мне идею насчет того, что я могу быть Светоносцем, – чтобы меня помучить. Но я знаю, что ничего подобного не существует. Я вижу все ваши приемы, старый вы мерзавец.

– Ты всерьез думаешь, что способен перехитрить меня? Меня? Я ведь знаю, что вы с твоим отцом затеяли, Кип. Знал с тех самых пор, как ты назвался Молотом. Это было умно с твоей стороны – обустроить все так, чтобы это имя тебе дал другой. Использовать традицию Черных гвардейцев давать друг другу прозвища – и прибегнуть к двойному переводу, чтобы оно ускользнуло от внимания люксиатов, в то же время оставшись совершенно очевидным при взгляде из будущего. Очень умно! Но этого недостаточно, мальчик, по крайней мере, когда имеешь дело со мной.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, – сказал Кип.

Но это тоже было ложью. Он почувствовал, как кровь отлила от его лица и вообще из головы, так что к подташниванию, слабости и боли добавилось еще и головокружение. Вчера – и даже два часа назад – он бы действительно не понял, но теперь... «Тот, кто разрывает на части. Сокрушитель, ломатель, разрушитель». Слово «молот» было одним из наиболее прозаичных и отдаленных вариантов перевода имени «Диакоптес».

– Ага! – У Андросса сделался торжествующий вид: он увидел ложь на лице Кипа; он снова контролировал ситуацию. – Ну что же, я не сомневаюсь, что это Гэвин тебя надоумил; и то, что ты продолжаешь в его отсутствие разыгрывать эту карту на случай, если он вернется, только говорит в твою пользу. Позднее, когда будет время, мы еще обсудим эту аферу. Но в данный момент имеет значение только одно: что ты выберешь. Я дал тебе задание и назначил награду, если ты его выполнишь. Ты не справился. Можешь считать чудом, что я не приказал тебя убить. На рассвете твой единокровный брат будет провозглашен избранным Призмой, а к середине зимы станет Призмой уже в полном объеме. Ты никоим образом не можешь это отменить или занять его место. Без сомнения, твой отряд с восторгом возьмется охранять его от потенциальных угроз наподобие тебя. Сейчас перед тобой стоит простой выбор. Если ты решишь жениться на этой девушке и быть моим шпионом – то есть остаться в живых, – приходи ко мне перед отъездом поговорить. Выбирай как хочешь, но если до завтра ты не уберешься из Хромерии, то будешь мертв еще до заката.

Он вскинул голову, услышав какой-то звук снаружи.

– Я слишком здесь задержался. Подумай как следует, Диакоптес, не то этой ночью разбитыми окажутся не только твои мечты!

Андросс коснулся световой панели на стене и вышел, оставив Кипа в темноте.

Глава 80

Черный люксин

– Мама! – ору я. – Мама-а!

Как обычно, я стремглав влетаю в дом с улицы. Яррэ останавливает меня едва ли не прежде, чем я успеваю переступить порог. Ее суровая фигура появляется в дверном проеме, двигаясь быстрее, чем можно было бы ожидать при ее объемах.

– Башмаки, молодой господин! Снимите башмаки!

Я по очереди поддеваю задники башмаков и скидываю их где попало, не задумываясь.

– Где она, Яйя?

– В саду, Дазен. Но она...

Я уже бегу туда. Рабы обустраивают наш новый дом на Большой Яшме: вытирают пыль, раскатывают ковры, стирают постельное белье, расставляют мебель. Двое молодых людей в безрукавках, с узловатыми мускулистыми руками, несут шезлонг вдоль коридора. Я наращиваю скорость. Они не замечают меня до последнего момента. Я вижу, как расширяются их глаза, когда они понимают, что мы вот-вот столкнемся. Их мышцы напрягаются...

В последнюю секунду я бросаюсь на колени, проскальзываю под тяжеленным шезлонгом и с победным улюлюканьем снова вскакиваю на ноги.

– Ах вы... молодой мастер! У меня чуть сердце не разорвалось! – кричит мне вслед один из них.

Отлично! Теперь, после того как он на меня прикрикнул, я знаю, что он не донесет о случившемся моему отцу, разве что я сам на него наябедничаю.

Еще дальше посреди коридора стоит кровать, но ее никто никуда не несет. Я прыгаю на нее, намереваясь проскользнуть сверху, но запутываюсь в пыльном покрывале и падаю на пол с другой стороны, больно ударившись коленом. Покрывало тащится за мной еще добрых двадцать шагов, прежде чем мне удается высвободиться. Я оставляю его валяться на полу, а сам – весь в пыли, прихрамывающий – выбегаю в сад.

– Мама! – кричу я.

– Дазен, я здесь. Иди сюда, познакомься...

Но я уже бегу к ней и прыгаю прямо ей в объятия. Она со смехом подхватывает меня и кружит, однако после одного оборота ставит на землю.

– Дазен, ты уже слишком большой, чтобы... но что это? Ты весь перепачкался! – Я оставил, наверное, с семерушку пыли на ее красивом голубом платье.

– Прости, мама! – говорю я, зная, что она сердится не всерьез.

Она вздыхает:

– Что с тобой поделаешь... Дазен, я хочу, чтобы ты познакомился с моей гостьей и дорогой подругой, леди Янус Бориг.

Леди Бориг сидит на одном из кованых чугунных кресел. Она стара. Ее волосы, наполовину рыжие, наполовину седые, гладко причесаны и убраны под шляпку; у нее длинный нос и живые глаза. Она курит пенковую, с длинным чубуком трубку, украшенную рубинами. Поблекшие веснушки на ее руках и проблески рыжины в волосах свидетельствуют о ее кроволесском происхождении.

Гэвин обучал меня старинным придворным ритуалам сатрапий.

– Мама...

– Дазен, поприветствуй же нашу гостью.

– Мама, дай мне твою шаль, пожалуйста.

Я принимаю позу, которую мой наставник называет «надлежащей позицией маленького дворянина». Мать протягивает мне шаль; я накидываю ее на плечи и расправляю, после чего склоняюсь в изысканном поклоне, какие были в ходу у старых придворных Лесного Двора. (Вообще-то, чтобы сделать это по всем правилам, нужен плащ.)

– Леди Бориг, да углубятся ваши корни, а круг небес да дарует вам солнце и тень в нужной пропорции! Да умножатся ваши стада, да будут ваши сыновья подобны колчану, полному стрел, да страшатся вас простолюдины, а тигровые волки пусть преследуют лишь ваших врагов!

Уф-ф, чуть не забыл последнюю часть.

Леди Бориг внимательно разглядывает меня.

– Память, боюсь, он унаследовал от отца, – говорит мама.

– А обаяние от матери. Помнится, ты тоже растапливала все сердца, когда была в его возрасте.

– Я его балую, – вздыхает мать. – Знаю, что нехорошо, но...

– Но продолжаешь, потому что... – Леди Бориг делает жест трубкой куда-то в сторону – в направлении моего отца? Я понятия не имею, что она имеет в виду.

– Вот именно.

– Прошу, не стесняйся, пообщайся со своим сыном, – говорит леди Бориг. – Наше дело может подождать. Представь, будто меня тут нет.

Я во все глаза смотрю на нее, потом на мать. Все это ни в какие ворота не лезет. Где видано, чтобы взрослые дожидались, пока ребенок не выскажет все, что он хочет? Не могу себе представить, чтобы отец вел себя таким образом, даже имея дело с Гэвином. Однако леди Янус, кажется, говорит вполне серьезно.

– Ты занимался с магистром Киросом? – спрашивает мама.

– После уроков мы играли у Большого фонтана с другими мальчиками, и они сказали, что их наставник рассказал им о других видах люксина, а мне магистр Кирос ничего такого не говорил! Они сказали, что мне не хватает ума для таких вещей, потому что это слишком продвинутая магия. Я спросил у него, но он ничего не ответил. Это правда, что ли?

Мамино лицо темнеет, и мир темнеет вместе с ним.

– Позволь мне угадать – это снова были сыновья Белого Дуба? Ты же знаешь, они только и ищут предлога тебе навредить, после того как твой брат подбил глаз Тавосу на прошлой неделе.

– Знаю, мама! Я вообще не хотел с ними...

Ой-ой.

– То есть это действительно сделал Гэвин! На прошлой неделе ты говорил, что понятия не имеешь, что у них произошло.

Опять я проболтался! Теперь Гэвин побьет еще и меня.

– Мама! Ты специально меня подловила!

– А ты мне солгал.

Надо поскорее сменить тему...

– Просто их так много! Куда бы мы с наставником ни пошли, там всегда хоть один из них да болтается.

– Вот именно, сын, и тебе не стоит об этом забывать.

– О чем, мама?

– О том, что их всегда больше, чем нас.

Фыркнув, я задираю подбородок: в точности как отец.

– Меня ничем не напугаешь! Я – Гайл!

У матери вырывается смешок. Она тут же прикрывает рот ладонью, но в ее глазах снова вспыхивают искорки, и я понимаю, что она больше не сердится на меня.

– Ох, мой маленький мужчина, ты растешь так быстро!

Она бросает взгляд на леди Янус Бориг.

– Видите, да?

– Поистине, – откликается пожилая женщина, но в ее голосе не звучит удовольствия.

– Я уже достаточно вырос, чтобы рассказать мне про люксины? – с надеждой спрашиваю я, видя, что удобный случай вот-вот ускользнет.

Мама хмурится. Я изо всех сил стараюсь выглядеть милым и безобидным. Она вздыхает:

– Ты ведь не расскажешь отцу?

– Обещаю!

Но мать все еще медлит. Она поворачивается к своей собеседнице.

– Леди Бориг! Мне почему-то кажется, что ваши знания в этой области могут оказаться немного более обширными, чем мои.

– Это верно.

Указательный палец леди Бориг внезапно разгорается сиянием, она сует его в чашечку своей трубки и раскуривает табак. Под-красная извлекательница! Она принимается пыхтеть трубкой, пока ее не окутывает облако дыма.

– Сколько ты хочешь, чтобы он знал? И если на то пошло, сколько ты хочешь знать сама? Такое знание приносит кошмары.

– Вы ведь не собирались рассказывать ему о чер...

– Еще как собиралась, – отзывается леди Бориг. – Твой сын, Фелия, не просто развит не по годам – он невероятно сообразителен, красив, обаятелен, и вдобавок ты ужасно его избаловала. Другими словами, у него имеются все задатки настоящего чудовища.

Моя мать смущенно моргает: никто не позволяет себе так с ней разговаривать.

– Впрочем... – Леди Бориг делает глубокую затяжку. Она не просто набирает дым в рот, но действительно вдыхает его. Мать не говорит ни слова, из чего я понимаю, что она питает к этой кошмарной старухе огромное уважение. – Я подозреваю, что старший брат время от времени его поколачивает?

– Минуту назад они лучшие друзья, минуту спустя – злейшие враги.

– Ты хоть иногда побеждаешь в этих стычках с Гэвином? – спрашивает меня леди Бориг.

Залившись краской, я мотаю головой.

– Тебе кажется, что ты мне не нравишься, – говорит она, – однако ничто не может быть более далеким от истины. Я просто пытаюсь тебя спасти.

Она поворачивается к моей матери:

– Тебе стоило бы позволить этим Белым Дубкам пару раз задать ему хорошую трепку.

– Что-о?!

– Ты достаточно умна, чтобы выбрать одного из младших сыновей, который не сможет причинить ему настоящего вреда. Если сломанный нос немного попортит Дазену его красивое личико, это может стать для него настоящим подарком. А если он вдобавок поймет, что не так уж неуязвим, это может стать настоящим подарком для всего мира, так мне кажется.

– Это... – Мать понижает голос. – Это говорит ваш... дар?

– Пф-ф! Нет, это не пророчество. Просто я мудрее, чем ты, девочка моя.

Мама моргает, но смиренно принимает отповедь. Вдруг она кажется мне ужасно молодой.

– Я расскажу ему о черном люксине – но если уж рассказывать, то все без утайки. По моему мнению, это будет для него очень полезно. Однако учти, тебе придется потом утешать его, когда он будет просыпаться с воплями по ночам.

– Если он считает, что готов... – произносит моя мать, и ее глаза пылают.

– Ты говорил, что тебя ничем не напугать, – поворачивается ко мне леди Янус Бориг. – А теперь? Теперь ты не боишься?

* * *

Щелк!

Внезапно Кип оказался стоящим в полной темноте. Он снова был собой.

«Где я? И когда?»

Кип извлек под-красный и расширил зрачки: он находился в собственной комнате. «А щелчок? Что это такое было?» Подойдя к двери, он открыл ее и выглянул наружу: в глубине коридора виднелась удаляющаяся спина Андросса Гайла.

«Девять адов, что это может значить?»

И тут до него дошло. Воспоминание из карты почти не заняло времени. Щелчок был звуком закрывающегося дверного замка.

До этого момента Кип не был уверен, но теперь он знал наверняка: он сказал Тее неправду. Он все сделал не так, но ловушки Янус Бориг были ни при чем. Он не стер карты – он впитал их все в себя!

И вдруг ему стало отчетливо, до тошноты ясно, что они сведут его с ума.

Глава 81

Тея лишь сделала вид, будто ушла. Когда Андросс Гайл выгнал ее, чтобы поговорить с Кипом, она поспешно миновала пост Черной гвардии, направилась вглубь коридора, подальше от посторонних глаз, и вызвала лифт, но не села в него. Вместо этого она натянула капюшон своего плаща, поглядела вправо и влево и, не увидев никого, пожелала стать невидимой.

Ничего не произошло.

Тея ощупала ворот плаща и нашла ошейник – узкую полоску металла, во многих местах прикрепленную к материи. Она подтянула его к своей шее... и ее пронизал трепет отвращения.

На Яшмах рабов не держали в ошейниках: это считалось вульгарным. Порки и прочие дисциплинарные мероприятия следовало проводить дома, вдали от посторонних глаз. Если тебе приходится сдерживать своего раба на публике, это говорит лишь о твоих собственных недостатках как хозяина. Разумеется, рабы понимали, что любой акт публичного неповиновения, какое бы удовлетворение он им ни принес, впоследствии будет наказан вдвойне. В других городах и провинциях, однако, люди были не настолько цивилизованны – или, возможно, не настолько лицемерны.

Тее не впервые приходилось надевать на себя ошейник, однако сейчас она впервые делала это по своей воле. Ощущение давления вокруг шеи было почти невыносимым.

«У тебя много дел, Ти, и не так много времени. Он может выйти в любую секунду, а ты до сих пор не сообразила, как управляться с этой чертовой штуковиной!»

Она сдвинула в сторону шнурок, на котором висел маленький флакончик с оливковым маслом, но ее руки, державшие застежки ошейника, оставались неподвижными. Она делала глубокие, учащенные вдохи – и не могла заставить себя застегнуть чертову застежку!

«Цепи. Я все отдала, сделала все что могла, чтобы избавиться от своих цепей!»

Внутренне она могла бы поспорить, найти какие-нибудь глупые доводы насчет того, что рабство – совсем не то же самое, что этот плащ, открывающий перед ней новые возможности. Но это ничуть не меняло ее животного отвращения.

«Это цепи, которые я выбираю сама... Я сама предпочла быть в цепях!»

Она крепко затянула ошейник и потянулась к нему волей. Из металла выскочили зубья, вонзившись глубоко в ее кожу с обеих сторон шеи. Боль была настолько резкой, что Тея согнулась пополам, едва не завопив.

А потом у нее перехватило дыхание уже по другой причине. Она могла его чувствовать! Внутри плаща ощущалось присутствие некоей сущности. Это не было полноценное существо; если хирургеоны правы и мышление действительно осуществляется в человеческом мозгу, то сейчас у нее было такое чувство, будто в этот плащ каким-то образом загрузили все части человеческого мозга, имеющие отношение к цветомагии и расщеплению света, сохранив лишь самую малую толику личных свойств. Чтобы был создан этот плащ, кому-то пришлось отдать свою жизнь – или жизнь была у него отобрана. Этот плащ знал такие тонкости касательно расщепления света, которых Тея едва коснулась, когда грабила кабинет Белой.

Всю жизнь Тее приходилось брать любое умение с боем. Она умела петь – но рядом были другие рабы, которые могли, прослушав мелодию один-два раза, запомнить ее до последней ноты. Она умела драться – но рядом были гвардейцы, которые совмещали броски и удары руками и ногами, создавая из них последовательности настолько плавные и естественные, как если бы боевое искусство было языком, на котором они выстраивали сложные аргументы. Ее собственный стиль был жестким, стремительным, но абсолютно простым, без каких-либо тонкостей. Она глядела на Перекреста или Винсена и видела, как они становятся зрелыми бойцами, лучшими в мире, как их мастерство растет огромными скачками. Для нее такая возможность была закрыта, и закрыта навсегда. Она никогда не станет двигаться быстрее; амплитуда ее действий была безнадежно ограниченна. В окружении таких людей, как Лео-Большой, Кип и Железный Кулак, ее нельзя было назвать сильной. Она могла работать над точностью ударов, а также над знанием того, когда и куда следует бить. Среди лучших она всегда была бы посредственностью; каждая крупица ее умений была достигнута кропотливейшим трудом.

Не достигала она совершенства и в учебе. Бен-хадад, невзирая на трудности с чтением, был способен импровизировать, глядя на рычаги, блоки и грузы, прикидывая сильные стороны каждого люксина и изобретая машины так, словно это было для него игрой. Кип все запоминал и порой делал огромные интуитивные скачки. На уроках каллиграфии они писали идеальным почерком, для забавы украшая свои рукописи рисунками, пока их догоняли остальные тупицы, – а Тея до сих пор держала перо зажатым в кулаке.

При первом прикосновении того, что вселяло жизнь в плащ, Тея мгновенно осознала две вещи. Во-первых, расщепление света на уровне туманных ходоков древности было настолько же сложным искусством, как и любая магия или ремесло в мире. Настолько же сложным, как стремительно бежать, одновременно жонглируя и распевая песни – с завязанными глазами.

Вторая, и более важная, вещь заключалась в том, что для нее это искусство было понятным. Просто, пользуясь этим плащом, она могла научиться большему, чем у любого наставника.

Уже сейчас она видела, что этот плащ превосходит тот, другой. Впрочем, ни один из плащей, даже этот, не мог расщеплять свет за пределами видимого спектра. Под-красный располагался на слишком длинной волне, чтобы ее можно было перенаправить, преобразовать внутри тонкого слоя материи, длина же сверхфиолетовой волны была слишком короткой. Даже среди светорезов единственными людьми, имевшими возможность стать полностью невидимыми во всех разделах спектра, могли быть лишь извлекатели парилла. Истинный Туманный ходок мог воздействовать на видимый спектр при помощи мерцающего плаща, одновременно используя парилловый туман для двух оставшихся диапазонов.

И тут до нее дошло: их и называли Туманными ходоками не потому, что они были невидимы или их можно было видеть лишь как бы сквозь туман, но потому, что они – всегда – ходили внутри собственного париллового облака!

«И этот плащ научит меня, как это делать».

Так, совершенно не ожидая ничего подобного, Тея обнаружила свою цель в жизни и свое собственное совершенство. Вполне вероятно, что никто в мире не понимал этих вещей с такой глубиной, как она. Впервые в жизни она не чувствовала себя посредственностью. Она бы расплакалась, если бы в этот момент не услышала, как за поворотом коридора открылась дверь и Андросс Гайл что-то буркнул своим телохранителям.

Чтобы активировать плащ, достаточно было извлечь лишь тончайшую ниточку парилла. Тея набросила на голову капюшон и подняла руку к лицу, намереваясь его зашнуровать – но шнуровки не было! Она лихорадочно завозилась, ища какие-нибудь застежки... а потом, когда края капюшона сомкнулись, они защелкнулись сами собой – прочно, словно в них были вшиты магнитные камни. Гораздо быстрее, чем у других мерцающих плащей!

Впрочем, даже этим плащом она не могла полностью закрыть глаза, если хотела хоть что-то видеть: нет света – нет и зрения. Возможно, их и стоило прикрывать в каких-то ситуациях, но эта идея вызывала в ней слишком сильный ужас. Тея решила обходиться быстрыми взглядами искоса. К тому же она могла держаться ниже того уровня, где люди обычно ожидают увидеть глаза, – в этом ей, разумеется, помогал маленький рост. «Надо только следить за собой, чтобы не стать чересчур самоуверенной».

Приближение Андросса с гвардейцами мгновенно поставило ее перед проблемой. Насколько она действительно может положиться на этот плащ?

Когда трое людей приблизились, Тея набрала в грудь воздуха и отступила в сторону, бросая на них лишь короткие взгляды, чтобы ее глаза оставались невидимыми. Люди прошли в каком-то шаге от нее.

По ее телу прошла дрожь от головы до ног. «Невидима!»

Дожидаясь лифта, Андросс повернулся к своим телохранителям и произнес:

– Я отправляюсь в свой дом. Незамедлительно. Вызовите отряд Светлой гвардии, который будет меня сопровождать.

Разумеется, для Черных гвардейцев это прозвучало как оскорбление; и, разумеется, будучи профессионалами, они никак это не прокомментировали. Однако Тее показалось странным другое. Она не могла припомнить, чтобы Андросс Гайл вообще когда-либо посещал свой дом на Большой Яшме. Что ему там понадобилось теперь?

Лифт прибыл, и если что-либо еще было сказано, Тея этого не услышала.

«Итак, Андросс Гайл собрался в свой дом на Большой Яшме в тот самый день, когда на остров прибыл его новообретенный внук? По словам Самиты, паренек объявляет, кто он такой, всем, кто только захочет слушать... Трудно представить, чтобы дед решил посетить собственный дом, в то время как его внук направляется в Хромерию. Андросс Гайл всегда находится в центре событий... или делает так, чтобы события происходили там, где находится он».

А значит, Андросс распорядился, чтобы мальчика доставили к нему домой, чтобы встретиться с ним подальше от посторонних глаз.

«Ну, мои-то глаза не считаются!»

Лицо Теи прорезала широкая улыбка. Она наклонилась над шахтой лифта, чтобы посмотреть, где он остановится.

Нижний уровень.

Выждав с полминуты, она ступила на другое кольцо лифтового механизма, выставила противовесы и принялась медленно спускаться.

На нижнем уровне ей пришлось увернуться от нескольких пожилых люксиатов, желавших войти в лифт. Впрочем, они не торопились, так что Тея без особых проблем выбралась наружу прежде, чем они успели заметить, что противовесы выставлены как-то не так.

Оказавшись снаружи, она принялась искать взглядом Андросса, но его нигде не было. Тея устремилась к огромной входной двери, которую вскоре должны были закрыть на ночь, и заметила его фигуру среди мельтешения белых и черных плащей. Он направлялся к выходу из Хромерии. Тея двинулась за ним.

В том, чтобы ходить невидимой, было что-то невероятно могущественное, даже опьяняющее. Вот здесь собрались извлекатели со всего мира, самые сливки Семи Сатрапий – и они не могут ее даже увидеть! Неудивительно, что наемные убийцы Ордена были так влюблены в эти плащи, даже не имея возможности использовать их в полную силу. Это было просто потрясающе!

Но вместе с тем это оказалось и неожиданно трудно. Тея привыкла нырять и уворачиваться, двигаясь в толпе; но одно дело проскользнуть мимо человека, который на тебя не смотрит, и совсем другое – когда на тебя налетает человек, которому ты вообще не видна. А если добавить еще тот факт, что плащ полностью ограничивал ей периферийное зрение, в совокупности это делало обычное передвижение шагом весьма изматывающим занятием. Она крутила головой, кидая быстрые взгляды вокруг и беспрестанно восстанавливая свой парилловый «пузырь», стараясь двигаться вместе с вечерней толпой людей, возвращающихся через мост с Малой Яшмы к своим домам на Большой Яшме.

Хорошо еще, что Андросс не решил поехать верхом! Будучи Цветом Спектра, да еще и промахосом, он имел такую прерогативу, однако предпочел прогуляться. Как надеялась Тея, это означало, что путь будет недлинным. Ей следовало бы знать, где находится его дом, но, честно говоря, Тея очень редко бывала в этих кварталах. В любом случае было странно видеть подобную резвость в человеке, который еще год назад был практически инвалидом.

Пешая прогулка означала также, что к Андроссу тут же присоединились еще четверо Черных гвардейцев и столько же Светлых. «Целых шестеро Черных!» Это могло показаться перебором, однако время было военное, а Андросс все же был промахосом. Светлых Тея почти не брала в расчет, разве что учитывала их присутствие. «Любители!»

Когда они вышли на городские улицы, преследование пошло значительно легче. Идти оказалось действительно недалеко, и вскорости перед Теей предстал особняк Гайлов. Его купол, разумеется, был золотым, а огромные ворота из черного дуба украшала россыпь гранатов. Гигантские поперечные балки, тоже из черного дуба, были украшены накладками из неугасимого дерева атасифусты, которые зажгли в честь прибытия главы дома в резиденцию. Красное сияние, отражаясь в глубине гранатов, зажгло их россыпью красных огней на фоне угасающего заката.

Имение Гайлов было настолько большим, что в нем размещалась не только одна из самых высоких «звезд» из «тысячи», но также маленький внутренний дворик и садик – невероятная роскошь по меркам перенаселенного острова.

По обе стороны высоких и крепких ворот, окованных железными листами, располагались будки часовых. Ворота особняков часто представляют собой просто кованые решетки – вероятно, для того, думала Тея, чтобы пешеходы могли заглянуть внутрь и подивиться богатству владельца. Однако в городе, полном цветомагов, кованые ворота ни от чего не защищали: достаточно просунуть руки сквозь решетку, и извлекай сколько влезет. Гайлы больше ценили свое уединение – или свою безопасность.

«И вот здесь начинаются проблемы...» Внезапно Тея поняла, что не так уж уверена, что ей хочется попасть внутрь. Вполне возможно, что Андросс попросту войдет в свой дом и отправится спать. Она могла полагаться только на собственные догадки и интуицию. Не рискует ли она своей жизнью ради глупого любопытства?

Перед Андроссом и его свитой открыли ворота. Двое Черных с обнаженным оружием тотчас скользнули внутрь, в то время как еще двое не спускали глаз с привратников, несмотря на то что те были людьми пожилыми и, вероятно, служили Гайлам уже не первое десятилетие. Оставшиеся двое стояли рядом с промахосом, внимательно разглядывая прохожих, огибавших их группу по широкой дуге.

Сделав глубокий вдох, Тея двинулась вперед. Насколько хорошо она научилась пользоваться плащом? Малейшая ошибка, и ее диверсия окажется кратчайшей за всю историю... Засунув свои страхи поглубже, она решительно шагнула к воротам, на ходу сооружая вокруг себя пузырь париллового тумана. «Может быть, хоть это поможет...» Ее толкнули – кто-то в толпе захотел занять место, которое показалось ему пустым, – и ее парилловый пузырь беззвучно рассыпался. Однако Тея попросту восстановила его и продолжала двигаться.

Андросс уже вошел внутрь; один из Черных шел впереди него, второй сзади, едва не наступая ему на пятки. Двое замыкающих, Прессер и Эссель, кивнули друг другу, и Прессер проскользнул в ворота. Светлые гвардейцы остались стоять, переминаясь с ноги на ногу, – им не хватало выучки даже для того, чтобы стоять смирно, когда не было видимой задачи. «Ну и хорошо; зато вокруг них не так толпятся люди, а значит, мне остается больше пространства для движения».

Миниатюрная, фигуристая Эссель подождала еще пару секунд, напоследок окидывая взглядом толпу, потом вошла и сразу же потянула на себя створку ворот. Тея прижалась ко второй, запертой створке и проскользнула в щель перед самым носом гвардейки.

Андроссу полагалось подождать, пока отряд его телохранителей вновь соберется вместе, однако он был уже на полпути к дому. Перед входом в здание стоял молодой бритоголовый Черный гвардеец по имени Азиф, окруженный охранниками имения Гайлов. При виде своих собратьев он явно обрадовался: целый день нести стражу вместе с хозяйскими охранниками, которые совсем не в восторге от того, что тебя поставили над ними старшим, – не самое приятное занятие для Черного гвардейца, особенно если приходится заниматься этим в одиночку.

И тут Тее повезло. Андросс Гайл вошел в дом, а в дверях появился его раб Гринвуди и загородил собой вход.

– Верховный лорд предлагает вам проследовать в помещение на заднем дворе и там ожидать его дальнейших указаний.

– На заднем дворе? – переспросил Азиф. – Но оттуда не видны даже ворота, не говоря о том, что происходит в доме!

– Переднюю часть будут охранять Светлые гвардейцы. Вам же надлежит оставаться сзади до тех пор, пока вас не позовут, если вы не хотите, чтобы вас освободили от ваших обязанностей, – отрезал Гринвуди.

– Да пускай уж лучше освободят, раз вы не позволяете нам делать нашу работу! – горячо возразила Эссель. – Отдохнуть я могу и дома, еще и получше, чем...

– В смысле, вообще освободили от ваших обязанностей в Черной гвардии, – пояснил Гринвуди. – Это слова промахоса.

Его морщинистая физиономия озарилась самодовольной усмешкой. «Неудивительно, что его все ненавидят...»

Гвардейцы не могли поверить услышанному. Пока они вполголоса ворчали и ругались, Тея, улучив момент, проскользнула за спиной Гринвуди внутрь дома.

* * *

Почему-то только теперь, когда она уже оказалась в апартаментах Андросса Гайла, следуя за звуком его голоса и шагами его комнатных рабов, Тея осознала, насколько пугающей была ее новая способность. Да, она боялась Мертвого Шарпа – однако для этого было множество причин. Теперь же она сама, по собственной воле, проникла в дом богатейшего, могущественнейшего человека в Семи Сатрапиях. Она вошла в дом самого промахоса, не имея даже заранее подготовленного плана действий! Она могла сейчас убить его, невидимая, даже если бы с ним в той же комнате находились другие люди – и никто бы не заподозрил неладное. Человек его возраста, несущий на себе бремя войны, неожиданно умирает? Это вызвало бы какие-то комментарии, но вряд ли больше. На его теле даже не осталось бы следов!

«Да я, однако, страшная особа! – только сейчас осознала Тея. – Настоящая хищница». Эта мысль скорее изумила ее, нежели наполнила восторгом или чувством благодарности. «Я страшная... Я страшная? Я – страшная!»

Прежде представление о невидимости сводилось для нее к умению хорошенько прятаться. Но это означало совсем другое. Это означало, что она могла нападать из темноты – даже не из темноты, а откуда угодно, – и попросту исчезать. Она могла убивать, почти не рискуя быть убитой сама.

Мертвый Шарп пока что не показывал ей в подробностях, как убивать при помощи парилла, но Тея однажды видела, как он это делает, и она не была глупа. Он научил ее добираться до нервов, двигать парилл сквозь плотные ткани. Нужно было всего лишь создать побольше маленьких парилловых кристалликов и позволить им добраться до мозга, сердца или легких. Вероятно, Тее потребовалось бы пять кристаллов или даже десять вместо одного-единственного, каким обошелся бы опытный убийца. Но какая разница, если тебя никто не видит и не знает о твоих неудачных попытках?

Андросса обслуживали три красивых комнатных рабыни, все приблизительно тридцатилетнего возраста. Они сняли с него куртку и обтирали губками его торс, действуя проворно и деловито, не тратя лишних усилий и стараясь не замочить его штаны. Невзирая на внушительную комплекцию, тело Андросса было дряблым, короткой энергичной прогулки оказалось достаточно, чтобы оно покрылось потом – факт, который он сам заметил с откровенным неудовольствием. «Наверное, поэтому он и предпочел сегодня идти пешком, – подумала Тея. – Пытается вернуть себе былую резвость».

В прежние годы Андросс явно вел более энергичную жизнь: его торс и руки были покрыты шрамами, характерными для воинов-цветомагов. Опустив глаза, так что из-под края капюшона были видны только ноги рабынь – чтобы можно было угадывать их движения, – Тея проскользнула мимо них и заняла место в укромном уголке с дальней стороны кровати, подальше от любых возможных перемещений.

Через пару минут рабыни уже облачили промахоса в обеденный костюм и принялись умащивать его волосы ароматическими маслами.

– Ты хочешь что-то сказать, Делеа? – утомленно спросил Андросс.

Рабыня замялась, но тут же поспешно заговорила – очевидно, Андросс не отличался терпением, выслушивая своих рабов:

– Я насчет молодого лорда Зимуна, господин... Он ужасно распускает руки, и одна из девушек едва от него ускользнула. Молодой господин погнался за ней, упал и начал кричать, что сломал ребро и что она поплатится за это жизнью... Теперь она плачет не переставая, даже хотела сбежать...

– Мне это не интересно. – Андросс помедлил. – Как зовут девушку?

– Лили...

– Это та, светловолосая? Которая работает на кухне?

– Да, господин.

– Сколько ей, семнадцать?

– Около того, господин. Она рабыня, так что точно сказать невозможно.

– А другие, которых он лапал, – они все блондинки? Низенькие и симпатичные? Каких он предпочитает?

Рабыня пожевала губу, раздумывая над ответом.

– Они все хорошенькие, господин, но надзиратель Гринвуди следит за тем, чтобы здесь, наверху, работали только красивые девушки... Насчет остального не знаю, кажется, у него нет особых предпочтений, мой господин.

В этот момент в комнату вошел Гринвуди. Андросс сделал знак комнатным рабыням, молчаливо ожидавшим его указаний, и они потянулись к выходу. Однако, когда Делеа была уже у двери, Андросс окликнул ее:

– Делеа! Правая сторона или левая?

Та обернулась, озадаченно моргая, но потом поняла вопрос.

– Ребра с правой стороны, господин. Но там только синяк, ничего не сломано.

Она явно жалела, что с Зимуном не случилось чего-нибудь похуже.

– Передай Лили и другим, что это больше не повторится.

Тея удивилась. Может быть, Андросс не так уж плох? Ведь говорят, что о человеке можно судить по тому, как он обращается с теми, кто поручен его заботе... Впрочем, Андросс тут же добавил:

– Я не потерплю у себя в доме плачущих рабынь.

Делеа поспешно присела и удалилась. Гринвуди протянул господину поднос, на котором стоял хрустальный бокал, наполненный янтарной жидкостью.

– Тот мерзкий человек ожидает вас в красной гостиной, мой господин.

Андросс ухмыльнулся:

– Ты всегда недолюбливал нашего зубастого гостя, а, Гринвуди?

Он отхлебнул напиток и скривил рот:

– «Барренмур»?

– Господин...

– Ты уверен, что он входит в моду?

– Господин... – Как и в первый раз, тон Гринвуди был утвердительным.

– Хм-м... И почему это людям нравится все грубое и неприятное?

– Будем надеяться, что пользование услугами Шарпа не войдет в такую же моду, – заметил Гринвуди.

Андросс расхохотался, и на лице раба тоже появилась улыбка. Это было еще более странно, чем видеть Андросса Гайла полуголым. Они вели себя как друзья! Ни в смехе одного, ни в улыбке другого не было ничего фальшивого. Конечно, их положение неизмеримо различалось, однако они относились друг к другу с явной симпатией и уважением. Было ясно, что Гринвуди сыграл решающую роль в возвышении Андросса Гайла.

– Слышно что-нибудь новое насчет Айрин Маларгос? – спросил Андросс.

– Нет, ничего.

– Мне это по-прежнему не нравится.

– Задерживая подкрепления, мы всегда рискуем подтолкнуть ее к нашему противнику, вместо того чтобы упрочить ее зависимость от нас. Однако, если мы пошлем их слишком рано, это позволит ей впоследствии обернуться против нас же. Если ваш план сработает, она будет нашим союзником навечно. Дело стоит того, чтобы рискнуть, господин. Как бы там ни было, к завтрашнему дню все выяснится.

– Ты все подготовил, чтобы немедленно отправить ей гонца с новостями? Хорошо. В таком случае перейдем к более насущным проблемам. Передай этой потаскухе, госпоже Ауреллии, чтобы сегодня она прислала блондинку, помоложе и постройнее.

– Вы по-прежнему желаете вознаградить Зимуна? – спросил Гринвуди с едва заметной ноткой сомнения в голосе.

– Мне этого не хочется, но время не терпит. К тому же, узнав его постельные предпочтения, мы получим в свои руки еще одно орудие. Если он действительно такой сердцеед, каким себя считает, то после того, как он обустроится в Хромерии, раздобыть подобную информацию будет сложнее. Лучше поторопиться... Знаешь что, отведи-ка ты Зимуна ко мне в верхние покои! Обед может подождать. Только проследи, чтобы он не увидел Шарпа. И жди там вместе с ним; пускай он немного охладится. Вот, возьми с собой стаканчик «Барренмура». Это для тебя! Ему не давай, я хочу, чтобы он понервничал. Можешь даже применить силу, если будет необходимость.

– С удовольствием, господин.

Гринвуди поклонился и вышел.

Андросс Гайл задержался возле двери. Одетый в парчу и шерсть аборнейских коз, золотое шитье и мурексовый пурпур, он напоминал какого-нибудь короля из древних времен. Положив руку на дверной косяк, Андросс склонил голову, сделал несколько глубоких вдохов...

А потом резко развернулся на каблуках и прошел обратно в комнату.

Обойдя кровать, он устремился прямиком к тому закутку, где стояла Тея. Ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди! Она с трудом удержалась, чтобы не броситься бежать или не напасть на него.

Тея бросила взгляд влево – нет, стена слишком близко, она не сумеет пройти, не коснувшись Андросса. Оставалась только кровать. Тея легко вспрыгнула на нее, поставив одну ногу на боковую доску рамы, а вторую на изголовье. Ей пришлось вытянуть руку и схватиться за кроватный столбик, чтобы удержать равновесие. Если бы она наступила на саму кровать, то оставила бы заметную вмятину на одеялах и матрасе. Это было великолепное упражнение на координацию, особенно учитывая, насколько сбивает с толку, когда не можешь видеть собственных конечностей. Проблема была лишь в том, что ей пришлось сильно растянуться, так что из-под плаща с одной стороны целиком высунулся ее ботинок, а с другой – кисть руки и запястье.

Однако Андросс уже миновал ее. Пройдя в самый угол, он наклонился и поднял что-то с пола. Это был портрет его покойной жены, леди Фелии Гайл. Рама была разбита, и посередине холста виднелась рваная дыра. Он выпрямился, осторожно держа картину обеими руками. «Если он повернется к комнате, а не к стене, то мы окажемся лицом к лицу, и он наверняка заметит неладное. Уж слишком я раскрылась...» Тея попыталась передвинуть стопу вдоль рамы, чтобы прикрыть ее полой плаща, но она опиралась как раз на эту ногу, так что ее было не сдвинуть.

Андросс начал поворачиваться – против часовой стрелки, в сторону комнаты... «Я пропала!»

Однако в руках он по-прежнему держал картину, и та оказалась между ним и Теей, загородив ему обзор. Едва не задев Тею по носу углом рамы, старик понес картину к своему столу, а девушка, осторожно выдохнув, беззвучно вернулась обратно в свой угол. Ее сердце колотилось как бешеное; казалось, что из-за его грохота трясется весь дом.

– Феличка, – тихо промолвил Андросс. – Прости меня за это... – Он потрогал края рваной дыры, явно пробитой ударом кулака. – Я был неправ. Я часто бывал неправ, когда мы ссорились. Ты причинила мне боль тем, что ушла вот так... это было почти предательство. Но я тоже перед тобой виноват. Мне не следовало запрещать тебе Освобождение в этом году. Ох, но, дорогая, если бы ты только смогла остаться со мной, увидеть меня сейчас! Всего один год! Ты бы смогла продержаться еще год, ведь правда? Конечно, я был сам не свой, пока сидел взаперти в этой комнате. Это верно... Я думал, что мой свет иссякнет прежде, чем я успею сделать все, что обещал тебе много лет назад... Дорогая, как ты мне нужна! Своей улыбкой ты могла бы добиться всего того, чего мне приходится добиваться мечом. – Он провел пальцем вдоль контура ее щеки на портрете. – Я никогда не встречу другой такой, как ты...

Потом он откашлялся и, по-видимому совладав с собой, быстрым шагом вышел из комнаты, словно бы оставив все нежности позади.

Это неожиданное проявление мягкости почему-то напугало Тею еще больше, чем любая холодность и суровость, которые она видела в промахосе прежде. Она понимала, что, если он узнает, что кто-то был свидетелем этого момента, его отмщение будет ужасным.

«То есть то, что ты вломилась в его дом и шпионишь за ним, – это так, пустячки, хватит строгого выговора? А, ладно! Больше одного раза они меня не убьют».

Однако от этой мысли ей не стало легче.

Глава 82

Выждав какое-то время, чтобы дать промахосу возможность отойти подальше, Тея последовала за ним. К тому моменту, когда она дошла до лестницы, он уже успел спуститься, и ей пришлось подождать. «Надо было держаться ближе. Если я сейчас начну спускаться, он снизу сможет увидеть мои ноги. А вот если бы я шла вплотную, они были бы закрыты плащом... Тоже мне невидимость!»

Она осторожно спустилась по ступеням, стараясь больше опираться о перила и переступать через ступеньки, которые могли скрипеть. По крайней мере в этом маленький рост был ей на руку: весила она тоже немного. Внизу, в комнате, где скрылся Андросс, прозвенел колокольчик, и Тея, уже благополучно спустившаяся к подножию лестницы, услышала, как он говорит одной из красавиц-рабынь, обслуживавших его наверху:

– В моих апартаментах ты найдешь изломанную картину. Отдай ее в починку кому-нибудь из лучших мастеров.

Женщина вышла из комнаты, пройдя между Светлыми гвардейцами, охранявшими дверь. Тея заблаговременно распласталась по стене, но рабыня нырнула в маленькую боковую дверку для прислуги. Перед Теей открылась краткая возможность проскользнуть в комнату между охранниками. Впрочем, если бы одному из них вдруг вздумалось подвинуться...

Пока Тея колебалась, Андросс отпустил гвардейцев.

И тот и другой были крупными мужчинами, хотя и не закаленными профессиональными воинами, какие составляли Черную гвардию, так что Тея в глубине души презрительно хмыкнула. Однако по обоим было видно, что они знают, как держать палицу; похоже, им неоднократно ломали носы, а под прослойкой дряблого жирка угадывались накачанные мышцы. У того, что шел слева, нос был красным, как у пьяницы; правый слегка прихрамывал; но наиболее существенной деталью было то, что вдвоем они занимали весь чертов проход!

Тея принялась пятиться по коридору, осторожно переставляя ноги и поглядывая лишь на ступни идущих, чтобы они не увидели ее глаз.

«Лестница или дверь?»

Тея вжалась в дверной проем сбоку, и почти сразу гвардейцы свернули к той же двери, отрезав ей путь к выходу. Гвардеец, стоявший слева, ближе к двери, положил руку на верхнюю защелку, совсем рядом с ее лицом. Тея затаила дыхание.

– Ты думаешь то же, что и я? – спросил он второго.

Он повернул голову к своему напарнику, одновременно повернув защелку. Опускаясь, ручка задела Тею за плечо, но, к счастью, гвардеец этого не заметил. Дверь он, впрочем, так и не открыл. Тея по-прежнему была в ловушке.

– Если ты еще раз залезешь к нему в шкафчик с напитками, нас обоих высекут! – зашептал хромой, опасливо оглядываясь. – От тебя же несет, Аррад!

Деваться было некуда. Если бы гвардеец шагнул вперед, то наткнулся бы на нее прежде, чем она успела бы отступить. Открыть дверь и убраться подальше Тея не могла – рука гвардейца по-прежнему не отпускала защелку. Проскользнуть между ними? Не хватит места. Они стояли перед дверью, образуя замкнутый полукруг и отрезав Тее все пути к бегству.

Прежде чем она сама осознала, что делает, Тея принялась извлекать. Строго говоря, она и до этого понемногу извлекала парилл, чтобы плащ продолжал функционировать. Ей вдруг подумалось: может быть, это то, о чем говорили другие цветомаги? Красные часто рассказывали, что переживают собственные страсти вдвое сильнее, синие упоминали холодную логику – но в парилле Тея никогда не ощущала вообще ничего. Тем не менее эта странная, несвойственная ей изобретательность, или внимательность, или...

Она окутала париллом хромую ногу второго гвардейца. У парилла есть промежуточное состояние, когда он уже не газ, но еще и не твердое тело, и тогда его можно выпускать струйкой, но при этом направлять. Тея сотню раз пыталась это сделать и преуспела только дважды: оба раза в тот момент, когда она не слишком задумывалась над тем, что делает. Это безумно раздражало, но сработало и на этот раз. Нащупав узел тканей в колене хромца, Тея обхватила его париллом, сделала парилл твердым и дернула с такой силой, что парилловая нить оборвалась.

Нога гвардейца подогнулась, и он со страшными ругательствами хряснулся об пол. Выпивоха Аррад отпустил защелку, чтобы поглядеть, что с ним случилось. Тея тут же мягко толкнула дверь, так что та медленно распахнулась, будто бы гвардеец задел ее своим движением.

– Эх ты! – со смехом произнес Аррад, глядя на приятеля. – Тоже, взялся читать мне нотации! А погляди-ка на себя, кто из нас двоих выглядит пьяницей? Что там у тебя, опять коленка?

Не дожидаясь ответа, Тея скользнула за дверь.

Перед ней было что-то наподобие гостиной. Напротив двери, в которую она вошла, открывался проход в другое крыло дома, и еще одна дверь тоже вела примерно в нужном направлении.

Тея приложила глаз к замочной скважине: с другой стороны располагалось помещение, куда рабы приносили пищу из кухонных помещений внизу и расставляли надлежащим образом для выноса в обеденную залу, которая, очевидно, находилась где-то дальше. Время как раз шло к обеду, и в помещении было полно рабов, сновавших взад и вперед – почти бегом, как и в любом хорошем доме. «Нет, здесь мне не пройти».

Из-за двери, через которую она вошла, донесся голос Гринвуди, очевидно стоявшего наверху лестницы: он звал к себе Светлых гвардейцев. Тея вернулась в знакомый коридор. Гвардейцы уже поднялись наверх, и она – наконец-то! – смогла подойти к той двери, за которой скрылся промахос.

Дверь была заперта.

Тея замешкалась, прикидывая, не попробовать ли обойти дом сзади, через помещения для рабов. В конце концов, на ее стороне быстрота, ловкость, маленький рост – и невидимость, черт возьми! Но тут до нее донесся голос Мертвого Шарпа, и внизу ее живота заплескался страх.

– Для похищения нужны двое.

«Для похищения?»

– Возьми Адрастею. Это будет хорошей проверкой ее верности.

– Меня волнует не ее верность, а то, хватит ли у нее силенок. Если клиентка начнет доставлять неприятности, придется успокоить ее дубинкой, а потом нести на руках.

Тея не могла даже наслаждаться мыслью, что ей удалось обдурить самого Шарпа. Вместо этого в ее голове закружился калейдоскоп мыслей. «Клиентка? То есть это женщина? Кого они собираются похитить?»

– Она потом вернется? – спросил Шарп. – Оттуда, куда вы ее увезете?

– Этого тебе знать не нужно, – отрезал Андросс.

– Мне нужно знать, могу ли я показывать ей свое лицо, когда мы будем ее крутить. Если вы потом ее отпустите, это значительно усложнит нашу работу. Люди обычно запоминают встречу со мной – должно быть, дело в том, что я настоящий красавчик.

Поколебавшись, Андросс проговорил:

– Нет. Она не вернется. Можете делать все, что потребуется, чтобы доставить ее ко мне, но без телесных повреждений. Даю тебе несколько дней на подготовку. С собой можешь взять кого захочешь. Если это будет не Адрастея, возьми кого-нибудь, от кого впоследствии можно будет избавиться. И избавься от него.

Тея приложила глаз к замочной скважине. Перед ней предстало видение из кошмара. Мертвый Шарп был в своем плаще, но с незашнурованной маской, так что его тело оставалось невидимым, а голова колыхалась в воздухе будто бы сама по себе. Его наполненные париллом зрачки были расширены, полностью вытеснив белки. Но хотя одного вида этих глаз было до сих пор достаточно, чтобы Тее стало не по себе, эффект стократно усиливала его широкая улыбка. Шарп сменил свои превосходные белоснежные вставные зубы на другой набор, состоявший исключительно из человеческих клыков. Тридцать два клыка, идеально пригнанных друг к другу, блестели между его широко растянутыми губами.

– С удовольствием, – сказал Мертвый Шарп.

И облизнул языком не столько губы, сколько клыки – очевидно, ему нравилось их ощущать. Потом тряхнул головой, словно собака, стряхивающая с себя воду, и позволил себе понемногу проявиться в видимом спектре. Его глаза сузились, вернувшись к человеческим параметрам.

– А теперь расскажи, как обстоит наше дело в Хромерии, – велел Андросс.

Его голос звучал деловито. Очевидно, кошмарный вид собеседника не вызывал у него особенных чувств. «Он не скрывает свой страх, он на самом деле не боится, – подумала Тея. – Это его мир. Он здесь хозяин, и здешние монстры – в его власти». От одной его уверенности ей стало не по себе. «Больше одного раза тебя не убьют», – подсказывала ее рациональная сторона; однако действия этих людей были настолько запредельными для нее, что любая рациональность казалась хрупкой, как яичная скорлупа. «Если Андросс тебя поймает, ты будешь даже не рабыней – он превратит тебя в животное».

– Все готово, – доложил Шарп. – Она ни о чем не догадывается и никогда не догадается. Этот фокус я придумал сам! Ее сердце опутано ниточками парилла. Сперва она чувствует усталость... а потом просто умирает.

Несколько дальнейших слов Тея не разобрала. Что-то вроде: «...самый хрупкий из всех люксинов?»

– Неважно. Если нити порвутся, ее хватит удар, и она все равно покинет этот мир.

– Но... – еще несколько слов, которые Тея не смогла расслышать, – ...к утру? Ты уверен?

– Вполне возможно, что она уже мертва.

«О ком они говорят? Кто эта женщина, которую Андросс Гайл желает видеть мертвой?»

Ее мысли прервал звук шагов. Заглянув в замочную скважину, Тея обнаружила, что собеседники направляются к ее двери. Она бросилась к лестнице и помчалась наверх со всей возможной скоростью, по-прежнему стараясь побольше опираться на перила. Ее взгляд не отрывался от двери, из-за чего она совсем забыла о скрипящей ступеньке. От неожиданности споткнувшись, Тея перекатилась по паркетному полу верхней площадки, поспешно прикрыла плащом обнажившиеся ноги и попыталась высвободить материю, чтобы накрыться им целиком – однако она сидела на подоле, и когда она уперлась руками, чтобы привстать, ее ладони только прижали плащ к полу.

Тея передвинулась, обнажив руки... и вдруг поняла, что пытается накрыть себя видимым плащом. Она перестала извлекать парилл! На мгновение ею овладел такой испуг, что она едва не взвизгнула.

Охваченная паникой, Тея зажалась и вообще лишилась способности извлекать. На верхнюю площадку выходило несколько дверей с разных сторон. «Если сейчас кто-нибудь выйдет...»

Невзирая на мешающие складки материи, Тея перекатилась, встала на ноги – и все же вытащила струйку парилла. Ее грудь вздымалась. «Орхоламова борода, секундная невнимательность может стоить мне жизни! Паникуешь, Ти? Это недостойно тебя. Завязывай с этим делом!»

Она поглядела вниз. Промахос Гайл сопровождал Мертвого Шарпа к двери. Как и прежде, Тея старалась бросать быстрые взгляды, пряча глаза... И вдруг она осознала, что плащ не скрывает ее от париллового зрения! Фактически она не была уверена, что плащ вообще на это способен, даже если она овладеет всеми его секретами.

Тея поспешила юркнуть за угол и длинно, беззвучно выдохнула. «Ничего удивительного, что Туманные ходоки так неохотно обучают других и вообще не стремятся отыскивать других одаренных! Каждый, кого ты обучишь, может впоследствии стать твоим соперником, и даже более того. Фактически ты собственноручно создаешь для себя угрозу – в мире, где настоящему Туманному ходоку мало что угрожает».

Слабо звякнул колокольчик над притолокой; передняя дверь отворилась и закрылась. Собеседники не попрощались – «не такие они люди», подумала Тея. Андросс пошел вверх по лестнице. Тея предположила, в какую сторону он свернет, и в кои-то веки оказалась права. Он прошел мимо, не бросив взгляда в ее сторону.

«Что я вообще здесь делаю?» То, что начиналось как веселая проделка, превратилось в реальную возможность оказаться убитой. И ради чего? Потому что ей не терпелось поглядеть на Кипова брата? Так он наверняка рано или поздно появится в Хромерии. Почему бы просто не подождать?

«Хороший вопрос. Надо было его задать себе с самого начала; но теперь-то я здесь».

На самом деле она пришла не затем, чтобы посмотреть на Кипова брата. Она пришла разведать планы Андросса Гайла и не собиралась уходить прежде, чем осуществит задуманное.

* * *

Андросс прошел по коридору, поднялся по другой лестнице и вошел в еще одну гостиную. «Столько пространства внутри одного дома – и это на острове, где все теснятся, как сельди в бочке, а цены на жилье способны разорить. Это попросту неприлично! Здесь живет один старик – один! Причем фактически даже и не живет; так, навещает иногда. Однако же тут имеется целый штат прислуги, плюс еще рабы в Хромерии, обслуживающие его апартаменты, а также пустующие апартаменты его жены. Вообще, назовите мне хоть одного умершего, которому сохранили жилье в Хромерии, где постоянно не хватает места!»

Тея уже приготовилась решать, следовать ли ей в комнату за Андроссом, чтобы продолжать подслушивать, или с нее будет довольно обрывков, которые удастся перехватить в коридоре, однако все решилось само собой. Завернув за последний угол, она увидела все тех же двоих Светлых гвардейцев, стоявших по обе стороны двери, и Гринвуди, который шнырял вокруг, словно таракан.

– Дедушка! – приветствовал Андросса обитатель комнаты.

Юноша был невероятно красив, чего только и следовало ожидать от сына Гэвина и Каррис: кожа цвета карамели, как у аташийца, густые брови и орлиный нос. На нем была тонкая серая туника с цветными вставками, соответствовавшими множеству цветов, переливавшихся в его светло-голубых глазах.

И Тея его знала! Это был тот самый парень, из-за которого она едва не поплатилась жизнью при захвате форта на Руском Носу – он поставил ей подножку, швырнул на пол, отобрал пистолет, а потом приказал своим людям ее убить. «Так это брат Кипа?!»

Молодой человек не просто поклонился – он простерся по полу перед промахосом. «Потом я буду ненавидеть себя за это». Однако Тея не могла пропустить их разговор. Плотно обернув плащом ноги и глядя вниз, она проскользнула между здоровенными охранниками и шмыгнула внутрь покоев.

Андросс Гайл стоял, молча глядя на своего внука. Кажется, тот не произвел на него благоприятного впечатления.

– Встань, – велел он.

Зимун встал.

– Я... э-э... я потерял монету, которую вы мне прислали. Пираты, вы понимаете... Но я могу нарисовать ее по памяти. Я очень хорошо управляюсь с карандашом. Рисование, каллиграфия, люксиновые поделки – во всем этом я преуспел! И, конечно же, я помню фразу, которую вы велели мне произнести, когда мы встретимся: «От красного коварства младший сын отрежет отца от отца и отца от сына».

– Ты не так уж похож на члена нашего семейства, – заметил Андросс.

– А Кип что, похож? – немедленно взвился Зимун. – Да он еще смуглее, чем Гэвин!

Тея видела, что Андроссу пришлось не слишком по душе такое запанибратское обращение.

– Много ли ты знаешь о семейной истории Гайлов? – спросил он.

– Я знаю, что мы рождены, чтобы править, – ответил юноша.

– «Рождены, чтобы править»? – насмешливо повторил Андросс. – И поэтому ты решил, что можешь со мной пререкаться?

– Я не пререкался, мой господин, но я должен был постоять за себя! Кажется, уж вы-то должны понимать...

– Я понимаю только одно: когда ко мне относятся с должным почтением. А ты в одну минуту пресмыкаешься передо мной, а в следующую принимаешься спорить!

Зимун выглядел потрясенным.

– Я ужасно, ужасно сожалею, мой господин... О семейной истории я знаю совсем немного. Эти... люди, которые меня воспитывали, не слишком стремились просветить меня на этот счет. Но я надеюсь узнать больше!

Он склонил голову, и если бы Тея заранее не была настроена против него, то могла бы принять это за истинную покорность.

– Хм-м... – протянул Андросс.

Долгое время он не говорил ничего. Молчание затягивалось, пока не стало совершенно невыносимым. Гринвуди стоял в стороне, неподвижный, как статуя. Андросс медленно потягивал напиток из бокала. Зимун, не выдержав, заерзал, но удержался от высказываний. В конце концов Андросс проговорил:

– Что ж, мы начнем твое образование прямо сейчас и, может быть, добавим в конце небольшой тест, чтобы поглядеть, унаследовал ли ты ум Гайлов. Не выдержишь испытания – значит, ты для меня бесполезен, даже если ты действительно тот, кем себя называешь. Гайл-глупец – не Гайл вовсе!

Сердце Теи взволнованно забилось, а Зимун молча кивнул, прикрывая страх ложной уверенностью. Андросс заговорил:

– Во времена Кровной войны несколько выдающихся семейств принялись организовывать браки с расчетом больше на боевые качества потомства, нежели на политические соображения. Первыми среди них были Гайлы. Моя прапрапрапрабабка Атейя происходила из благородного, но небольшого семейства, поставлявшего половину лошадей для колесничных гонок в Рутгаре и Кровавом Лесу – и практически всех чемпионов этих гонок. Галатиус Гайл был пьяницей, который понемногу проматывал на этих гонках семейное состояние. Сперва она спасла его деньги, подсказывая, на каких лошадей ставить, а затем завоевала и его сердце. Ей удалось убедить своего избранника, что женитьба на менее знатной девушке, а именно на ней, станет самым храбрым поступком за всю его трусливую жизнь. Как выяснилось впоследствии, это стало также и самым умным его поступком.

Подобно многим другим, она уже отчаялась верить в скорое прекращение Кровной войны и потому принялась вводить в своем новом доме те же методы, что применяла в коневодстве. Атейя, хоть и была дикаркой, умела весьма проницательно судить о людях и вдобавок записывала все свои наблюдения в особую генеалогическую книгу. Все представители знати, знакомые ей лично или по рассказам, получали там характеристику. Была там и строка, посвященная ее мужу: «Галатиус Гайл – пьяница, игрок, немного скудоумен. Голубые глаза, неспособен извлекать. Внушает к себе преданность со стороны родни и окружающих». Позже, с возрастом, ее заметки стали более обширными, в них упоминались оттенок кожи, физическая сила, храбрость, рост и относительная плодовитость. Разумеется, сыграло на руку и то, что сама Атейя дожила до ста пяти лет, родив восемнадцать детей. Она устраивала браки, не глядя на политические предпочтения: привнося в семейное русло кровь тех, кто был небогат, но обладал блестящим умом, или не имел связей, но обладал крепким здоровьем. В то время как другие семейства боролись за самых красивых и богатых женихов и невест, все выше взвинчивая цены на подобные союзы, Атейя считала, что если в семье родятся умные воины-извлекатели, то в конечном счете это приведет и к богатству, и к могуществу – пусть и не сразу. Она даже сама зачала нескольких бастардов от выдающихся людей своего времени, без всякого стеснения записав в свою книгу сведения об их отцах.

Либо Атейя очень хорошо знала свое дело, либо ей очень повезло, либо и то и другое вместе, но почти все дети, рожденные в том, первом поколении, могли извлекать. Не менее удачливой она оказалась и в отношении некоторых других свойств, хотя это выяснилось лишь несколько поколений спустя. Это ее вполне устраивало: в конце концов, если бы другие семейства тоже принялись развивать ум и магические способности своих отпрысков, то в чем было бы ее превосходство? А так фактически никто бы и не догадался, какие соображения стоят за ее действиями, если бы она не разозлила одного из своих внуков, запретив ему жениться на девушке, которую он полюбил. Юноша взбунтовался и сбежал в одно кроволесское семейство, где его с радостью избавили от фамильных секретов, а позднее, когда Атейя отказалась платить за него выкуп, – и от жизни.

– Какие милые люди, – вставил Зимун.

Его сарказм наткнулся на глухую стену. Внук настолько явно не нравился Андроссу, что Тея на несколько мгновений даже почувствовала надежду. Но потом она поняла, что старик вообще не испытывал приязни ни к кому – или, может быть, просто слишком долго пользовался большой властью, чтобы давать себе труд скрывать, когда кто-то вызывал его неудовольствие.

Казалось бы, Андросс являл собой полную противоположность рабу, и тем не менее его извечная прямота располагала к себе не больше, нежели извечная уклончивая улыбка на лице раба.

– После Атейи никто уже не делал записей с такой же тщательностью, да и война раз за разом уносила мужчин и женщин, прежде чем они успевали пополнить семью новыми детьми. Появлялись бастарды, происхождение которых так и осталось невыясненным. Тем не менее за восемь поколений последовательных наблюдений – а в некоторых случаях девять, десять и даже двенадцать, поскольку Атейя, когда могла, исследовала семейную историю и вспять, – Гайлы сумели узнать кое-что о том, какие черты наследуются, какие наследуются почти наверняка, а какие подобны броску костей. Сам я, конечно, в кости не играю, но признаю существование таких систем, чьи принципы мне недоступны. Тебе бы тоже было неплохо выучить этот урок.

– Конечно, дедушка, – произнес Зимун с подобающим ему смирением.

– «Дедушка»? До тебя что, так и не дошло? То, что я только что рассказал – какой вывод из всего этого следует?

– В каком смысле? – нерешительно переспросил Зимун.

И тут Тея поняла, что он вообще не следил за повествованием. «Кем нужно быть, чтобы во время первой встречи с Андроссом Гайлом, в руках которого находится твоя судьба, не уделять внимания тому, что он говорит?»

– Ты что, мальчишка, за дурака меня держишь?

– Ну что вы! – беззаботно заверил Зимун, но и это прозвучало неубедительно.

«И как можно говорить с Андроссом Гайлом таким несерьезным тоном?»

Андросс закатил Зимуну увесистую оплеуху. Тот непроизвольно стиснул кулаки, мышцы на его руках закаменели. Гринвуди, только что стоявший в стороне с подносом, внезапно очутился рядом, готовый вмешаться. Его поднос куда-то испарился.

– Вот одна из вещей, которые мы стремимся выкорчевать в каждом поколении, – проговорил Андросс. – Импульсивность. Тот, кто не способен себя контролировать, неизменно терпит поражение. Я вижу эту слабость и в тебе. Будь уверен, она еще не раз подвергнется проверке. По-видимому, это у Гайлов в крови. Лучшие из нас способны преобразовывать ее в отвагу, подвижность, готовность ухватиться за открывающиеся возможности. Остальные же попросту кидаются за первым, что попалось им на глаза, и теряют к нему интерес, прежде чем успевают догнать и схватить.

Суть моего рассказа в том, что я прекрасно представляю себе, какие черты являются наследственными чертами Гайлов, а какие случайны. Голубые глаза и смуглая кожа – чрезвычайно редкое сочетание для большинства наций, но не в нашем семействе. В наших жилах течет немалая толика парийской крови. Мой брат был еще темнее, чем Кип. Наша мать была парийкой, равно как и бабка. Я сам считался на удивление светлокожим. Так что если кого-то из моих внуков и можно заподозрить в том, что он не Гайл, то никак не Кипа.

– Не Кипа? Но он же бастард!

– Я официально его признал. К тому же Кип делает то, что ему говорят.

«Кип? Делает то, что ему говорят? Вот это новость!»

Впрочем, даже если это было ложью, сейчас Зимун, кажется, впервые за этот разговор осознал, насколько непрочна его позиция. Как если бы до этого он считал основополагающей чертой своей личности то, что втайне является Гайлом, а значит, все семь сатрапий только и ждут его появления. Что это назначено ему судьбой. И тут вдруг его собственный дед ставит это под сомнение?

Тем не менее Кип рассказывал Тее о своих встречах с Андроссом Гайлом, так что она сразу поняла, что происходит. Андросс, уязвленный самодовольством своего новоявленного внука, проделывал с ним в точности то же, что и с Кипом: давал ему понять, что принадлежность к клану Гайлов необходимо заслужить.

Тее была очевидна смехотворность этой позиции. У Гайлов не было детей. Кому старик собирался оставлять все свои богатства? Сколько бы он ни распространялся насчет генеалогии, сам Андросс так и не смог произвести на свет достаточно обширное потомство, чтобы позволять себе роскошь быть разборчивым. Его выбор ограничивался Кипом и Зимуном. Гэвин исчез и, вероятно, больше не вернется, а даже если это и произойдет, то разве в генеалогической книге Гайлов найдется место для его брака с Каррис? Без сомнения, угроза Андросса была пустой – но Зимун этого не знал.

– Ты недоумок, – продолжал Андросс. – У тебя в руках был Слепящий Нож, и ты воспользовался им, чтобы попытаться убить моего сына? Ты думаешь, что тебе удастся обхитрить Цветного Владыку? Ну, допустим. Но если ты думаешь, что можешь обхитрить меня... ты даже не представляешь себе последствий.

– Поймите, дедушка, я был в безвыходном положении! Цветной Владыка был рядом, а вы – очень далеко. Неповиновение с моей стороны означало бы... Я намеренно провалил задание!

– Тебе нужно научиться лгать более убедительно.

– Я думал, вы с моим отцом на ножах...

– У тебя не было никакой возможности узнать о моих чувствах к Гэвину. Ты просто пытался выслужиться перед Цветным Владыкой.

– Я не хотел...

– Мне совершенно ясно, чего ты хотел. Ты находился на барже вместе с Гэвином. Все, что от тебя требовалось, – это доплыть до Малой Яшмы и принести мне нож. Если бы ты поступил так, завтра я сделал бы тебя Призмой.

– Клянусь, я больше никогда вас не ослушаюсь! Я буду выполнять все, что вы попросите! Что угодно...

– Ты думаешь, я так тебя наказываю? Твое наказание еще даже не началось. Тебя наказываю не я, тебя наказывает реальность. Я просто не могу сделать тебя завтра Призмой: для этого нам нужен Нож, а также... еще кое-что, о чем тебе нет необходимости знать. Пока. Твоя некомпетентность может стоить нам – тебе – всего. Если бы ты убил Гэвина или присоединился к нему – в любом случае, если бы ты принес мне Слепящий Нож, твое будущее было бы обеспечено, не говоря уже о будущем нашей семьи, а также Семи Сатрапий. Возможно, настанет день, когда ты, кретин, встанешь во главе этого семейства, а вместе с ним и всего мира – если тебе хватит мозгов взять то, что я тебе даю. Но это будет не сегодня. Начиная с сегодняшнего дня ты будешь повиноваться мне, не задавая вопросов, чтобы доказать, что ты достоин быть членом нашего семейства. Я даю тебе только один шанс! У тебя есть брат, и как бы он ни притворялся, будто противостоит мне, между нами есть взаимопонимание, и он хорошо служит моим целям. Если его служба окажется лучшей, чем твоя, я без колебаний сделаю наследником его. Право первородства со времен Атейи Гайл практиковалось в нашем семействе, только когда оно нас устраивало. Ты сможешь стать наследником лишь в том случае, если я буду тобой доволен. И кстати, к твоему сведению: в нашем семействе один наследник получает все.

Жадность, читавшаяся на лице Зимуна, была такой же неприкрытой, как и ненависть, однако Андросс, кажется, ничего не замечал. Выждав паузу, которая лишь немного затянулась, Зимун произнес:

– Разумеется, дедушка. Чем я могу вам служить?

Андросс Гайл окинул его пристальным взглядом, потом одним глотком допил свой бокал и поморщился.

– Завтра мы назначим тебя избранным Призмой.

– Я думал, для этого требуется, чтобы Белая одобрила рекомендации, предоставленные Спектром. У меня сложилось впечатление, что она нам не друг.

– Не друг. Однако сегодня вечером она собирается оказать мне большую услугу.

– Неужели она оставит свой пост в такой момент?

Улыбка, тронувшая тонкие губы Андросса, была откровенно торжествующей.

– Можно сказать и так, – ответил он.

Он не стал ничего объяснять Зимуну, не скрывая своего удовольствия от того, что лишал юношу еще одного кусочка информации, однако у Теи упало сердце. Она не могла поверить, что лишь сейчас сумела сложить картинку воедино! «Женщина, которой Андросс Гайл желал смерти... и присутствие здесь Мертвого Шарпа... который перед этим был в Хромерии!»

Шарп не стал бы появляться в Хромерии лишь для того, чтобы подвергнуть Тею испытанию, это было для него слишком опасно. Нет, он пришел, чтобы разведать обстановку – и использовал Тею для получения информации, необходимой ему для убийства Белой! Несомненно, теперь он позаботится, чтобы его всю ночь видели где-нибудь на противоположном конце Большой Яшмы, так что, даже если какой-нибудь цветомаг наткнется на остатки парилла в теле несчастной старухи, у Шарпа будет алиби.

На мгновение Тею охватила слепая ярость. «Кем нужно быть, чтобы желать зла безобидной старой женщине?! Да как он смеет!» Впрочем, Мертвый Шарп, при всей его животной жестокости, был всего лишь орудием. На самом деле ей хотелось убить Андросса. «Как он может, находясь столько времени рядом с таким источником блага, таить против него злобу? Таким... тварям – поскольку они явно не люди – не должно быть позволено жить на земле!»

И ведь она вполне могла его убить. Она могла бы убить и Зимуна. А заодно и Гринвуди... «Хотя нет, Гринвуди не надо. Рабов не следует убивать за грехи владельцев, с каким бы удовольствием они ни выполняли их приказы».

Если она убьет этих отвратительных людей, разве это не послужит всеобщему благу? Разве она не исполнит этим клятву Черного гвардейца? Строго говоря, Тея еще не приносила присягу, но текст знала назубок и мечтала его произнести с тех пор, как помнила себя:

Клянусь своей жизнью, светом и священной честью защищать Белого и Черного люкслордов, Призму и всех других членов Спектра Семи Сатрапий, а при крайней необходимости – и сами Сатрапии. Клянусь жить не как свободная женщина, но как рабыня, преданная в первую очередь своему долгу и лишь затем – своим командирам.

Под «крайней необходимостью» понимались случаи, если бы Призма сошел с ума и отказался сложить свои полномочия: в таком случае потребовалось бы вмешательство силы. Тея полагала, что то же правило должно действовать и в отношении Цветов Спектра, и даже промахоса, случись ему вдруг потерять рассудок.

Она принялась наполняться париллом – не просто тоненькой струйкой, чтобы поддерживать действие плаща, но в количестве, достаточном для создания оружия.

«Защищать, Тея. В клятве сказано «защищать» – не «мстить». Ты должна быть щитом, а не кинжалом во тьме. Ты действуешь не сама по себе; ты солдат, подчиняющийся приказам».

«Если я сейчас их убью, то перестану быть Черной гвардейкой. Я стану обычной убийцей».

«Я – солдат; пусть особый, с необычными навыками и уникальными способностями, но я остаюсь солдатом и должна повиноваться командующим. Если Белая прикажет мне убить Андросса Гайла, я сделаю это с искренней радостью, и это убийство не ляжет на мою совесть, я буду виновата разве что в том, что сделала это с охотой».

«Но, возможно, мир был бы лучше, если бы я сама устанавливала для себя правила? Может быть, стоит все же убить этих мерзавцев?»

Тея задумалась. Она ведь убила того человека в переулке – почти случайно, но это был человек, который иначе убил бы ее саму и всю ее команду. Если отложить в сторону тяжесть убийства самого по себе и посмотреть на ситуацию со стороны, она не могла найти ни одного момента, когда имела бы возможность поступить по-другому. Может быть, более профессионально – но она и так тренировалась как могла, вкладывая в это все свое время и силы. В тот момент времени она обладала всеми навыками, какие были ей доступны; здесь ничего было не изменить. Если бы все повторилось, она снова поступила бы так же. Но здесь...

«Дражайший Орхолам, сколько эти люди еще принесут зла, которое я могла бы предотвратить!»

Однако ее задача заключалась не в этом. Орхолам поместил ее в эту ситуацию – но Он же поместил ее и в Черную гвардию, а также вложил в ее сердце страстное желание стать настоящей гвардейкой. Она не могла все это предать! Ее призвание заключалось в том, чтобы служить щитом, – значит, она будет щитом.

В мгновение ока помутнение рассеялось, и Тея больше не сомневалась, что от нее требуется.

«Белая еще не умерла! Еще есть время!»

Дождавшись первого удобного момента, Тея выскользнула из комнаты. Спустилась по лестнице, заглушила колокольчик над служебным выходом и оказалась снаружи. Проскользнула мимо Черных гвардейцев, взобралась на крышу конюшни с задней стороны дома и оттуда перемахнула через высокую ограду.

Пройдя один квартал, она избавилась от невидимости и припустилась бегом.

Только уже почти добравшись до Хромерии, Тея вдруг осознала, что и Андросс, и Зимун способны видеть в под-красном диапазоне. Если бы хоть одному из них взбрело в голову заглянуть в под-красный, пока она находилась в комнате, сейчас она томилась бы где-нибудь в темнице или была бы мертва! При этой мысли ее обдало холодным потом.

«Тебе повезло, Ти! Что же, будем надеяться, что удача тебя не оставит».

Глава 83

Гэвин ожидал каких-нибудь обыденных жестокостей на пути к ипподрому – что ему наденут на голову мешок или запрут в повозке или паланкине вместе с чем-нибудь отвратительным, так что последним, что он увидит, прежде чем предстать перед ликующей толпой, будет какая-нибудь мерзость. Однако ему позволили ехать в обычном экипаже, пусть даже двери были заперты снаружи, а окошки слишком малы, чтобы в них протиснуться. К тому же он был закован в цепи и накрепко связан – как он и сам связал бы себя, будь он на их месте.

Тем не менее он мог смотреть по сторонам. Ему повезло: его усадили возле окошка с видом на реку. Казалось бы, знание того, что это одна из последних вещей, которые он видит, должно было сообщать особую остроту переживанию; но вообще-то дельта реки Великой была прекрасна и прежде, и теперь, накануне Солнцедня, вид у нее был столь же цветущий, как в любой другой из его серо-белых дней.

Пока его экипаж грохотал по мощеным зигзагообразным спускам с Якого холма, где располагались особняки знатных фамилий, Гэвин разглядывал мириады ферм на простиравшейся внизу равнине. Прошло немало времени, да и погода стояла теплая, так что паводковые воды уже отложили на поля свою годовую долю плодородного ила. Некоторые поля успели обсохнуть, на других стояли грязные лужи, третьи еще были на палец покрыты водой. И равнину, и небо над ней заполоняли тысячи водоплавающих птиц – цапли и журавли, утки и гуси, прилетевшие из далеких стран или выбравшиеся из зимних убежищ. Камыши и рогоз, а также всевозможные травы рвались из земли на ровных полосках, разделявших поля. Должно быть, равнина представляла собой пиршество красок – зеленых и бурых, среди которых вспыхивали пятнышки других цветов, словно бриллиантовые перстни под светом фонаря... Проклятое монохроматическое видение снова подводило Гэвина! Весь мир превратился в сплошные текстуры.

Он откинулся на спинку сиденья. В глубине души он все еще ждал, что в любой момент экипаж во что-нибудь врежется или резко остановится, начнется стычка... Ждал спасения.

Но спасение не приходило. Видение крохотных новорожденных ядовитых паучков, черной волной перекатывавшихся через него, сменилось другим. Теперь их яйца превратились в зерна черного пороха, забитого в разверстый ствол мушкетона. Гэвин – его старший брат – смотрел на него: дыра во лбу, дыра в челюсти; голова подергивается, словно у старика, страдающего тиком, потому что державшие ее сухожилия были перерезаны пулями; мозги, вылетающие через заднюю стенку черепа... Мертвый Гэвин улыбался щербатой улыбкой; кровь хлестала у него изо лба и рта, а также с задней стороны головы – слишком много крови для человека, мозг которого уже не действует... Слишком много крови для любого человека.

Мертвец взвел мушкетон и навел его на живот своего младшего брата.

Выстрел!

Мушкетон изрыгнул фонтан черной смерти прямо в Дазеновы кишки. Он дернулся и с ужасом поглядел вниз: все его мягкие ткани отсутствовали! Его поддерживал только позвоночный столб. Шевелящаяся масса черных пауков пожирала его внутренности; в считаные секунды они становились взрослыми, размножались и продолжали пожирать. Они взобрались по позвоночнику, обернутому свисающими обрывками кожи, заползли внутрь грудной клетки и принялись за его легкие. Он не мог дышать, чувствуя, как они копошатся внутри, забирая у него жизнь в самом ее источнике...

А потом они сожрали его сердце. В последний раз оно судорожно сократилось, задергалось, стукнуло – и встало.

Он рухнул наземь. Раскрыл рот, чтобы попросить чьего-то прощения – но и оттуда хлынула волна пауков. Они желчью жгли его пищевод, шевелящейся массой покрыли язык, выползали из носа... Черные пауки покрыли его целиком, словно живое, жалящее, ядовитое одеяло, липкое, как смола. Его брат стоял над ним и смеялся; в уголках его глаз образовались морщинки, он наклонился вперед – Дазен уже и забыл, как Гэвин наклонялся, когда хохотал от души: согнувшись чуть ли не вдвое и зажмурившись.

Теперь мертвый Гэвин хохотал, стоя над ним, и солнце светило через дырку в его черепе, словно третий глаз. Луч света упал на Дазена как раз в тот момент, когда пауки начали заползать на его щеки. Они подбирались к глазам! Он вскинулся – но не мог шевельнуть руками, не мог даже закрыть разверстый рот.

И вот пауки набросились на его глаза, впились в них, брызгая ядом прямо в открытые зрачки, выжигая своей кислотой бесценные глазные яблоки...

* * *

...Гэвин дернулся и проснулся. Экипаж уже ехал по городу. Гэвин шумно сглотнул и сощурился: солнце, стоявшее почти над головой, пробивалось сквозь дыру в оконной занавеске. «До полудня еще осталось время...» Он проспал свои последние виды!

Липкий сон все не оставлял его. «Стал бы Гэвин смеяться надо мной сейчас – вот так, перегнувшись пополам и задыхаясь от хохота? Или все же под конец в нем проснулось бы сострадание?»

– Никогда не видел, чтобы человек заснул по дороге на плаху! – хохотнул один из его охранников. – Ну и нервы у тебя, приятель!

Гэвин поглядел на него, ища какого-нибудь признака человечности. Может быть, этот стражник поможет ему бежать? «Нет! Нет. Надежда – великий обманщик. Она – дудочник, усыпляющий нас и ведущий сонными на убой».

«Мне не следовало убивать тебя так, как это произошло, брат мой. Это было недостойно меня и недостойно тебя. Не думаю, что ты бы стал мне исповедаться, но я должен был хотя бы предложить. Я должен был дать тебе возможность подготовиться. Убивать тебя без предупреждения – это было нужно мне. Потому что я знал, что иначе у меня недостанет духа... Потому что я все еще любил тебя. И до сих пор люблю».

«Вот она, любовь Гайла... пуля, пробивающая череп».

Он склонил голову – и в этот момент улицу затопили звуки с ипподрома. Должно быть, состязание было в самом разгаре. Улицы были полны народом, и хотя любой экипаж обладает правом проезда, опирающимся на его способность давить, им поневоле пришлось замедлиться по мере приближения к невероятной толпе, окружавшей место зрелища. Их повозка прибавила дребезжащий звук своего колокольчика к общему гаму – выкрикам продавцов, сердитым возгласам других возчиков, отдаленному воплю, изобличавшему вора; перекатывающемуся реву толпы на ипподроме, сопровождавшему проезд колесницы-фаворита; брани и улюлюканью собравшихся снаружи болельщиков; сухому перестуку пустотелых бамбуковых трубочек, звону бубенцов, лязгу меди и глухим ударам барабанов, перекрывающим друг друга...

Однако красок по-прежнему не было. Светло-серый переходил в серый и дальше – в темно-серый и черный. Запахи жарящейся свинины, пряностей и запеченных в карамели орешков казались гораздо более яркими. Выглянув из-за занавески, Гэвин увидел уличного мальчишку в тряпье, худющего, на грани истощения. Тот в свою очередь уставился на него. «Дозорный, выставленный моими спасителями?»

Однако они проехали мимо, а мальчишка просто продолжал глазеть им вслед.

Экипаж повернул и принялся спускаться по длинному скату, сопровождаемый множеством криков. Потом его поглотила темнота, сзади загрохотала опускаемая решетка: сюда публика не допускалась.

И тогда в Гэвине угасла последняя искра надежды. «Они не знают, что я здесь. Как и множество других вещей, мой отец сумел сохранить это в тайне. Сейчас я потеряю глаза, и так наполовину бесполезные, а потом меня убьют... Забавно, что меня больше беспокоит потеря глаз, чем потеря жизни».

Они украли у него свет – а какой смысл в жизни без света?

Дверца экипажа открылась. Его выволокли наружу, со связанными за спиной руками и цепями на ногах, так что он мог делать лишь крошечные шаркающие шажки. Ему никто не помогал. Пройдя несколько сотен шагов по извилистым коридорам, проложенным под самим ипподромом – потолок гудел от ударов копыт и грохота колес проезжавших над их головами колесниц, а рев людских толп, наоборот, был едва слышен, – Гэвин очутился в камере, огороженной железными решетками. Фактически это больше напоминало клетку. Толстые цепи тянулись от нее к поворотным блокам, а высоко наверху имелась панель, которая могла сдвигаться. «Вот в этой клетке меня и вытащат наверх, под взгляды всех этих зевак».

– На колени, – велел ему сопровождавший его солдат.

Он подождал, пока Гэвин повинуется, после чего вошел в клетку сам, неся ведро с какой-то черной жидкостью. Или, во всяком случае, темной. Солдат был осторожен: он не оставил ключ у себя, а отдал его другому солдату, оставшемуся снаружи клетки, а затем защелкнул за собой дверь.

– Окуни голову. Кожу не надо, только волосы, – буркнул солдат.

Кажется, поручение было ему не по душе. Гэвин поднял голову и поглядел на него, не понимая, зачем это потребовалось. Внезапно солдат напрягся, его мускулы закаменели, а поза стала настолько напряженной, что напарник окликнул его:

– Что-то не так?

– Нет, ничего, – отозвался солдат, немного поколебавшись. – Все под контролем. Я позову тебя, если что.

И тут Гэвин его узнал:

– Капитан Эвтеос! Благодарность за выдающуюся храбрость в битве при Кровавом Хребте, если не ошибаюсь?

Лишь с запозданием он сообразил, что память о том, как он прикреплял ленточку на грудь этому человеку, принадлежит Дазену. У Гэвина не могло быть никаких воспоминаний о капитане Эвтеосе. «Черт! А впрочем, плевать». Забавно, в другой момент это показалось бы ему ужасным промахом, а сейчас... ничего особенного.

Потолок содрогнулся от циклопического грохота и рева пронесшихся над ними конских копыт и массивных колесниц. Впрочем, для капитана этот звук, очевидно, был вполне знакомым и незначительным. Его лицо озарилось внезапной радостью, но тут же потускнело при осознании тщетности любых надежд.

– Не может быть, – вымолвил он. – Мне приказано выкрасить вам волосы и брови, придать вам вид оборванца. Я не понимал почему, но... Верховный лорд Призма...

И шепотом добавил:

– Так вы не Гэвин, а Дазен Гайл?

Гэвин ощутил в груди сокрушительную тяжесть. Прежде он попытался бы обратить этого человека на свою сторону, без малейшего колебания приказал бы ему совершить что-либо, что стоило бы ему положения, репутации, семьи и, вполне вероятно, жизни. И все это ради того, чтобы у него самого появился крохотный, едва различимый шанс выбраться отсюда.

«Но тогда я был молод. Вся моя неуязвимость построена на костях других людей».

– Вы ни в чем не виноваты, – заверил его Гэвин. – Вина полностью на мне.

– Тогда... много лет назад... я принес вам присягу, мой господин. Но я... присягнул на верность и им тоже... уже после войны.

– Вы не виноваты, – повторил Гэвин.

– Я... я отдал ему ключ. Если мне... если я позову его сюда, мне придется как-то отобрать у него ключ, вырубить его... А он мой зять и всей душой предан этой земле. Он не был на войне, он не знает, что там творилось... – Капитан огляделся вокруг, словно затравленное животное. – Если я соблюду одну клятву, то нарушу другую... Как быть? Все это так внезапно...

– Я не требую от вас ничего подобного.

– Так вот зачем эта краска и уголь – чтобы никто случайно не узнал в вас Призму или Дазена, как я... Но как получилось, что вы живы? И что мне делать?

– Эвтеос, – настойчиво сказал Гэвин, по-прежнему стоя на коленях. – Успокойтесь.

Тот моментально замолк. По крайней мере это у Гэвина еще оставалось: его голос порой обладал магическим воздействием на людей.

– Сделайте глубокий вдох.

Тот вдохнул. Наверху снова пронеслись колесницы, но они казались где-то далеко, далеко отсюда.

«Это безнадежно. Если даже Эвтеос освободит меня от цепей, мне удастся сделать каких-нибудь несколько сотен шагов, не больше. Драться? Я слишком слаб. Извлекать я не способен. Нет, мне отсюда не выбраться. Стоит ли рушить жизнь человеку и его семье ради пустого жеста?»

– Капитан! Прежде чем я освобожу вас от вашей клятвы, в качестве последней службы приказываю вам выкрасить мои волосы и вычернить брови, как вам и было поручено. Единственное, о чем я прошу, – постарайтесь, чтобы краска не попала мне в глаза. Им и без того недолго осталось.

И Эвтеос повиновался. Он проделал свою работу тщательно, в полном молчании, с катящимися по лицу слезами. Вытерев Гэвину волосы тряпкой, он подвел углем его брови, а затем втер немного грязи и золы в его загрубевшую кожу, чтобы придать ему вид нищего попрошайки.

Когда с этим было покончено, Гэвин сказал:

– У меня больше нет права приказывать вам как солдату, но я прошу вас как человека, как боевого товарища, с которым мы когда-то сражались бок о бок. Не могли бы вы оказать мне услугу – послать письмо Каррис Гайл в Хромерию? Расскажите ей о том, что со мной произошло, и сообщите также, что нюкаба приказала меня убить, как только я прибуду на Большую Яшму. Только не подписывайтесь своим именем и вообще постарайтесь, чтобы авторство письма нельзя было установить. Если его перехватят, оно станет вашим смертным приговором.

Бывший капитан Эвтеос кивнул и сглотнул.

– Мой господин! Вы дали моей жизни смысл. Только с вами я чувствовал, что хоть как-то могу...

Он осекся, поскольку в этот момент вернулся его зять-солдат, причем на этот раз не один.

– Выпусти-ка меня отсюда, – хрипло буркнул Эвтеос. – В глаза попала какая-то грязь...

* * *

Его напарник осторожно отпер дверь, выпустил его и так же тщательно запер, словно Гэвин, все еще в цепях, мог наброситься на него в любой момент. Тот, однако, удивился, узнав пришедшую с ним женщину: это была не нюкаба, а Айрин Маларгос.

Жестом она отпустила стражников, и они отошли в сторону, чтобы не слышать дальнейшего разговора. У Айрин был усталый вид.

– Я этого не хотела, – сказала она. – По рутгарским законам ты не сделал ничего такого, что могло бы повлечь подобное наказание. Но сам понимаешь, я не могу позволить тебе уйти безнаказанным после нападения на мою союзницу. Если бы она была готова тебя простить, то мы могли бы решить дело по-своему. Но нюкаба избрала другой путь... Теперь я вижу, почему ее так боятся.

Гэвин молча глядел на нее. По ее настроению было видно, что Айрин Маларгос немедленно замкнется в себе, если заподозрит, что ею пытаются манипулировать. Золотой язык Гэвина вдруг оказался столь же бесполезен, насколько вскорости станут его глаза.

– Я ли не искала любых путей, которые бы не вели к войне? – горько проговорила она. – Мужчины, черт бы вас драл! Вечно пытаетесь доказать друг другу, кто сильнее. А я просто хочу жить. И хочу, чтобы жили мои люди. Но я не знаю, как предотвратить это. Известно ли тебе, что я даже пыталась заключить с Гайлами союз?

Гэвин помимо воли шевельнул бровью, выдав свое недоверие.

– Несмотря на оскорбление, которое ты нам нанес, отвергнув предложение жениться на Тизис, я обратилась с таким же предложением к твоему отцу. Скорее всего это был бы лишь временный альянс – твой отец уже слишком стар, чтобы зачать с ней детей, – однако и на это я была готова пойти, когда на кону стоит столько жизней!

«Мой отец – муж сисястой Тизис? Или я, спаси Орхолам?!»

Над их головой вновь прогремели отзвуки множества пронесшихся колесниц.

– Но он ее отверг! – продолжала Айрин.

– Прямо вот так, безоговорочно? Как не похоже на моего отца. Неужели он не понимал, насколько вы близки к тому, чтобы его предать?

– Его мысли мне неизвестны. Я послала к нему корабль с дипломатами и инструкциями для моей сестры, но его перехватили пираты. Возможно, ты припоминаешь?

«Ну и ну...» В более спокойные времена то, что корабль, где Гэвин трудился за веслом, умудрился натолкнуться на то самое судно, на котором его враги переправляли жизненно важную для него информацию, можно было бы счесть невероятной удачей. «Совпадение, конечно, настолько же невероятное, но вот удачей здесь и не пахнет».

Сверху донесся ликующий рев толпы: в состязании обнаружился победитель.

– Можешь мне поверить, – продолжала Айрин, – сама я предпочла бы подождать новостей из Хромерии. Однако нюкаба проявляет настойчивость, а я сейчас не могу с ней ссориться. Если Кровавый Лес не выстоит – а он уже шатается, – я не совладаю с Цветным Владыкой в одиночку. Даже если Хромерия наконец решит прислать нам помощь в достаточном объеме, чтобы это имело значение, у меня будет достаточно забот по охране одной границы от Цветного Владыки. А если нюкаба атакует меня с востока? Мы будем разбиты практически сразу же, как только ее армии до нас доберутся!

– Кажется, я понимаю, в чем дело. Ты позволяешь ей лишить меня зрения, но все же надеешься впоследствии сделать меня своим союзником.

Айрин поджала губы.

– Твое зрение уже потеряно, Гэвин Гайл. Можешь записать его в ту же книгу, где записан мой мертвый отец, а вместе с ним сорок тысяч других мертвых рутгарских отцов и матерей, сыновей и дочерей, а потом подсчитать, чего оно стоит. Если ты хочешь спасти Семь Сатрапий, без меня тебе не обойтись.

– Ты сама напала на Семь Сатрапий, вступив в сговор против меня. Семь Сатрапий – это я, и измена карается смертью.

Еще одна, последняя колесница прогремела над их головой. Лицо Айрин окаменело.

– Прежде чем угрожать мне, погляди на себя, Гэвин Гайл! Ты уже не тот, кем был прежде. Ты – изможденный старик, у которого не хватает половины пальцев на руке, а вскоре не будет и глаз. Извлекать ты больше не можешь. Орхолам начал тебя наказывать, а я закончу! Завтра Солнцедень, на котором ты вновь не появишься. Ты уже пропустил Солнцедень в прошлом году. Хромерия не может обходиться без Призмы два года подряд, люксиаты этого не допустят. Скорее всего, тебя уже заочно лишили титула, а завтра заменят избранным Призмой, и ты ничего не можешь сделать, чтобы этому помешать. Все, что ты еще можешь, – это спасти империю, которая больше тебе не принадлежит. Поступай как хочешь, но знай лишь одно, Гэвин Гайл, бывший Призма: никому не позволено отвергать семейство Маларгос трижды!

Айрин плюнула в него. Хотя плевок, без сомнения, предназначался для лица, в основном он попал на плечо. Впрочем, ее чувства были переданы вполне недвусмысленно.

Она вышла из клетки.

– Я позвоню, когда наступит время, – бросила она стражнику и удалилась.

Солдат не ответил. Гэвин тоже молчал. Он понимал, что Айрин была его последней надеждой. Понимал – и все же не мог поверить. У Гэвина Гайла всегда находился какой-то выход; всегда обнаруживалась какая-то невидимая для других дверца, которую он мог открыть при помощи своего таланта и силы.

«Но я уже не тот Гэвин».

* * *

Прошло несколько минут. Прозвенел колокольчик. Гэвин покрутил головой, с хрустом разминая шейные позвонки. Солдат подошел к рычагу, навалился на него, и вознесение началось. Огромная крышка над головой Гэвина опустилась вниз и отошла в сторону, обрушив к нему во тьму каскад песка и солнечных лучей.

На мгновение Гэвин вспомнил то, чего надеялся никогда не вспоминать: как он появился из самого чрева тьмы, принеся на землю ад – тогда, у Расколотой Скалы. Как шаг за шагом выбирался оттуда, и наконец тьма расступилась, и хлынул свет – но свет ослабленный, пораженный, больной... Мир больше не был таким, каким был прежде, до его победы, – и Гэвин знал, что дело было не только в том, что изменились его глаза.

«И вот теперь все меняется снова. Спустя шестнадцать лет то, что я тогда совершил, наконец настигло меня... Но почему так долго?»

Прежде всего ему в уши ударил рокот огромного скопления людей, еще прежде, чем Гэвин успел появиться из темноты. На этом фоне выделялся тонкий, пронзительный голос Айрин Маларгос, разносившийся со всей громкостью, на какую она была способна. Она не обладала даром ораторов, певцов и генералов – но им обладали женщины, расставленные по углам огромного ипподрома, которые внимательно ее слушали и затем в точности повторяли каждую фразу, производя странный эффект эха. Впрочем, Айрин владела искусством говорить коротко и по существу. Ее речь была абсолютной чепухой: этот человек-де напал на нашего гостя и в соответствии с парийским законом должен лишиться обоих глаз за свое злодейское преступление.

«Ну а что еще она может сказать?»

А толпа! Да простит их Орхолам; разгоряченные победой или проигрышем своих любимцев, люди ревели, охваченные жаждой крови. Когда-то это были люди Гэвина... теперь же они ликовали, требуя лишить его зрения.

Рев еще больше усилился, когда Гэвин показался на уровне земли и толпа его увидела. И тут обнаружился завершающий штрих нюкабы. Обычно игры и состязания по очереди спонсировали богатые рутгарские фамилии – в том числе отсутствующие Гайлы, хотя и не с такой пышностью, как другие. Гэвин не мог видеть красные цвета Гайлов на флагах, а также на куртках и ленточках, которые носили те (предположительно) немногие, кто еще поддерживал здесь его семейство, однако распознал фамильный герб на самых больших знаменах. Эти гонки были устроены Гайлами! Гэвина собирались ослепить на его собственном празднике.

«Какая же ты мстительная сука, Харуру!»

Его окружали несколько солдат и три цветомага, руки каждого из которых были заранее наполнены люксином – скорее всего синим, красным и зеленым, решил Гэвин. В воздухе было слишком много посторонних запахов, чтобы можно было сказать наверняка, однако именно эти цвета обычно использовались для магических атак. Шутить с ним никто не собирался. С Гэвина сняли цепи, поставили его на ноги и провели по песчаной арене к дорсуму – возвышению в центральной части ипподрома, – чтобы все могли видеть постигшее его наказание.

«Вот на этой платформе я стоял, когда покончил с Кровной войной...» Взбираясь по ступенькам, он споткнулся о собственные ножные путы, и по толпе прокатился смех. «Мои люди... Как же я вас ненавижу!»

Потом он увидел бочонок с дымящимися углями, поверх которых лежали два железных прута с заточенными, как карандаши, кончиками. Гэвин оглядел ипподром. «Пятьдесят тысяч человек, и ни одного друга!» В сатрапской ложе он увидел нюкабу, которая с улыбкой смотрела на него. Поймав его взгляд, она проговорила что-то – было слишком далеко, чтобы прочесть по губам, но он догадывался, что она могла ему сказать: «Ты проиграл!..» Бессилие Гэвина Гайла само по себе доставляло ей не меньшее удовольствие, чем будущее зрелище его ослепления.

А потом и она, и все остальное превратилось в большое размытое пятно. Гэвин видел, как люди вокруг движутся, раскрывают рты, но перестал их слышать. Он вдруг вспомнил – необычное ощущение, как будто кто-то смахнул пыль и паутину в отдаленном коридоре его памяти, куда он не заглядывал десятки лет, – как их дом, когда он был еще ребенком, посетила леди Янус Бориг.

Эта женщина обращалась с его матерью так, как не обращался никто. Она сказала ему: «Черный люксин – бич истории, безумие в форме люксина, отрава для души. Стоит лишь однажды прикоснуться к нему, и он останется в извлекателе навсегда, медленно разъедая его изнутри. В каждом из миров есть что-то, что считается харам – запретным. И в каждом из миров именно к этой вещи люди больше всего стремятся, ибо в нас самих имеется то, что жаждет разрушения. Вот испытание для твоей мудрости, малыш Гайл, и это единственное испытание, которое имеет значение! В этом мире Орхолам даровал нам такое могущество, каким не обладают даже ангелы, – могущество ничем не ограниченного зла. Это сила, способная уничтожить саму историю. Безумие, смерть и небытие. Пустота и тьма. Отсутствие света, отсутствие самого Бога... то самое ничто, которое люди по праву зовут адом. Вот что представляет собой черный люксин. И этот цвет – хотя он и не является цветом – это твой цвет, Дазен Гайл».

И он ей поверил. Тогда он понял, что из них двоих он – проклятый, злой брат.

Все, что сказала эта женщина, было правдой. В самом конце, когда исчезают все цвета, остается лишь темнота.

Теперь Гэвин мог видеть лишь оттенки серого... а также черный!

«Как я мог это забыть? Как я, всегда помнивший любую мелочь, мог забыть тот день? Это вообще реальное воспоминание? Разве оно могло вот так взять и затеряться среди мириадов других?»

Но сейчас на это не было времени. Не сейчас, во время его последней прогулки.

Извлечение черного люксина – не такое занятие, к которому можно примериться. Это больше похоже на заряженный и взведенный пистолет: либо ты нажимаешь на спуск, либо нет. И если ты способен его извлекать – и решишься на это...

Ад. Ад на земле. Дымящиеся руины Расколотой Скалы. Бойня, реки крови, ярость и безумие, массовая гибель; смертельный яд, заливающий весь мир, как если бы его источником было само небо.

Гэвин обвел взглядом ипподром и в пелене оттенков серого и черного не увидел ни одного друга. Все эти люди ликовали, все ненавидели его, и ни один из них его не узнал! Люди, которых он спас от нескончаемой войны, ненавидели его и желали ему страданий и смерти – просто ради собственной забавы. В этот момент, исполненные жажды крови и беспричинной жестокости, они сами собой являли открытое окно в ад.

Что же, Гэвин мог низвергнуть их в ад – и тем самым спасти себя. «Это мой единственный способ спастись».

Гэвин оглядел беззвучно ревущие толпы – то, что он слышал, больше напоминало шепот волн, набегающих на берег. Внезапно он понял, что, если бы ему угрожала только смерть, он не стал бы этого делать. Он бы умер ради этих неблагодарных. Без особой радости, но по доброй воле. Однако быть ослепленным? Сделаться беспомощным, обесчещенным, подвергаться насмешкам, потерять возможность действовать, стать предметом жалости? Без зрения, света и силы он перестанет быть Гэвином Гайлом! У него собирались отнять то, что он строил всю жизнь, все, чего он стоил.

Или же он мог снова извлечь черный и еще раз восторжествовать над врагами. Вновь восстать призрачной фигурой, облепленной пеплом горелой плоти, осыпанной осколками разбитых надежд...

Быть Гайлом – значит иметь титаническую волю. Это значит – вертеть весь мир, как тебе вздумается. Быть Недвижимым Движителем, уподобиться Богу. Быть Гайлом – значит без колебаний убивать тех, кто стоит на твоем пути. Даже если это полный стадион народа. Даже если это твой брат. Быть Гайлом – значит быть великим – но не значит быть добрым.

«Но я теперь уже не просто Гайл. Я муж и отец. Я больше, чем завоеватель. Может быть, то, что я теряю, не настолько и важно, чтобы приносить жертвы ради его сохранения?»

«Каррис, поймешь ли ты меня? Кип, сможешь ли ты когда-нибудь увидеть, что это не момент моей слабости?»

Его схватили, и из всех изъявлений воли, которыми Гэвин славился всю свою жизнь, величайшим было то, что он не стал сопротивляться.

Потом его привязали к столу. У стола имелись бортики, между которыми был насыпан песок глубиной в несколько пальцев. «Чтобы впитывать кровь», – подумал Гэвин.

Прежде всего ему закрепили толстыми кожаными ремнями запястья и лодыжки, а затем зафиксировали люксином и голову. Гэвин лежал на спине, на слое песка, лицом вверх. Прямо как тогда, на глиссере, когда он дрейфовал в океане, растянувшись на дне своего суденышка и опустив руки в воду с обоих бортов, глядя в безмятежные небеса. «Может быть, я окончательно спятил, но, кажется, это и есть так называемый Орхоламов мир».

Подошел какой-то человек, встал над Гэвином и оттянул ему нижнее веко, заставив его моргнуть. Тотчас же люксин залил его глаз по периметру и загустел, отодвинув верхнее веко и оставив его левый глаз широко раскрытым. Поскольку Гэвин был привязан к столу, ему ничего не оставалось, кроме как глядеть прямо на пылающее полуденное солнце.

«Не смотри на солнце, ты можешь ослепнуть».

Гэвин разразился хохотом.

Он глядел прямиком в Око Орхолама – солнце – и не мог отвести взгляда! «Как там сказал этот жалкий пират: «Если ты будешь и дальше лгать, тебя поразит слепота»? И в чем же я не должен был лгать? Так много вариантов... Или надо было просто сказать правду Антониусу Маларгосу? Ах, Орхолам, я весь соткан из теней! Кроме них, во мне ничего нет».

Цветомаг заговорил с ним, но Гэвин уже не воспринимал слова.

«Я могу не мигая смотреть на солнце, но по-прежнему могу извлечь черный. Одной моей полуденной тени, какой бы скудной она ни была, хватит, чтобы накрыть весь мир!»

Женщина в балахоне хирургеона подступила к столу и склонилась над Гэвином. У нее было невыразительное бледное лицо – бледнее, чем обычно, предположил Гэвин; практически белое. Так могли бледнеть лишь светлокожие жители этой группы сатрапий. На ее руках были толстые кожаные перчатки. Он не мог ее слышать, но прочел по губам: не зная, что перед ней Призма, женщина все же просила его о прощении. Каждый Солнцедень Гэвин видел эти слова на губах тысяч и тысяч человек.

«Я все еще могу извлечь черный... Орхолам, ты и вполовину не столь милосерден, как я!»

«Каррис, мне будет не хватать твоей улыбки...»

Женщина-хирургеон взяла из бочонка первый раскаленный добела металлический прут и быстрыми движениями смахнула с него частицы угля. Уперлась бедром в край стола и занесла над головой Гэвина дымящееся острие, держа его обеими руками. Раскаленная точка пылала, словно второе солнце. Женщина принялась двигать ее вперед – осторожно, очень осторожно.

«Последняя секунда... Последний шанс... Сейчас или никогда».

Сияющий металл был все ближе; яркая белая точка земного солнца затмила собой небесное.

«Так уже было... в тот раз. Я был на пороге смерти – и отказался умереть. Тоже лежал, раскинув руки, как сейчас, только лицом вниз. Мои руки были распростерты, и я потянулся ими – и обнял ад».

Ад был тут, рядом, под его пальцами, словно удушливое покрывало из черных пауков, готовое застлать собой лицо мира, застлать лицо солнца... Черный люксин касался кончиков его пальцев, словно все воды мира поднялись, готовые хлынуть наружу. Чтобы это произошло, ему было достаточно лишь сжать кулак.

«Я все еще могу...»

Его пальцы окаменели – но не сжались.

Пш-ш-ш-ш... Звук его выкипающего глазного яблока был первым, что услышал Гэвин вместе с возвращением слуха.

Он знал, что будет больно.

Он даже не представлял насколько.

Он вопил на разрыв души.

Глава 84

– Каррис, вам надо просыпаться. Скорее!

Каррис заморгала. Ее трясла Марыся.

– Марыся, что ты делаешь? Еще даже светать не начало!

– Вести о Гэвине. Один из моих шпионов только что доложил...

Это немедленно заставило ее проснуться.

– Гэвина держат в темнице в Рате и могут казнить!

– Когда? Откуда это известно? У тебя надежный источник? Где?

Каррис бросилась к шкафу, в котором держала свою черную униформу. Марыся заступила ей путь, положив руку на ее предплечье.

– Сегодня, – сказала она.

– Сегодня?! И мы узнаем об этом только сейчас?!

– У меня есть идея, – сказала Марыся. – Не самая лучшая, имейте в виду.

* * *

Теперь, отмеряя лигу за лигой на пронзительном ветру, Каррис все больше соглашалась с этим последним утверждением. И все же изобретенные Гэвином глиссеры могли все изменить. Возможно, даже спасти ему жизнь.

Каррис прихватила с собой всех знакомых Черных гвардейцев, способных держать язык за зубами и еще сохранявших в себе достаточный запас цветомагии, прежде чем прорвутся их ореолы, но никому из них не сказала, в чем дело. Просто не было времени. Железного Кулака она искать не стала, уверенная, что тот сразу поймет, какую глупость она затеяла, и постарается ее остановить.

Тем не менее, когда они добрались до причала люкслордов в тыльной части Хромерии, она первым делом увидела его гигантскую фигуру. Выпятив грудь и вздернув подбородок, Каррис попыталась собраться с мыслями. Командующий выглядел внушительно, и было ясно, что его аргументы будут такими же вескими – это в том случае, если он вообще даст себе труд в чем-либо ее убеждать. Он вполне мог просто перекинуть ее через плечо и унести отсюда.

Железный Кулак мрачно взглянул на нее. Каррис попыталась что-то сказать, но он заговорил первым:

– Если вы собрались навстречу смерти – идите, но одну я вас не отпущу.

– Вы не можете мне запретить... Что?!

Железный Кулак дал ей еще немного поизвиваться под его взглядом, весившим, наверное, больше, чем вся Каррис. Потом на его лицо прокралась едва заметная улыбка.

Каррис запрыгнула на гиганта и крепко обхватила обеими руками.

– Ой! – Захваченный врасплох, он обнял ее, но тут же оттолкнул. – Каррис... что это вы... в Черной гвардии не положено!

Она лукаво улыбнулась, глядя на него снизу вверх.

– А вы симпатичный, когда смущаетесь!

Каррис не могла бы сосчитать всех эмоций, сменивших друг друга на его лице. Дважды командующий открывал рот, собираясь что-то сказать, но так и не произнес ни звука. Он отступил от нее подальше – и, кажется, тут же рассердился на себя за это. В конце концов он удовлетворился тем, что смерил ее гневным взглядом.

– У меня с собой багаж, – проворчал он, ткнув большим пальцем через свое плечо.

– Это я, что ли, багаж? – возмущенно поинтересовался один из гвардейских курсантов по имени Бен-хадад.

Железный Кулак проигнорировал его. Только сейчас он заметил, что Черные гвардейцы глядят на него, ухмыляясь во все свои дурацкие рожи.

– Что такое?! – рявкнул на них командующий. – Речь идет о жизни людей! Для чего вообще существует Черная гвардия?! Что вы тут прохлаждаетесь? Глиссер! Живо!

Они разбежались в разные стороны, словно олени от мушкетного выстрела, и только тогда на его лице появилась скупая удовлетворенная улыбка. Командующий поглядел на Каррис и хмыкнул:

– Комнатная рабыня рассказала мне о вашем плане. Он никуда не годится. Впрочем, вот этот парень может заставить его работать. – Он неохотно махнул рукой в сторону Бен-хадада.

– Я... что? – переспросил тот. Его очки на шарнире, с многочисленными линзами, торчащими во все стороны, выглядели как угрожающе разросшиеся брови.

– Багаж.

Бен-хадад в замешательстве поглядел на него, потом до него дошло:

– А-а! Платье, как же, конечно! А для чего оно?

Он вытащил из мешка платье, украшенное многочисленными оборками, – ничего более вопиющего Каррис не видела за всю жизнь.

– Госпоже Белый Дуб нужна служанка, – сообщил Железный Кулак. – Это платье для тебя.

Бен-хадад распахнул рот. Он поглядел на платье, которое держал в руках. Потревоженные движением его головы, линзы с одной стороны очков сложились и упали.

– Он шутит, – заверила юношу Каррис.

– Он... правда?

По лицу Бен-хадада разлилось облегчение. Лицо Железного Кулака приняло настолько самодовольное выражение, насколько это было возможным.

– Ты ведь разбираешься во всяких блоках и шестеренках? Машинах?

– Так точно, – недоуменно отозвался Бен-хадад. – Но я никогда...

– Ты должен будешь сделать машину для леди Белый Дуб. – Командующий слегка подчеркнул слово «леди». – Пока мы будем в пути.

Итак, они взялись за дело, хотя до рассвета оставалось еще несколько часов, и спалили кучу магниевых факелов стоимостью в небольшое состояние, чтобы как можно раньше покончить с цветоизвлечением. Этого хватило, чтобы к утру глиссер был уже наполовину построен.

Обычно Черные гвардейцы делали «морские колесницы». При том, насколько сложной была работа и сколько жизни уходило на то, чтобы извлекать такие количества люксина с такой скоростью, было необходимо, чтобы получившиеся посудины могли выдержать больше нескольких вояжей, иначе они бы не окупили свое изготовление. Поэтому гвардейцы стремились делать более тяжелые, прочные и тихоходные суда.

Но не в этот раз.

Тем не менее даже всемером они не могли справиться с работой так же быстро, как Гэвин делал это в одиночку. Этот человек мог интуитивно угадывать нужную форму и плотность люксинов; и, разумеется, ему не было необходимости растолковывать кому-то, где какой люксин следует применять, – он просто делал.

* * *

Все утро, пока они разрезали волны, Каррис пыталась придумать какой-нибудь план получше. Она не сомневалась, что командующий занят тем же – и, судя по его молчанию, у него тоже ничего не получалось.

«Вот пятеро измотанных Черных гвардейцев пробираются в середину пятидесятитысячной толпы разъяренных горожан, взвинченных жестоким зрелищем колесничных гонок, распаленных ложью, которой напичкала их нюкаба... и что?» Удачных вариантов просто не было, особенно учитывая, что время поджимало. «Что я могу? Угрожать нюкабе – но чем? Попробовать ее подкупить? Опять же – чем? Сказать, что за Гэвина отомстит наша армия? Допустим, это даже и так, но для него-то будет уже поздно!»

Она посмотрела на командующего.

– Может быть, вы могли бы как-то...

В конце концов, эта женщина была его сестрой. Он даже держал ее портрет у себя в комнате, и Каррис знала, что он часто думает о ней.

– Вы не знаете нюкабу, – покачал головой Железный Кулак. Он никогда не называл ее сестрой и никогда не звал по имени. – Если она хотя бы увидит меня, это только ухудшит положение.

С рассвета прошло уже почти шесть часов, и солнце находилось в опасной близости к зениту.

Пятеро извлекателей, которых она взяла с собой (еще двое истощили свои силы на постройке глиссера и остались в Хромерии: их ценность как цветомагов больше не окупала тяжести их тел), стояли, согнувшись против ветра и подгоняя глиссер вверх по Великой реке, между галер и галеасов. На всех, кроме Каррис и Бен-хадада, вместо очков были надеты наглазники – они были готовы сносить неудобства, вызванные клеем, чтобы иметь возможность видеть даже на большой скорости. Их команда привлекала к себе взгляды всех береговых жителей: в этих краях никогда не видели судна, способного развивать подобную скорость. Даже если сюда и доходили слухи о глиссерах и «морских колесницах», видеть такое судно воочию – совсем другое дело.

Задрав нос глиссера под крутым углом, они неслись по речным каналам. И Каррис, и Железный Кулак уже бывали здесь раньше. Ипподром занимал верхушку холма Раткор – меньшего двойника Якого холма, возвышавшегося посередине окружающей город плоской равнины. И хотя сам ипподром находился выше пойменных земель, к подножию холма подходил глубокий канал, чтобы можно было подвозить лошадей и все необходимое прямо к подземным помещениям.

Впереди них канал перегораживала мощная железная решетка. Железный Кулак поглядел на Каррис.

– Идеи?

Они принялись рассматривать защитное сооружение. Конечно, решетку можно было взорвать... или ее мог открыть один из стражников, стоявших на противовесах. По какому-то забавному совпадению солдаты, охранявшие решетку и ипподром, были одеты в цвета дома Гайлов. Должно быть, Гайлы спонсировали это мероприятие, а следовательно, несли все расходы и поставляли людей для охраны ипподрома во время состязания и последующей уборки. Совпадение могло бы быть невероятно удачным, если бы у них было в запасе несколько часов, чтобы добраться до управляющего Гайлов, убедить его в том, что Каррис та, кем она является, и заручиться его поддержкой. Но для этого не было времени.

«Можно их просто перебить... Трагично, конечно – но чего стоят их жизни по сравнению с жизнью Гэвина?» Сейчас Каррис была готова на такой обмен.

Солдат была по меньшей мере дюжина – большинство столпилось возле ворот в цоколе ипподрома, чтобы слышать результаты состязаний, которые выкрикивал для них специальный человек. «Конечно, двенадцать человек это не проблема... Но сколько еще находятся поблизости, на расстоянии минутной пробежки?» Допустим, Каррис с командующим проникнут внутрь – но что, если Гэвина еще не привезли? Или, наоборот, уже отправили наверх?

– Не успеть, нереально, – сказала Каррис.

Железный Кулак заложил вираж, с ходу всунув глиссер между двумя речными катерами. Они высыпали на пристань, игнорируя удивленные взгляды купцов и матросов.

– Бен-хадад, Эссель, вы остаетесь сторожить глиссер. Бен-хадад! Видишь то место? – Командующий указал на канал. – Следи, чтобы его никто не занял. Если там недостаточно глубоко, исправь ситуацию.

– И как, по-вашему...

– Твое дело. Эссель! У тебя десять минут; через пятнадцать встречаемся снаружи. Хезик, ты с нами. Бен-хадад! Приступай к тому, что ты там придумал.

Парень опасливо приблизился к Каррис.

– Будет не очень приятно, – предупредил он. – Откройте левый глаз и держите открытым. Постарайтесь не моргать.

Она повиновалась. Аккуратно орудуя люксиновыми пальцами, Бен-хадад поднес к ее глазу крошечную линзу – напоследок еще раз протерев, чтобы на ней не осталось и следа пыли, – и поместил непосредственно на ее глазное яблоко. Удовольствие действительно было примерно таким же, как если бы он просто ткнул ей в глаз пальцем. Каррис моргнула.

– О нет! Я же говорил, не моргайте! Линза еще там? Ладно, давайте следующую.

Они повторили процесс. На второй глаз ушло две попытки, в конце которых по щекам Каррис струились слезы. Однако, когда она подняла взгляд на Бен-хадада, он горделиво воскликнул:

– Я гений!

Железный Кулак взял ее лицо в свои мощные руки и повернул к себе. («Неприятно, когда тебя трогают за лицо», – подумала Каррис.) Командующий озабоченно оглядел ее, но ничего не сказал, ограничившись кивком.

Бен-хадад не просто сделал невероятно тонкие синие линзы, помещавшиеся непосредственно на глазных яблоках, – он снабдил их узором, в точности соответствовавшим люксиновому узору ее сетчатки. Если не всматриваться слишком пристально, глаза Каррис выглядели теперь обычными голубыми глазами.

– Надолго их хватит? – спросила она.

– Несколько часов. Постарайтесь не слишком сильно моргать.

Каррис в шутку сказала, что его изобретение было бы великолепно, если бы она извлекала синий. Обиженный Бен-хадад, однако, обратил ее внимание на то, что он встроил в линзы по капельке люксина – который кому-то пришлось извлекать для него на летящем по штормовому морю глиссере – непосредственно над зрачком. В одной линзе капелька была красной, в другой зеленой; поскольку сразу за ними располагался черный зрачок, они были почти незаметными. Каррис пожалела, что не может сразу же опробовать изобретение, – но если бы она начала извлекать, это разрушило бы маскировку. «Черт бы побрал мою бледную кожу! Так можно отменить весь эффект воздержания от цветомагии на протяжении нескольких месяцев!»

– Я готова, – произнесла Каррис. На данный момент ничто не выдавало в ней извлекательницу.

* * *

Железный Кулак, Каррис и Хезик взбежали по ступенькам причала. Каррис в особенности привлекала к себе взгляды из-за своего платья, представлявшего собой кипень белых кружев и голубого атласа, с глубочайшим декольте и розовой лентой на правом бедре – такого размера, словно ее сняли с флагманского корабля. Каррис бежала, подобрав юбки и благодаря Орхолама за то, что догадалась хотя бы не надевать туфли на высокой платформе.

Как обычно, Железный Кулак двигался целеустремленно. Он бежал между прилавками, направляясь к стене ипподрома. Широкая юбка Каррис, однако, зацепилась за стойку с петассосами, и она вновь прокляла свое платье, пусть даже спустя минуты от этого платья будет зависеть ее жизнь.

– Ох, простите, простите! – крикнула она старику, выбежавшему на шум, обратив к нему самую широчайшую и глупейшую улыбку, какую только смогла изобразить. Тот окинул взглядом ее лицо, платье... потом его взгляд нырнул в декольте – и он, кажется, позабыл о своем гневе, во всяком случае настолько, чтобы Каррис успела скрыться.

Они подбежали к стене. Это была не самая низкая из стен, но зато на ней не было охраны. Все входы на ипподром были забиты народом и солдатами в форме Гайлов. В двадцати шагах наверху располагалась сторожевая будка и узкая галерея, исчезавшая в недрах ипподрома, с которой предполагалось наблюдать за прибытием грузов.

Должно быть, пока Каррис флиртовала с торговцем, Железный Кулак успел отдать Хезику распоряжение, поскольку смуглая кожа гвардейца уже приобрела синий оттенок. Не останавливаясь, он подбежал к стене, повернулся к ней спиной и слегка присел, отставив бедро под удобным углом, чтобы на него можно было поставить ногу. Командующий без промедления приблизился неторопливой рысцой – здесь имел большое значение ритм, и, как всё, что делал Железный Кулак, его ритм был идеальным. Он поставил одну ногу Хезику на бедро, вторую – на плечо, затем переступил на ладонь, которую гвардеец поднял над своей головой. Из его ладони выскочила маленькая люксиновая платформа, усилив прыжок командующего настолько, что его практически выстрелило в воздух.

Прыжок был рассчитан так точно, что Железному Кулаку оставалось лишь схватиться за перила, чтобы его туловище перелетело через них и оказалось на галерее. С такой же легкостью какой-нибудь деревенский парнишка мог бы перемахнуть через каменную ограду поля.

...А потом настала очередь Каррис. В этом треклятом платье!

Подобрав юбки обеими руками и набрав полную грудь воздуха, так что тугой корсет сдавил ребра, она кивнула Хезику и начала разбег. Раз-два-три...

Каррис не была такой же высокой или сильной, как Железный Кулак, зато она была гораздо легче. Хезик не рассчитал усилие и зашвырнул ее своей люксиновой платформой слишком высоко; к тому же ее снесло немного в сторону. Однако Железный Кулак был наготове: он метнулся вбок как раз вовремя, чтобы протянуть ей руку для опоры. Каррис уцепилась за его предплечье, он легко взметнул ее вверх и перебросил на галерею. Все прошло превосходно, вот разве что ее юбка хлестнула командующего по лицу, когда он поворачивался, и косточка каркаса попала ему по глазу. Он не позволил этому происшествию помешать ему аккуратно поставить Каррис на галерею, однако потом принялся усиленно моргать. Каррис с отвращением оглядела себя.

– Что за кошмарная штука!

– В мире моды высший пилотаж – носить кошмарную одежду так, словно так и было задумано, – отозвался Железный Кулак, потирая глаз.

Впрочем, он тут же бросился к двери. Она была заперта цепью, а само дверное полотно было сделано из крепкого дерева; петли располагались с другой стороны. «Кому пришло в голову установить здесь такую прочную дверь? И зачем понадобилось запирать ее цепью?»

Железный Кулак уже заглядывал в забранное решеткой окошечко. Он потряс дверь, чтобы проверить крепость петель, и тут же привлек внимание кого-то, стоявшего по другую сторону.

– Вы нам не откроете? – не растерявшись, попросил он. – Кажется, нас с моей подружкой тут случайно заперли.

Он ухмыльнулся в окошечко, как если бы они занимались чем-то недозволительным.

– Катись в ад! – донеслось с другой стороны.

«Легко быть смелым, когда вас разделяет запертая цепью дверь!»

Железный Кулак повернулся к ней:

– Там, на дорсуме, человек в оковах. Кажется, его собираются казнить. – Поколебавшись, он добавил: – Но это не Гэвин.

– Дайте я посмотрю.

Каррис подошла к окошечку, но ее роста не хватало, чтобы что-то увидеть поверх толпы. Не дожидаясь, пока она попросит, Железный Кулак нагнулся, обхватил ее рукой за талию и поднял.

– Это он, – тут же сказала Каррис. Гэвин был изможден, ему перекрасили волосы, но она узнала бы его в любом виде. – Господин, – она повысила голос. – Прошу вас!

Человек с той стороны двери раздраженно обернулся.

– По-твоему, я похож на того, у кого есть ключ? Не мешайте мне смотреть представление!

Она едва не метнула ему в голову люксиновый дротик.

Если бы цепь была просто намотана с другой стороны, еще можно было бы на что-то надеяться – но, очевидно, на ней висел замок. Каррис поглядела на командующего. «Конечно, дверь можно сломать, но на это уйдет время. К тому же шум привлечет солдат. Если Гэвин уже на дорсуме...»

Железный Кулак поглядел вверх. Над ними больше не было никаких галерей и сторожевых будок, но между широкими арками – шагов в двадцать пять высотой – имелось открытое пространство. Здесь требовалось не просто прыгнуть выше, чем в прошлый раз, – необходимо было разбежаться, прыгнуть вперед, а потом ухватиться сбоку. Если бы что-нибудь пошло не так, Каррис имела шанс приземлиться за пределами ипподрома, посреди рынка, который находился внизу... далеко внизу. «Нет, слишком опасно».

– Лестница? – задумчиво спросил Железный Кулак.

Это было возможно, но чтобы соорудить лестницу, способную выдержать даже небольшой вес Каррис на подобной высоте, тоже потребовалось бы время.

– Тс-с... – шепнула Каррис. – Что-то они притихли...

Железный Кулак немедленно принял нужную стойку, слегка присев и положив поверх плеча правую ладонь, из которой уже выросла плоская синяя платформа.

– Если потребуется, выбирайтесь тем же путем, – сказал он ей. – Для них это будет неожиданностью. Прыгайте на счет «пять». Гэвин первый.

– Думаете, у вас получится?

Впрочем, Каррис уже заняла свою позицию. «Прыгать? Оттуда сверху?» Она слегка побледнела. Как если бы это было самой безумной частью их плана!

Однако прежде, чем командующий успел ответить, толпа на ипподроме разразилась стонами. Там произошло что-то ужасное! Такие же звуки они издавали, когда разбивалась одна из колесниц или лошади насмерть затаптывали возничего. Именно такой была обычная последовательность: сперва сочувственные стоны, затем ликование.

И действительно, с ипподрома донесся ликующий рев толпы.

Впервые за полгода Каррис начала извлекать зеленый, тщательно упаковывая его в тех местах тела, которые были прикрыты платьем. Тотчас же ее наполнило чувство буйной свободы. Ее глаза загорелись. «Вот! Вот это жизнь! И еще не поздно! Не может быть, чтобы было поздно, ведь я уже так близко!» Она принялась давать отсчет для прыжка:

– Раз... два... три... четыре...

Лицо командующего было каменным, лишь напрягшиеся на скулах мускулы показывали, что он вошел в состояние боевой готовности. Белки его глаз затопила синева.

Каррис начала разбег. Из-за зеленого люксина и боевого возбуждения она немного ускорила темп, но Железный Кулак, тренировавшийся и воевавший с ней бок о бок, знал ее достаточно хорошо и сумел подстроиться. Тем не менее из-за ускоренного темпа прыжок получился более резким, и ее юбки – которые ей пришлось отпустить в самом начале разбега – расправились сильнее, чем прежде, во время ее прыжка с Хезиком. Первый шаг вышел удачно, следующий – на плечо командующего – тоже, но юбка Каррис на долю секунды застряла между ее ногой и ладонью Железного Кулака.

Командующий с силой запустил ее в воздух, высоко и резко выбросив платформу, чтобы предоставить ей максимальную высоту прыжка. Однако эта крошечная зацепка заставила ее пошатнуться. Ее нога напряглась, пытаясь компенсировать дисбаланс, и Каррис взлетела в воздух – но недостаточно далеко: она просто оказалась в пустоте...

Что-то большое и плоское шмякнуло ее по заду, подстегнув ее гаснущее ускорение и выбросив ее тело выше в воздух, – это Железный Кулак, заметив, что ее прыжок не удался, немедленно попытался исправить ошибку. Однако его синий люксиновый ковш переломился сразу же, как только он попытался с его помощью перенаправить траекторию ее полета вбок. Еще хуже: из-за его вмешательства тело Каррис развернуло лицом к улице и весь припасенный ею зеленый люксин, который она предполагала выбрасывать в виде крючьев, оказался бесполезен!

И тогда в ней включилось какое-то примитивное сознание, вспомнило что-то и начало действовать прежде, чем успело всплыть на уровень мышления. Каррис выбросила вперед обе руки и принялась струить в воздух несфокусированный зеленый люксин из своих ладоней.

Как небольшого руля бывает достаточно, чтобы направлять мощное судно, так и тут – вмешательство потребовалось совсем небольшое. Каррис выбросила из тела люксин, и люксин в ответ бросил ее тело в направлении широкой арки. Ее завертело в воздухе, но было уже поздно: ее левая нога коснулась камня и она кувырком полетела вниз – внутрь ипподрома.

«Есть!»

Совсем чуть-чуть, по касательной, задев выступ ограждения, Каррис спрыгнула на ноги посреди стоящей толпы. Никто даже не заметил ее появления, кроме одной маленькой девочки, сидевшей на плечах у отца. Девочка тут же принялась шлепать отца по голове, пытаясь привлечь его внимание. Каррис расправила юбки, стряхнула грязь, убрала с лица волосы...

«Ну а теперь – трудная часть плана».

Глава 85

Аливиана Данавис заметила сверхфиолетовый семенной кристалл после полуночи. Они с Фиросом разбили лагерь у подножия скалистого выступа на вершине горы, составлявшей северный полуостров Врат Вечной ночи. Нанятые ими моряки отказались лезть с ними на гору. Их страх был настолько силен, что Лив оставила с ними своих последних извлекателей, чтобы моряки не уплыли, бросив их на произвол судьбы. Три дня Лив с Фиросом взбирались в гору одни, полагаясь лишь на ее интуицию. Лив надеялась, что их вело ее чувство сверхфиолетового, но не была уверена – до этого момента.

Они наткнулись на это место перед финальным подъемом, под самой скалой, где полегшие под ветром травы редели, сменяясь безжизненными утесами. Очевидно, здесь останавливались все, кто забирался сюда, чтобы поглядеть сверху на море и Врата.

Лив сидела спиной к костру, думая о завтрашнем дне и незаметно проверяя свое оружие. Она делала это, вообще не двигая руками, с помощью люксина, который невидимо запускала себе за спину или вниз, к ремню. И хотя она мало что понимала в оружейном деле, когда сверхфиолетовое щупальце проникло в ствол первого из пистолетов, Лив сразу же заметила, что, хотя пыж был на месте, пули в стволе не было. Конечно, она заряжала пистолет сама, так что имелась возможность, что она сделала что-то не так и пуля просто выпала. Однако... во всех четырех?

Единственный вопрос, который у нее оставался: когда и кто это сделал? Один из извлекателей или моряков, когда они еще плыли на галере? Или ее дорогой Фирос?

Она набрала в грудь воздуха, чтобы заговорить, – и в этот момент увидела кристалл. Он висел в воздухе над проливом, ровно посередине между Вратами Вечной ночи: помигивающий, вращающийся, словно спустившаяся с неба звездочка. Какое-то качество лунного света заставляло его холодно светиться в видимом спектре.

Едва осознавая, что делает, Лив поднялась и пошла в ту сторону. В сверхфиолетовом диапазоне кристалл выглядел совершенно иначе; было трудно даже составить представление о его действительном размере. В видимом спектре он никак не влиял на окружающий его свет; фактически свет затмевал его сияние. В сверхфиолете же нежный свет тысяч звезд искривлялся, стягиваясь к этой единственной точке. Когда луна вышла из-за облака, ее мощное сияние залило все внизу, разогнав сверхфиолетовые потоки, словно железные опилки на ветру. Однако, когда лик луны снова исчез, эти тончайшие потоки опять устремились к семенному кристаллу, словно к магниту.

– Аливиана! – окликнул ее Фирос. – Куда ты идешь?

Должно быть, на протяжении дня кристалл был невидим даже в сверхфиолетовом диапазоне: в оглушительном сверкании солнца эта крошечная точка света наверняка была словно пылинка посреди шторма.

– Эйкона! – вновь позвал Фирос.

Словно зачарованная, Лив продолжала взбираться на скалистый выступ утеса. Врата Вечной ночи были вдвое выше, чем Башня Призмы; с обеих сторон мыс резко обрывался в море, пенившееся в сотнях шагов внизу. Воды Лазурного моря встречались здесь с водами внешнего океана, с невероятной мощью устремляясь вдоль узкого пролива то в одном направлении, то в противоположном. Торчащие скалы окаймляли протоку, словно разномастные зубы – некоторые едва виднелись над поверхностью воды, другие были выше корабельной мачты. Лив не могла себе представить, чтобы какой-либо корабль сумел пройти через эти водовороты.

Она добралась до верхушки Врат – неестественно ровной площадки в несколько сотен шагов шириной. К обрыву вела дорога, врезанная в голую скалу.

– Эйкона!

По бокам дороги некогда стояли древние статуи. Теперь от них остались лишь бесформенные постаменты – работа времени и стихий, а также вандалов-завоевателей. Лив двинулась по дороге, не сводя взгляда с сияющего кристалла, который должен был изменить все. Теперь она понимала, что он был не крупнее ее кулака. Может быть, даже еще меньше.

– Эйкона, остановись! – сказал Фирос, схватив ее за руку.

Она остановилась и гневно поглядела на него снизу вверх, словно удивленная и возмущенная тем, что он осмелился до нее дотронуться. Фирос тут же отпустил ее.

– Лив, ты меня прости, но тебе нельзя идти дальше, пока ты не наденешь на себя черный камень. Таково приказание нашего владыки.

Она отступила на шаг назад, вытащила из-за пояса пистолет и направила на него. Потом второй.

– Ты в меня не выстрелишь, – сказал Фирос.

– Вот как? Погляди мне в глаза и скажи, хватит ли мне воли сделать это!

– Тут вопрос не в воле, – сказал Фирос.

– Ага, так, значит, это твоих рук дело!

На его лице проявилось смятение, затем, на краткий момент, – испуг. Если Лив знает, что ее пистолеты были разряжены, значит ли это, что она их снова зарядила?

Она хотела поговорить с ним, воззвать к его верности, которую, как казалось Лив, она сумела ему внушить, предложить какой-то выбор, обратиться к логике... Но Фирос не был сверхфиолетовым или синим цветомагом – он был воином. Он напал внезапно и подмял ее под себя прежде, чем она успела понять, что происходит.

Его гигантская рука ухватила ее за глотку и сдавила. Лив охватила паника. Другой рукой он отобрал у нее пистолеты и отбросил в сторону, потом вытащил из-за ее пояса остальные и выбросил их тоже. За ними последовали меч и нож. Перед ее глазами начала сгущаться тьма...

Держа Лив за шею и пояс, Фирос пронес ее по истертым ступеням на выступающую часть мыса. Она сжалась в клубок и могла только слепо отбрыкиваться. Потом они достигли вершины.

Его рука по-прежнему держала ее за горло, хотя уже не с такой силой. Фирос обшарил ее карманы, отыскал ошейник и вытащил наружу. Он подталкивал ее, пока они не оказались на самом краю обрыва. Порывы ветра хлестали так, что было трудно дышать. У Лив больше не оставалось сил.

– Выбирай, леди: черный камень или пропасть?

Он ослабил хватку ровно настолько, чтобы она смогла ответить.

– Клинок, – прохрипела Лив.

– Что? – недоуменно переспросил Фирос. Может быть, он плохо расслышал из-за ветра?

Лив глубоко вонзила ему в грудь припрятанный кинжал, который дал ей отец, с силой провернула лезвие и вытащила обратно.

Фирос инстинктивно отшатнулся – и лишь это спасло Лив от падения с утеса, поскольку воин отпустил ее. Бросившись на землю, она перекатилась подальше от него. С нечленораздельным ревом Фирос вытащил свой огромный меч, кинулся вслед за ней и навис сверху. Выхода не было.

Занесенный клинок медленно опустился. Лицо воина смягчилось.

– Ты... меня достала. Похоже, я...

Он упал на бок и затих.

Лив поднялась и прошла мимо безжизненного тела. Снова вышла к обрыву, бросила взгляд в бездну. Зрелище было устрашающим, но все ее чувства омертвели.

Она подняла голову и посмотрела на поблескивавший в воздухе сверхфиолетовый семенной кристалл. Он парил в точке схождения тысяч сверхфиолетовых потоков, какая-то часть которых в его присутствии превращалась в сияющий люксин, поднимая кристалл над землей. Он кувыркался в воздухе, с каждым поворотом посылая в видимый спектр едва заметную фиолетовую вспышку.

Кристалл словно бы звал Лив, обращаясь непосредственно к ее сердцу: «Здесь покой, здесь здравый смысл, здесь сила, здесь нет страха...»

Семенной кристалл звал – и Лив, подняв руку, позвала его.

И он пришел к ней.

Глава 86

Каррис мчалась по проходу между ярусами скамей, даже не пытаясь выглядеть как благородная дама. Ступени были широкими, так что ей приходилось смотреть под ноги, и она не могла даже проверить, жив ли еще Гэвин. Однако публика по-прежнему сидела затаив дыхание, из чего она заключила, что, вероятно, жив. «Может быть, его всего лишь пытают...»

Чем ниже она спускалась, тем гуще становилась толпа, так что в конце концов ей пришлось проталкиваться сквозь массу людей, теснившихся возле высокой, по грудь, ограды беговой дорожки. Само ристалище располагалось в пятнадцати шагах внизу. Из-за платья Каррис приходилось распихивать людей, вместо того чтобы пытаться их обогнуть, но она отказывалась сдаваться.

Какой-то человек, которого она толкнула, возмущенно начал:

– Эй, какого черта вы себе позво...

Порой краткость – лучший ответ. Она запустила руку ему между ног, ухватила в горсть штаны вместе с гениталиями, крепко сжала и повернула. Мужчина рухнул на землю, а Каррис еще успела стащить с его головы гхотру.

Со стороны дорсума донеслись вопли – и она узнала голос. «Нет, нет, нет!!»

На бегу Каррис развернула гхотру. Добежав до ограды, она перемахнула через истертый каменный поручень, поспешно обвязала его гхотрой и заскользила вдоль нее, пока не закончилась материя.

Ловко приземлившись на песок ипподрома, она кинулась к грунтовой дорожке, пока никто не успел ее остановить. По толпе прокатился ропот: конечно, ее сразу же увидели. Зачем эта благородная леди выбежала на ристалище? Однако группа людей возле дорсума – несколько извлекателей и женщина, похожая на хирургеона, – еще ничего не замечали. Они смотрели на привязанного к столу Гэвина, который вопил и дергался, очевидно испытывая ужасную боль, но неспособный двинуться.

Руками в толстых перчатках женщина-хирургеон подносила к его лицу докрасна раскаленный железный прут. Каррис никогда не видела Гэвина в таком невыносимом положении. «Гэвин, признающий свою слабость? Не скрывающий своей боли? Гэвин?!»

Они собирались его ослепить! «Дражайший Орхолам, да они уже выжгли ему один глаз!»

Наконец ее заметили солдаты, окружавшие дорсум. Это были «тафок амагез» – элитный отряд извлекателей нюкабы. «Это неудачно...» Впрочем, Железный Кулак однажды заметил, что не видел цветомагов, которые извлекали бы быстрее, чем Каррис, а Железный Кулак никогда никому не льстил. В сражении белая кожа Каррис была помехой – невозможно извлекать большие количества люксина так, чтобы это не было заметно на открытых участках тела. Однако благодаря этому она сумела научиться паре приемов. Даже из очевидных недостатков можно извлечь преимущества.

Раскаленный прут опустился к лицу Гэвина.

Зеленый люксин, припасенный Каррис, развернулся и скользнул по внутренней стороне руки ей в ладонь в виде шарика, идеально поместившегося в кулаке. Ее ноги протанцевали нужную последовательность, словно отмеряя позиции на часах, бедра скрутились, как при метании дротика, накапливая напряжение, – и вышвырнули шарик вперед. Все произошло так стремительно, что «тафок амагез» даже не успели отреагировать.

Шарик метнулся к голове хирургеона... Удар...

Женщину отбросило в сторону; она выронила пылающий прут – к счастью, он не упал Гэвину на лицо. Каррис мгновенно превратила свой странный шаг в подобие неуклюжего пошатывающегося танца, одновременно поспешно убирая с кожи все остатки зеленого люксина. Ее снаряд был достаточно небольшим и промелькнул так быстро, что должен был остаться практически невидимым. Возможно, вкупе со странными движениями Каррис произошедшее лишь озадачило толпу, но люди не поняли, что это значит. И еще важнее – возможно, ничего не поняла и нюкаба?

«Играй до конца, Каррис! Представь, что ты позаимствовала у Гэвина его самоуверенность».

Она вытянула вверх указательный палец и завопила:

– Минуточку!

* * *

Выступив вперед, она вовремя вспомнила, что необходимо изменить походку, чтобы выглядеть знатной дамой. Кроме того, ее боковые движения могли привести в действие другое устройство, изобретенное Бен-хададом. Стараясь действовать незаметно – насколько это было возможно, учитывая, что она только что привлекла к себе внимание пятидесятитысячной толпы, – Каррис опустила руку, нащупала на бедре чудовищно громоздкий лук и снова крепко прижала его к телу. Послышался щелчок.

«...Стоп, я что, приземлилась на это бедро? Не пострадал ли механизм?»

«Да нет, это было другое бедро... Или это?»

Чтобы отвлечь взгляды, она подняла другую руку и снова крикнула:

– Я прошу вашего внимания!

Она улыбнулась солдатам так, словно приглашала их разделить с ней ложе. Как и предполагалось, это вызвало на их лицах сконфуженные гримасы.

На площадке дорсума возникла короткая неразбериха. Женщина-хирургеон опустилась на колени, держась за голову, но ничего не сказала. Один из «амагезов» попытался поднять прут; ему хватило ума не хвататься за раскаленный конец, но он не сообразил, что железо может и не светиться, но быть при этом горячим. Изрыгая проклятия, он отшвырнул прут, что еще больше усугубило сумятицу.

Каррис добралась до платформы прежде, чем «амагезы» успели ее перехватить. Пренебрежительно выпятив подбородок, она взошла по ступеням, не обращая внимания на мушкеты и люксин, которые они демонстрировали, чтобы показать серьезность своих намерений. «Дилетанты!»

Она остановилась на верху платформы, на виду у всего ипподрома, всем видом выказывая удивление и негодование от того, что солдаты пытаются ей угрожать. Один молоденький цветомаг подошел к ней и принялся обыскивать.

«Вот он, момент истины. На большой сцене нужны широкие телодвижения, чтобы все видели, что происходит».

Ему пришлось чуть ли не с головой зарыться в ее юбки, чтобы ощупать ноги. Несколько мгновений Каррис не сопротивлялась, как бы ошеломленная таким насилием, – надо было дать ему какое-то время на обыск, чтобы он решил, что сделанного достаточно. Потом, словно ей было нанесено ужасное оскорбление, Каррис отступила назад, раскинула руки в стороны и проревела как можно громче, словно на поле боя:

– Прошу прощения, любезный сэр! Если у меня между ног и имеется оружие, оно не опаснее, чем у вас самих!

И закатила ему пощечину – не сильную, с участием всего тела, от какой бедолага оказался бы на земле, а вскользь, разлохматив ему волосы, словно деревенскому недоумку. Публика взревела от смеха. Впрочем, люди по-прежнему недоумевали, что за чертовщина здесь происходит. Может быть, так и было задумано?

Каррис вновь подняла руку, на этот раз повернувшись к ложе нюкабы. Та сидела в переднем ряду, рядом с Айрин Маларгос. Молоденький «амагез», раздосадованный, попытался подойти к Каррис, чтобы продолжить обыск, но та уже как можно громче обратилась к нюкабе:

– Ваше превосходительство!

И добавила, обращаясь к цветомагу уничтожающим шепотом:

– Посторонитесь, молодой человек! Не мешайте благородным господам разговаривать!

Этого было достаточно, чтобы паренек смешался и застыл на месте. Привыкший получать идиотские приказы от царственной женщины, требовавшей беспрекословного повиновения, он внезапно обнаружил, что не знает, кому должен подчиняться.

«Вот так и гибнут тираны – уничтожая собственных людей, они уничтожают самих себя». Черные гвардейцы всегда в точности знали, что им надлежит делать, и имели позволение делать это вне зависимости от того, кто находится поблизости. Какой-нибудь знатный господин мог обидеться, но даже люкслорду не позволили бы без обыска пройти туда, где запрещено носить оружие. Ни Призма, ни Белая, ни Черный никогда бы не сделали гвардейцу выговор за то, что он тщательно исполняет свои обязанности.

Нюкаба, очевидно, была не столь благоразумна. Поднявшись с места в своей ложе, она сделала «амагезу» знак отступить.

– Кто ты? – требовательно спросила нюкаба. – И что это все значит?

– Этот человек... – провозгласила Каррис так, чтобы ее слышала не только нюкаба, находившаяся в достаточной близости, но и весь ипподром, – мой муж!

Повернувшись, она прокричала и в другом направлении:

– Это мой муж!

На что она не рассчитывала – так это на то, что, повернувшись, она увидит Гэвина. Его примотали к столу так, что он не мог даже повернуть голову. Однако он ее услышал.

– Каррис? – крикнул он. – Дражайший Орхолам, Каррис, скорее убирайся отсюда!

Он был повернут к ней левым боком, и Каррис видела струйку крови, сбегавшую по щеке из его глазницы, – поток красных слез из не до конца прижженной раны. У нее сжалось сердце. С трудом подавив рыдание, Каррис заставила себя выпрямиться. «Если ты сейчас дашь волю слезам и бросишься к нему, это кончится смертью для нас обоих. Брось эти глупости, Каррис!»

– Ваше превосходительство! – рявкнула Каррис, резко поворачиваясь к мерзкой суке, сотворившей это с Гэвином. Ее страх ушел, но гнев еще не разгорелся докрасна. – Я заявляю, что мой муж не виновен ни в каких прегрешениях! Согласно вашей собственной древней традиции я требую, чтобы суд был решен поединком!

И, повернувшись, громогласно повторила для другой половины стадиона:

– Я требую судебного поединка!

Если бы только у нее был ораторский голос, способный разнестись над галдящей толпой в пятьдесят тысяч душ! Впрочем, ни один оратор не согласился бы напялить на себя такое платье.

Каррис повернулась к нюкабе и добавила более тихо, чтобы ее было слышно только нескольким привилегированным особам в переднем ряду:

– Иначе я во всеуслышание объявлю, как звучит наша фамилия, и призову на помощь всех, кто еще не опустился до прямой измены.

На лице нюкабы отразилась буря эмоций. Айрин Маларгос задала ей какой-то вопрос. Между женщинами произошел быстрый обмен репликами, слишком тихими, чтобы можно было расслышать. Каррис поняла только, что обе были рассержены и каждая настаивала на своем.

На самом деле никакой древней традиции судебных поединков в Парии не существовало, это был чистой воды вымысел. Но пятьдесят тысяч жаждущих крови рутгарцев, заполнявших ипподром, об этом не знали. Идея им понравилась. Конечно, и на колесничных состязаниях порой лилась кровь – колесницы часто разбивались, возницы получали травмы, – но поистине кровавые зрелища за последние четыреста лет многократно запрещались, потом вновь возобновлялись и вновь запрещались. Последний запрет был объявлен примерно девяносто лет назад. А тут им предлагали вкусить незаконного удовольствия на совершенно законном основании, с возможностью свалить вину на варварские нравы парийцев, а самим остаться безгрешными. Устоять было невозможно!

Впрочем, давления общественности было недостаточно. Гнев пятидесяти тысяч жителей другой сатрапии в глазах нюкабы ничего не стоил. Однако для нюкабы имелась своя приманка.

Каррис внимательно наблюдала за перепалкой нюкабы и Айрин Маларгос. По губам она смогла угадать слово «жена» и многочисленные проклятия. Наконец нюкаба кивнула и сказала несколько слов мускулистому красавцу-парийцу, все это время сидевшему рядом с ней. Она встала, выступила вперед и подняла обе руки. Айрин положила ладонь ей на предплечье, но нюкаба стряхнула ее, метнув в сатрапи испепеляющий взгляд. Айрин уступила, не желая устраивать сцену, но было видно, что она в ярости.

Когда Марыся объясняла Каррис свою идею, она сказала: «Я изучала Харуру пятнадцать лет. Это злобная, мелочная, ревнивая и мстительная женщина – и к тому же у них с Гэвином была связь. Если она увидит шанс причинить ему дополнительную боль, то непременно ухватится за него».

«Вот теперь мы и узнаем, насколько Марыся в действительности компетентна».

И тут Каррис поразила внезапная мысль, словно удар под дых: «А ведь у Марыси тоже есть причины желать мне смерти...» По ее спине пробежала холодная дрожь. «Эта женщина – моя соперница! Орхолам, что я наделала? Я решила, что любовь к Гэвину, которую мы разделяем, превыше всего остального, что Марыся старается ради моего блага. Но я отобрала у нее все – и это ее единственная возможность вернуть себе хотя бы свою работу, если не мужчину, который, как она должна понимать, потерян для нее навсегда... Вот что бывает, когда доверяешься рабам!»

Это был колоссальный промах; такой, какого Каррис никогда бы не допустила, если бы не поджимало время. Как долго Марыся держала эту информацию при себе, дожидаясь момента, когда время действительно начнет поджимать? Возможно, она узнала о заточении Гэвина еще недели назад – и поделилась с Каррис лишь тогда, когда была уверена, что та ринется ему на выручку навстречу своей смерти. Ведь даже судебный поединок был ее идеей!

«Но Белая доверяет ей. И к тому же она любит Гэвина. Уж конечно, если бы она знала, что Гэвин в беде, то не стала бы молчать, верно?»

Тем не менее Гэвин без колебаний отстранил ее, женившись на Каррис. «Как я сама стала бы реагировать, если бы так поступили со мной? Орхолам, смилуйся!»

Толпа притихла. Каррис ждала решения. Ее могли тоже привлечь как сообщницу. Она была здесь одна, за нее никто бы не вступился. Нюкабе достаточно было просто объявить, что Каррис безумна и что в парийской истории суды никогда не решались поединками. В этой огромной толпе наверняка нашлись бы те, кто мог это подтвердить.

Весь ее план разваливался!

– Судебных поединков не проводили уже очень, очень давно, – задумчиво произнесла нюкаба, и сердце Каррис взмыло. У нее все же был шанс! – Как повелевает наш древний закон, такой поединок может быть объявлен лишь единожды, и на нем должен сражаться тот или та, кто его потребовал. Выставлять бойцов вместо себя запрещено!

«Она заглотила наживку!»

Прежде чем толпа разразилась воплями восторга при известии, что этой субтильной девчонке в нелепом платье придется самой драться на поединке, нюкаба продолжила:

– И также в судебных поединках запрещается извлекать. Поединок считается законченным со смертью одного из участников!

И вот теперь толпа взревела.

«Так, значит, Марыся меня не предала».

Однако то, что ее ждало, было еще хуже. Все приготовления Каррис, чтобы скрыть свои способности к цветоизвлечению, были впустую – либо нюкаба, либо Айрин Маларгос знали, кто она такая, и знали, что она может извлекать. Злобная и мстительная, нюкаба отнюдь не была глупа.

«Проклятие!»

Снова жестом успокоив толпу, нюкаба указала на человека, сидевшего слева от нее. Он поднялся с места, и она объявила:

– Желаешь ли ты, о простолюдинка, встретиться с дланью нашего правосудия – Энки Хаммером, лордом-комендантом парийских армий?

Повинуясь ее сигналу, военный (без сомнения, любовник нюкабы) вышел вперед из-под навеса и вытянулся во весь рост под полуденным солнцем. Он был очень, очень высок, с узкими бедрами и плечами, но Каррис, сама будучи гвардейкой, сразу поняла по его жилистым предплечьям, что под богатым парийским плащом-бурнусом и златотканым халатом скрывается воин. Была на нем и гхотра, покрывавшая голову. Впрочем, никаким благочестивым смирением тут не пахло – даже эта гхотра была расшита золотой нитью.

Хаммер скинул с плеч черно-белый полосатый бурнус, потянул завязки халата, и тот упал наземь, обнажив его великолепную мускулатуру. Его тщеславие должно было бы вызвать у Каррис неприязнь – но ведь и в ее собственной жизни тщеславия было более чем достаточно.

«Странно, – подумала она. – Еще совсем недавно это заставило бы меня ненавидеть его вдвое сильнее...»

...Ах да, от нее же ждали ответа! Нужно было сказать что-то мужественное, но так, чтобы толпа не догадалась, что Каррис тоже имеет боевую подготовку.

– Я скорее умру, – провозгласила она, – чем позволю вам и дальше мучить моего мужа!

Толпа отозвалась радостными криками. Нюкаба попыталась что-то прошептать Энки, но тот лишь покачал головой. Она сделала еще одну попытку, однако рев толпы был чересчур громким, чересчур настойчивым. Энки махнул ей рукой: дескать, позже.

С раздосадованным видом воин сбежал по ступенькам и быстрым шагом двинулся через песок к дорсуму. Дождавшись, пока толпа стихнет, нюкаба прокричала Каррис:

– В таком случае да падет твоя кровь тебе же на голову!

* * *

Возле платформы возникло замешательство: солдаты пытались сообразить, что именно им следует делать во время поединка, относительно которого они не просто не были проинструктированы, но даже никогда не слыхали ни о чем подобном – и все это под бдительными взглядами пятидесятитысячной толпы! Как профессионал, Каррис немного жалела их, однако хранила молчание. Стоит кому-нибудь заподозрить, что она прекрасно понимает, что делает, – и ее могут убить. «Вот почему следует наносить удары стремительно: даже если у неприятеля имеются сведения, способные тебя уничтожить, но их не успевают передать вовремя, они теряют значение».

Каррис наклонила голову и резким жестом вытерла щеки, словно не могла сдержать слез и сердилась на себя за это. «Тщедушная дурочка в нелепом платье – вот кто я такая; вовсе не Черная гвардейка, не подумайте!» Ей хотелось посмотреть на Гэвина. Подойти к нему.

«Нет, нельзя. Иначе я действительно расклеюсь».

В конце концов, повинуясь короткому приказу самого Энки, «тафок амагез» выстроились по периметру вокруг дорсума, и он взошел на платформу. Один из воинов вышел из строя и подошел к Каррис, чтобы предложить ей оружие. На вид ему было лет тридцать пять – для воина-цветомага практически старик. Сняв с пояса ножны с длинным мечом, он протянул их Каррис. Моментом позже к нему присоединился другой «амагез» и предложил ей свое копье; еще один протягивал бичву. Сам Энки был вооружен длинным атаганом с тонким лезвием, ножны и рукоять которого украшала инкрустация из перламутра и рубинов. Каррис поглядела на оружие, покачала головой и сделала широкий жест, отвергая предложенное – так, чтобы ее правильно поняли даже деревенские жители, сидевшие на самых дальних скамьях.

– О нет, мне не понадобится ничего из этого. Тем не менее благодарю вас!

И она поглядела на Гэвина. По толпе вновь пробежал ропот: «Она что, будет драться без оружия? Что за безумие? Может быть, она просто избрала этот способ, чтобы покончить с собой?»

Гэвин по-прежнему дергался, очевидно испытывая сильные страдания, но ничего не говорил, не кричал от боли, не звал Каррис. Он не мог видеть происходящего, и это незнание должно было сводить его с ума, однако он хранил молчание. Каррис моментально поняла: это потому, что он в нее верит. Он понял, что у нее есть план, что план этот отчаянный и что ему не следует отвлекать ее от задуманного. Для человека, привыкшего все контролировать и инициировавшего большинство крупных перемен в Семи Сатрапиях на протяжении последних двух десятилетий, такое доверие было огромным, и оно невыразимо тронуло Каррис.

«Некогда раскисать, черт побери!» Каррис смахнула с глаз слезу, на этот раз вполне настоящую.

Видимо, не желая давать ей завладеть вниманием толпы, Энки выступил вперед и воздел обе ладони к небесам.

– Орхолам! – вскричал он. – Воззри на дела наших рук! Да свершится Твое правосудие над изменниками!

Он опустил руки, потом снял с головы гхотру, словно мог таким образом привлечь к себе внимание Орхолама. Его черные волосы были заплетены золотой нитью в пучки, которые свисали ниже плеч. Согласно парийской традиции волосы были воплощением его воинской доблести – и он горделиво демонстрировал ее. Этот жест не прошел мимо внимания рутгарцев, которые хоть и не носили гхотры, но были вполне осведомлены о верованиях своих ближайших соседей. Не могли они не оценить и красоту этого атлетически сложенного мужчины шести с половиной стоп ростом.

«Он похож на Железного Кулака, только поменьше и потщеславнее...» Если подумать, в этом было что-то странное: какая женщина захочет взять в любовники человека, настолько похожего на ее собственного брата?

Каррис подошла к Энки и повернулась лицом к ложе нюкабы. По лицу воина скользнула тень сомнения. Каррис действовала с такой убежденностью, что этот неуч явно решил, что такие поединки действительно были когда-то традицией. Он встал рядом с ней, но не слишком близко.

«Тафок амагез», окружавшие возвышение, извлекли каждый свои цвета. Если кто-нибудь из сражавшихся применит цветомагию, его тут же убьют.

Каррис сделала осторожный книксен перед нюкабой и Айрин Маларгос, которая глядела на нее стальным взглядом. Энки рядом с ней склонился в низком поклоне.

Толпа притихла.

Нюкаба махнула рукой, сигнализируя, что они могут начинать. Не обращая на нее внимания, Каррис повернулась к Энки и снова присела, на этот раз более изысканно – в старом придворном реверансе, широко раскинув руками юбки и скрестив лодыжки. Энки поклонился ей, но настороженно, не сводя с нее взгляда.

И... ничего не произошло.

«Бен-хадад! Ты же обещал!»

Энки вытащил меч и встал на изготовку, но Каррис по-прежнему стояла со скрещенными ногами, пытаясь надавить правой лодыжкой на икру левой ноги.

– Минуточку, – сказала ему Каррис, подняв вверх палец. – Ужасно чешется...

И она задвигала правой ногой вверх и вниз вдоль левой. Энки поглядел на нее с недоверием: чего это она, совсем спятила?

Воин разразился смехом. И в этот момент – словно устройство Бен-хадада приводилось в действие смехом, а не скрещенными лодыжками, как он ей объяснял, – Каррис ощутила, что замок поддался. Огромная нелепая лента на ее правом бедре отскочила; люксин, удерживавший на месте слои юбок и нижнего белья, развернул их, словно открывая дверь и предоставляя доступ к ножнам особой конструкции, размещавшимся вдоль всей внутренней стороны ее бедра. Одновременно с этим ножны переместились со своего места, где они были спрятаны на протяжении обыска, на наружную сторону, где их было легко достать рукой.

Обычно ножны делают так, что клинок вкладывают и достают из них вертикальным движением, так что для удара требуется еще одно. Эти ножны, однако, были упругими, и клинок можно было вытащить горизонтально – и сразу же рубить. Такое движение было лишь на долю мгновения быстрее обычного, но больше Каррис и не требовалось. Она прыгнула вперед как раз в тот самый момент, когда Энки сощурил глаза в порыве веселья.

...Шаг, другой, третий – отбить меч противника тыльной стороной левой руки...

Кинжал вонзился Энки под подбородок прежде, чем он осознал, что Каррис начала двигаться. Она вогнала лезвие по самую рукоять, так что острие вышло с противоположной стороны. Блестящее и красное, оно торчало среди его великолепных косичек. Резким движением Каррис провернула клинок, ломая кости черепа. «Лучше не рисковать. Человек может тебя убить прежде, чем поймет, что сам уже мертв».

Выдернув свой кинжал, Каррис отпрыгнула назад, подальше от Энки.

Ее противник опустился на одно колено, потом упал лицом вниз. Кто-то из «тафок амагез» что-то крикнул, но Каррис почти не слышала. Она снова шагнула вперед и, удостоверившись, что он уже не нападет, встала на колени рядом с телом. Одной рукой она ухватила горсть косичек, другой вытащила атаган из подергивающихся пальцев. Поднялась, таща тело за волосы, чтобы создать напряжение в области шеи – и рубанула по ней мертвеца его собственным атаганом. Один удар, другой... Пришлось еще немного повозить мечом, отпиливая последние клочки кожи...

Наконец голова Энки отделилась от тела. Каррис высоко подняла одной рукой голову, а другой ятаган – и внезапно на нее вновь нахлынул рев толпы: вопли смятения и ужаса, неверия и поддержки, все смешалось воедино.

– Орхолам видит правду! – крикнула она. – Суд Орхолама свершился!

Однако ее голос затерялся в шуме.

– Я Каррис Гайл! А этот человек – Гэвин Гайл, ваш Призма! Это Гэвин Гайл!

Каррис вопила что было мочи, однако гомон пятидесяти тысяч голосов легко перекрывал ее голос. «Меня услышали только те, кто стоит поблизости. Остается надеяться, что этого будет достаточно».

Переложив ятаган в другую руку, она принялась размахивать отрубленной головой, одновременно набирая люксин из ближайших к ней знамен, после чего изо всех сил швырнула голову вперед, придав ей дополнительное ускорение при помощи люксина. Бросок не мог быть более идеальным, даже если бы Каррис сотню раз примерялась. Голова долетела до самой ложи Айрин Маларгос и приземлилась прямо на колени нюкабе. Та взвизгнула – и многие из собравшихся засмеялись, да простит им Орхолам!

Впрочем, Каррис было не до них. Поспешно подбежав к Гэвину, она принялась резать его веревки, пока стоявшие вокруг «амагезы» не вышли из остолбенения.

«Орхолам... Его лицо! Что они с ним сделали!»

– Гэвин, – сказала она ему, – нам надо бежать. Ты сможешь...

– Я тебя не подведу, – заверил Гэвин.

Однако, встав, он тут же пошатнулся и едва не упал. Он прижал к лицу левую руку, на которой не хватало двух пальцев. «Звери! Будьте вы прокляты!»

Впрочем, главным сейчас было то, что Гэвин был далеко не в боевой форме. Каррис поддержала его под руку. «Амагезы» растерянно переглядывались, не уверенные, как им следует реагировать. С одной стороны, она победила в поединке, который был объявлен их нюкабой, а значит, ее следовало отпустить. С другой – она только что швырнула нюкабе на колени голову их предводителя, а значит, ее нужно арестовать? Но получится ли? Они только что видели, на что она способна. Каррис решила не дожидаться их решения.

В эту минуту по ступеням дорсума взбежал один из охранников ипподрома.

– Это Гэвин Гайл! – закричал он. – Я его узнал! Мы встречались в прежние времена! Ему перекрасили волосы и измазали грязью лицо, но это действительно Гэвин Гайл!

Каррис буквально стащила Гэвина с платформы, и старый солдат присоединился к ним, отчаянными жестами призывая к себе других членов семейной гвардии Гайлов.

– Убить их! – визжала нюкаба. – Убить их обоих!

Каррис бросила на нее быстрый взгляд. Нюкаба была вся покрыта кровью. «Удивительно, сколько крови может вытечь из одной человеческой головы...» Каким-то образом нюкаба умудрилась размазать ее по всему лицу.

– Стойте! – крикнула Айрин Маларгос. – Я отменяю этот приказ! Ты не в своем уме, Харуру!

– Убить! – продолжала вопить нюкаба. – Перекройте выходы! Я приказываю!

– Это объявление войны! Я запрещаю тебе! – не сдавалась Айрин.

Воцарился хаос.

– Сюда, – позвал солдат Гайлов.

Он отпер низенькую дверь в стене, над самым песком ипподрома. Они вошли, и солдат снова запер ее на ключ.

* * *

– Капитан Эвтеос, черт бы вас побрал! – сказал ему Гэвин. – Мне казалось, я приказал вам не вмешиваться.

– От ваших приказов и на Кровавом Хребте было мало толку, мой господин.

Гэвин не смог удержать смешок, однако тут же осекся. По всей видимости, любое движение, затрагивавшее лицо, вызывало у него такую боль, что он едва не лишился сознания.

– Я мог бы провести вас к выходу, но они доберутся туда быстрее, – сказал солдат.

– Здесь наверняка есть какой-нибудь служебный выход, – предположила Каррис.

– Об этом они подумают в первую очередь, – возразил Гэвин.

«Он прав. Проклятие!»

– Вы сможете провести нас к верхнему ряду сидений с западной стороны? – спросила Каррис.

– Разумеется!

И старый служака повел их за собой. Они перемещались узкими коридорами, где ходили только слуги и рабы, порой пересекая залы, заполненные зрителями, которым не терпелось выбраться наружу. Толпу часто охватывает безумие при виде людей, которые размахивают оружием и извлекают люксин с намерением убить любого, кто встанет на их пути. С другой стороны, те, кто находился снаружи и прослышал, что на ипподроме творятся какие-то невообразимые вещи, пытались прорваться внутрь, создавая обширные людские водовороты. «Стоит сейчас кому-нибудь выстрелить из мушкета, и суматоха превратится в панику».

Солдаты в форме Гайлов, охранявшие выходы, надрывали глотки, пытаясь восстановить порядок. Впрочем, они и сами пребывали в смятении: что, «тафок амагез» теперь их враги? Или они по-прежнему друзья, которым следует помогать? Что вообще случилось там, внутри?

Гэвин несколько раз падал, каждый раз извиняясь. В конце концов Каррис с Эвтеосом подхватили его с обеих сторон под руки – еще одно действие, для которого небольшой рост делал ее малопригодной. Гэвин оказался пугающе легким.

Впрочем, спустя несколько минут они добрались до арки, через которую Каррис запрыгнула внутрь. Она высунула голову и поглядела вниз. «Мамочки...»

Внизу их поджидал Железный Кулак. Увидев ее, он расплылся в широкой улыбке. Но потом высунул голову Гэвин, и улыбка командующего угасла: из глазницы бывшего Призмы все еще сочилась кровь. Тем не менее он тоже радостно улыбнулся гиганту-гвардейцу.

– Лорд Призма! – приветствовал его Железный Кулак. – Вы сможете спуститься сами?

Гэвин резко отстранился и повернулся назад.

– К нам гости, – проговорил он.

Каррис увидела пятерых «амагезов», взбегавших вверх по ступенькам, по которым она сама спускалась каких-нибудь пятнадцать минут назад. Верхние уровни были уже свободны от народа; слуги нюкабы, несомненно, их заметили.

– Боюсь, что нет, – ответил Гэвин на вопрос командующего, поспешно убрав голову обратно. – Какой у вас план? Только побыстрее!

Он поглядел в сторону реки: до нее было очень далеко. И очень высоко.

– О нет! Надеюсь, вы придумали что-нибудь получше?

– Увы, – отозвалась Каррис. – Капитан, благодарю вас, но теперь вам надо поскорее убираться отсюда. Гэвин – на счет «пять»! Командующий, я иду на счет «пять» вслед за Гэвином.

Гэвин уже отступил для разбега. Он пошатнулся, но удержался на ногах. Эвтеос поддержал его.

– Ступайте, капитан, и да пребудет с вами благословение Орхолама!

Каррис встала на самом краю, чтобы оба могли ее видеть, и принялась считать:

– Один... два... три... четыре... пять!

И Гэвин прыгнул, прямо перед ней. Она не смотрела – не могла. К тому же ей нужно было вовремя занять позицию. «Амагезы» уже взбегали по последней лестнице. «Проклятие, пять – это слишком долго! Меня прикончат уже к четырем!»

Каррис бросилась к краю, слыша, как металл режет воздух.

– Пять, пять, пять! – завопила она и нырнула вперед.

Несколько тошнотворных мгновений она просто падала, жестко выпрямив тело. Ни на молитву, ни на проклятия не было времени.

...А потом ее окутало мягкое облако незапечатанного люксина – лишь на долю секунды; сразу же после этого ее с силой швырнуло куда-то вбок.

Она не завершила отсчет, командующий не успел подготовиться, и бросок вышел далеко не идеальным. Люксиновая подушка, которая должна была подхватить ее под плечи и бедра и бросить ровно, немного запоздала, и ее тело перевернулось в воздухе. Каррис поняла, что падает в реку спиной вперед. «С такой высоты... Этак можно сломать себе позвоночник!»

Каррис резко перевернулась. Умение правильно падать – первое, чему тебя учат на тренировках... Однако вместе с тем ее развернуло вбок, и она вошла в воду ногами – прежде, чем успела приготовиться. Внезапно в ее глазах почернело.

В следующий момент она поняла, что находится под водой, облепленная взметнувшимися юбками, не представляя, где верх, а где низ. Воздуха в легких практически не оставалось. Она замолотила руками и ногами. Последний воздух вырвался наружу, и одновременно на нее обрушилась волна боли. Левую руку словно бы кто-то пытался оторвать от тела; ребра и левую грудь страшно сдавило.

Потом чья-то рука – это было больше похоже на крюк, чем на руку, – ухватила ее за многочисленные юбки и потащила ногами вверх к поверхности. Ей в нос набралась вода, и, едва оказавшись на благословенном воздухе, Каррис принялась кашлять и плеваться, одновременно пытаясь высвободиться из облепивших лицо, удушающих слоев ткани.

* * *

Бен-хадад отбросил зеленую незапечатанную люксиновую клешню, с помощью которой выудил Каррис, и протянул ей руку. Она сделала ошибку, ухватившись за его ладонь левой рукой, и тотчас пожалела об этом, когда он потащил ее вверх: от боли у нее снова перехватило дыхание, еще не восстановившееся после погружения.

– Бен! – крикнула Эссель. – Ты мне нужен! Сейчас!

Она стояла, склонившись над Гэвином, которого тоже вытащили из воды. Насквозь мокрый, он всхлипывал, прижимая ладонь к кровоточащему глазу. Помощи от него можно было не ждать.

На рынке и прежде толпилось какое-то количество народа, теперь же там собралась густая толпа, привлеченная событиями на ипподроме и неожиданным зрелищем безумцев, сигающих с высоченной стены ипподрома прямо в реку. Солдаты расталкивали людей, пытаясь добраться до берега, где был причален глиссер. Чьи это были солдаты, Каррис не могла разглядеть, в мельтешении тел угадывались только очаги отдельных стычек и покачивающиеся над головами дула мушкетов.

С трудом поднявшись на ноги, она увидела Хезика: он отделился от толпы и бросился вниз по ступеням, перепрыгнув половину первого пролета.

– Командующий сказал отплывать! – крикнул он. – Вперед!

Треснул мушкетный выстрел. Из левой руки Хезика вырвало клок материи вместе с мясом и кровью. Он уже бежал по второму пролету лестницы, но выстрел заставил его оступиться. Он упал и кубарем прокатился по остававшимся ступенькам.

Толпа шарахнулась в разные стороны, несмотря на отчетливо видное большое облако черного мушкетного дыма в том месте, откуда стреляли. Люди, никогда не бывавшие в сражениях, порой ведут себя как совершенные безумцы. Они принялись разбегаться кто куда; кого-то спихивали со стены, и они с воплями падали на причал, ломая себе ноги, спину и шею; кто-то хватался за толкавших, пытаясь спастись, и увлекал их за собой. Другие напирали на солдат, которые перевернули свои мушкеты и принялись избивать прикладами всех находившихся поблизости. Кто-то из толпы, по-видимому, попытался перехватить мушкет и разрядил его в воздух.

Каррис поднялась на ноги.

– Зажигай! – заорала она на Бен-хадада, который стоял с остолбенелым видом.

– Что? Я? Но я же... я не извлекаю...

Красная линза в какой-то момент вывалилась у нее из глаза. Каррис принялась лихорадочно рыться в своей сумке. Отыскала кремень, огниво, пару красных очков. От боли в руке перед глазами плясали черные точки. Вытащив очки, Каррис надела их и наполнила левую руку красным люксином.

Она повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хезик с трудом поднимается на ноги – похоже, его задел один из свалившихся сверху людей. К краю стены подошел солдат с мушкетом и выстрелил. Хезик снова упал. Из его головы в воздух взметнулся красный фонтан.

– О нет! – крикнула Каррис.

Впервые за шесть месяцев она извлекала красный – и реагировала спонтанно, не подумав. Совсем как прежняя Каррис, как если бы она не научилась ничему. Продолжая поддерживать постоянный приток красного люксина к левой руке, чтобы на ладони не угасало невысокое пламя, она собрала в правой люксиновый шар и швырнула его сквозь пламя, прямо в довольную рожу молодого солдата. Красный люксин расплескался по его груди, попал в бороду... В одно мгновение солдат оказался весь пропитан красным; в следующее – над ним взревели огненные языки. Он завопил и повернулся к своим товарищам, но один из них в панике ткнул его уже занесенным прикладом своего мушкета. Охваченный огнем, солдат свалился со стены и приземлился внизу, едва не прибив какого-то младенца.

– Был приказ отплывать! – сказала Эссель.

Она скинула причальный трос и оттолкнула глиссер.

– Подождем, – возразила Каррис. – Ну-ка все в сторону!

Покрепче упершись ногами, она подняла левую руку с пылающим в ней люксином, словно прицел мушкета.

– Убейте их! – послышался знакомый голос.

«Да проклянет ее Орхолам, это же сама нюкаба!»

Каррис выпустила в воздух длинную, непрерывную ленту красного люксина и подожгла ее, хлестнув огромным огненным веером в одну и в другую сторону перед стеной с собравшимися на ней солдатами. Люксин успел выгореть прежде, чем достал до стоявших наверху людей, однако стена ревущего пламени – все-таки не то, к чему хочется приближаться. Одного жара, наверное, было достаточно, чтобы они ощутили его на своих лицах.

– Не бойтесь, ей до вас не достать! – крикнула нюкаба, как только Каррис позволила первым волнам пламени угаснуть.

«Эта дура не видит разницы между милосердием и недостатком воли». Впрочем, если на то пошло, убийство одного солдата еще могло пройти незамеченным или быть сочтено случайностью – но убийство десятка... Это будет означать дипломатический инцидент, объявление войны – посередине другой, уже ведущейся войны. Да еще и с Парией, которая была их союзником, которая была нужна Хромерии...

«Но Гэвин нужен нам больше».

Каррис остановилась, впервые охваченная нерешительностью.

– Командующий приказал отплывать! – вновь крикнула Эссель. – Мы даже не знаем, собирается ли он с нами!

– Беритесь за трубки и разворачивайте глиссер, – распорядилась Каррис, обращаясь к Эссель и Бен-хададу, – но не отплывайте без моего приказа. Я обеспечу защиту. Мы ждем командующего!

В этот момент, прочертив в воздухе дугу, от ипподрома прилетел огненный шар и шлепнулся в воду неподалеку от глиссера, зашипев и взметнув фонтанчик пара. Извлекатели! «Тафок амагез» пробирались через толпу, направляясь к ним.

Одна ее рука была почти бесполезна, к ним приближались вражеские солдаты и извлекатели, по ним палили из мушкетов – а Каррис могла думать только о том, что она больше не является капитаном Черной гвардии, а следовательно, не имеет права отдавать распоряжения. И как только Эссель это сообразит, она тут же примет командование на себя.

Каррис выпустила еще одну струю пламени – узкую, но как можно дальше. Было трудно рассчитать необходимую силу огня, поскольку дистанция уже изменилась, однако удача улыбнулась ей: хотя большая часть люксина выгорела в воздухе, остаток долетел до мушкетеров и расплескался по их оружию и телам. Послышались крики – но это были крики испуга, а не боли. Способность люксина к воспламенению оказалась практически исчерпана, так что пламени почти не было. Кому-то обожгло руки, кто-то отбросил мушкет в сторону, кто-то поспешно срывал с себя одежду; люди спотыкались друг об друга, в то время как во вторых и третьих рядах солдаты бросались назад, подальше от огня.

– Надо плыть! Сейчас! – настаивала Эссель.

Каррис вновь заколебалась.

– Он идет, – пробормотал вдруг Гэвин, лежавший на палубе. Похоже, он бредил. – Разве вы не видите? Ангел прокладывает ему путь сквозь толпу...

– Он не в своем уме, – нетерпеливо бросила Эссель. – Каррис, мы должны...

– Мы ждем! – рявкнула Каррис.

Однако стоило словам сорваться с ее губ, как она тотчас поняла, что они продиктованы красным, который она продолжала извлекать, чтобы пламя в ее левой руке не угасало, и зеленым, который она понемногу набирала и который не терпел, когда ей говорили, что делать... И страхом перед тем, что она увидела, заглянув в уцелевший глаз Гэвина.

Голубой глаз. Совсем не похожий на глаз Призмы.

Не успел рассеяться дым в проеме, где перед этим толпились мушкетеры, как Каррис увидела какое-то сияние, озарявшее изнутри дымные клубы, словно свет факела. Мгновением позже из дыма появились четверо «амагезов» – воинов-цветомагов. Руки одного из них были, как перчатками, покрыты красным люксином, который уже пылал. Воин шел, швыряя огненные шары обеими руками.

«Правой он малость мажет – похоже, левша. Если это не уловка».

Каррис едва успела швырнуть свой зеленый снаряд и отбить огненный шар, летевший в их сторону.

– Вперед, вперед! – крикнула она.

Дождаться Железного Кулака, конечно, хотелось, но не ценой самоубийства. Трое из четверых «амагезов» атаковали: один метал синие снаряды, взрывавшиеся и разлетавшиеся шрапнелью, второй – зеленые дротики, третий – красное пламя. Четвертый попытался выпалить из длинноствольного мушкета, но произошла осечка, и ему пришлось остановиться, чтобы прочистить оружие.

Извлекательская тактика «тафок амагез» сводилась к тупому напору: если защита противника не поддается, значит, надо бить сильнее. Физически достать Каррис они не могли, только со всей дури швырять в нее люксин, а чтобы ее окружить, у них не хватало людей; поэтому они продолжали швырять, надеясь, что рано или поздно это сработает. Тем не менее Каррис приходилось защищать не только себя, но также глиссер и всех, кто на нем находился, причем с поврежденной левой рукой.

Она принялась активно двигаться, применяя люксформы – видоизмененные боевые движения, учитывавшие смещение баланса при выбросе груза люксина. Не забывая надежно укореняться, она ставила щиты, метала снаряды, поглощала, отражала...

Каррис давно не приходилось извлекать, и люксин непривычно ударил ей в голову – все равно что выпить несколько чашек коппи после долгого воздержания. Дикая энергия зеленого бурлила в ней, заставляя забыть о травме, жар красного заслонял голос боли. Впрочем, большой опыт позволил ей овладеть этой энергией и страстью – и использовать их как клинок.

Она действовала стремительно, быстрее, чем когда-либо прежде. Доверяясь интуиции, она сбивала вражеские снаряды собственными прямо в воздухе – немыслимые попадания, на немыслимых скоростях. Левой, левой, левой – чтобы они не обнаружили ее слабость – и тут же правой, высоко вверх, отражая огромную завесу пламени, которую красный цветомаг попытался обрушить на них с высоты.

Все это заняло считаные секунды, но ярость нападений превратила эти секунды в вечность. Эссель и Бен-хадад уже швыряли люксин в трубки, однако следовало учитывать инерцию глиссера – собственную массу судна плюс вес четырех пассажиров. К тому же ни Эссель, ни Бен-хадад не отличались особенной силой, ни физически, ни как цветомаги.

«Сейчас будет достаточно одной-единственной ошибки».

К первым четверым присоединились новые «амагезы» – с полдюжины человек, – лишь на мгновение задержавшиеся, чтобы оценить обстановку. «Слишком много! А глиссер все еще слишком близко к берегу...»

И тут поднялся четвертый «амагез», который наконец вычистил и перезарядил свой мушкет. Каррис посмотрела на него – и ее охватил мертвящий ужас, дурное предчувствие, которое лишило ее дыхания, словно глоток смолы. Она никак не могла предотвратить выстрел: люксиновые снаряды и огненные шары сыпались слишком густо. Солдат приложил мушкет к плечу, прицелился...

До слуха Каррис донесся знакомый голос – а точнее, знакомый рев. За спинами четырех «амагезов» появился синий клин, состоявший из щитов высотой в человеческий рост. Они даже не успели заметить вторжения, когда среди них возникла гигантская фигура командующего, который на полной скорости мчался вперед, держа этот клин перед собой как таран.

Железный Кулак врубился в ряды «тафок амагез», и его синий клин разделился надвое. Широко расставив массивные ручищи, со своим легендарным боевым ревом, от которого тряслись поджилки у его врагов по всем Семи Сатрапиям, и продолжая держать с двух сторон синие люксиновые щиты, он прорвался через самую гущу вражеских воинов – и без промедления нырнул вниз со стены. В прыжке он отшвырнул щиты назад, в лица «амагезам», заодно придав своему полету дополнительную скорость.

Командующий сделал сальто в воздухе, и на мгновение показалось, что ему удастся долететь до самой воды, однако он приземлился на доски пирса, возле конца причала. В последний момент он успел выпустить вниз струю несфокусированного синего люксина, но удар все равно оказался достаточно сильным, чтобы дерево треснуло, а командующий пошатнулся. Его туника была наполовину разорвана, из раны на голове струилась кровь. Тем не менее он сумел собраться с силами и снова наполнился синим.

Каррис уже приходилось видеть, как Железный Кулак бежит по волнам, бросая перед собой узкие платформы синего люксина, какое-то время державшиеся на воде. Такая платформа могла достигать в длину пятидесяти шагов, а то и больше – а до глиссера было не так уж далеко. Ее сердце вновь воспарило.

В рядах «тафок амагез» за его спиной царил хаос, несколько человек упали со стены. Однако, пока Железный Кулак извлекал со вздымающейся грудью после Орхолам знает каких усилий, потребовавшихся ему, чтобы пробиться через толпу, Каррис вновь увидела того «амагеза» с длинноствольным мушкетом. Он стоял в стороне от группы и первым успел прийти в себя – и теперь подносил свое оружие к плечу легким, точным движением, сказавшим Каррис, что перед ней опытный стрелок, для которого такой выстрел не составит труда.

Чтобы достать его люксиновым снарядом, расстояние было слишком большим. Каррис могла извлекать быстро и точно – но не настолько, чтобы сбить в воздухе пулю.

Треснул выстрел. Она увидела, как дуло его мушкета прыгнуло, как над ним распустилось облачко дыма... однако в последний момент стрелок дернулся, и пуля ушла в воздух.

Только тут Каррис осознала, что выстрел, который она слышала, раздался откуда-то сзади, едва ли не из-под ее ног. Молодой снайпер на стене выронил мушкет и, кувыркаясь, полетел вниз, на причал. Он был мертв.

Спустя несколько мгновений глиссер наконец начал набирать скорость, и Железный Кулак запрыгнул на борт. Еще через минуту они уже благополучно неслись вниз по реке, опережая любые приказы, которые могли быть разосланы, чтобы их остановить.

Каррис опустила взгляд. Гэвин, весь в крови, лежал на палубе, все еще сжимая дымящийся мушкет, из которого он выстрелил, чтобы спасти жизнь командующему. На его лице играла свирепая улыбка, кровь из изувеченной левой глазницы затекла ему в рот и окрасила зубы красным.

– Не так уж я... пока еще... и бесполезен, – прохрипел он и лишился сознания.

Глава 87

В дверь постучали, и знакомый женский голос позвал:

– Кип?

Он не знал, как долго стоял посреди своей комнаты в темноте. Вообще, имеет ли время еще значение?

Кип думал, что, может быть, темнота вернет его к карте черного люксина – он не досмотрел ее полностью. Однако карта не проявилась, а он не знал, как вызвать ее по собственной воле. Было так много всего, о чем нужно было подумать, так много решений, которые надо было принять – прямо сейчас, немедленно, – что он чувствовал себя парализованным. Он не мог думать вообще ни о чем. «Моя жизнь вот-вот безвозвратно изменится – а я думаю о какой-то карте?»

Если он был прав и просмотр – или проживание, или воспоминание, или что он там проделывал с этими картами – практически не занимал времени, то теоретически он мог проживать их столько, сколько бы захотел, не теряя ни минуты. Однако почему-то Кип был почти наверняка уверен, что это так не работает. И даже если ему удастся сообразить, как вызывать к себе карты, он чувствовал, что это лишь окончательно поджарит крошечную бесполезную горошину, болтающуюся между его ушей.

Заодно эта мысль напомнила ему о том, что у него жутко болит голова.

В дверь постучали. Снова. «Погоди-ка, это же уже второй раз, верно?»

Он коснулся выключателя – и у него едва не подогнулись колени, когда свет хлынул ему в глаза, выжигая их, словно каменная соль, которую втаптывали в его разверстый, как рана, мозг. Хватая ртом воздух, Кип оперся о дверной косяк, потом все же открыл.

– Кип? С тобой все в порядке?

О черт! Это была не Тея! С какой стати он решил, что это Тея?

«Потому что она единственная из девчонок, кто вообще хочет с тобой разговаривать».

Это была Тизис.

– У тебя что, похмелье? – спросила она.

Я Гигант, спавший в своей постели, когда меня разбудили наемные убийцы. Я с ревом хватаю человека, склонившегося над моей кроватью, и с такой силой впечатываю его в мраморную стену, что разбиваю ему череп. Летят кровавые брызги. Острая сталь впивается в мышцы моей ноги – глубоко, горячо. Я выпрыгиваю из постели, но моя голова горит от похмелья, перед глазами пляшут черные точки.

Осталось четверо. Это грязные, неопрятно одетые люди, не профессионалы. Тот, что стоит ближе всех, тычет в меня кинжалом – я отбиваю удар, хотя и не без крови. Перехватываю его руку, выкручиваю, бью в лицо с такой силой, что в нем что-то хрустит. Черт, я разбил себе костяшки! Мог бы и поаккуратнее...

Я издаю яростный рев – и вижу страх на лицах оставшихся...

– Нет, – ответил Кип. – Это, гм, световая болезнь.

Ее лицо смягчилось.

– Извлекать привыкаешь не сразу, да? Сперва бывает очень просто перестараться. Я и сама пару раз страдала этим поначалу... Ну, может быть, не пару. Я ведь зеленая, понимаешь?

И, невзирая на заботы, угнездившиеся на ее плечах, словно пума, настигшая свою жертву, она лукаво улыбнулась ему.

«Она очень красива... И я могу заниматься с ней сексом. Столько, сколько хочу. Ну... столько, сколько она мне позволит. Вообще-то, если подумать, может оказаться не так уж и много. Но, несомненно, больше нулевого значения. В конце концов, у нас же должны быть какие-то супружеские отношения!»

Андросс Гайл ошибался: если у Кипа и существовали какие-либо проблемы с либидо, то они заключались в том, что его было слишком много. Просто он не рассматривал возможности его удовлетворения в ближайшее время, каждый раз отговариваясь мыслями: «Когда-нибудь, при удобном случае... Лучше об этом не думать; это все равно ничего не даст, кроме новой депрессии».

Однако, как бы отчаянно он этого ни желал, он не хотел, чтобы это было актом отчаяния. Принуждать к этому Тею, когда она была рабыней, было неправильно. «Не то чтобы принуждать ее теперь было бы правильно... Уфф, сейчас мои мозги, кажется, способны только на одно, а именно: испытывать столько боли, сколько они смогут вынести!»

А что, если, когда у них с Тизис дойдет до постели и он снимет с себя одежду, она испытает к нему отвращение? Увидит, какой он толстый, и обольет его презрением? На что он вообще сдался такой красавице, у которой полно других, гораздо лучших перспектив?

«Ага, так ты не такой уж целомудренник! Ты просто боишься!»

– Кип, я знаю, что дала тебе неделю на то, чтобы принять решение... ну, насчет того, что я предложила... Кстати, это вышло совсем не так, как я планировала, и мне, конечно же... ну да ладно. Я знаю, что я сказала «неделю», но на самом деле твой ответ мне понадобится раньше.

– Раньше?

– Лучше бы прямо сейчас. – Она скорчила извиняющуюся гримасу. – Я покидаю Яшмы. Сразу же после нашего разговора я отправляюсь в порт.

– Но... у тебя же ничего с собой нет. Одежда там, я не знаю... Драгоценности, косметика, еще что-нибудь?

Кип чувствовал себя все глупее с каждым произносимым словом.

– Мои рабы уже пронесли все на корабль. Официально я в Хромерии в роли заложницы, так что мне запрещено покидать ее без разрешения. Я не могу нести ничего сама, иначе шпионы твоего деда догадаются, что я собираюсь уезжать.

– А-а.

Конечно же, для этого было слишком поздно: Андросс уже все знал. «Он всегда все знает, будь он проклят! Будь он тысячу раз проклят и низвержен в адские костры!»

Костер... Пламя поглощает фигуру женщины... Ее кожа пузырится, кровь шипит, закипая...

«Дыши. Дыши глубже... Так, ты вернулся в настоящий момент. Теперь оставайся в нем».

Он ведь так и не решил, что ему делать! Надо было взвесить все за и против заранее, пока у него была возможность подумать, не отвлекаясь на ослепительно прекрасную женщину, стоявшую прямо перед ним.

«У тебя же язык без костей, ну так используй его к своей пользе».

– Знаешь, – признался Кип, – я ведь так и не решил, что мне делать. Мне надо было взвесить все за и против, пока у меня была возможность подумать, не отвлекаясь на ослепительно прекрасную женщину, стоящую прямо передо мной... Ты слишком красива. Наверняка ты и сама знаешь, какое впечатление производишь на мужчин. Ты пытаешься меня соблазнить?

– Что-о? – переспросила Тизис с недоверием. – То есть спасибо, конечно, но о чем ты вообще говоришь?

– Я спрашиваю, пытаешься ли ты меня соблазнить.

Внезапно у нее сделался сконфуженный вид.

– Я думала, тебя не интересуют отношения...

– Что-о?! – в свою очередь переспросил пораженный Кип.

– Я поспрашивала людей, пока у меня было время, и я пыталась найти к тебе подход. Никто даже не смог вспомнить, чтобы ты проявлял какой-либо интерес к девушкам! Мне сказали, что у тебя есть комнатная рабыня, с которой ты ни разу не спал... Вот я и решила, что ты вообще этим не интересуешься. Именно поэтому я постаралась, э-э... воззвать к твоей человечности. Поверь, если бы я решила, что будет проще потрясти перед тобой сиськами, я бы сделала это не задумываясь!

– Что... Что-о? Что?!

И тут Кип не выдержал и принялся смеяться. Его дед, как это ни бесило, был прав насчет Тизис, хотя и исходил из неверных посылок. Он думал, что она призовет Кипа себе на выручку, поскольку она умная девушка, и с ее стороны это будет ловким ходом. Тизис сделала это потому, что считала Кипа аскетом.

– Я ужасно извиняюсь, – проговорила Тизис. – Ты хочешь сказать, что ты не...

– Нет, – отозвался Кип, все еще ухмыляясь. – В смысле, мне интересны отношения, но... э-э... ну, то есть в моей жизни действительно нет секса, но это не мой выбор. То есть я еще девственник, но...

Он на мгновение прикрыл глаза. «Я что, и вправду сказал это вслух? Орхолам, пусть этот пол разверзнется и поглотит меня!»

Кип приоткрыл один глаз: Тизис стояла раскрыв рот, с потрясенным видом. «Ну давай же, язык без костей, мели дальше!»

– Я хочу сказать, Тизис, что нахожу тебя очень красивой, и не в каком-то там абстрактном смысле. Так что мое прежнее отвлеченное влечение к тебе – хотя его, понятное дело, несколько охлаждал тот факт, что ты, по моим представлениям, пыталась меня убить, – со временем становится все более интенсивным и все более личным.

Было видно, что этот витиеватый комплимент возымел действие на Тизис: она слегка порозовела и поглядела на него словно бы по-новому.

Прежде чем она успела заговорить, Кип продолжил:

– Но дело не в этом влечении – будь оно обычной влюбленностью мальчишки, которым ты меня, по-видимому, считаешь, или чем-то более прочным и заслуживающим внимания. Оно существует чисто теоретически.

Он видел, что Тизис задумалась над его словами и что они произвели на нее впечатление. Теперь она относилась к нему не как к ребенку, пусть даже слишком зрелому для своего возраста, – в ее глазах распускались зеленые ростки уважения.

– Ну хорошо, – сказала она, – если дело не в этом, то в чем же?

– Если я так поступлю, то пойду против воли деда. А он теперь не просто Красный люкслорд – он промахос; притом что все боялись его, еще когда он был просто Красным. Он не прощает оскорблений. Мне понадобится защита – твоя и твоей сестры Айрин, по меньшей мере на несколько лет.

В его словах была доля правды, однако большей частью это было сплошное вранье, и Кипу было неловко от того, как легко оно сорвалось с его губ. Тизис, однако, отнесла его смущение на счет необходимости просить защиты у женщины – хотя, конечно же, после времени, проведенного Кипом в обществе Белой и Каррис, это не могло быть для него проблемой.

– Пока длится война, твой дед ничего с тобой не сделает. Иначе он рискует потерять не просто поддержку моей семьи, но и весь Рутгар. А когда война закончится... стоит ли загадывать так далеко?

Она была права: фактически в качестве политического альянса их союз был гораздо выгоднее для Гайлов, чем для Маларгосов. Хотя Тизис и чувствовала шаткость своего положения – и Андросс намеренно держал ее в изоляции, чтобы она ощущала это более остро, – ему была необходима уверенность, что Рутгар твердо стоит на стороне Хромерии. Война была в разгаре, и ему были нужны бездонные сундуки Маларгосов, чтобы финансировать боевые действия.

Если их брак состоится, Андросс укрепит свой фланг и заодно уберет Кипа подальше от Хромерии, где он может вызвать проблемы. Даже в случае измены Кипа эти цели все равно будут достигнуты. С другой стороны, если Кип окажется послушным, у Андросса будет свой шпион в самом сердце семейства Маларгосов.

«Стоит ли загадывать, что будет, когда закончится война? Андросс Гайл, несомненно, считает, что стоит».

А что получит сам Кип за участие в этом проекте? Жену, которой предстоит унаследовать состояние, место рядом с самым средоточием власти, плюс репутацию человека, бросившего вызов Андроссу Гайлу – что, если это сойдет ему с рук, наверняка будет считаться отчаянной храбростью. После войны они с дедом «помирятся», и все будет хорошо. Если рассматривать этот брак только как политический, у Кипа было не так много лучших вариантов – фактически этот, пожалуй, был самым лучшим. Ведь, пока Зимун участвует в игре, Кипом всегда можно пожертвовать.

– Что ты помрачнел, как грозовая тучка? – игриво спросила Тизис. – О чем задумался?

«О том, что у меня нет выхода».

* * *

Но, может быть, стоит подумать об этом деле с другой стороны?

«Я хочу бросить вызов своему деду, потому что он мерзавец, потому что он был со мной жесток, оскорблял меня и пытался убить...»

«Однако это было до того, как он узнал меня получше».

«Но он пытался убить Гэвина!»

«Нет, он пытался раздобыть нож, а Гэвин ему просто мешал. Стоит лишь понять, что Андросс не тот человек, которому можно становиться поперек дороги, и его поведение оказывается на удивление логичным. У Андросса Гайла нет друзей – только союзники и враги».

И тут Кип вдруг понял об этом человеке еще кое-что. Это было интуитивное прозрение, четкое и несомненное в своей истинности. Для Андросса жизнь была игрой в «девять королей». У него имелись противники, и он был готов на что угодно, чтобы их победить. Его противники держали на руках те или иные карты, которые он стремился перекупить или уничтожить. Однако сам он всегда оставался Господином: его собственные карты следовало сохранять, пока от них была польза, но они без малейшего сомнения уничтожались, если это согласовалось с его целями, и мстительно преследовались в случае попытки начать игру против него. Холодная и эффективная методика. Кип попытался вычислить, чего старик мог хотеть. Что побуждало Андросса так упорно трудиться, настолько далеко планировать? Похоже, что не деньги – хотя и денег у него было предостаточно. И не женщины, хотя он владел комнатными рабынями. Не патриотизм, не религиозное чувство, даже не власть в том смысле, в каком ее понимали другие. Человек, движимый жаждой власти, несомненно, желал бы, чтобы его признали абсолютным повелителем, Андросс же множество лет довольствовался ролью одного из Цветов Спектра.

«Возможно, для него все несколько тоньше, но вместе с тем проще: он просто хочет побеждать. Ему не нужно, чтобы о его победе знали все – достаточно, чтобы знали те, кто для него важен. Его не интересует, как к нему относятся, ибо что может быть лестного в восхвалениях жалких букашек? Ему вовсе незачем называться императором: ведь если ты обладаешь императорской властью и само твое имя равнозначно императорскому титулу, разве это не более великое достижение?»

И когда Кип подумал об этом с такой стороны, перед ним оскалил зубы еще один неприятный факт. Не было никаких гарантий, что со временем его статус явного врага Андросса будет отброшен. Если спустя семь лет у Андросса появятся другие карты, более выгодные, чем Кип, он вполне может предпочесть избавиться от него, а не вознаграждать за службу.

«Что ж, такой у меня расклад. Хочешь – принимай, не хочешь – отказывайся. Главное, держи глаза открытыми».

И все же... повиноваться желаниям Андросса Гайла? Все в Кипе бунтовало против такого выбора.

Однако, если в прошлом Кип мог себе позволить беззаботно рисковать своим существованием, теперь от его действий зависели люди, которые были ему дороги. Вопрос был не в том, прав он или неправ, а в том, умны или глупы были его поступки. Вступив в конфронтацию с Андроссом, он ничего не достигал – и в любом случае никогда бы не смог победить.

«Тогда почему же это так тяжело принять?»

* * *

– Да вот, думаю о моем деде, – ответил наконец Кип на вопрос, заданный Тизис. – Он не из тех людей, кого стоит иметь в числе врагов.

– Но и как друг он не особенно приятен, верно?

– У него нет друзей.

– Я знаю, – вздохнула Тизис. – Дважды я была вынуждена участвовать в его интригах и оба раза в итоге начинала ненавидеть себя едва ли не настолько же, как ненавидела его.

– Да, у него есть такое свойство, – согласился Кип. – Но все же... Откуда мне знать, что, отдавшись в руки твоей сестры, я не совершу еще бо́льшую ошибку? Здесь я, конечно, буду рядом с Андроссом, но рядом будут и мои друзья, пусть их и совсем немного.

– Моя сестра поймет, что для меня это был наилучший выход в трудной ситуации. Но даже если и нет, все равно – она моя сестра. Она меня любит и никогда не повернется ко мне спиной.

«Должно быть, здорово – иметь такие отношения...»

На самом деле что-то подобное было у них в отряде. Но этот период уже заканчивался; при любом повороте событий эти люди должны были неотвратимо уйти из его жизни. «Единственное, что у меня было хорошего – и то уже ускользает!»

– Ну так что? Мы будем это делать? – спросил Кип. Он взглянул на нее, потом опустил взгляд, потом опять посмотрел на нее. – Э-гм... а как это вообще делается?

– Уже почти вечер, а к рассвету все должно быть закончено. Нас сочетает браком мой знакомый люксиат, в маленьком храме напротив «Перекрестка». Знаешь, где это?

– Я знаю «Перекресток» – раньше там было тирейское посольство. Так что, наверное, и храм найду... Но, может быть, лучше сбежать прямо сейчас, а пожениться уже на корабле? Для этого ведь достаточно капитана.

– И да, и нет, – отозвалась Тизис. – Я хочу, чтобы это было записано в книгах, официально, здесь, в Хромерии, в присутствии свидетелей, и чтобы это сделал люксиат с хорошей репутацией, иначе твой дед сможет аннулировать брак.

– Умно придумано, – признал Кип.

Мысль действительно была стоящая. «Может быть, она умнее, чем я думал... Ужасно думать такое о своей будущей жене».

– Спасибо! – просияла Тизис.

– Не за...

– Нет, правда. Чтобы Гайл похвалил тебя за ум? Мы, простые смертные, нечасто удостаиваемся такой чести! Я ведь видела, как ты задумался, когда я задала тебе свой вопрос. Признайся, небось мысленно прошел всю дорогу на семь развилок вперед?

– Э-гм... Ну да, пожалуй... – пробормотал Кип.

Он сам не очень понимал, почему его ответ прозвучал так неуверенно. Скорее всего потому, что он не привык видеть восхищение в глазах женщины. «Какая же она все-таки красивая!»

Тизис продолжала:

– Я несколько недель обдумывала все это – одновременно стараясь не думать об этом, – но стоило мне сказать тебе, как ты за несколько минут уже все сообразил! Я бы обиделась, если бы не находила это таким впечатляющим. Даже не просто впечатляющим – привлекательным! Почти настолько же, как твои плечи...

Она шагнула вперед и легко положила на них свои нежные руки.

– Ничего, что я так говорю? Это не слишком откровенно с моей стороны?

Кип, конечно, знал, что у него широкие плечи – но это ведь просто потому, что у него большие кости, да? В его семье все мужчины были широкоплечими. Однако до сих пор ему не приходило в голову думать о них как о «широких» в том смысле, в каком люди говорят «широкоплечий мужчина», имея в виду комплимент. Просто он крупный... Так ведь?

Однако теперь, когда на его плечах лежали ладони Тизис, он не мог не замечать, что под ними имеются мышцы... И что Тизис, очевидно, думала о его широких плечах именно в таком ключе: как когда люди говорят «широкоплечий», имея в виду комплимент.

Мысли мелькали в его голове с такой быстротой, что казалось, будто мозг вот-вот задымится... «Погоди-ка, она сказала, что у меня привлекательные плечи?» За всю жизнь Кипу доводилось думать о своих плечах, наверное, раза три, не больше – когда он в Черной гвардии пытался усесться в молельне на одну скамью рядом с другими плечистыми новобранцами... «То есть мои плечи ей нравятся?»

Тизис стояла прямо перед ним – слишком близко... Его мысли путались... «Плечи? Плечи?!..» И – ох! – ее губы были совсем рядом, такие полные... И ее глаза, такие большие, зеленые с изумрудными прожилками, это ужасно отвлекает... И ее ресницы, такие длинные... И щеки, такие румяные – но, может быть, они всегда были такими румяными? Или, может быть, это просто косметика? Почему он, со своей гайловской памятью, никак не может сообразить, были ли они такими румяными до этого момента? Ох, помилуй Орхолам, вот и его щеки начинают гореть, а он... он ведь... он сейчас должен что-то сделать, верно?

Да. Да, должен.

«Ты должен ее поцеловать. Ох, черт!»

* * *

Ее нужно было поцеловать – и поскорее, пока момент не прошел. «Но что, если она не хочет, чтобы я ее целовал?» Может быть, он неверно интерпретировал ее сигнал? В конце концов, до сих пор он вообще ни от кого не получал никаких сигналов! «А вдруг я решил, что она хочет, чтобы я ее поцеловал, а она имеет в виду что-то совсем другое?» Помилуй Орхолам, но если она действительно этого хочет, а он не ответит... Она сочтет его полным идиотом! «Я ведь молод – моложе ее, во всяком случае, – и она может снова начать думать обо мне как о ребенке и навсегда потеряет ко мне всякое уважение! Может быть, даже отменит свадьбу!»

«Погоди-ка, она вроде бы меня о чем-то спросила? Но о чем? Какого черта я все забываю?!»

Его уши горели, плечи под ее ладонями казались тугими, как барабаны. Тизис убрала одну руку, и Кип едва не подпрыгнул – его нервы были словно натянутые струны, гудящие во всем теле. В замешательстве он снова опустил взгляд, боясь посмотреть ей в глаза.

«Я все испортил! Проклятие, проклятие, проклятие!»

Но, поглядев вниз, он увидел не свои ноги, а... «Орхоламовы... груди!»

Кип оцепенел. «Что за кощунственная мысль!» Хотя ведь раньше он говорил «Орхоламовы яйца» – тоже кощунство, но его это не слишком заботило... «К тому же и яйца, и груди ведь сотворил Орхолам, разве не так?»

И тут до Кипа дошло, что он так и стоит, глядя на ее груди... «Даже не гляжу: когда ты куда-то глядишь, это значит, что ты просто туда посмотрел – и все, верно? А тут... Это уже называется по меньшей мере «пялиться»! Наверное, к тому времени, когда я наконец смогу оторвать взгляд, у меня будет седая борода... Может быть, с седой бородой этот взгляд будет уже совсем сладострастным? Хотя, когда люди глядят сладострастно, это подразумевает некое намерение... Так поступают извращенцы, а я ведь не...»

«Орхоламовы груди! Я слишком долго так стою, она не могла не заметить!» Кип поднял глаза и поглядел на Тизис, мучительно скривившись.

– Если я что-нибудь скажу, будет только хуже, да? – спросил он.

– Ш-ш-ш, – успокоила его Тизис, сочувственно улыбаясь. – Расслабься...

Она взяла одну его руку – Кип держал их вытянутыми по швам – и подняла, положив на свою талию.

– На самом деле я думаю, что ты очень милый, – заверила она.

«Милый... Милыми называют комнатных собачек и куколок. Даже само это слово, «милый», невозможно произнести без придыхания и заведения глаз. Словно говоришь с ребенком: «Ах, ты такой милый!» – и щиплешь его за щечку...»

Тизис взяла его вторую руку и положила себе на затылок, потом придвинулась еще ближе, прижавшись к нему всем телом.

«Я просто кастрирован – своей собственной тупостью и непригодностью к общению... Милый... Черт бы тебя побрал, Кип, у тебя был такой шанс, а ты... Погоди-ка... что она...»

Тизис пригнула к себе его голову и мягко поцеловала его в губы.

...Несколько следующих мгновений были потеряны в ее сладком дыхании – («Как может дыхание быть сладким? Дыхание обычно нейтральное, и это еще в лучшем...»), – в сладкой влажной мягкости ее губ и сладком мягком давлении ее тела, словно бы сплавившегося с его телом...

«Ох... О боже...»

Она отпустила его, и Кип, все такой же оцепенелый, позволил ей ускользнуть в сторону.

– Кип, хоть мы почти не знаем друг друга, но эта твоя странная смесь невинности и силы действует на меня... опьяняюще.

Кип сглотнул.

– Пожалуй, хорошо, что я уже покраснел, когда мы... э-гм... ну, в общем...

– И почему же это хорошо?

«Потому что иначе моя кровь не знала бы, к какому концу тела приливать в первую очередь».

– Потому что теперь мне не придется это делать заново, – ответил он.

Она рассмеялась, и Кип снова улучил момент, чтобы бросить взгляд за корсаж ее платья. «Как-то странно... Мы вроде как помолвлены – нас ведь можно теперь считать помолвленными? Так разве я после этого не имею права смотреть на нее сколько влезет? Или это все равно будет сладострастие? Орхолам, ничегошеньки-то я не знаю!»

Он посмотрел на дверь.

– Почему ты туда смотришь? – спросила Тизис.

– Честно?

– Честно.

– Ну, я вроде как надеялся, что к нам ворвутся какие-нибудь злодеи и мне придется с ними драться. В таких ситуациях я хотя бы знаю, как себя вести.

– Ах, ну да, ты же девственник!

Кип простонал.

– Вообще-то я рассчитывал, что эта информация будет погребена под всем тем, что я потом наговорил.

Тизис выпятила губки. Ее глаза поблескивали.

– Может быть, была еще пара намеков, по которым я смогла догадаться.

Кип закрыл лицо ладонями:

– Орхолам, забери меня поскорее! Как можно быть таким клоуном!

– Я ведь уже тебе сказала: ты милый.

– Женщины не берут мужчину к себе в постель только потому, что он милый, – вырвалось у Кипа.

– Зависит от женщины, – так же быстро отозвалась Тизис.

Во рту у Кипа внезапно стало очень сухо.

– Ничего, скоро мы избавим тебя от твоей маленькой проблемы, – пообещала она.

– От моей... что?

Она словно бы говорила на чужом языке. «Что она имеет в виду? Мою неадекватность? Неловкость? Стеснительность? Полную беспомощность?»

– От твоей девственности, – пояснила Тизис.

– А-а!

«Орхолам, ну вот зачем говорить это вслух? А вдруг кто-нибудь идет по коридору? Слово «девственность» наверняка привлечет больше внимания, чем любое ругательство!»

– Да-да, конечно, – забормотал Кип. – В смысле, да! Конечно! Это будет просто замечательно! Поверь, я буду ждать этого с нетерпением!

Он вскинул на плечо вещевой мешок.

– Прямо сейчас.

Тизис заперла дверь на замок и с улыбкой бросила взгляд на его кровать. Несмотря на смелые слова, в ее улыбке было что-то стыдливое, и особенно в румянце, залившем ее щеки. «Сейчас они розовее, чем прежде. Определенно розовее».

В кои-то веки Кипу-пустомеле было абсолютно нечего ответить.

– В конце концов, корабль без меня не отплывет, верно? Давай раздевайся.

Звук, вырвавшийся у Кипа изо рта, вовсе не был похож на мышиный писк... «Проклятие!» Кип снова с вожделением посмотрел на дверь. «Раздеваться? Прямо здесь? При свете?! Я, конечно, уже не такой толстый, как прежде, но все же...»

С другой стороны, он ведь видел Тизис обнаженной. Удивительно, как врезаются в память такие вещи. «Она просто роскошна! А тут я... гребаный... черепаха-медведь».

Внезапно он понял, что думает о том, как спариваются черепахи-медведи.

«А-а-а!! Я не могу перестать думать! Передо мной восхитительная женщина, желающая заняться со мной любовью, а я стою как абсолютно ни разу в жизни не спаривавшийся черепаха-медведь – и размышляю!»

Может быть, если бы она поцеловала его еще раз, в его голове образовался бы приятный розовый кисель, в котором утонули бы все мысли, кроме ощущения, что она обволокла его со всех сторон... А вот так – «раздевайся»?

– Погоди, погоди, – вдруг сказала Тизис. – Ты прав. Я вижу, ты решил сперва все продумать – не потому, что хочешь меня отвергнуть, но просто на случай, если что-то пойдет не так прежде, чем мы завтра взойдем на корабль. Действительно, нам не следует этого делать. Прежде всего, моя сестра меня убьет – не то чтобы она сама была так уж целомудренна, лицемерка!

Это было сказано не как оскорбление, но как может сказать человек о своей сестре, с которой очень близок: признание факта, но без осуждения.

– Но она всегда хотела продать меня подороже. «Не расставайся с товаром, пока тебе не заплатили». Это ее слова! И я уверена, что она спросит об этом, даже если у нас все выйдет прекрасно – а она всегда сразу видит, если я лгу. Я могу подождать еще один день. Ты ведь тоже можешь подождать, верно? Прости, я не хотела тебя дразнить.

– Э-э... что? – промычал Кип.

«Я... прав?»

– Можешь винить меня. Я такая непостоянная! Прости. Завтра мы это сделаем. Снимем комнату в «Перекрестке», либо придется обойтись капитанской каютой на нашем корабле. В тесноте иногда даже лучше, как ты думаешь? По крайней мере, мне потом наверняка еще долго не захочется вылезать из постели.

– Я... я... – продолжал запинаться Кип. «А? Что? О чем это она...»

Кровь никак не хотела приливать обратно к тем местам, где ей полагалось находиться.

– Не беспокойся, я возмещу тебе ожидание, обещаю, – сказала Тизис.

И прижала ладонь к передней части его штанов.

Когда над Яшмами проходят весенние бурные грозы, в вершины семи башен Хромерии часто бьют молнии. Это было в точности то же самое. Нет – в тысячу раз сильнее!

– О-о, – заметила она, – вижу, что мне удалось тебя заинтересовать.

Самым смешным и очаровательным было то, что все это время щеки Тизис заливал такой же яростный румянец, как и у Кипа, – как будто она вела себя ужасно распущенно и сама не верила в собственное бесстыдство. Но ее рука тем не менее оставалась на том же месте.

– Кип... Я знаю, мы с тобой не очень хорошо начали, и это моя вина, но...

В дверь постучали. Тизис тут же виновато отдернула руку, но быстро пришла в себя. Она взглянула на него, вскинув бровь.

– Видишь, от чего я нас спасла? – шепнула она. – Мы могли бы оказаться в неловком положении!

Кип, по-прежнему не находя слов, остолбенело моргал, словно его окунули в огромную лохань: «Не могу поверить, что это действительно происходит!», и мыло «Неужели у меня взаправду будет секс?!» залепило ему глаза.

Однако была в нем и другая, более мудрая сторона, которая оставалась незатронутой. «Мы с ней оба еще дети, играющие во взрослых. Мы примеряем обувь, которая слишком велика для нас, а потом удивляемся, что ходим спотыкаясь».

– Кип, – снова прошептала Тизис, и на этот раз это прозвучало уже серьезно и немного испуганно. – Кто бы это ни был, они не должны знать, что я здесь!

И она скользнула вбок от двери.

Кип молча пошевелил губами, но не нашел ответа. Он подошел к двери и слегка приоткрыл – достаточно широко, чтобы не вызвать подозрений, но не настолько, чтобы это выглядело как приглашение войти.

– Ох, Кип! – воскликнула Тея. – Благодарение Орхоламу, что я тебя нашла!

Глава 88

Начинался Солнцедень. Рассвет еще занимался, когда Каррис с Железным Кулаком и их отрядом догребли до Большой Яшмы. Вымотанные долгим путем до Рата и последующей схваткой, они не успели проделать весь обратный путь прежде, чем лишились дневного света – даже несмотря на канун самого длинного дня в году. Лишь благодаря Бен-хададу, этому юному гению, им удалось не сбиться и пройти остаток пути по звездам. Это он соорудил – по памяти! – работоспособную морскую астролябию, вычислил широту, определил скорость их перемещения, вспомнил, на какой широте расположена Большая Яшма, объявив, что они смогут добраться туда до рассвета, если будут грести всю ночь, и выдерживал верный курс.

...Ну, почти. Каррис думала, что исполинские шпили Хромерии будет невозможно не заметить, однако ближе к утру над водой поднялся низкий туман, и хотя они по-прежнему могли определять свое местонахождение по звездам над головой, в какой-то момент обнаружилось, что они уже плывут к западу от Большой Яшмы, вообще не заметив, что миновали Малую.

– Так даже лучше, – спокойно проговорил Железный Кулак. – На причале Хромерии наверняка дежурят Светлые гвардейцы, а я не собираюсь отдавать им Гэвина.

Они с Каррис сидели на веслах – была их смена; остальные еще спали. Впрочем, их было уже пора будить.

– Прежде всего ему нужен хирургеон. От западного причала недалеко до лечебницы Амалу и Адини.

Амалу и Адини были лучшими хирургеонами на Яшмах, если не вообще во всех сатрапиях. Двадцать лет они лечили знать и Цветов Спектра, сколотив на этом состояние, но затем дали своим рабам вольную и приняли обет лечить всех бедняков на Большой Яшме.

– Каррис, – проговорил Железный Кулак, сделав еще пару длинных гребков. – Наступает Солнцедень. Если мы сегодня не доставим Гэвина в Спектр... Одного нашего слова не хватит, чтобы не дать им объявить нового Призму.

– Вы ведь видели его глаза, – тихо сказала Каррис.

«А вернее, глаз». Внутри нее все помертвело.

– Синие, – после паузы вымолвил командующий.

– Тогда вы знаете. Надежды больше нет. Мы проиграли.

Гэвин тоже это знал. Когда спустилась ночь и они больше не могли извлекать, он настоял на том, чтобы помогать им грести – по его словам, это было единственное, на что он еще годился. Впрочем, полученные раны и долгие лишения вскоре взяли свое, и он сдался. Каррис поглядела в ту сторону, где он спал, прямо на палубе. Они перевязали его глаз, как могли. Ей хотелось увидеть мужа и просто порадоваться, что он остался жив, что он снова принадлежит ей. Тем не менее в первую очередь она заметила – это оказалось сильнее и ее любви, и облегчения, и надежды – не грязь, не окровавленную улыбку, не искалеченную руку и не выжженную глазницу, не выкрашенные черной краской волосы и длинную бороду, не его неукротимый дух. Первым, что она увидела, был его уцелевший глаз. Синий. Наполненный ледяной ясностью, умный глаз естественного синего цвета.

Они отправились спасать Призму, а спасли обычного мужчину. Они совершили невозможное, впятером вырвали пленника у пятидесяти тысяч врагов – и все впустую!

– Обычно Призмы умирают не так, – сказал ей Железный Кулак едва слышным шепотом. – Когда меня назначили командующим Черной гвардией, мне рассказали, на что следует обращать внимание. Но у Гэвина Гайла никогда и ничего не было нормальным.

– И каковы же признаки? – спросила Каррис.

– Я не должен говорить. Меньше всего нам нужно, чтобы каждый Черный гвардеец разыгрывал из себя хирургеона, задаваясь вопросом, следует ли ему подчиняться Призме или тот уже сходит с ума.

Он отвел взгляд и продолжил:

– Это не первый признак, но в конце концов их радужные оболочки наполняются цветом, и через какое-то время цвет прорывает ореолы. Так же, как у всех остальных из нас.

– Но... – нерешительно начала Каррис.

Было очевидно, что здесь происходит что-то совсем, совсем другое.

– Это еще не все. Каждые семь лет устраивают некую церемонию. Я не знаю, что там должно происходить, однако, когда прошли первые семь лет, у меня было отчетливое впечатление, что Гэвин не сумел завести достаточно друзей и что он не будет избран Призмой на следующий срок. Но произошла очень странная вещь: церемонии вообще не было! Гэвин просто продолжал исполнять обязанности Призмы. И после этого все изменилось. Если специально не следить, этого можно было не заметить, но состав Спектра радикально изменился. Марид Черный покончил с собой – но он давно страдал от меланхолии, и к тому же мы нашли записку. Синий люкслорд покинул Хромерию сразу же после Солнцедня и погиб в кораблекрушении – вероятно, спасаясь от пиратов. Зеленый ушел в отставку и через какое-то время умер. Желтую вызвали домой, на Аборнею, где спустя несколько месяцев ее сбросила лошадь и она умерла от травм. Под-красный удалился в свой особняк на Большой Яшме и не покидал его вплоть до своей смерти двумя годами позже. Причиной, предположительно, было пьянство и лотофагия. Мать Делары Оранжевой каким-то образом сумела выпутаться из долгов, как говорили, огромных. В предыдущие несколько лет ее почти не видели; она постоянно пропускала заседания, поскольку всеми правдами и неправдами добывала деньги, чтобы спасти свой дом от разорения, – и вдруг стала являться на все собрания Спектра. Не изменились, кажется, только Сверхфиолетовая и Красный. Все это происходило не одновременно, и новости о некоторых переменах доходили лишь спустя шесть-восемь месяцев, когда все уже были заняты подковерными играми, пытаясь занять опустевшие места. Гэвин, Белая, Красный, верховные люксиаты и сатрапы, вообще все, кто хоть что-нибудь значил, ввязывались в эти схватки, но ни одна из сторон не выходила абсолютным победителем, я уверен в этом. Я вел подсчет голосов во всех голосованиях, особенно в тех, где Андросс побеждал при незначительном перевесе, и я уверен, что он не подкупил и не перекупил всех этих новых Цветов. Прошло уже девять или десять лет, а то и больше; к этому моменту уже стало бы очевидно, если бы он прижал их всех к ногтю. Что, вероятно, является еще одной причиной, почему все сочли эти перемены обычным совпадением: кому может понадобиться свергать Цвет Спектра, если он не планирует заменить его кем-то из своих людей?

Однако три года назад, на четырнадцатилетней отметке, я снова принялся наблюдать. Никто не проявлял ни малейшего беспокойства; никто не перевозил свои семьи в другой город, не обходил знатных сановников с визитами, не писал завещание, не бежал из Хромерии. На пост следующего Призмы не было претендентов! И этот день прошел исключительно мирно. Не знаю, что там произошло. Я обшарил все библиотеки и исторические книги, какие смог найти, но нигде не нашел упоминаний о том, как именно избирают Призму. Вообще никаких! На эту тему нет даже предположений – что говорит о том, что это упущение намеренное. Здесь речь не об одном человеке, вычеркнувшем несколько записей, как я подумал вначале; это должно было происходить на протяжении нескольких поколений! Подумайте хотя бы об устных преданиях, которые невозможно заставить замолчать: даже в них говорится только о празднике, о собрании Спектра вместе с сатрапами и люксиатами, с обычной долей политиканства – и всегда, всегда это кончается полным согласием и единством, с неизбежным «Орхолам сказал свое слово». А я ведь знаю этих людей – даже если Орхолам самолично покажется им в огненном столпе посреди комнаты и превратит половину советников в козлов, другая половина все равно будет спорить о том, что произошло, и никаким согласием даже пахнуть не будет!

К тому же, когда Гэвин готовится к какому-то вызову – битве или хотя бы игре, – это всегда видно. Он никогда не сдерживает возбуждения, даже не пытается. Так вот, здесь никакого возбуждения не было. Потому что он просто не в курсе! Я никогда не знал, радоваться мне или ужасаться, что Призма не участвует в этом заговоре... Как бы то ни было, сейчас его глаза служат подтверждением, что перед нами нечто беспрецедентное, – заключил командующий.

Но Каррис думала сейчас совсем о другом. Гэвин казался равнодушным ко всем этим махинациям, происходившим под самым его носом, потому что в действительности он был Дазеном – и он был парализован ужасом. Он не знал, какие секретные альянсы мог заключить Гэвин, не знал и, скорее всего, не имел никакой возможности узнать о церемонии, не раскрыв, кто он такой на самом деле. И, вероятно, никто не пытался заручиться его помощью для своих планов, потому что они считали, что к моменту их осуществления он будет уже мертв.

Половину времени Гэвин отсутствовал в Хромерии, охотясь на выцветков вместе с Каррис и другими цветомагами в дальних уголках Семи Сатрапий. Возвращаясь, он был вынужден участвовать в разнообразных ритуалах, выступать перед новыми дисципулами и даже читать лекции. Гэвин считал, что благодаря своему высокому положению может попросту игнорировать политические течения, бурлившие вокруг его лодыжек, словно воды реки под ногами гиганта. Эти секреты состояли из множества слоев, и если бы кто-либо дал себе труд раскопать любой из них, то обнаружил бы, что в его основе лежит всего лишь желание выдать дочь за знатного наследника, или лишить влияния другое семейство, заключившее выгодные контракты на морские перевозки, или чей-нибудь незаконнорожденный сын, или чье-либо пристрастие к азартным играм.

С другой стороны, Гэвин, чувствуя себя в добром здравии, мог попросту даже не подозревать, что другие строят планы на случай его внезапной кончины... которая так и не состоялась. И кто мог рассказать ему, что они планировали обернуть ее к своей пользе? Разумеется, если бы он не считал все эти вещи ниже себя, если бы прикладывал больше усилий к тому, чтобы контролировать Спектр, то, несомненно, что-то заметил бы. Однако Гэвин – не Андросс...

К тому же у Гэвина имелась собственная тайна, которую он должен был охранять. Можно себе представить, насколько она его сковывала! Допустим, кто-нибудь делал замечание с тайным смыслом, ожидая, что Гэвин его поймет, – и как он должен реагировать? Требовать разъяснений или уклоняться от ответа? Разумеется, он каждый раз уклонялся. Он терпеть не мог разговоров о прошлой войне, хотя наверняка отработал свою ложь в совершенстве. Он вообще никогда не говорил о своем прошлом.

И он сделал все, чтобы лишить это прошлое значимости: разрывал старые договоренности и заключал новые, свергал правителей и вершил правосудие, где только мог, независимо от того, какую позицию занимали в прошедшей войне те, кого он судил. Благодаря такому подходу он стал великим Призмой, но в то же время оказался слеп к ножам, направленным ему в спину. И в этом также не было ничего плохого – до тех пор, пока у него хватало власти, чтобы никто не осмелился пустить эти ножи в ход.

Но здесь было еще что-то. Она что-то упускала... Какой-то кусочек информации, проскользнувший мимо нее. Однако Каррис смертельно устала, проведя полночи на веслах, ее обуревали тревоги, а после вчерашней драки ее тело было покрыто ссадинами и синяками. И они ведь еще не добрались до дома!

– У вас что-то на уме, – отметил Железный Кулак. – Нечто в моих словах заставило вас что-то понять.

– Да, – признала Каррис.

Ей хотелось все объяснить своему командиру, своему старому другу, несколько раз спасавшему ей жизнь, которому она доверяла, может быть, больше, чем самому Гэвину. Однако она добавила лишь:

– Простите меня.

Командующий кивнул:

– Она предвидела, что вы это скажете.

– Кто?

– Белая. Она сказала мне, что в какой-то момент вы от меня отстранитесь. Перестанете спрашивать моего совета. И будете извиняться за это. Она сказала, что в этот момент вы окончательно перестанете быть Черной гвардейкой. И что в этом нет ничего плохого, но нам будет больно. И что это ее вина, не ваша.

Каррис покачала головой.

– У вас никогда не было чувства, что это ужасно достает – работать с людьми, которые гораздо умнее тебя?

– Нет, никогда, – отозвался Железный Кулак.

Это прозвучало как простое утверждение. «Что, в самом деле?» Однако, метнув взгляд на командующего, Каррис увидела, что он усмехается. И не удержалась от ответной улыбки, хоть и мимолетной.

– Проклятие, – сказала Каррис. – Хезик-то... Вот ведь подонок!

Мертвый подонок, их бывший соратник.

– Невыносимый тип, – согласился Железный Кулак.

– Я слышала, он пытался приписать себе тот невероятный выстрел, который вы сделали под Ру.

– Подонок, одно слово, – отозвался командующий.

И они рассмеялись. Как все воины, они знали, что бывают моменты, когда не остается ничего, кроме смеха.

– Итак, как мы будем действовать? – спросила Каррис.

– Белая сказала, что после того, как вы оборвете связи, вы будете готовы принять командование на себя. Так что приказания теперь отдаете вы, леди Гайл.

Железный Кулак был прав: Каррис действительно знала, что нужно делать. Она разбудила остальных, за исключением Гэвина, которому сон был необходим для исцеления, и махнула рукой в сторону светлеющего неба.

– Нам с командующим необходимо срочно вернуться в Хромерию. Мы и так уже опаздываем к утренним ритуалам. Эссель, вы с Бен-хададом должны будете отвезти лорда Призму в лечебницу Амалу и Адини. Вы знаете, где это?

Эссель кивнула.

– Если вам будет необходимо обратиться к нему по имени, называйте его Хезиком, понятно? Это имя не выдержит проверки, но, может быть, Хезик сможет защитить Призму и после смерти, как делал это при жизни. Мы пришлем к вам подмогу, как только сможем. И, что бы ни случилось, не отдавайте его Светлым гвардейцам!

Гэвин, с его выкрашенными в темный цвет волосами и отросшей бородой, весь замотанный бинтами, потерявший значительную долю своего веса, был определенно не похож сейчас на прежнего Призму.

Закончив отдавать распоряжения, Каррис заметила, что он проснулся. Гэвин встал, взял плащ Железного Кулака, закутался в просторное полотнище и накрыл голову капюшоном. Вскоре для такой одежды станет слишком жарко и она начнет вызывать больше вопросов, чем предотвращать, однако на данный момент это был верный ход. Гэвин посмотрел на нее. Очевидно, это движение потревожило его подсохшую рану, поскольку Каррис увидела, как он вздрогнул и поморщился, и из-под его повязки вытекла струйка свежей крови и побежала по щеке. Он оперся на плечо Эссель.

– Дорогая Каррис, – проговорил он негромко, но твердо, несмотря на боль. – Стоило мне решить, что я знаю, чего ты стоишь, как ты вновь превосходишь все мои ожидания. Это благословение и великая честь – то, что я заслужил иметь такую невесту. Однако ты права, вам надо торопиться. Мой отец наверняка задумал на этот день немало мерзостей. Ты не сможешь помочь хирургеонам меня исцелить и не сможешь остановить его, находясь здесь. Ступай, любовь моя, ступай!

Глава 89

Тея не стала задерживаться у двери – бросившись к Кипу, она стиснула его в крепком объятии.

«О нет!» Чувствуя, как она застыла в его руках, Кип впервые пожалел, что его брюхо теперь не так выступает, как раньше. Если бы он был по-прежнему толст, у него был бы хоть какой-то шанс. Теперь же, при их разнице в росте, получилось так, что первой точкой их контакта стал... выступающий фрагмент как раз под Киповым поясом, упершийся Тее куда-то в середину живота. Не было ни малейшей надежды, что она этого не заметила, и ни малейшей возможности игнорировать ситуацию.

Тея отступила назад и бросила взгляд вниз, подтверждая то, что не нуждалось в подтверждении. Кип прикрылся сложенными руками – действие примерно настолько же практичное, как запирать двери хлева, когда коровы уже гуляют по двору.

– Кип, какого черта? – вопросила она. – Это что, из-за...

– Из-за тебя? Хех, это, конечно, дело быстрое, но все же не настолько! – Только договорив, Кип осознал, что произнес это вслух. «Черт!»

– А-а, в смысле, ты... Прошу прощения!

– Да нет! Это... просто иногда происходит само собой. Ну, ты знаешь... без повода. У мальчиков, ты знаешь...

Тея склонила голову набок, поджав губы и подняв бровь. Судя по сложенным на груди рукам, он ее не убедил. Не поворачивая головы, Тея ногой захлопнула за собой дверь – и обнаружила Тизис.

Ее лицо моментально потеряло всякое выражение – так случалось, когда она была в ярости.

– Я вижу, ты по-прежнему надежен, как дуб, не правда ли, Кип?

– Я... это... Это не то... Это не совсем то, на что это может быть похоже! – Кип умоляюще поглядел на нее. – Тея...

– Мне плевать. У меня нет на это времени. Ты мне нужен. Прямо сейчас.

– Прошу прощения! – вмешалась Тизис, выступая из своего угла, как если бы она там просто разглядывала узор на обоях. С надменным и оскорбленным видом она задрала подбородок.

«О черт!»

– Заткнись, пустышка, не то получишь по зубам, – коротко отозвалась Тея.

Она не повернула головы, но когда она посмотрела на Кипа, он увидел, как расширились ее зрачки – в одно мгновение они стали такими широкими, что от радужных оболочек остались лишь узкие полоски, а затем и их залила чернота. Белки полностью исчезли, и ее глаза превратились в две абсолютно черные сферы. Кип понимал, что Тея набирает парилл, но все равно при виде этих глаз, вдруг потерявших все человеческое, в совокупности с желваками на скулах и жесткой усмешкой, он едва не обмочился.

Тизис заткнулась. Не обращая на нее внимания, Тея прошагала к Кипову шкафу и принялась в нем рыться.

– Кип, ты, конечно, грандиозный фонтан поноса, но у меня сейчас более насущные заботы. Тут... – Она с недоверием взглянула на Тизис и замолчала. Снова принялась рыться, почти сразу же вытащила Кипов чехол с линзами и швырнула ему. – У тебя ведь здесь есть еще другое оружие? Дело может оказаться неприятным. Белая в опасности, и я, возможно, единственная, кто может ее спасти.

– Да уж, – вставила Тизис, – извлекательница с цветовой слепотой – это как раз то, что нужно Черной гвардии, чтобы выполнять свою...

Тея направила палец прямо на кончик ее носа:

– Еще одно слово, крошка. Дай мне повод. Молот, скорее!

«Другое оружие? А-а, она про карты!» Кип запустил пальцы за шкаф, отодвинул его от стены и вытащил коробку из пространства внизу.

– Надо будет поучить тебя, как прятать вещи, – скептически заметила Тея.

Кип уже приспосабливал чехол на пояс.

– Тизис, – распорядился он, – ступай в порт. Я приду туда, как только смогу.

Тея повернулась и указала на потолочную балку:

– Тизис, там, наверху, стержни с деньгами.

– Что? – переспросила та недоумевающе.

– Действуй зеленым, дуреха! Стащи их с помощью люксина и возьми с собой. Нам с Кипом сейчас любой груз будет лишним. Орхоламовы яйца, ну ты и тупая!

* * *

Тизис осталась посреди комнаты, кипя тихой яростью, а они бегом бросились к лифту. Тея вытащила серый плащ и прикоснулась к паре черно-белых дисков, вышитых на спине.

– Кип, откуда у тебя этот плащ?

– Украл у какого-то то ли бога, то ли демона, не знаю точно. Неприятная личность.

Тея раздраженно посмотрела на него:

– Ну ты и говнюк!

– Тея, выслушай меня. Я собираюсь жениться на Тизис...

– Мне наплевать. Нам нужно обсудить, как мы будем действовать наверху.

– Тея! Мой дед приказал мне...

– То есть ты работаешь на него. А это все что такое было? Просто часть вашей интриги?

– Что «это все»? Какой интриги? О чем ты вообще говоришь? Тея, уж кто-кто, а ты-то должна меня понять!

– Именно я? С чего бы это?

– Ты же была рабыней...

– Вот спасибо, а то я совсем забыла об этом! Может быть, ты...

– ...и должна понимать, что значит подчиняться приказам, которые тебе...

– ...сам забыл, что ты-то свободный! Так что не смей говорить так, будто понимаешь, что это значит!

– Тея, я делаю это для отряда!

– Да уж я поняла. Ты так возбудился, бедненький, и все ради нас! Забавно, как то, что ты делаешь для других, приносит больше всего пользы тебе самому. Да, Кип, теперь я вижу: ты Гайл до мозга костей. Все вы, Гайлы, одинаковы!

Кип опустил руки. Спорить было бессмысленно, да и лифт уже приехал. Они вошли, и Кип принялся выставлять противовесы. Кажется, в последний раз, когда они с Теей ездили на лифте вдвоем, им требовался более тяжелый груз.

– Твой дед заказал Белую убийце из «Разбитого глаза», который устроил вокруг ее сердца парилловую ловушку, – принялась объяснять Тея. – Может быть, она уже мертва, но если нет, я должна буду посмотреть, что можно сделать. Если нас обнаружат, тебе с ребятами придется держать дверь, пока я работаю. Ах да, и еще нам придется пройти через кордон Светлых. Одна я бы проскочила без труда, но, как я уже сказала, ты можешь мне понадобиться, когда мы окажемся внутри.

Кип молча переваривал услышанное.

– С ребятами? – наконец переспросил он.

– С нашим отрядом. Мы должны встретиться наверху, по крайней мере, с кем-то из них. Я послала Марысю их предупредить.

«Так, значит, все Гайлы одинаковы, да?»

– Ну ладно, у меня есть план.

– А именно?

Лифт поехал вверх. Кип хранил молчание.

– Молот, я серьезно! Какой у тебя план?

Он окинул Тею презрительным взглядом – и отвел глаза, как если бы нашел ее недостойной ответа. В воздухе ощутимо повеяло холодом. «Нет, это несправедливо. Проклятие! Давай-ка открывай свою варежку и немедленно извинись!»

Но он так и не собрался. Вдобавок, когда он уже совсем было передумал, лифт остановился на каком-то из средних этажей, и внутрь своей характерной раскачивающейся походкой вошла Целия Зеленая в сопровождении охраны Черных гвардейцев. Эти люди были почти незнакомы Кипу.

Целия подняла взгляд на Кипа, потом посмотрела на Тею.

– Кажется, нам уже давно пора познакомиться, Кип Гайл, – произнесла она. – В конце концов, я ведь представляю Тирею в Спектре. По правде говоря, я не так уж хорошо знаю свой народ, а здесь, в Хромерии, не так много тирейцев... Ты ведь считаешь себя тирейцем, не так ли?

– Конечно, – отозвался Кип.

«Об этом? Сейчас?»

– Ага. Просто я сомневалась – вдруг ты считаешь, будто каким-то образом это перерос. Надо бы нам как-нибудь поговорить.

Проехав еще пару этажей, лифт остановился, Целия вышла, и Кип с Теей снова остались одни. Но и сейчас он не успел извиниться – они уже были на верхнем уровне Башни Призмы.

* * *

Остальные члены отряда ждали их в коридоре. Все были в своей серой униформе, все были вооружены, однако напряжения в воздухе не чувствовалось. Они еще не знали, зачем их вызвали.

– Привет, Молот! – сказал Феркуди. – Что ты там такое затеял? И где Тея?

Однако Перекрест сразу же заметил выражение Кипова лица. Он шагнул к нему:

– Нас прислала комнатная рабыня Гайла. Сказала взять оружие и что вы с Теей встретите нас здесь. Что...

Кип огляделся вокруг: Теи нигде не было. «Ага. Она никуда не делась, просто невидима. Скрывает свое присутствие. Логично».

– Нет времени объяснять, – бросил он, проходя мимо Перекреста.

На посту дежурной охраны, где обычно располагались Черные, теперь стояли трое Светлых гвардейцев – плечом к плечу, полностью блокируя коридор. В десяти шагах позади них топтались Черные, явно досадуя на то, что их согнали с положенного места, – однако, очевидно, им был отдан соответствующий приказ. Подойдя к посту, Кип привстал на цыпочки и заглянул за плечи Светлых, чтобы посмотреть, кто из Черных несет дежурство. Сощурившись, он плавным движением достал из чехла на бедре зеленые очки.

– Гэв Грейлинг? Это ты?

– Бабах, – прошептал за его спиной Лео-Большой.

– Эгей! – отозвался Гэвин Грейлинг.

– Какие у вас инструкции? – спросил Кип, снова привстав на цыпочки, словно маленький ребенок, и говоря с ним поверх голов Светлых.

– Сынок, тебе дальше нельзя, – предупредил его один из Светлых.

– Нам приказано не мешать Светлым работать, – радостно провозгласил Гэв. – Вообще никак не мешать!

– «Бабах»? – в замешательстве переспросил Феркуди.

– Сынок, я не шучу...

– Ага, – отозвался Кип, продолжая говорить с Гэвином Грейлингом. – Это...

Он уже подошел к посту вплотную. «Дилетанты!»

Рубящий удар предплечьем в шею, как раз под челюсть, – и Светлый гвардеец, стоявший слева от Кипа, отлетел и врезался в стену. В завершение удара Кип добавил крутящий момент, чтобы добавить ему ускорения, и тут же на возвратном движении впечатал локоть в переносье шлема среднего охранника. Тот не позаботился застегнуть ремешок под подбородком, так что его переносье фактически превратилось в металлическое орудие Киповой атаки. Уже в отключке, гвардеец врезался в своего соседа.

Третий гвардеец от столкновения выронил из рук копье и полез за поясным ножом. Тот располагался с противоположной стороны тела, так что Кип легко заблокировал его руку, схватив противника за запястье и тут же примотав запястье и руку к его же поясу зеленым люксином, словно кандалами. Гвардеец отчаянно задергал рукой, борясь с собственным поясом, но Кип уже держал его за горло. Он занес перед его лицом кулак, из которого выпустил зеленые шипы, но бить не стал. Последний из Светлых гвардейцев и так уже потерял всякое желание драться.

– Ложись на пол и притворись, будто потерял сознание, – сказал ему Кип.

Тот поспешно кивнул, глядя на него широко раскрытыми глазами. Кип отпустил его горло, и гвардеец неловко опустился на колени и лег, помогая себе свободной рукой.

– А-а! – вдруг воскликнул Феркуди, до которого наконец дошло. – Бабах!

– Волосатый висюн, Ферк! – сказал ему Лео-Большой. – Иногда я просто не верю, что ты не притворяешься!

– В каком смысле? – снова не понял Феркуди.

– Охраняйте коридор, – приказал Кип Перекресту.

– Будет сделано, – отозвался тот.

Отряд принялся деловито собирать брошенное Светлыми гвардейцами оружие. Двое старших Черных – Гэвин Грейлинг и бритоголовый Азиф – одобрительно ухмылялись тому, как ловко Кип расправился со Светлыми, однако по-прежнему перегораживали проход.

– Я не сомневаюсь, «нуль», что тебе придется за это ответить, однако посмотреть было приятно, – признался Гэв.

– Белая в опасности, – сообщил ему Кип. – Но это такая штука, которую может видеть... которую могу видеть только я.

Гвардейцы моментально посторонились, и их отряд прошел дальше. Перед дверью Белой Кип остановился и оглянулся, словно бы что-то прикидывая, но на самом деле давая Тее возможность проскользнуть внутрь.

Винсен наклонился над третьим Светлым.

– Эй, приятель, – сказал он ему, – нет нужды прикидываться.

– А? – переспросил тот, открывая глаза.

Кулак Винсена с хрустом врезался в его челюсть. Голова гвардейца ударилась об пол и отскочила. Кип поморщился. Увидев, что он смотрит, Винсен дружелюбно ухмыльнулся – однако даже в его дружелюбии всегда оставался какой-то холодок. Ему это нравилось, и Кип ему тоже нравился, но он любил своих друзей не совсем так, как любят другие люди.

Кип кивнул ему и вошел в комнату.

– Охраняйте дверь, – велел он Черным гвардейцам. – И не смотрите внутрь, ладно?

Те поджали губы, однако Гэв согласно кивнул.

* * *

Кип вошел и отодвинул ширму. Тея уже стояла в изножии кровати Белой, и ее глаза в тусклом освещении комнаты походили на черные шары. Снаружи было темно; в окнах можно было видеть лишь крошечные точки света – светильники в домах богачей и уличные фонари в богатых кварталах, постепенно растворяющиеся во тьме более бедной северной части города.

– Слишком поздно, – сказала ему Тея. – Я не могу... Он как будто специально сделал это, надеясь, что я попытаюсь вмешаться! Если я прикоснусь к нитям, она умрет. Но если я оставлю их как есть, она все равно умрет. Они каким-то образом истощают ее сердце. Ее сердце почти мертво! Стоит ей хотя бы кашлянуть... Кип, что мне делать?

– Ш-ш-ш... Успокойся, дитя, – проговорила Белая.

Кип вздрогнул: он даже не заметил, что она пришла в сознание. Не предполагал, что она может прийти в сознание. Двое Черных гвардейцев остались в комнате, но остальные убежали за помощью.

– Кип, разбуди мою комнатную рабыню. И пока что больше ничего не говори. Адрастея, а ты, пожалуйста, зайди за ширму.

Кип подошел к двери каморки рабыни и постучал. Ответа не было. Он открыл дверь и увидел, что старуха посапывает в кресле.

– Эй, калин, – позвал он. – Калин!

Рабыня всхрапнула и открыла глаза. Все еще в полудремоте, она поднялась и пошла за ним – медленно, шаркая ногами... «Проклятье, она совсем старуха!» Зато к тому времени, как они вернулись, Тея успела спрятаться.

– Мое время пришло, Бильха, – сказала ей Белая. – Вызови ко мне верховного люксиата Селену. Больше никого не зови. Я не хочу, чтобы конец моей жизни потонул в галдеже и суматохе.

Старуха потащилась в коридор мимо Черных гвардейцев. Когда за ней затворилась дверь, Тея вышла из своего укрытия.

– И зачем мне понадобилось прятаться? – поинтересовалась она. – В смысле, зачем мне прятаться от нее?

– Чтобы тебе не пришлось потом ее убивать, – ответила Белая. – Она уже десять лет докладывает Андроссу Гайлу обо всем, что здесь происходит. Понимаешь ли, у нее есть любимый внук...

– ...и Андросс воспользовался этим, чтобы ею управлять, – с горечью продолжил Кип.

Он сам не понимал, почему ему было так трудно поверить в то, что его дед подослал к Белой убийцу – старый негодяй уже делал это прежде. И все же... Кип ведь играл с Андроссом! Порой Андросс бывал даже обаятелен. Что не мешало ему быть убийцей. Он устранял людей, словно это были карты, которые было необходимо удалить с игрового поля.

– Почему вы ее не продали? – спросила Тея. – Она же вас предала!

– Это был грех слабости, а не злого умысла. Она мучается из-за того, что делает, а я это допускаю. Таково ее наказание. К тому же, если уж в твоих покоях должен быть шпион, не лучше ли, чтобы он был туговат на ухо и не слишком быстро соображал? После моего ухода скажите ей, что я все знала и простила ее. Но не раньше, чем я отойду! Не хочу, чтобы ее всхлипывания были последним, что я услышу.

Не в первый раз Кип с изумлением посмотрел на Белую. Что за женщина! Невероятное благородство в сочетании с невероятной же твердостью.

– Погодите, а почему это вообще имеет значение – что Андросс сможет узнать, что Тея была здесь? Она ведь... А-а!

Если «Разбитый глаз» обнаружит, что Тея пыталась предотвратить убийство Белой, они поймут, что она их предала. Впрочем, они и так могли это вычислить.

– Тея, – сказала Белая, – даю тебе разрешение рассказать все Кипу. Но это не освобождает тебя от твоей миссии!

– А где все остальные? – вдруг спросил Кип. – Разве кроме нас тут не должен присутствовать хоть кто-то?

Несколько долгих мгновений Белая просто тихо дышала, словно предшествующая речь истощила ее силы.

– Члены Спектра собрались, чтобы назначить Зимуна избранным Призмой. А все мои друзья разошлись, выполняя мои приказы. Смерть – задача, с которой я могу справиться и в одиночку... Адрастея, прекрати! Хватит! Если я не умру этой ночью, это случится завтра. Все, что они смогли, – это оторвать несколько дней от моего естественного срока. И я не такая уж дура... – У Белой пресеклось дыхание, и несколько мгновений она не могла продолжать. – Не такая уж дура, чтобы не суметь воспользоваться знанием того, когда придет мой последний день. Все, ступай, дитя! Ступай!

Они повернулись и двинулись к двери, но Белая остановила их:

– Кип, ты... ты еще погоди.

Тея надвинула свой капюшон и исчезла. Белая сделала Кипу знак подойти поближе.

– Там, в столе... карта... Возьми ее себе. Вот еще одна последняя загадка для тебя, о кровь Гайлов: «Не только Призмы могут летать».

Подойдя к ее столу, Кип обнаружил карту для игры в «девять королей», зажатую между двумя стеклянными панелями. На ней была изображена Белая, хотя и значительно моложе, чем сейчас: «Несокрушимая». Кип засунул ее в один из карманов.

– Раздвинь занавески, – велела ему Белая. – Хочу... поглядеть на свет.

Кип раздвинул занавески на всю ширину окна. Снаружи еще стояли серые предрассветные сумерки.

– Да осияет вас Орхолам, верховная госпожа, – проговорил он.

Она не ответила. Услышав его последние слова, Черные гвардейцы подошли к Белой и встали с боков в последнем карауле. По щекам Гэвина Грейлинга катились слезы.

* * *

Кип вышел в коридор. Сейчас он не мог себе позволить скорбеть. Надо было подумать.

«Сегодня Солнцедень... почти рассвело, и Зимуна собираются назначить избранным Призмой? Наверняка они сделают это на рассвете, а то и раньше, чтобы он смог провести утренние ритуалы. Если я хочу отсюда смыться, у меня не так много времени».

Отряд ожидал его снаружи.

– Двинулись! – крикнул им Кип.

Ребята были наготове и тут же бросились к лифтам. Верховный люксиат Селена, явившаяся в своем многоцветном парадном одеянии, чтобы отправить последние обряды, была вынуждена отступить в сторону, когда они, топоча, пронеслись мимо нее.

Они набились в кабину и выставили противовесы. «Хвала Орхоламу, успели!» Перекрест дернул за рычаг, и лифт ухнул вниз... на один уровень.

Остановка была такой резкой, что их едва не посшибало с ног.

– Капитан, в чем дело? – спросил Феркуди.

– Это не я, – отозвался Перекрест, демонстративно двигая рычагом в одну и другую сторону.

Они были на уровне Спектра. Повернувшись, Кип увидел самодовольную рожу Гринвуди, рука которого тоже лежала на каком-то рычаге – очевидно, более главном.

– Э-мм, приветствую вас, господа, – проскрипел он. – Промахос Гайл требует, чтобы вы прошли со мной. Немедленно.

Его торжествующая ухмылка не оставляла у Кипа сомнений, что их ждут крупные неприятности.

Глава 90

На мгновение у Кипа мелькнула безумная мысль: просто врезать старику как следует и броситься наутек. Для плана это, разумеется, не годилось, однако это лицо с его мерзкой ухмылкой просто напрашивалось на что-то подобное.

С тяжелым, как камень, сердцем Кип вместе со своим отрядом проследовал за Гринвуди к дежурному посту Светлых гвардейцев. Черных здесь не было: их теперь оставалось слишком мало, так что они несли вахту только непосредственно перед залом заседаний совета, дальше по коридору.

Когда они подошли ближе к четырем Светлым гвардейцам, навстречу им со стула с трудом поднялся молодой офицер, опираясь на копье для охоты на кабана – у таких копий имеется поперечина, чтобы оружие не могло уйти слишком глубоко в плоть зверя и тот не сумел достать охотника. Офицер, однако, использовал копье в качестве костыля.

Кип почувствовал, как по отряду словно бы прошла рябь, словно у стаи волков одновременно поднялась дыбом шерсть на загривках: они узнали его.

Арам! Его колено, сломанное Перекрестом, было зафиксировано шиной. На протяжении года, прошедшего со времени увечья, молодой человек, очевидно, не переставал предаваться горьким размышлениям, поскольку его лицо выглядело едва ли не более кривым, чем его нога. Однако, каковы бы ни были другие последствия его несчастья, оно не смогло замедлить его физический рост. Арам сильно вырос и раздался в ширину; его руки и плечи выглядели могучими, контрастируя с высохшей искалеченной ногой. У Кипа не было сомнений, что молодой гвардеец управляется со своим копьем гораздо лучше, чем можно было подумать, глядя со стороны.

Когда отряд приблизился, в глазах Арама, прикрытых тяжелыми веками, мелькнуло выражение, которое он поспешил скрыть – но Кип узнал его. Вся ненависть и негодование в мире – а их в глазах Арама было более чем достаточно – не смогли бы скрыть это чувство, во всяком случае от Кипа. Это была скорбь. Скорбь от того, что его исключили из компании, членом которой он хотел быть сильнее, чем чего угодно другого. Чувство своей несопричастности.

Лишь сейчас, увидев это чувство столь недвусмысленно отраженным в Арамовых глазах, Кип осознал его отсутствие в собственном сердце. Когда исчезла эта боль? Всю свою жизнь он был аутсайдером – толстяк, сын пьяницы-матери и вдобавок потаскухи, тиреец, бастард; мальчишка, несправедливо осыпанный милостями, не заслуживающий места в Черной гвардии... Всю свою жизнь Кип был лишним.

С Арамом было то же самое. Его лишили Черной гвардии, и сам Кип вскоре тоже должен был ее лишиться. Как он мог смотреть на Арама и не сочувствовать ему?

Служба в Черной гвардии не сводится к физическим способностям – хотя и они необходимы. Но суть Черного гвардейца состоит в его готовности жертвовать собой. Гвардейцы живут и умирают друг ради друга, и именно это – безоговорочная преданность каждой боевой единицы – и делает эту организацию чем-то большим, нежели просто сумма ее частей. Черному гвардейцу можно приказать идти на смерть – и он пойдет, поскольку любит своих товарищей и верит, что командир не станет тратить его жизнь впустую. Он может не видеть смысла в отдаваемом приказе, но не сомневается, что этот смысл есть. Да, и здесь случаются ошибки, рядовые солдаты и командиры подводят друг друга, но причиной – по крайней мере в этом крошечном, бесценном уголке мира – никогда не является злой умысел или эгоизм.

Именно такой подход – сокровище, невыразимое словами, – и сделал Черную гвардию лучшим боевым подразделением в мире. И именно этого не хватило Араму, чтобы стать ее частью. Его эгоизм был ядом, отравившим в его сердце ценнейшее из гвардейских качеств. Арам не видел этого – но это не было причиной его ненавидеть. Его можно было только пожалеть.

– Арам, – приветствовал его Кип и добавил, заметив эмблему на его лацкане: – Лейтенант.

Его тон был уважительным, но без признания превосходства. Скорбь в глазах Арама тотчас пропала, осталась только ненависть. Но и она не произвела впечатления на Кипа, хотя остальной отряд ощетинился при виде нескрываемого презрения на лице калеки.

– Обыщите их! – приказал Арам. – Никому не дозволено носить оружие на этом уровне во время заседания Спектра.

Один из Светлых вышел вперед, намереваясь обыскать и разоружить Кипа. И тут Кипа внезапно охватила тоска. «Они и вправду намерены играть в эти игры? Сколько можно?»

– Ну нет. – Он оттолкнул руку гвардейца в сторону и продолжил голосом, в котором звучали в равной степени усталость, скука и раздражение: – Я полихром полного спектра. Перед вами отряд, собранный из лучших курсантов Черной гвардии. Нас невозможно разоружить: мы сами являемся оружием! Мы же со своей стороны, будучи Черными гвардейцами, не имеем права давать себя разоружать в пределах Хромерии. Это самая суть того, чем мы являемся: мы – те, кому доверено носить здесь оружие. Мы пошли на рабство, чтобы заслужить это доверие! А значит, то, чего вы требуете, невозможно как для вас, так и для нас, хотя и по разным причинам.

Кип обращался к подошедшему к нему человеку, но его слова были предназначены для Арама, и даже больше того – для Гринвуди.

– Гринвуди, – проговорил Кип тем же утомленным тоном, не поворачивая головы, чтобы взглянуть на старого раба, и все же намеренно обращаясь к нему по имени, что считалось оскорбительным. – Воспользуйся своим елейным голоском и властью, которой тебя столь загадочным образом наделил мой дед, и убери с нашей дороги этот сброд.

Ради кислой мины на лице Гринвуди стоило провести тысячу ночей в аду! Он махнул рукой, приказывая Светлым гвардейцам отойти, и отряд прошагал мимо них. Однако прежде, чем они дошли до зала собраний, старый раб остановился и положил руку Кипу на предплечье.

– Одну минуту, молодой господин, – проговорил он.

Кип остановился и настороженно поглядел на него.

– Позвольте, я расскажу вам, как все должно произойти. – И, не дожидаясь Кипова согласия, Гринвуди продолжил: – Ваш дед примется вас распекать и обвинять в каких-то вещах. Вы будете громко протестовать, можете даже покричать, только не слишком долго. Нам нужен спектакль, а не ссора. В конце концов он изгонит вас из Хромерии. После этого у вас будет один час до того, как промахос публично изменит свое решение и прикажет привести вас к нему для допроса. Не дайте себя поймать. Девчонка и люксиат встретят вас на пристани, где стоит на якоре ее корабль. Красный причал, пятое место. Вы должны покончить с бракосочетанием до того, как покинете остров, вы меня поняли? Это должно быть сделано здесь и публично, иначе сделка отменяется.

– Молот, – вмешался обеспокоенный Перекрест, – о чем это он болтает?

– О выживании, – мрачно отозвался Кип.

Остальные промолчали. Кип пошел дальше, не оглядываясь. Черным гвардейцам часто приходится следовать за теми, кто, по их мнению, совершает ошибку или без нужды подвергает себя опасности. И хотя их отряд еще не принес окончательную присягу, ребята не раз видели примеры подобного поведения и были готовы поступать так же.

– Мы с тобой, – только и сказал Перекрест.

Любой, кто не знал Перекреста так же хорошо, как Кип, не уловил бы нотку печали в его голосе. «Дражайший Орхолам, прощаться будет нелегко! Тем не менее, может быть, так даже лучше». Лучше один раз попрощаться на причале, вместо того чтобы день за днем наблюдать, как между отрядом и Кипом вырастает пропасть, когда их обязанности начнут неумолимо растаскивать их в разные стороны.

* * *

Одним из Черных гвардейцев, стоявших возле двери, был Гилл Грейлинг. Он видел, как Кип отделал Светлых, и это зрелище, по-видимому, доставило ему неизмеримое удовольствие. Гилл приветствовал Кипа салютом, который по уставу предназначался лишь для старших офицеров, а затем, как бы спохватившись, произнес «Упс!», но без малейшего сожаления в голосе.

– Вы можете пройти внутрь, – сказал им второй гвардеец.

Этого Кип почти не знал. Париец по имени Калиф, если он правильно запомнил.

Кип думал, что они направляются в комнату заседаний Спектра, но вместо этого они оказались в зале для аудиенций. Черные гвардейцы распахнули перед ними обе створки двери – и Кип обнаружил, что смотрит со стороны бокового входа на помещение, наполненное несколькими сотнями людей, многие из которых тут же обратили на него внимание.

В передней части зала один из верховных люксиатов говорил речь. В преддверии Солнцедня все собравшиеся были разодеты в свои лучшие наряды. Присутствовали все верховные люксиаты, за исключением Селены; на них были церемониальные облачения того цвета или цветов, который они извлекали. На почетных местах сидело также несколько высокопоставленных особ, впереди которых, чуть пониже, разместились их сыновья и дочери.

Открывшаяся дверь громко заскрипела, и верховный люксиат запнулся посередине своей проповеди. Андросс Гайл, сидевший на одном из возвышений, тут же поднялся с места и поспешил к Кипу. Он шел, склонив голову, словно не хотел помешать оратору, но двигался достаточно быстро, чтобы привлечь к себе взгляды. Как раз в тот момент, когда люксиат вновь начал говорить, Андросс добрался до Кипа и гневным жестом велел ему выйти обратно в коридор.

Кип попытался это сделать, но за его спиной был весь его отряд плюс двое Черных гвардейцев, поэтому он так и не успел добраться до двери прежде, чем Андросс заговорил.

– Как ты смеешь показываться здесь! – громко прошипел Андросс. – Думаешь, я не слышал, что ты натворил?!

– Что... О чем вы говорите? – запротестовал Кип.

– В смысле, ты виновен в таком множестве проступков, что хочешь, чтобы я сообщил, о каком именно мне стало известно? – ядовито парировал Андросс, повышая голос.

Он старательно держался спиной к аудитории, создавая иллюзию, будто ему невдомек, что весь зал может слышать его слова.

– Я понятия не имею, что вы имеете в виду! – воскликнул Кип, вслед за дедом увеличивая громкость. – Я ничего такого не...

– Ты со своим отрядом убил человека! Мы его обнаружили. У нас есть свидетели!

– Человека? Какого человека?!

– В квартале Шести Углов.

Кип зажал рот ладонью. Внезапно это перестало быть игрой. Дед говорил о том месте, где Тея убила человека, который их преследовал! Он-то думал, что Андросс просто выдумает какое-нибудь несуществующее обвинение, а не станет вытаскивать на поверхность то, что он действительно совершил!

– Нет никаких свидетельств, что этот человек был шпионом. Никаких! – Андросс уже орал в полный голос. Люксиат в помещении за его спиной оставил все попытки продолжать проповедь. – Да поможет тебе Орхолам, Кип! В лучшем случае это было самоуправство с твоей стороны, в худшем – убийство!

– Я...

– О чем ты только думал! Ты надеялся, что я стану тебя защищать, потому что ты мой внук? Не дождешься! И вообще, этот твой отряд... Я слышал, чем вы там занимаетесь. Не знаю, как тебе удалось переманить к себе лучших из новобранцев Черной гвардии, но я не потерплю, чтобы кто-либо сколачивал себе личную армию за моей спиной! Какое вы там имя себе придумали? «Могучие»?

Разумеется, у них и в мыслях не было так себя называть. Голова у Кипа шла кругом.

– Я не... – слабо протестовал он. – Ничего такого...

– Стойте! – крикнул кто-то.

Голос донесся от двери, располагавшейся в задней части помещения. Это был командующий Железный Кулак.

Он никак не мог знать, что происходящее было запланировано заранее. И Кип был бессилен его остановить. Это было все равно что смотреть, как из несущейся во весь опор повозки выпадает разболтавшаяся ось. Командующий обливался потом, его грудь вздымалась, как если бы он бежал сюда несколько лиг.

– Стойте! Что бы ни сделал Кип, он сделал это, находясь под моим началом! Верховный лорд промахос, нет никаких...

– Вот именно! – перебил его Андросс.

Уголок его рта приподнялся, словно тень улыбки, тут же пропавшей, когда он вновь повернулся к залу. У Кипа упало сердце. Он уже видел эту улыбку прежде. Такое лицо бывало у Андросса Гайла, когда Кип совершал ошибку при игре в «девять королей» – лицо ребенка, получившего нежданный подарок. Как если бы мир временами изумлял его своей невероятной тупостью. Андросс не планировал появления командующего, однако теперь, когда тот появился, сразу же понял, как это можно использовать.

– Вот именно, командующий: он был под вашим началом. И я не могу выразить, как меня огорчает ваша неосмотрительность. Вы давно и усердно трудитесь на своем посту, и мне бы не хотелось ставить вам на вид ваши ошибки, учитывая, что вы с честью несли свою службу, хотя она и была неудовлетворительной в этот последний год. Командующий Железный Кулак, с этого момента вы освобождаетесь от своих обязанностей! Ваша отставка будет считаться почетной, и вам будет начисляться денежная пенсия.

У Кипа было такое чувство, будто ему врезали по лицу совковой лопатой. Краем сознания он отмечал искусность этой лжи, понимал, что слова Андросса неизбежно должны породить вопросы. Внезапно люди начали задумываться: а что это были за ошибки, которые допустил командующий? Многие из них знали, что Железный Кулак и Андросс не ладят друг с другом, однако очевидное сожаление, с которым промахос был вынужден освободить командующего от его должности, а также то, насколько уважительно он к нему отнесся даже в момент увольнения, благородство, проявленное им в роли победителя, – все это как бы подразумевало, что, в чем бы ни заключался их конфликт, виновен в нем был Железный Кулак.

Командующий тоже выглядел потрясенным. Словно бы не зная, куда девать глаза, он переводил взгляд с Андросса на Кипа, порой даже на Гринвуди. Кипа мутило. Ему хотелось убить Андросса Гайла.

– Что до тебя, Кип... – продолжал Андросс. Он повернулся к залу, словно только сейчас заметив, насколько публичным оказалось их разбирательство. – Я прошу прощения у всех! Мне очень жаль, что вам пришлось это наблюдать. Кип, я не собираюсь тебя защищать только потому, что ты мне родня. Хотя свидетельства твоей вины далеко не исчерпывающи, они определенно вызывают сомнения. Кип, с этого момента ты исключен из Хромерии, равно как и из Черной гвардии, и изгнан с обеих Яшм. Если кто-либо из твоих «Могучих» захочет отправиться с тобой – они тоже будут исключены и изгнаны. Прочь с глаз моих, внук!

– Я...

– Прочь! Прочь, пока я не передумал! – взревел Андросс. – Ступай вон!

Кипа трясло от ярости – не из-за себя, но из-за того, что он позволил командующему попасться в эту ловушку.

Внезапно Гилл Грейлинг и Калиф оказались прямо за его спиной – чтобы при необходимости защитить Андросса Гайла от него.

«Нет, нет... Этого я не хочу». Словно в тумане, Кип вышел из зала. Ребята, а с ними и Железный Кулак вышли следом. Створки дверей закрылись, но прежде, чем кто-либо успел вымолвить хоть слово, одна из них приоткрылась вновь, и Андросс высунул голову наружу.

– Командующий, – тихо сказал он, – я знаю, как Черные гвардейцы вас любят. Если вы поднимете мятеж, ручаюсь, что половина присоединится к вам. Так что вам решать: такой ли участи вы для них хотите – что для тех, что для других? Ведь впоследствии я буду вынужден распустить оставшихся, так что вы сами положите конец вашей драгоценной Черной гвардии!

И Андросс вновь исчез за дверьми. Кип взглянул в лицо командующего и испугался. Огромная фигура воина сотрясалась от бешенства, кулаки были крепко стиснуты у бедер. Кип, в общем-то, и так никогда не забывал, насколько Железный Кулак высок и огромен и что он, наверное, лучший боец из всех, кого ему доводилось встречать, однако такое напоминание вызывало особое чувство. Он слышал, как командующий дышит: на четыре счета вдох, на четыре задержка, на четыре выдох, на четыре задержка. Это был очень эффективный способ успокоиться, которому командующий сам учил их, чтобы усмирить боевую ярость или успокоить гнев.

Железный Кулак повернулся к Кипу.

– Так, значит, она мертва? – спросил он. Его голос звучал сдержанно. Он имел в виду Белую.

– Сейчас уже наверняка. Мы виделись с ней минут десять назад, но ей оставалось совсем недолго.

Кипу хотелось рассказать ему больше, но в коридоре было слишком много чужих ушей. Железный Кулак двинулся к лифту, и они привычно пристроились за ним.

– Ну-ка, ну-ка, что это за вид? – насмешливо сказал Арам, когда они проходили мимо поста Светлой гвардии. – Кажется, нашим щенкам надавали под зад?

Он громко расхохотался. Следуя примеру командующего, Кип не стал реагировать: мерзавец явно ждал нападения. Когда Кип молча прошел мимо, Арам повернулся, продолжая смеяться ему в лицо.

Уже миновав пост, Кип услышал за спиной звонкий удар металла о камень, и смех резко оборвался. Кип бросил взгляд назад – но отряд даже не сбился с шага. Арам с трудом удерживал равновесие, его взгляд был расфокусирован, шлем съехал на переносицу. На стене за его головой образовалась свежая царапина, как раз на уровне шлема. Арам тяжело опустился на стул под озадаченными взглядами своих друзей – Светлых гвардейцев. Кип перевел взгляд вперед, чтобы не привлекать к инциденту лишнего внимания.

Лишь когда они дошли до лифта, Железный Кулак, который за все это время даже не обернулся, буркнул вбок:

– Спасибо, Лео.

Кип взглянул на своего товарища: здоровяк смотрел прямо перед собой, но на его лице промелькнула довольная усмешка.

* * *

Им пришлось подождать, пока лифт прибудет на их уровень. Когда он наконец приехал, внутри оказалась Каррис в сопровождении двух рабынь. Она вытирала носовым платком разгоряченное лицо – похоже, тоже бежала, – одна из рабынь пыталась придать ее длинным темным волосам какое-то подобие порядка, а вторая, с шокированным видом, заканчивала шнуровать сзади ее платье. Лифт остановился, и они вышли.

– Что случилось? – спросила Каррис. – Они уже знают?

– Нет, – отозвался Железный Кулак. – Промахос только что лишил меня должности.

– Что?! – вскричала Каррис. – Мы расстались на какие-то...

– Вам необходимо пойти туда. Выясните все, что сможете, – сказал ей Железный Кулак. – Когда поймете, что пора, скажите им сама. Это то, чего хотела бы Белая.

– Так, значит, она мертва.

Лицо Каррис исказилось скорбью, которую она тут же подавила.

– Только не позволяйте этому лишить вас способности соображать. Идите. Мы встретимся позже, – сказал ей Железный Кулак.

Каррис огляделась вокруг, как будто хотела сказать что-то еще, но боялась, что ее могут подслушать шпионы.

– Передайте Кипу... – начала она.

Потом ее взгляд упал на Кипа, и она, кажется, забыла, что хотела сказать.

Она протянула к нему руку и неловко коснулась его плеча, словно пытаясь извиниться за их последнюю встречу. Однако на это не было времени. Одна из рабынь нанесла на ее лицо последние мазки пудры, и Каррис двинулась прочь.

Взмахом руки отпустив рабынь, она величественно заскользила к посту Светлой гвардии. Арам все еще сидел, держась за голову. Остальные Светлые беспомощно посмотрели на нее.

– Только посмейте до меня дотронуться, – надменно провозгласила Каррис, горделиво подняв голову и глядя мимо них. Ее маленькая фигура излучала силу, катившуюся впереди нее словно волна. – Посмейте сказать мне хоть слово!

Они не посмели.

Глава 91

Зимун сидел на возвышении рядом со своим дедом – где ему было самое место. Во всяком случае пока. Корона избранного Призмы приятно обременяла его лоб, но он рассчитывал на большее. Избранный Призма? Он должен быть полноправным Призмой!

«Все это, конечно, дедовские штучки – старик желает держать меня на привязи. Ну ничего, рано или поздно он у меня поплатится!» Зимун и так уже был раздражен тем, что вниманием собравшихся завладел верховный люксиат, который нудел и нудел без остановки. Какое-то время молодой цветомаг изображал почтительный трепет, но время шло и шло, а проповедующий все не желал затыкаться! Так что теперь Зимун занимался тем, что разглядывал собравшуюся знать и решал, с какой из женщин он желал бы переспать.

С женщинами всегда было столько драмы! Он это обожал. Сама охота за ними доставляла Зимуну огромное удовольствие. Для начала осыпать женщину словами, затопить вниманием, зорко следить, какая именно лесть приносит наибольшие плоды, выискивать слабые места и почаще к ним возвращаться. Женщине нужно уделять постоянное внимание, делать вид, будто она – центр твоего мира.

Затем любовные встречи, сперва нежные и пылкие, с животной страстью и полным сосредоточением. А потом, когда женщина уже у тебя в руках, – безразличие, перемежающееся моментами пристального внимания. Извинения, маленькие подарки, смущение, снова занятия любовью, но уже не столь частые... Это, пожалуй, была самая приятная часть: наблюдать, как женщина безнадежно в тебя влюбляется, и видеть в ее глазах, что она сама знает о губительности своего чувства, но ничего не может с ним поделать.

С этого момента оставалось лишь довести разрушение до конца. Ссоры и примирения, пощечины и извинения; измены – сперва тайные, затем намеренно откровенные; новые извинения и новые унижения; кражи с перекладыванием вины, а в конце – добывание достаточного материала для шантажа, чтобы быть уверенным, что после того, как ты от нее отделаешься, она не будет делать попыток вернуться. Иногда в середине всего этого по-прежнему случались целые недели любви и нежности... А потом, когда женщина уже использована полностью – страдающая, униженная, ненавидящая себя и не знающая, как жить дальше, – он переходил к следующей, которая запросто могла оказаться одной из ее подруг.

Лучше всего было с замужними. Обычно их было труднее соблазнить, но зато у них имелся доступ к большему количеству денег и секретов, и они не так цеплялись за тебя после того, как ты рвал с ними отношения. К тому же, пока Зимун был еще молод, было проще свалить на них вину – в конце концов, он ведь всего лишь мальчик! Вдобавок, будучи замужем, они не могли с такой легкостью следить за его перемещениями, так что у него оставались возможности параллельно искать других увеселений.

Лив Данавис была единственной, кому действительно удалось вырваться из его когтей. В свою защиту он мог бы сказать, что это была интрижка на стороне – в тот момент Зимун вовсю крутил с генеральской женой, да и всякого другого тоже было много. Да, это была неудача, но не такая, в какой он мог бы винить себя. В конце концов, он действительно еще молод и не успел как следует отточить свои приемы.

«Впрочем, я отвлекся». Вокруг было множество красивых женщин – однако он не станет выбирать себе любовницу, ориентируясь только на внешность. Не то у него теперь положение! Ну разве что на стороне. Но сперва следует выяснить, кто есть кто, и лишь потом начать вкладывать свое время и энергию.

Дед не посвящал его ни в здешнюю светскую жизнь, ни в свои планы. «Это потому, что он меня боится». Зимун не знал, чувствовать ли себя польщенным (его считают равным!) или сердиться. Как бы там ни было, это все усложняло, тем более что дед пока что был ему нужен. Зимун не мог выступить против старика, не подрывая основу собственного могущества... по крайней мере до тех пор, пока его не сделали Призмой. Избранного Призму можно ведь и сместить. «Умный старый козел!»

...Однако что у них там за разборка с Кипом? Дед его изгоняет? Зимун думал, что Андросс захочет оставить Кипа при себе как залог его, Зимуна, послушания. «Может, просто позволил себе поддаться гневу? В конце концов, он ведь Красный и к тому же немолод. Глупо!»

Этим утром, в тошнотворно ранний час перед рассветом, когда они встали, чтобы отправиться в Хромерию, Зимун приложил все усилия, чтобы подслушать разговор деда, отдававшего приказания своему рабу... как, бишь, там зовут этого старого сморчка? И он явно расслышал: «Скажи ему, что у него будет один час».

«Ему? Этот раб потом вышел в коридор вместе с Кипом...»

Андросс давал Кипу час на то, чтобы убежать! Но зачем Андроссу это делать? «Чтобы действительно дать ему убежать». Каким бы ни был его план, Андросс хотел, чтобы погоня выглядела настоящей, но предоставлял Кипу час форы.

Зимун поерзал на своем сиденье и наклонился к деду, который делал вид, будто внимательно слушает проповедь верховного люксиата:

– Мне нужно в туалет.

Андросс не ответил сразу. Спустя несколько мгновений он устремил на Зимуна уничтожающий взгляд.

– Ты что, ребенок? Потерпи.

Зимун уже собрался выйти без разрешения, когда боковая дверь снова отворилась. «Что за наглость вот так вламываться в зал для аудиенций, когда есть другой, менее заметный вход в задней части! Тем более что петли ужасно скрипят. Будем надеяться, какой-нибудь раб или дисципула получит за это хорошую порку!»

В зал вошла женщина – миниатюрная, лет тридцати с небольшим, худощавая, неожиданно мускулистая, с темными волосами. Ее платье было достаточно богатым, чтобы не сомневаться в ее знатном происхождении. «И все равно неслыханная дерзость вот так прерывать церемонию... Впрочем, она хорошенькая. И к тому же богатая. В ее возрасте – несомненно замужем... Может быть, она будет неплохим объектом для следующего соблазнения».

Почему-то женщина показалась ему знакомой... Ага, а вот она его увидела – и, кажется, остолбенела. Что же, Зимун ведь действительно невероятно красив! И вдобавок он теперь Призма. Женщины любят могущественных мужчин.

«Избранный Призма... Проклятие!»

Наконец она оторвала от него взгляд и посмотрела на топтавшегося рядом раба, который должен был проводить ее к месту. Тот казался обеспокоенным: в передних рядах не было свободных кресел, а положение женщины, очевидно, требовало, чтобы ее разместили именно там. Но тут один из дворян, сидевших в первом ряду, поднялся со своего места и целенаправленно двинулся вдоль прохода. Проповедник несколько сбился, но тут же продолжил свою болтовню – «великая жертва», «свет истины» и все такое прочее... Зимун скорее почувствовал, чем увидел, как его дед наклонил голову.

Взмахом руки дворянин отослал раба и сам повел женщину вперед. «Странно... В передних рядах буквально нет ни одного свободного места и скамьи забиты так, что подвинуться им просто не удастся». Однако дворянин провел незнакомку – которая по-прежнему с потрясенным видом поглядывала на Зимуна – к переднему ряду, усадил на то место, с которого поднялся сам, после чего, метнув непроницаемый взгляд в сторону Андросса Гайла, пошел к боковому проходу. Зимун проследил за тем, как он обошел зал, пробрался в задние ряды и уселся среди знати самого низкого пошиба.

«Очень странно...» У Зимуна было ощущение, что произошло что-то важное. Он поглядел на Андросса, но по лицу старика было невозможно ничего прочесть. Впрочем, Зимун никогда не умел угадывать чужие эмоции.

Снова поерзав на сиденье, он опять обратился к деду:

– Прошу прощения, но я напущу лужу, если не выйду прямо сейчас. Извините!

И, не дожидаясь ответа, двинулся к выходу, наклонив голову и придав лицу озабоченное выражение, чтобы показать всем, что не хочет мешать проповеди.

* * *

Он вышел через боковую дверь, что была возле возвышения. И снаружи, и внутри стоял караул Черных гвардейцев. Дождавшись, пока дверь за ним закроется, Зимун направился к лифту.

– Уборная в той стороне, – подсказал один из Черных гвардейцев, указывая в противоположном направлении.

Не обращая на него внимания, Зимун быстрым шагом дошел до следующего поста, где размещался наряд Светлой гвардии.

– Имя? – бросил он хромому командиру.

– Лейтенант Арам, сэр, – ответил тот.

В его лице читались отголоски страха, однако он был мускулист, со злым лицом. Зимун знал, как обращаться с подобными людьми: в целом примерно так же, как с презренными пиратами, с которыми он провел несколько месяцев.

– Мой дед изменил решение относительно Кипа, которого он изгнал и больше не считает своим внуком. Лейтенант! Способны ли вы к решительным действиям и выполнению деликатных поручений?

– Так точно, сэр!

– А ваши люди? Они сумеют держать язык за зубами, если дать им ответственное задание?

– Так точно, сэр! – отозвались Светлые гвардейцы.

Зимун сказал:

– Промахос Гайл приказывает вам захватить Кипа и всех его приверженцев, которые попытаются вам помешать. Вы можете задействовать и остальных Светлых гвардейцев. – Он понизил голос, обращаясь к Араму: – И вот что, лейтенант... хотя промахос и сказал «захватить», он имел в виду «устранить». Пусть это выглядит так, будто у вас не было другого выбора. И держите это в тайне! Ни слова никому, даже самому промахосу! У наших врагов повсюду шпионы. Обещаю вам щедрое вознаграждение, если я увижу, что вам можно доверять, – может быть, даже повышение в должности. Я теперь избранный Призма, и я могу быть вам хорошим другом, вы меня понимаете?

Глаза Арама блеснули.

– Так точно, лорд Призма! Мы с радостью все исполним. С превеликой радостью!

– Люкслорды покончат с церемониями только после полудня. Сегодня святой день, и я не хочу, чтобы в городе поднялся переполох, слышите? Действуйте тихо, но решительно. Если понадобится, подключите к заданию хоть всю Светлую гвардию. Скажите, что вам поручено изловить опасного вора, или придумайте еще что-нибудь. Задание ясно?

– Да, мой господин, абсолютно! Я могу связаться со всеми Светлыми в башне, у нас есть доступ к комнатным кристаллам.

– Превосходно. Только не на этом уровне, мы ведь не хотим помешать церемонии. Прежде всего остановите лифты. И этот ваш мост – «Стебель Лилии», кажется? Думаю, его будет легко перекрыть.

– Да, господин, вы совершенно правы. Это единственный выход с острова. Если не считать причалов с тыльной стороны, но туда мы тоже можем послать людей.

– Не возвращайтесь ко мне до тех пор, пока он не будет мертв. Или не возвращайтесь вовсе.

Гвардейцы бросились бегом. Лейтенант поспешал за ними странной прихрамывающей побежкой, помогая себе копьем для кабаньей охоты.

Зимун отправился в уборную. Только здесь, начав мочиться, он вдруг сообразил, кем должна быть та женщина в переднем ряду и почему ее лицо показалось ему знакомым. Он уже как-то видел это лицо издалека, в лагере короля Гарадула. Это была его мать, Каррис!

Он расхохотался вслух. Великолепно! «Ну-ка, хватит ли у тебя пороху соблазнить собственную, давно потерянную мать? Вот это вызов так вызов!»

Тем не менее у кого, как не у нее, могло оказаться достаточно денег и информации, чтобы использовать их против Андросса Гайла?

Хватит ли у него пороху? «Еще бы, – подумал он. – Конечно, хватит».

Зимун зашнуровал штаны, поправил на голове золотую корону и прошел обратно в зал для аудиенций. На его лице сияла широкая улыбка.

Глава 92

– Сколько у нас времени? – спросил Железный Кулак.

– Час, – отозвался Кип.

Он сообщил ему лишь о том, что они с Андроссом заключили сделку и что освобождение командующего от должности не было частью договоренности.

Тот кивнул, не тратя слов на очевидное: им следовало торопиться. Быстрым шагом они вошли в казармы Черной гвардии. Тея встретила их в дверях, ради отряда делая вид, будто только что поднялась снизу. Почти все Черные были сегодня на дежурстве – в Солнцедень работы было столько, что даже «нулям» приходилось принимать участие, патрулируя толпу, охраняя посты и наблюдая за порядком. В казарме находилось лишь четверо или пятеро человек, да и те либо прилегли вздремнуть на полчасика, либо по-быстрому перекусывали, прежде чем вернуться к выполнению обязанностей.

Однако самое удивительное было то, что они увидели здесь Бен-хадада.

– О, хвала Орхоламу! – воскликнул он. – Я повсюду вас разыскивал! А это все что значит? Стержни с деньгами, оружие... Приказы...

– Заткнись, Бен-хадад, – сказал ему Кип. – Сейчас не время.

– Вы не поверите, когда узнаете, где я был! – продолжал тот. – Я пошел...

– Бен! – оборвал его Перекрест.

– Встретимся здесь через три минуты, – бросил Железный Кулак, проходя мимо и даже не замедлив шага.

Отряд рассыпался: все бросились к своим койкам и сундукам.

– Погодите-ка! – сказал им Кип. Все его пожитки уже были при нем. – Что вы делаете?

Один из спящих тотчас приподнял голову.

– В чем дело, командир?

Это был Пень. Он сел на кровати.

– Я больше не ваш командир, – отозвался Железный Кулак, не замедляя шага на пути к своей комнате. – Меня освободили от обязанностей.

Его слова возымели действие удара молнии.

– Что-о?! – вскричал Лем.

– Какого черта?! – вторил ему Пень.

Но Железный Кулак не ответил. Кип вошел следом за ним в комнату.

– Сэр, как много я должен вам рассказать?

Не оборачиваясь, командующий принялся укладывать вещи в мешок.

– То, что ты задумал, – благое дело?

– Это... В этом нет ничего плохого. Скорее хитрость. Ради моего отряда и сатрапий в целом.

– Значит, благое.

– Вы сможете меня сопровождать? – спросил Кип. – Хотя бы до пристаней?

Железный Кулак помедлил. На его столе лежал маленький мешочек. Он взял его и заглянул внутрь.

– Андросс... Вот ведь старый лис!

Снова вздохнув, он подошел к висевшему на стене изображению молодой парийки, достал нож, разрезал холст вдоль краев рамы, запустил руку в дыру и вытащил оттуда керамическую трубочку, которую разбил о край стола. Внутри оказался свернутый листок бумаги.

– Что это?

– Приказ, – отозвался Железный Кулак, читая листок. – Последние распоряжения Белой. Одно на случай ее естественной смерти, другое – если ее убьют... Нет, Кип, я не смогу тебя сопровождать. Если я это сделаю, те, кого твой дед пытается одурачить, не поверят ему ни на секунду. Он рассорился с тобой и одновременно со мной – после чего я отправляюсь вместе с тобой в качестве твоего телохранителя? Уж больно удобно выходит.

– Об этом я не подумал, – признался Кип.

– Твой дед понятия не имеет о личной преданности. Старому дураку и в голову не пришло, что я могу хотеть защищать тебя, даже если для меня в этом не будет выгоды.

Кип поднял брови: он никогда не слышал, чтобы командующий отзывался плохо о ком-либо из Цветов, даже когда было видно, что он о них думает.

– Я больше не Черный гвардеец, – подмигнул ему Железный Кулак. Впрочем, напряжение на его лице было очевидным. – Нет, я не могу пойти с тобой. Тем более при нынешнем положении вещей.

– Вы имеете в виду скандал наверху? – озадаченно спросил Кип.

– Кип... Нам с Каррис удалось вызволить твоего отца. Он снова на Яшмах.

– Он вернулся?! – воскликнул Кип. – Он жив! Я знал!

– Тихо, тихо! Он получил серьезные травмы... может быть, даже искалечен. Есть вероятность, что он... больше не сможет быть Призмой.

– Я должен с ним увидеться! Я... Чем я могу ему помочь?

– Тем, что не будешь пытаться с ним увидеться.

– Что?! Почему? Он мой отец!

Члены Кипова отряда продолжали возиться со своими вещами, и ему хотелось спросить у них, что они задумали, но...

«Отец! Отец здесь!»

– Потому что сейчас за тобой будут гнаться его враги. Враги, которые пока даже не знают, что он жив.

– Но я всего лишь хочу...

– Делая то, что ты хочешь, ты навлечешь на него опасность. Что для тебя важнее?

«Я хотел спасти его сам!» Но Кип не мог сказать этого вслух. Он пообещал, что сделает это! И, может быть, он сыграл какую-то роль, подтолкнув своего деда послать на поиски больше людей, – но, возможно, Андросс сделал бы это и без него. И в таком случае Кип не сделал вообще ничего! «Еще одна неисполненная клятва... Кстати, я так и не нашел ничего порочащего про Клитоса Синего, а ведь отец меня просил об этом... Когда это было, год назад?»

Слишком много всего происходило одновременно. Слишком много мыслей, слишком сильное напряжение...

– Где он? Как вы его нашли? – принялся расспрашивать Кип. – Я даже не заметил, что вас нет на острове!

– Мы вырвали его из лап моей сестры, нюкабы. Она собиралась его ослепить.

– Вашей сестры? Я и не знал, что у вас есть... – Кип, осекшись, взглянул на картину. На ней была изображена красивая молодая девушка с высокой, усыпанной драгоценными камнями прической и живыми карими глазами, в которых сияли оранжевые ореолы. – Нюкаба... ваша сестра?!

Не обращая внимания на вопрос, Железный Кулак продолжал:

– К тому же Андросс прав: если я пойду с тобой – даже до порта, – многие из Черной гвардии присоединятся ко мне. Подумай, что случится, если ты расколешь Черную гвардию – в чем тут будет победа? Допустим, наша половина перебьет другую – и что мы станем делать дальше? Убьем Андросса? А потом? Сложим оружие и позволим себя казнить? Или перехватим власть и станем править Хромерией сами? Это совершенно не наше дело.

– Так что же, мы просто отдадим победу ему?

Кип кипел от ярости. Он делал в точности то, чего хотел от него этот ядовитый паук, – и не видел никакого способа избежать этого! Ему нельзя было даже пойти к единственному человеку, который мог стать Андроссу достойным соперником. Его отец наконец вернулся – а он должен покинуть остров? Вот так, сразу? Даже не повидавшись?!

– Он все это спланировал заранее! – вскричал Кип. – Он специально устроил все это в Солнцедень, когда все только и будут говорить, что о празднике и церемониях, и рассказывать друг другу, кто что знает о новом избранном Призме, и вспоминать Белую, которую все любили, и гадать, кто теперь займет ее место. В обычный день ваше увольнение вызвало бы огромный скандал, а сегодня... И то, что он изгнал меня... И все остальное, что случится сегодня, – все будет погребено под ворохом других новостей, верно?

– Если ты ищешь справедливости, Молот, не ищи ее на земле.

* * *

Внезапно Железный Кулак вскинул голову и поглядел на стену: встроенный в нее кристалл мигал попеременно желтым и красным. Этими кристаллами редко пользовались – система была сложной, и ее было непросто чинить. Обычно их использовали только в день инициации – для объявления цветов новых извлекателей, проходящих через «трепалку», – а также для чрезвычайных ситуаций. Предполагалось, что к ним имеют доступ только высшие люксиаты и Черная гвардия.

– Это не наш код, – сказал Железный Кулак.

– Что? – переспросил Кип, но командующий был уже в дверях.

– Кто отправится с Молотом? – спросил он тех, кто был в общем помещении. – Решайте скорее! Я не смогу, мой путь лежит в другую сторону.

Малыш Дейлос какое-то время собирался с духом и наконец быстро заговорил:

– Мои родители умрут, если я покину гвардию, Молот. Они всю жизнь мечтали о том, что я стану Черным гвардейцем... да я и сам мечтал! Прости.

– Я ни в чем тебя не виню, Дейлос, но речь всего лишь о том, чтобы довести меня до причала... – начал Кип.

– Нет, речь не об этом, – перебил Железный Кулак. – Те, кто пойдет с Молотом, вылетают из Черной гвардии. Навсегда. Промахос сказал свое слово.

– Я иду, – объявил Перекрест. Его голос звучал твердо, но лицо было как у умирающего.

– Распори сбоку шов у своей нашивки, – велел Железный Кулак.

– Погодите... что? – перебил Кип. – Перекрест, о чем ты говоришь?!

– Я тоже пойду, – сказал Феркуди.

– В деле! – пророкотал Лео-Большой.

– И я, – сказал Госс.

– Не вижу для себя другого места, – сказала Тея.

Винсен пожал плечами:

– Похоже, будет весело. Я с вами.

– Времени нет, – сказал Железный Кулак. – Стройтесь. У каждого из вас в вещмешке лежит лист бумаги. Подпишите его.

– Постойте! – закричал Кип. – Что вы делаете?! Вы же всю жизнь трудились, чтобы стать гвардейцами! Осталось совсем чуть-чуть! Да, мне нужно идти, но это как раз значит, что вы можете остаться. Если я уйду, это значит, что нам никогда не придется драться друг с другом!

– Молот, – перебил Перекрест, – неужели ты не понимаешь? Мы все и так уже считай что гвардейцы. Командующий предлагал повышение каждому из нас, без исключения! Но мы хотели быть в Черной гвардии не потому, что нам нравилась униформа и всеобщее восхищение...

– Лично мне всегда казалось, что униформа и восхищение – это очень здорово, – вставила Тея.

– Вот, и я так считал, – подтвердил Феркуди.

– Ферк! – осадил его Перекрест.

– А что? Она только что сказала то же са... Ай! Бен, ты чего пихаешься?!

– Все эти побрякушки, конечно, чудесны, – продолжал Перекрест, – но мы все стремились в Черную гвардию, потому что желали служить высшей цели.

– Но что, если я не... – начал Кип.

– Внешние признаки совсем не обязательны, – сказал Перекрест, но Кип не был уверен, что все остальные члены отряда с ним согласны. – Какой в них смысл, если мы будем служить неправому делу?

– Какой смысл в символах чести, если сама честь мертва? – поддержал Бен-хадад.

– А мне все равно нравятся символы, – пробурчал Феркуди, скорбно вертя в пальцах свой золотой курсантский боевой значок.

– Молот, – сказала Тея, – нам здесь очень хорошо. Нам совсем не хочется никуда уходить. Но мы все хотим быть с тобой.

А он-то уже считал, что все потерял! Кип ощутил, как теплая волна накатывает на него, наполняя все тело и словно бы пропитывая его светом.

– В своих вещмешках вы найдете по два комплекта черной униформы, – сказал им Железный Кулак. – Насколько я понял, некоторые из вас пошли в гвардию только ради нее.

Впрочем, никто не засмеялся. Черная гвардейская униформа была не просто запредельно дорогим подарком. Мягкая и тянущаяся, удобная и практичная, эта одежда была главным символом элитной Черной гвардии и всего того, с чем их отряд только что распрощался. То, что после этого командующий все равно выдал им мундиры, сказало бойцам, что он считает их достойными чести принадлежать к гвардейскому братству, которым они были вынуждены пожертвовать.

– Ну что, я должен распорядиться, чтобы вам выдали еще и носовые платки? – пророкотал Железный Кулак. – Стройся!

Кип едва мог видеть сквозь навернувшиеся слезы. Однако отряд немедленно выстроился в шеренгу, и он занял место в самом конце.

– С этого момента вы больше не Черные гвардейцы! – объявил Железный Кулак.

Он прошел вдоль шеренги, собирая подписанные увольнительные листы и срывая с их рукавов нашивки, указывавшие их ранг и принадлежность к Черной гвардии. Кип был последним. У него было такое чувство, будто Железный Кулак вырвал из его груди сердце.

– Лем, – распорядился командующий, – возьми эти листки и отнеси в канцелярию. Пусть их размножат в трех экземплярах и подошьют к делу.

Он вручил ему документы, и простоватый Лем скрылся. Железный Кулак порылся в сумке.

– Теперь вы можете называть себя как хотите. Если эти нашивки вам не понравятся, сделайте себе какие-нибудь другие. Промахос предложил имя «Могучие».

Он снова прошелся вдоль шеренги и хлопнул каждого по левому плечу, оставив там новые нашивки. На красном фоне была изображена черная фигура мускулистого человека, который стоял с расставленными ногами, пригнув голову и вытянув руки в стороны. Обе его ладони излучали силу. Это напомнило Кипу его эпизод в джунглях, когда он отторгал от себя пиявок.

– А теперь идите, – напутствовал их Железный Кулак. – И да увидимся мы снова, если не на этой смертной земле, то в высшем мире!

Они направились к двери. Дождавшись, пока остальные выйдут в коридор, Кип повернулся:

– Командующий, разрешите спросить: откуда у вас эти нашивки?

– Они были сделаны по распоряжению Андросса Гайла.

– В таком количестве?

Железный Кулак кивнул.

– А также оружие. И припасы. Все, кроме мундиров.

Невероятно! Как раз в тот момент, когда Кип был готов со спокойной совестью ненавидеть старого убийцу, тот вернул ему его отряд! Причем не только снабдил их всем необходимым, но еще и подготовил бумаги об их увольнении, чтобы им не пришлось возвращать деньги, полученные при поступлении в гвардию, которые каждый из них уже потратил или отдал своей семье или прежнему владельцу. «Андросс Гайл? Проявляет щедрость?»

– Сэр, – спросил Кип, – а вы куда направляетесь?

– На другой фронт той же войны.

– Стоять! – послышался незнакомый голос из коридора, куда уже вышли остальные. – Который из вас Кип?

– Ну, я, – громко отозвался Госс. – А вам какое дело?

Грянул мушкетный выстрел.

Глава 93

Первым постыдным порывом Кипа было броситься прочь – но порыв прошел, стоило ему увидеть лицо командующего. Железный Кулак тоже сдерживал свое первое инстинктивное желание. Вот только в его случае это было желание броситься туда, откуда донесся выстрел.

Впрочем, командующий не заметил страха на Киповом лице.

– Не могу, – проговорил он. – Даже если это будет означать... Иди, Молот, иди!

Он толкнул Кипа к лифтам, а сам кинулся в противоположную сторону.

Необходимость двигаться вырвала Кипа из состояния нерешительности. Он подбежал к лифту, но пока он туда добирался – с момента мушкетного выстрела прошло каких-нибудь десять секунд, – все четверо Светлых гвардейцев были уже на полу. Двое вопили, один отползал в сторону, оскальзываясь на каменном полу, залитом кровью, которая толчками плескала из его вырванной глотки. Все члены отряда остались на ногах.

Винсен и Лео-Большой подошли к двоим вопящим, умирающим Светлым гвардейцам и вскрыли им яремные вены. Ползущий затих. Все четверо лежали на полу, подергиваясь.

– Вот дерьмо! – выругался Феркуди. – Госс, ты ранен? Я уж думал...

Госс ошарашенно моргал.

– Я... Орхоламовы яйца... – выговорил он. – Не знаю, как он мог промахнуться. Должно быть, пуля выпала из ствола или еще что-нибудь. Никогда не заряжай...

Он рухнул на пол. Перекрест едва успел его подхватить и бережно опустил на окровавленные плиты. Однако Госс был уже мертв. Посередине его груди зияла дыра.

– Они пришли нас убить, – сказал Перекрест, закрывая глаза Госсу. – Без предупреждения. У них не было намерения взять нас живыми.

– Нам нельзя терять время, – сказала Тея.

Однако в этот самый момент из лифтовой шахты послышались гулкие глухие удары. Не обращая на них внимания, Лео-Большой поднял тело Госса с пола.

– Я не могу просто оставить его валяться. Идите, я вас нагоню.

Удары продолжались. Кип подошел к шахте как раз вовремя, чтобы увидеть, как ствол шахты на каждом уровне перекрывают большие железные двери.

– Это входит в защитную систему каждой из башен, – пояснил Перекрест. – Мне рассказывали родители. Эти двери на петлях, которые позволяют им открываться в одну сторону, так, чтобы вверх по шахте можно было посылать солдат, но никто не мог спуститься.

– Но мы, конечно же, можем сделать люксиновые рычаги и блоки или что там еще нужно, – сказал Бен-хадад.

– Согласно расчетам, на взлом каждого этажа цветомагам придется потратить пять минут, – возразил Перекрест. – Придется спускаться по лестнице для рабов. Выходы, скорее всего, заблокированы, но через них мы прорвемся. За мной!

Бен-хадад поморщился: он явно считал, что смог бы взломать такие двери гораздо быстрее, чем за пять минут, однако подчинился приказу. Они добрались до лестницы – и обнаружили, что двери заложены засовом. Бен-хадад вышел вперед и принялся изучать, как работает механизм.

– Посторонись, – произнес голос за его спиной.

Это был Дейлос. Он принес два мушкетона, один из которых вручил Перекресту. Как раз в этот момент вернулся Лео-Большой.

– Лео, – сказал Дейлос, протягивая ему замок своего ружья.

Тот наполнил кончики пальцев под-красным и прикоснулся по очереди к каждому из фитилей, зажигая их.

– Дейлос! – воскликнул Кип. – Ты же говорил, что не можешь...

Дейлос направил дуло своего мушкетона туда, где с другой стороны двери должны были располагаться петли, и выстрелил.

– Они убили Госса, – ответил он. – Я иду с тобой.

Ружье Перекреста дало осечку, и им пришлось напряженно ждать, пока он вычистит замок.

– Что вы, новички желторотые? – раздраженно бросил им Перекрест. – Держите защитный периметр! Тея, принеси нам из казармы еще два.

Они пристыженно повиновались. Кип увидел несколько любопытных голов, выглядывавших из дверных проемов: очевидно, не все горели желанием покидать башню на рассвете, даже в Солнцедень.

– Возвращайтесь в свои комнаты! – крикнул им Кип. – И остерегайтесь Светлых гвардейцев – они только что убили нашего друга!

Двое из троих моментально нырнули обратно, но третий продолжал смотреть. И тут Кип его узнал: это был магистр Йенс Гальден – тот самый говнюк, который избил Кипа в самый первый день, когда тот прибыл в Хромерию.

Очевидно, магистр его тоже не забыл.

– Я знаю выход отсюда, – громко объявил он. – И могу всех вас спасти!

На его лице появилась неприятная улыбка.

– Так пойдемте! – воскликнул Лео-Большой. Он повернулся к отряду. – Хватит стрелять в дверь, есть другой путь. Вот этот магистр...

Несколько ребят уже рысили в сторону Гальдена. Дождавшись, пока они приблизятся, тот заявил:

– Но с вами Кип, так что я предпочту, чтобы вас всех убили!

И захлопнул свою дверь. С другой стороны послышался грохот задвигаемого засова. На лице Лео отразилось недоумение.

Какая-то молодая женщина высунула голову в коридор поглядеть, что происходит.

– Возвращайся в свою комнату! – проревел Лео-Большой.

Глаза женщины расширились, она что-то сказала, но ее слова заглушил рев мушкетона за их спинами. Кип сильно вздрогнул, хотя должен был этого ожидать: вряд ли Перекрест стал бы терять время, расстраиваясь из-за плана, который не сработал.

Перекрест с Бен-хададом и Винсеном ухватились за разбитую выстрелом дверь и потянули. С одной стороны поперечина осталась на месте, но она была закреплена только сбоку, так что им удалось оторвать противоположную часть двери и проскользнуть в отверстие.

Тея рысцой вернулась к ним.

– Вот, оба заряжены, – сказала она, кидая один мушкетон Лео-Большому, а второй Феркуди.

Наконец все оказались по другую сторону двери.

– Я бы лучше... – начал Феркуди.

– Тс-с-с! – прервал его Перекрест.

Он уже какое-то время стоял, подняв руку в знак того, что им следует соблюдать тишину. А они даже не заметили! «Все же, – подумал Кип, – в некоторых отношениях новички, даже талантливые, остаются новичками».

Впрочем, сейчас все мигом притихли.

И тут они услышали. Далеко внизу раздавался звук множества ног, поднимавшихся по лестнице в их направлении. Лестница имела в ширину не больше трех шагов; она обвивала один из главных световых колодцев и была освещена тусклым светом, падавшим из редких маленьких окошечек в стенке колодца. Значит, противники будут скрыты от них изгибом лестницы до тех пор, пока не окажутся прямо перед ними.

Если Светлые гвардейцы окажутся достаточно сообразительными или хорошо обученными, чтобы выставить впереди стену копейщиков или несколько рядов мушкетеров, готовых дать залп, от отряда ничего не останется.

Бойцы переглянулись.

– Если мы можем слышать, как они поднимаются, они услышат, как мы спускаемся, – сказал Бен-хадад.

Захватить Светлых врасплох было невозможно.

Прогремел мушкетный выстрел – и кусок доски от двери, в которую они только что протиснулись, вылетел в лестничный проем, задев Лео-Большого. Тот вскрикнул от неожиданности.

– Вниз на один пролет! – скомандовал Перекрест.

Он был прав: лучше подвергаться атаке с двух направлений, чем с трех. Перед уходом Кип укрепил дверь, полностью израсходовав свой зеленый люксин. Это не остановит преследователей, но хотя бы задержит их на какое-то время.

Кип догнал остальных на следующей площадке. Пока что на них никто не нападал. Эта дверь тоже была заблокирована. Лео-Большой хлопал себя по бокам, проверяя, не задела ли его пуля.

– Освещение здесь слабое, так что наберите люксина, кто сколько сможет, – велел Перекрест.

Однако не успел он произнести эти слова, как на лестнице ощутимо потемнело. Кип поглядел на одно из окошечек в стене светового колодца: у него на глазах его заслонил ставень, оставив их в полной темноте.

– О черт! – вырвалось у Феркуди.

– Винсен? – спросил Перекрест.

Их окутал слабый желтый люксиновый свет.

– Капитан, меня хватит максимум на тридцать секунд...

– Надо выбираться с этой лестницы, – сказал Лео-Большой.

– Эта лестница – наш единственный путь наружу, – возразил Кип. – Если мы уйдем отсюда, то просто дадим им больше времени, чтобы нас окружить.

Еще одним пролетом ниже кто-то забарабанил в дверь. Все двери были заперты на засовы – но засовы находились со стороны отряда...

Кип замер. До них донесся голос, приглушенный деревом и расстоянием:

– Кип! Бен-хадад! Адрастея!

Кип не мог понять, кто это, но голос казался знакомым.

– Мы ничего не потеряем, если спустимся еще на уровень, – решил Перекрест.

Пробежав еще один пролет, они принялись отпирать дверь, одновременно готовясь защищаться.

Дверь распахнулась. За ней стояла женщина – одна. При виде обнаженного оружия она вскинула вверх руки.

– Я пришла, чтобы помочь! – пискнула она.

Еще несколько мгновений Кип ее не узнавал. Лет тридцати пяти, сутуловатая... Зеленые очки по-прежнему болтались на золотой цепочке у нее на шее, однако теперь ее жесткие черные волосы были тщательно расчесаны и лоснились от масла – и она улыбалась!

– Магистр Кадах? – недоверчиво спросил Кип.

– Я расшифровала их сообщения в комнатных кристаллах. То есть они даже не были зашифрованы! Это старый морской код для передачи сообщений зеркалами. Они думают, что вы на одном из верхних уровней, и у них есть только один отряд, чтобы проверить все двери, ведущие на лестницу для рабов, однако это единственный выход наружу. Я так и знала, что найду вас здесь!

– Магистр Кадах?! – повторил Кип.

Не может быть, чтобы это была та самая женщина, которая ненавидела и унижала его!

– Я больше не магистр. Теперь я занимаюсь исследованиями, как мне всегда хотелось.

Женщина улыбнулась, и Кипу показалось, что она на десять лет моложе, чем он привык ее видеть.

– Вот что я вам принесла. Это все, что мне удалось найти. – Она протянула ему сумку, в которой лежало полдюжины магических факелов. – А теперь идите! На этом уровне есть люди, которые с радостью вас выдадут.

– Другого пути наружу нет? – спросил Перекрест.

Тея выхватила у Кипа сумку и принялась раздавать факелы остальным.

– По слухам, есть, но я его не знаю, – ответила бывшая магистр.

– Зажигайте, – скомандовал Перекрест отряду. – Наполняйтесь прямо сейчас!

Все торопливо принялись вскрывать факелы.

– Маги... в смысле, госпожа Кадах, но почему? Почему вы решили нам помочь? – спросил Кип.

Она посмотрела на него странным взглядом.

– Кип, ты спас мне жизнь. Я ведь была готова покончить с собой, даже день выбрала... А потом меня вызвала к себе Белая. Все последние пять месяцев я пыталась придумать, как тебя отблагодарить.

Кип даже не вспоминал о магистре Кадах с тех пор, как перестал посещать ее лекции... Ну, разве что иногда думал о том, как здорово, что ему больше не приходится туда ходить.

– Нет времени! – перебил Перекрест. – Спасибо вам, но нам нужно идти!

– Он прав, – сказала Кадах. – Ступайте, и да защитит вас Орхолам!

Они снова заложили дверь щеколдой. Отряд уже занял оборонительные позиции на площадке; каждый был до краев наполнен люксином.

– Ну что, Молот, – сказал Бен-хадад, – как насчет БПЗШС?

– Что? – переспросила Тея.

– Больших прыгающих зеленых шаров судьбы, – пояснил Бен-хадад.

– Называй их просто «шары судьбы», так проще, – рассеянно сказал ему Кип, продолжая впитывать зеленый.

Винсен стоял с желтым факелом, наполняясь люксином, чтобы потом швырять бомбы-вспышки. Он протянул свой факел Кипу, чтобы и тот мог использовать этот цвет. Несмотря на все усилия госпожи Феб, Кип извлекал твердый желтый не настолько хорошо, чтобы создать что-либо непосредственно в пылу схватки – но можно было изготовить оружие заранее. Кип впитал в себя немного желтого и провел рукой сверху вниз, начиная извлекать. Он хотел сделать себе желтый меч – это упражнение он отрабатывал тысячу раз.

– Скорее! – поторопила Тея. – Они идут!

Кип заторопился и потерял концентрацию, упустив один узел мелкой ячеистой структуры желтого люксина. Меч обломился возле рукояти, и поскольку люксин еще не был запечатан, все творение растворилось во всплеске желтого света.

Кип выругался. «Но почему Андросс послал за нами людей сейчас? Еще слишком рано! Он меня предал или что-то пошло не так, как было задумано?» Однако Андросс вложил в этот план столько усилий, вряд ли он теперь будет пытаться убить Кипа... Возможно, Светлые вмешались без спроса, надеясь выслужиться перед Андроссом, убив его «врага»? Или все же это еще одно предательство со стороны человека, который предает как дышит?

Перекрест протянул ему синий факел и вслед за ним зеленый.

– Шипы и щит? – предложил он.

Однако взгляд Кипа упал на нашивку «Могучих»: человек с разведенными в стороны руками, из ладоней которого круговыми волнами излучалась сила.

– У меня есть идея получше.

Он втянул в себя зеленый из факела так, словно пил залпом воду из кружки.

– Так, хорошо, теперь вы все – вам придется бежать за мной так быстро, как только сможете. Приподнимите-ка меня! Давайте, прямо сейчас.

Бен-хадад и Перекрест подхватили его под мышки и подняли, и Кип набросал под своими ногами зеленый диск.

– Ой, погодите, мне нужен еще оранжевый. Правда, эти штуки стоят целое...

Тея разломала перед ним оранжевый факел.

– Вопрос жизни и смерти, Молот!

Кип не возражал. Он сделал зеленую платформу, под ней проложил слой оранжевой смазки и дальше снова зеленый, с небольшим изгибом.

– О! Я слышал о таких! – воскликнул Бен-хадад. – Кажется, древние называли их водяными шарами. Их делали из синего, чтобы можно было смотреть наружу. На таких шарах плавали по рекам и озерам...

– Идут, – перебил Лео-Большой. – Сверху и снизу!

Один из ребят разрядил мушкетон в пространство наверху лестницы. Кип услышал грохот: там кто-то упал. Выпалил второй мушкетон. Ругательства, вопли и проклятия... Кип пытался не обращать внимания на происходящее, несмотря на бушевавший внутри него зеленый, который требовал раздавить врагов, заставить их замолчать навсегда! За несколько мгновений он создал пузырь и опрыскал его внутреннюю поверхность оранжевым, прежде чем запечатать. Он запечатал его изнутри, разместив узловую точку ближе к поверхности, чтобы иметь возможность выйти.

Итак, он находился внутри полупрозрачного зеленого шара. Идея заключалась в том, чтобы катиться, растопырив ноги и скользя по оранжевому слою, но оставаясь в вертикальном положении. Впрочем, Кип тут же понял, что задумка не сработает.

– Я только что понял, что мне не обязательно находиться внутри пузыря, – сказал Кип. – И вообще, наверное, все это плохая идея...

Однако пузырь был уже запечатан, и его голос не проходил наружу. Его никто не услышал. Кип замахал Перекресту рукой, но тот решил, что это сигнал начинать. Они с Бен-хададом покатили шар к ступенькам.

Кип сразу же упал. Еще бы – оранжевый люксин ведь скользкий! Кажется, Перекрест пытался остановить шар, но Бен-хадад, решив, что так и было задумано, лишь навалился еще сильнее.

И вот большой прыгающий зеленый шар Киповой злой судьбы – с Кипом внутри – запрыгал по ступеням. Сперва он катился медленно, потом начал перепрыгивать через ступеньки и наконец, ударившись о следующую площадку, подскочил и взмыл в воздух. Прокатившись вдоль изгиба внешней стены на уровне человеческого роста, он врезался в группу из десяти или двенадцати Светлых гвардейцев, взбегавших вверх по лестнице. Шар был шести стоп в диаметре, а ширина лестницы – девять-десять стоп, так что кто-нибудь мог и избежать столкновения. Но не избежал.

В этот момент Кипа развернуло лицом вправо и назад, и он увидел свой отряд, со всех ног бегущий следом. Стараясь не спотыкаться о тела, бойцы принялись рубить рассыпавшихся, разбросанных по ступеням Светлых гвардейцев, чтобы те не пустились за ними в погоню.

А потом шар опять подпрыгнул, и Кипа снова сшибло с ног.

Следующую группу Светлых он даже не успел увидеть, только ощутил удар, когда врезался в них. Вскоре он набрал уже такую скорость, что отряд никак не мог угнаться за ним. При очередном подскоке его перевернуло вверх ногами, и лишь благодаря изгибу стенки шара он умудрился не сломать свою дурацкую шею. Следующий удар был таким сильным, что у Кипа лязгнули зубы, а шар отшвырнуло в обратном направлении.

Обнаружив, что лежит на спине, Кип сощурился, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь полупрозрачную стенку. «Интересно, сколько Светлых я угрохал на этот раз?»

Как выяснилось, ни одного. Шар попал в угол заглубленного дверного проема на одной из площадок и теперь, отскочив на несколько ступеней вверх, медленно катился обратно к началу следующего пролета.

По ту сторону стенки появилось искаженное зеленым люксином молодое лицо поднимавшегося снизу гвардейца. При виде какого-то мальчишки в шаре оно приняло озадаченное выражение. Гвардеец держал в руке мушкет, но не выстрелил, а остановился. Спустя мгновение рядом с ним появилось с полдюжины других Светлых. Они тоже остановились в недоумении.

Кип дружески помахал им рукой – однажды это сработало, тогда, на реке. Однако ни один из них не помахал ему в ответ.

И тут до него дошло еще кое-что. Он не проделал в шаре дырок! Здесь понемногу становилось трудно дышать. Кип не слышал, что они говорят, но кажется, ничего особенно приятного.

К гвардейцам присоединился офицер.

– Что встали? Стреляйте! – завопил он.

Это Кип услышал.

Гвардейцы подняли мушкеты. Однажды у Кипа получилось при помощи зеленого люксина останавливать мушкетные пули. Но то был незапечатанный люксин, за которым стояла вся мощь его обезумевшей воли. Сейчас же он по-прежнему лежал на спине, а люксиновые стенки шара были недостаточно толсты, чтобы защитить от пуль.

«Почему я не догадался сделать их потолще?!»

«Нет, сейчас не надо думать. Нет времени».

Послышался рев, проникший даже сквозь стенки шара, и Кип на кратчайший миг увидел Лео-Большого, который несся вниз по лестнице быстрее, чем это было в принципе возможно. В прыжке гигант опустил плечо, вложив в удар всю массу своего тела.

В треске мушкетных выстрелов шар с Кипом внутри прыгнул прямо в лица Светлых. Однако где-то посередине между столкновением, отскоком и нехваткой воздуха весь мир стал красным и черным, и все померкло.

* * *

Какое-то время спустя сознание снова вернулось к нему. Кип судорожно глотнул воздуха. Над ним, с ножом в руке, стояла Тея, а сам он был покрыт пылью разбитого зеленого люксина. Сделав еще несколько глубоких вдохов, Кип наконец сообразил, что произошло: он упал в обморок! А теперь Тея разрезала узел, которым он запечатал зеленый люксин.

Ребята что-то говорили ему, но он ничего не мог ответить. До него не доходил смысл их слов. Его поставили на ноги.

– Где Дейлос? – наконец спросил Кип.

Кажется, все остальные были здесь... «А где мы, кстати? Может быть, мы уже добрались до низа лестницы?» Бен-хадад и Феркуди перезаряжали мушкетоны, готовясь взломать очередную дверь.

– Сломал лодыжку, когда мы прыгали через тела, – ответил ему Перекрест. – Пришлось его оставить.

– Вы его оставили? – недоверчиво переспросил Кип.

– Мы переодели его в плащ и тунику одного из Светлых. Хирургеоны ему помогут, а потом он как-нибудь выберется, – заверил Перекрест. – Черная гвардия его не оставит, Кип.

Его голос звучал так, словно он оправдывался – ему тоже было сильно не по душе, что пришлось оставить одного из своих. «Мы все дети, разрази нас Орхолам! Даже Перекрест».

– Мы не могли поступить иначе, – сказала Тея. – А теперь заткнитесь и пойдем дальше.

– Стреляем на счет «три»! – объявил Бен-хадад, однако, прежде чем он успел договорить, а остальные – прикрыть уши, Феркуди уже разрядил свой мушкет.

– Упс! Я услышал только «стреляем», – объяснил он.

Бен-хадад выпалил прямо у него над ухом, и Феркуди скорчился от оглушительного грохота.

– Ладно, я это заслужил, – признал он.

– Перезаряжаем, – скомандовал Перекрест. – И приготовьте люксин.

Кип сделал шаг, собираясь занять оборонительную позицию на ступенях, – и едва не грохнулся снова: его ступня поехала вперед на покрывавшем ее слое оранжевого люксина. Уфф, он был весь перемазан оранжевой слизью, она была даже в волосах! Ему дали оранжевый факел, Кип извлек в ладонь комок оранжевого люксина и обтерся им, впитывая незапечатанный люксин с тела и из волос – не весь, но большей частью.

Он быстро оглядел себя: его зеленые очки были целы, а остальные цвета смог защитить чехол на левом бедре.

Кип прислушался к звукам, доносившимся с лестницы: сверху слышались стоны и всхлипывания раненых и умирающих, а где-то еще дальше, кажется, шаги приближающегося подкрепления. Еще бы: после всей этой стрельбы Светлые наверняка вычислили, где находится их отряд. Теперь они могли сосредоточить свои силы. Петля затягивалась.

– Где мы? – спросил Кип.

Он поспешно набрал зеленого люксина, потом сменил очки и начал наполняться синим, используя один из белых магических факелов. Огонь факелов уже угасал. Понемногу Кип начинал ощущать ушибы, которые наверняка дадут о себе знать завтра. «Если у нас будет такая роскошь, как завтра».

– На основном уровне, – ответил Бен-хадад. – Вон та, третья дверь слева должна вести к Большому залу.

– Откуда ты знаешь?

– А я вообще никогда не теряюсь, – объяснил Бен-хадад. – До меня только в восемь лет дошло, что люди иногда могут заблудиться.

– А куда делся Железный Кулак? – спросил Кип. – Он ведь тоже ушел вместе с нами, верно?

– Нет времени, – оборвал Перекрест. – Пойдем!

Кип пошел за ними, но не мог отделаться от этой мысли. «Железный Кулак тоже собирался уходить. И он не пошел к лифтам».

Значит, Железный Кулак знал какой-то другой выход!

Но Кип не мог знать этого наверняка. Может быть, командующий задержался на одном из других уровней, чтобы забрать какие-нибудь личные вещи, и не смог выбраться? Или, может быть, он планировал выбраться позже? Может быть, ему удалось как-то обвести Светлых вокруг пальца?

Они выбежали в пустой коридор и тут же рассыпались веером, держа оружие наготове. Все, кроме Кипа, были покрыты кровью. Левая рука Лео-Большого была подвешена на самодельной перевязи – наполовину ткань, наполовину люксин, – и под кожей на предплечье выпирал бугор. Похоже, закрытый перелом; однако Лео его еще не чувствовал.

У Перекреста кровь шла из носа и рассеченного лба, струйкой стекая ему в рот. Феркуди соорудил себе на левой руке что-то наподобие бойцовской перчатки – по-видимому, разбил костяшки о чье-то лицо. Винсен ухмылялся во весь рот. Он выглядел совершенно безумным, в его руке был короткий лук с наложенной игловидной стрелой. Тея утирала кровь с лица, стараясь не запачкать свой мерцающий плащ. Теперь он был серым, но с металлическим отливом, а не скучно-серый, как их курсантские плащи. Может быть, это и был его истинный цвет – если он у него вообще имелся. На спине плаща Кип заметил два почти не соприкасавшиеся круга, один белый, один черный, причем черный чуть-чуть заходил на белый, словно на луну в момент затмения.

– Они уже знают о плаще, – сказала Тея. – По крайней мере, знают кое-что. Я рассказала им, пока тебя не было.

– Я бы не сказал, что мы действительно что-то про него знаем, – возразил Бен-хадад. – Мне, например, хотелось бы очень многое...

– Мы знаем достаточно на данный момент, – прервал Перекрест. – Достаточно, чтобы это можно было использовать. Тея, ты идешь первой.

Она двинулась вперед. Когда они дошли до конца коридора, их магические факелы принялись трещать и мигать.

– Наполняйтесь, пока не поздно, – шепнул Перекрест.

Но им всем хватало опыта, чтобы понять это и без приказа. Каждый постарался впитать как можно больше люксина, прежде чем факелы потухли окончательно.

Они подошли к следующей двери, и Тея сделала вопросительный жест Перекресту: «Разведать?» Он согласно кивнул. Девушка приложила ладонь к щелке между двумя створками двери и наклонила голову. Ее зрачки расширились. Так она стояла, наверное, около минуты, потом вернулась к ним.

– Там засада. Мушкетеры, человек пятнадцать, а может, и двадцать. Стоят за дверью полукругом, с оружием на изготовку.

У Кипа упало сердце. Он видел, что остальные думают то же, что и он: они не успели. Если Светлые на основном уровне уже знают об их приближении, им могут устроить засаду в любом месте, не только здесь. Их могут отрезать и прямо на Лилейном Стебле. Достаточно собрать в узком месте побольше людей и мушкетов – и все умения отряда окажутся бесполезны.

– Я могу превратиться в зеленого голема, – предложил Кип. – Я уже как-то так делал. Даже пули останавливал!

– А ты сможешь контролировать свои действия? – спросил Бен-хадад. – Сможешь отличить друга от врага, когда станешь големом?

– Нет, – неохотно признал Кип.

– Есть еще какой-то путь наружу, – сообщил Феркуди. – Мои родители однажды о нем говорили, а я подслушал. Какой-то тайный ход, выводящий прямо на Батарейный остров! Так, что и плыть не надо.

– Где? – спросил Перекрест.

– Не знаю. Я понял только, что это секрет.

– И какой нам тогда прок от твоего знания? – отрезал Лео-Большой. По-видимому, боль от сломанной руки начинала понемногу просачиваться, преодолевая начальный шок. Обычно он не был раздражительным.

– Молот? – подтолкнула Тея.

– Я знаю, что путь наружу существует, – сказал Кип. – Мне рассказывал отец, но не сказал где. Однако, если этот ход расположен под дном пролива, он должен начинаться где-то на нижних уровнях, верно?

– Чтобы попасть на нижние уровни, нам все равно придется пересечь Большой зал, – сказал Перекрест. – Лестница для рабов туда не доходит. Единственный проход – по другую сторону.

– Что за идиотская планировка! – возмутился Бен-хадад. – С какой стати лестница для рабов не идет до самого низа?

– Из оборонительных соображений, – отозвался Перекрест. – Как можно заметить, это работает.

– Молот, – не унималась Тея, – я говорила о другом.

Она бросила на него многозначительный взгляд.

– А? – не понял Кип.

– Ты знаешь, о чем я.

– Нет. О чем?

– Ну, помнишь ту штуку, которую я отлепила...

– Штуку? Какую штуку?

– Которая была у тебя на...

– О, вот это уже становится интересным, – вставил Винсен.

– На руке, Винсен! Которая была у него на руке!

– А-а! – До Кипа наконец дошло. Карты! Она спрашивала, не видел ли он в картах каких-нибудь указаний на тайный ход. Ведь карты изображали самых могущественных людей в мире – имело смысл предположить, что кто-нибудь из них мог знать о тайном выходе из Хромерии.

– Я... я не помню ничего такого, что могло бы нам помочь.

К нему вообще уже полчаса не возвращались эти видения – или воспоминания, или чем они там были. И надо сказать, он о них не скучал. Голова по-прежнему болела, хотя боль была уже не такой острой. «Кажется, карты можно вызвать определенными словами, верно?»

Кип принялся усиленно думать: «Тайный ход... Башня... Башня Призмы... Батарейный остров... Побег...» Нет, ничто не помогало!

– Надо проверить другие двери на этом уровне, – распорядился Перекрест. – Может быть, нам удастся добраться до лестницы в обход Большого зала или выйти наружу. Ступайте! Нет, Молот, ты остаешься. Твое дело – думать!

Они разошлись в разные стороны, во всех направлениях, за исключением двустворчатых дверей.

Кип послушно попытался думать. «Я поглотил все эти карты... Их было так много – хоть что-то должно ко мне прийти! Один из этих людей наверняка знал секрет. По крайней мере, о нем должны были знать Черные гвардейцы, верно?»

Однако ничто не приходило. О чем бы он ни думал, вызвать к себе карты не удавалось.

«Какого черта?! Что проку от треклятых карт, если их невозможно докликаться, когда они нужны? После того как я вышел из Великой Библиотеки, они сами прыгали мне в мозг с такой скоростью, что их было не остановить. Их вызывал к жизни любой пустяк! Я же Гайл, я должен помнить все!»

Но он не мог вспомнить ни одной карты. За исключением одной, которую он пока не успел прожить, – карты Белой. Карты-загадки. «Вот превосходно! Только загадок мне сейчас не хватает, когда Светлые все ближе с каждой секундой!

Как она там сказала – «не только Призмы могут летать»? Да. Да, так звучали ее слова. Но какого черта они могли значить? Может быть, ей было известно о «кондоре», летающей машине Гэвина? Каррис как-то довелось полетать на «кондоре» – может быть, она потом доложила об этом Белой? Но даже если та и знала, что с того? Гэвин – единственный человек в мире, кто знает, как устроен «кондор», и может извлекать на таком уровне, чтобы все работало. И даже он, после целого года работы и тренировок, все еще считал эти полеты невероятно трудными и опасными! Даже если бы мне прямо сейчас дали готовый «кондор», я бы не знал, что с ним делать!»

«Не только Призмы могут летать»... Что бы это могло...

И тут до него дошло: она говорила о побеге!

«Идиот! Тупица! Белая знала про тайный ход! Ну конечно! И это наверняка есть в ее карте!»

– Та дверь заложена! – крикнул Лео-Большой, подбегая к ним.

– С моей стороны тоже, – сказала Тея.

– По лестнице спускаются люди, – сообщил Феркуди. – Очень быстро!

– Везде все заперто, – подытожил Перекрест. – Кип, как у тебя дела?

– Мне нужен свет! Полного спектра!

– На лестнице освещения недостаточно, – сказал Феркуди. – Чтобы получить естественный свет, нам нужно выйти наружу.

– Но у нас же наверняка остался магический факел, – возразил Лео. – Его тебе хватит?

– Тея?

Та уже перерывала сумку с таким усердием, как будто это могло что-то изменить.

– Нет. Ни одного не осталось!

– Мы можем подняться по лестнице на уровень вверх и выйти на балкон, – предложил Лео-Большой.

– Ну уж нет! Вверх я больше не полезу, – отрезал Перекрест. – Мы пытаемся выбраться из башни, а все выходы расположены внизу. Наверху нам придется пробиваться через удвоенное количество Светлых.

Наконец вернулся запыхавшийся Бен-хадад.

– Я до... добежал до... до лифта. Думал, удастся как-нибудь... как-нибудь просочиться. А потом выглянул наружу. За главными воротами, на Лилейном Стебле... там... там засада! Светлые, человек сорок или пятьдесят. Мушкетеры!

– Мы идем наверх, – решительно объявил Кип.

* * *

Все поглядели на него как на сумасшедшего. И это действительно было сумасшествием! Даже если им удастся добраться до лифта, они попадут под огонь из Большого зала прежде, чем успеют подняться.

– Наверх? – переспросил Перекрест. – Молот, ты уверен?

Винсен натянул лук и спустил стрелу. В сорока шагах позади кто-то споткнулся и упал через порог двери, ведущей к лестнице для рабов. Винсен уже накладывал следующую стрелу и без промедления выстрелил снова.

– Двинулись! – сказал Перекрест.

На бегу Винсен выпустил вдоль коридора еще четыре стрелы, одну за другой, потом потянулся за пятой – и обнаружил, что его колчан пуст.

Бен-хадад провел их через маленькую дверь, предварительно отодвинув в сторону загораживавший ее огромный комод.

– Не думайте, что это я такой сильный. Тут есть рычаг, – объяснил он.

Они просочились через ряд крошечных комнатушек, в которых не было ничего, кроме стен. Вбок уходил еще один узкий коридор. Бен-хадад показал туда рукой:

– Это проход обратно к той забаррикадированной двери, которую ты пытался взломать, капитан.

И на другой:

– А этот ведет к кухням. Там есть дверь наружу, но в это время суток напротив нее стена. Учитывая, что башня вращается, сделать так, чтобы двери в неподвижном субстрате самого острова можно было использовать круглосуточно, оказалось не так-то просто, – объяснил Бен-хадад. – Спустя несколько лет эту проблему решили, но к этому времени работы над основанием Башни Призмы были уже закончены... Неэффективно, я согласен.

Кип понял, о чем он говорит, поскольку сам столкнулся с тем же при посещении бани, но заметил недоуменные взгляды остальных. Впрочем, сейчас не было времени задавать вопросы о вещах, не имевших непосредственного отношения к выживанию.

Бен-хадад продолжал:

– Этот проход ведет к другим помещениям для рабов, а дальше есть дверь, через которую мы можем выйти на их засаду сбоку. У нас будет преимущество внезапности. Ну что, попытаем удачу?

– Я за, – сказала Тея. – Я отвлеку их с помощью моей новой способности. Там ведь мушкетеры; если я заставлю их сделать залп вслепую, им придется перезаряжаться. Они повернутся ко мне, и вы сможете напасть на них сзади.

– Двадцать человек против нас семерых? – с сомнением спросил Бен-хадад. – Тея, мы, конечно, крутые, но я не уверен, что настолько.

– Почему мы вообще это обсуждаем? – спросил Винсен. – У нас есть командир.

– Разве? – возразил Лео-Большой. – Мы больше не в Черной гвардии, Вин. Может быть, теперь каждый из нас должен иметь право голоса.

– Ну, хватит, – прервал Перекрест. – Молот, ты уверен, что нам туда надо?

– Если мы будем торчать здесь, пока каждый не будет уверен, нам точно кранты.

– Проклятие, Кип! – сказала Тея. – Сейчас не время быть...

– Молот, – поправил ее Перекрест.

– Молот. Я видела, что с тобой делают эти штуки! Ты можешь умереть, если посмотришь еще на одну карту! Или это может занять полчаса. К тому же – вверх? Госс погиб ради того, чтобы мы спустились с этой башни! А ты теперь хочешь, чтобы мы поднимались обратно?

– У Белой был секретный ход. Он должен быть где-то рядом с ее покоями.

– В смысле, мы должны лезть до самой верхушки? – потрясенно спросил Феркуди.

– Говорю вам, дайте мне свет, и я...

– Хватит! – оборвал Перекрест. – Достаточно! Кип... Молот, мы с тобой, потому что мы в тебя верим. Любой, кто не верит, может убираться к чертям. Решайте сами.

– Я с тобой, – сказала Тея.

Однако ее голос прозвучал тихо. Она уступала – не ему, но неизбежной смерти. Она была готова умереть, чтобы доказать свою преданность Кипу, но не сомневалась, что он неправ.

Все остальные присоединились без возражений.

– Я просто спросил, – буркнул Феркуди.

– Тогда пошли! – скомандовал Перекрест. – И вот что, Молот: в следующий раз, когда я спрошу, уверен ли ты – просто солги.

Кип сделал глубокий вдох. Слишком уж они полагались на его интуицию. А если окажется, что он ошибся?

«Если ты ошибся, они погибнут все, а не только большинство, как произошло бы, если бы мы ломанулись в Большой зал».

Они вышли в новый коридор.

– С той стороны лифты, – сказал Бен-хадад. – А там стена, которая через полчаса станет открытой дверью. Вообще-то башня повернется достаточно, чтобы мы смогли проскользнуть в щелочку, уже через... ну, десять-пятнадцать минут. Мы выйдем позади Башни Призмы, но после этого нам еще придется иметь дело со Светлыми во дворе.

– И сколько там может оказаться этих ублюдков? – поинтересовалась Тея. Вопрос явно был риторическим.

– Пятьсот восемьдесят два, – неожиданно ответил Феркуди.

Все поглядели на него.

– По крайней мере, столько их было на прошлой неделе... А что? Не говорите, что я один читаю списки кухонных заказов! – Тон Феркуди сочился сарказмом.

– Орхоламово дерьмо, Ферк, – проговорил Лео-Большой.

– Ну а что такого? Я хотел узнать, будут ли к праздничному обеду тирейские апельсины.

Кип не знал, чему больше поражаться – тому ли, что Феркуди не пришло в голову, что тирейские апельсиновые рощи вместе со всей остальной Тиреей находятся в руках врага, или что этому здоровенному олуху каким-то образом удалось в точности подсчитать, на сколько Светлых гвардейцев рассчитано количество еды, и запомнить полученную цифру.

– Пятнадцать минут оборонять зал против мушкетеров – это самоубийство, – сказал Перекрест. – Мы идем наверх.

Глава 94

– Все готовы? – шепнул Перекрест.

Лифт находился впереди и сбоку от них, но чтобы добраться до него, им пришлось бы перебежать по открытому пространству, подставившись под мушкетный обстрел Светлых гвардейцев.

– Может быть, для Молота будет достаточно света здесь? – предположила Тея.

– Тея, ты это серьезно? – спросил Бен-хадад.

– Прошу прощения.

– Мы готовы, – ответил Кип на вопрос Перекреста. – Послушай, Тея... а ты не смогла бы как-то распространить свою невидимость на всех нас?

– Увы. Я и сама-то не очень понимаю, как это работает.

Она натянула капюшон на лицо, и хотя там не было никакой застежки или шнуровки, края ткани плотно сошлись, оставив открытыми лишь глаза. Ее лицо замерцало и исчезло, оставив пустое место, над которым ее глаза парили в темноте словно бы сами по себе. Тея повернулась к ним спиной, и Кип увидел, что диски на ее спине перемещаются: черный надвинулся на белый, закрывая его, словно во время затмения. На мгновение черный диск окружила короткая белая вспышка, после чего весь плащ замерцал, и Тея пропала.

Отряд забормотал проклятия.

– Если мы выберемся отсюда живыми, я очень бы хотел взглянуть на этот плащ поближе, – сказал Бен-хадад.

Обычно эта комната освещалась естественным светом, но сейчас окошки были закрыты ставнями. Очевидно, Светлые старались минимизировать свои слабые стороны в борьбе с «Могучими».

«Могучие»? Мы действительно собираемся сохранить за собой это имя?»

Хотя свет был слабым, это был свет полного спектра, так что Кип со своими очками мог извлекать любой люксин по своему желанию. Тем не менее большой выбор при ограниченном времени вовсе не означает, что ты сделаешь все, что тебе нужно, – это значит, что, скорее всего, ты сделаешь что попало или не сделаешь вообще ничего, будучи скован нерешительностью. «Сколько времени понадобится Светлым, чтобы пройти за нами от лестницы по всем этим переходам?»

Так что Кип принялся вспоминать свои старые заготовки – хотя теперь, после тренировок с Каррис, работа шла гораздо более эффективно и с меньшими затратами. Он соорудил нечто вроде зеленого ростового щита в левую руку и принялся дальше наполняться зеленым, используя слабый свет, просачивавшийся сквозь зеленые очки. Дело шло медленно, но набранного должно было хватить...

И вдруг, несмотря на весь этот зеленый люксин, Кип начал трусить. Ему просто не хотелось идти дальше. Не хотелось становиться мишенью для десятков людей с мушкетами... Какого черта? Зеленый всегда заставлял его чувствовать себя непобедимым, делал страх чем-то чужеродным!

«Вот что значит повзрослеть: это значит жить, не будучи ослепленным приливами страсти или ненависти, зеленого люксина или боевой ярости. Это значит видеть, что должно быть сделано, и делать это – без великого желания, великой ненависти или великой любви. Это значит встречать свой страх, будучи обнаженным: никакой брони, никакой бравады или мужской гордости. Только чувство долга – и любовь к своим товарищам. Причем не такая любовь, которая накатывает на тебя, принуждая к бездумному действию, но такая, которую ты выбираешь по своей воле. Ты как бы говоришь: «Я лучший человек для выполнения этого дела, пускай даже я могу погибнуть, выполняя его». Ты говоришь: «Я иду в этот бой с ясным взглядом и без всякой страсти», – однако это все равно любовь. Любовь и ничего, кроме любви...»

Опьяняющее воздействие зеленого люксина больше не имело силы над Кипом, однако он все равно вдохнул поглубже – и побежал вперед.

Он бежал на цыпочках, без отчаянных воплей и выкриков; бежал как можно тише. И благодаря этому ему удалось добежать почти до самого лифта, оставшись незамеченным. Лишь когда он кинулся внутрь кабины, со стороны Светлых послышались возгласы.

Вокруг был белый камень, освещенный расположенными вверху зеркалами, так что Кип мало-помалу продолжал набирать зеленый, уже лежа на полу и загородившись щитом, который он положил набок, словно зеленый люксиновый бруствер.

Остальные бойцы следовали за ним по пятам. Винсен швырнул желтую вспышку, которая попала прямо в гущу начавших разворачиваться Светлых. Превосходный бросок, да и бомба не подкачала! Ослепленные вспышкой, несколько гвардейцев от неожиданности нажали спусковые крючки, и грохот выстрелов, в несколько раз усиленный каменными стенами, внес еще большее смятение в их ряды.

Лишь одному или двум из них удалось сделать выстрелы хотя бы примерно в направлении отряда. Между дальними стенами запрыгало визгливое эхо рикошетов.

Перекрест перескочил через Кипов щит и принялся выставлять противовесы, игнорируя опасность. Он уже готовился рвануть за рычаг, чтобы взметнуть их всех вверх, когда Кип крикнул:

– Нет, Перекрест, подожди! Бен!

Бен-хадад ничком рухнул на пол. Он тут же сделал попытку встать, но снова упал. Его колено окрасилось красным, и когда он попробовал сделать шаг, нога вывернулась совершенно неестественным образом.

В одно мгновение к нему бросился Феркуди, выбежав из-за укрытия широкого Кипова щита. Щит содрогнулся от нового залпа, и Кип понял, что не может ничего сделать. Его бруствер был из незапечатанного люксина, Кип держал его своей волей, и стоит ему отпустить концентрацию, как все окажутся под ударом. Весь отряд мог погибнуть!

«Такова твоя роль. Сейчас, в этот конкретный момент, тебе нельзя двигаться с места. Если ты попытаешься геройствовать, твои друзья погибнут... Впрочем, они могут погибнуть и так».

Встряхнувшись, он увидел, что Светлые приходят в себя и многие из них вновь прикладывают к плечам ружья. Кто-то целился в Кипа и его друзей, другие – в выпрыгнувшего из лифта Феркуди и лежащего на полу Бен-хадада.

Откуда-то из воздуха, сбоку от полукруга Светлых гвардейцев, вдруг соткалось дуло мушкетона. Лязгнул курок, и дуло изрыгнуло фонтан огня, искр и расплавленной смерти, прокатившейся по переднему ряду. Это могла быть только Тея. Кип моментально расширил глаза до под-красного, и в его мозгу всплыла неуместная мысль: «Шесть месяцев назад я не смог бы расширить их так быстро. Прогресс!»

Он увидел, как Тея швырнула разряженный мушкетон в сторону тех гвардейцев, что оставались стоять. Потом взяла второй, который был прислонен к ее левой ноге, – и скосила следующий ряд противника.

Один или двое Светлых успели пару раз пальнуть приблизительно в ее направлении, однако Тея, сделав второй выстрел, сразу же метнулась в сторону. На мгновение ее ноги мелькнули под плащом, но никто этого не заметил. Нападение было слишком неожиданным, слишком ошеломляющим. Гвардейцы едва не бросились врассыпную.

Кип увидел открывающуюся возможность. «Эти люди готовы броситься в бегство, нужно их лишь чуть-чуть подтолкнуть», – подсказывал ему его гайловский ум.

«Но я держу зеленый щит и не могу...»

Феркуди вывалил Бен-хадада внутрь лифта; Тея, уже видимая, прыгнула к ним мгновением позже. Перекрест рванул рычаг...

Лифт взмыл вверх, но врезался в первую преграду, так что их подбросило в воздух, со скрежетом остановился, а потом рухнул обратно. Со стороны Светлых гвардейцев слышались крики смятения, боли, бессилия и ярости. Кип поднялся на ноги. Свой зеленый щит он выронил. Перекрест торопливо выставлял побольше противовесов.

На них набросился один из гвардейцев, оказавшийся рядом. Поспешно соорудив зеленый дротик, Кип ткнул им гвардейца в лицо. Еще живой, тот рухнул на него, продолжая сражаться. Кип ударил его локтем в нос, и он упал на пол. Тут же Кип увидел второго, подбегавшего с мушкетоном в руках. Кип метнул в него еще один зеленый дротик, но промахнулся: как раз в этот момент бежавший поскользнулся на луже крови.

Гвардеец проскользил почти до самых их ног. Вместо того чтобы пытаться подняться, он схватился за свой мушкетон. С такого расстояния он мог скосить половину отряда!

В одно мгновение на него набросился Винсен с кинжалом и принялся колоть его в живот – раз-два, раз-два, словно портной, спешащий дошить заказ. Кинжал двигался вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз... Винсен все не останавливался. Это было холодно и горячо, мокро и кроваво, и скользко, и грязно, и отвратительно, и необходимо. Гвардеец еще боролся, пытаясь направить дуло своего мушкетона в лицо Винсену.

Феркуди прыгнул в эту кучу-малу и сумел повернуть ствол мушкетона в сторону других нападавших, Винсен нажал на спусковой крючок, мушкетон выпалил, и Светлых осыпало тем, что было в его стволе. Впрочем, они были еще слишком далеко, так что выстрел оказался не смертельным.

Единственной здоровой рукой Лео-Большой вздернул гвардейца наверх и вышвырнул из лифта – однако к ним уже подбегал другой. Его лицо было окровавлено, но он явно не собирался останавливаться. Кип метнул в него болванку зеленого люксина и был осыпан дождем зубов и кровавых брызг. Гвардеец упал поперек проема – наполовину внутри лифта, наполовину вне его – как раз в тот момент, когда Перекрест вновь рванул за рычаг.

Их бросило вверх, и гвардеец взлетел вместе с ними в лифтовую шахту. Его тело застряло между полом лифта и стенкой шахты, и лифт заклинило. Гвардеец завопил.

Впрочем, вопил он недолго. Спустя мгновение мышцы, кости и кольчуга уступили давлению, и лифт полетел дальше в небеса, унося с собой половину человека. На каждом из уровней, когда они проламывались через очередную одностороннюю дверь, от обрубка отрывались все новые и новые части, так что его оставалось все меньше и меньше. Половина... треть... голова и часть плеча... шлем с головой внутри... И вот наконец от того, что каких-то десять секунд прежде было человеком, не осталось совсем ничего.

Кип упал на задницу и так и продолжал сидеть, в ужасе глядя, как человек исчезает в пасти войны.

* * *

Они с лязгом пролетали уровень за уровнем. Благодаря количеству выставленных Перекрестом противовесов ни одна пауза не длилась долго. Несколько раз они видели изумленные лица стражников, но ни один даже не попытался выстрелить в них из мушкета.

А потом лифт достиг верхнего уровня.

Никто из них не успел пополнить запас люксина за время подъема. То ли неопытность, то ли шок от травм, то ли просто ужас оказались сильнее их боевой подготовки. Кип тоже забыл о том, что нужно наполниться заново.

Наверху не было поста Светлых; более того – здесь были Черные гвардейцы, которые узнали их и бросились к ним. Перекрест сохранил трезвую голову, и это было благословением самого Орхолама, поскольку из остальных способность соображать осталась только у Винсена. Вместе они вытащили остальных из лифта.

– Светлые, – объяснил им Перекрест. – Они гонятся за нами! Вам нельзя с ними драться, иначе начнется война. Но прошу вас, пожалуйста, помогите нам!

– О черт! – вдруг воскликнул Кип. – Тея! Где она?!

– Я здесь, – послышался ее голос за его спиной. – Не беспокойся, Перекрест меня дождался.

Дежурные обескураженно взглянули в ту сторону. Впрочем, женщина – ее звали Нерра – сразу же подошла к Бен-хададу и принялась осматривать его ногу.

– О чем это вы? – спросил мужчина, Малыш Пайпер. – Что происходит? Стенные кристаллы выдают какую-то иллюминацию, но это не наш код, и мы не можем уйти с поста. Командующий не отвечает на наши запросы...

– Железный Кулак больше не командующий, его вышвырнули из Черной гвардии, – сообщил Кип, тут же подумав, что, наверное, лучше было бы солгать. Так было бы проще склонить этих двоих на свою сторону.

– Орхолам! Бен-хадад, что с тобой сделали? – воскликнула Нерра. – Кто отдал такое распоряжение?

– Мой дед, – мрачно отозвался Кип. – Это он послал за нами Светлую гвардию, и он же освободил Железного Кулака от должности.

– Что?! – вскричал Малыш Пайпер. – Что-о?!

Он был невысок ростом, но широк в плечах, с бритой головой и яркими карими глазами, окруженными желтым и оранжевым полукружиями.

– Командующий согласился уйти без шума, чтобы не стать причиной конфликта между Черной и Светлой гвардией. По его словам, иначе промахос мог воспользоваться предлогом, чтобы вообще упразднить Черную гвардию.

– Какого черта! – вскричал Малыш Пайпер. – Да я... я их...

– Помолчи, – сказала ему Нерра. – Не бойтесь, малыши, мы их задержим. Что вы затеяли?

– Нам нужно попасть в покои Белой, – сообщил Кип. – Это возможно?

В принципе, их могли и не пропустить. Двое Черных гвардейцев переглянулись, между ними мелькнуло безмолвное понимание. «Да они влюблены друг в друга!» – вдруг понял Кип во вспышке интуиции.

– Уверен, что мне нет необходимости это говорить, – начал Малыш Пайпер, – но я обязан. Белая все еще там. Она мертва. Вы не должны ее беспокоить.

– Разумеется! – заверил Перекрест. – Что с Бен-хададом? Он способен передвигаться? Бен, ты как, еще хочешь идти с нами?

– Он больше никогда не сможет драться, – с грустью сказала Нерра, глядя на Бен-хадада. – Нога безнадежно искалечена. Мне жаль вас огорчать, но это так.

Бен-хадад жалобно съежился.

– Можно, я пойду с вами? Пожалуйста! – Он повернулся к Перекресту. – Я не хочу... я не могу оставаться позади! Я не Дейлос, понимаешь ты это? Этот отряд для меня все!

Нерра кивнула, равно как и Перекрест, который сказал:

– Если будет нужно, я тебя понесу.

– Мы постараемся выгадать для вас столько времени, сколько сможем, не прибегая к оружию, – пообещала Нерра. – Ступайте, и да защитит вас Орхолам!

* * *

Они бросились бежать по коридору и дальше вверх по лестнице. По сторонам двери, ведущей в покои Белой, безмолвно стояли еще двое Черных гвардейцев. Кип узнал Гилла Грейлинга, однако оба постовых сделали вид, будто вообще их не видят.

Кип вышел на балкон. Было раннее утро. «Орхоламова борода! Как это, еще утро? А кажется, будто рассвело тысячу лет назад...»

Он принялся рыться в вещмешке, ища карту, которую куда-то засунул меньше получаса назад. Его взгляд упал на кровать Белой, где лежало ее тело. Кип поцеловал щепоть из трех сложенных пальцев и послал в ее сторону воздушное благословение.

Карта нашлась в его нагрудном кармане. Ее защищали две стеклянные пластины – они благополучно разбились, когда Кип катился вниз по лестнице, но карта осталась неповрежденной. Он вытащил ее и сказал остальным, принимаясь по очереди надевать очки, чтобы иметь возможность извлечь все семь цветов одновременно:

– Я понятия не имею, как долго это продлится. Просто... просто охраняйте меня. Я вернусь, как только смогу.

– Мы продержимся, – ответил Феркуди, говоря за всех.

В этот момент Кип ощутил всепоглощающую любовь к этим людям. Он их не подведет!

Держа карту в левой руке, он извлек цвета в правую и прикоснулся к пяти точкам. Один, два, три, четыре, пять...

– Есть!

...Кип поднял голову, гадая, остался ли еще кто-нибудь из них в живых, успел ли он вернуться вовремя.

– Ну? И что? – спросил Феркуди.

Кип посмотрел на свое левое запястье: татуировка была снова там, но уже блекла, исчезала, словно ее краски были как-то связаны с цветами, которые он извлекал. Он перевел взгляд на Феркуди.

– Что ты имеешь в виду?

– Э-э, ну ты пока что ничего не сделал, – заметил Перекрест.

– Что ты увидел? – спросила Тея.

– Я... я... Не помню.

– Что-о?! – вскричал Бен-хадад. – Ты хочешь сказать, что вот это и было оно? И ты даже не помнишь что?

– Бен, я смерть как тебя люблю, но, пожалуйста, заткнись, – сказал ему Перекрест. – Молот, что мы делаем дальше?

– Я ничего не помню... – повторил Кип.

– То есть мы приперлись сюда только ради того, чтобы ты не мог ничего вспомнить?! – взвился Лео-Большой. Он часто вел себя как ублюдок, когда испытывал боль.

– Лео, это за пределами времени, – сказал ему Кип. – Это... Прямо сейчас я не могу ничего вспомнить. Но думаю, что вспомню в будущем. Вот только... одна вещь: я знаю, что нам надо подняться наверх.

– Мы и так уже наверху, – возразил Перекрест. – Разве что на крышу? А, ладно! Купил на ден, покупай и на данар! Лезем, ребята!

Они высыпали из комнаты – Феркуди и Перекрест помогали Бен-хададу, – мимо Черных гвардейцев, с удивлением поглядевших им вслед, и подошли к двери, за которой была лестница, ведущая на крышу.

– По крайней мере, здесь нет Светлых гвардейцев, – пробурчал Лео-Большой. – Но нет и ничего другого, головой ручаюсь.

– Лео, Винсен, Феркуди, вы охраняете дверь, – сказал им Перекрест. – Кип... Пожалуйста – пожалуйста! – скажи, что ты хоть что-нибудь нашел.

– Это... – Кип зажмурился.

Ведь было же что-то! Что-то насчет этого места... Он почти ощущал вкус этих воспоминаний. Каким-то образом он знал, что только что увидел всю жизнь Белой, каждое принятое ею решение, все ее ошибки, все замыслы... и все же не мог ухватить то, что ему было нужно.

«Ну же, давай! Какой смысл обладать суперспособностью, если она не открывается, когда в ней есть необходимость?»

– Тея, – проговорил Кип, – здесь что-то есть. Я уверен в этом.

– Что-то? – переспросила Тея. – В смысле, что-то конкретное? Типа входа в потайной туннель Белой? Кип, мне почему-то не кажется, что здесь наверху может быть вход в туннель.

– Я не знаю!

– Точно, туннель! – воскликнул Феркуди, мгновенно возбуждаясь. – То, о чем говорили мои родители! Длиннющий туннель под морем, который выходит на Батарейный остров. Туннель! – повторил он и показал вниз, как если бы они не улавливали чего-то очевидного. – Вот только... Кому могло прийти в голову начинать туннель отсюда, сверху? Может быть, он где-то в подвалах?

– Ферк, ты что, не слышал, о чем мы только что гово... – начал Кип и перебил себя: – Ладно, забудь!

Тея, закрывшись ладонью от солнца, пыталась расширить зрачки до париллового диапазона и мигала от яркого света. Изнутри здания послышался оклик. Голос принадлежал одному из Черных, и Кип понял, что те пытаются их предупредить.

– Эта дверь запирается? – спросил Перекрест.

Винсен покачал головой:

– Только изнутри. У кого-нибудь есть стрелы? Черт... Может, кто-нибудь сможет набросать стрелы из люксина?

Ему никто не ответил. Лео-Большой, рука которого по-прежнему была на перевязи, всем весом привалился к двери.

– Пожалуйста, скажите мне, что у них нет мушкетов, – попросил он.

Он явно все еще страдал от боли, но в его голосе звучала решимость. Решимость умереть с честью. «Вот к чему я привел моих друзей...»

– Молот, – сказала Тея, – у тебя же есть очки! Попробуй все по очереди.

Кип надел под-красные очки. Они действовали все так же чудесно: все детали под-красного диапазона накладывались на окружающее, не заставляя его жертвовать видимым спектром. Вероятно, их сделал сам Люцидоний. Однако они ничем ему не помогли. Засунув их обратно в чехол, Кип вытащил сверхфиолетовые. И вновь, это было удобнее, чем сужать зрачки до сверхфиолетового диапазона, плюс он мог одновременно видеть видимый спектр. Он огляделся вокруг, не зная, что ищет.

Дверь затрясли, потом раздался глухой удар – кто-то попытался ее открыть, но не ожидал встретить сопротивление. Удар повторился.

– Не обращай внимания! – сказала Тея. – Погляди-ка вон там.

Лео-Большой возле двери приник к земле, по-прежнему удерживая дверь плечом, но стараясь держаться как можно ниже. Прогремели два выстрела, и от двери отлетели щепки – на уровне головы и плеч. Если бы Лео не пригнулся, он был бы мертв. Винсен протолкнул крошечную бомбу-вспышку сквозь дыру, проделанную мушкетной пулей.

– Кип! – окликнула Тея. – Я что-то вижу!

Он поглядел туда, куда она показывала. И действительно, в сверхфиолетовом спектре виднелось что-то едва заметное. Оно имело форму ключа. Кип надавил на него...

Ключ пропал. На его месте появилась надпись, пылавшая белым огнем на полу возле самого края башни. Язык был Кипу незнаком.

– Э-э... Кто-нибудь может это прочитать? Что там написано? – спросил Кип у отряда.

Перекрест поглядел на буквы.

– Это древнепарийский. Тут сказано... э-э... гм... так, тут формальный падеж, значит, что-то вроде: «Желаешь ли ты лететь, о Белая?»

Рядом с надписью появился другой ключ, побольше.

– Да! – вскричал Кип. – Это оно!

Он надавил на второй ключ всей ладонью. Отодвинулась панель, под которой обнаружился длинный рычаг. Кип в возбуждении поглядел на Тею.

Дверь взорвалась на расстоянии какого-то волоса от лица Лео, ранив его в щеку отлетевшей щепкой.

– Ну? Чего вы ждете?! – проревел он.

Кип взялся за рычаг и потащил. Он провернул его до самого конца, пока тот не коснулся камня с другой стороны. Что-то заскрежетало, сдвинулось... Все принялись оглядываться, ища отверстие туннеля.

– Где же тайный ход? – спросила Тея. – Как ты думаешь, что там будет? Какой-нибудь скат?

– Э-э, вон там какая-то фиговина, – сказал Феркуди, указывая пальцем.

На внутренней стороне одного из зубцов парапета возник здоровенный болт с проушиной, в которую был продет стальной трос. Другой его конец уходил в камни у них под ногами. Вокруг этого места по камням разливалось свечение.

– Не наступайте туда! – испуганно вскрикнула Тея.

– Это храповик, – вдруг сказал Бен-хадад. – Рычаг с зубчатой передачей.

– Что? – не поняла Тея.

Но Кип уже сообразил. Он перекинул рычаг вперед и снова потащил на себя.

– У нас почти нет времени! – крикнул Лео-Большой.

– Неприемлемо! – проорал Перекрест. – Готовьте люксин!

«Откуда он слово-то такое взял – «неприемлемо»?

С каждым качанием рычага трос все больше выползал из пола, понемногу пересекая весь диаметр вершины башни.

– Для чего нам эта штука? – спросил Кип. – Где тайный ход, черт побери? Это ведь должно быть что-то вроде ската, верно?

До него доносились звуки швыряемого люксина, вопли и мушкетные выстрелы, треск ломаемой двери, но он не мог уделять этому время. Его мир сузился до этого конкретного места, этой конкретной задачи. Стальной трос наконец полностью вылез из пола и обвился вокруг чего-то наподобие шкива на столбе, водруженном на другом краю башни. Кип качнул еще раз, но трос больше не появлялся: рычаг ходил взад и вперед, не встречая сопротивления. Дело было закончено, в чем бы оно ни заключалось.

– Это все! – объявил он. – И что теперь?

– Что-то не похоже на скат, – заметил Феркуди, заглянув через край.

– Капитан, ты сможешь оборонять дверь без Феркуди? Он мне нужен, – сказал Бен-хадад.

– Да! Давайте, – отозвался Перекрест.

На нем были цветные очки, он швырял люксин через отверстия в двери. Дверь, расколотая и изрешеченная пулями, едва держалась на петлях.

Внезапно наступило затишье.

– Феркуди, поднеси меня к ним, – попросил Бен-хадад.

Феркуди повиновался, и они присоединились к Кипу, стоявшему возле края. Стальной трос, на протяжении сотен лет погребенный под камнем и известкой, теперь не касался не только верхушки башни, но и ее сторон. Однако он был высвобожден лишь на протяжении верхних десяти с чем-то шагов.

– Орхолам, смилуйся над нами! Он сломан! – воскликнула Тея. – Поглядите!

Под ее ногами, на каменном полу непосредственно под столбом, была какая-то надпись на древнепарийском.

– И что здесь написано? – спросил Кип. – Кто-нибудь знает? Перекрест занят.

– Вроде бы «Остров» или «Островок», я не очень уверен, – отозвался Феркуди.

«Феркуди? Знает древнепарийский?! Ну конечно, разве могло быть иначе!»

Они поглядели вдаль: в море, практически прямо к западу от них, виднелся Батарейный остров.

– На той стороне вроде бы тоже какой-то столб.

В самом деле, на берегу Батарейного острова появилась точно такая же мачта, что и здесь, и вроде бы от нее в их направлении тоже отходил стальной трос.

– И в чем смысл? – спросил Кип. – Что, это должно служить чем-то вроде якорной точки для магии? Но кто сможет извлекать на таком расстоянии?

– Нет-нет, – отозвался Бен-хадад. – Очевидно, трос соединяет эти мачты. Но чтобы его натянуть, выбрав всю слабину, необходим огромный противовес!

– Эй, нам тут нужна помощь! – донесся до них крик Перекреста.

Битва возобновилась. Перекрест, как мог, старался укрепить дверь люксином, но дело было безнадежное: под ударами мушкетных пуль синий люксин просто рассыпался и растворялся в воздухе. От Лео с его красным и под-красным вообще не было никакого толка.

– Пойду к ним, – сказал Феркуди и, вытащив из вещевого мешка два рожка с порохом, бросился в ту сторону.

– Так вот, противовес, – продолжал Бен-хадад. – Видишь ли, он должен быть действительно огромным, чтобы поднять трос по всей... А! Смотри-ка, что это там?

Он показывал в ту сторону, где еще один зубец башни вдруг раскрылся, обнаружив камеру, заполненную какими-то механизмами с ремнями и шкивами.

– Я понял! Ты просто цепляешь одну из этих штук на трос – и едешь на ней до самого Батарейного острова!

– Но трос не доходит до Батарейного острова! – возразил Кип. – Он вообще никуда не ведет!

– Значит, что-то заклинило. Но прежде всего необходимо высвободить противовес.

Их прервал крик Перекреста:

– Эй! Нам нужно что-нибудь забить в мушкетон! У вас есть что-нибудь мелкое и твердое?

Как правило, в мушкетон заряжали практически что угодно: камни, гвозди, мушкетные пули – что попадет под руку. Однако на вершине башни ничего подходящего не было. Любой люксин, за исключением твердого желтого, причем извлеченного идеально, не перенес бы выстрела, так что этот вариант исключался.

– Монеты! – осенило вдруг Кипа. – Нам же выдали жалованье! Мертвым оно ни к чему.

Все поглядели на него как на сумасшедшего. Впрочем, спустя мгновение они уже швыряли свои денежные стержни Лео-Большому, который по-прежнему сидел на полу, подпирая спиной дверь. Тот принялся торопливо ссыпать данары и квинтары со стержней в дуло оружия.

Верхняя треть двери окончательно перестала существовать.

– Сейчас они будут здесь, – сказал Перекрест, заглядывая в дыру. – Пожалуйста, поторопись!

– Я тороплюсь, тороплюсь! – отозвался Лео, заталкивая в дуло обрывки носового платка в качестве пыжа.

Кип подбежал к рычагу и снова потянул. В отчаянии он принялся качать его из стороны в сторону, вперед и назад – и наконец ощутил сопротивление! Кип удвоил усилия... Внутри башни что-то ощутимо подалось – и внезапно он краем глаза увидел, как стальной трос резко ушел вниз.

Повернув голову в ту сторону, Кип увидел, что от вершины башни откололся целый зубец – огромный кусок камня, – но не рухнул в море, а повис на второй мачте на расстоянии нескольких шагов от стены, с невероятной силой натянув трос.

* * *

Кип перебежал на противоположную сторону площадки, чтобы поглядеть на дело своих рук.

– Вот поэтому, – подавленно сказал Бен-хадад, – инженеры должны предусматривать все.

Стальной трос полностью вышел из потайных пазов вдоль боковой стороны Башни Призмы, а также вдоль верха галереи, соединявшей Башню Призмы с Под-красной башней, вплоть до крошечной полоски земли, окаймлявшей берег. Однако затем, вместо того чтобы устремляться к далекой мачте на берегу Батарейного острова, трос косо уходил в воду залива.

– Этот трос проложили по дну моря сотни лет назад, – продолжал Бен-хадад. – С тех пор он оброс кораллами и Орхолам знает чем еще. Может быть, само морское дно сдвинулось за это время! Как бы там ни было, теперь тяжести противовеса недостаточно.

Кип оценил угол, под которым трос отходил от башни: поехав по нему, они бы на огромной скорости врезались в воду меньше чем на полпути к Батарейному острову. Уклон был слишком крутым; они просто не пережили бы такого столкновения.

До них донесся рев мушкетона, из которого выпалил Перекрест, но за завесой черного дыма не было видно ничего, кроме проема разбитой двери.

– Мы могли бы... Допустим, мы соорудим на этих механизмах тормоза, – предположил Бен-хадад. – С другой стороны, те, кто ранен... Молот, я не проплыву такое расстояние.

– Не хотелось бы критиковать наш единственный план, когда мы на пороге смерти, и все такое, – вмешалась Тея, – но что хорошего ожидает нас на Батарейном острове?

– Ну, мы на полчаса дольше останемся в живых, – хмуро ответил Кип.

– Они отходят! – крикнул Перекрест.

– Корабль ждет нас по ту сторону Большой Яшмы, – настаивала Тея. – Думаешь, у нас получится проскользить по тросу, доплыть до острова, оттуда добраться до Большой Яшмы и добежать до причалов, не нарвавшись ни на одного из пятисот восьмидесяти двух Светлых гвардейцев?

– Их должно быть уже меньше, – вставил Феркуди. – Мы перебили как минимум...

– Они с легкостью нас перехватят, и если у нас не будет удобного места для обороны вроде этой двери – мы покойники!

– Тея, это бесполезные рассуждения, – сказал Кип. – Нет, погоди-ка... Тея! Ты гений!

– Правда?

– Иди сюда, – сказал ей Кип, перебирая свои цветные очки. – Мне нужен парилл!

– Они идут! У них что-то вроде стены из щитов! – крикнул Винсен.

– Молот, что мы ищем? – спросила Тея.

– Эта надпись, там было сказано «Остров», так? Но зачем указывать место назначения, если оно только одно?

– Кип! Я тебя поцелую!

Они поглядели друг на друга и отвели глаза.

Винсен выпалил из мушкета.

– Один готов! Но этого мало – у них подкрепление.

– Вон там! – показала Тея.

Она подбежала ко второму ключу, надавила – и появилась еще одна надпись и еще один ключ. Кип нажал на него, не заботясь о переводе – на это не было времени. Открылся тайник; Кип бросился к рычагу и принялся качать.

– Быстрее! – крикнул Перекрест.

– Нет, погоди! – сказал Бен-хадад.

Кип остановился. Бен-хадад торопливо объяснил:

– Этот трос идет до самого юго-восточного берега Большой Яшмы. Это значит, что он должен проходить под кучей улиц, которые сейчас забиты народом! Если он внезапно вырвется из-под земли с такой силой, погибнут десятки людей. Надо дать им время убраться с дороги!

– Наша задача – спасти жизнь Светоносца! – рявкнул Перекрест, лихорадочно перезаряжая мушкетон. – Делайте все, что необходимо! Это приказ!

Кип навалился на рычаг, и еще один зубец-противовес, гораздо больше предыдущего, откололся от верхушки башни и полетел к земле. Стальной трос загудел – а потом противовес ударился о землю возле основания Башни Призмы... и пробил ее, провалившись в огромную подземную полость, где располагались тренировочные залы. Очевидно, так и было задумано. Кип надеялся только, что они не убили никого там, внизу.

С того места, где он находился, Кип не мог видеть, что происходит в городе. «Неужели я действительно кого-то убил?» Однако, если бы он попытался подойти к краю башни, чтобы поглядеть вниз, то подставился бы под огонь Светлых гвардейцев, которые уже почти подкатили к двери свою стену щитов – она была на колесах. Еще несколько мгновений, и они смогут обстреливать почти всю крышу башни.

Кип бросился к Перекресту, на бегу нацепив красные очки и принимаясь накачиваться люксином. Когда он почувствовал, что вот-вот взорвется, он выбросил руку вперед и выпустил сплошную струю красного, стараясь сделать ее как можно более упругой и концентрированной. Люксин облепил стену щитов, проник сверху и снизу; что-то попало и в глубину прохода позади.

Светлые понимали, что означает красный люксин: пятеро из толкавших стену запаниковали и бросились бежать.

Паника заразительна, однако не все ей подвержены. Один здоровенный гвардеец выступил вперед, размазывая по лицу кляксу «огненного студня». Он поднял к плечу свой мушкет, но выстрелить так и не успел. Когда горящий фитиль добрался до замка, люксин на его лице вспыхнул. Гвардеец бросил мушкет, тот разрядился в потолок; взвизгнул рикошет, и сразу за ним – звук стремительно разгорающегося пламени. Гвардеец завопил.

Пробежав мимо двери, из которой рвались языки огня, Кип обнаружил, что Бен-хадад уже приспособил механизмы с колесами к стальному тросу.

– Никого не убило, – сообщил он. – Трос был запрятан в верхушке городской стены – ловко придумано, да? Ну, кто первый?

– Давайте я, – предложил Кип.

– Ну нет! Молоту нельзя идти первым, – возразил Перекрест. – Что-нибудь может пойти не так. Первым буду я. Винсен, ты следующий – на счет «десять». Возможно, на том конце придется драться. Потом Феркуди. Дальше раненые: сперва ты, Лео, потом Бен-хадад и только потом Кип. Тея, ты будешь замыкающей. Тут есть какие-нибудь хитрости? Что я должен делать?

– Ничего особенного, просто держись за эту штуку, – ответил Бен-хадад. Он вщелкнул трос в механизм, имевший форму перевернутой буквы Т. Перекрест проворно встал на металлические отвилки и схватился за вертикальный стержень. – Однако я думаю...

Не дослушав, Перекрест спрыгнул со стены башни и полетел вдоль троса. Он несся все быстрее и быстрее; первая часть пути практически не отличалась от свободного падения. Через десять секунд он уже был чуть ли не на другой стороне бухты, над Большой Яшмой.

– Я собирался сказать, – кротко заметил Бен-хадад, – что будет раз в десять безопаснее ехать, сидя на поперечине. Верхом, как на лошади.

Винсен тут же последовал его совету, усевшись на поперечину на краю стены.

– Ну смотри, если эта штука раздавит мои причиндалы... – начал он, однако никто так и не узнал, что случится, поскольку Лео-Большой спихнул его вниз.

Следующим съехал Феркуди, а за ним Лео, предварительно вручивший Кипу свой пистолет.

– Он заряжен данаром, так что точность дерьмовая, – предупредил он. – Но все же это лучше, чем ничего.

Перед тем как прыгнуть, Бен-хадад еще раз показал Кипу, как механизм крепится к тросу, на примере своего собственного.

– Погоди-ка, это что, последний? – спросил Кип.

– Нет-нет, их там еще целый запасной отсек, – заверил Бен-хадад и спрыгнул со стены.

* * *

Пока Кип тщательно устанавливал колесо своего механизма, проверяя и перепроверяя каждое действие, Тея подбежала ко второму отсеку.

– Молот, – позвала она. – Кип!

В ее голосе слышалось напряжение. Кип оглянулся. Она вытащила из тайника колесо – оно было настолько разъедено ржавчиной, что едва можно было понять, что это такое.

– Что с ним? – спросил Кип. Ему не особенно хотелось знать ответ.

– В отсеке была дыра. Дождь проникал внутрь, наверное, годы, если не десятилетия...

– Ну так возьми другой, – нетерпеливо сказал Кип. – И поторопись, Тея, я уже слышу в коридоре голоса! У них есть цветомаги, которые быстро потушат огонь.

– Молот... Они все такие.

Они поглядели друг на друга.

– Бери этот, – предложил Кип. – Я сделаю люксиновую копию и съеду сразу за тобой.

– Мы оба знаем, что ты не настолько хорошо извлекаешь.

– Как-нибудь справлюсь.

– Кип...

– Тея, у нас нет времени на споры!

– Кип! Я остаюсь. Я могу сделаться невидимой...

Она схватилась за капюшон, собираясь накинуть его на голову.

– Их тут будут десятки человек, которые выскочат сюда все одновременно! Проклятие, Тея, они найдут тебя на ощупь!

– Молот, Госс погиб, чтобы вызволить тебя отсюда. Не дай его жертве пропасть впустую!

– Не дави на меня.

– Сам не дави! У нас есть приказ.

– Знаешь, почему хорошо быть толстым парнишкой?

– Что? Что?!

– Когда мы не хотим двигаться, нас хрен заставишь. – Кип взглянул на нее с кривой улыбкой. – Иди-ка сюда, у меня есть идея.

Он нацепил свои желтые очки.

– Мы поедем вместе.

И он оседлал перекладину, усевшись рядом с краем, но не настолько близко, чтобы она смогла его спихнуть против его воли.

– Эта штука ни за что не выдержит двоих, – сказала Тея.

– Давай, ко мне на коленки!

Тея схватилась за центральный стержень и перекинула через него ногу, оседлав поперечину вместе с Кипом, сидевшим с противоположной стороны. Уже усевшись, она вдруг широко раскрыла глаза – но вовсе не потому, что сидела у него на коленях.

– Кип! Двигай! Быстрее, Кип, быстрее! Там Арам!

Однако, вместо того чтобы помочь ему оттолкнуться, Тея навалилась на его левую ногу – ту самую, которой он пытался действовать. Кип понял, что она хочет вытащить пистолет, который он заткнул за чехол с линзами – однако оружие застряло, прижатое их совместным весом.

Позади Кипа хлопнул выстрел, и он почувствовал, как что-то сместилось. Кажется, его не задело. Он посмотрел на Тею – она тоже не была ранена. Она смотрела вверх, и Кип проследил за ее взглядом. Пуля ударила в механизм в том месте, где перевернутая «Т» соединялась с колесом. У них на глазах оно покатилось вдоль по тросу, оставив их на стене. Они сидели в обнимку на поперечине, абсолютно ничем не прикрепленной к тросу.

– Я метил тебе в голову, веришь, нет? – крикнул Арам. – Тебе повезло! По правде говоря, я гораздо лучше управляюсь с копьем.

«Тысяча один... тысяча два...» Кипу еще ни разу не удалось с успехом извлечь твердый желтый люксин меньше чем на счет «шесть». Каждый раз, когда он пытался действовать быстрее, люксин рассыпался.

Тея наконец добралась до пистолета. Она потянула его на себя, но тот не поддавался. Она дернула сильнее, сдалась, попыталась встать...

«Тысяча три... тысяча...»

Кип прижал Тею к себе и спрыгнул с верхушки башни. Она изо всех сил обхватила его руками и ногами, крепко зажмурившись. Они падали... падали...

А потом, со свистом пронесшись над стеной Хромерии, полетели над морем. Вместе.

Тея ошеломленно посмотрела вверх: Кип соорудил обычную петлю из твердого желтого люксина, перекинув ее через трос и зацепив за поперечину, на которой они сидели. Он даже успел сменить очки и теперь извлекал поток оранжевого люксина, смазывая то место, где желтый терся о стальной трос. Они летели, рассыпая фонтан желтых искр, но люксин должен был продержаться – во всяком случае, до конца их пути.

Широко раскрыв глаза, Тея поглядела на Кипа, потом снова крепко стиснула его в объятиях – но на этот раз от радости. В блистательном свете раннего утра они летели над морем, вдоль линии берега. Над Сапфировой бухтой. Над утренними праздничными парадами и люксиновыми фейерверками. Тея помахала рукой в сторону озадаченной толпы – и увидела, как люди, смеясь, машут ей в ответ.

«Белые тоже могут летать... Вот уж воистину!»

Трос проходил над восточными кварталами Большой Яшмы, высоко над домами и складскими зданиями, кораблями и стеной. Тея посмотрела на Кипа, и он посмотрел ей прямо в глаза. Она вся светилась от радости, напоенная утренним светом, ее кожа сияла, в ее глазах таился миллион цветов, каких Кип никогда не видел. И они летели! Они держали друг друга в объятиях; они были в безопасности, они были живы, их дыхание было пронизано чистейшим торжеством, и Око Орхолама взирало на них с одобрением, знакомым лишь молодым влюбленным... В этот момент Кип понял разницу между любовью и одержимостью, любовью и томлением, любовью и страстным желанием больше не быть нелюбимым. Он не хотел знать ничего другого; он желал, чтобы это мгновение застыло навсегда, чтобы мысль остановилась!

Он поцеловал ее, и Тея ответила на его поцелуй. Да, это была одержимость, это было томление и желание быть любимым – а также всепожирающее пламя, настолько жаркое, что в нем бесследно исчезли все заботы, одиночество и страхи, время и существование и сама мысль. Они летели, слившись в объятиях, слившись в поцелуе – и на протяжении сотни биений сердца в их жизни не было войны, не было смерти, не было боли, не было ничего жестокого и ужасного. Ничего, кроме тепла и открытости.

Когда полет подошел к концу и их движение замедлилось, Кип наконец оторвался от Теи и снова поглядел ей в глаза. В этот момент он понял, что затерялся в ней навсегда. И еще – что наконец знает, в чем разница между любовью и необходимостью.

Глава 95

– Объявляю это собрание открытым! – провозгласил верховный люксиат Амаццаль. – Отныне никому не позволено входить в этот зал или выходить из него!

«Наверное, его выбрали из всех верховных люксиатов за голос», – подумала Каррис. У Амаццаля был великолепный голос – гулкий, звучный, глубокий. «Ну, еще борода, конечно...» Борода у него была тоже роскошная: пышная и снежно-белая, заплетенная в косички на аташийский манер, перевитая белыми шелковыми нитями и унизанная жемчугом.

С торжественностью, придававшей особое значение даже самым простым действиям, он воздел вверх один конец толстой железной цепи. Это была простая одиночная цепь, очень длинная. Полдюжины молодых люксиатов стояли вокруг, держа такие же цепи, сложенные во множество раз. Неспешным шагом люксиат подошел к главному входу и принялся с грохотом и звоном обматывать цепь вокруг дверных ручек. В этом грохоте был еще какой-то призвук, пробудивший в Каррис ее рефлексы Черной гвардейки... но возможно, она просто вспомнила о Гэвине, который был закован в такие же цепи.

«Гэвин – здесь! Гэвин снова дома! Гэвин, любовь моя... неужели они тебя сломали?!»

Молодой помощник принес Амаццалю невероятных размеров замок, и верховный люксиат защелкнул его на цепи. Те же действия он повторил возле всех дверей зала – неторопливо подходя к каждой, накрепко сковывая дверные ручки цепью, которую понемногу разматывал с рук испытывавшего явное облегчение молодого люксиата, и затем запирая каждую огромным замком. К тому времени как он добрался до последней двери, последний из его помощников уже трясся от изнеможения, обливаясь по́том и испытывая очевидный ужас при мысли, что вот-вот опозорится и выронит свою ношу.

В конце концов верховный люксиат описал полный круг вдоль стен зала, заполненного знатью и цветомагами, и по боковому проходу вернулся обратно. Каррис вдруг вспомнила, что ей, по идее, положено молиться. Она все никак не могла прийти в себя. Вид ее сына («моего сына?!») оказался для нее бо́льшим потрясением, чем она могла представить.

Зимун тоже не отводил от нее глаз, но дело было не только в этом. На его голове была корона! Ее сына собирались провозгласить избранным Призмой! Каррис даже не представляла, что Андросс Гайл может потребовать избрания нового Призмы, пока его собственный сын занимает этот пост. Ведь это означало бы потерю влияния для его семьи! Немыслимо! Или, по крайней мере, это должно было отразиться на Гайлах именно так. Каррис понимала, что Андросс никогда не наделил бы подобной властью Кипа – он не держал Кипа в своих руках, не мог его контролировать, во всяком случае пока, хотя, несомненно, работал над этим.

Это было совершенно непредвиденное развитие событий. Полный провал как со стороны ее агентов, так и со стороны ее собственной предусмотрительности.

Андросс ввел в игру еще одного Гайла – Зимуна. Причем держал его подальше от посторонних глаз вплоть до момента, когда настало время разыграть эту карту. Каррис даже не знала, что Андроссу известно о том, что у нее есть сын. А он не только знал – каким-то образом он сумел проникнуть в жизнь мальчика. Если и было что-то хуже, чем необходимость встречи с брошенным ею сыном, так это мысль о том, что Андросс подобрал его, как потерянную игрушку, и присвоил себе.

«Нет, сейчас не время об этом думать!» Каррис даже не была знакома с этой церемонией и тем не менее каким-то образом оказалась сидящей в переднем ряду. «Проклятье, еще и бок болит после того идиотского прыжка в воду! Завтра наверняка будет не вылезти из постели, можно даже не сомневаться!» Сидя на самом виду, она даже не могла себе позволить помассировать плечо.

Если бы только лорд Бран Развесистый Дуб не испытывал к ней таких теплых чувств! Старик был уже дряхл, но по-прежнему безукоризненно галантен. Каррис была с детских лет знакома с семейством Развесистых Дубов. В те времена у них было шестеро сыновей, один из которых на короткое время даже стал Призмой. Все они были теперь мертвы: кого-то унесла война, кого-то горячка, кого-то налеты грабителей. Когда ей было двенадцать-тринадцать лет, лорд Бран надеялся, что она выйдет замуж за его младшего сына Гракхоса. Это был добрый мальчик, скорее поэт, нежели воин... Он погиб геройской и совершенно ненужной смертью в битве, которая ничего не решила.

Каррис снова поглядела на Зимуна. Она ничего не могла с собой поделать. Может быть, в нем было что-то такое, что привлекало к нему взгляд, словно железо к магниту? Или дело было в ней? «Нет, нет. Он действительно очень красив! И к тому же избранный Призма. Каждый из сидящих в зале нет-нет да посматривает в его сторону». Однако у одной лишь Каррис при каждом таком взгляде все переворачивалось внутри.

Она заставила себя отвести взгляд и стала рассматривать остальных Цветов, сидевших рядом с ним на возвышении. Делара Оранжевая, кажется, была трезва – впервые за много месяцев, насколько Каррис могла припомнить. Затем ее внимание привлекли два незнакомых лица: Целия Зеленая и Каттан Под-красный. Целия, карлица, представлявшая в Спектре Тирею, представлялась Каррис естественным союзником. «Скоро Гэвину понадобятся союзники... Давно уже надо было познакомиться с ней поближе».

Что до Каттана Под-красного, то он вошел в число Цветов совсем недавно, заняв место Под-красной Арис Гринвейл после того, как та умерла при родах. Каттан состоял в родственных отношениях как с Арис, так и с Элой Джорвис – а следовательно, и с Аной Джорвис, которую Гэвин, хоть и непреднамеренно, сбросил с балкона. Если Каррис искала человека, взгляд на которого мог успокоить нервы, она явно смотрела не в том направлении. Она снова посмотрела на Зимуна – и снова отвела глаза. «Дражайший Орхолам!»

Однажды, когда они с Гэвином охотились на под-красного выцветка, им встретилось семейство, которое, столкнувшись с выцветком, смогло после короткой борьбы прогнать его прочь. Во время обеда глава семейства вел себя странно, но отрицал, что был ранен в стычке. На следующее утро он встал с кровати – и завопил. Как выяснилось, огненный кристалл попал ему в пах, лишив его мужского достоинства. Из чувства стыда он скрыл то, что с ним случилось. Кристалл прижег рану, и та закрылась, однако потом началось воспаление и рана распухла. От первого же движения несчастного кожа лопнула, и во все стороны брызнули кровь и гной. Разумеется, он умер. Они не смогли бы его спасти, даже если бы знали о ранении.

Сейчас, глядя на Зимуна, она чувствовала что-то подобное: нездоровую боль в животе, похожую на гротескную беременность. Шестнадцать лет стыда и чувства собственной несостоятельности раздували ее живот, отравляли ее своим ядом.

Разве не это – главная проверка материнских чувств? То, как мать заботится о своем ребенке? Каррис бросила своего младенца на произвол судьбы. Ни разу она не приложила его к груди, даже не посмотрела на него! Словно он был каким-то чудовищем... Или, еще хуже, словно взгляд на мальчика мог заставить Каррис его полюбить.

И вот наконец она на него смотрела, но было уже слишком поздно. Ее сердце было мертво.

«Это успех, Каррис. Твои страхи были напрасны: ты холоднее и жестче, чем сама себя считала».

Однако боль в животе все усиливалась. Каррис не могла себя заставить посмотреть на Зимуна. Сейчас ей нужна была ясная голова, и это было совсем не к месту.

Конечно, со стороны лорда Развесистого Дуба было очень любезно уступить ей свое место, но Каррис от всей души желала, чтобы он этого не делал. Здесь, впереди, она чувствовала себя слишком открытой. Люди смотрели на нее, словно ожидая от нее чего-то. «Они ведь не могут знать про Зимуна, верно?»

* * *

– Дитя! – повторил верховный люксиат Амаццаль.

Его взгляд был устремлен прямо на нее. И все остальные теперь действительно смотрели в ее сторону.

– Ч-что? – переспросила Каррис.

– Пожалуйста, выйди вперед.

Она заморгала, пытаясь сообразить, о чем была его проповедь, и понимая, что не имеет ни малейшего представления. «Он же не может знать, так ведь?» Может быть, он собирался устроить ей публичный разнос? «Только за то, что я не слушала его проповедь? Да нет, что за чепуха!»

Каррис поднялась с места и прошла вперед, держась со всем достоинством, какое ей удалось в себе найти.

Верховный люксиат показал жестом, что она должна встать слева от него. Подойдя к нему, Каррис увидела, как на скуле Андросса Гайла дергается мускул, и на нее накатила волна облегчения. Она по-прежнему не понимала, что здесь происходит, но если это вызвало у Андросса гнев, значит, разноса ей устраивать точно не будут. Она заняла указанное место и наконец – наконец! – принялась соображать.

– Исмена Крассос! – продолжал люксиат.

С одного из мест в переднем ряду поднялась немолодая леди и подошла, встав возле Каррис. Лошадиное лицо ее кузины Аглаи, сидевшей на ряд дальше, просияло от гордости.

Верховный люксиат продолжил одно за другим выкликать имена сидевших впереди, и каждый подходил и занимал свое место в шеренге:

– Эва Золотой Терновник! Нафталия Делара!

Следующим поднялся Джасон Джорвис, за ним Акензис Азмиф и наконец Крезос Птолос. Каррис знала их всех – кого-то с тех пор, как была дисципулой, других только понаслышке. Все они были извлекателями, каждый происходил из знатного семейства – или по крайней мере из такого, которое имело вес прежде. То же, пожалуй, можно было сказать и о самой Каррис. Тем не менее она не понимала, как оказалась в числе этих людей.

И вдруг, прежде чем было названо последнее имя, Каррис осознала, зачем они здесь собрались, – и едва не ахнула вслух. Впрочем, если бы она обращала внимание на церемонию, то происходящее давно стало бы для нее очевидным.

«Но что здесь делаю я?» Мысленно составив список, Каррис увидела, что все вызванные имеют между собой много общего – кроме нее. Все это были цветомаги, принадлежавшие к самым влиятельным семействам из еще не завоеванных сатрапий, прежде всего рутгарским и парийским. По идее, место Каррис должен был занять кто-нибудь из Маларгосов, однако ввиду отсутствия Тизис его отдали лорду Развесистому Дубу. Старик был синим цветомагом, но настолько слабым, что в свое время еле-еле прошел тест. Именно поэтому он и дожил до преклонного возраста: он практически не извлекал. Не видел в этом необходимости.

«Они пришли сюда совсем не для того, чтобы слушать проповедь!»

– Господа и дамы! – продолжал верховный люксиат Амаццаль. – Позвольте вам представить цвет Семи Сатрапий, семерых самых лучших, самых способных кандидатов, из которых Орхолам изберет Белый Цвет для Своего Спектра!

Публика разразилась рукоплесканиями – но в них чувствовалась напряженность, соревновательность. По-видимому, и здесь имелись свои фракции.

Итак, они собрались, чтобы избрать нового Белого или Белую. Кандидаты были заранее отобраны верховными люксиатами, но окончательный выбор делал сам Орхолам, посредством жребия.

«Но я-то? Я-то тут...»

Как там сказала Белая – «не за всем скрывается великий замысел»? Белая всегда любила подобные словесные игры. Вроде бы это звучало как отрицание – но вроде бы и нет, верно? То, что великий замысел скрывается не за всем, еще не означало, что его не было на этот раз.

Давным-давно, много лет назад, Белая была дисципулой у Брана Развесистого Дуба. Они были хорошими друзьями. Бран занимал место в переднем ряду вполне заслуженно, но его можно было не принимать в расчет из-за преклонного возраста – если бы он стал Белым, то, конечно, протянул бы лишь какой-нибудь год или два. Именно поэтому Андросс Гайл не включил его в свои планы, каковы бы они ни были. Однако из-за того, что Бран дождался начала церемонии, прежде чем уступить свое место Каррис, Андросс ничего не смог с этим поделать. Уже несколько мгновений спустя помещение было опечатано; даже рабам не позволялось входить или выходить.

Так это Белая устроила так, чтобы Каррис оказалась здесь!

И все ее обучение на протяжении прошлых лет имело ту же цель. Десятки мелких поручений, практически самоубийственная миссия в Тирее, постепенная передача в ее руки шпионской сети Белой; все эти испытания, казавшиеся Каррис такими суровыми, такими излишними... Они и были суровыми и излишними – для любой позиции, за исключением места Белой! Они означали, что Белая готовила Каррис к роли своей преемницы... Нет-нет, такая мысль была чересчур грандиозной, слишком самонадеянной, совершенно неуместной!

«...И тем не менее я здесь! Белая действительно хотела, чтобы я стала следующей Белой!»

Но, может быть, Белая выбрала не одну только Каррис? Этот пост могли получить пятеро из семерых, стоявших здесь. Однако, оглядев их, Каррис заключила, что дело вряд ли обстоит таким образом. Такая стратегия годилась бы для Андросса Гайла: купить всех кандидатов, так что, кто бы в итоге ни выиграл, ты выиграешь вместе с ним. Белая вела игру по-другому – она ставила все деньги на минимальное количество ставок. Нет, Орея Пуллавр хотела, чтобы следующей Белой стала именно Каррис.

Глаза Каррис увлажнились. Она не могла ничего с собой поделать... Эта невозможная старуха даже загодя извинилась за свои действия!

«Все это время Белая обучала меня, чтобы я заняла ее место – а я даже ничего не заметила? Едва ли это предвещает, что из меня получится хорошая Белая!»

У всех есть свои слепые пятна, но горе той, чье слепое пятно окажется человеком... У Каррис таких людей было двое: Белая, которую она недооценивала, но все равно любила, и Гэвин, которого она сперва недооценивала, а полюбила потом, когда перестала недооценивать. И лишь милостью Орхолама можно объяснить то, что эти люди, которых она проглядела, оказались ее добрыми друзьями!

У Каррис был один шанс из семи, чтобы выполнить желание Белой. И внезапно она поняла, что безотчетно хочет этого.

«Ни один человек в здравом уме не захочет занять это место...» Но еще больше Каррис не хотелось, чтобы Белым стал кто-нибудь из ставленников Андросса. Если она осталась единственным препятствием на его пути – что же, быть по сему.

«Орхолам! Используй меня согласно воле Твоей!»

Но что она для этого должна делать? Неужели Белая доверилась Орхоламу настолько, что предоставила Ему вести Каррис до конца этого пути?

* * *

И вот опять: отдаленный звук, заставивший Каррис навострить уши. В первый раз он прозвучал громче, но тогда его заглушил грохот запиравших двери цепей. «Мушкетный выстрел! И не один, а много! Где-то далеко, за толстыми дверьми и каменными стенами – на другом уровне? Или это стреляют за окном? Может быть, кто-то несколькими уровнями ниже вышел на балкон и палит в воздух, празднуя Солнцедень?» Разумеется, такие проявления радости в связи с праздником были запрещены, но это не останавливало многих жителей Большой Яшмы – хотя, как правило, в самой Хромерии подобного все же не случалось. Каррис оглянулась на Черного, который сидел во втором ряду, – но Карвер Черный, кажется, не слышал выстрелов или же умел притворяться лучше, чем можно было предположить.

Андросс, с другой стороны... О, Андросс-то был превосходным притворщиком, мастером пускать пыль в глаза! Она принялась внимательно его разглядывать, несмотря на то что Андросс сидел на том же возвышении и ее интерес к нему был очевиден для всех. «Мне-то что за дело? Едва ли они могут отклонить мою кандидатуру только из-за того, что я недостаточно тактична!»

И тут Каррис кое-что поняла – непонятно, почему только сейчас, а не раньше. Ей тысячу раз доводилось видеть, как это делает Гэвин, но Гэвин всегда представлял собой особый случай. Каррис поняла, что такое могущество. Что оно значит для нее. Это значило не просто действовать за пределами социальных норм – так она поступала всегда, – но попирать их! Разглядывать человека гораздо дольше, чем считалось приличным, и не чувствовать неловкости; наоборот, заставить почувствовать неловкость всех остальных!

Эта власть, эта свобода, обретаемая за счет других, пьянила ее. Для Каррис, всегда имевшей приверженность к синим добродетелям, порядку и гармонии, и привычке ставить тарелку в точности на то место, куда предписывает какая-нибудь книга правил, написанная давно преставившимся повелителем помпезных педантов, – для нее подобное могущество было откровением. Могущество, которым обладал не кто-то другой, но она сама!

Однако все, что опьяняет, по своей сути является ядом.

Андросс Гайл спокойно смотрел на нее в ответ. Он не казался разгневанным – по крайней мере, у нее было такое ощущение, чисто интуитивное, не подкрепленное никаким намеком в выражении его лица. Казалось, он чего-то ждал. А когда Андросс Гайл чего-то ждет – это значит, что он ждет своей победы. Он был терпелив, поскольку не сомневался, что победит.

Каррис улыбнулась ему – так, словно знала, во что играет, словно ей ужасно нравилось, что он уже считает себя победителем. Словно она знала, что в чем-то его превосходит. Андросс моргнул, и на его лице впервые мелькнуло едва заметное сомнение. Каррис смиренно склонила голову и продолжила улыбаться, словно лелеяла какой-то приятный секрет.

«У него есть план. Проклятие!» Андросс Гайл был не из тех людей, кто хоть что-нибудь оставляет на волю случайности. О нет, он не собирался рисковать – даже когда шансы были шесть к одному! «И даже если все остальные шестеро у него в кармане, наверняка один из них его фаворит. Но в чем может быть подвох? Наверняка ведь церемония устроена так, чтобы сделать любое жульничество невозможным!»

Но Андросс Гайл в точности знал, чем – или кем – обеспечивается эта безопасность... Каррис поглядела на верховного люксиата Амаццаля. «Неужели и он в этом участвует?»

– Орхолам! О Всемогущий! О Владыка владык! – провозгласил верховный люксиат. – Воззри на нас! О превеликий Господь и всевышний Бог, ныне молим Тебя! Воззри на наши труды и благослови их Своим светом, Своей жизнью, Своим покровительством! В этот день, о Орхолам, Господь и Высший Владыка, Император Императоров, Уравновешивающий Весы, Могучий и Справедливый, Досточтимый и Чистейший, Устрашающий Мощью, Благотворящий Милосердием, мы ищем узнать Твою волю, отвергнув нашу собственную! В этот день мы ищем обрести Твой Белый свет, противодействующий ночи. Мы, твои сатрапии, просим, чтобы Твоя длань легко почила на нас – послушных сердцах, нуждающихся лишь в подсказке и руководстве, но не в принуждении! Ибо лишь Твоих целей мы ищем достигнуть, но не своих! Так мы восхваляем Тебя, о Владыка Люкслордов, Свет Народов, Голос в Безмолвии, Поводырь Слепцов, Путь Милосердия для пребывающих в невежестве! Воззри и изъяви волю Свою, о Боже!

Каждый раз, когда люксиат произносил слово «Бог» или «Господь», он делал перед ним традиционную паузу, в знак колебания и почтения. И то ли благодаря его благочестию, то ли просто ввиду большого опыта, но эта традиционная запинка звучала в его устах очень естественно, словно он сам считал, что даже такого выражения почтения может быть недостаточно.

– Кандидаты, выступите вперед! – продолжал он. – Начиная с этого момента любое извлечение цветов запрещено, ибо цветомагия есть приложение нашей воли к миру. Любой, кто попробует извлекать или воспользуется способностями другого, чтобы подтолкнуть жребий в свою пользу, будет дисквалифицирован и подвергнут наказанию как еретик. Всем ли это понятно? Если да, то повторяйте: «Под взором Необманывающего Ока Орхолама подтверждаю, что понял и согласен!»

Они в один голос повторили эту фразу, после чего прошли вслед за ним к начерченному на полу кругу. Молодые люксиаты принесли для каждого складные ширмы и торопливо их установили. На долю Каррис достался прыщавый, заливающийся румянцем юнец не старше восемнадцати лет.

Верховный люксиат снова заговорил – на этот раз обращаясь только к ним:

– В церемонии не должно быть ничего такого, что впоследствии может быть подвергнуто сомнению. Ввиду этого, поскольку за прошедшие годы было предпринято множество попыток нарушить ее святость, мы прибегаем к определенным мерам безопасности. Никаких линз, никаких зеркал, никаких украшений. Ни единой полоски ткани вашего цвета – ничего! Даже ваши волосы должны быть прикрыты. Чтобы обеспечить соблюдение вами этих предписаний, вас разденут и обыщут, после чего выдадут одинаковую одежду – по случайному принципу. Все это будет проделано на виду у Черных гвардейцев, люксиатов и других претендентов. Никаких исключений не допускается. Если у вас есть какие-либо возражения против этих правил, вы можете сразу же вычеркнуть свое имя из списка кандидатов. Если вы сейчас согласитесь с правилами, но впоследствии будет обнаружено, что вы их нарушили, вас подвергнут казни посредством «взгляда Орхолама». Всем все понятно?

Они согласно кивнули.

– Если вам покажется, что вы видите какое-либо нарушение со стороны другого участника, доведите это до сведения люксиатов. Нарушителю будет назначен новый Черный гвардеец и новый люксиат, и его заново обыщут. Если факт нарушения будет подтвержден, последуют соответствующие наказания – под чем я понимаю казнь как самого еретика, так и Черного гвардейца, допустившего ересь.

Он отошел, и Каррис принялась раздеваться. Ее розовощекий люксиат испытывал по этому поводу гораздо большее смущение, чем она сама. А потом он увидел синяки: после падения в воду боком плашмя вся левая сторона ее тела выглядела так, словно Каррис уже умерла и ее тело начало приобретать трупный оттенок. Люксиат распахнул было рот, но, очевидно, ему было запрещено разговаривать. Каррис, в свою очередь, не обращала на него внимания: годы тренировок в Черной гвардии отучили ее стыдиться вынужденной наготы. Кроме того, эмоции по поводу своего тела могли отвлечь ее от игры, которую разыгрывал Андросс, – а если ты играешь с Андроссом и хочешь иметь хоть какую-то надежду на победу, необходимо уделять игре неотрывное внимание.

Верховный люксиат повернулся к семерым Черным гвардейцам. Каждый гвардеец вытащил из чаши номер и направился к одному из раздевающихся. К Каррис подошел бывший инструктор Фиск, который теперь был капитаном гвардии. Он пожал плечами – у него это движение было едва заметно из-за горы мышц:

– Предполагалось, что мужчин будут обыскивать мужчины, а женщин – женщины, но у нас осталось так мало людей, что было решено... Орхоламова борода! Что с вами...

– Неважно! Делайте то, что необходимо, – прервала Каррис.

Он принялся за работу. Впрочем, обыскивать было почти нечего. Больше всего времени заняли волосы, хотя их и собирались впоследствии прикрыть. Затем он осмотрел ее ладони, глаза, подмышки, спину, щель между ягодицами и подошвы стоп. Естественно, первой целью обыска была контрабанда предметов, но на втором месте стоял упакованный в теле люксин. Фиск был профессионалом: он делал свое дело быстро, с непроницаемым лицом.

Еще семеро Черных гвардейцев наблюдали за обыскивающими, а также люксиаты, которые должны были удостовериться, что гвардейцы ничего не передают друг другу. Случайность выбора гвардейцев (предполагая, что они были выбраны случайно), казалось, должна была разрушить любые планы Андросса.

Каррис внимательно наблюдала за остальными, но не увидела ничего особенного, кроме их очевидного дискомфорта. И все же – вдруг кому-нибудь передадут... «А что, собственно, могут передать? Цветную линзу? Извлекатель всегда найдет, к чему применить цветную линзу... Это должно быть что-то маленькое и незаметное и вместе с тем потенциально смертоносное». Однако она не увидела ничего подозрительного.

Потом люксиаты вынесли ворох одежды, и каждый балахон был внимательно осмотрен по меньшей мере двумя гвардейцами. Они выворачивали швы, ища потайные карманы, встряхивали и передавали одежду друг другу. Затем верховный люксиат собственноручно раздал их претендентам – тоже без видимого порядка. Балахоны были все одного размера, ввиду чего Каррис практически утонула в своем, в то время как Джасон Джорвис едва сумел запахнуть полы.

Пока они одевались, к ним снова подошел верховный люксиат с простой деревянной чашей в руке.

– Сейчас мы определим порядок, в котором вы будете тянуть жребий, – объяснил он.

– Мы тянем жребий, чтобы определить порядок, в котором будем тянуть жребий? – с каменным лицом уточнила Каррис.

– Что вас так удивляет? – вздохнул люксиат. – В прошлом у нас бывали споры из-за очередности... Цифра «один» означает первого, цифра «семь» – последнего.

Каррис пожала плечами и запустила руку в чашу. Ей выпал номер шесть. Втайне она была рада, что пойдет в конце: к этому времени выбора почти не останется.

– Вам будут предъявлены семь камней. Слушайте голос Орхолама! Он направит вас. Каждый из вас может взять не более одного камня. Предупреждаю: камни покрыты несколькими слоями краски, под которыми у вас не будет никакой возможности узнать их истинный цвет. Вернувшись с камнем, вы погрузите его в чашу, наполненную растворяющим веществом, и таким образом камень Белого будет обнаружен.

– В каком смысле «вернувшись»? – спросила Каррис. – Мы должны будем куда-то идти?

– И это все? – спросил Джасон Джорвис. – Больше никаких правил нет?

– Ты что, действительно не помнишь? – спросила его Исмена Крассос.

– В прошлый раз моей семьи не было на Яшмах.

– И тебе никто об этом не рассказывал?

– Я просто уточняю, – отрезал Джасон.

Все, что Каррис могла вспомнить о времени, когда Орея Пуллавр была избрана Белой, – это мальчик по имени Аместан Ниэль, который приехал на лето пожить в соседнее имение. За все это время они едва ли перемолвились парой слов. Все лето Каррис делилась со своей лучшей подругой своими романтическими переживаниями на его счет... и в последний вечер перед его отъездом застала их целующимися. На тот момент это показалось ей невероятным предательством... Вроде бы недавно кто-то говорил ей, что Аместан Ниэль вошел в тройку крупнейших парийских экспортеров шерсти.

В глубине башни что-то пророкотало, мощно и гулко. Присутствующие обменялись взглядами.

– Это как-то связано с... нашим делом? – спросила Каррис, но по озабоченному лицу верховного люксиата тут же поняла, что нет.

– Продолжим! – объявил Амаццаль.

Люксиаты унесли ширмы, и кандидатов выстроили в круг.

– Приготовьтесь, – сказал верховный люксиат публике. – Часто это сопровождается сильным ветром.

* * *

«Ветром?»

По какому-то сигналу, которого Каррис не заметила, стекла во всех окнах в помещении опустились, скользнув в специальные щели – в точности так же, как в покоях Гэвина уровнем выше. В отверстия действительно дохнуло прохладой, но после первого порыва остался только легкий сквознячок: утро было достаточно тихим и теплым.

Потом задвигался пол. Каррис немедленно встала поплотнее, заняв боевую стойку с широко расставленными ногами. Двигался только тот кусок пола, на котором стояли она и остальные претенденты. Исмена поглядела на нее и улыбнулась, словно говоря: «Здорово, да?»

Из пола выдвинулся круг пяти шагов в поперечнике, поднявший их над остальной аудиторией. То, что она принимала за узоры на полу, превратилось в углубления – направляющие, по которым весь этот диск со стоящими на нем претендентами заскользил по направлению к открытому окну.

– Мне одной кажется, что это плохая идея? – спросила Каррис.

– Не нравится, так прыгайте, – откликнулся Джасон Джорвис.

Вообще-то у Каррис, стоявшей на самом краю диска, была именно такая мысль, пока он не предложил это.

Выехав за окно, диск заскользил в воздухе, поддерживаемый мощной опорой, которая выступила из Башни Призмы двумя уровнями ниже. Десять... двадцать шагов от стены башни – и тут огромные окна зала для аудиенций со стуком захлопнулись.

«А-а! – до Каррис вдруг дошло. – Таким образом все смогут видеть происходящее, но никто не сможет повлиять на исход с помощью цветомагии!»

Собравшиеся лорды и леди выворачивали шеи к окнам, однако взгляд самой Каррис был неожиданно привлечен тем, что она увидела наверху. От верхушки Башни Призмы отломился один из массивных зубцов и рухнул вниз, пролетев несколько уровней, – он-то и издал тот рокочущий грохот, который она слышала. Теперь эта огромная каменная глыба висела, покачиваясь на витом стальном тросе.

Каррис бывала на верхушке башни сотни раз – там не было никаких стальных тросов и массивных опор, вделанных в парапет! Причем, судя по тому, насколько ровной была линия скола, это не было случайностью. Она вгляделась пристальнее. «Куда ведет другой конец этого троса?»

В этот момент их платформа снова содрогнулась, и из-под нее выдвинулись семь круглых платформ меньшего размера, вцепились шестеренчатыми зубьями в край большого диска и принялись медленно вращаться вокруг него. Теперь стало видно, что на каждом из меньших дисков имеется узкий пьедестал тикового дерева, на котором, на бархатной подложке, размещен белый шар. Все шары были абсолютно идентичны. Описав вокруг группы кандидатов еще один круг, они остановились.

Нафтали Делара, которой выпал первый номер, заявила:

– Ну что ж, нет смысла откладывать! – Она подняла глаза к небу. – О Орхолам, направь меня! О Орхолам, благослови мой выбор!

И она подошла к одному из пьедесталов и взяла лежавший на нем белый шар.

На балконах каждой из семи башен стояло по одному Черному гвардейцу и одному люксиату, которые наблюдали друг за другом и за другими балконами, а также следили, чтобы никто не вышел на балкон и не вмешался в церемонию. Однако, какой бы обман ни задумал Андросс, наверняка все уже было сделано заранее. Он каким-то образом подстроил так, чтобы нужный ему человек взял нужный шар. Никто не узнает, каким именно образом это было осуществлено, но когда Каррис возьмет свой шестой шар, ее выбор наверняка уже не будет иметь значения... Выбор между двумя пустышками, бессмысленный и бесплодный, как и все годы ее жизни.

Эва Золотой Терновник колебалась дольше, но затем, решившись, сразу же взяла шар.

Один Орхолам знает, на какие жертвы пошла Белая, чтобы Каррис оказалась здесь, – и все это было напрасно! Каррис даже не знала, за каким из окружавших ее улыбающихся лиц таится лжец. Может быть, лжецы все шестеро? Ведь за каждым планом Андросса Гайла скрыт запасной план, не так ли?

Каррис вновь услышала мушкетные выстрелы. Они явно доносились с верхушки Башни Призмы. Какие-то люди глазели на кандидатов из окон, но никто не выходил на балконы, и, насколько видела Каррис, ни один не был вооружен. «Какого черта там творится?» Черные гвардейцы на других башнях тоже казались встревоженными, но они не имели права покидать свои посты.

Пока Каррис пыталась понять, что происходит, Акензис Асмиф тоже выбрал себе камень. У Крезоса Птолоса ушло больше времени – сперва он долго колебался перед одним камнем, молился Орхоламу, а потом взял другой. За ним вышла Исмена Крассос. Она долгое время разглядывала каждый из оставшихся трех шаров, три раза возвращалась к одному из них – и в итоге взяла его.

Настала очередь Каррис выбирать из оставшихся двух.

«Прислушайся к воле Орхолама, да?»

Она подошла к первому камню. Белый, круглый, достаточно небольшой, чтобы удобно разместиться в ладони... но почему-то ей показалось, что ощущение какое-то неправильное. «Странно...» Каррис приблизилась ко второму, устремила на него взгляд – и немедленно ощутила сильное побуждение поскорее взять его в руку.

Каррис скрестила руки на груди. Конечно, она говорила Белой, что хотела бы, чтобы Орхолам сообщал ей Свою волю более явственно... однако вот Он говорит с ней, явственнее некуда – и ей это не нравится! Если глас Орхолама подобен пощечине, то зачем тогда уши? Это каким-то образом лишало ценности ее интеллект – а ведь им ее наделил сам Орхолам! «Если Орхолам хочет меня использовать, я должна принимать в этом сознательное участие... так ведь? Или это гордыня?»

Пламенная зеленая-красная извлекательница, которой она была еще так недавно, уже давно приняла бы решение, и пропади оно все пропадом! Пускай Орхолам делает то, что Ему надо, или пускай не делает. Если таков Его великий план, Он и должен привести его в исполнение! Все равно это все, скорее всего, бесполезно и нужный камень уже взят.

Однако Каррис больше не была той девчонкой. Ей доводилось делать глупости. Ей доводилось совершать такое, за что она ненавидела себя до сих пор. Она пыталась сжечь себя дотла – но оказалась слишком совершенной, чтобы умереть. Она пыталась вытеснить собственные слабости заемным чувством цели, служа в Черной гвардии. И вот теперь боль и разочарование стали такой же частью ее существа, как страсть и необузданность. Она больше не была сочетанием несочетаемых крайностей, тем несмежным бихромом, каким была прежде. Теперь она была целостной, пусть даже ее развитие еще не завершилось.

Не обращая внимания на ожидающую возле окон знать и нетерпеливых претендентов, топчущихся на диске, Каррис повернулась лицом к восходящему солнцу. Его великолепный огненный шар уже терял свои красноватые утренние тона и наливался золотом. Каррис простерла к солнцу обнаженные руки в знак приветствия, впитывая в себя полноспектровый свет, принимая его и наслаждаясь им.

«Мы – истории, которые сами о себе рассказываем. И мы же больше всех удивляемся, когда эти истории оказываются ложью».

«Когда ты просишь хлеба, Каррис, дам ли Я тебе камень?»

И в этот момент, когда она подняла руки, купаясь в солнечном свете, до нее донесся гулкий звук, как будто стронулось с места что-то большое. Прямо перед ней к земле пронеслась огромная каменная глыба. Это был еще один зубец с парапета.

Со звуком раскручивающегося бича прикрепленный к зубцу трос выхлестнул наружу. Другой его конец натянулся поверх шкива на верхушке Башни Призмы, а глыба летела все вниз и вниз. Вот она ударилась о землю и провалилась еще ниже – словно поверхность земли была здесь специально устроена так, чтобы ее можно было пробить, – оказавшись в огромном подземном дворе. Стальной трос туго натянулся, и в то же время вдалеке от башни обнаружился другой его конец. Он выпрыгнул из воды между Большой и Малой Яшмами, сорвался откуда-то с верхушки стены, окаймлявшей Большую Яшму с восточной стороны, – и застыл, туго натянутый, образуя прямую линию от верхушки Хромерии вплоть до района порта.

«Дам ли я тебе камень?» Каррис громко расхохоталась.

А потом, когда она повернулась – остальные еще разглядывали этот невероятный трос, – уголком глаза Каррис вдруг уловила зеленую вспышку. «Что?!»

Она посмотрела на горизонт. Но она ведь знала, знала наверняка, что зеленый луч бывает только на закате!

А потом ее снова осенило. Она перевела взгляд на Большую Яшму: там, на башнях «тысячи звезд», вращались зеркала, освещая толпы – веселые, праздничные. Должно быть, один из лучей упал на Зеленую башню и на миг отразился от нее в сторону Каррис.

Она снова рассмеялась, качая головой в знак укоризны Орхоламу... И тут с верхушки башни сорвалась и полетела вдоль троса фигура какого-то молодого парня. Ошеломленная, Каррис подумала, что он выглядит знакомо, но фигура двигалась слишком быстро. «Перекрест?»

Каррис снова повернулась к камням. Ее выбор имел значение, теперь она это знала! Орхолам не привел бы ее сюда, если бы ее действия были бессмысленны. Она по очереди осмотрела оба камня – и вновь ощутила притяжение к одному и отторжение от другого. Не прикасаясь к шарам, Каррис опустилась на колени возле пьедестала, на который был водружен один из них. Вроде бы ничего подозрительного... Она поскребла поверхность пьедестала ногтем – и покрывавшая его тончайшая скорлупа твердого оранжевого люксина треснула и растаяла в воздухе.

...И словно по мановению волшебной палочки, вместе с люксином исчезло ее желание взять этот шар. «Чары!» Магия, запрещенная в хромерии под страхом смерти посредством «взгляда Орхолама». Впрочем, такое же наказание ждало тех, кто попытался бы повлиять на избрание Белой, так что вряд ли это могло остановить решившегося на подобное деяние.

Андросс – если это был Андросс – где-то нашел невероятно одаренного оранжевого цветомага, обученного тайным искусствам, после чего сумел как-то преодолеть охранные меры люксиатов и обойти проверки, призванные предотвратить наложение чар... Но об этом она подумает позднее.

Каррис подошла ко второму шару, царапнула ногтем пьедестал, снимая чары и с него, и погрозила пальцем в сторону окна, за которым должен был находиться Андросс Гайл: «Ах ты шалун!»

Она взяла шар.

* * *

Ее предупредило какое-то шестое чувство – может быть, за свистом ветра и треском мушкетных выстрелов, по-прежнему доносившихся с крыши, она смогла различить шаги бегущего человека. Каррис резко развернулась вокруг своей оси и нырнула как раз вовремя, чтобы избежать столкновения с Джасоном Джорвисом. Ее спасло лишь то, что он намеревался выхватить шар из ее руки, а не просто столкнуть ее с диска.

Она продолжила его движение, намереваясь послать Джорвиса по инерции к краю диска, однако он успел вцепиться в ее ослабленную левую руку и потащил за собой. Сильным движением, вывернувшим его кисть, Каррис разорвала захват; Джорвис потерял равновесие, но тут же снова ухватился, на этот раз за конец ее пояса. Он пошатнулся, выронив собственный белый шар, одна его нога соскользнула с края диска... Лишь чудом он сумел извернуться и не упасть.

Чувствуя, как зеленая извлекательница в ней негодует на то, что ей не дают воли, Каррис одной рукой оторвала пояс, наскоро приметанный к балахону в двух местах, а другой в то же время отпустила его на достаточную длину, чтобы Джасон оказался балансирующим на самом краю. Теперь он полностью зависел от пояса, за который держался.

Сзади снова послышались шаги. «Запасной план к запасному плану, ну конечно!» Все, кто находился внутри башни, могли видеть происходящее, но сейчас правила уже не действовали. Тот, кто вернется с нужным шаром, станет Белым – и никто не накажет его за убийство.

Кулак просвистел в том месте, где мгновение назад была голова Каррис. Еще один удар – но на этот раз она блокировала его самим белым шаром. Пока Акензис стоял, ошеломленный болью в раздробленном кулаке, Каррис метнула шар высоко в воздух. Освободив таким образом руку, она быстро скрутила на конце пояса петлю и накинула ее на руку Акензиса, вниманием которого на мгновение завладел взлетевший шар. Почувствовав прикосновение пояса к руке, он отшатнулся от Каррис, сам затянув узел.

Каррис отпустила пояс, нырнула, перекатилась и вскочила, выхватив шар из воздуха.

Акензис не успел выбрать слабину, так что Джасон Джорвис на другом конце пояса рухнул за край, оказавшись практически параллельно платформе, на которой они стояли. Тем не менее ногами он продолжал держаться за край. Это был необычно умный ход: большинство людей при таком падении запаниковали бы и принялись дергаться. Оставив свое тело неподвижным, Джорвис получил шанс на спасение.

Пытаясь спастись, Акензис шарахнулся от края – и завопил, когда пояс затянулся на его запястье. Он вцепился в пояс обеими руками и застыл, из последних сил держа равновесие.

В голове Каррис промелькнуло, что их бы надо арестовать. Однако и Джорвис, и Азмиф были крупные мужчины, тяжелые и сильные. Ей по-прежнему запрещалось извлекать; это было единственное правило, которое еще работало. Если даже она их вытащит, они тут же попытаются вместе ее убить. С отбитым левым боком у нее нет никаких шансов арестовать обоих. Вмешаются ли остальные? И если да, то на чьей стороне? И сколько людей должно будет погибнуть ради спасения этих двух предателей?

«Всему свое время. Порой взгляд Орхолама ласков, но порой он испепеляет».

С пронзительным воплем, в котором смешались горестный плач по ее прежней жизни, гнев на этих людей, посмевших предать самого Орхолама, и гордость осознания того, что все ее лишения, тренировки и даже непослушание оказались оправданными, Каррис нанесла Акензису скользящий боковой удар, который был вершиной мастерства Черных гвардейцев. Таким ударом даже женщина хрупкого телосложения может сбить с ног крупного мужчину.

Так и случилось. Оба предателя рухнули за край платформы – вниз, где их ждала смерть.

В молчании все смотрели на Каррис.

Окна распахнулись, и диск скользнул обратно внутрь башни. Каррис бросила шар в ожидавшую его чашу с прозрачной жидкостью и даже не стала смотреть, как растворяющее вещество делает свое дело, раскрывая истинный цвет шара под слоями краски. Она и так его знала.

Повернувшись, Каррис обратилась к потрясенным Цветам Спектра, промахосу и высочайшим представителям знати, представлявшим то, что оставалось от Семи Сатрапий.

– Мы находимся в состоянии войны, – сказала им новая Белая. – Так что пора начинать действовать соответственно.

Глава 96

Вновь коснувшись земли, Кип с Теей обнаружили свой отряд в целости и сохранности. Более того, к ним присоединился не кто иной, как Дрожащий Кулак! Кип никогда не был так рад его видеть.

– Какой причал? – спросил у него гигант.

– Красный. Пятое место.

– Есть новости хорошие, есть плохие, – сообщил Дрожащий Кулак. – Для начала, между вами и причалами находится, наверное, пара сотен Светлых гвардейцев: у них там большой дом, в котором они устроили себе казарму. Им уже сообщили с помощью зеркал, что вам не следует сохранять жизнь. К тому же каждому человеку на обоих островах в точности известно, где вы приземлились.

– Откуда это? – возмущенно спросил Феркуди.

– Длинный стальной трос, который указывает прямо на нас? – предположил Лео.

– А-а! И правда.

– Вы что, знаете их код? – спросил Бен-хадад.

– Пожалуйста, скажите мне, что это все плохие новости, – мрачно буркнул Перекрест.

– Все.

– А хорошие есть?

– Я не люблю Светлых гвардейцев, – отозвался Дрожащий Кулак, улыбаясь.

Почему-то после этих слов Кип ощутил уверенность, что у них все будет в порядке.

– Сэр... – нерешительно начал Перекрест. – Прежде чем мы выступим, я хочу, чтобы вы знали: мы больше не Черные гвардейцы. Нас исключили... точнее, изгнали.

Дрожащий Кулак только посмотрел на него и скомандовал:

– Бегом марш!

И они побежали – и как! Еще шесть месяцев назад, не говоря уже про год, Кип умер бы, не пробежав и двух кварталов в таком темпе. Бен-хадад со своим разбитым коленом не мог идти, поэтому Кип и Лео-Большой – который и сам был ранен – несли его на руках. И бежали при этом.

Они жадно поглощали расстояние, неся Бен-хадада по очереди. К счастью, большинство горожан уже устремились к главным проспектам, благодаря чему на боковых улочках не было обычных утренних толп.

Потом они натолкнулись на группу из четырех Светлых, двигавшихся им наперерез. Отряд разорвал их в клочки прежде, чем те успели сделать хотя бы один выстрел.

Наконец впереди показалась городская стена. Пробежав вдоль нее зигзагами два квартала, они остановились перед небольшой калиткой, ширины которой едва хватало, чтобы пройти одному человеку. Планировка городских улиц соответствовала световым лучам от башен «тысячи звезд», однако стена повторяла контуры самого острова, в результате чего возникали всяческие неожиданные закоулки и узкие проходы.

– Теперь нам нужно побольше огня в воздухе, – объявил Дрожащий Кулак. – И побольше шума, чтобы привлечь их сюда.

Кип нацепил красные очки, швырнул вверх люксин и поджег его. Другие тоже принялись бросать в воздух свои цвета. В любой обычный день такое представление мгновенно привлекло бы тысячу зрителей – но сегодня день был необычный. В Солнцедень извлекатели, специализировавшиеся на подобных зрелищах, стекались на остров со всех Семи Сатрапий. Впрочем, сейчас большинство таких мастеров выстроилось вдоль пути прохождения парада, чтобы раззадорить толпу и побудить ее швырять в воздух деньги.

Дрожащий Кулак достал ключ и открыл калитку.

– Молот, залей скважину медленно горящим огненным студнем. Чтобы выглядело так, будто мы выжгли замок.

Кип повиновался. Пока он работал, Дрожащий Кулак объяснил:

– Там, за дверью, тропинка, идущая вдоль обрыва. Раньше она вела к воде, но часть скалы обрушилась в море, так что теперь там тупик. Любой, кто туда пойдет, не скоро нас нагонит.

И вместо того чтобы войти в калитку, он повел их дальше вдоль стены. Пробежав еще несколько кварталов, они обнаружили другую калитку, которую Дрожащий Кулак тоже открыл ключом. Ребята нырнули в проем, и он запер ее за ними.

Несколько сотен шагов – и они уперлись в тупик; однако Дрожащий Кулак, отперев еще одну калитку, провел их обратно в город. Спустя какие-то минуты они добрались до порта, где наконец были вынуждены замедлить шаг. Здесь все было заполнено людьми, опоздавшими к празднику, а также сотнями купцов, разгружавших и продававших всевозможные товары. К полудню эта суета должна была затихнуть, но пока что все кипело. И, что важнее, кажется, здесь не было Светлых гвардейцев.

Еще не успев добраться до красного причала, они увидели люксиата, переминавшегося с ноги на ногу, и рядом с ним Тизис Маларгос в великолепном платье и полном макияже, которая явно поджидала их.

* * *

– Вы все-таки добрались! – воскликнула она. – Это ваших рук дело?

Она указала на трос в небе. Кип широко улыбнулся, но тут же почувствовал, как Тея рядом с ним съежилась. Тизис посмотрела на нее, потом на Кипа, и ее улыбка угасла.

– Ну так что же, – проговорила она, – мы будем это делать?

– Что от нас требуется? – спросил Кип.

– Подписать контракт в трех экземплярах и сказать нужные слова в присутствии люксиата. Это все. Он в курсе, что мы торопимся, и согласился ограничиться только самым необходимым.

– Дайте-ка мне контракт, – сказал Бен-хадад. – Один из экземпляров, быстро!

– Ты серьезно собираешься это читать? – спросила Тизис. – Сейчас?

– Ну, вообще-то нет. Но только потому, что я хреново читаю. Лео, прочти мне, что там написано. Подойди сюда.

– Это типовой рутгарский брачный контракт, – заверил их люксиат.

Тем не менее он передал им один экземпляр, и Лео принялся вслух читать его Бен-хададу.

– У нас действительно есть на это время? – раздраженно спросил Винсен, который вместе с остальными прочесывал взглядом толпу, безуспешно стараясь, чтобы это не выглядело ни подозрительно, ни угрожающе.

– Как там говорится: «кто женится в спешке, тот сожалеет не торопясь», – заметил Перекрест.

– Хм-м... – с сомнением протянула Тея.

– По вас не скажешь, что вы спешите, – заметил Дрожащий Кулак. Было трудно понять, сарказм это или просто добродушное подкалывание.

– Послушайте, это моя сделка, – сказал им Кип.

– Сделка? – переспросил Лео, отрываясь от своего бормотания. – А в эту сделку входило то, что Андросс будет пытаться нас убить?

«Там был Арам, – вспомнил Кип. – Должно быть, Арам устроил это сам, вопреки желанию Андросса. Так мне кажется».

Тем не менее вслух он сказал:

– Я заключаю сделку не с Андроссом. – Это была ложь, но, в конце концов, Тизис стояла тут же. – Я заключаю сделку с единственными людьми, способными меня от него защитить: с Тизис и семейством Маларгос.

– Лео, продолжай! – потребовал Бен-хадад.

– Кип, – проговорила Тея. – Молот...

– Ох, черт, – выругался Дрожащий Кулак.

– Что? – спросил Кип Тею, и одновременно Перекрест переспросил у Дрожащего Кулака:

– Что?

– Ты уверен, что действительно этого хочешь? – тихо спросила Тея.

– Хочу чего? – спросил Кип. – Этого? Или в смысле, убраться к чертям с этого острова?

– И того и другого.

– Я прочел их сигнал, – отвечал тем временем Дрожащий Кулак на вопрос Перекреста. – Светлые перехватили контроль над пушечной батареей в устье гавани. Если мы попытаемся отплыть, им приказано нас потопить.

– Да, – ответил Кип. – Я действительно этого хочу.

На лице Теи появилось уязвленное выражение. Она попыталась совладать со своими чувствами, но до конца ей это не удалось.

– Я остаюсь, – объявила она. – Я помогу тебе сбежать, но сама останусь здесь.

– Почему?! Это из-за... – Кип жестом показал на трос, по которому они еще недавно скользили в обнимку.

– Так что будем делать? – спросил Перекрест.

– Что входит в вашу миссию? – спросил Дрожащий Кулак у Перекреста.

– Спасти Молота, – коротко ответил тот, по-видимому удивленный, что Дрожащий Кулак спрашивает у него отчета. – Все остальное неважно.

– Вовсе нет, – возразила Тея. – Ты же слышал, что... она сказала. Она не освободила меня от обязанностей. – Тея имела в виду Белую. Даже перед отрядом она не хотела говорить прямо, настолько это был важный секрет. – У меня своя миссия. Передо мной стоит цель, которая больше всего, чего я хочу, и задача, которую одна лишь я способна выполнить.

– Что? – вклинился Бен-хадад. – Какая еще задача?

Оба поглядели на него, не отвечая.

– Прошу прощения, я не хотел... – смешался он. – И кстати, контракт в полном порядке. Немного архаичные обороты, все эти «враг твоего врага» и тому подобное, но... Еще раз прошу меня простить!

– Тея, ты не должна этого делать, – сказал Кип.

– Нет. Не должна. Но таков мой выбор.

Она дернула за цепочку на своей шее, где висел маленький флакончик с оливковым маслом. Тея никогда не снимала это украшение и избегала говорить о нем. Теперь она рванула цепочку так, что та порвалась, швырнула флакончик на пол и раздавила каблуком.

– Молот! – гаркнул Дрожащий Кулак.

– Да, сэр? – откликнулся Кип, отворачиваясь от люксиатов, женщин и... «Черт подери! Ну почему все всегда происходит одновременно?!» – Слушаю, сэр!

Гигант поглядел ему в глаза.

– Спасибо тебе.

Уголок его рта дернулся, приподнявшись в полуулыбке. Их семейное сходство с Железным Кулаком было несомненным – но Дрожащий Кулак казался теперь свободным, его дух был открыт и радостен.

– Спасибо? За что? – не понял Кип.

Не отвечая, тот сказал:

– С пушками я разберусь. Ваш корабль будет в безопасности. Ступай в свете, Молот!

– Быстрее, ребята! – поторопил Перекрест. – Я вижу Светлых, и их много! У вас тридцать секунд, может быть меньше.

Кип повернулся обратно к люксиату, лицо которого залила бледность. Кто-то вложил в пальцы Кипа перо и подсунул ему листки контракта, прикрепленные к дощечке. Кип подписал – один раз, второй, третий.

– У нас все готово? – спросила Тизис.

– Да, – отозвался люксиат. – Дайте ваши руки.

– Ребята, защитная позиция! – скомандовал Перекрест.

Кип и Тизис протянули люксиату свои руки, и тот, взяв кувшинчик, омыл их ладони от метафорического греха. Увидев на руках Кипа вполне конкретные пятна крови, он нервно сглотнул. Потом Феркуди положил что-то Кипу на голову – как оказалось, он соорудил им обоим короны из зеленого люксина.

– Вы пришли сюда по собственной воле и без принуждения? – спросил люксиат.

– Да, – поспешно ответили Кип и Тизис.

Кип понял, что с тех пор, как они появились, он едва бросил на нее взгляд.

– Не обещал ли себя кто-нибудь из вас кому-то другому?

– Нет, – ответила Тизис.

– Нет, – сказал и Кип после краткой заминки.

– Возьмите друг друга за правые руки и переплетите пальцы.

– Постойте! – вмешался Бен-хадад, замахав руками и едва не упав. Ему пришлось несколько раз подпрыгнуть на здоровой ноге, чтобы восстановить равновесие. – Рутгарский брак может быть признан недействительным, если не будет огня! Вам нужны вода, вино и огонь, чтобы освятить брак.

Весь отряд принялся поспешно оглядываться, ища какой-нибудь факел. «Неужели так трудно найти факел среди тысяч торговцев?»

– А-а, черт с ним со всем! – решился Кип. Он открылся солнцу и поднял левую руку, позволив силе с ревом пронестись сквозь себя. Из его ладони к небу вырвался столб огня. Должно быть, он был малость перенапряжен, потому что пламя прыгнуло на гораздо бо́льшую высоту, чем он намеревался – шагов на десять, – прежде чем Кип сумел его усмирить.

– Пр-ротуберанец! – выругался Феркуди.

– Ферк! Займи позицию! – оборвал Перекрест. – И помолчи!

– Воистину Светоносец, – пробормотал Лео-Большой.

– Продолжаем! – поторопил Кип. Если до сих пор была хоть какая-то надежда, что Светлые не знают, где их искать, теперь у них должны были отпасть последние сомнения.

Люксиат поднял чашу – которую, очевидно, выронил, когда Кип озарил небо своим пламенем, – и наполнил ее вином из меха.

– Вино – дар Орхолама. Эта чаша символизирует жизненные радости и горести, которые вы будете отныне делить вместе.

Он помог каждому из них отпить глоток из чаши, которую они неловко держали в сцепленных руках.

– Даже ваша неловкость является эмблемой вашего нового...

– Пейте быстрее и говорите клятву, – перебил Перекрест.

– Кип Гайл... Молот, – начала Тизис, не дожидаясь приглашения люксиата и глядя Кипу прямо в глаза. – Да будет твоя жизнь отныне и моей жизнью, со всеми ее рассветами и закатами, днями и ночами, которые дарует нам Орхолам! Да будет мой свет – твоим светом! Моим телом поклоняюсь тебе!

Кип моргнул, вдруг поняв, что она говорит вполне искренне.

– Тизис Антония Маларгос...

Орхолам, у него было такое чувство, как будто он выпал из собственного тела! Кип увидел Светлых, проталкивавшихся сквозь толпу. Они уже подошли на расстояние мушкетного выстрела.

– Да будет отныне твоя жизнь моей жизнью, со всеми ее рассветами и закатами, днями и ночами, которые дарует Орхолам! Да будет мой свет твоим светом. Моим телом я поклоняюсь тебе.

И на этом церемония была закончена. Кип связал себя собственной волей; дело было сделано. Он был женат.

Люксиат поспешно закончил:

– Да не ляжет между вами тьма, отныне и вовеки! Я провозглашаю вас мужем и женой.

– Бегите! – крикнул Перекрест. – Бегите, бегите!!

* * *

Кип увидел, как Тея натянула на голову капюшон, прикрывший все, кроме влажно поблескивавших глаз. Потом она отвернулась, и черный и белый диски на спине ее плаща накатились один на другой: затмение и темнота.

Кип с Тизис бросились в другую сторону. Лео-Большой перекинул Бен-хадада через плечо и уже громыхал сапогами по причалу, как будто не ощущая дополнительного веса. Кип последовал за ним, но ему казалось, будто весь мир внезапно лишился звуков. Они стремглав бежали к своей пристани, а Светлые неслись за ними по пятам. Широким взмахом Кип залил причал за своей спиной красным люксином по всей ширине, однако даже грохот собственного сердца казался ему беззвучным.

Перед красным люксином Светлые притормозили: среди них не было извлекателей, а умирать никто не хотел. Они принялись палить из мушкетов; вокруг бегущего отряда полетели отколотые щепки. Обернувшись, Кип прицелился в них из пистолета – но за Светлыми была толпа невинных горожан. «Если я промахнусь...»

Вложив пистолет в кобуру, он взбежал по сходням на борт галеаса. Светлым удалось отыскать какие-то доски, которые они перебросили через лужу люксина и снова кинулись в погоню. То ли наконец набравшись храбрости, то ли решив, что Кип слишком далеко, чтобы залить их красным, Светлые гвардейцы быстро сокращали дистанцию между собой и отплывающим судном.

Стоя на кормовой галерее, Кип принялся стрелять в Светлых из пистолета и швырять в них люксин. Другие кричали ему, чтобы он спустился, и называли безумцем, но сработало только одно слово: «Тея». Кип поглядел в под-красном диапазоне – и действительно, Тея невидимо скользила между Светлыми. Она ни на кого не нападала напрямую, а действовала хитрее: то подтолкнет локтем готового выстрелить мушкетера, то погасит зажженный фитиль. Несколько гвардейцев упало, споткнувшись о валявшиеся на причале веревки, которые она подсунула им под ноги.

Кипов смертоносный поток был направлен прямо на нее!

Перекрест стащил его вниз, в укрытие, распекая за то, что он подвергал себя риску, когда в этом больше не было необходимости, но Кип его даже не слышал.

«Тея!»

Их корабль миновал пушечную батарею, сторожившую выход из бухты. Светлые сверкали в ее направлении зеркалами, без сомнения давая сигнал стрелять, однако пушки молчали. Молчали до тех пор, пока вся батарея внезапно не взлетела на воздух от взрыва, сотрясшего землю и море.

Взрывы, перекрывающие один другой... Пушки, мушкеты, падающая стена... Карта, ложащаяся на карту... Впрочем, все пропало сразу же, как только он это увидел.

– Дрожащий Кулак... Нет! – проговорил Кип.

И неожиданно звук собственного голоса вернул его назад. Он снова мог слышать, а его взгляд потерял напряженную, слепую ко всему боевую сосредоточенность. Он увидел свой отряд: Перекреста и Феркуди, Бен-хадада, Лео и Винсена. Теи больше не было, ее место заняла Тизис. Он увидел себя, как безумный, сеющим смерть среди врагов, с которыми ему было вовсе незачем драться.

И еще он увидел, что у него два лица: одно принадлежало ребенку, другое – воину, мужчине и лидеру. Один, прежний Кип, желал просто сесть и заплакать и чтобы другие о нем позаботились; другой, Молот, брал на себя ответственность за заботу о других. Впрочем, Каррис сказала, что, принимая второе, не обязательно отрицать существование первого...

Кип сделал глубокий вдох, наклонил голову вправо и влево, разминая шею. Когда он обернулся к отряду, он уже снова был Молотом.

– Молот, господин мой, что ты прикажешь нам делать дальше? – спросил Перекрест.

– Этот корабль плывет в Рат, но когда он пристанет к берегу, нас на нем не будет.

– Что?! – вскричала Тизис.

– Бен-хадад, ты ведь бывал на глиссерах и «морских колесницах». Набросай нам одну, достаточно большую, чтобы уместился весь отряд. Тизис, здесь, на борту, есть твои люди?

– Конечно. Но что ты...

– В таком случае выбор за тобой. Ты можешь отправиться вместе с нами – или без меня отвезти этот подписанный контракт своей сестре Айрин. Наш альянс и наш брак остаются в силе, однако рутгарская ловушка меня вовсе не прельщает. Я помогу твоему семейству, но не собираюсь становиться его заложником. Моя помощь будет заключаться в защите вашей сатрапии. Мы направляемся в Кровавый Лес. Нашими силами Цветной Владыка будет остановлен! «Могучие» начинают войну!

Глава 97

Дверь лечебницы никто не открывал, и тогда Железный Кулак выбил ее плечом. Внутри не было никого – ни хирургеонов, ни Черных гвардейцев, ни Гэвина Гайла. Не осталось ни записки, ни каких-либо следов борьбы.

– Они ушли, – послышался голос снаружи, за его спиной. – Я ждал тебя.

И Гринвуди вошел внутрь дома.

– Гринвуди, – вымолвил Железный Кулак.

Тот махнул рукой:

– В этом нет необходимости. По крайней мере, здесь и сейчас.

– Дядя, – сказал тогда Железный Кулак, и его лицо прорезала улыбка.

Они обнялись.

– Ты ведь понимаешь, что я был бессилен что-либо сделать, – Гринвуди обвел рукой пустой дом.

– Он жив? – спросил Железный Кулак.

– Гэвин – да. Черные гвардейцы, которые его охраняли, и хирургеоны – нет. Андросс будет... Я даже не знаю... Даже спустя все эти годы я не знаю, что Андросс сделает с Гэвином. Заточит в темницу, пока он не сломается? Убьет при первом же знаке неуважения, которого не придется долго дожидаться? Снова возвысит ради какой-нибудь цели? Я просто не имею представления. И тем не менее...

Он говорил это с подобием неохотного восхищения, как говорят о противнике, с которым ты боролся так долго и усердно, что вы стали почти друзьями.

– Я был там, в нескольких шагах от старого скорпиона, – проговорил Железный Кулак. – Я мог бы... Скажи, дядя, я тебя подвел? Я не выполнил свою ульту? У меня было столько времени, я вознесся так высоко...

Он испустил глубокий вздох.

– Шкатулка у тебя?

– Белая спрятала ее именно там, где ты сказал.

Железный Кулак протянул ему полированную коробочку зирикотового дерева, не шире его ладони и всего лишь в несколько пальцев глубиной.

– Ключа я не нашел.

– Дай сюда твой командирский значок, – велел Гринвуди.

Железный Кулак повиновался. Гринвуди крепко стиснул значок в пальцах, нажал и разломил пополам. Железный Кулак вздрогнул. Но дело было еще не закончено: значок разломился не случайным образом. Гринвуди взял одну половинку и вставил в замок шкатулки – она подошла идеально. На мгновение шкатулку окружила светящаяся линия.

Гринвуди сказал:

– Потратить впустую твою жизнь ради того, чтобы убить какого-то там вельможу, никогда не было твоей ультой. Имелись... вопросы касательно твоей верности делу. Вопросы, на которые ты ответил сполна.

Он совсем чуть-чуть, на щелочку, приоткрыл шкатулку, издал почтительный вздох и снова закрыл ее.

– Нас называют мастерами скрытности, и все же в том, чтобы ослеплять глаз лживым светом, Хромерия не знает себе равных. Вам говорят, что вы называетесь Черными гвардейцами, потому что ваша кожа черна, потому что вы носите черную одежду, потому что, отказываясь от цвета, вы тем самым заявляете, что не служите ни одному из Цветов Спектра. Потому что вы жертвуете светом собственного разума, чтобы быть рабами; потому что, подобно облаченным в черные рясы люксиатам, вы смиренно принимаете бремя бесцветности. Потому что вы несете службу незаметно для посторонних глаз. Вам предлагают сотни объяснений, все из которых соответствуют истине, лишь для того, чтобы скрыть под ними одну, центральную истину: вы называетесь Черными гвардейцами, потому что служите черному. Вы охраняете черный семенной кристалл, к которому можно получить доступ лишь при поддержке Белой и командующего Черной гвардией. Это оружие, которое убивает Призм и усмиряет люксин. Это орудие, которое возродит наш Орден. Это стило, которым будет переписана история! Вот, племянник, в чем заключалась твоя ульта! И ты преуспел. Ты сделал для Ордена Разбитого глаза больше, чем кто-либо другой за три столетия.

...Но если это действительно было так, то почему Железный Кулак чувствовал стыд? Он стыдился того, что Гринвуди не доверял ему. Стыдился того, что на протяжении нескольких месяцев считал, что ему не придется выбирать сторону, что обе данные им клятвы можно будет исполнить, не предав ни одну из них, что эти древние враги могут стать союзниками, сражаясь с общим врагом, что его ульта, возможно, заключается в том, чтобы убить Цветного Владыку...

Он снял с головы гхотру. «Сейчас уже слишком поздно для этих сожалений. Орхолам протянул ко мне руку, а я плюнул Ему в лицо».

– И что мы будем делать теперь? – ровно, без выражения, спросил Железный Кулак.

– То, куда мы направим все ресурсы Ордена, будет зависеть от твоего ответа на один вопрос, мой племянник и моя правая рука: после всего, что ты видел, скажи мне – кто такой Кип Гайл?

Железный Кулак посмотрел на своего дядю – раба, который носил тайное имя Пустынного Старца и был главой Ордена Разбитого глаза. Тщательно выбирая следующие слова, он отчетливо осознавал, что ими пишутся человеческие судьбы:

– Он, несомненно, не Кип Делаурия, не тот бастард, которого я знал прежде. Он уже и не Кип Гайл. Он – Молот, он – Светоносец, он – наш Диакоптес, вернувшийся вновь.

– В таком случае ступай, племянник. Ты исполнил свою ульту, поэтому выполнение твоей следующей задачи будут определять не клятвы, но лишь твое сердце. Иди – и поверни волю Молота так, чтобы он не смог нас уничтожить, как это сделал последний Диакоптес! Ступай. Служи ему, спаси его или убей – а вместе с ним и весь мир!

Эпилог 1

Грохот отдаленного взрыва прокатился по широким проспектам и световым колодцам Большой Яшмы, между арками «тысячи звезд», между беленными известью домами и сверкающими куполами. Ликующие толпы, выстроившиеся вдоль пути следования праздничного парада, притихли. Все взгляды устремились к горизонту – и в первую очередь взгляд бывшего командующего Черной гвардией. Все горькие сожаления Железного Кулака, вся его погруженность в себя развеялись вместе с завершающими раскатами гигантского удара. Где-то в районе порта над землей взметнулось колышущееся облако, похожее на шляпку гриба, настолько огромное и горячее, что оно тут же принялось опадать внутрь себя.

С этой стороны острова имелось только одно место, где находилось достаточное количество черного пороха для столь грандиозного взрыва. Железный Кулак бросился бежать. При его росте и с учетом постоянных тренировок, а также знания всех улиц и переулков острова расстояние в пол-лиги заняло совсем немного времени. По мере приближения к узкому полуострову, однако, его движение начали замедлять толпы людей, одни из которых стремились к месту взрыва, а другие – от него. Светлые гвардейцы промахоса Андросса Гайла пытались оцепить периметр, с предсказуемо жалкими результатами.

Приближаясь к их цепи (что такое? кажется, эти идиоты не пропускают хирургеонов?), Железный Кулак невольно разглядывал уже расплывающееся черное облако и горы щебня под ним. Как он и думал, взрыв произошел на пушечной батарее, охранявшей вход в гавань. Пороховые склады были расположены в подвалах башни, глубоко в толще коренной породы, так что даже канонада вражеской армии не смогла бы нанести им урон. Карвер Черный, которому была поручена оборона острова, неукоснительно следил за тем, чтобы при складировании пороха в таких количествах и любых действиях с ним всегда соблюдалась надлежащая дисциплина.

Но, разумеется, когда дела перешли к Светлым гвардейцам, эти косорукие идиоты наверняка принялись складировать порох в надземных помещениях. Упавший светильник, подкованный железными гвоздями ботинок – стоит хоть на мгновение позволить дисциплине ослабнуть, и случайности неизбежны.

Впрочем, Железный Кулак всеми потрохами чуял, что на сей раз это не случайность.

Когда Светлые попытались преградить ему доступ на полуостров, он объявил им:

– Я командующий Железный Кулак! Дайте мне пройти!

Он совершенно искренне забыл, что это больше не соответствует действительности, и вспомнил лишь, когда слова уже вылетели у него изо рта. Он так долго занимал эту должность, что уже не мог думать о себе как-либо иначе.

Светлые немедленно убрались с дороги – по-видимому, новость до них еще не дошла.

Сама башня осталась стоять – наружные стены, укрепленные железом и люксином (одному Орхоламу известно, каким именно), в нескольких местах потрескались, но держались прочно. Ограниченный ими взрыв взметнулся из погребов сквозь перекрытия пяти этажей, вышвырнув вверх все, что оказалось на пути, так что пушечная башня сама превратилась в подобие пушки, направленной в небеса. Все, что было внутри, взлетело на воздух – широкие каменные плиты, которыми были вымощены полы, обломки деревянных конструкций, всевозможные тряпки и даже сами массивные пушки, валявшиеся ближе к стенам башни.

Входную дверь вышибло на середину гавани; из отверстия до сих пор вываливались тяжелые клубы дыма. Светлые гвардейцы вместе с горожанами окружили башню, ища выживших, оценивая ущерб, считая мертвых. Железный Кулак увидел безногий обожженный труп, с которого взрыв полностью сорвал всю одежду. Еще несколько трупов покачивалось в волнах. Однако от большинства погибших осталось не так уж много – тут ботинок, там бесформенный кусок мяса... Кровавые ошметки.

Потом командующий наткнулся еще на один труп – этот человек погиб не от взрыва, а от холодного оружия, полоснувшего его по шее. То есть, конечно, это мог быть отлетевший кусок металла, но на теле не было ни ожогов, ни следов повреждений от ударной волны. Нет, этот лежал здесь раньше. Когда произошел взрыв, он был уже мертв.

Это значило саботаж. Железный Кулак бросил взгляд на горизонт – может быть, к городу подошла вражеская флотилия? Нет, ничего подобного. К тому же, если бы это было так, они получили бы предупреждение. Тогда зачем было поражать именно эту цель? Наверняка Цветной Владыка не стал бы тратить своих людей и средства на то, чтобы просто так взорвать какую-то башню!

Со стороны берега, где собралась кучка Светлых, донесся крик. Железный Кулак оказался там как раз в тот момент, когда они вытащили из воды человека. Это был париец, высокий, чрезвычайно мускулистый; на нем были только темные штаны – ни рубашки, ни головного платка...

Это был его брат.

«Дрожащий Кулак! Орхолам! Нет!» У Железного Кулака остановилось сердце. «Этого не может... просто не может...»

И тем не менее нельзя было не узнать эту внушительную фигуру – лишь слегка уменьшенную копию его собственного тела.

– Он жив! – крикнул кто-то.

Железный Кулак вломился в толпу глазеющих Светлых.

– С дороги! – ревел он. – Это мой брат! Прочь с дороги!

В следующий момент он уже сжимал брата в объятиях. Должно быть, его рев прозвучал убедительно, поскольку люди держались в добрых десяти шагах поодаль.

Он сразу же понял, что с братом что-то не так. На теле Дрожащего Кулака не было заметных ранений, но когда его веки, дрогнув, приподнялись, под ними обнаружились белки глаз, ярко-красные от прилива крови. Такая сильная контузия должна была неминуемо...

Но нет, Железный Кулак не хотел верить в то, что подсказывал ему опыт.

– Харрдун, – проговорил его брат, глядя на него снизу вверх.

– Ханишу...

За все это время, с тех пор как они приняли свои гвардейские прозвища, они почти никогда не называли друг друга именами, данными при рождении, – так много чести стояло за первыми, так много боли за вторыми.

– Жаль, ты не видел, как я дрался, – проговорил Ханишу. – Двадцать семь человек... меньше чем за минуту. А на мне ни царапины! Они даже... ох-х-х... даже стреляли по мне из мушкетов. Орхолам простил мне, Харрдун! Простил Агбалу. Я чувствовал на себе Его святое дыхание во время этой схватки. Я прошел всю башню насквозь...

Железный Кулак все не мог оправиться от потрясения. Когда он заговорил, его слова как будто лязгали друг о друга, словно кухонная утварь.

– Так это... был ты? – сдавленно выговорил он. – Я думал, нападение... Цветной Владыка...

– Я спасал Светоносца. Они собирались потопить его корабль.

Ханишу на ощупь отыскал руку Харрдуна и стиснул ее.

– Я прошел до самых погребов! Зажег фитиль, бросился бежать, но они заложили выход из башни. Тогда я взобрался на самую вершину... пробился с боем... и спрыгнул как раз, когда все взорвалось. Прямо в море! Прыжок века! Выплыл и уже греб к берегу, когда чертов камень свалился с неба прямо на меня. Я и не думал, что они еще сыплются... Переломал мне все к чертям...

Судя по его глазам, прыжок был далеко не таким удачным, как он считал. «От удара по голове мозги могут съехать набекрень... Но в любом случае какая теперь разница?»

– Уже недолго осталось... – проговорил Ханишу. – У меня к тебе вопрос, старший брат.

– Проси все что хочешь, – отозвался тот.

– Не просьба... вопрос. Возможно, ты ответишь на него не сразу.

– Я слушаю.

– Прежде чем ты покинул дом и прибыл сюда, ты встретил... людей. И ты дал им клятву.

– Каких людей? – переспросил Железный Кулак.

Впрочем, он прекрасно понял, о чем говорит его брат, и его сердце упало при мысли, что Ханишу знает об этом.

– Знаешь, я вовсе не собирался в Хромерию... после того, что произошло в Агбалу. Я пришел ради тебя. Когда я узнал, что ты дал клятву Ордену... мысль об этом не покидала меня. Я был готов покончить с собой, но не мог уйти, пока тебе грозила опасность. Забавно: я хотел спасти тебя, а в итоге это спасло меня самого. Я думал... что однажды, когда твоя душа будет висеть на волоске и тебе придется решать, каким клятвам ты будешь верен... я думал, что я буду рядом... помогу тебе. Но я ничем не смогу тебе помочь, старший брат. Столько усилий, столько времени... – На его глазах показались слезы. – Я подвел тебя...

«Это еще вопрос, кто из нас кого подвел...» Железный Кулак не знал, что сказать, не знал, как остановить слезы, ручьями катившиеся по его щекам.

– После падения Ру, – продолжал Дрожащий Кулак, – мне рассказали, как ты молился. Кажется, это был первый раз, когда ты молился с тех пор, как убили нашу мать, верно?

Железный Кулак напряженно кивнул.

– И Он ответил тебе...

– Да.

Чудесный пушечный выстрел за пять тысяч шагов, спасший жизнь его друзьям, которых иначе ему, возможно, пришлось бы убить.

– Итак, ты дал две нерушимые клятвы непримиримым врагам... одну – Тому, кто создал Свет... а другую – тому, кто принес его людям. И теперь тебе придется решать без меня, брат мой... кому из них ты принадлежишь?

У командующего не было ответа. В поисках утешения он сжал руку своего брата, которого сам должен был утешать.

Смерть Дрожащего Кулака, как и его жизнь, не была легкой.

Эпилог 2

Гэвин очнулся.

Он лежал лицом вниз, голый, замерзший, на жестком полу. Его выжженный глаз был умело перевязан, однако все тело покрывали новые синяки. Он не помнил, как сюда попал. «Что это вообще за место?» Перевернувшись на спину и морщась от множества голосков боли, тотчас вступивших на разные лады, словно праздничный хор в Солнцедень, Гэвин открыл свой единственный глаз.

Маленькая камера закруглялась вокруг него: ее форма напоминала сплющенный шар. Наверху имелась дыра, чтобы сбрасывать хлеб, внизу – другая дыра, для отходов его жизнедеятельности. Он не мог различить цвета стен, но помигивающие кристаллические грани подсказывали, что это та самая синяя камера, которую он соорудил для своего брата.

«Ее восстановили!»

Окруженный безмятежным совершенством этой бесстрастной тюрьмы, Гэвин ощутил такой ужас и отвращение, каких не знал еще никогда. Грудь сдавило; ее пронзила кинжальная боль. Он не мог дышать, боролся за каждый глоток воздуха.

Его тайны выплыли наружу – все разом! – перед человеком, которого он был меньше всего расположен любить и который, как он знал, никогда не будет способен его понять.

То, что камеру восстановили, означало, что тюремщиком был его отец. «И если он знает об этой камере, то, конечно, знает и о других. А значит, и обо всем остальном: о фальшивой победе у Расколотой Скалы, о подмене Гэвина Дазеном и, наконец, о том, что я убил в желтой камере его старшего и любимого сына».

Андросс Гайл приготовил ему расплату за содеянное.

Лишенный одежды, лишенный былых титулов и привилегий, лишенный силы, зрения, свободы, а теперь – даже подложного имени, Дазен уставился на свое зловещее отражение в сияющей стене.

Оно было похоже на мертвеца.

Благодарности

Проблема стандартов в том, что им надо соответствовать. Как правило, список благодарностей не менее скучен, но так же необходим, как лицензионное соглашение для пользователей программного обеспечения. «Как бы это побыстрее проскроллить и нажать уже наконец кнопку «Принять»?» И вот вы нажимаете «Принять» – и тем самым неумолимо лжесвидетельствуете, подтверждая, что «да, я действительно прочитал» весь этот мелкий шрифт, который, разумеется, никто и не собирался читать. «Что? Вы не верите, что я способен прочесть двенадцать тысяч слов за минуту? Говорю вам: я, как Харриет Клауснер, прочитываю все рецензируемые мною контракты до последнего слова! ПРИНЯТЬ!»

У меня был свой стандарт. Список благодарностей, думал я, это скучища, поэтому я сделаю свой список нескучным. Список благодарностей станет новым жанром документальной прозы, к которому читатели будут слетаться со всех сторон! Они станут покупать мои книги вовсе не ради содержащегося в них фэнтезийного повествования – нет, даже самые закоснелые восьмидесятилетние старички в свитерах из крашеной шерсти (обычно засаленных и комковатых, как растафарианские дреды) станут покупать мои книги исключительно в надежде стать свидетелями новых превратностей моего остроумия. (Как вы понимаете, это как раз пример вышеназванного остроумия, намекающий на превратности книгопечатного дела. Читатели детективов наверняка уже сообразили. О, этим палец в рот не клади! А вам, читатели фэнтези, – первое предупреждение.)

Но! – (всегда есть какое-нибудь «но», не так ли? И хотя мне было предписано никогда не начинать предложение с сочинительного союза, по крайней мере до тех пор, пока я не научусь грамотно писать словосочетание «сочинительный союз». [Заметка для корректора: перечитайте это место дважды, хорошо? Будет ужасно неудобно допустить грамматическую ошибку в середине шутки про грамматические ошибки.]. [Ах да, и проверьте заодно пунктуацию; я вечно путаюсь, какими знаками препинания следует ограничивать мои вставные предложения!]) – в жизни то и дело встречаются ситуации, когда предложение все же должно начаться с «И», «Но», «Однако», «Или», «Поскольку», «Также» и так далее. Я-же-прав? (Восьмидесятилетние читатели детективов! Читатели фэнтези сразу же сообразили, о чем речь. А вам – первое предупреждение.)

Итак – но! Теперь, написав списки благодарностей вот уже для шести книг, я начинаю понимать, почему это изматывающее занятие способно истереть в порошок и более великие души, чем моя. Говоря по правде, в какой-то момент все это приписывание остроумных примечаний к компьютерному коду в качестве услады для какого-нибудь другого программиста, который действительно прочтет строки с три миллиона пятисоттысячной по три миллиона шестисоттысячную, оказывается просто пылью на ветру. Прах. Тлен. Фьють! Поскольку список людей, которых следует поблагодарить, по существу, состоит лишь из имен. Вы знаете людей, способных добавить драматизма в чтение списка имен? Давайте спросим у тех, кто озвучивал The Bible Experience – тот самый проект, получивший премию «Грэмми», где знаменитые афроамериканские актеры читают Библию от начала до конца. Разумеется, Сэмюэль Л. Джексон в нем читает знаменитую строку Иез. 25:17 – будем надеяться, на этот раз действительно библейский вариант, а не взятый из Евангелия от Квентина, – но ведь кому-то досталось читать, кто кого породил!

Так же как и успех, литературное произведение имеет множество отцов. Представляю вам моих со-прародителей:

Прежде всего благодарю мою жену Кристи – за то, что поверила в меня вначале и продолжает верить сейчас. А также мою дочь, приложившую все усилия, чтобы отсрочить свое рождение до того момента, когда папа закончит хотя бы черновик, а впоследствии крепко спавшую, чтобы он сумел еще и отредактировать этого левиафана.

Благодарю моего редактора, известного как E. dub, за то, что мирился с бесконечным потоком придумываемых мною прозвищ – «Денюшка», «КАПСЛОК» и им подобных (они слишком хороши, чтобы их здесь публиковать). Я до сих пор ощущаю на себе ваш ошейник! Нет, правда, даже невзирая на то, что вы позволяли себе некоторые жестокости – например, заставляли меня работать, – ваше присутствие было для меня неоценимой подмогой. Ваши усилия сделали мою жизнь лучше, не говоря уже о моих писаниях.

Моя благодарность Деви (Драконоподобной Другине, Престранно Провоцирующей Приступы Продуктивности), а также Энн, Алексу, Тиму, Сьюзен, Эллен, Лорин, Лоре, Джеймсу и Роуз из The Orbit Books US and UK! Спасибо Дону Маассу, Кэмерону Макклюру и всей команде Donald Maass Literary Agency! Я понимаю, что вроде как именно этого от нас и ждут, однако благодаря вам рабочая часть моей задачи действительно оказалась насколько возможно удобной и приятной, а творческая часть получилась лучше, чем может быть дозволено чему-либо, выходящему из моих рук.

Отдельное спасибо моим бета-ридерам: Мэри Робинетт Коваль, Хизер, Эндрю, Тиму, Джейкобу и Джону. В настоящий момент я все еще немного злюсь на вас, но моя благодарность будет расти по мере того, как будет блекнуть память о причиненных вами страданиях.

Спасибо Аристотелю за его идеи, настолько великие, что я не смог их избежать даже в придуманном мной вторичном мире.

Моя благодарность доктору Дж. Клейну, моему бывшему собрату по комнате, за мой вечный комплекс неполноценности по поводу собственной работоспособности, а также за предоставленные в последний момент переводы. Все ошибки в этой книге, относящиеся к философии и переводам, – это либо те, о которых я поленился его спрашивать, либо те, относительно которых я пренебрег его драгоценным советом. Если он у вас преподает, спросите его, как он переплыл Геллеспонт и взобрался на башню. Или по крайней мере попросите изобразить Брюса Ли.

Я признателен Стивену Р. Лоухеду, показавшему мне, что и после Толкиена может быть фэнтези. Значительная часть моих писаний – попытка заставить других почувствовать то, что почувствовал я по прочтении его «Талиесина» и «Мерлина». Мой Квентин – для вас, Стивен!

И напоследок я хочу поблагодарить своих читателей. Спасибо, что делили со мной эти миры и делились ими с другими читателями. Спасибо за вашу поддержку! Зарабатывать на жизнь тем, что я люблю делать, – большой подарок и исключительная честь. Спасибо вам!

Брент Уикс

Список персонажей

Адрастея (Тея)

Студентка Хромерии. Рабыня леди Лукреции Верангети из семьи Смуззато Верангети. Кандидатка в Черную гвардию, извлекает парилл.

Азиф

Молодой Черный гвардеец.

Азмиф, Каул

Парийский генерал, младший брат Парийской сатрапи.

Айирад

Желтый цветомаг. Прошел стажировку в Черной гвардии за много лет до того, как там появился Кип. В своем классе он начал с последнего – сорок девятого – места, но победил всех до единого, в результате оказавшись первым. Как выяснилось, он сделал это во исполнение данной им клятвы. В конце концов стал командующим Черной гвардией. Служил четырем Призмам, каждому из которых по крайней мере единожды спас жизнь. Был отравлен.

Аклос

Раб леди Аглаи Крассос.

Аместан

Черный гвардеец в битве при Гарристоне.

Аравинд, лорд

Сатрап Аташа. Отец Каты Хам-халдиты, коррехидора Идосса.

Арам

Стажер Черной гвардии. Его родители были Черными гвардейцами; обучался боевым искусствам с тех пор, как начал ходить.

Арана

Студентка Хромерии. Дочь купца.

Арас

Студент Хромерии, стажер Черной гвардии.

Араш, Джавид

Один из извлекателей, защищавших Гарристон.

Ариас, лорд

Один из советников лорда Омнихрома. Аташиец, которому поручено распространять сведения о Цветном Владыке.

Ариен

Магистр Хромерии. Извлекательница оранжевого; именно она по поручению Черного люкслорда тестировала Кипа.

Арисс Мореплаватель

Легендарный открыватель и исследователь новых земель.

Асмун

Стажер Черной гвардии.

Атагамо

Магистр Хромерии, преподает свойства люксина. Илитиец.

Атириэль, Каррис

Наследница одного из пустынных кланов. Получила имя Каррис Слепящая Тень еще до того, как стала женой Люцидония.

Ахейяд

Оранжевый цветомаг, внук Талы. Защитник Гарристона, автор росписи на Стене Яркой Воды. Призма Гэвин Гайл дал ему прозвище Ахейяд Яркая Вода.

Ахханен

Черный гвардеец.

Баз Простец

Тирейский полихром (синий-зеленый-сверхфиолетовый), красивый, но недалекий умом. Поклялся убить того, кто погубил семейство Белый Дуб.

Балдер

Стажер Черной гвардии, имеющий зуб на Кипа.

Бегущий Волк

Генерал армии Гэвина во время войны Ложного Призмы. Был трижды побежден меньшими по размеру силами под предводительством Корвана Данависа.

Белая

Глава Спектра. Будучи синим-зеленым бихромом, она в настоящее время воздерживается от извлечения любых цветов ради продления своей жизни. Ее зовут Орея Пуллавр, но это имя редко используется. Была замужем за Ульбером Раткором вплоть до его смерти.

Белый Дуб, Каррис

Черная гвардейка, красный-зеленый бихром. Послужила причиной войны Ложного Призмы.

Белый Дуб, Койос

Один из семи братьев Белый Дуб, брат Каррис Белый Дуб.

Белый Дуб, Колос

Один из семи братьев Белый Дуб, брат Каррис Белый Дуб.

Белый Дуб, Риссум

Люкслорд, отец Каррис и ее семерых братьев. Известен горячим нравом, но в действительности труслив.

Белый Дуб, Родин

Один из семи братьев Белый Дуб, брат Каррис Белый Дуб.

Белый Дуб, Тавос

Один из семи братьев Белый Дуб, брат Каррис Белый Дуб.

Бен-хадад

Рутгарский студент Хромерии. В младших классах был принят в Черную гвардию. Синий-желтый бихром, наделенный выдающимся интеллектом. Сконструировал для себя модель очков, позволяющую менять синие линзы на желтые.

Блейдман

Капитан Черной гвардии. Вместе с Гэвином и капитаном гвардии Темпусом командовал одним из глиссеров в битве при Руском Носу.

Большой Роз

Раб Аглаи Крассос.

Бориг, Янус

Старуха. Лысая, курит длинную трубку. По ее словам, является Зеркалом.

Валор

Стажер Черной гвардии, партнер Пипа во вступительном испытании, которое они провалили, будучи перехвачены бандитами.

Ванцер

Черный гвардеец, извлекает зеленый.

Варигари, лорд

Игрок из знатного семейства Варигари. Его предки были рыбаками, но получили титул во время Кровных войн. Из-за своей порочной страсти промотал фамильное состояние и земли.

Варидос, Керавон

Суперхромат, магистр и надзирательница за вступительными испытаниями в Хромерии. Извлекает оранжевый и красный.

Веккио, Паш

Наиболее могущественный из пиратских королей. Его флагманский корабль носит название «Гаргантюа».

Венна

Подруга и сокурсница Лив в Хромерии, извлекает сверхфиолетовый.

Верангети, Лукреция

Спонсор Адрастеи в Хромерии. Из илитийского семейства Смуззато Верангети.

Вин, Тайя

Наемница в отряде «Разбитых Щитов».

Винсен

Стажер Черной гвардии, из горных районов Парии.

Вит, Рондар

Синий цветомаг, ставший выцветком.

Газзин, Грив

Зеленый цветомаг, сражавшийся вместе с Зеей Дубовый Щит.

Гайл, Андросс

Отец Гэвина, Дазена и Севастиана Гайлов. Может извлекать от желтого до под-красного, хотя прежде всего известен как красный цветомаг и занимает соответствующую позицию в Спектре. Несмотря на то что он родом из Кровавого Леса, который уже был представлен в совете, ему удалось занять это место благодаря заявлению, что его немногочисленные земельные владения в Рутгаре якобы дают ему такое право.

Гайл, Гэвин

Призма. На два года старше Дазена; был назначен Призмой в возрасте тринадцати лет.

Гайл, Дазен

Младший брат Гэвина. Влюбился в Каррис Белый Дуб и развязал войну Ложного Призмы тем, что якобы сжег особняк ее семьи вместе со всеми, кто там находился.

Гайл, Дариен

Прадед Андросса Гайла. Женился на дочери Зеи Дубовый Щит для разрешения войны между ними.

Гайл, Драккос

Отец Андросса Гайла.

Гайл, Кип

Родился в Тирее, незаконный сын Гэвина Гайла и Каталины Делаурии. Суперхромат и полихром полного спектра.

Гайл, Севастиан

Младший из братьев Гайлов. Был убит синим выцветком, когда Гэвину было тринадцать, а Дазену одиннадцать.

Гайл, Фелия

Замужем за Андроссом Гайлом. Мать Гэвина и Дазена, находится в родстве с аташийской королевской семьей. Извлекает оранжевый. За ее матерью ухаживал Ульбер Раткор до того, как встретил Орею Пуллавр.

Галея

Служанка Каррис Белый Дуб, предавшая ее.

Галиб

Полихром в Хромерии.

Галлос

Конюх в Гарристоне.

Гальден, Йенс

Магистр Хромерии, извлекатель красного.

Гарадул, Персес

Отец Раска Гарадула. Был назначен тирейским сатрапом после поражения Руя Гонзало войсками Призмы в войне Ложного Призмы. Приложил усилия, чтобы искоренить бандитов, заполонивших Тирею после войны.

Гарадул, Раск

Сатрап, провозгласивший себя королем Тиреи. Его отцом был Персес Гарадул.

Гаэрос

Один из рабов леди Аглаи.

Гевисон

Поэт (давно усопший).

Герайн

Старик в Гарристоне, убеждавший людей присоединяться к королю Гарадулу.

Геррад

Студент в Хромерии.

Гиллем Буршвардт, капитан

Капитан-ангарец, приплывший из-за Врат Вечной ночи.

Гонзало, Руй

Тирейский сатрап, присоединившийся к Дазену во время войны Ложного Призмы.

Госс

Стажер Черной гвардии, париец, один из лучших бойцов.

Грасия

Стажерка Черной гвардии, из горных районов Парии. Выше ростом, чем большинство мальчиков.

Гратцнер

Стажер Черной гвардии, волю которого Кип ломает во время поединка.

Грейлинг, Гилл

Новобранец в Черной гвардии. Старший брат Гэвина Грейлинга; более умный из братьев.

Грейлинг, Гэвин

Новобранец в Черной гвардии. Брат Гилла Грейлинга, получил свое имя в честь Гэвина Гайла. Из двоих братьев он более симпатичный.

Гринвейл, Арис

Под-красный член Спектра. Родом из Кровавого Леса, кузина Джии Толвер. Ее сестра Эла – мать Аны Джорвис. Их родители были убиты во время войны братьями Лунны Зеленой. Имеет двенадцать детей от двенадцати разных мужчин.

Гринвуди

Главный раб и правая рука Андросса Гайла. Почти не может извлекать; тем не менее Андросс воспользовался своими связями, чтобы обеспечить ему стажировку в Черной гвардии, где Гринвуди завел новых друзей и разузнал множество секретов. Он прошел стажировку вплоть до самого конца, а в день присяги вместо вступления в ряды решил остаться с лордом Гайлом – предательство, которое в Черной гвардии запомнили.

Дагнар Зилан

Один из первых Черных гвардейцев. Служил Люцидонию после того, как обратился в его веру.

Данавис, Аливиана (Лив)

Дочь Корвана Данависа, желтый-сверхфиолетовый бихром родом из Тиреи. Ее контракт находится в руках у рутгарцев, а надзирательницей над Лив назначена Аглая Крассос.

Данавис, Корван

Красный цветомаг, отпрыск одного из знатных рутгарских родов. Был одним из самых блестящих полководцев своего времени; это ему Дазен в первую очередь обязан своими боевыми успехами.

Данавис, Куора

Тирейская аристократка, первая жена Корвана Данависа. Мать Аливианы Данавис.

Данавис, Элл

Вторая жена Корвана Данависа. Спустя три года после их свадьбы погибла от руки наемного убийцы.

Данавис, Эретанна

Извлекательница зеленого на службе у графа Нассоса в Западном Рутгаре. Кузина Лив Данавис.

Дейлос

Стажер Черной гвардии.

Делара, Нафталия

Женщина, на которой Андросс Гайл собирался «позволить» Гэвину жениться.

Делара Оранжевая

Представляет в Спектре Аташ и оранжевый цвет. Оранжевый-красный бихром, в сорок лет приближается к концу своей жизни. На этом посту ей предшествовала ее мать, которой принадлежал проект круговой смены власти в Гарристоне.

Делария

Семейство в Ректоне.

Делаурия, Каталина

Мать Кипа. Имеет то ли парийские, то ли илитийские корни.

Делело, Галан

Мастер-сержант в армии Омнихрома. Это он помог Лив пробраться к воротам Гарристона.

Делусия, Нета

Член правящего совета в Идоссе (т. е. одна из «матерей города»).

Дельклара, Зало

Каменотес, один из сыновей матушки Дельклара.

Дельклара, матушка

Глава рода Дельклара в Ректоне. У нее было шестеро сыновей, все каменотесы.

Дельклара, Микаель

Каменотес из Ректона.

Дельмарта, Гэд

Молодой генерал в армии Дазена, захвативший город Ру и публично вырезавший всю королевскую семью вместе со свитой.

Джаляль

Парийский торговец, продающий коппи.

Джеррош Зеленый

«Кровавый плащ»; наряду с Дервани Маларгосом один из лучших извлекателей зеленого в армии Омнихрома.

Джорвис, Ана

Студентка Хромерии, сверхфиолетовый-синий бихром. Одна из женщин, на которых Андросс Гайл был согласен «позволить» Гэвину жениться.

Джорвис, Демнос

Отец Аны Джорвис и зять Арис Гринвейл, будучи женат на ее сестре Эле Джорвис.

Джорвис, Эла

Сестра Арис Гринвейл, жена кроволесца Демноса Джорвиса и мать Аны Джорвис.

Джун

Стажер Черной гвардии. Был партнером Улара в стажерском испытании, состоявшем в том, чтобы пройти через город и сохранить при себе деньги.

Джур

Черный гвардеец, был на дежурстве вместе с Ахханеном, когда Каррис с Гэвином покинули корабль беженцев.

Диди Падающий Лист

Зеленая извлекательница. Ее ухудшающееся здоровье послужило толчком для группы старых цветомагов, решившихся достичь Освобождения в Гарристоне.

Дрожащий Кулак

Черный гвардеец. Младший брат Железного Кулака, некогда был деем Агбалу.

Друз

Один из корабельных товарищей Пушкаря.

Дубовый Щит, Зея

Прапрабабка Андросса Гайла, зеленая извлекательница. Именно от нее происходит династия Гайлов, хотя это имя и пришло из другой генеалогической линии.

Железный Кулак, Харрдун

Командующий Черной гвардией. Возраст – тридцать восемь лет, извлекает синий.

Зид

Квартирмейстер в армии Омнихрома.

Зимун

Молодой цветомаг в армии Омнихрома.

Златоглаз, Тавенца

Извлекательница желтого. Каждый год обучает лишь троих наиболее способных желтых студентов в Хромерии.

Златошип

Магистр Хромерии, всего лишь на три с небольшим года старше своих учеников. Обучает сверхфиолетовый класс.

Золотой Терновник, Эва

Женщина, которую Андросс собирался «позволить» Гэвину выбрать себе в жены.

Идус

Стажер Черной гвардии.

Изабель (Иза)

Красивая молодая девушка в Ректоне.

Изем Красный

Защитник Гарристона, сражавшийся вместе с Гэвином Гайлом. Он дрался за Гэвина во время войны Ложного Призмы. Париец, извлекает красный с невероятной скоростью; носит гхотру в форме капюшона кобры.

Изем Синий

Легендарный извлекатель, защитник Гарристона, сражавшийся на стороне Гэвина Гайла.

Инана

Мать Перекреста, Черная гвардейка. Вдова Холдфаста, который тоже служил в Черной гвардии.

Инкарос

Комнатный раб Аглаи Крассос.

Йеварос, лорд

Молодой идиот, которого прочили в командующие Черной гвардией, марионетка Андросса Гайла.

Каблук

Вместе с Тугертент и Тлатиг входит в команду лучших лучников в отряде командующего Железного Кулака при захвате форта на Руском Носу.

Кавайр, Паз

Командир отряда «Синих ублюдков» возле Великой Руской пирамиды.

Кадах

Магистр Хромерии, зеленый цветомаг, преподает основы цветоизвлечения.

Казначейша

Самая значительная фигура среди советников Омнихрома. Постоянно что-то подсчитывает на карманной счетной доске; в ее ведении находится треть жетонов на посещение проституток, выдаваемых солдатам.

Калиф

Черный гвардеец.

Калликрат

Отец Теи. Будучи торговцем, плавал по шелковому пути, пока не потерял состояние из-за расточительности своей жены.

Карвер Черный

Будучи Черным в составе Спектра, традиционно не является извлекателем. Главный администратор Семи Сатрапий. В Спектре имеет право высказываться, но не имеет права голосовать.

Карвинген, Одесс

Извлекатель, защитник Гарристона.

Кефтар Серый Камень

Стажер Черной гвардии, зеленый цветомаг. Атлетично сложенный темнокожий отпрыск богатого семейства, оплатившего ему предварительное обучение еще до поступления в Хромерию.

Клара

Служанка-телохранительница Третьего Глаза.

Клитос Синий

Представляет в Спектре синий цвет, а также Илитию, хотя сам рутгарец до мозга костей. Трус и марионетка Андросса Гайла.

Копье

Командующий Черной гвардией в то время, когда Гэвин стал Призмой.

Коран, Адрея

Блаженная. Это ей принадлежат слова: «Война по сути своей ужасна».

Корделия

Черная гвардейка. Гибкая как тростинка.

Корзен, Элелеф

Извлекательница синего, аборнейка, защитница Гарристона.

Корфу, Рамия

Молодой и крепко сложенный извлекатель синего. Один из любимцев Цветного Владыки.

Крассос, Аглая

Молодая знатная извлекательница в Хромерии. Младшая дочь высокопоставленного рутгарского вельможи. Садистка, наслаждающаяся болью, которую причиняет своим рабам.

Крассос, губернатор

Старший брат Аглаи Крассос, последний губернатор Гарристона.

Лайя

Черная гвардейка, извлекает красный. Участвовала в битве при Гарристоне.

Лем (Уилл)

Черный гвардеец, то ли простак, то ли сумасшедший. Синий цветомаг, обладающий невероятной волей.

Лео

Стажер Черной гвардии, очень мускулистый.

Литос

Черный гвардеец, долговязый евнух-илитиец.

Лунна Зеленая

Представляет в Спектре зеленый цвет. Рутгарка, кузина Джии Толвер. Ее братья убили родителей Арис Гринвейл во время войны.

Люцидоний

Легендарный основатель Семи Сатрапий и Хромерии, первая Призма. Был женат на Каррис Слепящей Тени. Основал Черную гвардию.

Люция

Стажерка Черной гвардии, самая красивая девушка на курсе. Партнерша Перекреста и его близкий друг.

Маларгос, Айрин (младшая)

Старшая сестра Тизис Маларгос. Взяла на себя финансовые дела своей семьи, когда ее отец и дядя не вернулись с войны.

Маларгос, Айрин (Призма)

Глава семейства Маларгосов. Была Призмой до Александра Развесистого Дуба (предшественника Гэвина Гайла), продержалась на своем посту четырнадцать лет. Впрочем, у Гэвина сохранились о ней лишь смутные воспоминания с празднования Солнцедня в дни его юности.

Маларгос, Аристокл

Дядя Айрин и Тизис Маларгос. Не вернулся с войны.

Маларгос, Дервани

Рутгарский дворянин, отец Тизис Маларгос, друг и союзник Дазена во время войны Ложного Призмы, зеленый цветомаг. Долгие годы блуждал по дебрям Тиреи, а когда попытался вернуться домой, Фелия Гайл наняла пиратов убить его, чтобы он не раскрыл секрета личности Гэвина.

Маларгос, Тизис

Ошеломительно красивая рутгарка, извлекательница зеленого. Ее отец и дядя сражались на стороне Дазена. Младшая сестра Айрин Маларгос, от которой скорее всего унаследует богатства огромной торговой империи.

Маленький Медведь

Огромный одноглазый лучник. Служил Зее Дубовый Щит.

Малыш Пайпер

Черный гвардеец, оранжевый-желтый бихром.

Марта, Адан

Жительница Ректона.

Мартаэнс, Марта

Магистр Хромерии, одна из немногих ныне существующих извлекателей парилла. Ей поручено обучать Тею.

Марыся

Комнатная рабыня Гэвина, рыжеволосая кроволеска. Во время войны Дазена попала в плен к рутгарцам; с восемнадцатилетнего возраста на протяжении десяти лет находилась при Гэвине.

Мать Подруг

Глава гильдии проституток при армии Омнихрома.

Мерцающий Плащ, Вокс

Зеленый цветомаг и наемный убийца. Был выгнан из Хромерии в тринадцать лет; поклоняется Атират.

Мерцающий Плащ, Гебалина

Бывшая подруга и напарница Вокса Мерцающего Плаща. Очевидно, погибла при пожаре во время выполнения задания.

Мерцающий Плащ, Ния

Наемная убийца, партнерша Вокса, светорез.

Молодой Бык

Синий цветомаг, сражавшийся вместе с Зеей Дубовый Щит.

Мори

Солдат в армии Омнихрома.

Мохобород

Конн (старейшина) деревушки на кроволесском побережье невдалеке от Руского залива.

Навид, Пайям

Магистр Хромерии, очень хорош собой. Фипс Навид – его кузен.

Навид, Фипс

Кузен Пайяма Навида. Вырос в Ру, позднее присоединился к армии Омнихрома. Его отца и старших братьев повесили после войны Ложного Призмы, когда ему было всего двенадцать. Жаждет отомстить лорду Аравинду.

Нассос

Рутгарский граф из Западного Рутгара, которому служит кузина Лив Данавис.

Нахид

Аташийская сатрапи. Была зверски убита генералом Гэдом Дельмартой во время войны Ложного Призмы.

Нерра

Черная гвардейка. Изобрела «бортоломы» – взрывающиеся люксиновые диски, чтобы топить корабли.

Ниэль, Байя

Черный гвардеец, извлекает зеленый.

нюкаба

Хранительница парийской устной традиции, фигура, обладающая огромным влиянием. Ее резиденция расположена в Азулае.

Огнерук

Илитийский цветомаг, защитник Гарристона.

Одноглазый

Наемник в отряде «Разбитых Щитов».

Омнихром, лорд

Предводитель восстания против владычества Хромерии. Его настоящая личность известна лишь немногим, поскольку он почти полностью воссоздал свое тело из люксина. Полихром полного спектра, он призывает верить в свободу и могущество, а не в Люцидония и Орхолама. Также известен как Князь Цвета или Цветной Владыка, Хрустальный Пророк, Мастер Полихром, Мистический Просветленный и лорд Радуга. Прежде его звали Койос Белый Дуб; он был одним из братьев Каррис Белый Дуб и чудовищно обгорел при пожаре, с которого началась война Ложного Призмы.

Онесто, Престор

Илитийский банкир, служит в банкирском доме «Вариг и Грин».

Орлос, Марос

Чрезвычайно религиозный цветомаг-рутгарец. Сражался как в войне Ложного Призмы, так и при защите Гарристона.

Ор-мар-зел-атир

Один из первых Черных гвардейцев, служивших Люцидонию.

Орос, братья

Двое стажеров Черной гвардии.

Орхолам

Единственное божество в монотеистических Семи Сатрапиях; также его именуют Отцом Всего и Владыкой Света. Его культ был насажден Люцидонием за четыреста лет до правления Призмы Гэвина Гайла.

Пайам, Паршан

Молодой извлекатель в Хромерии, пытавшийся на спор соблазнить Лив Данавис, но потерпевший полное фиаско.

Певарк

За двести лет до Гэвина Гайла доказал, что мир круглый; позднее его линчевали за утверждение, будто свет представляет собой отсутствие тьмы.

Пень

Черный гвардеец, париец.

Перекрест

Стажер Черной гвардии, представляет в ее рядах уже третье поколение своей семьи. Его родителей зовут Инана и Холдфаст.

Пип

Стажер в Черной гвардии.

Потс

Черный гвардеец.

Прессер

Черный гвардеец.

Птолос

Сатрапи Рутгара.

Пуллавр, Орея

См. Белая.

Пушкарь

Илитийский пират. Поначалу был канониром на нижней палубе корабля «Авед Барайя», впоследствии сделался капитаном.

Радос, Благословенный сатрап

Рутгарский сатрап, вышедший на бой с кроволесцами, хотя те вдвое превосходили его силами. Знаменит тем, что сжег Розаносский мост позади своей армии, чтобы предотвратить ее бегство.

Развесистый Дуб, Александр

Был Призмой до Гэвина. По всей видимости, имел нездоровые пристрастия; проводил почти все время, прячась в своих апартаментах.

Рамир (Рам)

Житель Ректона.

Рассад, мастер Шайям

По рассказам, будучи абсолютно слепым в видимом спектре, он мог ориентироваться с помощью под-красного и парилла. Обучал наставницу Марты Мартаэнс извлекать парилл.

Раткор, Ульбер

Бывший муж Белой, умер двадцать лет назад. Искусный игрок в «девять королей».

Риг

Стажер Черной гвардии, наследник, красный-оранжевый бихром.

Руд

Стажер Черной гвардии, коренастый париец с побережья. Носит гхотру.

Садах Сверхфиолетовая

Представляет Парию в Спектре, извлекает сверхфиолетовый. Ее голос часто оказывается решающим.

Сайех, Мина

Двоюродная сестра Самилы Сайех. Ей было всего семь лет, когда она была убита вместе с королевской семьей, вырезанной в Ру генералом Гэдом Дельмартой.

Сайех, Самила

Извлекательница синего в армии Гэвина, сражалась при осаде Гарристона под командованием Гэвина Гайла.

Сайлуц, Рея

Четвертый заместитель директора Хромерийской библиотеки, с трудом может извлекать желтый. Знакома с Янус Бориг и направляет к ней Кипа.

Самита

Одна из лучших подруг Каррис. Черная гвардейка и телохранительница Кипа; одна из самых сильных женщин в Черной гвардии.

Сансон

Деревенский паренек из Ректона.

Сатрап Аташа

См. Аравинд, лорд.

Светоносец

Противоречивая фигура, встречающаяся в пророчествах и мифах. Большинство описаний сходится на том, что он мужчина, который то ли будет убивать, то ли убивал в прошлом богов и королей; его рождение покрыто тайной; он гениальный маг и воитель, сметающий (или сметавший) все на своем пути, покровитель бедных и угнетенных, с детства отмеченный печатью величия, Великий Разрушитель. Добавляет сомнений то, что большинство этих пророчеств было сделано на древнепарийском языке, и значения отдельных слов с тех пор изменились настолько, что первоначального смысла уже не отследить. Существует три основных лагеря: одни утверждают, что Светоносец еще должен явиться, другие – что Светоносец уже приходил и это был Люцидоний (такого взгляда сейчас придерживается Хромерия, хотя так было не всегда); а также среди некоторых ученых мужей распространено мнение, что образ Светоносца является метафорой всего лучшего в каждом из нас.

Сезилия

Служанка-телохранительница Третьего Глаза.

Селина, леди

Тирейка, бихром (синий-зеленый). В Гарристоне отвечала за зеленых извлекателей, чьей задачей было расчистить основные ирригационные каналы.

Сендина

Семейство в Ректоне.

«Синеглазые Демоны»

Отряд наемников, сражавшихся в армии Дазена.

Сияющее Копье

Вначале звался Эль-Анат. После обращения к Свету сменил имя на Форушальцмариш, а затем на Сияющее Копье, чтобы местные могли его произносить.

Слепящая Тень, Каррис

Жена Люцидония, впоследствии его вдова; она была второй Призмой. См. также Атириэль, Каррис.

Советник

Легендарная фигура, автор книги «Королевский советник», в которой предлагал настолько жестокие методы правления, что даже сам, находясь у власти, не следовал им.

Странник

Легендарная фигура, герой поэмы Гевисона «Последнее путешествие Странника».

Суорринзы

Семья в Ректоне.

Тайри

Парийская извлекательница, защищала Гарристон. Сестра Талы.

Тала

Извлекательница, сражалась в войне Ложного Призмы, позднее также защищала Гарристон. Ахейяд Яркая Вода – ее внук; ее сестру звали Тайри.

Тала (Младшая)

Желтый-зеленый бихром, получила имя в честь героини войны Ложного Призмы. Превосходный цветомаг, хотя пока еще не очень хороший воин.

Талим, Сайид

Бывший Призма. Сорок семь лет назад почти добился, чтобы его провозгласили промахосом, чтобы противостоять несуществующей армаде, по его уверениям, готовой выйти из Врат Вечной ночи.

Тамера

Стажерка Черной гвардии. Синий монохром.

Тана

Стажерка Черной гвардии. Наследница.

Таннер

Стажер Черной гвардии.

Таркиан

Извлекатель-полихром.

Тацервальт

Дочь вождя парийского племени тлаглану. Вышла замуж за Ханишу, дея Агбалу.

Темнос, Далос (Младший)

Цветомаг, сражавшийся как в войне Ложного Призмы, так и при Гарристоне под началом Гэвина Гайла.

Темпус

Черный гвардеец, поставленный командовать зелеными цветомагами в битве при Руском Носу.

Теп, Юсеф.

Цветомаг, сражавшийся в войне Ложного Призмы. Также был известен как Пурпурный Медведь, поскольку, являясь несмежным бихромом, извлекал красный и синий цвета. После войны стал любовником Самилы Сайех, несмотря на то что они воевали за враждующие стороны.

Тизрик

Сын агбалуского дея. Не прошел вступительные испытания в Черную гвардию; впрочем, Кип успел сломать ему нос за то, что он слишком задирался.

Тицири

Студентка Хромерии. Всю левую сторону ее лица закрывает родимое пятно.

Тлатиг

Одна из самых искусных лучниц в Черной гвардии.

Толвер, Джия

Желтый член Спектра. Аборнейка, кузина Арис Гринвейл (под-красной).

Трава, Эви

Извлекательница, защитница Гарристона. Родом из Кровавого Леса. Бихром (зеленый-желтый) и суперхромат.

Третий Глаз

Видящая, правительница Острова Видящих.

Тристем

Автор книги «Об основаниях разума».

Тугертент

Одна из самых искусных лучниц в Черной гвардии.

Туфайюр

Стажерка в Черной гвардии.

Уил

Зеленый цветомаг и Черный гвардеец.

Улар

Стажер в Черной гвардии, партнер Джуна.

Усем Дикий

Цветомаг, защитник Гарристона.

Файнер

Черный гвардеец, изображенный на одной из карт.

Фарьяд, Фарид

Аристократ, ставший союзником Дазена в ходе войны Ложного Призмы после того, как Дазен пообещал ему аташийский трон.

Феркуди

Стажер в Черной гвардии, синий-зеленый бихром, превосходный борец.

Философ

Основополагающая фигура как в этике, так и в натурфилософии.

Фирос

Воин в армии Омнихрома, семи стоп ростом, сражается двумя секирами.

Фиск, инструктор

Тренер стажеров, занимающийся их физической и психологической подготовкой. Он лишь с трудом смог победить Каррис во время вступительных испытаний перед приемом в Черную гвардию.

Хам-халдита, Ката

Коррехидор Идосса, сын аташийского сатрапа.

Харл, Пан

Стажер Черной гвардии. Его предки были рабами на протяжении последних восьми из десяти поколений.

Хезик

Черный гвардеец. Его мать командовала кораблем, охотившимся на пиратов в Проливе. Умеет неплохо стрелять из пушек.

Хелель, госпожа

Пыталась убить Кипа под личиной хромерийской преподавательницы.

Хена

Магистр Хромерии, преподает создание люксиновых конструкций.

Холвар, Джин

Вступила в Черную гвардию в один год с Каррис, хотя она на несколько лет моложе.

Холдфаст

Черный гвардеец, отец Перекреста. Умер некоторое время назад. Его вдова Инана также служит в Черной гвардии.

Хорас Дальновидец

Еще один союзник Дазена, главарь банды под названием «Синеглазые Демоны». Гэвин Гайл убил его по окончании войны Ложного Призмы.

Целия

Карлица, служанка Третьего Глаза.

Цири

Стажер Черной гвардии.

Шайям, лорд

Один из «повелителей воздуха», которому Цветной Владыка поручил наблюдать за переделом Гарристона.

Шарп, мастер

Подручный Андросса Гайла. Носит ожерелье из человеческих зубов.

Шатко

Черная гвардейка, самая низкорослая в гвардии, имеет выдающиеся акробатические способности.

Эвтерпа

Подруга Теи, которая тоже была рабыней. Ее владельцы потеряли состояние во время засухи и сдали ее на пять месяцев в аренду в бордель при Лаурионском серебряном руднике. Она так и не восстановила здоровье.

Элессия

Черная гвардейка.

Элио

Задира в Киповой казарме, которому Кип ломает руку.

Элос, Гаспар

Зеленый выцветок.

Эрато

Стажерка Черной гвардии, имеющая зуб на Кипа.

Эссель

Черная гвардейка, сломавшая пальцы некоему аташийскому дворянину, когда тот начал позволять себе вольности.

Югертен

Долговязый стажер Черной гвардии, извлекает синий цвет.

Юмбер, Норл

Черный гвардеец.

Глоссарий

loci damnata ^[2]

Храм языческих богов – «погань». Считается, что такие места обладают магическим воздействием, особенно в отношении извлекателей.

«Авед Барайя»

Легендарный корабль. Его имя означает «Огнедышащий».

Агбалу

Город в Парии.

адский камень

Таким прозвищем суеверные люди наградили обсидиан, встречающийся в природе реже, чем алмазы или рубины; лишь немногим известно, где его создают или добывают. Обсидиан – единственный камень, способный вытягивать люксин непосредственно из цветомага, если будет иметь непосредственный контакт с его кровью.

Азулай

Прибрежный город в Парии. Здесь живет нюкаба.

алькадеса

Тирейский термин, нечто наподобие деревенского старейшины или головы.

Анат

Богиня гнева, ассоциируется с под-красным цветом.

Ангар

Страна за пределами Семи Сатрапий, лежащая позади Врат Вечной ночи. Временами искусные мореходы преодолевают Врата, чтобы выбраться в Лазурное море.

аристея

Концепция, сочетающая в себе талант, целеустремленность и высокое мастерство.

Асляль

Город, столица Парии.

атаган

Меч с узким, слегка выгнутым вперед клинком, заточенным с одной стороны практически по всей длине.

Атановы Зубы

Горы на востоке Тиреи.

атасифуста

Самое толстое дерево в мире, после войны Ложного Призмы считается исчезнувшим. Его сок имеет свойства, подобные концентрированному красному люксину: если позволить ему вытекать медленно, он может поддерживать зажженное пламя на протяжении сотен лет, при условии, что дерево достаточно крупное. Древесина атасифусты белая, как слоновая кость, и пока деревья еще молодые, даже небольшое количество может обогревать дом многие месяцы.

Атират

Богиня похоти, ассоциируется с зеленым цветом.

Бал люкслордов

Ежегодное празднество, проводимое на плоской крыше Башни Призмы.

бармица

Обычно делалась из кольчужной сетки и прикреплялась к шлему, закрывая шею, плечи и верх груди.

Батарейный остров

Маленький островок с минимумом гарнизона между Большой и Малой Яшмами.

Башня Призмы

Центральное здание Хромерии, где размещены сам Призма, Белая, а также сверхфиолетовые цветомаги (недостаточно многочисленные, чтобы для них требовалась отдельная башня). В нижней части расположен Большой зал, а на крыше находится огромный кристалл, которым пользуется Призма, уравновешивая цвета мира. Здесь же ежегодно устраивается Бал люкслордов.

Белая гвардия

Изначальное название телохранителей Омнихрома.

Бельфегор

Бог лени, ассоциируется с желтым цветом.

бинокль

Двойная подзорная трубка, позволяющая рассматривать удаленные объекты обоими глазами.

Битва при Иворовом хребте

Одно из сражений во время войны Ложного Призмы, выигранных Дазеном в первую очередь благодаря блестящим талантам Корвана Данависа.

Битва у Расколотой скалы

Финальное сражение между Гэвином и Дазеном возле маленького тирейского городка на реке Бурой.

бихром

Цветомаг, способный извлекать два различных цвета.

бичва

Иначе «скорпион» – кинжал с рукоятью в виде петли и узким волнистым клинком с характерным изгибом. Иногда снабжается дополнительным «когтем».

блюстители звезд

Иначе – «башенные обезьянки»; рабы миниатюрного телосложения (как правило, это дети), которые тянут за веревки, управляя зеркалами Большой Яшмы и отражая свет в различные части города для нужд извлекателей. Хотя для рабов с ними неплохо обращаются, тем не менее они от зари до зари трудятся командами по двое, зачастую без передышек, если не считать возможность поменяться местами с напарником.

боевой шест

Примитивное оборонительное оружие для блокировки атак холодным оружием. Иногда в центр шеста вделывают тычковое лезвие, позволяющее ответить на отраженный удар.

боевые извлекатели

Цветомаги, чья основная работа состоит в сражениях за различные сатрапии или Хромерию.

Большая Яшма

Остров и город напротив Хромерии, где располагаются посольства всех сатрапий.

Большой двор

Открытое пространство у подножия башен Хромерии.

Большой зал Травертинового дворца (в Гарристоне)

Главным чудом большого зала являются восемь огромных колонн, сделанных из древесины вымершего дерева атасифусты, расположенные вдоль стен в форме звезды. Говорят, что они были даром аташийского короля. Эти деревья считаются самыми толстыми в мире; их сок питает зажженные факелы даже спустя пятьсот лет после того, как их срубили.

Большой зал Хромерии

Расположен непосредственно под Башней Призмы. Раз в неделю он превращается в место для молитвы; в это время зеркала всех других башен поворачивают так, чтобы свет попадал в его окна. Зал уставлен колоннами белого мрамора, здесь находится величайшая в мире коллекция витражей. В обычное время здесь полно писцов, послов и всех, у кого есть какое-либо дело в Хромерии.

«бортолом»

Люксиновый диск, наполненный шрапнелью, с приделанным к нему запалом. Одна его сторона делается липкой, чтобы его можно было приклеить к борту корабля и взорвать, когда солдаты уберутся подальше.

Бурая, река

Главная артерия Тиреи. Именно благодаря ее водам в этом жарком климате растут всевозможные растения; ее шлюзы вплоть до войны Ложного Призмы обеспечивали торговлю по всей стране. На ее берегах нередко устраивают засады разбойники.

Бухта Малой Яшмы

Бухта возле острова Малая Яшма, защищенная от моря волноломом.

«Вариг и Грин»

Банкирский дом с отделением в Большой Яшме.

Великая Пустыня

Другое название Бесплодных Земель в Тирее.

Великая, река

Разделяет Рутгар и Кровавый Лес, арена множества битв между этими двумя странами.

Великая Цепь (существования)

Теологический термин, обозначающий порядок творения. Первым звеном является сам Орхолам, а все остальные звенья – творение – происходят от него.

«Верность Одному»

Девиз Данависов.

Вестник

Меч Корвана Данависа, унаследованный им после смерти старших братьев.

вечная тьма

Это выражение часто используется как ругательство, отсылая к смерти и аду. Будучи скорее метафизической или телеологической реальностью, нежели физической, оно обозначает то, что будет вечно объято и слито с пустотой, абсолютной темнотой, ночью в ее самой полной, самой пагубной форме.

взлом воли

Когда цветомаг имеет контакт с незапечатанным люксином того цвета, который он сам способен извлекать, он может, приложив свою волю, перехватить контроль другого извлекателя над этим люксином и забрать его себе.

Вивург

Парийский город, во времена Кровной войны служивший пристанищем для множества беженцев из Кровавого Леса.

Вицианов грех

Событие, положившее конец дружескому союзу между Рутгаром и Кровавым Лесом.

вичарувал

Меч с длинной рукоятью, как у топора, и лезвием в виде серпа или полумесяца, причем режущим лезвием является внутренняя, чашеобразная поверхность.

«вишневые огоньки»

Прозвище второкурсников Хромерии, извлекающих красный цвет.

Владычицы

Четыре статуи, вделанные в городскую стену и совмещенные с воротами Гарристона. Они высечены из редкого парийского мрамора и запечатаны почти невидимым желтым люксином. Считается, что они воплощают в себе различные аспекты богини Анат; Люцидоний пощадил их, поскольку счел, что в них есть что-то настоящее. Их имена – Старуха, Возлюбленная, Хранительница и Мать.

водные рынки

Круглые водоемы, расположенные посередине тирейских деревень и городов и соединенные с рекой Бурой. Их можно видеть по всей Тирее. Водные рынки регулярно чистят, восстанавливая их глубину, чтобы торговые корабли могли беспрепятственно заходить в города. Самый крупный водный рынок находится в Гарристоне.

Возлюбленная

Статуя, совмещенная с восточными, речными, воротами Гарристона. Она имеет вид тридцатилетней женщины, лежащей выгнувшись поперек реки. Ее ступни упираются в землю, и колени образуют башню на одном берегу; руки сплетены за головой, и поднятые локти образуют вторую башню на другом. Тело Возлюбленной прикрыто лишь легким покровом. До войны Призм из арки ее тела в реку спускалась решетка, выкованная из железа и стали так, что она казалась продолжением ее покрывал. На закате статуя сияет, словно бронзовая; сухопутный вход в город осуществляется через другие ворота, проделанные в ее прическе.

война Дазена

Альтернативное название войны Ложного Призмы, используемое победителями.

война Ложного Призмы

Распространенное наименование войны между Гэвином и Дазеном Гайлами.

восстание в Красных Утесах

Мятеж, вспыхнувший в Аташе в конце войны Ложного Призмы. Лишившись поддержки правящей фамилии (которая была целиком вырезана), он быстро угас.

Врата Вечной ночи

Пролив, соединяющий Лазурное море с лежащим позади океаном. Считается, что Люцидоний его закрыл, однако известно, что ангарские корабли время от времени все же преодолевают его.

вспышка, бомба-вспышка

Оружие, созданное желтыми цветомагами. Не столько наносит ущерб, сколько ошеломляет и отвлекает внимание противника ослепительным светом испаряющегося желтого люксина.

выцветок

Извлекатель, ореол которого прорван. Такие цветомаги часто пересоздают свое тело из чистого люксина, отвергая Пакт, заключенный между цветомагом и обществом.

гадда

Игра, в которой игроки бьют ногами по кожаному мячу, таким образом передавая его друг другу.

галабия

Длинная мужская одежда.

галеас

Большой купеческий корабль, способный ходить как под веслами, так и под парусами. Позднее этот термин стали относить к кораблям, переоборудованным для военных целей, включая добавление носовых и кормовых надстроек и пушечное вооружение, способное вести огонь во всех направлениях.

«Гаргантюа»

Флагманский корабль пиратского короля Паша Веккио.

Гарристон

Бывшая торговая столица Тиреи в устье реки Бурой при ее впадении в Лазурное море. Призма Гэвин Гайл построил Стену Яркой Воды для защиты города, однако, несмотря на это, Гарристон был захвачен лордом Омнихромом (он же Койос Белый Дуб).

гату

Племя в Парии, презираемое другими парийцами из-за того, что они встраивают в поклонение Орхоламу свои старые религиозные обычаи. Строго говоря, эти верования являются ересью, однако Хромерия никогда не делала попыток всерьез бороться с этой ересью, ограничиваясь резкими словами.

гладиус

Короткий обоюдоострый меч, которым удобно рубить или колоть на близком расстоянии.

гренада

Бутыль, наполненная черным порохом и заткнутая деревянной пробкой; запалом служит присыпанная порохом тряпка.

гренада люксиновая

Разрывной снаряд, созданный из люксина. Такие снаряды можно швырять в неприятеля вдоль люксиновой направляющей или стрелять ими из пушки. Часто заполняется дробью или шрапнелью, в зависимости от типа гренады. Маленькие гренады иногда носят в патронташах.

гхотра

Парийский головной платок, посредством которого многие парийцы демонстрируют свое почтение Орхоламу. Обычно гхотру носят, пока светит солнце, однако кое-кто не снимает ее даже ночью.

дават

Парийское боевое искусство.

Дагну

Бог обжорства, ассоциируется с красным цветом.

данар

Монета, имеющая хождение в Семи Сатрапиях. За один данар в дорогой гостинице на Яшмовых Островах можно купить чашку коппи. Обычный рабочий зарабатывает около данара в день, чернорабочий может рассчитывать не больше чем на полданара. Монеты имеют посередине квадратную дыру, и их часто носят нанизанными на стержни с квадратным сечением. Иногда их разрезают пополам и продолжают использовать без потери ценности.

оловянный данар

Монета стоимостью в восемь обычных данаров. На стержень обычно нанизывают по двадцать пять монет, то есть один стержень оловянных данаров имеет ценность в двести данаров.

серебряный квинтар

Монета стоимостью в двадцать данаров. Она слегка шире оловянного данара, но вполовину тоньше. Стержень серебряных квинтаров обычно содержит пятьдесят монет, то есть равен по ценности тысяче данаров.

ден

Десятая часть данара.

Дворец Гайлов

Резиденция семейства Гайлов на Большой Яшме. С тех пор как Гэвин стал Призмой, Андросс Гайл редко посещает свой дом, предпочитая оставаться в Хромерии. Дворец Гайлов – одно из немногих зданий, которые было позволено построить без учета ограничений, обеспечивающих работу «тысячи звезд».

Деимахия

Война Богов (или с Богами). Теологическое обозначение битвы за первенство, развязанной Люцидонием против языческих богов старого мира.

дей, дея

Парийский титул, относящийся соответственно к мужчине или к женщине. Означает почти абсолютного правителя города и окружающей его территории.

Демиургос

Другое название Зеркала; полутворец.

дети Ама

Архаическая формула, обозначающая жителей Семи Сатрапий.

дисципула

Термин женского рода (применяющийся также и к группам смешанного состава); обозначает класс студентов, изучающих одновременно религиозные и магические дисциплины.

длинный лук

Оружие, дающее возможность эффективно (в отношении скорости, расстояния и силы) выпускать стрелы. Как его каркас, так и лучник должны быть исключительно крепкими. Лучшую древесину для длинных луков предоставляют тисовые леса возле озера Кратер.

Древесный народ

Племена, жившие (а возможно, живущие и до сих пор?) в глубине лесов сатрапии Кровавый Лес. Они украшали одежду зооморфными узорами и, по-видимому, умели придавать нужную форму живому дереву. Возможно, родственны пигмеям.

«железные клювы»

Птицы, пропитанные люксином и волей цветомага, способные нападать на противника с дальнего расстояния и затем взрываться.

заговоры Терна

Название серии заговоров, имевших место после окончания войны Ложного Призмы.

замок Ру

Некогда был гордостью Ру, но был уничтожен огнем одновременно с уничтожением королевской семьи генералом Гэдом Дельмартой во время войны Ложного Призмы.

запальный фитиль

Длинный шнур, иногда вымоченный в селитре, который поджигают, чтобы воспламенить порох в запальном отверстии огнестрельного орудия.

Зеленая Гавань

Столица государства Кровавый Лес.

Зеленые Равнины

Основной элемент рутгарского ландшафта, пользующийся большой популярностью у зеленых извлекателей.

Зеленый Лес

Общее название Кровавого Леса и Рутгара на протяжении столетнего мира между этими странами, пока Вицианов грех не положил ему конец.

зеленый луч

Редкое явление, видимое на закате солнца. О его значении ведутся споры – кое-кто верит, что оно имеет теологический смысл, Белая же говорит, что так Орхолам подмигивает людям.

Зеленый мост

Расположен меньше чем в лиге вверх по течению от Ректона, создан Гэвином Гайлом за несколько секунд, когда он торопился сразиться со своим братом у Расколотой скалы.

Зерцала

Солдаты в армии короля Гарадула, носившие зеркальные доспехи для защиты от люксина: при контакте с зеркальной поверхностью люксин распадается.

зигарро

Табак, скрученный в форму, удобную для курения. Иногда в качестве обертки используют лист крысьей травы.

золотой стандарт

Точный стандарт различных мер и весов, выполненный из золота, по которому поверяют все остальные меры. Оригиналы стандарта хранятся в Хромерии, а заверенные копии, для разрешения разногласий, – во всех столицах и крупных городах. Купцы, пойманные на использовании укороченных мер и неточных весов, подвергаются суровому наказанию.

Идосс

Город в Аташе, управляемый советом «матерей города» и коррехидором.

«Избранный Орхолама»

Одно из именований Призмы.

извлекатель

Тот, кто способен формировать или направлять свет в физическую форму (в виде люксина). Также их называют цветомагами.

извлекатель-портной

Профессия, очень быстро исчезнувшая во времена, когда братья Гайл были детьми. Такие портные могли, приложив большое количество воли, создавать люксин, достаточно гибкий, чтобы из него можно было конструировать одежду, затем его запечатывая.

инкорпорация (люксина)

Встраивание люксина непосредственно в тело извлекателя.

Инура

Гора на Острове Видящих, у подножия которой живет Третий Глаз.

«искры»

См. студенты Хромерии.

ка

Последовательность движений для тренировки баланса, гибкости и самоконтроля. В ка часто используются комбинации движений, которые могут применяться в боевой обстановке. Вид упражнения на сосредоточение или медитации.

Казак-дун

Легендарный город, а может быть, страна далеко на востоке, за Вратами Вечной ночи.

кали́н

Уменьшительная форма обращения к девочке или рабыне – что-то вроде «девчонка», но в случае рабынь безотносительно к возрасту.

канун Солнцедня

Вечернее празднование, предшествующее самому длинному дню в году и церемонии Освобождения на следующий день.

Карсос, горы

Горный хребет в Тирее, параллельный побережью Лазурного моря.

катар

Кинжал с коротким усиленным клинком и поперечной рукоятью, которая продолжается по бокам руки, защищая кисть и предплечье. Учитывая, что рука при таком хвате сжата в кулак, катар чрезвычайно удобен для пробивания доспехов.

Келфинг

Бывшая столица Тиреи на берегу озера Кратер.

«кийя»

Крик, издаваемый во время боя, чтобы выдохнуть лишний воздух и придать силы движениям.

Ковыльное

Небольшая прибрежная деревенька в Ру, неподалеку от Руского Носа.

кокка

Разновидность купеческого корабля, обычно небольшого.

колесцовый замок

В оружии – механизм с вращающимся колесиком, высекающим искру для возгорания пороха; первая попытка достичь этого механическим способом. У некоторых мастеров такие замки оказываются более надежными, нежели кремневые, и позволяют делать повторные выстрелы. Тем не менее большинство колесцовых замков гораздо менее надежны, чем кремневые, которые и сами по себе не отличаются надежностью.

колористы

Так называют суперхроматов полного спектра. Порой им удается устроиться садовниками у какого-нибудь сатрапа.

конн

Именование мэра или деревенского старосты в северных областях Аташа; еще более распространено в Кровавом Лесу.

коппи

Популярный тонизирующий напиток, вызывающий привыкание. Обладает горьким вкусом и темным цветом. Подается горячим.

Корбин, улица

Улица в Большой Яшме, ведущая к Большому фонтану Каррис Слепящей Тени.

«Королевский советник»

Сочинение, известное тем, что пропагандировало безжалостное отношение к соперникам.

Корона Старухи

Башня над западными воротами Гарристона.

коррехидор

Тирейское именование градоначальника, сохранилось с тех пор, когда Тирея включала в себя Восточный Аташ.

Кратер, озеро

Крупное озеро в южных областях Тиреи, возле которого расположен Келфинг – бывшая столица Тиреи. Эти области известны своими лесами и изготавливаемыми здесь длинными луками.

кресало

В кремневом замке огнестрельного оружия – изогнутая металлическая деталь, по которой чиркает кремень. Расположена на поворотной оси, при выстреле открывающей затравочное отверстие, позволяя искрам попасть на порох.

крис

Волнистый парийский клинок.

Кровавые Равнины

Устаревшее собирательное название для Рутгара и Кровавого Леса как единого образования. Так его стали называть с тех пор, как из-за Вицианова греха между ними разразилась Кровная война.

Кровная война

Серия сражений, разыгравшихся после того, как Вицианов грех разорвал прежде тесное содружество между Кровавым Лесом и Рутгаром. Война казалась нескончаемой, то затихая, то разгораясь вновь, пока Гэвин Гайл не положил ей конец по окончании войны Ложного Призмы. В дальнейшем между двумя сатрапиями, по всей видимости, не было вражды. Некоторые ученые называют этот период Кровными войнами, разделяя между собой отдельные кампании.

крысья трава

Ядовитое растение, листья которого обладают стимулирующими свойствами, ввиду чего их часто курят. Вызывает привыкание.

куб

Единица объема. Один куб имеет одну стопу в высоту, одну в длину и одну в ширину.

кулеврина

Вид пушки, которая применяется для стрельбы на дальних расстояниях благодаря тяжелым ядрам и большой длине ствола.

Кунья Скала

Район Большой Яшмы, состоящий в основном из узких улочек.

кхат

Растение, листья которого обладают тонизирующим эффектом, но вызывают привыкание и окрашивают зубы после жевания. Используется главным образом в Парии.

кэвендиш

Кожистые листья фруктового табака.

Лазурное море

Внутреннее море между Семью Сатрапиями.

Лаурион

Область в Восточном Аташе, известная серебряными рудниками, обслуживаемыми огромным количеством рабов. Продолжительность жизни тамошних шахтеров очень невелика, и все местные рабы трепещут перед угрозой быть посланными на рудники.

лига

Единица измерения, равная шести тысячам семидесяти шести шагам.

Лилейный Стебель

Люксиновый мост между Большой и Малой Яшмами. Он сделан из синего и желтого люксина так, что кажется зеленым. Расположенный ниже уровня прилива, он демонстрирует поразительную выносливость в противостоянии с перекатывающимися через него волнами и штормами.

Ложный Призма

Так называли Дазена Гайла, который объявил себя Призмой после того, как его старший брат Гэвин уже был должным образом избран Орхоламом и наречен Призмой.

лорд Призма

Общепринятое обращение к Призме.

«лучи»

См. студенты Хромерии.

люксиат

Жрец Орхолама. Люксиаты носят черное в знак того, что им прежде всего необходим свет Орхолама, поэтому их еще называют черноризцами.

люксин

Материал, извлекаемый из света цветомагом.

люкслорд

Наименование членов правящего Спектра.

люксоры

Представители Хромерии, уполномоченные нести свет Орхолама практически любыми доступными средствами. Помимо прочего, они в определенный период преследовали извлекателей парилла и еретиков-светорезов. Их теологическая негибкость вкупе с правом на убийство и пытки была предметом горячих споров как среди последователей Орхолама, так и среди инакомыслящих.

магистр

Так называют преподавателей Хромерии, обучающих извлечению цветов и основам религии.

магический факел

Такие факелы, свет которых содержит полный спектр, зачастую используются извлекателями, давая им доступ к свету в ночное время. Также делают магические факелы определенных цветов – стоят они недешево, но при точном изготовлении предоставляют необходимый цветомагу спектр, позволяя ему извлекать цвета непосредственно из света, не прибегая к цветным очкам.

Малая Яшма

Остров, на котором расположена Хромерия.

мастерство, воля, источник и спокойствие (движение)

Четыре составляющих, необходимых для извлечения цветов.

мастерство

Самый недооцененный из четырех элементов цветомагии, приобретаемый с опытом. Включает в себя знание свойств и особенностей извлекаемого люксина, способность безошибочно видеть и сопоставлять определенные длины волн и т. п.

воля

Именно воля дает цветомагу возможность извлекать, а порой даже исправлять допущенные при извлечении ошибки, если его воля достаточно сильна.

источник

Чтобы извлекать цвета, цветомагу, в зависимости от его природного диапазона, требуется либо свет нужного оттенка, либо какие-либо предметы, способные отфильтровывать этот оттенок. Только Призмы способны попросту расщеплять свет внутри себя, чтобы извлекать любые необходимые цвета.

спокойствие

Здесь есть некая ирония. Цветоизвлечение требует движения, хотя более опытные цветомаги и способны обходиться меньшим его количеством.

Мать

Статуя, охраняющая южные ворота Гарристона. Изображает молодую девушку, заметно беременную, в одной руке держащую обнаженный кинжал, а в другой копье.

мерлон

Выступающая часть парапета или укрепления, защищающая бойцов от выстрелов.

мерцающий плащ

Делает своего носителя практически невидимым, за исключением под-красного и сверхфиолетового регистров.

Молох

Бог алчности, ассоциируется с оранжевым цветом.

монохром

Цветомаг, способный извлекать только один цвет.

Мот

Бог зависти, ассоциируется с синим цветом.

мунд

Тот, кто не может извлекать. Оскорбительный термин.

мушкетон

Короткий мушкет с воронкообразным дулом, который можно заряжать шрапнелью. Эффективен только на близких расстояниях – например, против толпы.

наглазники

Особый вид очков – цветные линзы, которые накладывают непосредственно поверх глазниц и приклеивают к коже. Как и обычные цветные очки, они позволяют извлекателю видеть свой цвет, тем самым облегчая его извлечение.

Нагорное

Район города Большая Яшма.

нао

Небольшое трехмачтовое судно.

наручи

Деталь латного доспеха, защищающая предплечья. Также существуют церемониальные версии, сделанные из ткани.

насильственная транслюцификация

См. взлом воли.

начальник порта

Чиновник, занимающийся сбором портовых пошлин и организующий вход и выход судов из гавани.

не-извлекатель

Тот, кто не способен извлекать цвета.

нож-пистолет

Пистолет с кремневым замком и примкнутым ножом, позволяющий стрелять с расстояния, а затем, если произошла осечка, воспользоваться клинком в ближнем бою.

нормал

Еще одно уничижительное название не-извлекателей.

«нули»

Полупрезрительное прозвище новобранцев в Черной гвардии.

Объединение

Так называют исторический момент, когда Люцидоний и Каррис Слепящая Тень учредили Семь Сатрапий. Это случилось за четыреста лет до того, как Гэвин Гайл стал Призмой.

«огненный друг»

Так извлекатели под-красного называют друг друга.

огненный кристалл

Название устойчивого под-красного. Впрочем, оказавшись на воздухе, огненный кристалл все равно не существует долго.

огненный студень

Красный люксин, который, будучи зажжен, охватывает пламенем любой объект, с которым имеет контакт.

одержимец

Общепринятое название синих выцветков.

Одесс

Город в Аборнее, контролирующий Пролив.

оралам

Другое название парилла. Это слово означает «скрытый свет».

Орден Разбитого глаза

Знаменитая гильдия наемных убийц, специализирующаяся на цветомагах. Орден по меньшей мере трижды выслеживали и уничтожали, и каждый раз он, по-видимому, возрождался снова без малейшей связи с предыдущей инкарнацией. Кое-кто считает, что с Орденом уже несколько сотен лет сотрудничают извлекатели парилла. Мерцающие Плащи, гордость Ордена, всегда работают парами.

Освобождение

Ритуальное избавление тех, кто готов прорвать ореол, от неизбежного безумия. Осуществляется Призмой каждый год в Солнцедень.

Освобожденные

Цветомаги, которые приняли Пакт Хромерии, предпочтя подвергнуться ритуальному убийству прежде, чем их ореол прорвется и они сойдут с ума.

Основные Цвета

Семеро членов Спектра. Изначально каждый из них представлял один из семи священных цветов, который мог извлекать, и каждая из сатрапий имела в Спектре своего представителя. Однако со времен основания Спектра эта практика выродилась в процессе борьбы сатрапий за власть. Теперь представитель сатрапии, которого в принципе следует назначать в соответствии с его возможностями, может получить должность Зеленого люкслорда, даже не будучи способен извлекать зеленый цвет; или же какая-нибудь из сатрапий может лишиться своего представителя в Спектре, в то время как у другой может быть два или даже три представителя одновременно, в зависимости от текущей политической ситуации. Этот пост предоставляется пожизненно.

Пакт

Со времен Люцидония Пакт был основным регулирующим соглашением Семи Сатрапий. Его суть сводится к тому, что извлекатели соглашаются служить обществу и получают все блага – а порой и богатства, – соответствующие их статусу, в обмен на службу и согласие умереть прежде или сразу после того, как прорвется их ореол.

пальник фитильный

Шест, к одному концу которого прикрепляется зажженный фитиль. Позволяет канониру разжечь запал пушки, находясь за пределами дистанции отката орудия.

паучий шелк

Другое название парилла.

пекари

Животные наподобие дикой свиньи, пригодные для охоты. Существуют гигантские пекари, но они встречаются редко. Оба вида имеют клыки и копыта и ведут ночной образ жизни.

«Перекресток»

Ресторан, коппеа, бар и самая дорогостоящая гостиница на Яшмах – все это вместе; а в подвале, по слухам, находится еще и столь же дорогостоящий бордель. Расположен неподалеку от Лилейного Стебля, в здании, ранее принадлежавшем тирейскому посольству – то есть в самом центре Посольского квартала, со всеми его дипломатами, шпионами и купцами, имеющими связи с различными правительствами.

петассос

Рутгарская широкополая шляпа, как правило, соломенная, предназначенная для защиты лица от солнца.

пилум

Тяжелое метательное копье, древко которого сгибается после того, как копье пробило щит, предотвращая повторное использование оружия против его владельца, а также значительно усложняя противнику задачу пользования щитом. Такие копья встречаются все реже и используются в основном как церемониальные.

«пламя Эребоса»

Значок, который получает каждый член Черной гвардии. Символизирует жертвенность и служение.

«повелители воздуха»

Так Омнихром называет самых доверенных синих цветомагов среди своих командиров.

погань

Слово из древней культуры птарсу. Скорее всего, изначально обозначало храм или святилище, хотя для парийцев Люцидония оно стало синонимом всего отвратительного. К парийцам это слово пришло из языка птарсу.

подзорная труба

Небольшой телескоп, оснащенный изогнутыми прозрачными линзами, чтобы рассматривать удаленные объекты.

«подтиралы»

Так называют новобранцев в Черной гвардии.

полихром

Цветомаг, способный извлекать более двух цветов.

«порченый»

Извлекатель с прорванным ореолом. Также их называют выцветками.

Посольский квартал

Район города Большая Яшма, ближайший к Лилейному Стеблю, а соответственно, и к самой Хромерии. Помимо посольств, здесь также располагаются рынки, коппеи, таверны и бордели.

Посох Старухи

Башня над западными воротами Гарристона.

поясной зацеп

Плоский крюк, приделанный к пистолету, чтобы его можно было безопасно затыкать за пояс.

поясной нож

Небольшой нож, который можно заткнуть за пояс, обычно используется для еды и лишь изредка для защиты.

Призма

В каждом поколении появляется только один или одна Призма. Это человек, который ощущает баланс магии в мире, может уравновешивать его и способен самостоятельно разделять свет на отдельные цвета. Его роль по большей части церемониальная и религиозная, а не политическая, если не считать факт исправления им мирового магического баланса так, чтобы не плодились выцветки и не происходили катастрофы.

Провидение

Вера в то, что Орхолам заботится о Семи Сатрапиях и населяющем их народе.

Пролив

Узкий проток в Лазурном море между Аборнеей и рутгарским побережьем. Аборнейцы препятствуют торговле через Пролив, взимая высокую плату с купцов, пытающихся плыть по шелковому пути – или, попросту говоря, между Парией и Рутгаром.

промахия

Должность, дающая призванному к ней человеку – промахосу – огромную, почти абсолютную власть в военное время.

промахос

Звание, возлагаемое на Призму во время войны и наделяющее его абсолютной властью. Оно может быть учреждено только решением полного Спектра. Помимо других возможностей, промахос имеет право командовать армиями, захватывать чужую собственность и возводить простолюдинов в дворянское звание. В древности это слово означало «тот, кто сражается впереди».

«просветы»

См. студенты Хромерии.

псантрий

Струнный музыкальный инструмент.

«Разбитый человек»

Статуя в тирейской апельсиновой роще – возможно, оставшаяся от культуры птарсу.

рака

Грубое оскорбление, намекающее как на моральную, так и умственную ущербность собеседника.

Расколотая скала

Две горные вершины в Тирее, расположенные напротив друг друга и настолько похожие, что кажется, будто некогда они были одной огромной скалой, впоследствии расколотой посередине.

Рат

Столица Рутгара, расположенная в дельте реки Великой при ее впадении в Лазурное море.

Раткэсон

Мифический город, изображения которого Гэвин Гайл положил в основу своего проекта Стены Яркой Воды.

Ректон

Маленький городок в Тирее, на реке Бурой, неподалеку от Расколотой скалы, где состоялась знаменитая битва. До войны Ложного Призмы был важным торговым пунктом.

Розаносский мост

Мост на реке Великой, между Рутгаром и Кровавым Лесом. Сожжен Благословенным сатрапом Радосом.

Ру

Столица Аташа. Некогда этот город был знаменит своим замком и до сих пор знаменит своей Великой пирамидой.

Руский Нос

Полуостров, образованный скалистыми утесами, доминирующими над аташийским городом Ру, который расположен в глубине одноименного залива. На вершине скального массива находится форт, защищающий полуостров и город от вторжения с моря.

«салве»

Общепринятое приветствие, изначально означавшее «будь здоров!».

Сапфировая бухта

Залив у берегов Малой Яшмы.

сатрап (сатрапи)

Титул правителя (правительницы) одной из семи сатрапий.

светоболезнь

Недуг цветомагов, которые извлекали слишком много. Призма – единственный, у кого никогда не бывает светоболезни.

световые колодцы

Отверстия в стенах башен Хромерии, расположенные так, чтобы солнечный свет с помощью зеркал попадал внутрь зданий даже вечером или на теневой стороне.

светогниль

См. погань.

Свободные

Цветомаги, которые отвергли Пакт Хромерии и присоединились к армии Омнихрома, предпочтя рано или поздно прорвать ореол и превратиться в выцветков. (Сходство этого названия с «Освобожденными» является частью терминологической войны между язычниками и Хромерией: язычники пытаются присвоить себе слова, издавна имеющие другое – извращенное, по их мнению, – значение.)

семерик

Мера веса, равная весу одного куба воды.

семерушка

Мера веса, равная седьмой части семерика.

Середина лета

Другое название Солнцедня – самого длинного дня в году.

«Синеглазые Демоны»

Знаменитая компания бандитов, главаря которой Гэвин Гайл убил по окончании войны Ложного Призмы.

Солнцедень

Самый долгий день в году, священный и для последователей Орхолама, и для язычников. В Семи Сатрапиях в этот день Призма проводит церемонию Освобождения для цветомагов, готовых прорвать ореол. Обычно она проводится на Яшмах; свет всей «тысячи звезд» направлен на Призму, который способен его впитать и расщепить, в то время как любой другой извлекатель бы сгорел или взорвался при попытке справиться с таким количеством энергии.

спектр

Так называют определенный диапазон цветов. Написанное с заглавной буквы, это слово обозначает правящий совет Хромерии, представляющий собой одно из подразделений правительства Хромерии (см. Основные Цвета).

Старуха

Гигантская статуя, совмещенная с западными воротами Гарристона. Она увенчана короной и тяжело опирается на посох – эти корона и посох представляют собой башни, откуда лучники могут стрелять в нападающих. См. также Владычицы.

старый мир

Мир, существовавший прежде, чем Люцидоний объединил Семь Сатрапий и упразднил поклонение языческим богам.

Стеклянная Лилия

Так называют остров Малая Яшма, или же Хромерию, как комплекс зданий.

Стена Яркой Воды

Ее постройка была грандиозным предприятием. Стена была воздвигнута в Гарристоне Призмой Гайлом и разукрашена Ахейядом Яркая Вода буквально за несколько дней, перед приходом армии Омнихрома и непосредственно во время штурма города.

стервятники Казак-дуна

Летающие пресмыкающиеся из ангарского мифа.

стопа

Некогда это была изменяющаяся мера длины, в зависимости от длины стопы текущего Призмы. Позднее ее стандартизировали, приравняв к двенадцати пальцам (длина стопы Призмы Сайида Талима).

студенты Хромерии

Те, кто обучался извлекать цвета в Хромерийской академии, расположенной на острове Малая Яшма в Лазурном море. Хромерийская система обучения не ограничивает себя возрастом студентов, но проводит их через последовательные стадии обучения, основываясь на их способностях и знаниях. Так, тринадцатилетний ученик, чрезвычайно искусный в извлечении цветов, вполне может уже быть «просветом» – студентом-третьекурсником, – в то время как восемнадцатилетний, едва начинающий постигать эту науку, может оставаться в «тускликах».

«темнота»

Формально они называются «соискателями» – это будущие цветомаги, которые еще не прошли тест на проверку своих способностей и не получили допуск к обучению в академии.

«тусклики»

Первый курс (и, соответственно, низший ранг) хромерийских студентов.

«искры»

Студенты второго курса.

«просветы»

Студенты третьего курса, уже достаточно продвинутые.

«лучи»

Студенты четвертого курса.

субхроматы

Извлекатели, не различающие цвета (обычно это мужчины). Субхромат может продолжать трудиться без ущерба для своих способностей, если его недостаток не касается цвета, который он извлекает. Так, субхромат, не отличающий красного от зеленого, может быть превосходным синим или желтым цветомагом.

суперхроматы

Извлекатели, чрезвычайно чувствительные к оттенкам цвета. Запечатанный ими люксин гораздо более устойчив. Суперхроматы значительно чаще встречаются среди женщин.

Танец Середины Лета

Деревенская версия празднования Солнцедня.

тауб

Длинная, до лодыжек, одежда, как правило, с длинными рукавами.

Темнолесье

Область в Кровавом Лесу, где обитают пигмеи. Их численность была катастрофически снижена занесенными из других земель болезнями и так и не восстановилась. Они живут замкнутым сообществом и часто бывают враждебны к чужакам.

темносвет

Другое название парилла.

«темнота»

См. студенты Хромерии.

тиру

Народность в Парии.

тлаглану

Парийское племя, ненавидимое другими парийцами, в котором агбалуский дей Ханишу избрал свою невесту, Тацервальт.

Травертиновый дворец (в Гарристоне)

Одно из чудес старого мира. Являющийся одновременно дворцом и крепостью, он выстроен из резного травертина (известковый туф, мягкий зеленоватый камень) и белого мрамора. Знаменит своими выпуклыми подковообразными арками, геометрическими узорами на стенах, парийскими рунами и шахматным узором на полах. Его стены покрыты перекрестными насечками, придающим камню вид скорее ткани, чем резьбы. Этот дворец – напоминание о временах, когда половина Тиреи была парийской провинцией.

«трепалка»

Вступительное испытание для кандидатов в Хромерию.

Треснувшие Земли

Район пересеченной местности на крайнем западе Аташа. Рельеф здесь настолько труднопроходим, что эти области доступны лишь для самых выносливых и опытных путников.

«тусклики»

См. студенты Хромерии.

«тысяча звезд»

Система зеркал в городе Большая Яшма, позволяющая свету проникать практически в любую часть города, насколько позволяет продолжительность светового дня.

Ур

Племя, устроившее засаду Люцидонию в долине Хасс. Будучи в значительном меньшинстве, он тем не менее победил, главным образом благодаря героизму Эль-Аната (который с тех пор получил имя Форушальцмариш, или Сияющее Копье) и Каррис Атириэль.

уравновешивание

Самая суть работы Призмы. Когда Призма, взойдя на вершину Хромерии, начинает извлекать, лишь он один может ощутить все диспропорции в магии мира и извлечь достаточное количество противоположного (т. е. уравновешивающего) цвета, чтобы дисбаланс не ухудшился и не привел к катастрофе. До прихода Люцидония в мировой истории часто случались нарушения равновесия, приводившие к пожарам, голоду и междоусобицам, уносившим жизни тысяч, если не миллионов людей. Сверхфиолетовый цвет уравновешивает под-красный, синий уравновешивает красный, а зеленый уравновешивает оранжевый. Желтый, очевидно, от природы находится в равновесии.

урум

Трехзубый столовый прибор.

«факел»

Так называют красных выцветков.

Феррилюкс

Бог гордыни, ассоциирующийся со сверхфиолетовым цветом.

фитильный мушкет

Огнестрельное оружие с фитильным замком: выстрел производится путем поднесения зажженного фитиля к полке с порохом, при этом воспламеняется порох в затравочном отверстии, и его взрыв стремительно выбрасывает каменную или свинцовую пулю из дула. Фитильный мушкет стреляет довольно точно на расстоянии в пятьдесят-сто шагов, что весьма зависит от мастера, изготовившего замок, и от используемого боеприпаса.

Форикос

Городок возле Лаурионских копей, в долине реки, текущей к Идоссу. Служит перевалочным пунктом для прибывающих и отбывающих рабов. Здесь расположен бюрократический аппарат, управляющий тридцатью тысячами рабов, ведется торговля всеми потребными товарами и припасами, а также осуществляется отправка серебряной руды вниз по реке.

Форил

Маленький городок в двух днях пути от Ру.

форштевень

Выступающая балка на носу корабля.

Хасс, долина

Место, где племя ур устроило засаду Люцидонию.

Хеллфанг

Таинственный кинжал, также известный как «Иссушитель» и «Слепящий Нож». Выглядит как белый клинок с черной прожилкой и вделанными в него семью бесцветными драгоценными камнями.

хеллхаунды

Собаки, пропитанные красным люксином и волей цветомага, заставляющей их бросаться на врагов, после чего их охватывает пламя.

хирургеон

Тот, кто зашивает раны и изучает анатомию.

«хлюпики»

Так называют новобранцев в Черной гвардии.

Хранительница

Колоссальная фигура, под ногами которой расположен вход в бухту Гарристона. В одной руке она держит копье, в другой факел. Приставленный к изваянию желтый цветомаг следит, чтобы в факеле постоянно горел желтый люксин, медленно растворяясь обратно в свет, так что статуя одновременно служит маяком. См. также Владычицы.

Хромерия

Правящая организация в Семи Сатрапиях, также название учебного заведения, где готовят извлекателей.

хуррикано

Водяной смерч.

цветомаг

См. извлекатель.

Черная гвардия

Личная охрана Белой. Также Черная гвардия была учреждена Люцидонием для того, чтобы предотвратить злоупотребление властью со стороны Призмы и для охраны Призмы от внешних угроз.

чувствительность к цвету

См. суперхромат.

Шаразанские горы

Непроходимая горная гряда к югу от Тиреи.

«щенки»

Дружелюбно-уничижительное прозвище, даваемое новобранцам в Черной гвардии.

«Эльрахи, элишама, элиада, элифалет»

Парийская молитва.

Эргион

Аташийский город, обнесенный стеной, в дне пути от Идосса.

эффа

Единица измерения объема зерна, около тридцати трех литров.

ямбу

Фруктовое дерево, приносящее розовые плоды. Растет на Острове Видящих.

яркая вода

Жидкий желтый люксин.

Яшмовые Острова (Яшмы)

Острова в Лазурном море, на которых располагается Хромерия.

Сноски

А. Теннисон, «Улисс» (цит. по пер. К. Бальмонта). – Прим. пер.

Лат. «проклятое место». – Прим. пер.

Брент УиксОрден Разбитого глаза

* * *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

* * *

* * *

Глава 9

Глава 10

* * *

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Бывший жрец

Глава 14

Глава 15

* * *

* * *

* * *

Глава 16

Глава 17

* * *

* * *

Глава 18

* * *

Глава 19

* * *

* * *

Глава 20

* * *

* * *

Глава 21

Глава 22

* * *

* * *

Глава 23

* * *

Глава 24

* * *

Глава 25

* * *

Глава 26

Глава 27

Глава 28

* * *

* * *

Глава 29

* * *

Глава 30

* * *

Глава 31

* * *

Глава 32

* * *

* * *

* * *

Глава 33

* * *

Глава 34

* * *

* * *

* * *

Глава 35

* * *

* * *

Глава 36

* * *

* * *

Глава 37

Глава 38

* * *

* * *

Глава 39

* * *

Глава 40

Брент Уикс
Орден Разбитого глаза