1

19-й год правления Седжона^[1]

(1437, год Красного Змея)

16 ноября по лунному календарю

Если не обращать внимания на тушки двух фазанов в ее руках, она была бедной даже по меркам самих босяков. Волосы девушки больше походили на солому, настоящий цвет кожи едва виднелся сквозь налипшую грязь; затылок, руки и ноги были обвиты кусками ветхих тряпок, а тело покрыто жуткими лохмотьями, которые не стал бы носить даже нищий. Женщина в ней угадывалась только по длинным волосам, собранным в хвост.

Рядом с воротами аккуратного дома с черепичной крышей висела табличка «Художники Пэк Ю» – здесь работали мастера искусства столь же прекрасного, как полотна шелка и драгоценные камни нефрита. Месту, полному красотой и искусством, девушка совершенно не соответствовала. Ее ноги, обернутые в ветошь, едва ли были похожи на человеческие. Отыскав небольшой проход рядом с запертой калиткой, она без лишних колебаний зашла внутрь, ни капли не стесняясь размахивать дохлыми птицами. Это, в общем-то, заставляло лишний раз усомниться в ее женственности.

Девушка пересекла двор и остановилась перед строением, состоящим из нескольких объединенных общим двором комнат. То была мастерская, в которой художники из «Пэк Ю» оттачивали навыки, рисовали или просто о чем-то беседовали. Взглянув на пристройку, располагавшуюся на другом конце дворика, она уверенно вошла в здание, с каждым шагом оставляя пятна на сверкающем от чистоты деревянном полу.

За раздвижной дверью располагалось просторное помещение. У одной стены находился длинный стол и много табуреток, у другой – шкаф с принадлежностями для рисования. На стене висели изображения прекрасных фей, тигра, сороки, ястреба, петуха и куриц с цыплятами, а еще мифических персонажей – Чхоёна и хэтэ со львиной головой. Шесть художников, сидевших на полу в разных позах, глядя на них, рисовали что-то весьма своеобразное – тигры, сороки, ястребы, хэтэ и прочая живность совсем не походили на оригинальное изображение. Все были настолько поглощены работой, что не заметили чужого присутствия.

Их внимание привлекло нечто более навязчивое.

– Что это за запах? – Художник принюхался. – Откуда гнилью несет?

После этих слов задергалось уже шесть носов.

– И правда! Разве это не запах испорченной соевой пасты? Где-то разбился чан?

– Нет. Здесь явно пахнет трупной гнилью.

Шестеро устремили взгляд на источник зловония и замерли: это была она. И выглядела девушка даже хуже, чем пахла.

Вскоре в их круглых от удивления глазах появился страх.

– Девица Хон?..

Они с криком вскочили и бросились прочь от нее. Прижавшись спиной к стене, художники оглядели девушку: яркий дневной свет, проникавший в комнату из-за ее спины, делал Хон больше похожей на нечисть, чем на человека. Выглядела она крайне необычно.

– Р-разве призрак может явиться средь бела дня?

– Так ты и вправду мертва? Мы думали, что ты могла погибнуть, но никому не хотелось в это верить!

– Мы надеялись, ты все же вернешься живой... – почти слезно-молящими голосами обращались к ней художники.

Губы девушки изогнулись в ухмылке. При свете, падающем из-за спины, такая гримаса смотрелась еще более жутко.

– П-прежде всего ответь на наш вопрос! То, что стоит перед нами, – гнилое тело, заблудшая душа и-или... живой человек?

Девица Хон – или ее призрак? – словно что-то вспоминая, медленно приоткрыла рот:

– Месяц назад я отправилась в Тигриное ущелье на горе Инвансан... – Она обессиленно помотала головой и едва слышно продолжила: – Но я так его и не увидела. А ждала ведь дольше месяца... Как же так?..

– О чем ты?..

– Я так и не увидела тигра! – вскрикнула девушка.

Девица Хон швырнула тушки птиц, выдвинула стул и присела, по-мужски закинув ногу на ногу. Одна ее рука покоилась на спинке стула, вторая опиралась на стол и придерживала подбородок. Бросив взгляд на рисунок тигра, она фыркнула, не сумев сдержать злость.

В тот день девушка рисовала, потом отложила кисть и исчезла. Перед уходом она лишь сообщила, что собирается взойти на гору Инвансан. Но что это за место? Разве оно не кишит тиграми? На слуху даже такая пословица: «Нет ни одного тигра, что не знал бы о горе Инвансан». Месяц от художницы не было каких-либо вестей, и вот она заявилась обратно; вероятно, ни малейшего понятия не имея о том, как все о ней беспокоились.

Убедившись, что оборванцем оказалась вернувшаяся живой девица Хон, художники заметно расслабились. Их лица смягчились. Но как бы все ни были рады ее видеть, никто так и не посмел приблизиться к источнику зловонья. Покачав головами, мужчины вернулись на свои места. Те двое, что оказались ближе всего к девице Хон, зажали носы и снова отпрянули подальше к стене с криками:

– Фу-у! Сначала помойся – потом приходи! Что же это за вонь такая?..

Девушка принюхалась:

– Сильно пахнет, да? Я обмазалась пометом животных, которые привлекают тигров. Ноги еще слегка своим помазала... Но почему же он так и не показался? Почему?! Навоз засох и перестал пахнуть?.. Вот будь сейчас лето – несло бы сильнее...

Художники в удивлении раскрыли рты.

– Хо-хо! Ты сделала все, чтобы он тебя поймал, и все равно осталась живой? Поразительная смелость.

Вернувшись к работе, один из них пробормотал:

– Я и так знал, что ты не в своем уме... но не догадывался, что до такой степени. Как ты додумалась в одиночку пойти туда, где даже впятером бродить опасно?..

Девица Хон продолжала разглядывать рисунок тигра.

– Опасно? Да какой там! Ущелье оттого и зовется Тигриным, что кишит этими зверюгами, а я вообще ни одного хвоста полосатого не увидела!

– И все равно что-то ты совсем страх потеряла... И даже в горах его не нашла.

– Толку-то, что я вернулась? Все равно мне от наставника влетит.

Девушка цыкнула, недолго посмотрела на художников и все же вернулась к разглядыванию тигра на стене.

– Кстати, учитель тоже в курсе?

– Конечно. Тебя ведь долго не было.

– Может, придумаете для меня какое-нибудь складное оправдание?..

– И какое же? Сказать, что ты больше месяца усердно тужилась на заднем дворе?

– Звучит не так уж и плохо! А вообще, много чего еще можно выдумать... Лучше соврать, чем терпеть наказание от учителя.

– Знаешь ли, нам тут тоже нелегко пришлось. Откровенно говоря, легче взбешенного скакуна утихомирить, чем тебя остановить. И наставник прекрасно об этом знает.

– Он был уверен, что тебя съели тигры, и хотел уже пойти искать твою голову. Мы все силы истратили, чтобы его отговорить.

– Когда-то он звал меня букашкой, пожирающей деньги. Говорил, если я уйду и умру где-нибудь, это будет большое счастье для всей группы. Пусть хоть станцует по такому случаю.

Конечно, это и было сказано в шутку, но в голосе слышались беспокойство и сожаление, а больше всего – досада из-за упущенной возможности увидеть тигра.

– Эй! Нетушки! Даже не мечтай об этом! – воскликнул один из художников, догадавшись, что творится в голове девицы Хон.

– Н-не мечтать? О чем это?

– Думаешь, я не знаю, что у тебя на уме? Решила ухватиться за этот шанс и снова наведаться в Тигриное ущелье? А ну быстро пообещай, что больше никогда туда не сунешься!..

Пытаясь уклониться от ответа, девушка лишь со смущенной улыбкой оглядывала комнату.

– Стойте-ка, кого-то не хватает... Ах, Ёнук? Что-то его нигде не видно. С чего бы ему куда-то пропадать? Он ведь даже на улицу почти не выходит. Только и делает, что картины пишет.

Тяжелое безмолвие повисло в комнате. Художники склонили головы и опустили руки. Никто не хотел нарушать тишину. Сначала девица Хон лишь хлопала глазами. Когда она начала трясти подолом изорванной одежды, все резко схватились за носы:

– Боже, ну и запах!

– Я спрашиваю, куда делся Ёнук! Ушел повидаться с сыном?

– Его... забрали к себе мастера из «Чхон Мун».

– Что?! Хотите сказать, они еще и Ёнука переманили? А как же его долги?

– У их владелицы нет проблем с деньжатами. Она выплатила за Ёнука все с лихвой. Так его и забрали.

– Да уж, он не мог отказаться. Как обзавелся ребенком, стал жутко падок на деньги.

– Немудрено. Нам с женой раньше тоже было достаточно просто творить искусство. Но с рождением детей все совершенно меняется... И тут ничего не поделаешь.

– У художников из «Чхон Мун» всегда много прибыльной работенки. Понятно дело, Ёнук поддался искушению.

– Мы разделили всю его работу, но...

– Теперь и следующие заказы для Ёнука отойдут к чхонмуновцам. А у нас работы все меньше и меньше...

Слова звучали подавленно. Теперь, когда у них забрали Чха Ёнука, в команде «Пэк Ю» почти не осталось художников, которые приносили бы хорошую прибыль. А в такое время лишиться одного из дельных мастеров – значит потерять массу работы.

Девица Хон вскочила с места, словно ужаленная.

– Учитель сейчас наверняка очень зол, ударит один раз – а болеть будет, как за десять. Не хотелось бы попасться ему под горячую руку...

– Бессовестная... Ты и есть главная причина его гнева! Зная, что ты натворила, – это чудо, что тебя еще не треснули! – И шестеро снова схватились за носы. Тому, кто находился ближе всего к окну, жестом указали его открыть.

Но прежде чем его рука успела коснуться рамы, дверь в комнату вдруг распахнулась. Холодный ветер ворвался внутрь, и в проеме показалась толпа совсем юных учеников. Им было по меньшей мере лет десять, самому взрослому – около семнадцати. Девица Хон была единственной девушкой во всей группе.

Увидев ее, ребята радостно загалдели:

– Художница Хон! Вы наконец вернулись!

– Вот-вот! А я вам о чем говорил? Да она же ядом брызжет, ее зверь ни за что не проглотит!

– Спасибо за комплимент. Но, видно, я настолько несъедобна, что он и морды не осмелился показать, – ответила она, неловко посмеиваясь.

– Вы так и не встретили тигра?

– Ага.

– Какая жалость! Мы так ждали, что вы вернетесь и нарисуете его, чтоб прямо как живой... Ну, как вы умеете!

– А вам не было страшно? Мы бы ни за что туда не сунулись! Вдруг из ниоткуда появится кумихо или токкэби^[2]...

– В тигрином ущелье не может быть кумихо! Мне бабушка рассказывала, что лисы не живут в местах, где полно тигров. Не знаю, правда, что насчет токкэби... – ответила девушка, глядя в их заинтересованные глаза. – Но я не видела ни его, ни кумихо, ни, собственно, тигров. А теперь возвращайтесь-ка в свои комнаты и потренируйтесь в рисовании. Прежде чем «Пэк Ю» закроется, вы все должны стать хорошими мастерами.

– Ага, и лучших тут же переманят в «Чхон Мун».

Девица Хон легонько ткнула пальцем ребенка в лоб и с улыбкой сказала:

– Пускай забирают. Но если до тех пор вы еще чуть-чуть поднатореете, я буду очень рада.

Дети с ней чувствовали себя свободно, поэтому невольно заулыбались в ответ. Не забыв прикрыть носы, конечно же.

Схватив тушки фазанов за шеи, она вышла из комнаты и громко сказала:

– Ну что ж! Я отправляюсь прямо в лапы своей смерти – к учителю! Прошу, украсьте мой гроб как следует.

– Без проблем. Нарисуем на нем тигра, которого тебе так и не довелось повидать перед уходом.

– Склоните голову перед наставником и умоляйте изо всех сил, сестрица Хон! Только так вы сможете сохранить себе жизнь...

Девушка ушла, а за ней разбежались и ученики. Несмотря на морозный зимний ветер, окна в комнате оставили открытыми из-за стойкого зловонья. Холод, по крайней мере, можно было вытерпеть.

– Все-таки хорошо, что она жива-здорова.

– Но разве это не странно?.. Не встретить ни единого тигра в Тигрином ущелье? Невероятно. Это еще сложнее, чем вернуться оттуда живым.

– Если задуматься, давненько не было слухов о том, чтобы кому-то повстречался тигр.

– Такие могучие звери исчезли с горы Инвансан?.. Это явно нехороший знак. Кажется, там появился кто-то посильнее...

Тишину, на мгновение воцарившуюся в комнате, нарушила тихая шутка:

– Сушеная хурма^[3]?

Художники громко расхохотались.

– Может, в картине с тигром не хватает хурмы? Если вписать ее где-то среди веток дерева, никто и не заметит!

– А может, не надо издеваться над рисунками? Лучше оставьте это дело девице Хон. Тьфу на вас!

Весело болтая, они продолжили работу.

– Ох, моя голова! Эх, моя судьбинушка! – без конца причитал Чхве Вонхо, лежа с перевязанной головой. Некоторым уже весь месяц приходилось выслушивать его стенания, даже перед сном.

Вдруг мужчина сел, из-за резкого движения мокрое полотенце с его лба плюхнулось на одеяло. Вонхо прислушался: среди прочих шумов до его комнаты доносился женский голос. Неосознанно он потянулся к розгам, лежавшим рядом.

Голос становился все ближе.

– Ха, говорю же! Это я поймала!

Голос громовой, сродни мужскому. Он знал только одну девчонку, которой этот голос мог принадлежать. Чхве подскочил чуть не до потолка.

– Эй, Светляк! Негодница ты эдакая! – выкрикнул он ее детское прозвище и тут же рванул из комнаты.

Распахнутая дверь с шумом ударилась о стену. Вонхо взглядом поискал девицу Хон среди нескольких человек, разгуливавших по двору, и остановился на самой грязно одетой фигуре. Разгневанный мужчина переводил взгляд то на нее, то на розги в своей руке, и глаза его постепенно наполнялись злостью. Вонхо в одних носках выбежал во двор, взял палку потолще и, размахивая ею, помчал к девице.

– Ах ты, букашка! Да чтоб тебя, ненормальная!

Прежде чем мужчина успел приблизиться, она припала к земле в шаге от него:

– Я вернулась, учитель! Цела и невредима!

– Я же велел не называть меня учителе... Фу! Что это за вонь?

Вонхо отшатнулся от нее, и теперь палке не хватало длины, чтобы коснуться ее тела. Он внимательно смотрел на девушку в попытке усмирить собственный гнев – в конце концов, ничего из ряда вон, кажется, не произошло. Но что-то все-таки не давало ему покоя.

– А ну подними голову!

Повинуясь, девица Хон взглянула на него. Художники из «Пэк Ю» собрались здесь же, зная, что скоро случится катастрофа. Среди них был и Кан Чхунбок, руководивший художественной группой вместе с Чхве Вонхо. Он с равнодушным видом достал из-за ворота небольшую книжицу и встал рядом с наставником.

– Положи все на землю и вытяни руки перед собой! – крикнул Чхве.

Девица Хон бросила пойманных фазанов и подняла руки, перемотанные тряпками.

– Избавься от этих лохмотьев и пошевели пальцами!

Она исполнила и этот приказ. Вид ее невредимых ладоней немного смягчил гнев Вонхо, но невинная улыбка на лице девушки тут же разозлила его снова.

– Я думал, ты ушла искать тигров, а ты вместо этого с шайкой попрошаек связалась?!

– Прошу, примите мои извинения за то, что посмела вас беспокоить, учитель!

– Разве я не велел не называть меня учителем?

Не обращая внимания на его упреки, девица Хон как всегда бодро ответила:

– Велели, господин наставник.

– Ну что, стоило ли рисковать жизнью ради встречи со зверюгой?

– Я так и не увидела тигра.

Чхве сразу почувствовал что-то неладное: девушка явно хочет снова туда сунуться. Но даже оторвать ей обе ноги было бы бесполезно. Она просто доползет.

– Так вот почему ты до сих пор жива... Удивительно, с какого перепугу ты вдруг сдалась и решила вернуться?

– Послезавтра зимнее солнцестояние, господин наставник. Переживала, что в этом году тот мужчина снова попросит о рисунке Чхоёна^[4].

– Зимнее солнцестояние уже сегодня.

– Ой, правда? – Девица Хон схватилась за голову и простонала: – Я думала, что правильно считаю дни, тьфу ты!..

Кан Чхунбок раскрыл книгу перед Вонхо и указал на один отрывок пальцем. Как и предполагала девушка, в этот год рисунок Чхоёна заказывал тот же человек. И художником, как всегда, значилась она.

– Светлячок, у тебя же есть хотя бы один готовый рисунок Чхоёна, да? – грозным голосом уточнил наставник.

Девица Хон лишь покачала головой.

– Боже мой, Чхунбок! Вся наша работа строится на доверии, так на кой ты принял у него заказ? Знал же, что она предпочла стать приманкой для тигров!

Кан молча посмотрел вверх. По положению солнца на небосклоне он прикинул время – было около пяти часов.

– Гость придет за картиной через час или два. А для нашей Хон нет ничего невозмож...

Не успел Чхунбок договорить, как Вонхо принялся раздавать указания:

– Чего сидишь? Быстрее! Так, тащите печку, пусть Светлячок греет руки. Потом несите пигменты и мешайте краску... Ну что ты стоишь как дура? Скорее, даже в мастерскую не заходи!

Девица Хон смущенно на него посмотрела, почесала затылок и глянула в сторону мастерской. Ей совсем не хотелось браться за кисть второпях, но и возмутиться она не могла. Художница совершила серьезный проступок и... собирается совершить его снова. Девушка обернулась и сказала:

– Я поймала этих фазанов для вас, учитель. Перед уходом я взяла с собой еды с вашей кухни, поэтому примите их в качестве оплаты. Приятного аппетита!

Она бегом скрылась с его глаз, прежде чем Чхве успел возмутиться. Это сработало: он отказался от попыток докричаться до ее затылка, а когда увидел, насколько грязная у нее спина, желание ворчать пропало совсем.

– А что, если бы она, художница, поранила руку? – Он сверлил взглядом тушки птиц. – Разве можно быть такой безрассудной?

В глубине души Вонхо был разочарован. Единственная причина, по которой девушка отправилась в Тигриное ущелье горы Инвансан, – тигр, которого она нарисовала бы не с чьих-то картинок, а увидев собственными глазами! Такой рисунок зверя хотел заполучить и сам наставник, поэтому втайне надеялся, что девице Хон все-таки удастся встретить его. Чхве жестом попросил сотрудника поднять фазанов с пола.

– Какой размер рисунка, дядя Чхунбок? – донесся из мастерской громкий крик. В силе голоса девице Хон не было равных.

– Три ча^[5] по вертикали и столько же по горизонтали! – ответил он, уходя с тушкой птицы в руках.

– Есть еще какие-то пожелания?

– Велели не жалеть киновари на лицо Чхоёна, как и в прошлом году.

Чхве Вонхо понял, что все это время стоял в одних носках. В это же мгновенье холод пробежал от кончиков его пяток до самой седой макушки, заставляя наставника съежиться и сунуть руки под мышки.

– По три ча... да не жалеть киновари? – пробурчал он, быстрым шагом направляясь к своей пристройке.

Картины с изображением Чхоёна весьма недолговечны: их выставляют в ночь на зимнее солнцестояние, а утром сжигают. Поэтому даже те семьи, которые считались зажиточными, не могли себе позволить просить о чем-то, что повысит цену рисунка.

– Сколько же у них денег, раз они позволяют себе заниматься таким расточительством? – продолжал цокать Чхве.

Четыре носильщика принесли паланкин к входу в деревню: дорога была преграждена веревкой из рисовой соломы. Казалось, что ее сплели не раньше вчерашнего вечера. Старый мужчина, сидевший по ту сторону жгута, заметил незнакомцев и нерешительно встал. В его руке был сверток ткани.

Парнишка, сопровождавший паланкин, с мрачным видом донес что-то сидящему там человеку.

– Господин, в этот раз то же самое...

– Опустите паланкин.

Изнутри раздался голос молодого мужчины. Тон его был низким и очень приятным. Как только паланкин оказался на земле, из него показался красный посох и начал прощупывать землю. За тростью ступила большая нога в кожаной обуви. Выбравшийся из паланкина чиновник казался вполне здоровым, прямого стана и высокого роста, из-за чего был заметен издалека. И дело не только в статной фигуре: одежда его тоже выглядела безукоризненно. Глядя на такой опрятный внешний вид, сложно было поверить, что с самого раннего утра он сидел в паланкине, добираясь из столицы сюда, в Янджу.

Юноша шел, ощупывая землю тростью. Глаза его были крепко закрыты, но густые брови и длинные ресницы подчеркивали их невидимую красоту. Его лицо приковывало к себе взгляды всех четырех носильщиков. Хоть они и видели ту же картину утром, когда только выезжали, все равно было сложно не раскрыть рот от удивления. Единственным, кто смог удержаться от откровенного любования, был тот самый парнишка. Но и у того ушли годы на тренировку, ведь сначала он тоже не мог оторвать глаз от молодого чиновника.

Наконец трость коснулась веревки. Юноша ощупывал руками воздух, опускаясь все ниже, и наконец ухватился за преграду. На мгновение его красивое лицо исказилось, но вскоре снова стало безразличным. Он выпрямился, все еще крепко держа веревку в руках.

– Сторож здесь?

Старик поклонился и ответил:

– Да, господин. Как ваши дела? Снова я встречаю вас без всяческих почестей...

– В деревне все благополучно?

– Да. Благодаря вам в этом году никто не голодал.

Юноша улыбнулся одними уголками губ, словно дразнясь. Причиной, по которой жители деревни повесили эту веревку, был именно он, а не чума или нечисть, появлявшиеся в канун зимнего солнцестояния.

– А как дела у матушки?

– С ней все в порядке. Часто о вас вспоминает. Вот, это от нее.

Он протянул что-то, завернутое в бумагу. Молодой человек снял обертку и положил в рот нечто небольшое, черного цвета – это было лекарство из трав, которое мать заботливо приготовила вручную. Он пришел сюда именно за ним.

Затем пожилой мужчина заставил его разжать руку и, сунув тканевый сверток, не спешил отпускать ладони юноши. В жесте сквозили отчаяние и сочувствие.

– Мне очень жаль, господин. Простите.

– Мансу.

Услышав свое имя, мальчик подбежал, протиснулся между ними двоими и схватил свернутый платок. Достав из паланкина другой, поменьше, он вернулся.

– Я здесь, господин.

Рука слепца, ненадолго зависнув в воздухе, коснулась свертка, который протянул Мансу. Предмет передали старику.

– Отнеси это матушке.

Это был календарь с предсказаниями на следующий год. Вероятно, прямо сейчас, в честь церемонии зимнего солнцестояния, во дворце придворным раздавали такие же. Только, в отличие от них, в свертке, предназначавшемся матери, помимо календаря, лежали написанные им письма.

– Нельзя терять ни минуты, господин. Даже если носильщики поторопятся, мы можем не успеть вернуться до закрытия городских ворот...

Мансу сказал это не только потому, что пора было спешить: ему казалось вопиющим неуважение, которое проявляли к чиновнику местные жители. В этой деревне юноша родился и вырос, здесь по сей день живет его мать, но ему самому не позволено заходить за рисовый жгут. Именно поэтому хотелось поскорее отсюда уйти.

Молодой человек развернулся, ощупывая землю красной тростью, и двинулся в сторону паланкина. Сделав несколько шагов, его ноги подкосились – юноша не в силах был сдержать сожаление и остановился. Не проронив ни слова, он обернулся в сторону деревни. Густые, длинные ресницы вдруг распахнулись, в приоткрытых глазах показались красные радужные оболочки и тут же вновь исчезли под плотно сомкнутыми веками. Мансу отворил паланкин и позвал его:

– Не успеем опомниться, а уже стемнеет, господин. Вы должны вернуться во дворец до конца дня зимнего солнцестояния.

Юноша протянул руку к голосу и нащупал Мансу. Словно понимая, почему тот так нетерпелив, он ласково погладил его по голове. Пускай выражение его лица оставалось холодным, ладонь источала тепло, как и жаркое-жаркое сердце ее хозяина. Красный от мороза нос паренька побагровел еще сильнее.

Дверь паланкина закрылась, как только чиновник сел. После небольшого рывка его стало ритмично потряхивать. Снаружи доносились звуки шагов и тяжелого дыхания носильщиков. Только тогда его густые длинные ресницы медленно поднялись, а из-под век показались глаза необычного красного цвета. Однако эти глаза не могли видеть ни людей, ни человеческий мир.

Красноглазым слепцом был Ха Рам, один из ученых мужей Соунгвана^[6].

Чхве Вонхо приоделся и стал приводить волосы в порядок, напевая что-то себе под нос. Его голова наконец перестала раскалываться. Казалось, что мигрень, преследовавшая его больше месяца, куда-то бесследно исчезла. Одеяло, которое пролежало расправленным столько же, сколько длилась головная боль, теперь было аккуратно сложено и задвинуто в угол.

Он потянулся к дверной ручке, чтобы выйти, но вдруг одернул ладонь и принялся расхаживать по комнате. Чхве практически чуял, что это еще совсем не конец истории: было большой ошибкой принести ту палку и даже ни разу ею не взмахнуть. Однако в тот момент он слишком уж радовался, что неизменно бесстрашная девица Хон вернулась живой. Хотя... ради ее же безопасности все-таки следовало воспользоваться возможностью и хорошенько ее отругать.

– Ха! Все равно Светляк почти никогда не плачет. И как ее такую наказывать?..

Вонхо вышел из комнаты, низко склонив голову. Он уже все перепробовал – никакого результата. И в этот раз вряд ли что-то изменится.

С этими мыслями он приблизился к другому павильону. Навстречу шел Кан Чхунбок, держа в руках аккуратно сложенный рисунок.

– Я как раз собирался принести вам его для проверки.

– Неужели все уже готово?

Чхунбок, развернув картину, ответил:

– Даже краска уже высохла.

Наставник поспешил изучить полотно. Улыбка коснулась его губ, когда он внимательно рассматривал рисунок: это была восхитительная работа. Холодное выражение лица Чхоёна, сложенное из четких линий, выглядело напористым; мазки туши твердые и уверенные, словно их выводил мужчина. Если бы не изящные цветы, которыми были украшены чиновничья шляпа и бока картины, мало кто понял бы, что она написана женской рукой.

– Просили не жалеть краски, но что-то она слишком уж расщедрилась. Киноварь ведь такая дорогая... – сказал Вонхо, не в силах оторвать взгляда от красного лица Чхоёна.

– Заказчик обещал отплатить сполна.

– Да? Тогда неважно. Я вот все думаю о нашем Светлячке... Может, когда у нее появится мужчина, она станет чуточку скромнее?..

– Чтобы мужчина появился, нужно изначально поскромнее себя вести.

Двое одновременно вздохнули настолько глубоко, что легкие их чуть не полопались. В следующем году девице Хон исполнится двадцать – для замужества уже слегка поздновато, но из-за скверных слухов жениться на ней так никто и не захотел.

– Так не пойдет! Передайте Кён Джудэк, чтоб та помыла девчонку и во что-нибудь нарядила! Запишите это в ее долговую книгу. И проследите, чтоб больше никуда не выходила в таком виде!

– Хон уже куда-то слиняла.

– Что?! Когда? Зачем?

– Как только закончила картину, сказала, что пойдет навестить родителей. Сегодня же зимнее солнцестояние...

– И ты ей поверил?! Удрала, даже разрешения не спросив; конечно она врет!

Чхве Вонхо, пыхтя, побежал к воротам.

– Ты, жук светящийся, чтоб тебя!.. Так и будешь на гору бегать, пока тебя не сожрут?! – в гневе кричал наставник.

Если упустит ее в этот раз, девица Хон вернется к нему только в форме призрачной девы, и тогда ему уж точно никак от нее не сбежать. Девчонка замучит не только его самого, но и его детей, внуков и даже, пожалуй, правнуков.

В этот момент ворота открылись. Чхве затаив дыхание застыл на месте. Перед ним стоял высокий мужчина, сверху донизу одетый в черное. Лицо его было скрыто за темной тканью. Жуткая аура окутала хозяина художественной группы.

– А вы... кто?

– Я пришел за картиной.

Даже голос незнакомца, по которому невозможно было определить ни возраст, ни статус, ни что-либо еще, навевал жути.

– Какую картину?.. Не с Чхоёном, случайно?

– Вы наконец пришли! Мы вас очень ждали! – Кан Чхунбок вышел с аккуратно завернутым полотном и протянул ее загадочному посетителю. Очевидно, это был рисунок девицы Хон.

– Заходите, мы вас чем-нибудь угостим! – предложил Чхве.

Гость, будто не услышав его слов, развернул картину и принялся проверять заказ. Из-под черной ткани валил белый пар от его дыхания. Ничего не сказав, он снова сложил полотно, достал кошель из-за пазухи и протянул его. Сложно было сказать, что конкретно находилось внутри, но, судя по слегка просевшей руке Кана, получившего мешочек, там было довольно много денег.

– Я бы хотел заказать картины-обереги на Новый год у того же автора.

– А поконкретнее?

– На одной изобразите небесного короля и фею, два ча в ширину и четыре в длину. На другой – хэтэ, три на три. Я зайду за ними в канун Нового года.

– Есть еще какие-нибудь пожелания?

– Остальное на усмотрение художника, – закончил он.

Покупатель собирался уже уйти, но тут раздался чуть более настойчивый голос Вонхо:

– П-подождите минутку!

Остановившись, гость взглянул на него. Довольно крупное телосложение вынуждало незнакомца смотреть сверху вниз.

– Вы очень важный для нас заказчик, поэтому, прошу, зайдите хотя бы на чай!..

– Мне предстоит долгий путь. Вынужден вам отказать.

– Но мне нужно кое-что вам сообщить...

Чхве смотрел в глаза, обращенные к нему сверху, – они ничем не отличались от обычных. Тем не менее страх все никак его не покидал.

– Говорите здесь.

И это был приказ, на который было сложно что-либо ответить. Хотелось пригласить гостя внутрь и выяснить, кто же он такой; но разум вмиг опустел, а достойный предлог все никак не придумывался.

– Впрочем, неважно. Хорошей вам дороги.

– Я вернусь в конце декабря.

Незнакомец развернулся и, шаркая, зашагал прочь. Возможно, из-за длинных ног, но поступь у него была тяжелая – это бросалось в глаза практически сразу. Вскоре он совсем исчез из виду.

– Кто это был?

– Не знаю. Но он каждый раз покупает картины, не заходя дальше ворот...

– А имя?

– Он постоянно говорит, что это не мое дело, поэтому я больше не спрашиваю. Другого выхода нет, так что в долговой книге этот покупатель записан как «черный гость».

В «Пэк Ю» порой заходили такие люди. Это было местным правилом: если заказчик не хочет рассказывать о себе, значит, не стоит и спрашивать.

– Ты хочешь сказать, что только что отдал полотно покупателю, даже не зная, кто он?

– Но это ведь не пейзажная живопись!

– Да, вот пейзажные картины уж точно лучше не продавать абы кому^[7]... А ты лицо его видел?

Чхунбок только покачал головой.

– Что, ни разу?

– Да. Хотел попросить показаться, но он ответил, что скрывает за тканью рубцы от оспы.

– А внутрь он заходил?

– Нет. Но мне не кажется это странным: высокопоставленные гости так себя и ведут... А вы почему так обеспокоены?

– Потому что он подозрительный. Неужели ты так не считаешь?

В тот момент Вонхо казалось, что его сердце перестало биться. Как только ворота открылись, он обратил внимание на то, что их гость совсем не похож на человека. Возможно, дело было в его долговязой фигуре. Может быть, роль сыграло черное облачение или то, что лицо было скрыто. Виной всему могло быть и скверное настроение самого Чхве... Но от всего перечисленного голова шла кругом.

Словно прочитав его мысли, Кан отбросил присущую ему сухость и громко рассмеялся:

– Ха-ха-ха! Поначалу и я сомневался, человек ли это.

– Но?..

– Но если не человек, то кто? Он отбрасывает тень и дышит. Монеты, которые он отдает, не превращаются потом в грязь или камни, да и сам он ни разу не приходил ночью – только средь бела дня. И вообще, будь это нечто нечеловеческое, неужели оно смогло бы так легко дотронуться до картины с Чхоёном?

Выслушав доводы, наставник нашел их весьма убедительными. Тем более покупатель не только унес с собой изображение Чхоёна, но и заказал на будущее еще несколько картин-оберегов от злых духов. Мужчина с облегчением выдохнул:

– Фух! И правда, если не человек, то кто ж еще?.. А как давно он к нам приходит?

– Ну, года три уже...

– Мне нужен художник, родившийся в год Желтой Свиньи.

Это был первый запрос гостя в черном. Тогда он тоже не посмел зайти внутрь, остановившись у самих ворот.

– Год Желтой Свиньи?.. У нас есть такой художник.

– Покажите мне его картины.

– Может, для начала войдете?..

– Я подожду здесь, так что несите.

Высокий статус мешает ему переступить порог этого середнячкового дома? Ну что за напыщенность! Ситуация немного задела Кан Чхунбока, но он решил, что такое все равно случается нередко, и согласился. Затем он собрал столько картин, сколько мог, и показал покупателю. Черный гость внимательно ознакомился с каждой из них, но так и не нашел для себя ничего подходящего.

– Это потому, что родившийся в этот год художник еще совсем юн, его навыки недостаточно отточены. Но в «Пэк Ю» есть и другие авторы! Если эти вам не по душе, я могу предложить другие картины.

– Мне нужен тот, кто родился в год Желтой Свиньи.

– Почему вы так на этом настаиваете?

Заказчик молчал. Его рука, перелистывавшая полотна, вдруг остановилась на одной из картин. Хотя его лицо было скрыто, стало ясно, что он наконец нашел то, что искал.

– Вам понравилась эта работа?

– Я ее возьму.

Однако картина, которая зацепила гостя, принадлежала не Чха Ёнуку. Взволнованный Кан вырвал ее из чужих рук:

– Ой! Я торопился и по ошибке взял полотно другого художника, приношу свои извинения...

– Когда родился автор этой картины?

– Кажется, тоже в год Желтой Свиньи...

– Покажите мне другие его работы.

– Мне жаль, но картины этого художника пока нельзя приобрести. Я не могу принести их вам.

Незнакомец достал что-то из-за пазухи – это был кошель из мешковины. Он слегка приподнял его, и тут же послышалось тяжелое звяканье монет. Тогда Чхунбок понял, что против денег ему не пойти.

– Ах да, мы все-таки продаем некоторые из его работ... но не высших жанров.

– Тогда какие я могу купить?

– Только картины-обереги.

Покупатель на мгновение задумался, но в конце концов кивнул и бросил кошель с деньгами. Кан растерянно его поймал.

– Это задаток. Я хочу заключить договор с этим художником.

– Подождите, я ведь еще не назвал сумму...

– Здесь только часть оплаты. За сами картины я доплачу.

С тяжелым мешочком в руке, Чхунбок озадаченно смотрел на заказчика. Художником, с которым черный гость заключил договор в тот день, была девица Хон.

2

Когда девица Хон наблюдала за ним, ее лицо выглядело грустным, если вообще выражало хоть какие-то эмоции. Задремавшего сидя на морозе мужчину кто-то считал пьяницей, а кто-то – сумасшедшим; одни называли его пачкуном, лишь некоторые – художником. И только она называла его отцом.

Лежавшие перед ним кисти, краски, бумага и чернильный камень давно не приносили никакой пользы. Хоть сейчас и самое прибыльное время для художников, отцу не поступало никаких заказов; а если таковые и были, он не мог выполнить их своими трясущимися от постоянного пьянства руками. Поэтому бумага часто мялась или рвалась, кисти ломались, чернильные камни и емкости для красок разбивались. Он стал таким много лет тому назад, но его место всегда оставалось за ним: мужчина продолжал сидеть здесь с инструментами для рисования пьяным, спящим или вовсе без сознания; в любую погоду, как будто его сюда приводил инстинкт. В детстве Хон часто сидела рядом, но отец уже тогда был не в себе. Поэтому девочка не видела ни нормальных работ, вышедших из-под его руки, ни его самого в здравом уме. Никогда.

Когда она родилась, отец, вероятно, тоже был пьян или потерян. Может, именно поэтому он дал ей такое убогое имя. Хон не нравилось, когда ее называли по имени, которое дал отец, поэтому она старалась нигде о нем не рассказывать. Пусть лучше зовут прозвищем, которое придумала мама, – Светлячок.

– А ты Чхоёна нарисовать сможешь? – обратился прохожий к задремавшему отцу.

Тот открыл глаза и, не раздумывая долго, кивнул. Девушка, сама того не заметив, сделала шаг к нему.

– Руки же замерзли, как он будет рисовать?..

И тут же молча остановилась. Замерзли руки или нет – результат всегда будет один.

Она рассеянно посмотрела на отца. Судя по тому, как его шатало даже в сидячем положении, он был мертвецки пьян – чего, впрочем, и следовало ожидать.

– У тебя нет готовых рисунков? – спросил покупатель, взглянув на заходящее солнце.

Девица Хон знала, что отец не услышал вопрос. Также понимала, что тот живет одной необходимостью что-нибудь рисовать. Поэтому ответа не последовало: он лишь молча начал растирать тушь по бумаге.

– Эй! Если начнешь рисовать только сейчас, мы тут до рассвета просидим! – Голос заказчика стал раздраженным, но и в этот раз художник ничего не ответил.

Хон все не сводила глаз с отца. Папина рука дрожала так сильно, что это было заметно издалека, – ему больше никак не давалось рисование. Кисть, которую он держал, пропитывалась чернилами и переносила их на бумагу в виде кривых линий – не нужно было смотреть на сам рисунок, чтобы представить, как они выглядят.

Покупатель выругался, плюнул в сторону художника и ушел. Не худший вариант развития событий, хорошо, что в этот раз хотя бы не пнули. Отец так и продолжал рисовать, даже не заметив, что заказчика больше нет поблизости. Он просто писал картину, а за его необычайно счастливым лицом наблюдала дочь, чей взгляд не выражал ничего, кроме грусти.

Мужчина удовлетворенно отложил кисть. Он поднял голову, чтобы найти заказчика, но вокруг было пусто. Хон закусила губу.

– Ты зря потратил бумагу, глупый.

Она уже собиралась отвернуться, как перед отцом вдруг возникла пожилая дама со сгорбленной спиной. Одежда старушки выдавала в ней нищую; впрочем, она все же выглядела получше, чем сама Хон.

– Я возьму этот рисунок.

Мужчина протянул ей дрожащую ладонь:

– Деньги вперед.

– У меня их нет! Лучше просто отдай. Когда-нибудь я отплачу тебе иначе... но не деньгами.

– Не деньгами? – Скорее всего, он подумал о выпивке.

Так рисунок оказался у старушки. Она держала лист обеими руками и смотрела на картинку.

– Ох, как хороша! Найду ей место...

Затем она аккуратно сложила бумагу, прижала ее к груди и ушла.

Такие слова в адрес рисунка отца разожгли в девушке любопытство, поэтому Хон немедленно последовала за покупательницей. Но как бы она ни торопилась, расстояние между ней и сгорбленной старушкой без трости все никак не уменьшалось. Невероятно.

– Бабушка! Бабушка, подождите! Мне нужно вам кое-что сказать!

Пришлось окликнуть ее несколько раз, прежде чем она остановилась, и лишь тогда девушке удалось подойти достаточно близко.

– Можно мне посмотреть на рисунок, который вы только что взяли?

– С чего это? Отобрать хочешь, что ли?

– Я не стану его отбирать, просто посмотрю. Совсем недолго!..

– Честно? – Старушка с недоверием посмотрела на Хон и протянула лист.

В момент, когда она разворачивала бумагу, ей подумалось, что, возможно, на этот раз все сложилось иначе... но нет. Это был не более чем испорченный рисунок, созданный затуманенным разумом и трясущейся рукой. Всего лишь очередные беспорядочные каракули.

Пожилая дама, встревожившись, выхватила у нее полотно.

– Сказала же, что отплачу! Если я пообещала вернуть должок, значит, обязательно верну.

Она вновь сложила бумагу и, крепко держа ее в руках, взглянула на закатное небо. Лицо старушки исказилось.

– Тьфу ты! Не могу поверить, что тебе так скоро потребуется моя помощь. Как же это хлопотно...

– Простите, вы о чем?..

– Забери, – она неохотно протянула рисунок, – я передумала. Даже не стану утруждаться.

Девица Хон замахала обеими руками и попятилась.

– Нет-нет, это ваше! Зачем оно мне? Извините, что побеспокоила...

Низко поклонившись, она развернулась и убежала прочь. Старушка, смотревшая ей вслед, пробормотала:

– И зачем только просила показать?.. Сама же только что рисовала...

Растрепанная голова девицы Хон, заглядывавшей внутрь дома, мелькала из-за неплотно сплетенного забора. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, она обошла вокруг здания, а затем открыла калитку и прошмыгнула в нее. Мелкими перебежками девушка оказалась у чанов с соевым соусом и присела, гадая, не прислал ли наставник кого-нибудь за ней. Если ее сейчас поймают, некоторое время будет сложно выходить на улицу, когда захочется.

– Она уже должна была выйти... Надеюсь, мама сейчас не с группой художников?

В этот момент дверь кухни распахнулась. Там стояла мать девицы Хон, Ким Доксим. В это время она обычно выносила воду к чанам с соусом. Она делала то же самое и по утрам, но с одной лишь разницей – молилась чуть дольше.

– Мама!

Ким сразу узнала голос дочери, но сперва все-таки поставила принесенную чашу с водой, сложила руки в молитвенном жесте и поклонилась Небесам. И только после этого сказала:

– Боже, что это? Фу! Ну и запах!

– Как ты? У тебя все в порядке?

– А у тебя, видимо, нет? Чем это ты так занята в последнее время?

– Кто тебе рассказал?..

– Господин наставник приходил дважды за этот месяц. Говорил, что у тебя много дел и поэтому ты вряд ли сможешь прийти. Еще извинился и так глубоко вздохнул, что мне даже стало его жаль.

Хон рассмеялась. Ей представилось, как учитель старался не проболтаться матери, что ее дочь ушла в Тигриное ущелье горы Инвансан.

– Еще он принес бумагу и что-то для рисования. Просил передать твоему папе.

Отец не мог заработать денег даже со всеми этими инструментами. Тем не менее мать и Вонхо все равно о нем заботились. Почему это делала мама, было вполне очевидно: пока дома есть кисти и краски, он будет возвращаться. Даже если отец был в припадке или пьяный вдрызг, он всегда приходил за инструментами; поэтому на деньги, которые Ким зарабатывала шитьем и ткачеством, она всегда покупала что-нибудь для рисования, несмотря на то что сама жила впроголодь. Но зачем это нужно Чхве Вонхо, было неясно. Возможно, чтобы сделать очередную запись для Хон в долговой книге.

– Он все равно заставит меня за них заплатить.

– Ну, по крайней мере, он до сих пор зовет твоего отца художником.

– Да, но это все еще мой долг... Кстати, сегодня солнцестояние, у тебя ведь есть рисунок Чхоёна?

– Конечно! Вот. Как всегда, папа нарисовал.

Это была скорее мешанина из чернил и красок, чем картина-оберег, но для Доксим это не имело никакого значения, ведь все, чего коснулась кисть ее мужа, – все еще лучшая картина на свете. Хон посмотрела на миску, которую принесла мать: вода в ней прозрачная, но к рассвету она полностью застынет. И потом мама снова заменит ее. Всегда так делала. Ничего не меняется.

Несмотря на наступившую темноту, Ким заметила, что дочь чем-то обеспокоена. Поэтому она перевела тему:

– О чем в последнее время богов просишь?

– Ни о чем.

Как усердно бы она ни молилась, в этом не было никакого толку. Если семь божеств^[8] действительно так могущественны, ее отцу уже давно вернулся бы рассудок. По крайней мере, на это все еще надеется мать.

– Может, мне помолиться за тебя? «Эй, там, на небесах, пришлите-ка моей дочурке мужа! Ну пожалуйста!»

Девушка фыркнула. Никто не захотел бы взять в жены дочь безумца.

– Мужчина, посланный с небес, явно не может быть простым человеком, так какой толк о нем молиться? С таким же успехом можно попросить, чтобы тебе сверху спустили канат^[9].

– Посмотри-ка, как мы разговариваем! Это ты так просишь меня найти тебе дружка?

– Я пошла.

– Ты давно не заходила, так поешь хотя бы! Сегодня день солнцестояния, я приготовила кашу из красной фасоли^[10].

– Если поем, то вряд ли успею вернуться до комендантского часа...

– Так переночуй дома!

– Дел полно. Я заскочила, только чтобы с тобой увидеться.

– Тогда подожди! Я сейчас, быстренько...

– Да я занята!

Доксим, следя, чтобы дочь никуда не ушла, убежала на кухню и вернулась с миской каши, помешивая ее ложкой.

– Она остыла, поэтому я залила ее горячей водой. Просто выпей, каша теплая. Мама не сможет уснуть, если не увидит, что ты все съела.

Каша была густой, но из-за воды довольно легко глоталась. Хон так забегалась, поэтому до сих пор и не осознавала, что желудок у нее совсем пустой. Разом выпив всю кашу, она вытерла рот рукой и протянула миску обратно.

– Еще в уголке губ осталось, – сказала мать, забирая тарелку. – Хотя... у тебя такое грязное лицо, что уже и не важно... В глаза не бросается.

– Вот и славно.

– Славно-то славно, а женихи на тебя как смотреть будут? Не знаю, чем ты таким занимаешься, но хотя бы помойся. Такая грязнуля, просто ужас!

– Ага... Я пойду.

Но вдруг она остановилась и хриплым голосом добавила:

– Одевай папу потеплее! Холодно, не успеешь оглянуться, как до смерти замерзнешь.

Ким слегка улыбнулась:

– Ты к нему заходила? Передавала привет?

– Нет, конеч...

Девица Хон увидела вдалеке трех мужчин и застыла. Было слишком темно, чтобы она могла различить их силуэты, но, вероятно, это был кто-то из «Пэк Ю».

– Ты чего, Светлячок?..

– Тс-с! Все, ухожу. Но если художники спросят – скажи им, что ты меня не видела! Хорошо?

– Почему? Зачем мне им врать?.. – как и дочь, прошептала Доксим.

Девушка только шикнула, изо всех сил нахмурившись и приложив палец к губам. Затем она пригнулась и перемахнула через забор.

– Ты снова разбила какую-нибудь дорогущую побрякушку? Или опять вляпалась в неприятности?

Ее тихий голос Хон уже не слышала. Все, что осталось после нее, – упавшая ограда.

– Это же она! Это девица Хон!

Мимо Ким Доксим прошмыгнули три мужчины.

– Здравствуйте, тетушка! До свидания, тетушка! – За этот короткий миг они не забыли поздороваться.

– Боже мой, сколько же вы все натерпелись... Мне так жаль!..

Когда вместо них на месте остался лишь сломанный забор, женщина посмотрела всем вслед и сказала:

– Видимо, в этот раз она доставила немало хлопот... Точно! Пора бы картину вывесить...

В отличие от быстрых шагов Мансу, идущего впереди, красная трость Ха Рама весьма неторопливо постукивала по земле. Ночь уже началась, и, хотя сейчас преследовали именно его, а не парнишку рядом, слепота значительно замедляла походку юноши.

Сегодня зимнее солнцестояние – самая длинная ночь в году, поэтому сумерки наступили так быстро. Если колокол пока не прозвонил, это не значит, что день еще не подошел к концу. Люди придумали часы, подражая природе, поэтому небо рассказывает о времени более точно.

Однако кое-что пошло не по плану. Носильщики паланкина сегодня были другие, и время отдыха у них тоже отличалось. К тому же в какой-то момент им пришлось сменить место назначения. Изначально планировалось дойти почти до дворца, но носильщики жаловались, что им будет трудно добраться домой до звона колокола, поэтому пришлось остановиться на полпути. Проблему можно было решить, предложив им больше денег, но к тому моменту никто об этом не догадался. Ха был расстроен, что в такой день не все идет как задумано, ведь день зимнего солнцестояния считается точкой отсчета нового года. Поэтому, чтобы прожить весь следующий год без происшествий, ему нужно было вернуться во дворец до того, как прозвонит колокол.

– Мансу, возьми-ка трость.

Парень обернулся. Ему никогда такого не приказывали, потому что Рам всегда собственноручно прощупывал путь, но после недолгой паузы он понял смысл фразы и взялся за нижний конец трости. Поправив взваленный на спину мешок, Мансу снова двинулся вперед. Теперь они шли чуть быстрее, чем раньше. С каждым выдохом из ртов обоих вырывался белый пар.

– Теперь направо, господин. А-а-а!

Один за другим по округе разнеслись крики трех человек. Первым был Мансу: он упал, потому что столкнулся с грязным бродягой, который внезапно выскочил из-за угла. Второй крик издал сам бродяга. Последним закричал Ха Рам. Хотя он сам ни в кого не врезался, его сильно шатнуло из-за трости, которую до последнего крепко держал Мансу.

Рам тоже упал. Пока его тело не коснулось земли, глаза мужчины на короткий миг сменились обычными карими, а затем покраснели обратно. Все произошло молниеносно.

Первым из троих смог подняться бродяга. Если быть точнее, не бродяга, а девица Хон. Впрочем, она была даже грязнее.

– Вы в порядке? Нигде не ушиблись?

– Надо быть осторожней, когда носишься туда-сюда! – сердито ответил Мансу, стряхнув руку, которая пыталась помочь ему подняться.

– Простите! Я очень торопилась...

Услышав голос незнакомой женщины, Рам попытался встать, но в этот момент цвет его глаз снова сменился и тут же опять стал красным. Юноша сел и схватился за голову.

В потемках Хон приняла его за старика: она заметила только затылок, скрюченное тело и красную трость на земле. Девушка протянула руку к его спине:

– Дедушка, вы не сильно ударились?..

Глаза Рама, прикрытые пальцами, снова ненадолго изменились: и в этот раз они оставались карими чуть дольше, чем раньше. В момент, когда ее ладонь практически коснулась мужчины, Мансу испуганно закричал:

– Эй! Куда суешь свои грязные лапы?! Руки прочь, попрошайка!

Когда парень вскочил, мешок слетел с его спины и все содержимое выпало на землю. Это была одежда, которую мать чиновника сшила вручную. Пока Мансу в панике подбирал вещи, к нему подошла девица Хон:

– Я помогу!

– А ну иди отсюда! Убирайся!

– Ну хорошо, я пойду... Уже ухожу! А вам – счастливого пути.

В последних словах чувствовался намек на недовольство, а еще – желание действительно поскорее отсюда убраться, поэтому она в одно мгновение исчезла в темноте. Для девушки Хон довольно быстро бегала.

– Господин, вы в порядке? Тут мешок развязался... Пожалуйста, подождите минутку.

Увидев, что Рам кивнул, Мансу вернулся к тому, чем был занят. Если он продолжит медлить, придет жуткий-жуткий стражник и заберет их к себе.

Рука чиновника Ха, прикрывавшая лицо, опустилась. Закрыв глаза, он медленно поднял голову. Белый пар, до сих пор исходивший изо рта, теперь будто втянулся обратно, мгновенно исчез и больше не появлялся. Юноша поднялся на ноги, оставив посох лежать на земле. Его веки приподнялись, показав обычные карие глаза, а с губ вдруг сорвался чей-то чужой голос:

– Покинуть дворец в ночь зимнего солнцестояния... Ты совершил ошибку, Ха Рам.

– Что? Что вы сказали? Я не расслышал. Господин, прошу, ну подождите немного! Мешок развязался...

Мансу тяжело дышал, сосредоточенно собирая вещи. Он чувствовал, что Рам уже встает на ноги, и торопился еще сильнее.

– Все, готово!..

Когда парень поднялся, чтобы крепко затянуть мешок, он увидел лишь удаляющийся затылок, и – бац! – вся старательно собранная одежда вновь оказалась на земле. Чиновник со всех ног бежал в ту же сторону, где ранее исчезла бродяга.

Мансу еще долго стоял, словно завороженный. Он стал помощником при дворце в восемь и вот уже почти пять лет служил Раму глазами. За все это время Мансу почти не отходил от юноши ни на шаг, но никогда прежде не видел, чтобы тот так проворно за кем-то мчался – Ха Рам совершенно слеп, разве он может бегать? Но сейчас он не просто бежал, как обычные зрячие мужчины, – он бежал еще быстрее.

– Нет, нет... Мне все померещилось. Этого ведь не может быть, правда?

Дрожащими руками Мансу подхватил мешок и трость. Сейчас он пройдет немного дальше, и где-то в темноте будет стоять растерянный господин Ха. Он ведь не мог уйти далеко, да? Скоро они пересекутся...

С надеждой в сердце парень рванул вслед за беглецом, но его нигде не было видно. Увидев шляпу хозяина, лежавшую на земле, Мансу остановился. Из его глаз хлынули горькие слезы – от страха. Не найдя в себе больше сил держаться на дрожащих ногах, он обмяк перед этой шляпой, неспособный сдвинуться с места. Мансу отчаянно молился: пусть кто-нибудь пройдет мимо и случайно наткнется на него, или пусть скорее наступит комендантский час и его найдет стражник, или...

Нельзя упустить эту ночь! Все в этом мире работает по одному принципу: когда ты смотришь, все вокруг затихает, но стоит лишь отвести взгляд – и цветы расцветают, луна пробивается сквозь облака, а воробей залетает в гнездо. Этот же принцип, вероятно, действует и с тигром. Когда Хон следила за ним целый месяц, его не было, но теперь она ненадолго покинула гору Инвансан – зверь точно должен выйти. Разве ночь зимнего солнцестояния не называют «тигриной свадьбой»? Именно на эту ночь у таких сильных животных, как тигры, приходится брачный период. Этот факт указывал скорее на то, что все остальные ночи для такого слишком коротки – но не для девицы Хон. Для нее это значило только одно: настало время снова подняться на гору. Тем более в этот день в деревне проходят празднования; хотя бы ради них Хон придется добраться до подножья горы Инвансан до того, как прозвенит колокол. Возможно, в конечном счете она окажется на столе для тигриного пиршества, но об этом было решено подумать чуть позднее.

– Эй! Пачкунья!

Девица Хон рефлекторно остановилась и повернулась туда, откуда раздался голос: услышав слово «пачкунья», она не могла поступить иначе. На обочине безлюдной дороги у небольшого костра сидела старушка – та, что совсем недавно забрала у ее отца рисунок Чхоёна.

– Вы меня звали?

Пожилая женщина кивнула и помахала рукой, подзывая ближе.

– Извините, бабушка, но я сейчас очень спешу!..

– Погрейся и пойдешь.

– Спасибо, мне не холодно!

– Холодно. Ты наверняка сильно замерзла...

Старушка едва успела сказать это, как по всему телу Хон пробежала дрожь. Неужели она так забегалась, что не заметила, как похолодало? Казалось, что вся кровь в ее теле вдруг взяла и застыла. Даже в глухом лесу, где Хон когда-то поджидала тигра, было не так холодно. Она никогда не ощущала ничего подобного. Секунда – и она уже сидела у костра.

– Ч-что ж, тогда я все-таки посижу немного.

Девушка протянула руки к костру. Будто она только этого и дожидалась, старушка крепко сжала ее ладонь. Взгляд пожилой женщины скользнул ей за плечо, а потом вернулся к огню. Там, где еще совсем недавно стояла Хон, теперь находился Ха Рам. Он сделал несколько шагов назад, темно-карие глаза метались по сторонам, но, казалось, совершенно не видели ни костра, ни двоих, гревшихся у его огня. Юноша еще недолго озирался по сторонам, а затем двинулся дальше.

Отпустив руку, старушка произнесла:

– Вот я и заплатила за картину.

– Что?..

– Я сохранила тебе жизнь. Это хорошая плата за рисунок!

Она имеет в виду, что не дала Хон замерзнуть до смерти? Решив, что старушка пытается блефовать, девушка засмеялась:

– Зачем вы платите мне? Вы ведь должны тому, у кого купили картину!

– Чего? Так ты ж мне ее и нарисовала!

– Чхоёна вам нарисовала не я, а мой отец, – немного поколебавшись, призналась девица Хон. Может, старуха умом тронулась?..

Глаза пожилой дамы осмотрели ее с ног до головы, затем остановились на лице и внимательно посмотрели на нее.

– Хм... Перепутала. Трудно отличить людей одной крови. Никак не могу к этому привыкнуть.

Она не выглядела так, будто ее настиг маразм. Возможно, ближе к старости ее стало подводить зрение? Девица Хон покачала головой. Как можно было спутать ее даже не с матерью, а с отцом? У них ведь и голоса совсем разные.

– Я так похожа на мужчину?

– Мужчины, женщины... какая разница? Вы все выглядите как люди.

– Но вы, например, вполне похожи на женщину...

– Тут уж ничего не поделаешь. Если б я так не выглядела, все было бы гораздо сложнее.

Боже мой. Это не маразм и даже не старческая слепота – она просто сумасшедшая старуха... как и отец Хон.

– Я, пожалуй, пойду! Уже поздновато...

– Ступай, ступай. Что бы там с тобой ни произошло, это уже не мое дело. Я и так сполна отдала тебе за картину.

– За нее вы должны заплатить моему отцу. Не мне.

– Я уже рассчиталась с тобой, а дальше сами разбирайтесь. Гляди, согрелась ведь?

Холод действительно ушел. В знак прощания девица Хон склонила голову, а затем развернулась, чтобы удалиться. Сколько стоит разожженный костер? А сколько стоит готовая картина отца? Она не знала, как ей все это сосчитать. Может, просто купить отцу выпивку?.. Вот же проклятье! Она терпеть не могла видеть его пьяным.

– Стой, пачкунья!

Девушка вновь остановилась и посмотрела на старушку.

– Еще кое-что. Иди-ка ты лучше в другую сторону.

– Но мне надо туда...

– Делай что хочешь. Но я тебя предупредила. Сегодня ночь зимнего солнцестояния.

– Я знаю.

– В этот день энергия Инь сильнее всего. А это значит, что нечисть сегодня наиболее могущественна.

– Все в порядке, я уже ела сегодня кашу из красной фасоли.

– Ха-ха! Каша из красной фасоли... какой наивный человечек! Ну, будь осторожна.

– Да-да, вы тоже.

Старушка, проводив ее глазами, посмотрела на ночное небо, а затем быстро перевела взгляд на костер.

– Созвездие Демона показало свою ужасную морду... Все-таки люди неплохо научились считать время.

Шаги Рама сначала замедлились, а затем и вовсе стихли. По-прежнему темно-карие глаза метались из стороны в сторону.

– Видимо, кто-то перехватил ее по дороге. Иначе я бы уже давно догнал...

Он посмотрел вверх. До полной луны оставались всего сутки, так что темноту нельзя было назвать кромешной: что-то в свете луны все-таки можно было увидеть. Недалеко Рам заметил гигантское дерево. Выдохнув без всякого пара, он в одно мгновение вскарабкался туда движением, совсем не похожим на человеческое. Затем уселся на крепкую ветку и посмотрел вниз. Там пробегала девица Хон.

– Это она? Она ведь меня и пробудила. Да, это точно тот человечишка...

На короткий миг его глаза покраснели, но тут же вернулись в прежнее состояние.

– Он уже возвращается? Проклятье! Мне нужно еще немного времени, я должен убить ее...

Его глаза снова сменили цвет, но это мгновение длилось чуть дольше предыдущего. Юноша схватился за голову:

– Черт тебя дери, Ха Рам! Ты... ублюдок!..

Тут глаза чиновника окончательно вернули красный цвет. Все дыхание, что он поглотил, вырвалось из его рта белым паром. Ноги Рама свисали с веток. Его пошатывало.

– Ч-что происходит? Где я?..

Рукой он нащупал ствол дерева и успел ухватиться за него, но тело все-таки соскользнуло вниз. Юноша закричал.

В этот момент Хон остановилась, чтобы перевести дух, и услышала чей-то крик. Она подняла голову и посмотрела туда, откуда раздавался голос: нечто большое летело прямо на нее. Не успев сообразить, что происходит, она рухнула; точнее, упавшее нечто прижало ее к земле. Можно сказать, она поймала его всем телом.

Девушка была так потрясена произошедшим, что просто лежала и хлопала глазами, смотря на ночное небо. Она ведь даже не успела закричать. Придя в себя, Хон оттолкнула чужое туловище и приподнялась. Тело, бухнувшееся на нее, оказалось юношей.

Не поверив своим глазам, она хорошенько потерла их, но мужчина все еще был перед ней.

– О... ого! И вправду с небес послали, мужчину-то!

Но тут – дзинь! – прозвучал колокол. Хон окружил звон – начался комендантский час. Испугавшись, она вскочила на ноги. Рам так и остался лежать лицом вниз на промерзшей земле.

Резкая боль пронзила ее правое запястье. Она покрутила больной рукой, а затем присела на корточки и крепко сжала плечо ничком лежавшего юноши. Тот никак не реагировал – должно быть, потерял сознание. Тогда Хон с трудом перевернула его на спину.

Еще раз – дзинь! – и звон колокола превратился для нее в прекраснейший из всех звуков. Разглядев лицо мужчины в лунном свете, она убедилась, что все ее подозрения были верны. Его точно послали откуда-то свыше, иначе как он мог быть таким красивым? Девушка не успела заметить, как колокол отзвонил двадцать восемь раз, и их окутала тишина. Даже совы вдруг перестали ухать.

– Эй... Господин небожитель, очнитесь! Вы в Чосоне, в городе Ханян...

Она схватила его плечо здоровой рукой и изо всех сил принялась трясти. Хон повысила голос:

– Просыпайтесь! Эй? В Ханяне нельзя находиться на улице после звона колокола, иначе быть беде!

Веки Ха Рама слегка приоткрылись. Из-под длинных ресниц выглянули красные глаза, а затем исчезли под ними же. Пораженная, девушка вскинула плечи:

– Ч-что это? Его глаза...

Хон затрясла головой. Время поджимает, нельзя оставаться здесь. Она подумает над этой ситуацией и проверит его глаза чуть позже, а пока нужно скорее скрыться от холода и стражников. Тут недалеко есть пустой дом, если удастся без лишних происшествий добраться туда и попасть внутрь, можно будет спокойно переждать ночь.

Потянув Рама за руку, она взвалила его на спину и попыталась встать, но вдруг рядом что-то упало. Это был мужской ботинок.

– Надо же, и так еле-еле встала...

Что-то внутри не давало ей наплевать на все и просто уйти, поэтому девушка остановилась и все-таки подобрала обувь. Сняв и второй башмак, Хон повесила их на шнурок, обвязанный вокруг талии, и с большим трудом снова встала на ноги. Колени подкашивало от тяжести, но в каждый шаг она вкладывала всю свою душу.

3

Тем временем четыре ученых мужа – чиновники Соунгвана – собрались в обсерватории дворца, расположенной к северу от павильона для приема послов. Это была открытая каменная площадка в несколько уровней, по верхнему ярусу которой и ходили ученые. Они наблюдали за небом и делали записи. Зимнее солнцестояние было одним из ключевых дней для наблюдения за небесными телами, потому что именно тогда энергия Инь обретает свой сильнейший потенциал, что знаменует начало возрождения энергии Ян. К счастью, сегодня было ясно, поэтому обзору ничего не мешало.

– В этот раз погода лучше, чем в прошлом году... Очень жаль.

– Чем холоднее ночь в праздник солнцестояния, тем благополучнее пройдет следующий год. Быть беде...

– Если сегодня так тепло, нас вряд ли ждет хороший урожай в этом году. Будет больше вредителей. И на Инвансане тигров найти все сложнее...

– Но страшнее всего – болезни!

Ученый Пак сравнил положение звезд с армиллярной сферой, достал небольшую книгу и сказал остальным:

– Прекращайте галдеж, лучше послушайте! Господин Ха сказал, что в ночь зимнего солнцестояния на небо взойдут созвездия Демона и Ивы. Смотрите в оба и записывайте, как они движутся...

– Созвездие Демона уже показалось?

– Вон оно! С восточной стороны!

Все четверо, прежде изучавшие Пурпурный запретный небосвод и Большую Медведицу на нем, перевели взгляд к созвездию Демона, в шутку приветствуя его:

– Эй, давно не виделись! Пожалуйста, господин Демон, дайте нам и эту зиму пережить благополучно!

Созвездие Демона – одна из семи южных лунных стоянок, управляющих зимним ночным небом, согласно восточноазиатской (китайской) системе созвездий. Демон состоит из пяти звезд: четырех алых, которые образуют сундук, и одной белой в самой середине – Чокси. Ха Рам велел следить и за другими звездами вокруг, но ученые не могли оторвать взгляда от одной-единственной.

– Гляньте, разве этот белый светящийся шарик не звезда Чокси? Удивительно яркая... Разве в прошлом году было так же?

– Что же с ней такое в этот раз?..

Ученые оторвали взгляд от неба и посмотрели на задумчивые лица друг друга. Они, чиновники Соунгвана, были призваны наблюдать за звездами и делать записи, но не толковать их. Находясь в обсерватории, они видели и слышали все, но не могли ни о чем самостоятельно судить; поэтому, даже когда четверо поняли, что ярко сияющая звезда Чокси на небосклоне выглядит зловещей, они лишь обменялись взглядами, но не проронили ни слова. Во всем Чосоне только Рам был уполномочен толковать небесные узоры и составлять по ним предсказания.

– А где сам господин Ха?

– Он практически живет во дворце, да и сегодня день солнцестояния, поэтому он наверняка дежурит. Его ведь даже прозвали духом-покровителем кабинета вана^[11]...

Чиновник Пак побледнел и воскликнул:

– И как тебе только в голову пришло такое сказать!

– Ой... Я в чем-то неправ?..

– Никогда больше не говори о том, чего не знаешь. – Он сказал это, приложив палец к губам. – Ученые Соунгвана совсем за языком не следят...

– Прошу прощения! Я полагал, что это просто прозвище, которое он получил из-за тяжелого труда во дворце...

– Стойте, разве это не господин Чан? – указал он на чиновника, бежавшего в сопровождении двух дворцовых стражей.

– Действительно... Но отчего он так спешит? Видимо, случилось что-то серьезное.

– Кажется, он пытается нам что-то сказать...

Мужчины, наклонившись вниз с площадки обсерватории, переспросили его:

– Что вы сказали?

Подойдя еще ближе, чиновник Чан посмотрел вверх и, задыхаясь, сказал:

– Господин Ха Рам! Его здесь нет?

– Нет. Разве он не во дворце, где-нибудь у кабинета вана?..

– Его там нет, потому я и пришел сюда! Господин сегодня отправился по делам, но все еще не вернулся... Стражники спрашивают, что с ним!

Ни минуты не раздумывая, чиновник Пак ответил:

– Ничего страшного. Я слышал, он сегодня отправился навестить мать; дорога дальняя, так что он мог и не успеть.

– Вот как? Видимо, так и есть. Стража, вы слышали?

Трое снизу кивнули, соглашаясь с господином Чаном, и повернули туда, откуда пришли. Но мужчины в обсерватории не выглядели прямо уж уверенными в словах чиновника Пака, в особенности сам господин Пак. Ночь зимнего солнцестояния – время, когда Ха Рам охраняет дворец. Ради Кёнбоккуна или ради самого себя – неизвестно, но это было похоже на ритуал. И этот ритуал он проводил каждый год. Без единого исключения.

Чиновник Пак нашел в ночном небе Пурпурный запретный небосвод, потом созвездие Четырех Советников, а затем звезду Тхэса. Она, казалось, слегка померкла.

– Все посмотрите на звезду Тхэса. Как она выглядит?

– Не знаю... Как всегда?

– Думаю, свет немного ослаб.

– Мне тоже кажется, что она тусклее, чем обычно.

Господин Пак смотрел на звезду так долго, что на глазах выступили слезы. Но дело не в его настроении. Было вполне очевидно, что звезда поблекла. А «когда звезда Тхэса меркнет, с тем, кто толкует звезды для вана, происходит что-то необычное». Таково было небольшое астрономическое наблюдение, которое ученый Пак взял на вооружение.

– Эй! Тут кто-нибудь есть?

В доме было темно, холодно и совсем не ощущалось человеческого присутствия. Обычно здесь жила ее сестра с мужем. Они вместе ловили жуков, собирали растения и выкапывали минералы для изготовления красок, а зимой приходили домой к родителям и помогали матери ткать. Но сейчас, как Хон и полагала, этот дом был пуст.

С трудом открыв дверь из-за веса мужчины на спине, она вошла в комнату и рухнула вместе с ним на холодный пол, чтобы отдышаться. Было холодно, девушка не смогла бы провести много времени в таком положении, поэтому совсем скоро она поднялась. По дороге сюда Хон несколько раз падала, из-за чего от боли пульсировало не только поврежденное ранее запястье, но и все ее тело целиком. Глядя на Рама, брошенного на пол в темной комнате, она пробормотала:

– Надо было просто оставить его там. На что я вообще надеялась? Создала же себе проблему на ровном месте... Ай! – Девица Хон сжала правое запястье. Оно еще и распухло.

Юноша перевернулся на бок и скрутился креветкой. Она тут же схватила его за плечи и принялась трясти.

– Вы проснулись? Эй!

Однако он сделал это не сознательно, а лишь бездумно пытался защититься от холода. Девушка отвязала ботинки от пояса и отбросила их в сторону, а потом нащупала в темноте тонкое одеяло: зимой в доме было пусто, поэтому нашлись только такие. Постелив ему на полу, она перенесла мужчину, подложила подушку и укрыла его. Возможно, из-за того, что одеяло было холодным, Рам снова свернулся под ним калачиком.

Хон больше месяца не спала на нормальном полу, поэтому отчаянно захотела тоже прилечь. На нее навалилась сонливость, которая довольно быстро заставила девушку задремать, несмотря на прохладу в комнате. Во сне ее тело стремилось согреться любым образом, поэтому ненароком тянулось к одеялу и все пыталось прильнуть к груди юноши.

Ванби – главная супруга вана – уже собиралась отойти ко сну, как вдруг вздрогнула от испуга и села, прислушиваясь. Придворные дамы, хлопотавшие по разным поручениям, тоже замерли.

«Уху! Уху! Уху!» – ухала сова. Они не ослышались.

– Вы тоже это слышите?..

– Да! Опять сова кричит... Ваше величество, придворные жалуются, что им страшно здесь жить! Прошу, убедите его величество вана перенести государеву резиденцию из Кёнбоккуна в другой дворец...

Ванби устало коснулась лба. Сова снова заухала. Все дамы в комнате смотрели на нее с ужасом в глазах, словно умоляя поскорее выпустить их отсюда.

Люди издавна боялись уханья сов: считалось, что эти птицы приносят несчастья. Дворец Кёнбоккун тоже их пугал. Отчасти потому, что многие в нем погибли мучительной смертью. Еще одной причиной были жуткие слухи о том, что смерть преследовала его обитателей как раз из-за того, что сам дворец так и не приспособили для жизни. Возможно, именно поэтому с самого момента постройки Кёнбоккун никогда по-настоящему и не служил в качестве основной ванской резиденции. Многие избегали там оставаться, так что он часто пустовал. А когда вдалеке, прямо как сейчас, ухали совы, люди принимали их за духов тех несчастных, которые когда-то умерли в этом дворце.

«Уху-уху-уху-ху!» – звук, казалось, становился все ближе и ближе. Сова была уже не одна.

Ванби пригладила волосы и сказала:

– Пора бы мне вставать, а то скоро и наложницы придут. Несите одежду.

Пока служанка помогала ей просунуть руки в рукава, королева обратилась к придворным дамам:

– Наверное, его величество еще не спит. Пойдите и узнайте, могу ли я сейчас прийти.

Одна из придворных сделала шаг назад; но в то же мгновение дверь за ней открылась, и дама почувствовала чье-то гнетущее присутствие. Она быстро отскочила в сторону. Раздалось тихое:

– Его величество прибыл.

Двери уже были распахнуты, поэтому шептать не имело смысла. Ванби поспешила завязать свой жилет и хотела встать, но ван поднял ладонь в останавливающем жесте.

– Сиди-сиди. Я тоже сейчас сяду. – Оглядевшись по сторонам, он продолжил: – Сегодня я останусь здесь. Не подпускайте никого к этому месту.

И это был приказ. Он услышал уханье совы и сразу примчал к жене, зная, что придворные дамы снова начнут усложнять ванби жизнь. Ван взял ее за руку и крепко прижал к себе, поддерживая жену. Тогда все присутствующие в мгновенье исчезли, оставив их наедине.

– Я как раз собиралась прийти к вам...

– Я так и думал. Но я еще не ложился, мне было проще навестить тебя.

Впервые за долгое время ванби прижалась к плечу мужа и улыбнулась.

– Ваша милость безгранична.

«Уху!» – сова заухала гораздо ближе, чем раньше. Это был звук, от которого мурашки бегут по коже, но присутствие супруга развеяло страх королевы. Он нежно похлопал ее по плечу.

– Сова – всего лишь птица, охотящаяся по ночам. Должно быть, она кричит от радости из-за долгожданной добычи, милая.

– Если так говорит ваше величество, значит, так и есть; но разве не всякий раз, когда сова ухает, к нам приходят болезни и смерть? Ведь именно этого все и боятся.

– Люди болеют и умирают даже тогда, когда совы молчат.

– Когда совы кричат, я боюсь, что Мрачный Жнец пришел по мою душу. Я ведь старею... А когда тело слабо, то слабеет и разум.

– Нет, ты еще совсем молода... Если тебе плохо – страдаю и я.

– Мне было бы спокойнее, живи мы в Чхандоккуне.

Ван неодобрительно покачал головой. Он был непреклонен:

– Мы только что сюда вернулись. Нельзя больше оставлять дворец пустым.

Это был голос не мужа, а правителя. Она посмотрела на него и увидела почти полностью седые волосы, сквозь которые лишь изредка пробивались черные пряди. Он всегда был таким. С самой юности на его макушке справа виднелась четкая линия седины. С годами она становилась все больше и больше, пока не заняла всю его голову. Та же кожа, что в молодости, а волосы белые-белые. Удивительно.

– Дорогая.

Она не могла не улыбаться этому обращению. Он называл ее так в те времена, когда они еще не были ни королем, ни королевой. Сейчас это грело душу. Ванби кивнула.

Но тут снаружи раздался голос. Судя по тону, там что-то срочное.

– Ваше величество!

– Я же велел никого сюда не подпускать!

– По вашему приказу я выяснил, где ухает сова!

– И где же?

– Ну... Ваше величество, осмелюсь попросить вас пойти и взглянуть самому!

– Там явно что-то необычное. – Ванби помогла мужу подняться. – Пожалуйста, выйдите и проверьте, что там.

– Думаю, ничего страшного... Не волнуйся. Я скоро вернусь.

Ван поспешил выйти. Придворные тут же накинули на него шубу из куницы и подпоясали. Правитель окинул взглядом дворцовый павильон, где жила ванби, а затем, понизив голос, спросил:

– Где она?

– У кабинета вашего величества.

– Что? Серьезно?!

Слуга, державший фонари, ускорил шаги. Король следовал за ним.

– Что там, черт побери, происходит? Зачем меня дергать?

– Сложно было бы описать вам то, что увидели министры.

Сначала он никак не мог понять, о чем говорили его подданные; но как только правителя проводили во двор рабочего павильона, все тут же прояснилось. В самом центре дворца Кёнбоккун, на карнизе здания администрации короля, по совместительству символе государевой семьи, сидели совы. Не две и не три – десятки птиц смотрели на него желтыми глазищами. Ему никогда раньше не доводилось видеть столько сов.

Еще одна птица медленно подлетела и, расправив огромные крылья, села спиной к коньку крыши. Она не спеша повернула голову. Казалось, что сова смотрит прямо на вана. Снова раздалось протяжное уханье: «Уху! Ухуху!»

Он знал, что это всего лишь совиный крик. Но его уши уловили в этом уханье чье-то имя:

– Ли Банвон!

Разум короля потерял ясность. Стая черных сов, целиком занявших крышу, выглядела как обиженные души почивших.

– Ваше величество, с вами все в порядке?! Ваше величество!

Ван собрался с мыслями. Он и сам не заметил, как эти причудливые совы его заворожили.

– Ай, да ладно. Ничего страшного. От астронома Ха никаких новостей?

– Нет, никто пока не сообщал о нем.

– Надеюсь, он не попал в какую-нибудь передрягу...

Ха Рам каждый год находился во дворце в эту ночь, а теперь внезапно исчез. И каким-то образом все эти несчастья случились одновременно. Но ван сразу вспомнил о юноше не потому, что тот имел способность устранять такие неприятности, а потому, что он умел относиться к любой беде как к чему-то совсем обычному и даже естественному.

– Как только рассветет, проведите хэгведже^[12]. Но поскромнее.

– Поскромнее?..

– Да. Совы кричат в самом сердце дворца, разве можно это игнорировать?

Раньше ритуал проводили каждый раз, когда сова ухала на территории дворцового комплекса, но это оказалось ужасно расточительной практикой. Поэтому два года назад король приказал проводить хэгведже только тогда, когда сова ухала рядом с его кабинетом, но и это правитель обычно считал пустой тратой ресурсов. Придворные с тревогой поглядывали на крышу дворца. По их лицам можно быдл прочитать, что в этот раз все совсем иначе.

Все же король был непреклонен:

– Одна птица или несколько – какая разница? Относитесь к этому проще, не зацикливайтесь на их количестве. – Ван перевел взгляд на стаю сов на крыше. – Это всего лишь летающие зверьки. Ничего особенного.

«А мое имя – не Ли Банвон». Он закончил эту мысль про себя.

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

17 ноября по лунному календарю

Она и мечтать не могла о более удобном месте для сна. Подушка была идеальной высоты, одеяло приятно грело, да и пахло вокруг удивительно хорошо. Казалось, будто это не мужчина спустился к ней, а она вознеслась на небеса...

Стоп. Небеса? Она что, умерла? Глаза девицы Хон распахнулись в испуге. Девушка не могла двигаться, потому что была крепко прижата чем-то твердым. Окончательно очнувшись ото сна и здраво оценив ситуацию, Хон поняла, что ее подушкой сегодня была рука Ха Рама, а одеялом – его туловище. Пахло, кстати, тоже им. А зажало девушку между его руками.

– П-простите... вы еще спите?

Ответа не последовало, было слышно только ровное дыхание молодого человека. Рам обнимал ее, как бамбуковую жену^[13]. Девушка принюхалась.

– Ах, как хорошо пахнут небожители! Поразительно.

Чувствовала ли она себя хотя бы раз в жизни так спокойно? Даже если бы девушка и постаралась вспомнить, то не смогла бы. Хон не хотелось отпускать это чувство, лишь бы остаться в этой безмятежности навсегда. И если бы ее живот не взбунтовался, она бы так и не ушла из чужих объятий.

Девушка с сожалением подняла руку Рама и тихонько выскользнула из-под нее. Усевшись, она посмотрела в окно: казалось, ее глаза сомкнулись всего на мгновение, а день уже был в самом разгаре. Теплые солнечные лучи касались лица юноши. Тонкая улыбка, которую Хон разглядела ночью, оказалась самой что ни на есть настоящей. Пролитый свет солнца не оставлял никаких сомнений в неземном происхождении молодого человека.

Она вскочила на ноги и распахнула окно.

– Вы правда отдаете его мне? – крикнула Хон Небесам. – Я точно могу забрать этого мужчину?

Но Небо не отвечало. Вместо этого юноша, еще не проснувшись, вдруг перевернулся. Слабая улыбка исчезла с его губ, но он, кажется, был в порядке. Девушка улыбнулась.

– Эх, ну что уж тут поделать? Это подарок свыше, от такого ведь и не откажешься, ха-ха! Как бы то ни было, мы провели эту ночь вместе, так что Небеса уже не смогут отвертеться. И к их же сведению, это не я его заставила во сне меня так обнимать! Интересно, он что-нибудь умеет? В людском мире ведь придется как-то на хлеб зарабатывать... – Она ненадолго задумалась, но затем снова засмеялась и продолжила: – Ерунда! Сама заработаю, что уж там. Раз его само Небо мне послало, значит, он добрый – этого достаточно! Что еще может быть нужно в мужчине, кроме доброты? Ха-ха! Ох, живот урчит... Точно, глаза!

Хон присела рядом с ним на корточки и протянула пальцы к глазам Рама. Вдруг она увидела собственную руку: «Я такая грязная, оказывается...»

Она принюхалась к собственной одежде и ладоням и почувствовала жуткую вонь на контрасте с приятным ароматом мужчины. Девушке открылось чувство, о существовании которого она до сих пор не подозревала, – стыд. Она старательно отряхнула место на теле Рама, где совсем недавно лежала сама, чтобы хоть немного облегчить свое состояние. Но, потянувшись носом к его груди, Хон все же чувствовала свой запах. Тогда она взяла одеяло и принялась обтирать его туловище и руки... но это не помогло. От одеяла тоже попахивало.

Девица Хон снова потянулась к глазам юноши. Одними пальцами она слегка приподняла его веки и тут же закрыла их ладонью, не успев даже довести начатое до конца. Сердце вдруг сильно заколотилось. У него красные глаза. Это ей тоже не привиделось.

– Так он не небожитель, а токкэби?

Удивившись собственным словам, она одернула руку. Каким бы красивым ни был этот мужчина, токкэби все же внушали девушке ужас. Она сделала пару шагов назад и прислонилась к стене.

– Что, если у него и рога есть? А может, пучок на голове – это и есть рог?..

Она принялась осматривать его на наличие рогов, но в процессе совсем потеряла суть происходящего и просто уставилась на его лицо. И чем дольше смотрела, тем сильнее разгоралось ее любопытство. Это был интерес, не сравнимый с ее интересом к тиграм с горы Инвансан. Как бы он выглядел с открытыми глазами? Какое бы у него было выражение лица, какой голос, что бы он ей рассказал? Девушка изо всех сил напрягла воображение, но так и не смогла представить такую картинку у себя в голове.

– Небожитель ты или токкэби, да хоть Мрачный Жнец – это неважно. Пожалуйста, просто открой глаза. Поговори со мной. Чем же ты отличаешься от нарисованного, если вот так вот лежишь и молчишь?!

Юноша продолжал спать. Люди уж точно так не отключаются, но она все не могла оторвать глаз от чужого лица. Не только из-за его красоты, но и потому, что оно совсем ничего не выражало. И даже так мужчина выглядел печальным. Странно. Совсем пустое, а оттого еще более грустное лицо.

– Может, он не сам с Небес спустился, а его изгнали?..

Она выровняла свои стопы по одной линии с его и легла рядом. Макушка Хон находилась примерно на уровне плеча Ха.

– А он довольно высокий... Эх, не нужны мне никакие небожители, мне просто нужен человек! Самый обычный человек...

Это была просторная комната, увешанная картинами. На лице Ли Ёна^[14] отражалась гордость, когда он расхаживал перед ними. Он смотрел на них, широко раскрыв глаза; порой отходил, а иногда и приближался. Время в этом пространстве для него будто остановилось, пока снаружи вдруг не послышался настойчивый голос:

– Ваше высочество, принц Анпхён! Ваше высочество!

Атмосфера была нарушена. Ли Ён в отчаянии закрыл уши обеими руками, но звук просачивался и через ладони:

– Ваше высочество! Пожалуйста, выйдите на минутку!

– Умоляю, не мешай моему счастливому времяпрепровождению...

– Это срочно! Есть новости из дворца...

– Если это не о возвращении посланника из империи Мин, то даже не смей меня звать.

– Пожалуйста, просто выйдите!

Ли Ён тяжело вздохнул. Осторожно приоткрыв дверь, чтобы холодный ветер не испортил картины, он вышел из комнаты и повысил на придворного голос:

– Я же просил меня не беспокоить, пока я в этой комнате!

– Но это крайне серьезно...

– Если я выслушаю тебя и сочту, что это не так уж и важно, тебе конец.

Слуга на мгновение задумался. То, что он собирается рассказать, возможно, не имеет особого значения для Анпхён-тэгуна. Но из-за того, что Ли Ён никогда не приводил свои угрозы в исполнение, тот быстро отбросил всякие сомнения и сказал:

– Говорят, предсказатель из Соунгвана исчез.

– Какая мне разница, кто там исчез?.. Подожди, неужели ты имеешь в виду Ха Рама?

– А в Чосоне есть еще астрономы-предсказатели, помимо него? В общем, он пропал прошлой ночью.

– Если он и пропал, то наверняка где-нибудь не дальше ворот Кёнбоккуна. Не о чем волноваться...

– Он исчез за пределами дворца.

Рука Ли Ёна из-за спины переместилась к подбородку. Он долго молчал.

– Ваше высочество? – осмелился нарушить молчание слуга.

– Ты хочешь сказать, он ушел из дворца? Тот Ха Рам, о котором мы говорим...

А ведь вчера было зимнее солнцестояние. Можно сказать, один из тех немногочисленных дней, когда чиновника некоторое время не было во дворце. Другими словами, тот редкий момент, когда кто угодно мог соприкоснуться с государственным предсказателем.

– Люди не исчезают без вести до тех пор, пока по ним не провели ритуал упокоения души. Продолжай.

– Неужели с ним не было мальца, который следит... то есть сопровождает его? Говорят, он упустил господина Ха, потому что было темно. Даже стражники не смогли найти его ночью.

– Какая отвратительная у нас стража! Как можно было не найти незрячего?

Голос придворного стал тише:

– А еще говорят, что сегодня ранним утром во дворце провели хэгведже.

– Как вовремя! И как только такое глупое создание, как сова, смогло подгадать с датой?

Дух-хранитель дворца, Ха Рам! Это была история, которую знали немногие молодые люди при дворе, но все старшее поколение было прекрасно осведомлено. История, которую можно вспоминать про себя, но вслух произносить запрещено. Любой, кто знал о ней и слышал крик совы после того, как Рам исчез, думал об одном и том же: «Как только хранитель дворца ступил за порог, в нем собрались неупокоенные души». Ли Ён был одним из тех немногих молодых, кто знал об этом. Но почему у Ха Рама именно такое прозвище – ему неизвестно.

Слуга продолжил:

– Но самое важное то, что его высочество Чинян-тэгун^[15] уже отправился на его поиски...

Он внезапно замолк, потому что рядом вдруг возник человек в сопровождении прислуги. Хотя он был одет в простую одежду, по одному взгляду на него можно было догадаться, что это евнух, присланный ваном. Ли Ён раздраженно сел на холодный пол.

– Ваше высочество, разрешите представиться...

– Оставь это. Я помню тебя по вчерашней церемонии во дворце.

– Меня привело сюда срочное поручение его величества, и я не мог ждать снаружи...

– Король просит меня найти астронома Ха быстрее, чем мой брат, и привести его во дворец?

– Ого! И откуда вы знаете?

– Да уж, отец стареет... Его начинают волновать такие ничтожные вещи...

Ли Ён посмотрел наверх. Это был холодный зимний день, но небо оставалось ярко-голубым, а солнце тепло светило. Если бы не морозный ветер, было бы трудно предположить, что вчера было зимнее солнцестояние. При такой температуре сложно замерзнуть до смерти. Поэтому, вероятно, Чинян решил, что, если ему удастся найти или спасти Ха Рама, это будет во многих смыслах полезно для него. Но то, что ван обращает внимание на малейшие перемещения Ли Ю, подсказывает, что со здоровьем у наследного принца явно проблемы.

– Вчера он не выглядел так уж плохо... Эх. Из-за старших братьев почему-то снова страдаю я!

– Если вы поможете, я оставлю вас...

Принц вытянул ногу и, не давая ему закончить, спросил:

– Как думаешь, сколько стоит моя нога?

– Что вы имеете в виду?..

Тот опустил стопу и поднял ладонь.

– А сколько стоит моя рука?

Евнух молча размышлял, стоит ли действительно отвечать на этот вопрос. Ли Ён, до сих пор стоявший в одной позе, наконец согнул руку и указал ею на свою голову.

– А голова? Сколько она стоит?

– Это тело великого принца. Как вообще можно обсуждать его стоимость?.. – И это был лучший ответ, который смог придумать евнух. Он даже не был уверен, что принцу Анпхёну вообще можно ответить правильно.

– Тогда ты заплатишь мне за использование моих рук, ног и головы? Они ведь так бесценны.

– Что? Нет, это же важное, очень срочное дело...

– А чье это дело? Мое, что ли?

Нетрудно было догадаться, какую именно плату имеет в виду принц, поэтому евнух молчал.

– Я не настолько жадный человек... Уверен, мой отец об этом знает.

– Его величество ничего не говорил по поводу оплаты, поэтому мне и ответить вам нечего.

– Тогда... пустяки, я просто скажу тебе все прямо сейчас, потому что у меня уже есть ответ.

– Вы уже знаете, где он? – удивленно посмотрел евнух.

– Скажу только ту часть, что готов предоставить тебе бесплатно... Он сбежал.

Евнух, ошеломленный, помолчал, потом недоуменно посмотрел на него и сказал:

– Пусть это и бесплатно, но зачем же нести такой вздор, ваше высочество?

Однако Ли Ёну было плевать, что человек, стоявший перед ним, – посланник короля.

– Нет, послушай! Он не только астроном-предсказатель, но еще и геомант и к тому же за погодой и календарем постоянно следит. О чем чиновник Ха все это время просил его величество? Не о том ли, чтобы все эти обязанности наконец разделили и назначили других ответственных? А его величество ван все время только и делал, что обещал подумать, но так ничего и не решил.

Евнух, хоть и знал, что ему не позволено это делать, поспешно прервал сына короля:

– Да что же вы такое говорите?.. Господин Ха сбежал из-за этого? Не кто-нибудь там, а такой трудяга, как он?

– По-твоему, Рам с рождения такой? Его величество сделал его трудягой. Возложили слишком много обязанностей на одного человека, и он уже долгое время все это терпел. Из него же все соки выжали, – осуждающе поцокал он. – Быкам, когда они вспахивают поле, и то дают отдохнуть.

Евнух вздохнул и ненадолго приложил руку ко лбу, а затем, едва скрывая гнев за улыбкой, вновь заговорил:

– Так к чему же вы ведете, ваше высочество?

– Передай это все отцу. Не впутывайте в это дело глупого третьего сына, а? Зачем искать парня, который сбежал сам?

– Если я назову цену, вы дадите мне другой ответ?

Ли Ён изучал свои ногти, выпятив нижнюю губу.

– Ну, можно и так сказать. Это лучшее, что я мог сделать бесплатно.

– У вас есть что-нибудь на уме?..

Он не хотел задавать этот вопрос, но ничего не попишешь. Как и ожидалось, принц тут же выпрямился и возбужденно произнес:

– Картина вана Конмина!..

– Что?! Это невозможно!

– ...хотел бы я так ответить, но это же национальное сокровище, поэтому не выйдет. Я же говорил, что не настолько жадный! А хочу я всего лишь маленький, скромный, совсем-совсем ничем не примечательный пейзаж авторства художника из академии при дворце. Мне было бы достаточно, чтобы для меня писал профессионал, скажем... четвертого ранга. Рангов же всего шесть, да?

Он с самого начала знал, о чем попросит. К тому же для коллекции принца Анпхёна высший ранг – это действительно «скромный» запрос. Но сейчас в художественной академии при дворце профессионалом четвертого ранга считается именитый художник Ан Гён^[16]! Это уж точно не «маленькая, скромная, совсем-совсем ничем не примечательная» просьба.

Евнух был озадачен.

– Как живопись художника Ан Гёна может быть нежадным запросом?

– Не хочешь – и ладно. Мне-то без разницы, на месте Ха Рам или нет.

– Это не мне решать.

– Я знаю. Но будь я на твоем месте, уже мчался бы к его величеству просить разрешения. Чем быстрее прибежишь, тем быстрее найдется ваш астроном.

Было ясно, что Ли Ёна не переубедить. А если кого-то нельзя переубедить, легче самому сменить точку зрения. Пускай ван сам как-нибудь разбирается со своим сыном.

– Я позабочусь, чтобы его величество был проинформирован. До встречи.

Слуга с сочувствием смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из виду. Ли Ён тем временем был в восторге от нового, хотя еще не принадлежащего ему приобретения.

– Это же Ан Гён! Тот самый Ан Гён! – Он заливался смехом. – Как же я благодарен той сове... Так, какую бы картину выбрать?..

– Что бы вы там ни выбрали, нужно ведь сначала узнать, где находится господин Ха. Раз уж вы сказали, что это бесплатный ответ, значит, вы на самом деле не считаете, что он убежал?

Ли Ён с ухмылкой посмотрел на прислугу. В его взгляде появился намек на озорство.

– Ха Рам слеп как крот. Его глаза даже солнечный свет не воспринимают. Такому, как он, было бы довольно трудно исчезнуть по собственному желанию.

– Тогда ответ, за который вам заплатят картиной Ан Гёна, – это похищение?

– Ну разумеется.

– Значит, дело серьезное...

Принц активно закивал. В отличие от заметно напрягшегося слуги, Ли Ён казался довольным.

– Какой бы ни была причина его похищения, тому, кто держит чиновника Ха, это с рук не спустят. Но вряд ли там что-то особо серьезное...

– Как это? Он же государственный предсказатель!

– Так-то оно так, но не совсем. Ха Рам никогда не делает конкретных предсказаний. Он ведь не балабол – не то что я. Нет смысла его похищать. Зато есть толк в том, чтобы найти и сделать вид, что ты его спас.

«Так, но не совсем»? Сложно было понять, к чему клонит принц. Хорошо, что он хотя бы знает о себе, что тот еще балабол.

Почувствовав, как с каждой секундой степень доверия слуги к нему испаряется, Ли Ён улыбнулся:

– Ты ведь никогда вживую не видел Рама?

– Разумеется нет.

Предсказателю нельзя было встречаться с кем попало. Потомкам вана – тем более.

– Поэтому ты так и думаешь. Если предсказатель Ха не сбежал сам из-за усталости и его действительно похитили, то я могу предположить, кто является злоумышленником.

Ненадолго повисла пауза. Прислужник вскочил и подошел ближе. Он знал, что, хотя принц Анпхён обычно несерьезен, он все-таки может быть удивительно точным в рассуждениях. Разве не по этой причине король доверил ему поиски Ха Рама?

– И каково ваше предположение?

– Его похитила девушка!

Плечи слуги тут же поникли. Он почувствовал себя глупо: ожидал услышать внятный ответ от принца.

– Да... да. Конечно, девушка... Ха! Почему вы не выдали это за бесплатный ответ евнуху? По сравнению с ним побег звучит гораздо более правдоподобно.

– Да я ж его просто одурачил! Ну и что с того, что Ха Рам государственный предсказатель? Его главный конек – красота! Вот подожди, и увидишь, что я прав. Виновница – обычная тоскующая по любви девчонка.

Непохоже, чтобы он шутил. Но в это все равно было сложно поверить: слишком уж беспочвенная эта гипотеза.

– Хорошо. В таком случае вам придется и ее найти.

Ли Ён лишь вытянул руки и показал их.

– В моих руках все еще пусто. Пока эти ладони ничего не держат, моя пятая точка слишком тяжелая, чтобы куда-то ее поднимать.

Слуга нехотя склонил перед ним голову. Даже если весь мир вокруг него сходил с ума, Ли Ён преспокойно наслаждался временем наедине с собой.

– Как насчет картины в жанре хваджохва? Вообще, я бы хотел собственный портрет. Хотя... Ан Гён не очень хорош в портретной живописи. Тогда лучше сансухва^[17]?

4

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

18 ноября по лунному календарю

Девица Хон, задремавшая у стены, проснулась оттого, что ее голова наклонилась набок. Судя по свету из окна, прошел еще один день. Юноша все так и не просыпался. Даже не бормотал ничего во сне.

– Вот черт, даже не поговоришь с ним!

Она вытерла слюну, стекавшую по щекам, тыльной стороной ладони, а затем похлопала себя по спине.

– Ох, спина моя, спина...

Из-за этого простого движения ее запястье пронзила резкая боль. Девушка вскрикнула, но даже это не разбудило Рама.

Хон погладила свое пузо. Вчера ей довелось пожевать какие-то сушеные травы, но в этом не было особого толка – живот все так же продолжал урчать. Как только она почувствовала собственный голод, ее обеспокоило и то, что мужчина рядом за все это время не съел даже травинки. Единственное, что он проглотил, – несколько ложек воды, которые Хон заставила его выпить. Такими темпами она увидит его труп раньше, чем тот вообще проснется.

– Нектаринов^[18], что ли, собрать? Ха! И где их только посреди зимы возьмешь?

Она опустила указательный палец в миску с водой, в которой лежали травы. Смочив палец, девица Хон нарисовала на полу нектарин. Еще раз окунув руку в воду, она нарисовала реку, затем еще раз смочила и нарисовала долину. Миска быстро пустела, но она продолжала рисовать, используя воду вместо чернил, а пальцы – вместо кисти. Случайно затронув лицо Ха, она воскликнула:

– Ой! Простите...

Мужчина не проснулся. Хон с изумлением вглядывалась в его лицо. Вчера оно было в полном порядке, но сегодня на нем выступил пот. Она проверила лоб – жар был настолько серьезным, что ее руки запылали.

– Ох, что же делать?

Девушка потянулась к собственному рукаву, но остановилась. Если вытереть этим тряпьем, то он уж точно заболеет. Тогда она подумала взять одеяло, но его тоже нельзя было назвать особо чистым. Оглядев комнату, Хон поняла, что в ней нет ничего, что можно было бы использовать в качестве полотенца. В конце концов ее глаза остановились на одежде самого Ха Рама – это были самые чистые вещи во всем доме. Она взяла рукав и вытерла пот с его лица, но тот мгновенно выступил снова.

– Ты ведь не собираешься умирать тут сразу после того, как спустился свыше?

Она заметила манжеты, сделанные из необычайно хорошей ткани и прошитые нечеловечески идеально. Руки мужчины тоже были удивительно мягкими. Девушка нежно погладила их, – действительно, приятные на ощупь. Даже у художников, которые зарабатывают на жизнь, используя кисть и мелким рутинным трудом, она не видела таких изящных рук. Во многих отношениях юноша скорее напоминал кого-то свыше или по крайней мере токкэби, нежели обычного человека; поэтому Хон подумала, что он вряд ли умрет, и тогда ей стало спокойнее.

Но вместе с этим пришло и разочарование.

– Значит, все-таки не человек?.. Нет, не поймите неправильно! Я совсем не хочу сказать, что мне не нравятся такие небожители, как вы. Я просто предпочла бы самого обычного человеческого мужчину. А если вы токкэби... Ну, это тоже слегка затрудняет...

Только он все так же не отвечал – слышалось только неровное дыхание. Девица Хон продолжала говорить сама с собой:

– Точно, врач! Надо бы позвать врача...

Девушка вставала, ерзала, потом снова садилась – и так несколько раз. Когда болеет человек, нужно звать доктора; но у нее не было никаких веских доказательств того, что тот, кто сейчас лежит рядом с ней на полу, – человек. Кроме того, найти нужного врача было непросто, а если бы она и отыскала такого, то вряд ли смогла бы ему заплатить. Поэтому Хон все продолжала то вставать, то садиться.

Она попыталась придумать, кем можно заменить врача. Потом вспомнила, что юноша до сих пор ничего не ел. А что съедобного можно дать этому человеку-нечеловеку? Думая, чем же накормить кого-то без сознания, она вспомнила, как хозяин художественной группы ел мед каждый раз, когда болел. А значит, его можно будет найти в «Пэк Ю»! Хон тут же взялась за ручку двери.

– Стоп! А если он проснется, пока меня не будет?

Отпустив дверь, она подумала, что надо бы оставить письмо где-то на видном месте. Но, в отличие от «Пэк Ю», здесь бумаги под рукой не нашлось; а если бы и была – девушка не знала достаточно иероглифов, чтобы действительно хоть что-нибудь написать. Пришлось бы сломать голову, чтобы совместить те немногочисленные знаки, которые были ей знакомы, в нужное предложение.

– Если бы хоть кто-то придумал легкую письменность, я б его до самой смерти на руках носила!

Хон захлопнула дверь и зашла в другую комнату. Здесь нашлись остатки краски – работа хозяина дома обязывала, – но совсем не было бумаги. На глаза ей попалась ступка, в которой было немного порошка киновари. Именно на изготовлении этого пигмента в последнее время сосредоточилась ее сестра, поэтому других цветов, кроме красного, не было. Хон отнесла все необходимое в комнату, где лежал юноша, и стряхнула остатки порошка в миску с небольшим количеством воды. Краски вышло немного, так что хватило бы всего на пару иероглифов.

– Что бы мне написать?..

Она хотела оставить свое прозвище – «Хон Банди»^[19], но это было невозможно: для такого слова нет подходящего иероглифа. Поэтому единственное, что ей под силу было написать, – это свое настоящее имя. Девушка попыталась придумать, чем бы его заменить, но в голову совсем ничего не приходило. Поэтому на широкой манжете одежды юноши она записала три иероглифа – имя, которым назвал ее отец.

– Это мое имя. Но я написала его не потому, что хочу, как Хынбу, получить от вас тыкву^[20] взамен. Раз уж я спасла вашу жизнь... или не жизнь?.. В общем, уважаемый небожитель, вы должны хотя бы знать имя человека, который о вас позаботился. – Она открыла дверь и в последний раз взглянула на Ха Рама, прежде чем окончательно уйти. – Подождите немного! Я только возьму мед и вернусь к вам!

Еще недолго поколебавшись, она наконец вышла из дома.

Все в этом мире работает по одному принципу: когда ты смотришь, все вокруг затихает, но стоит лишь отвести взгляд – и цветы расцветают, луна пробивается сквозь облака, а воробей залетает в гнездо. И в этот раз все сработало, как всегда: стоило Хон уйти, как Ха Рам наконец открыл глаза.

Она стояла у гигантского дерева и смотрела на ворота. Если бы ей только удалось пересечь двор и зайти за них, она бы достигла цели. Девица Хон держала в руках маленький горшочек с медом, плотно завернутый в ткань. Она взяла его из стенного шкафа наставника. Это не было воровством в чистом виде, хотя Хон и забрала горшок без спроса. Она могла бы рассказать о случившемся и попросить разрешения, если бы все это время честно оставалась в «Пэк Ю». Но Хон слишком плохо себя вела. Если ее сейчас поймают, то обязательно отругают и сильно задержат, и тогда можно будет даже не мечтать о том, чтобы свободно выходить наружу.

Двор был пустым, даже муравьев не видно. Теперь у нее есть шанс! Но голос откуда-то сзади вдруг остановил ее:

– Боже мой! Что это за попрошайка?

Произношение с настолько идеальным ханянским акцентом, что каждая клеточка тела трепещет. Вот беда... это Кён Джудэк!

– Я слышала от других, что наша Хон разгуливает в образе нищенки, но даже не думала, что мне доведется увидеть это собственными глазами. Ты ведь возвращалась сюда в день зимнего солнцестояния? Я тогда уходила домой.

Девушка ничего не ответила. Только сильнее обняла горшок с медом. Ее взгляд все так же был прикован к воротам.

– Повернись и посмотри на меня. Ты же не выйдешь снова в таком виде? Только не сейчас, когда я здесь.

Ворота в глазах Хон удалялись все дальше, уносимые голосом Кён Джудэк. «Только не сейчас, когда я здесь» – значит, она ни в коем случае ее просто так не отпустит, эта женщина действительно способна на подобное. Бесполезно было пытаться бежать, ведь Хон – все равно что блоха на фоне Кён Джудэк. Но сдаваться она категорически не хотела: нужно было отнести этот мед больному. Во что бы то ни стало.

Не успела девушка подумать об этом, как услышала певучий голос экономки:

– Стой на месте, иначе я тебя раздавлю.

Проигнорировав угрозу, Хон попыталась убежать, но прежде, чем это произошло, Кён схватила ее за загривок. На фоне этой женщины она действительно была всего лишь блохой.

– Ой, что это? Неужели горшок с медом?

Девушка посмотрела на экономку, но из-за того, что ее держали за шиворот, обернуться получилось только наполовину. Руки Джудэк – той, кто отвечала за все внутренние и внешние дела «Пэк Ю», – были сильнее, крупнее и мускулистее рук большинства мужчин. Невозможно было вырваться из ее лапищ. Оставалось только слезно умолять:

– Прошу, притворитесь, что вы меня не видели. Я только сбегаю в одно место и вернусь! Если я не принесу кое-кому этот мед, он может умереть! Пожалуйста!

– Но если вынесешь мед, умрешь ты...

– Ну пожалуйста, войдите в положение, м-м?

– Перестань гнусавить, ты так в жизни не делала!

– Хорошо! Простите.

– Кто заболел?

– Ну... есть там один мужчина.

– О-хо-хо, неужели ты можешь так нагло врать? Правдоподобнее-то ничего не придумала?

Кён Джудэк продолжала улыбаться и держать девицу Хон за загривок, пока та стенала:

– Да я не вру! У меня нет времени вдаваться в подробности, но я расскажу вам все, когда вернусь!

– Ну-ну. Там тигр, замаскированный под мужчину? Об этом мне тоже рассказывали.

Она, очевидно, шутила, но девушка была как никогда серьезна:

– Точно, может быть и так! И почему я сама об этом не подумала?..

Джудэк абсолютно не верила словам Хон.

– Хочешь сказать, что снова пойдешь искать тигров?

– Нет, вы все неправильно поняли! Я и вправду иду к мужчине! Ну, это, конечно, может быть и не мужчина на самом деле, но...

– Да-да, ясно; но давай ты сначала примешь ванну?

– Ванну? Сейчас? У меня нет на это времени!

Хон уже мерещился этот мужчина. Она почти видела, как он встает и уходит прямо перед ее глазами.

– Тебе, может, и привычно ходить везде, как сумасшедшая, но стыдиться за тебя придется мне!

Будто ей было недостаточно одного загривка, Джудэк собралась схватить девушку за запястье, но тут же внезапно остановилась.

– Ой, что это?

Экономка почувствовала, что с правой рукой Хон что-то не так. Та нахмурилась, подтверждая ее догадку.

– Твоя правая рука... Ушиблась, что ли?

– Н-нет, с ней все в порядке.

– В порядке? Она опухла!

– Немножко ведь! Отек быстро спадет! Только не говорите, пожалуйста, наставнику...

– Наставник уже и так все знает.

Глаза Кён Джудэк были устремлены за спину девушки. Хон, проследив за направлением ее взгляда, увидела стоявших неподалеку Чхве Вонхо и Кан Чхунбока. Учитель с яростью посмотрел на ее поврежденную руку, а затем широкими шагами вмиг подошел к художнице.

– Учитель, я не крала ваш мед, я хотела только одолжить...

Но Вонхо схватил не горшок, а ее правую руку. Не обращая внимание на нечистоту, он сдвинул кусок ткани, обмотанный вокруг запястья Хон. Покраснение пряталось за пятнами грязи, но припухлость была отчетливо видна. Теперь наставник в гневе смотрел прямо в лицо девушке.

Учитель страшен не тогда, когда кричит или ругается. Он страшен, когда ведет себя как сейчас – и в такие моменты он никогда не повышает голос.

– Что я тебе говорил? Можешь ломать ноги, шею, что угодно – но правую руку береги любой ценой. Говорил же?

– Простите... Это просто небольшой ушиб.

– Небольшой ушиб? Разве я тебе не говорил, что правую руку нельзя ранить даже слегка? Не слышала такого?

– Слышала и очень хорошо помню.

– Картины, которые мы рисуем, создаются тонким дрожанием кисти. Каждая из них – результат случая. Малюсенькая рана может повлиять на ее легкое дрожание. Даже если мы не можем увидеть этого различия собственными глазами, с ним нельзя мириться. В отличие от тех, кто берется за кисть в образовательных или воспитательных целях, такие люди, как мы, зарабатывают этим на жизнь.

Кан Чхунбок, стоявший позади Чхве, погладил свою правую руку. У него было довольно грустное выражение лица, но, как только мужчина встретился глазами с девицей Хон, он по-доброму заулыбался. В прошлом Кан тоже работал в «Пэк Ю», он не имел никаких других талантов, кроме рисования. Но во время работы с ним произошел несчастный случай, из-за которого мужчина сломал правую руку; кость зажила, но срослась не совсем ровно. На повседневной жизни Чхунбока это никак не отразилось. Хоть и неуклюже, но он мог пользоваться палочками для еды и даже писать разборчивые, но слегка кривые буквы. А рисовать после этого больше не смог.

Девушка искренне склонила голову.

– Пожалуйста, простите меня. Мне очень жаль.

– Я ведь говорил, что зимой нужно быть особенно осторожным, потому что тело деревенеет и даже небольшие проблемы могут превратиться в серьезные травмы?

– Говорили. Я была слишком неосмотрительна. Впредь буду осторожнее.

– Будешь осторожнее?.. Тогда с этого момента тебе запрещено выходить на улицу, пока запястье не заживет.

– Что?! Нет, только не э...

Ее ноги оторвались от земли: экономка перехватила ее за талию.

– Джудэк, отмой ее поскорее.

– Я как раз собиралась это сделать, наставник. Не могу позволить этому куску грязи пачкать место, которое я с таким трудом чистила.

– Только не это! Кён Джудэк! Учитель!

– Я же просил не называть меня учителем!

– Господин наставник! Мне нужно идти. Пожалуйста, отложите наказание до завтра. Сегодня совсем-совсем нельзя!

Однако сколько бы Хон ни сопротивлялась, она лишь тщетно барахталась в воздухе, все дальше и дальше удаляясь от ворот и Чхве Вонхо.

– Чхунбок, иди и позови иглотерапевта. Запиши это Светлячку в долговую книгу.

– Боже мой, ты что, все это время голодала? У тебя ведь живот к спине прилип! Талия – не шире ляжки!

Вонхо не слышал визги девицы Хон, зато от этих слов уходящей Джудэк у него екнуло сердце. Хотя он уже давно съел пойманных ею фазанов, сейчас появилось такое ощущение, будто они встали у Чхве поперек горла.

– Чхунбок! Купи на обратном пути еще мяса. И в долговую книгу запиши, разумеется.

– Ха-ха! Хорошо, сейчас вернусь.

Когда фигуры экономки и Хон исчезли из вида, вместе с ними пропал и смех Чхунбока. Оставшись один, Вонхо запоздало покачал головой.

– То, что Светлячок держала в руках, как-то подозрительно похоже на мой горшок с медом...

Красные глаза выглянули из-под ресниц, а затем исчезли. Незнакомые запахи и атмосфера заставляли его опасаться поднять веки, поэтому Ха безмолвно оценивал обстановку с закрытыми глазами. Место было ему неизвестно. Судя по одеялу и подушкам, он находился где-то в помещении, но непонятно, где именно. Юноша не мог даже определить, какое сейчас время суток. Вокруг не было ни единого признака присутствия людей. Наконец Рам открыл глаза, показав их красный цвет, и сел.

– Мансу! Ты здесь?

Ответа не последовало. Юношу охватил ужас перед неизвестным местом, где не было никого знакомого. Из-за собственной слепоты было только страшнее.

Он закрыл глаза и закричал:

– Кто-нибудь? Если вы слышите меня, пожалуйста, ответьте что-нибудь!

Никто не ответил. Только звук ветра разносился вокруг. Рам вскочил на ноги, но из-за жара у него закружилась голова, и он тут же плюхнулся обратно.

– Я заболел? – Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони: кажется, так и есть.

Ему вспомнилось, как накануне он столкнулся с незнакомой женщиной и упал. Может, Мансу отнес его к ближайшему дому, чтобы он отлежался?

– Сегодня же ночь зимнего солнцестояния. Я должен вернуться во дворец.

Ха Рам ощупал пол и нашел одеяло, которым чуть ранее был укрыт. Даже не притронувшись, юноша почувствовал исходящий от ткани затхлый запах. Тогда он потянулся к вороту и прижался к нему носом; но запах остался, хоть и стал чуть менее явным. Сначала пахло тем же, чем и одеяло, потом к этому зловонью примешались и другие запахи. Они не были совсем ему незнакомы: кажется, где-то он их уже чувствовал. Рам порылся в памяти, но не мог вспомнить ничего, кроме запаха навоза или туалета.

– Что же это за место, раз тут так пахнет? Может, это и не одеяло вовсе?..

Это что, ткань, которой оборачивают трупы? Как только эта мысль пронеслась у него в голове, он с ужасом отскочил от одеяла и ударился спиной о стену. Это была довольно узкая комната с низкими потолками – вероятнее всего, очень бедный дом. Преодолев страх, Рам медленно пополз вдоль стены. Вскоре он нащупал узкую бумажную дверь с кучей дырок и решетку под ней. Легко поддавшись ему, она отворилась.

Юноша вышел из комнаты. Если проход такой маленький и сама комната тоже, то и снаружи будет некуда ступить и через пару шагов терраса под его ногами закончится. После нескольких осторожных движений его пятка действительно соскользнула вниз и почувствовала холодную землю. Опасения Рама подтвердились.

– Есть тут кто-нибудь? Где я? Мансу!

И в этот раз ему никто не ответил. Мужчина шагнул вперед. К этому моменту колокол уже должен был прозвенеть. Если он просто продолжит идти, то обязательно наткнется на стражника. Другого выхода нет.

Ха Рам пробирался сквозь непостижимые ему время и пространство – все равно, что с головой погрузиться в кошмар.

– Так ты говоришь, в доме сейчас действительно кто-то лежит?

Девица Хон упрямо кивнула. Она повторяла одно и то же снова и снова на протяжении всего купания и даже после него. Все это начинало ей надоедать. Кён Джудэк лишь покачала головой, вытирая длинные волосы девушки большим куском тряпки.

– Сложно поверить в то, что мужчины падают с небес. К тому же как такой человек может только спать и болеть? Он ведь наверняка умеет летать.

Хон вздохнула, держа в руках горшок с медом.

– А я о чем? Я тоже не знаю, почему так! – Она повторяла это уже несколько раз.

– Но ты же сама не веришь, что можно получить желаемое, лишь помолившись Небу?

– Не верю. Но этот мужчина... У меня не было другого выхода.

Она не сообщала о цвете его глаз. Почему-то чувствовала, что не должна этого делать.

– Поверить не могу: из-за него ты даже забыла, что изначально шла посмотреть на тигра...

– Джудэк, пожалуйста, отпросите меня один разок у учителя. Я мигом уйду и вернусь! Вас он точно послушает!..

– Послушает, потому что я никогда не просила его о таких бредовых одолжениях!

С этим было трудно поспорить. Хон потеряла все силы и опустила голову, но ее руки продолжали все так же крепко держать горшок.

– Он очень болен. Мне нужно его хоть чем-нибудь накормить и проверить температуру. Даже больных животных нельзя оставлять в одиночестве...

– Не думаю, что гордость позволит господину наставнику отменить распоряжение, которое он буквально только что отдал...

– А! Тогда почему бы вам самой не сходить туда? А я тут пока приберусь или еще чего...

– Ты-то? Приберешься? Не смеши меня. Ты слышала, что сказал тебе господин наставник?.. К тому же, если собираешься на улицу, надо для начала высушить волосы. Они у тебя густые, так что будет нелегко. Если пойдешь куда-то в таком виде – простуду схватишь.

Хон внимательно изучала мимику экономки, чтобы убедиться: то, что она слышит, совпадает с тем, что написано у женщины на лице.

– Так вы в самом деле мне помогаете?

– Давай подумаем, что мы можем сделать. Мне так интересно, что там за небожитель такой, поэтому не могу отказать тебе.

Девушка запустила пальцы в волосы в попытке поскорее высушить их.

– Кхм! Можно войти?

Это был голос Чхве Вонхо. Хон быстро оглянулась на экономку и, бросив на нее умоляющий взгляд, ответила:

– Да, учитель.

Дверь открылась. Но перед наставником в комнату вошел иглотерапевт, который заходил к ним каждый раз, когда у кого-то из группы художников «Пэк Ю» случались травмы.

– О, дядя, здравствуйте!

– Ну что, Хон? Слышал, ты снова покалечилась?

– Это не настолько серьезная травма, чтобы вас вызывать...

Чхве придвинул заранее приготовленное для Хон толстое и чистое одеяло и положил на него подушку. Ее же беспокоило то тонкое покрывало, которым она укрыла Рама, поэтому девушка лишь теребила его уголок.

– Положи больное запястье на подушку.

Иглотерапевт улыбнулся и достал из-за пояса коробочку для акупунктуры, откуда извлек кучу белых игл, обернутых ватой, и разложил на полу.

– Хон, хотя бы ради господина наставника, пожалуйста, прекрати создавать проблемы...

Он остановился посреди фразы, устремив взгляд на лицо Хон. Врач прищурился и покачал головой. Снова посмотрев на нее, он спросил:

– Кто ты? Художница Хон?

– Конечно. А кто ж еще?

Удивленный взгляд врача переметнулся от девицы Хон к Чхве. В его глазах читался вопрос.

– Просто на днях кто-то сказал мне, что хулиганка Хон из «Пэк Ю» на самом деле писаная красавица. Я спросил, понимает ли он, о ком вообще говорит? Это ведь совершенно нелепый слух, причем я сам видел ее вживую, но... – Иглотерапевт снова перевел взгляд на Хон. – Ха! И почему ты до сих пор пряталась за грязью? Такое милое личико.

– Перестаньте издеваться. Я знаю, что не красавица. Если не вижу своего лица, это не значит, что я не представляю, как оно выглядит.

– Я не шучу, говорю совершенно серьезно. Ты вообще смотрелась в зеркало?

– Я не смотрелась в зеркало, но художник из нашей группы рисовал меня, а он хорошо пишет портреты.

– Если это художник Чхве... Ах! Сын ученого. Точно. Он довольно талантлив...

– Этот Чхве и меня тоже рисовал, но получилось ужасно.

– Как? Ты, должно быть, шутишь!

– Вот-вот. У художников всякое, конечно, бывает, но не у Чхве. С картинами он не шутит. Очень усердный.

Вонхо кивнул, подперев подбородок, словно что-то вспомнив. Вскоре один кивок превратился в несколько. Как и сказал врач, вымытая и опрятно одетая девица Хон действительно красивая. И раньше была. Но Хон, нарисованная художником Чхве, совсем не выглядела симпатичной. Когда наставник потом спросил у него почему, тот ответил, что видит ее именно так.

Иглотерапевт ввел одну иглу, а когда начал вводить вторую, девушка вскрикнула:

– А!

– Боже, напугала! Что такое? Больно?..

– Вы же тоже врач!

– Конечно.

– Есть кое-кто с высокой температурой, он сильно потеет и все никак не просыпается...

– Это тебе за лекарствами надо, а не к иглотерапевту.

– Но вы помогли мне с головной болью в прошлый раз!

– Это боль, поэтому иглы могут помочь. А жар, потливость и слабость так просто не снять. Это наверняка простуда.

– Но вы ведь не знаете точно! Хотя бы посмотрите на него...

– Лучше дай ему мед. Скорее поможет, чем акупунктура.

Девушка посмотрела на горшок с медом. Вместе с ней на горшке остановил взгляд и Вонхо.

– Подожди-ка, Светлячок. Разве это не мой горшок?

Голос учителя становился все более раздраженным. Но наперекор ему раздался другой:

– Господин наставник, мне нужно кое-что с вами обсудить, в том числе и мед...

Чхве Вонхо больше не мог не нервничать. Когда Кён Джудэк говорит с ним самым красивым в мире голосом – это значит, что ей нужно его в чем-то убедить. И ему еще никогда не удавалось остаться непреклонным.

5

Принц Анпхён зевнул так, что слуге подумалось, что это, вероятно, предел широты раскрытия человеческого рта. И еще ему пришла мысль: если бы наследный принц не слег с жаром, Ли Ён ни за что бы не вышел из своей комнаты с картинами, пока у него на руках не оказалось работы Ан Гёна.

Зевота все не заканчивалась. Не в силах отвести взгляд, слуга сказал:

– У вас такими темпами совсем подбородок отвалится.

Принц отвернулся от его обеспокоенного взгляда и пристально посмотрел на Мансу. Мальчишка не сделал ничего плохого, но его плечи опустились, словно он был в чем-то виноват.

– Вот же проклятье! Они просто взяли и прислали ко мне этого ребенка, даже не дав внятного ответа! Я ведь не о многом прошу!

Однако он просил о многом. Художникам из государственной академии всегда не хватало рабочих рук, но в период от зимнего солнцестояния до Нового года и Соллаля^[21], когда каждая ночь становилась бессонной, было еще труднее. Заказов было много, не все успевали выполнять, поэтому приходилось порой передавать часть работы художникам извне. Поэтому ван не мог исполнить такую прихоть принца. Тем более это должна была быть работа Ан Гёна. Даже если бы сам король дал добро, художник бы его проигнорировал.

– Когда просишь кого-то об услуге, нужно платить вперед, тьфу ты... – сухо пробормотал Ли, кончиками пальцев смахивая слезы после зевка. – Это ты в последний раз видел Ха Рама?

Несмотря на то что принц скорее говорил сам с собой, чем с ним, Мансу ответил довольно бодро:

– Верно, ваше высочество.

– Хм... И исчез он где-то в той стороне?

– Да, ваше высочество, – снова ответил Мансу, зная, что от него и не ожидали никакого ответа.

Ли Ён посмотрел на парня холодным взглядом и с улыбкой, которая затрагивала только самые уголки его губ, спросил:

– Это была ночь, но все же... Как ты мог его упустить, если видел, что он исчез в той стороне? У тебя-то с глазами все в порядке, да и ходить ты можешь быстро – в отличие от чиновника Ха.

На этот раз принц точно обращался к нему, но Мансу не смел ничего ответить. Он больше боялся улыбки Ли Ёна, чем его равнодушного взгляда. Мужчина подошел к нему ближе, наклонился и почти прижался своим лицом к его. Повеяло каким-то изысканным ароматом, как и подобает пахнуть ванскому сыну.

– Тебя Мансу, говоришь, зовут?

– Д-да, ваше высочество.

– Почему ты его упустил? – Голос принца прозвучал низко.

Руки и ноги мальчишки дрожали, а в уголках глаз выступили слезы. Принц повторил вопрос еще более низким голосом:

– Я спрашиваю, почему ты его упустил, Мансу?

– Я не упустил, я...

– Точно! Не упустил. Я задам вопрос по-другому. Мансу, почему ты вообще позволил господину Ха уйти одному?

Из глаз парнишки потекли слезы. Он не мог рассказать о том, что совершенно точно видел, как астроном Ха бегает быстрее, чем обычные люди, потому что и сам не мог поверить собственным глазам. Поэтому мальчик прикусил губу.

– Холодно. Давай уже расправимся с этим и вернемся, а?

– Я не оставлял его одного... У меня развязался мешок, я собрал рассыпавшиеся вещи и сразу же последовал за ним. Но было так темно...

– Только прошло полнолуние, а ты говоришь, что было темно? Тогда почему я видел луну в тот день? Или она только мне светила, как считаешь?

Мансу едва раскрыл рот, как тут же снова его захлопнул. Следом за ним рот беззвучно разинул слуга. Для человека, который дул губы, пока его тащили сюда, принц работал вполне добросовестно. Возможно, тот ответ для евнуха не был таким уж неправдоподобным.

– Ну, допустим. Но неужели ты и звуков никаких не слышал? И не пытался позвать его? Или пытался, но никто тебе не ответил?

К Мансу вернулись чувства, которые он испытал в тот день. Он был слишком напуган, чтобы кого-то звать.

– Звал, но мне не ответили, – соврал он.

Улыбка на лице Ли Ёна стала шире, но взгляд остался по-прежнему холодным. Он выпрямился и посмотрел в ту сторону, где когда-то исчез чиновник, а затем спросил:

– Мансу, а где сейчас твоя сестра?

Ноги у слуги на мгновение подкосились. Уверенное выражение лица принца заставило его вздохнуть.

– Что? Какая сестра?.. У меня есть только старший брат...

– Вот именно! – громко рассмеялся слуга.

Когда принц злобно посмотрел на него, тот сразу отвернулся и пригладил гриву черной лошади, стоявшей рядом.

– Это правда? У тебя нет сестры?

– Нет, – озадаченно ответил Мансу.

Ли Ён нахмурился и почесал лоб.

– Тогда я не понимаю. У тебя ведь нет сестры, так почему ты помогал похитить господина Ха?

– Ч-что вы имеете в виду? Разве у меня есть причины так поступать?

– Да, у тебя нет причин. И нет сестры. Это-то и странно... Ах вот оно что! Ты наверняка должен что-нибудь знать о его имуществе!

При упоминании имущества глаза слуги расширились, но потом он подумал: какие могут быть богатства у человека, почти не выходящего из Кёнбоккуна? Говорят, что даже худший геомант за пределами дворца зарабатывает больше, чем чиновник Соунгвана. С Ха Рамом то же самое.

Мансу, будто забыв, что человек перед ним – великий принц Анпхён, повысил голос:

– К-какое имущество? Конечно, я знаю, что он не бедствует, но...

– Если бы он был простым богачом, ты думаешь, я бы тебя об этом спрашивал?

– Что же я тогда, по-вашему, с ним сделал? И все ради богатства? Глупости! Я ведь тоже очень хочу его найти... – Мальчик отчаянно шмыгнул носом.

Ли Ён смотрел на Мансу, вытирающего слезы с лица рукавом. Холод все не исчезал из его глаз.

– Какой смышленый малый. Знает, что и как можно сказать. Умен, ни дать ни взять.

Только парень не врал и не притворялся. Он и правда искренне беспокоился. Более того, мальчик всегда был беспрекословно покорным Ха Раму, а значит, несоответствия в его словах можно было списать на то, что он пытается скрыть какую-то невыгодную для чиновника ситуацию. И это интересовало Ли Ёна даже больше, чем местонахождение Ха.

Он решил расспросить об этом постепенно, а пока направился в ту сторону, где исчез юноша. Прислуга жестом приказал стражникам, стоявшим вдалеке и переодетым в носильщиков паланкина, следовать за ними, а затем натянул поводья лошади и тоже отправился в путь.

– Мансу, подойди поближе.

Тот быстро подошел к Ли Ёну. Расстояние между ними стало меньше, но настороженность только выросла.

Принц, идя к нему спиной, спросил:

– Обычно, когда человек понимает, что идет не туда, он поворачивает назад. Почему чиновник Ха так не поступил, Мансу?

– Думаю, он заблудился.

– Даже если так, он должен был явиться наутро.

– Значит, сначала он заблудился, а потом его похитили... – Он прикусил губу, ужаснувшись собственным словам.

Слезы снова наполнили глаза мальчика. Принц и прислуга одновременно ударили себя по коленям – хлоп! Особенно в восторг пришел второй, потому что это была гораздо более правдоподобная версия на фоне безумных идей Ли Ёна.

– Ха! Это вполне возможно. Точно, сначала он пошел в том направлении – не знаю, правда, зачем, – хоть ты его и звал, потом потерялся и ему помогла девушка, проходившая мимо...

– Ваше высочество! Все было замечательно, но откуда в вашем рассказе вдруг появилась какая-то женщина?

Не обращая внимания на возмущения слуги, он продолжал:

– ...Дама оказала ему услугу, потому что пожалела слепого, а потом влюбилась в его красоту и оставила у себя в заточении.

– Боже мой... Ваше высочество, пожалуйста, будьте серьезнее! Разве есть сейчас время для таких ужасных шуток, когда, возможно, такое важное для государства лицо похищено?!

– А я и не шучу, – цокнул он. – Мансу, ты тоже думаешь, что я шучу?

– Нет-нет! Возможно, так все и было.

Парнишке тут же прилетел подзатыльник от слуги.

– Такой малец, а уже вовсю льстит! Этому ты во дворце научился?

– Это не лесть! Если бы речь шла о ком-то другом, я, может, и не поверил бы... Но в случае с господином Ха это имеет смысл!

– О! А ты и правда умен. Очень уж он мне нравится, – рассмеялся принц.

Слуга лишь покачал головой.

– У него и внешность, и несметные богатства... Ух! – бубнил он себе под нос.

Ли Ён встал и оглянулся на бормочущего мужчину. Мансу остановился вместе с ним.

– Я же говорил тебе, – сказал принц, обняв прислугу за плечи, – он не простой чиновник. И ни для кого не секрет, что состояние у него наверняка побольше, даже чем у моего отца.

Он отвернулся и зашагал прочь. На мгновение слуга растерялся, вспоминая, кем же является отец принца Анпхёна; но потом до него дошло, что это сам ван. Ни один человек не может обладать большими богатствами, чем правитель страны, ведь он ее владелец; а если кто и говорит, что может, – тот явно врет. Слуга шел, опустив плечи. Он был уверен, что принц снова над ним издевается.

– Ну да, конечно. В стране есть кто-то богаче его величества, это само собой разумеется... Разве такой невежда, как я, может понимать законы мироустройства?

– Мансу, я вру?

– Ну... Я думаю, ваше высочество определенно приукрасил последнюю фразу. Его величество ван – владелец восьми провинций Чосона. С ним никто не сравнится.

– Конечно, он король всех здешних земель. Но ван не владеет ими всеми как собственностью. Когда я говорю о богатствах, я скорее подразумеваю деньги на личные расходы.

Слуга рассмеялся, притом с сильным намеком на издевку. Было бы куда менее абсурдно оценивать земельные владения правителя, нежели его финансы. Личные деньги вана были собственностью королевской семьи Ли, и накапливаться ее состояние начало еще до основания государства Чосон. В земельном эквиваленте он владел более чем половиной площади провинций Хамген и Пхенан, поэтому ван не имел себе равных во всем государстве. По крайней мере так было известно прислуге.

– И что бы вы делали, если б у вас не было удовольствия дразнить своих подданных?

– Вот-вот! Каждый день наверняка был бы безмерно скучным, – посмеялся принц.

Внезапно Мансу остановился, из-за чего встали и все остальные: и прислуга, и принц, и стражники, переодетые в носильщиков паланкина. Ли Ён посмотрел туда, куда был направлен взгляд мальчишки. Там, одной рукой ухватившись за большое дерево, а другой шаря в воздухе, стоял очень высокий мужчина.

– Ха Рам?

Юноша щупал пространство впереди себя и осторожно шагал ногами в одних носках. Он, казалось, не знал, куда идти, и просто пытался найти безопасный путь. Мансу стоял молча, пристально вглядываясь в картину перед ним, словно желая убедиться, что бегущий Ха Рам, которого он видел той ночью, всего лишь иллюзия. Как только он понял, что человек перед ним – обычный астроном Ха, которого он знал раньше, неспособный видеть и остерегающийся ходить из-за своей слепоты, Мансу громко разрыдался.

Плач был настолько пронзительным, что даже через завывания ветра донесся до ушей Ха Рама, хотя тот и находился достаточно далеко.

– Кто здесь?

Ли Ён тут же бросился к нему.

– Чиновник Ха! Что ты тут делаешь?

Как только он приблизился, Рам схватился за его руку. Страх, охвативший его, передался и принцу.

– Кто это? Это вы, Анпхён-тэгун?

Хоть они и редко пересекались, чиновник тут же его узнал. Люди шептались: даже с закрытыми глазами Ха Рам словно видит человека перед собой. До принца слухи тоже дошли, и даже просто слышать такое о Раме было интересно, но, когда это действительно произошло с Ли Ёном, по его коже пробежали мурашки.

Имя Рам означает «всевидящий», но юноша был совершенно слеп. И такой же странный, как его причудливый цвет глаз. Поэтому его и сторонились.

– Да. Это я.

Возможно, Ха Рам прочитал его мысли, потому что он тут же отпустил руку Ли Ёна и поклонился. Но даже так его глаза были обращены на чужое лицо.

– Ха Рам! Давно тебя не видел...

– Господин Ха! – всхлипнул мальчик.

Рам пошатнулся, когда Мансу наконец прибежал и изо всех сил обнял его.

– А вот и Мансу.

– Да, – все еще плакал тот, – это я...

Парень прижимался к Раму и рыдал не переставая. И так громко, что Ли Ёну пришлось заткнуть одно ухо. Вой заглушал даже низкий голос юноши.

– Вот мы и встретились наконец. Какая радость. Хорошо, что все так сложилось...

Его слова немного ослабили уверенность принца в своих догадках насчет Мансу. Он прижал ладонь ко лбу Рама:

– Ого, да у тебя сильный жар! И губы потрескались.

Слуга подошел к астроному. По мере приближения он замедлялся и в конце концов даже отшагнул назад. Челюсть мужчины отвисла.

– Его высочество не шутил... похититель определенно женщина! Вид у него совсем изнеможденный, да и губы вон потрескались...

– Так вы пришли не одни. – Слепой взгляд Ха Рама безошибочно скользнул в сторону прислуги и носильщиков паланкина. – Ваше высочество.

– Ты пропал из дворца на двое суток. У меня не было другого выхода, кроме как прийти сюда.

Закрытые глаза чиновника Ха обратились к Ли Ёну.

– Двое суток?

– Да, ты ведь исчез в ночь зимнего солнцестояния. С тех пор два дня прошло... Ой, а что это за иероглифы?

– Вы хотите сказать, что ночь зимнего солнцестояния уже прошла? Да к тому же две ночи сверху?

– Что за символы у тебя на манжетах?

– Получается, сегодня восемнадцатое число... Стойте, вы только что сказали «иероглифы»? На моей одежде?

Тут же наступила тишина. Даже плач Мансу прекратился. Он с детства был одаренным ребенком и хорошо умел читать: его с ранних лет приставили к Ха Раму, и он стал глазами для юноши, который постоянно читал трудные книги. Не было ни одного иероглифа, который был бы Мансу незнаком. Поэтому мальчик смог прочитать слова, написанные красным цветом на манжетах чиновника. Дрожащей рукой он ухватился за надпись на чужом рукаве и зажал ее в кулаке, чтобы никто не увидел.

– Мансу, что там написано?

Он всегда отвечал быстро и без колебаний, но в этот раз парень лишь прикусил губу, пока по его лицу скатывались крупные слезы.

– Мансу!

Ли Ён поспешно снял с Ха Рама одежду и прошептал в ухо:

– Надпись красная и выглядит гневно. Лучше снять, пока никто не видел.

Игривость и непринужденность голоса принца куда-то исчезли. Ли Ён языком прикоснулся к красному цвету на рукавах, почувствовал его вкус и стал плеваться:

– Тьфу! Это киноварь.

Затем он свернул вещи Ха Рама, плотно обернул их лентой от ворота и отдал Мансу. Сняв собственную одежду, он насильно сунул ее в руки астронома.

– Хотя бы мою накинь, болеешь же.

– Сначала скажите мне, что там написано! – Он схватил принца за запястье.

– Ну... «Хон», как фамилия, «чхон», как небо, и «ги», как пробуждение. Вот так написано...

– Хон... Чхон... Ги?

– «Небеса Хон поднимаются»? Значит, род Хон возглавит новую страну?..

Ха Рам молчал. Он не видел причин оспаривать это предположение. В гипотезе Ли Ёна не было никаких ошибок: если судить по одним иероглифам, все так и есть. Не будь Рам чиновником Соунгвана и не случись это сразу после того, как он бесследно исчез и вернулся обратно, этим трем иероглифам, возможно, не стоило бы придавать такого большого значения.

– Эй, где и с кем ты все это время был?

– Я не знаю. Видимо, я потерял сознание на двое суток, но последнее, что я помню, – это ночь зимнего солнцестояния. Сегодня я очнулся, и вокруг меня никого не было. По дороге я тоже никого не встретил.

– Ты знаешь, где проснулся?

– К сожалению, я и в этом не особо уверен. Кажется, это был дом, по ощущениям он был заброшенным, поэтому я не знаю, жили там люди или нет. Наверное, это была небольшая деревня, но я не заметил признаков чьего-либо присутствия.

– Можешь прикинуть, сколько ты примерно прошел?

Идти и спотыкаться было настолько утомительно, что он даже не обращал внимания, сколько времени шагал таким образом.

– Я не знаю, прошел ли всего час или уже целый день... Может, я проснулся еще вчера и все это время просто куда-то шел...

Ха Рам не знал, шел ли он целые сутки или меньше, потому что лично для него это расстояние было непомерно длинным. Он проснулся в незнакомом месте и отправился куда-то по неизвестной дороге, которую не мог даже увидеть. Ли Ён сразу вспомнил, как юноша вцепился в его руку, как только узнал. Наверное, для Ха Рама это было почти что ухватиться за спасительную веревку.

Из чувства сожаления о проделанном им пути принц приобнял Рама за плечи, делая вид, что помогает ему одеваться. Но в его объятья попал не юноша, а пылающий комок жара. Выдыхая горячий воздух, этот комок сказал:

– Мансу, веди нас. Нужно пройти туда тем же путем, которым я к вам пришел.

– Куда ты там идти собрался в таком-то состоянии? Эй! Паланкин сюда.

По взмаху руки Ли Ёна стражники, превратившиеся в настоящих носильщиков, подошли ближе со взваленным на плечи паланкином. Но Рам стряхнул руку принца и взял Мансу за плечо.

– Надо выяснить, кто это сделал. Я пойду.

– Его величество поручил мне доставить тебя в целости и сохранности! Это приказ! Чиновник Ха, немедленно возвращайтесь во дворец!

Выражение лица Ли Ёна было властным, а тон волевым – такое с ним случалось не чаще пары раз в год.

– Но ваше высочество!

– Дело не в моем упрямстве. У тебя и так температура высокая, еще коньки отбросишь! Ты сам сказал, что был без сознания два дня. Два дня! Ты представляешь, какое настроение было во дворце все это время? Еще хуже то, что на крыше ванской резиденции ухала сова. В ту ночь, когда ты исчез!

Ха Рам сдался. Не потому, что его убедил Ли Ён, а потому, что его трясло и лихорадило. Мансу и принц совместными усилиями помогли ему забраться в паланкин.

– Тебе нужно как можно скорее вернуться во дворец и объявить, что с тобой все в порядке. Но идти туда больным тоже не вариант, так что пока пойдешь к себе домой. Остальное предоставь мне.

Сказав это внутрь паланкина, принц повернулся к Мансу и прошептал:

– Если по дороге встретишь фонарь – сожги в нем сначала манжеты. Только когда убедишься, что от одежды не осталось ни следа, уходи.

Мальчишка едва кивнул, продолжая беззвучно плакать. Его лицо опухло.

– А сейчас слушай меня. Как только вернетесь домой, тщательно осмотри господина Ха. Хорошо, если надпись была только на одежде, но если и над его телом поиздевались...

Не успел он закончить, как Мансу, после глубоких раздумий, вновь расплакался. Принц поморщился и заткнул одно ухо.

– Боже, мои уши!

– Я упустил его... – хныкал мальчик, – я должен был идти за ним до конца... Это все моя вина! Господин Ха не сделал ничего плохого!.. Прошу, убейте меня...

– Что за глупости? Если в будущем придется просить меня об одолжении, лучше умоляй о пощаде, чем о смерти. Тогда я подумаю.

– Ваше высочество принц Анпхён, я должен вам кое-что сказать...

Ха Рам открыл дверь паланкина, чтобы заговорить, но Ли Ён был быстрее и закрыл ее.

– Оставайся на месте, Рам.

– Нет, дело в том, что...

– Но-но! Сказал же, сиди там!

Юноша неловко сгорбился среди длинных мечей. Очевидно, этот паланкин предназначался не для перевозки людей, а для того, чтобы прятать в нем оружие. Но принц все не позволял ему задавать вопросы.

Ли Ён протянул руку прислуге:

– Принеси мне одежду.

– Что? Ах... Боюсь, я не взял с собой запасные вещи.

– Нет, сними свою и отдай мне.

– А мне как быть?..

– На бегу согреешься.

Слуга прищурился и, отведя взгляд в сторону, отдал одежду принцу. Тот надел ее и сказал:

– Ступай во дворец и передай им, что нашел картину Ан Гёна. Попроси пригласить врача, но больше ничего не рассказывай.

– А вы, ваше высочество? Не пойдете во дворец?

– Мне нужно проверить дорогу, по которой Рам сюда пришел.

– В одиночку? Но это опасно, возьмите меня с собой!

– Так легко одет, а все хочешь пойти? Не волнуйся, ничего со мной не станется.

– Вы не можете быть до конца уверены. В такой ситуации шутки плохи...

Принц забрал поводья лошади из его рук, несмотря на все уговоры.

– У тебя задача поважнее моей. Злоумышленник скрылся еще до того, как Рам проснулся. Если я пойду туда прямо сейчас, в доме, скорее всего, никого не будет... Но если преступник все еще там, это ужасная глупость.

Ли Ён думал, что чиновника Ха освободили специально: будучи слепым, он не мог увидеть красной надписи на своей одежде и стал бы бродить так по городу, проходя бесчисленное количество улиц, а потом попал бы во дворец Кёнбоккун. На его пути многие успели бы заметить эти иероглифы. Вероятно, так и было задумано теми, кто его похитил. Если бы принц не отправился на его поиски, если бы Ха Рам сбился с пути и все пошло по плану преступника, то эти ярко-красные символы на одежде чиновника несомненно вызвали бы бурю негодования у королевского двора.

– Они коварные ребята. Я слишком легкомысленно отнесся к этому делу, – вздохнул принц и оседлал лошадь, крепко сжимая поводья.

– Ваше высочество, вы точно справитесь сами?

– Идите уже. Скоро я к вам присоединюсь.

Когда Ли Ён погнал коня, носильщики подняли паланкин.

– Подождите, мне нужно кое-что спросить!

Голос доносился изнутри паланкина, а вопрос был все тот же, что Рам уже пытался задать ранее, но ему не дали. Слуга быстро открыл окошко и заглянул внутрь через узкую щель. Ему необязательно было этого делать, но он хотел еще раз взглянуть на лицо юноши. В нем проснулось чувство зависти, и захотелось прожить в чужом теле хотя бы один день. Ни больше ни меньше.

– Что за картина Ан Гёна?

– А? Что за картина?.. Ах, точно... Не обращайте внимания, его высочество пошутил. Сделайте вид, что ничего не слышали.

Он подвинул длинный меч рукой, в очередной раз бросил взгляд на лицо Ха Рама и закрыл окно. Тот ухмыльнулся одними губами.

– Цена за мое спасение – картина Ан Гёна? Да уж, непросто...

Паланкин двинулся. Следуя за группой людей, слуга бормотал:

– Женщина. Это точно как-то связано с женщиной. Думаю, Анпхён-тэгун зря туда пошел...

Вскоре на их пути начали появляться редкие дома, которые затем переросли в густонаселенную деревню. Пройдя еще чуть дальше, компания оказалась на окраине города. Мансу увидел, как высоко в небо поднимается дым, что означало только одно – где-то поблизости был огонь. Он ускорил шаги в нетерпении, поэтому носильщики тоже стали идти быстрее.

– Здесь огонь! – воскликнул Мансу.

За редким забором стояла печь, в топке которой виднелось пламя. Кругом не было ни единой души.

– Идите вперед. Я закончу и пойду за вами.

– Нет. Мы тоже остановимся отдохнуть. Делай, что должен, и возвращайся, – сказал Ха Рам.

Слуга жестом приказал опустить паланкин и, повернувшись к Мансу, велел ему быстрее возвращаться. Когда мальчишка бросился к огню, мужчина сел на корточки и спросил у чиновника:

– Как вы себя чувствуете?

– Все в порядке.

– Вас, наверное, укачивает? Носильщики неопытные, так что внутри наверняка сильно трясет...

Он сразу понял, почему Ха Рам попросил передохнуть. Хотя они прошли не сказать что много, юноше пришлось сдержать уже несколько рвотных позывов. К счастью, его пустой желудок не позволял ему устроить неприглядную сцену.

– А вы проницательны.

– Нужно всегда быть начеку, чтобы прислуживать такому несобранному человеку, как принц Анпхён, – рассмеялся слуга.

Вскоре его внимание привлекла группа из трех человек, приближавшихся к ним издалека: девушка в длинной накидке, крепкая женщина постарше и сухой пожилой мужчина. Эти трое совсем не походили на семью. Самая молодая из них нетерпеливо бежала впереди, через подол ее накидки была просунута обернутая и зафиксированная тканью правая рука. То ли из-за травмы, то ли из-за того, что она не привыкла носить такую одежду, девушка неуклюже придерживала накидку левой рукой, но та постоянно соскальзывала с ее головы. Слуга же поглядывал то на нее, то на паланкин и бормотал:

– И почему я сегодня вижу таких необычайно красивых людей? Настолько выдающуюся внешность обычно редко где встретишь...

Девушка приближалась к паланкину, откуда слышалось неровное дыхание. Прислуга покопался в сумке, висевшей на поясе, и достал носовой платок. Он открыл небольшое окошко и просунул его внутрь.

– Чистый. Вытрите им пот.

– Кён Джудэк! – крикнула девушка. – Так не пойдет. Я пойду вперед, а вы с дядюшкой-иглотерапевтом можете не торопиться!

Голос девушки заставил Ха Рама застыть, пока он забирал платок. Отчасти из-за упомянутого имени, созвучного с фразой «владелец собаки», но больше из-за удивительно знакомого тембра. Звук легких шагов и быстрого бега – это точно та женщина, с которой он недавно столкнулся!

– Ух ты! Какая красавица, – удивился Мансу проходящей девушке. – Я уверен, что от одежды остался только пепел. Можем идти.

– Мансу, ты же видел девушку, которая только что прошла мимо?

– Видел. А почему вы спрашиваете?

– Ты узнал ее?

– Нет. Впервые вижу.

– Уверен?

– Да. Встретить такую красавицу и не запомнить ее? Можно ли вообще тогда называть себя мужчиной?

Слуга взъерошил его волосы:

– А малец-то мелет все, что ему вздумается...

– Ай! У половины моих сверстников уже есть жены, неужели я не могу называть себя мужчиной? И вообще, что вы меня тыркаете, я, вообще-то, дворянин!

Удивленный слуга склонил голову перед юнцом намного младше себя:

– Боже мой! Я этого не знал, прошу прощения...

– Да ничего. Я довольно великодушен.

Неприятно было видеть, как мальчик, который еще минуту назад рыдал во все горло, теперь так задавался; но, будучи простолюдином, слуга принца ничего не мог сделать в такой ситуации.

Паланкин тронулся вновь. Девушка в накидке уже напрочь исчезла из поля зрения, а две спины – женщины крепкого телосложения и худощавого старика – удалялись прочь.

– Мансу! Ты помнишь женщину, которая врезалась в нас ночью зимнего солнцестояния? – спросил Рам с нетерпением в голосе.

– Помню, господин. Если бы не она, ничего бы не случилось! Тьфу ты, чем дольше об этом думаю, тем отвратней на душе!

– Она была нищей?

– Не то слово, среди бедных – голытьба.

– Вот как? То есть это не та же девушка, которая сейчас проходила мимо?

– Что?! Неужели вы думали, что это один и тот же человек? Это невозможно. Я в этом уверен!

Если Мансу уверен, значит, так и есть. То, что запомнили уши Ха Рама, не сравнится с тем, что запомнили глаза мальчика.

– Значит, я ошибся. Пойдемте скорее домой.

Носильщики пустились в бег. Их ноги были крепкими от тренировок, но остановить покачивание все равно не удавалось. Чиновник закрыл глаза еще крепче. Голос девушки, с которой он столкнулся в ночь зимнего солнцестояния, казалось, совсем не покидал его с того времени. Но теперь он смешивался с голосом той, что только что прошла мимо.

– М-Мансу, чуть медленнее...

Чувствовалось, что Рам пытается подавить тошноту.

– Вам очень плохо?

– Ну да. Нехорошо.

– Пожалуйста, продержитесь еще немного. Давайте все помедленнее!

Прислуга наклонил голову. Всем известно, что чиновники Соунгвана и местные астрономы не принадлежат к дворянам. Но как Ха Рам мог обращаться к юному дворянину на «ты», а тот к нему – на «вы»? Это что еще за странная ситуация? Да с самих времен сотворения мира не было такого, чтобы возраст ставился превыше сословия!

– Эх... Может, я чего-то не знаю. Это же их проблемы, да? Буду и дальше заниматься своими делами.

6

Недалеко от большого дерева показалась деревня. Вопреки словам Ха Рама, дорога до нее не то что день, а даже часа не занимала.

А в остальном он был прав. Редкие дома. Всего несколько семей на всю местность. Никаких признаков жизни. Никто не занимался земледелием. Жилища выглядели развалинами, казалось, будто в них совсем никто не живет, но, сколько бы принц ни оглядывался, он не заметил вокруг ничего подозрительного. Возможно, потому что дома и правда были совершенно пустыми.

Ли Ён развернул лошадь, решив, что задерживаться здесь больше ни к чему. Он пустился в обратный путь. Однако не успел принц выехать из деревни, как заметил, что в его сторону кто-то бежит. Судя по скорости – мужчина, судя по длинной накидке – все-таки женщина. Принц спрыгнул с коня, намереваясь расспросить ее о деревне. Она же все бежала вперед.

– Могу я кое о чем спрос...

Только девушка пронеслась мимо, не обратив на него никакого внимания.

– Эй! Я говорю, мне нужно кое-что спросить!

Она была слишком занята, чтобы остановиться. Но Ли Ён не собирался ее упускать: девушка была первым человеком, которого ему удалось встретить здесь, поэтому он погнался за ней и схватил подол ее накидки. Ну, как «схватил»? Достаточно было просто задеть его кончиками пальцев, чтобы одежду тут же сорвало порывом ветра: видимо, из-за того, что правое запястье незнакомки было ранено и накидку она держала одной рукой.

Принц запаниковал:

– Ой! Я не хотел...

Девушка остановилась, а Ли Ён тут же замолчал. Мысли перепутались при виде женского лица, открывшегося из-за начисто выстиранной одежды. Густые и аккуратно заплетенные волосы, плавный овал лица, четкие черты глаз, губ и носа; и опрятный, практически роскошный наряд. Поистине изящная девушка, каких в последнее время видно нечасто. Единственный недостаток – правая рука, зафиксированная тканью. Она ранена?

– Что вы себе позволяете?! – со злостью прокричала девушка, без капли удивления или смущения. Скорее сам Ли Ён был удивлен и смущен ее уверенностью.

Принц собрал сорванную накидку и отдал ее обратно.

– Мне нужно было только кое-что спросить, поэтому я отбросил манеры.

Девушкой в накидке была Хон Чхонги, также известная по прозвищам «Светлячок» и «девица Хон». Она бросила взгляд на дом вдалеке. Тот, хотя изначально был пустым, сейчас казался еще более одичавшим.

– О чем? Давайте быстрее.

Принц уже собирался спросить об этой деревне, но умолк и задумался. Эта женщина выглядела неуместно в пустой ветхой деревушке. К тому же она запыхалась... Такая изящная дама бежит куда-то зимой, да так быстро, что аж пот течет? Теперь ему казалось, что она и есть самое подозрительное, что он здесь увидел.

– Ты, случайно, не знаешь человека по имени Ха Рам?

Это был неожиданный вопрос.

– Ха Рам? – уточнила Чхонги, выговаривая по буквам. – У него что, имя из одного слога^[22]?

– Да.

– Не знаю, о ком вы говорите, но никого из моих знакомых так не зовут.

Она точно не врала. В глазах девушки читалось искреннее непонимание. Значит ли это, что она не имеет никакого отношения к произошедшему?

– Не знаешь, почему в этой деревне так пусто?

– А вы не из Ханяна?

– Из Ханяна... А зачем спрашиваешь?

– Если вы и вправду из столицы, то должны знать, почему в это время года деревня пустует.

– Только в это время года? Тогда куда делись все люди, которые обычно здесь живут?

– Раньше эта деревня жила, собирая женьшень с горы Инвансан, заготавливая дрова и обрабатывая добытые камни. Зима не время для таких дел, поэтому люди отсюда расходятся по домам родственников и ищут чем заняться... Например, ткачеством. Обычно тут оставались те, кто готовил дрова, но в нынешнем году в этой округе запретили заготавливать лес. Поэтому они построили новые временные жилища и перебрались в другие места.

– То есть в этом году первый раз, когда тут настолько пусто?

– Ну... можно и так сказать.

Все знают, что зимой в деревне пусто? Тогда, возможно, люди, которые пометили одежду Рама надписью и оставили его здесь, не имели прямого отношения к этому месту. Судя по уникальному характеру этой местности и ее географическим особенностям, преступники – весьма дотошные ребята. Ли Ён чувствовал, что будет непросто с поисками и свидетелей, и самих похитителей. На руках не было никаких зацепок, кроме фамилии «Хон» и честолюбия злоумышленника.

У Чхонги имелась такая фамилия, но никакого честолюбия в ней уж точно не было. Девушка повернулась в сторону деревни, когда принц поспешно преградил ей путь.

– Но...

– У вас еще есть вопросы?

– А что ты делаешь в этой заброшенной деревне? Ты вряд ли из местных...

Хон Чхонги стояла, положив левую руку на бедро, и пристально изучала человека перед ней. Образ изящной женщины в глазах принца постепенно улетучивался.

– С чего бы мне отвечать на такие личные вопросы незнакомцу? И почему это вы считаете, что я не отсюда?

Ли Ён наклонил голову. Беспокойство, какое случается при взгляде на картину со странным сюжетом, поднялось по его телу мурашками. Это чувство неуместности возникло не из-за девушки на фоне деревни – оно исходило от нее самой. Ей не страшны незнакомцы. Если бы она не была постоянно окружена мужчинами, ее взгляд сейчас не был бы таким. Может, она кисэн?^[23] Ли Ён покачал головой. В той не было и доли кокетства, да и глаза девушки кисэн в ней не выдавали. Вокруг нее витала уникальная атмосфера, с которой принцу ранее не приходилось сталкиваться. Кто она? Чем занимается?

– Кто ты и где живешь?

Невинный вопрос, заданный из чистого любопытства. Возможно, это и было ошибкой: в его голове фраза прозвучала иначе, а со стороны могла показаться совершенно невежливой. Принц не слышал, но ясно видел тысячи ругательств в его адрес, проносящихся в глазах девушки.

– Ой, прости! Мне стало так любопытно, что я пересек все границы...

– Границы вы пересекли еще тогда, когда стянули с меня накидку. А к тому же довольно грубо говорить «ты» девушке, которую вы впервые видите.

– Ах! Ты права.

Принц на мгновение замешкался, а затем решительно произнес:

– Раз уж все так вышло, у меня нет выбора не представиться.

– Не стоит.

Хон собиралась проигнорировать его и пойти дальше, но Ли Ён снова торопливо преградил ей путь.

– Ты должна знать, кто я такой, чтобы понимать, почему я обращаюсь к тебе на ты.

– Это неважно. Я просто сделаю вид, что не заметила грубости.

– Но ты послушай! Если узнаешь кто я, то просто грохнешься в обморок, ха!

Перед его глазами возник образ женщины, упавшей ничком и трясущейся от страха, поэтому с губ принца сорвался звонкий смешок. С наслаждением выдержав паузу, Ли Ён раскрыл свою личность:

– Я – великий принц этой страны, Анпхён.

Она вздохнула, но не от восхищения или удивления – этот вздох скорее походил на фырканье. Принц повидал многих, кто так на него реагировал, включая прислугу. От нее Ли Ён такого совсем не ожидал.

– Ты, наверное, не расслышала. Я принц Ан...

– Перестаньте. Если вы действительно хотели сразить меня наповал, надо было сказать, что вы сам его величество ван. Неужели вы думали, что соврать про принца будет достаточно?

– А?.. Погоди, нет-нет... Ван – это мой отец, а я великий принц Анпхён...

– Вы просто отвратительно себя ведете! Мало того что посреди дня срываете с женщины накидку и не даете ей прохода, только чтобы поглумиться, так еще и врете, что вы принц!

– «Врете»? Я сказал, что тэгун, потому что я и есть тэгун! Как это может быть ложью? Если я великий принц, как я могу говорить, что не великий принц?!

– Я, конечно, слышала, что в Чосоне неестественно много разных принцев, но они ведь все равно на дороге не валяются. Предположим, я возьму десять камней и разбросаю по всему Ханяну; какова вероятность, что вы наткнетесь на один из них?

– «Неестественно много»?.. Камни?.. Даже не золото, а камни? Ну и сравнение!

Не сумев найти слов, чтобы поспорить, Ли Ён лишь громко рассмеялся. Стоило не сдержать смешок один раз, как он уже сам без конца просился наружу. Действительно, у вана и ванби родилось необычайно много сыновей.

– Ты все верно говоришь; но также верно и то, что я действительно принц Анпхён.

– Если не хотите в тюрьму, то зачем вы так ужасно врете?

Он почти расслышал опущенное ею «убогий ты человечишка». В ней все сильнее росло пренебрежение к нему, но Ли Ёна это совсем не волновало.

– Ты мне не веришь? Ну, что поделать...

Ее вздохи стали глубже, и с каждым из них девушка все пуще и пуще горбилась.

– Великий принц Аннён...

– Я сказал, великий принц Анпхён!

– Да-да, великий принц Анпхён – мой хороший знакомый! Я вижу его каждый день, мы вместе с утра до вечера, так что вы выбрали не того человека, чтобы так обманывать.

– Как ты можешь каждый день видеть принца Анпхёна... то есть меня? Еще и с утра до вечера...

– Это потому, что я его жена.

Ли Ён быстро поморгал, поковырял в ухе и только тогда переспросил:

– Ч-что ты сказала?..

– Если такой человек, как ты, выдает себя за принца, то почему я не могу соврать, что я его жена?

Он снова разразился громким хохотом, еще более долгим, чем в прошлый раз. Чхонги хотела воспользоваться этим и убежать, но принц тут же прекратил смеяться и снова перегородил ей путь.

– Я не могу тебя так просто отпустить. Иначе ты запомнишь меня как негодяя и мошенника.

– Не переживайте, я вообще вас не запомню. – Она искала возможность поскорее уйти. – Все забуду, как только отвернусь!

– Как ты можешь так безжалостно говорить такие грустные вещи?.. Печально, но я не могу предъявить тебе доказательства того, что я действительно великий принц. Ах да! Если ты пойдешь со мной...

Выражение лица девушки так и говорило: «Какой жалкий трюк...»

– Ну или не пойдешь...

– Может, сейчас мы с вами тут и одни, но скоро здесь появятся мои родители!

Это ложь. Ли Ён так чувствовал.

Хон посмотрела в сторону дома и взмолилась:

– Ну пожалуйста, дайте мне уже пройти!

Но принц посчитал, что его дела важнее, чем чужие.

– Доказательство того, что я действительно великий принц...

Если б он знал, что такое случится, то попросил бы сделать себе именную табличку^[24]. Всем остальным чинам выдавали такие, но вану и его сыновьям – нет. Ли Ён всегда считал это привилегией, этаким доказательством своего благородного происхождения; но теперь понял: нельзя ничего доказать тем, чего не потрогаешь руками. И что бы ей такого показать?..

– Ах да! Этот черный скакун!

Доказательством, до которого додумался принц, была дорогая лошадь. Но выражение лица девушки стало только более разочарованным.

– Лошадь, на которой вы ездите, – мерило вашего богатства, а не статуса. Если вы уж так хотите доказать мне, что вы тэгун, покажите мне то, что бывает только у принцев.

Ли Ён умерил пыл:

– Я тоже подумал, что лошадь – так себе аргумент. Только собирался передумать...

– У меня есть доказательство, что вы не принц.

– Как это?.. А! Это из-за наряда? На пути сюда кое-что произошло, поэтому я так выгляжу.

– Я не сужу о людях по одежде.

– Тогда в чем дело?

– Что-то я не видела, чтобы перед вами шла свита и прокладывала путь. К тому же это невозможно, что человек вашего ранга приехал в столь отдаленное место без единого слуги и вообще без какого-либо сопровождения!

– На это тоже есть причина. Ну а ты-то что будешь делать, если я действительно окажусь принцем?

– Если так, то... умолять о прощении?

– Как умолять?

– Уверена, до тех пор еще будет время это обсудить...

И тут Ли Ён заметил, как дрожит рука Чхонги, спрятанная под накидкой. Конечно, нельзя было не испугаться человека, который посреди безлюдного места преградил ей путь. Но принц был ослеплен смелым выражением лица незнакомки и не мог разглядеть ее страх. Девушка скрывала испуг, пока Ли Ён с удовольствием с ней болтал. Значит, она врала о том, что родители скоро придут. Он тут же пожалел, что так бездумно веселился.

– Хоть и непреднамеренно, но я снова был невежлив. – Он быстро отшагнул, создавая между ними дистанцию. – Я подошел слишком близко. Искренне прошу прощения за мою невнимательность.

Он продолжал кланяться, хоть и слегка, и все извинялся.

– Если вам действительно так жаль, дайте мне пройти.

В этой ситуации у него больше не оставалось выбора, потому что нечем было доказывать, что он действительно принц. Ли Ён отошел в сторону.

– Можешь идти.

Хон промчалась мимо него так быстро, словно у глиняного чана с водой прорвало дно. Принц разочарованно смотрел ей вслед, но тут девушка внезапно оглянулась:

– Ваше высочество!

– О! Верно! Да, я великий принц! Ты мне теперь веришь?

– Разве я могу?.. Но есть одно доказательство, которое подсказывает, что ты и вправду тэгун!

Ли Ён закрыл глаза на то, что Чхонги обращалась к нему на «ты»: ему лишь хотелось поскорее услышать, что она скажет дальше.

– И что там за доказательство?

– Твое извинение! Признать свою ошибку и попросить прощения так быстро, как ты, могут только люди, у которых есть либо власть, либо богатство, либо большое-большое сердце.

– Вот как...

Внезапно ему припомнились другие слова девушки: про вероятность найти один из десятка камней, разбросанных по всему Ханяну. Это ведь то же самое, что и судьба?

– Я сейчас занят, поэтому ухожу. Но если мы встретимся снова, я найду, как доказать тебе, что я принц!.. Мы примерно одного возраста, так что я тоже с тобою на «ты». Хорошего пути!

Она рассмеялась.

– Я ведь жена принца, мы еще обязательно встретимся! Тогда вы, ваше высочество, должны будете принять мои извинения!

– Мне только в радость.

Миновав пару построек, Хон скрылась за большим деревом. По ту сторону был только один дом, поэтому Ли Ён догадался, что девушка вошла именно туда, и сел на лошадь. Он хотел последовать за нею и лично удостовериться, но это было бы совсем уж некультурно, поэтому он решил отступить.

Медленно плетущаяся лошадь прошла мимо двоих: крепкая дама, непохожая на женщину, и мужчина, выглядевший так, словно еле держится на ногах. Оба, казалось, уже устали от собственного возраста, так что, возможно, именно их девушка в накидке и назвала своими родителями. Эти трое совсем не походили друг на друга, но не было ни единой причины, по которой они не могли бы действительно быть семьей.

– Так она не обманывала?..

Хон зашла во двор и остановилась. Дверь дома была широко раскрыта. Но девушка точно помнила, что, перед тем как уйти, она плотно закрывала дверь, чтобы не запустить холодный ветер внутрь.

– Н-неужели?

Она заскочила в дом, опустилась на колени и заглянула в комнату. Скомканное одеяло, лежавшее где-то в стороне, было недостаточно большим, чтобы под ним мог разместиться высокий юноша.

– Его нет! Исчез!

Швырнув накидку на пол, Чхонги задрала юбку и побежала на кухню – там никого не оказалось; оглядела весь дом – пусто. Встав на цыпочки, она принялась осматривать деревню. Вокруг не было ни единой души, поэтому она подпрыгнула, чтобы разглядеть все получше. Но сколько бы она ни прыгала, картина не менялась. Единственный человеком, которого она видела за все время здесь, – самопровозглашенный великий принц. И это только сильнее ее возмущало.

Голова и плечи девушки опустились в бессилии. Слабым голосом она пробормотала:

– Куда же ты пошел в таком виде? Тебе есть куда идти?..

Если это все-таки человек, то точно есть. Если он правда человек...

– Я же написала свое имя на его рукавах, неужели не заметил? Нет, краска ведь ярко-красного цвета, так что он не мог не увидеть. Это не очень распространенное имя, поэтому если он попытается меня найти, то обязательно отыщет...

Хон вернулась в комнату и подняла одеяло, но зря: никакого мужчины там не было. Было бы странно, если бы он действительно оказался под таким маленьким бугром. Она села туда, где раньше лежал юноша, и глубоко вздохнула. Впервые за долгое время она была начисто вымытой; еще и мед, и кашу принесла, и привела с собой Кён Джудэк, а вместо врача позвала иглотерапевта. Но его здесь нет. Никакого толка от ее стараний.

– Просто подожду немного... Стоп! Неужели мне это приснилось? Точно! Это был сон, просто сон! Ну конечно, как мужчины могут падать с небес? Что-то я совсем не в своем уме...

Тут на глаза девушке кое-что попалось, и это «кое-что» отказывалось исчезать, несмотря на все ее попытки проморгаться. Это был мужской ботинок. Настоящий, осязаемый ботинок. Чхонги оглядела комнату. Найти его пару, лежавшую под порогом, не составило особого труда. Она взяла башмаки в руки и внимательно осмотрела: это было явным доказательством того, что произошедшее не сон и не ее сумасшествие.

– Ушел, даже не обувшись? В таком-то месте? Но почему?..

Зачем человеку ходить босиком по голой земле? Может, собрался обратно на небо? Неужели он действительно как-то связан с небесами?

Девушка подняла голову к небу и громко закричала:

– Зачем было отдавать, если тут же забираете?! Раз уж вы небесные владыки, то и ведите себя подобающе... а не вот так!

Неизвестно, дошли ли гневные крики Хон Чхонги до адресата, но только что вошедшие во двор иглотерапевт и Кён Джудэк точно их услышали. Если б не время года, то слышала бы еще и вся деревня.

Не давай Хон обещание учителю – точно никогда бы не вернулась в «Пэк Ю». Ей теперь разрешили выходить только на полдня, и девушка просто не могла не повиноваться, потому что от этого зависело доверие наставника к экономке. Единственным утешением было то, что ей удалось напоследок нацарапать палкой послание во дворе дома: к счастью, иглотерапевт знал иероглифы и смог ей в этом помочь.

Коллеги-художники подтрунивали над Хон:

– Слышал, ты подобрала больную дворнягу, а этот неблагодарный хам сбежал?

– На рисунках плешивых собак денег не заработать. Там напротив висит маска тхангу^[25]. Лучше ее срисовывай.

– Да это не собака! И вовсе он не плешивый!.. Это мужчина.

Хон не совсем понимала, человек это или нет, но то, что он мужчина, сказать могла с уверенностью.

– Какая разница, что собака, что мужчина – итог один.

– Давайте уже выдадим нашу девицу Хон замуж... А то время идет, а она у нас все больше и больше бредит, ха-ха-ха!

– Господин У! Я вам его покажу, прямо сейчас нарисую!..

– И мы должны поверить в твоего мужчину из фантазий? Ха-ха!

– Не переусердствуй, у тебя все еще не прошло запястье. И прекрати оправдываться. С нами это не сработает.

Чхонги нахмурилась и бросилась к стопке свернутых бумаг. Оттуда она достала небольшой заранее отрезанный лист и расстелила его на полу, а затем растерла пигмент на чернильном камне и поставила его рядом. Обмакнув кисть в тушь, она проверила ее консистенцию и вознесла руку над бумагой. Как всегда, ее движения были плавными. Кисточка висела над листом, но девушка не торопилась ее опускать. Казалось, будто она забыла, как это делать.

– Хон, ты чего? Краска на кисти же сохнет! – смеялись художники.

– Не можешь собрать выдуманный образ у себя в голове?

– Тогда нарисуй хотя бы нас.

– Эй! Помолчите уже. С ней что-то не так...

Художники толкали друг друга локтями в бок. Издевательские смешки и шутки постепенно стихли, потому что Хон постепенно становилась белее, чем бумага перед ней. Вообще-то, Чхонги никогда не колебалась перед листом бумаги. Она была той художницей, кто мгновенно заполняет пустые полотна. Коллеги никогда раньше не видели Хон настолько сосредоточенной, чтобы она даже не могла опустить кисть на бумагу. Участники группы переговаривались одними глазами по поводу этой ситуации.

– Х – Хон? Что случилось? – Слова дались мужчине с трудом, но они будто отскочили от ушей девушки, так и не сумев достичь ее разума.

– Ужин готов. Прошу всех перейти в другой павильон. – А это были слова служанки, на которые Чхонги все равно ничего не ответила.

– Хон, давай закругляйся. Пойдем есть. – Даже то, что было сказано громким голосом вблизи, она будто вовсе не слышала.

Художникам ничего не оставалось, кроме как покинуть мастерскую, оставив девушку наедине с собой. Когда они сидели за столом, Кён Джудэк спросила:

– А где художница Хон? Она наверняка очень голодна.

В ее руке была миска с рисом, но чуть более скромная в сравнении с другими. Чхонги должна была впервые за долгое время поесть в «Пэк Ю».

– Она... – один из ее коллег посмотрел на уже усевшегося первым Чхве Вонхо и негромко сказал, – внезапно застыла перед листом бумаги.

– Вы о чем? Как это – застыла? – Свирепые глаза наставника оглядели всю группу.

– Не знаю. Она сказала, что собирается нарисовать портрет мужчины, которого недавно подобрала, но совсем не смогла пошевелить кистью... И даже не слышала, как мы пытались с ней разговаривать.

– Честно говоря... у меня мурашки по коже. Это жутко.

– Это что за болтовня за столом?!

После окрика Чхве все мигом втянули шеи и взяли ложки в руки. Тогда наставник, уже давно державший столовые приборы, первым приступил к еде. Джудэк осторожно произнесла:

– Но, господин наставник, нам нужно привести сюда Хон...

– Если захочет есть – сама придет. Не беспокойтесь, лучше ешьте.

Она его видела. И это был не просто короткий взгляд – она смотрела на него два дня подряд. Девушка помнила все. Помнила каждую черту его закрытых глаз, носа и рта. Даже волосы на голове – все до единого запомнила. Но она никак не могла его нарисовать. Когда Хон пыталась начать с глаз – нос и рот превращались в неразборчивый комок, когда пыталась начать с носа – рот и глаза путались в голове, а когда пыталась начать с губ – нос и глаза перемешивались в непонятное нечто. Не то чтобы она никогда раньше не рисовала портреты: девушка прекрасно знала, с чего нужно начать и на чем следует сосредоточиться, но весь накопленный опыт и выученная теория, казалось, начисто стерлись из головы.

Полотно, на котором еще ничего не нарисовано. Эта пустота. Разве она вообще когда-либо была настолько пугающей? Лист, который еще совсем недавно казался таким небольшим, вдруг начал расти и поглотил весь пол, а затем залез на стены и съел потолок. Хон оказалась в этой пустоте, словно в ловушке, и никак не могла шевельнуться.

– Чистый лист захватил твой разум, – пробормотал Вонхо, наблюдая за Чхонги через дверь мастерской.

В помещении никого не было, все художники разошлись по домам, а девушка все еще сидела в темноте, не в силах поставить на бумаге ни единой точки.

– Хочется нарисовать все и сразу... но ты должна по очереди избавиться от всего, что застряло у тебя в голове. Только освободив там место, ты сможешь пошевелить кистью.

Обернувшись, наставник был так ошарашен, что чуть не плюхнулся на мягкое место: сзади неожиданно кто-то подошел. Но пришедший был не менее удивлен:

– Боже, напугали! Что вы тут делаете, господин наставник?

Это была Кён Джудэк с голосом бесподобной красоты, который только ярче сиял в этой темноте.

– Ну, я собирался прогуляться, и... А ты?

Ответ был и не нужен: небольшой столик в ее руках красноречиво все объяснял.

– Подумала, что нужно покормить ее хотя бы кашей.

– Она не сможет есть в таком состоянии. Не мешай ей.

– Вы в своем уме? Так и умереть можно! Надо ее чем-нибудь накормить...

– Два-три дня без еды она спокойно продержится.

– Так она все это время нормально не питалась, только каши сегодня днем немного зачерпнула!.. Отойдите, я пройду.

Вонхо преградил ей путь в мастерскую и покачал головой.

– Подожди еще немного. Прошу тебя. Если завтра все будет так же, мы вернемся и примем другие меры.

– Да черт бы ее побрал, эту картину дурацкую!

– Тебе не жалко ругаться таким красивым голосом?..

– А красивое личико художницы Хон вам не жалко? Да если б у меня была такая внешность, я бы наряжалась каждый день и ни на метр больше не подошла к вашей шарашкиной конторе! Вы и правда не знаете, насколько дорога жизнь... Жизнь – это самое ценное, что есть на свете! Жизнь – это...

Дальше она продолжила выкрикивать неслышные ругательства. Они не были адресованы хозяину художественной группы. Это были ругательства в адрес Неба, которое забрало жизнь ее маленькой дочери.

Как было известно Чхве Вонхо, бессмысленная брань никому не причиняет вреда. Однако было среди ее слов то, что ранило его в самое сердце, – как она назвала «Пэк Ю». Шарашкина контора.

Между ними упала снежинка. Вонхо поймал ладонью падающий снег.

– Если правда так волнуешься, лучше поставь жаровню поближе к ней. В этом будет больше пользы.

Упало еще несколько снежинок, а потом еще и еще. Снег повалил и во дворе бесхозного дома. Белое полотно медленно закрывало иероглифы, складывающиеся в послание: «Приходите в “Пэк Ю” и найдите Хон Чхонги».

1

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

19 ноября по лунному календарю

– Что скажешь? Похож на тэгуна?

Слуга взял поводья коня правой рукой, а другую приложил ко рту и выдохнул на нее белым паром.

– Почему вы продолжаете спрашивать меня об этом? Если кто-то считает, что вы не похожи на великого принца, разве это делает ваше высочество меньшим тэгуном?

– Неважно, что я и есть великий принц. Важно, чтобы я был похож на него.

Опять эти странные замечания. Слуга сморщил покрасневший нос и вцепился в поводья обеими руками. Когда Ли Ён выбрал лучшего жеребца и настоял на том, чтобы доехать до окраины города, пока все вокруг не растаяло, ему ничего не оставалось, кроме как сесть на первую попавшуюся лошадь и последовать за принцем. Снег, выпавший за ночь, все еще лип к земле и замерзал ледяной коркой, так что поездка представлялась ему весьма опасной; но этого было совершено недостаточно, чтобы остановить упрямого принца. Слуга с удивлением смотрел на едущего впереди Ли Ёна. Было непривычно видеть его наряженным на таком холодном ветру.

– Надо было ехать, когда растает снег...

– Если похитители за это время подчистят все, что могло бы дать нам подсказку, – быть беде!

– А разве вы не говорили, что не нашли тут ничего особенного вчера?

– Я так сказал?.. Ах, ну конечно! Именно поэтому мы и пришли сюда еще раз! Вдруг кто-нибудь вернулся на место преступления?

– Тогда разве не лучше, если мы будем не одни?

– Ты так думаешь?.. Ах да! Мы едем одни, потому что шансы все-таки невелики. Мы просто перепроверим все в последний раз, не стоит ради этого нагружать людей! Я сам все доведу до конца, вот такой уж я идеальный. Ха-ха-ха!

И что он только задумал?.. Неужели принц так разоделся ради того, чтобы отправиться на место преступления?

– Нет, нас двоих недостаточно. Надо было идти с вереницей слуг и спереди, и сзади. – Ли Ён покачал головой и пробормотал себе под нос: – Выглядело бы лучше.

Прислуга тоже мотнул головой, но едва не защелкал языком вслух в осуждении.

– Я кое-что хочу у вас спросить о произошедшем с астрономом.

– О чиновнике Ха?

– У него не было никаких странных надписей на теле?

– Говорят, что нет. Надписи были только на одежде. Да и они, к счастью, не кажутся слишком уж гневными. Но я не могу понять, кто из рода Хон может иметь такую тягу к власти?.. Может, это пережитки старой династии... Клан Хон?.. Странно, что они вообще решили упомянуть собственную фамилию. Может, это что-то вроде чужого заговора против их семьи?..

– Ваше высочество, разве вы сами ранее не говорили, что в мире гораздо больше личных мелких стычек, чем грандиозных заговоров? Даже само основание государства Чосон началось с разного рода мелких событий вроде чьей-то жадности до денег или запретной любви. И сейчас тоже... Неужели причиной произошедшего не могла стать жаждущая ласки женщина, как вы и предполагали? Я уже много лет живу на этом свете, но только недавно впервые встретил такого красивого человека. И флер вокруг ситуации такой загадочный... А еще, возможно, поначалу это действительно никак не было связано с женщинами, а потом вдруг стало иначе. Если принять во внимание внешность господина Ха, эта версия не кажется такой уж притянутой за уши.

Ли Ён внезапно натянул поводья и остановил коня, а затем медленно повернулся и посмотрел на прислугу. Пристально глядя на него в полной тишине, он серьезным голосом спросил:

– Ты только что сказал, что впервые в жизни встретил такого красавца?

– Что?.. Ну да, сказал, но...

– Не стоит при мне так выражаться. Нигде мне еще не говорили, что кому-то моя внешность не нравится.

Мужчина растерялся. Ему подумалось, что он оказался в весьма несчастном положении, вынужденный прислуживать этому сумасшедшему.

– Прошу, простите меня, ваше высочество. Я обязательно раздобуду для вас хорошее зеркало. Но найти такое довольно сложно, поэтому даже не знаю, получится ли...

Принц усмехнулся простоте его ответа и снова погнал лошадь. Слуга тоже улыбнулся и последовал за ним.

– Ваше высочество, поверьте мне! До тех пор, пока я не встретил предсказателя, вы были красивейшим молодым человеком, которого я когда-либо видел. Честно вам говорю!

– Ладно, ладно. Как скажешь. Я, кстати, тоже так думал.

– Вы тоже были уверены, что я самый красивый мужчина, пока не встретили чиновника Ха?..

– Нет. Я тоже предполагал, что вся ситуация как-то связана с женщиной.

Слуга рьяно закивал, смотря в затылок принцу.

– Да... Наверное, вы правы.

Ли Ён категорично покачал головой и с особой убежденностью подвигал указательным пальцем из стороны в сторону в жесте несогласия.

– Мне нравилась эта мысль только до тех пор, пока я не увидел эти иероглифы; пока не узнал, насколько скрупулезен их план!

И сам план, и идея о том, что символы могли быть оставлены еще и где-то на теле, появились в голове принца. А может, он обо всем смог догадаться, просто потому что это Ли Ён. Он ведь и сам изредка проявлял признаки того, что может быть опасен. В конце концов, человек видит мир и делает выводы о нем сугубо исходя из своих знаний. Слуга тоже делал выводы, исходя из того, что ему известно:

– Разве эти иероглифы не складываются в имя? Женское.

Ли Ён громко расхохотался, да так сильно, что лицо прислуги покраснело.

– Как вообще можно было подумать, что это женское имя? Даже если предположить, что это действительно так, зачем она написала свое имя на чужой одежде?

– Потому что она не знает, что еще написать. Такие невежественные люди, как мы, не знают никаких иероглифов, кроме тех, что составляют наши имена; а многие даже их записать не в состоянии. Может, это был единственный для нее способ заявить о себе.

– Написать свое имя, потому что других иероглифов не знаешь?.. Это настолько нелепо, что и сказать нечего.

– Тот, кто учился писать с раннего возраста, не сможет нас понять, ведь для него это вошло в привычку... Но вспомните дни, когда вы еще не выучили нужные иероглифы и писали свое имя везде, где только можно.

– Хм... Не припомню такого. Я вышел из утробы матери, уже выучив «Тысячесловие»^[26].

Возможно, в только что озвученной шутке была доля правды. Ему всего двадцать лет, но на свете уже нет ничего, в чем принц бы не преуспел: поэзия, каллиграфия, живопись – у него получалось все, что удивительно даже по меркам тэгуна. Слуга и без того считал все эти способности невероятными. К тому же чья у Ли Ёна наследственность? Не того ли вана, который, по слухам, прочитал все книги на свете? Вероятно, он настолько полон знаниями, что смог передать их детям. Поэтому то, что слуга решил подыграть принцу, – не совсем уж чистое подхалимство.

– Ах да. Тогда вам никогда не понять.

– Тем более разве девушку могут звать Чхонги?.. Обычно женщин называют Сунсим, Окбун, Чангым, Инсон, Чхохи или как-то так. Еще страннее, чем назвать ее Данхо...

– Ох, я забыл об этом... У девушки действительно не может быть такого имени. В женских именах редко используется иероглиф чхон со значением «небо». Чаще – «тысяча» или «речка»...

– И зачем ей ради этого использовать такую дорогую красную киноварь вместо обычных чернил?

Слуга ненадолго задумался, прежде чем ответить:

– И то верно. Я был неправ... Настолько очаровался внешностью чиновника Ха, что в голову пришла такая нелепая идея.

– Но это была неплохая мысль. Как такое лицо с женщинами не ассоциировать?

Ли Ён остановил коня. Разговор ни к чему особенному не привел, но, сосредоточившись на нем, двое прибыли в нужное место раньше, чем сами того ожидали. Хотя предчувствие у него было плохим. В доме, куда предположительно вошла девушка, не ощущалось человеческого присутствия. Принц нервно оглядывался по сторонам, то и дело поправляя свой наряд и лошадиную упряжь.

– Вы кого-то ищете?

Тот не ответил, а только пробормотал себе под нос:

– Все-таки надо было прийти в полном сопровождении?..

Слуге показалось, что он ослышался. Обычно стоит только заикнуться о свите, как принц начинал злиться. Да и на улице людей совсем не было, зачем ему слуги?

– Мне жаль, ваше высочество. В следующий раз созовем вам свиту...

– Не стоит. Попроси хозяина сюда.

Мужчина оглядел дом, мотая головой из стороны в сторону.

– Вы об этом доме? – переспросил он.

Принц кивнул.

– Он же явно пуст, какого хозяина вы хотите позвать?..

– Нет, не может быть такого... А! Эта дверь! Кажется, вчера она была открыта настежь... Нет, она точно была открыта, а сейчас разве не заперта? Там точно кто-то есть... Должна быть.

– Если все действительно так, как вы говорите, тогда этот дом довольно подозрительный. Давайте спешимся и тихонько подсмотрим...

– Что?.. Ну уж нет. Я не слезу с коня.

Он приложил немало усилий для того, чтобы выглядеть как настоящий тэгун на этом скакуне, начиная с выбора седла и заканчивая украшением гривы. Спешиться? Да его коню даже копыта до блеска начистили.

Слуга первым спрыгнул с лошади.

– Сейчас не время упрямиться, ваше высочество. Спешивайтесь.

– Не хочу. Как только сойду с лошади, мой статус тоже пойдет ко дну...

– Прекратите нести такую околесицу! Почему тогда мой статус не повысился, когда я сел на коня?

Принц откашлялся:

– Давай без этой ерунды. Позови хозяина.

Ли Ён, придав надлежащий вид даже складкам на своей одежде, величественно расправил плечи и принялся изо всех сил «притворяться» великим принцем.

Затем он взглядом послал прислугу выполнять приказ. Тот напряг все лицевые мышцы, умоляя тэгуна передумать, но это не помогло. Тогда он посмотрел на небо и использовал лицо уже для того, чтобы выразить Небесам глубокую горечь по поводу своего положения. Но и те оставались безмолвными. Никаких тебе молний.

– Эй, есть тут хозяин? Выходи! – крикнул слуга и тут же опустил голову. Неизвестно, как там оно будет, но он очень надеялся, что в ближайшем будущем ван наконец вызовет принца и отругает его на чем свет стоит.

К счастью, в доме так и не появилось никаких признаков жизни. Лицо прислуги прояснилось, а принца, наоборот, заметно помрачнело из-за раздумий.

– Никого нет? Покажись же! – нарочито громко, но уже с облегчением позвал слуга.

И снова тишина, только шум ветра. В нетерпении Ли Ён прямо на коне вошел во двор.

– Неужели внутри и правда никого? Девушка! Девушка, вы дома?

Девушка?.. А это что еще за новость? Нет, прежде всего нужно разобраться с другим.

– Ваше высочество! Вы не можете заезжать на лошади в чужой двор, каким бы скромным или пустым он ни был! Это неподобающее для тэгуна поведение!

– Ты называешь это двором?.. Разве ты видишь здесь забор и ворота?

Слуга неуверенно махнул рукой в сторону остатков ветвей кустарника.

– Хочешь сказать, это и есть забор?..

– Видимо...

Все еще восседавший на коне Ли Ён впал в раздумья. Перед ним стоял выбор: снова показаться неотесанным хамом в глазах девушки или немного потерять в статусе из-за внешнего вида? В конце концов он выбрал последнее.

– Я не могу показаться таким грубияном дважды, – спешившись, обессилевшим голосом сказал тэгун.

Теперь прислуга спросил о менее срочном:

– Но какую такую девушку вы ищете? Вы видели кого-то, кто мог быть похитительницей? Так в деле все-таки замешаны женщины...

– Она никак не связана с произошедшим.

– Тогда зачем вы ищете того, кто не имеет никакого отношения к делу?..

Принц, будто с самого начала планировал спешиваться, невозмутимо открыл дверь и заглянул внутрь. Благодаря усердной работе Кён Джудэк в доме все было аккуратно прибрано. Но для Ли Ёна, не привыкшего к настолько старым домам, место выглядело совсем нетронутым и даже заброшенным.

– Но она явно собиралась зайти сюда...

Слуга остановил его, чтобы тот не споткнулся, и задал вопрос:

– То есть вчера, когда вы приехали в эту деревню, вы видели, как в этот дом входит девушка?

– А?.. Ну, вроде того... – невнятно ответил Ли Ён, закрывая дверь.

– Ага! Незамужняя женщина заходит в этот дом, очень подозрительно... Вот почему вы решили сюда вернуться! А я и не знал...

– Я ведь говорил, что она не имеет отношения к делу.

– Что?.. Но учитывая обстоятельства... Что ж, если вы собственными глазами ее видели и у вас не возникло никаких подозрений, значит, на то есть причина. А что за...

– Потому что она красивая.

– Да, краси... Подождите-ка, что?! Вне подозрений, потому что красивая? И все?..

– А что, нужны еще причины? Сказал же – красавица, а красивые девушки плохих вещей не делают.

Что за нелепая логика, когда известно, что девять из десяти женщин при чосонском дворе были забиты камнями до смерти?..

Хотя вокруг никого и не было, слуга огляделся по сторонам: не слышит ли их кто? Потом ответил:

– Все женщины, разрушавшие страну, были красавицами.

– Так в этом виновата не женская красота, а мужская глупость!

– «Мужская глупость» – думать, что красивые женщины добрые! Тьфу ты...

– Боже, да помолчи ты!

Ли Ён спешно схватил поводья. Лошади мешали новые подковы, поэтому она продолжала бить копытами, поднимая в воздух снег и грязь. И только тогда принц обратил внимание: на выпавшем за ночь белом снегу не было ничего, кроме отпечатков их обуви и лошадиных копыт. Он перевел взгляд вдаль – нигде не было видно человеческих следов. В дом никто не приходил со вчерашнего снегопада, и девушки здесь тоже не было.

– Пойдем отсюда, – сказал он абсолютно мертвым голосом.

Принц оседлал лошадь. Слуга спросил, тоже взбираясь на коня:

– Вы уверены, что нам не нужно осмотреться еще где-нибудь?..

– Не нужно.

Он ехал впереди, склонив голову и сильно ссутулив плечи. Его почти было жалко. Мужчина мягко, пытаясь его утешить, сказал:

– А где тот дом, в котором был господин Ха?..

– Не разговаривай со мной.

– Понял.

Слуга последовал за ним, плотно сжав губы.

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

20 ноября по лунному календарю

– Она все еще там сидит? – спросил художник, только что вошедший в мастерскую, у того, что пришел туда первым.

Он увидел Хон Чхонги, сидящую перед чистым листом бумаги уже второй день в одной и той же позе. Ее рука, державшая кисть, теперь беспомощно лежала рядом. В мастерскую вошел еще один мужчина; он тоже отметил ее состояние и задал тот же вопрос.

– На этот раз ее, кажется, и правда занесло. Надо бы поговорить с господином наставником и как-то остановить ее.

– Я говорила ему об этом рано утром, но он все равно велел не вмешиваться, – сказала Кён Джудэк, подслушавшая их разговор, пока заходила в комнату: она пришла, чтобы заменить жаровню, которую принесла сюда вчера вечером. За ней следом служанка занесла в мастерскую фарфоровую миску и молча удалилась.

– Наставник так сказал? Правда? Она сидит так уже второй день, а он велит не мешать? О чем учитель вообще думает...

– А кто знает? Он сказал – а я ничего не могу с этим поделать.

Экономка убрала вчерашнюю жаровню и поставила на ее место новую, а затем помешала угли, чтобы пламя внутри разгорелось сильнее. Взяв тарелку, которую оставила служанка, она поднесла ее ко рту девушки.

– Художница Хон, прошу, выпей хотя бы это...

Это была вода с медом, точнее, мед с водой, ведь его было явно больше. Единственное, что мог разрешить Чхве Вонхо. Но и ради чаши, насильно приставленной к ее лицу, Чхонги не стала раскрывать рот. Ее волосы прилипли к вспотевшему лбу.

– Откуда этот холодный пот?.. Художница Хон?

Джудэк в спешке поставила миску на пол и схватила Чхонги за плечи. Ее губы были бледными, а глаза пустыми.

– Кён Джудэк...

Едва увидев экономку, девушка без сил свалилась рядом. Кён подхватила ее и прижала к груди.

– Хон? Боже мой, ты вся горишь!.. Хон, очнись! Хон?!

Женщина попыталась вынуть из ее руки уже высохшую кисть, но хватка художницы стала только крепче, хотя она сама постепенно теряла сознание.

– Ах, да не отберу я ее! Просто расслабь запястье...

И ее рука действительно ослабла.

– Боже, я так и знала! Кашу позавчера почти не поела, так еще и убежала с невысушенными волосами. Конечно, ты заболела!..

Она грубо подхватила Чхонги, все еще державшую кисть, и встала, устроив девушку на спине. Кён по очереди посмотрела на художников в комнате и произнесла:

– Эх вы, пачкуны...

Художники, которых пристыдили зазря, заикаясь, возмутились:

– Зачем вы так обобщаете? Пачкуны-то пачкуны, но ведь не такие, как она!

– Вы все в одной художественной группе, так что же в вас разного?

– Ну, если объяснять простым языком, то она – тот, кто боится чистого листа, а мы – те, кто боится, когда чистых листов нет.

– И это простой язык?

– А что непонятного? Ну... Если еще проще, то мы горе луковое, потому что у нас нет таланта, а она горе луковое, потому что у нее таланта хоть отбавляй. Теперь ясно?

– Что еще расскажешь?.. Чем выставлять себя еще большим бездарем, лучше убирайся с дороги!

Она выругалась и с пинка открыла дверь мастерской. Прямо за ней стоял Чхве Вонхо.

– И вы, господин наставник, тоже уйдите!

Остерегаясь силы голоса Кён, мужчина отступил. Он смотрел на проходящую мимо него экономку с Чхонги на спине, пока художники перешептывались:

– Почему она назвала меня бездарем? Разве я как-то странно объяснил?..

– Нет, все правильно! Лучше и не придумаешь.

Тогда они обратились к наставнику, стоявшему за дверью:

– Учитель, почему Джудэк на нас так разозлилась?

– Нечего болтать такие странности.

Уклончивый ответ Чхве еще более распалил спросившего.

– А при чем тут мои слова? Все вообще началось с того, что вы, учитель, пренебрегли девицей Хон!

Все вздохнули в унисон, будто так и было запланировано. Способности Кён Джудэк в готовке были так же прекрасны, как и ее голос. Когда она сердилась на кого-то из группы, количество закусок уменьшалось пропорционально силе ее гнева. Вчера их было уже вдвое меньше, чем обычно. Судя по тому, как женщина злилась сейчас, был риск питаться в ближайшее время только соевым соусом. На их глазах назревала настоящая катастрофа. Вот-вот она действительно начнется.

– Тетушка! Мама Дори!

Когда старушка увидела вбежавшего на кухню Мансу, она широко улыбнулась и кивнула. Затем она тронула пол в жесте, просившем немного подождать. Хотя мать Дори плохо слышала и толком не могла разговаривать, по выражению лица мальчика она поняла, что Ха Рам благополучно закончил есть. Движения женщины были отточенными: она взяла чашу с лекарством, оставленную рядом с печью, чтобы та не остыла, поставила на деревянный поднос и передала в руки Мансу. Затем мать Дори медленно подвигала рукой, повернув ее тыльной стороной вверх.

– Идти медленнее и не торопиться? Хорошо, тетушка.

Мальчик подхватил миску и поспешил к Раму, продолжая что-то гудеть себе под нос. Толкнул дверь. В другом конце огромной комнаты все еще стоял обеденный столик, но чиновника за ним не было. Из-за событий минувших дней сердце Мансу на мгновение сжалось, но на этот раз ему удалось найти Рама довольно быстро. Он не исчез, просто немного переместился: юноша открыл окно и сидел на его подоконнике. Его красные глаза всматривались в далекое небо, а длинных кистей касался ветер.

– Господин, ветер холодный. Вы еще не до конца выздоровели.

– Я тепло одет.

На плечи Рама была накинута меховая мантия. Одежда его была растрепана, длинные волосы выпали из распущенного пучка, а в глазах читалась безмятежность – настолько он был спокоен. Это сильно отличалось от его обычного облика.

Мансу отдал лекарство юноше и бодро сказал:

– Тогда давайте недолго.

Мальчик забрал пустую чашу, которую Ха Рам выпил одним глотком, и поставил ее на пол. Улегшись туда же, он вытянулся и начал возить ногами и руками, словно лягушка, катаясь из стороны в сторону.

– Ах! Как же хорошо!.. Просто здоровски! Как же не хочется возвращаться во дворец... – как бы сам с собой, но достаточно громким голосом говорил Мансу, не забывая поглядывать на реакцию юноши. – Если мы останемся здесь, то и господину будет гораздо спокойнее. Во дворце вечно всякие распри, он живет в постоянном напряжении...

– Большую часть материалов, которые я исследую, нельзя выносить за пределы дворца.

Парнишка внезапно сел. Его щеки надулись, из-за чего он выглядел капризным.

– Ну и что! Дома вы прямо-таки похорошели, не то что во дворце. И лицо у вас смягчилось...

– Бесполезно говорить мне об этом. Я все равно понятия не имею, как выгляжу.

– Но...

– Кстати говоря, в ту ночь...

Лицо Мансу скукожилось от напряжения.

– Хочешь сказать, я внезапно ушел вслед за нищенкой?

– Нет, не то чтобы прямо за ней... Вы просто ушли в ту же сторону.

– Самостоятельно? Без трости?..

– О, точно! Ваша трость же осталась во дворце. И тот мешок с вещами тоже. Я тогда...

– Почему ты вечно увиливаешь, когда я задаю вопрос? В прошлый раз ты тоже сказал, что пошел за лекарством для меня, и убежал!

– Когда это я убегал? Возвращаясь к теме... Там было слишком темно, поэтому я ничего не ви...

– Мансу.

Он посмотрел на Рама, сидевшего у окна. Тот, в свою очередь, повернул голову и взглянул точно на Мансу красными глазами. И даже это было не так жутко, как видеть его исчезающий в ночи затылок.

– Самостоятельно, эм... Вы ушли сами. Даже без трости.

Рам повернулся в сторону, откуда дул ветер. Ему вспомнилась ночь зимнего солнцестояния до провала в памяти. Он тогда столкнулся с нищей женщиной и упал; до этого момента не случалось ровным счетом никаких странностей. Но сразу после у него мучительно заболела голова. Рам вспомнил ощущение холодной земли на ладонях; вспомнил, как хватался за голову... и все. Совершенно никаких воспоминаний о следующих двух днях. Они исчезли, будто кто-то их вырезал и избавился от них. По словам Мансу, в это время он самостоятельно куда-то отправился.

– А!

Юноша вдруг встал. Где-то в ходе размышлений к нему вернулось еще одно воспоминание о том, как он сидит в каком-то незнакомом месте. Рам вспомнил, что наступить ему было некуда, значит, это происходило где-то в воздухе. Что же это было? Качели? Нет, для качелей место, где он сидел, было слишком устойчивым и совсем не раскачивалось. Ему вспомнилось еще кое-что: как только он очнулся, его тут же шатнуло, и... он упал! Упал? Но куда, на землю? Нет... То, во что Рам впечатался, было не таким твердым. К тому же тело осталось целым и невредимым, так что он вряд ли падал на землю. Тогда это был стог сена? Компостная куча? Или...

Ха Рам порылся в голове. Но воспоминания прерывались именно здесь. Следующее, что он помнил, – как проснулся в незнакомом месте. Что же произошло в это время?

Он медленно пошел, собирая волосы на затылке. Затем безошибочно миновал стол, остановился перед ширмой и посмотрел на мальчика. Зачесанные пряди завязал в пучок.

– Мансу, готовься к выходу.

Тот вскочил на ноги от удивления:

– Что? Вы уже собираетесь во дворец? Разве вы не хотели отдохнуть здесь, пока окончательно не поправитесь?

– Я хочу проверить путь от места, где я упал, до той деревушки.

– Это недопустимо! Вы ведь еще не...

– Я в порядке.

– Хорошо, но это все равно опасно! Мы ведь не знаем, было это похищение или что-то другое. И этот ненормальный тэгун... Его странное высочество велел некоторое время побыть осторожными. А! Дори же скоро вернется. Тогда и пойдем, хорошо?

– Мансу, прекрати эту болтовню и достань-ка мне новые ботинки.

От строгих ноток в голосе Рама мальчишка потерял все силы для уговоров. У него не было другого выбора, кроме как поплестись к шкафу, где лежала обувь.

– Хорошо. Если вы так настаиваете... Но какая же потеря, эти ваши старые туфли. Они были такими красивыми!

Ха Рам поймал мантию, соскользнувшую с плеч, прежде чем она упала на землю, и посмотрел на небо за открытым окном. Это был не первый раз, когда несколько дней выпадали из его памяти. Однажды такое уже случалось, когда он был гораздо младше, чем сейчас.

Это было зимнее солнцестояние. Рам был с отцом, когда потерял сознание. И сразу после того, как он пришел в себя, вынесли похоронные носилки его отца. В тот давний день Ха Рам вышел на улицу в попытке найти его, еще не совсем понимая, что происходит. Он слышал плач матери:

– Не подходи ко мне! Кто-нибудь, пожалуйста, уберите моего ребенка подальше отсюда!.. Отойди от нас! С глаз моих долой!

– Госпожа, успокойтесь...

– Ах, господин Мэн! Хорошо, что вы здесь. Где наш сын, которого вы забрали тогда? Где же он теперь? Зачем вы его подменили? Это не мой сын! Это токкэби! Ему нельзя проводить похороны отца... нельзя! Господин Мэн, пожалуйста, верните мне нашего сына, умоляю...

Может, если бы он мог увидеть глаза матери, ее слова прозвучали бы менее резко? Если бы он мог увидеть ее лицо, ее речь показалась бы ему менее жестокой?..

– Рам! Рамушка! Ра-а-ам!

Мать отчаянно звала Ха Рама, пока его глаза не перестали видеть и не окрасились в красный цвет. Он хотел ответить: «Мама, я здесь. Это Рам. Не токкэби, а Рам», но не мог. У него не получалось вымолвить ни слова матери, пока она ревела навзрыд и что-то причитала. Раньше у нее всегда было полное любви радостное выражение лица, поэтому он не мог представить ее в таком состоянии.

– Рам, узнаешь голос старичка?..

Это был голос, отягощенный чувствами вины и жалости, но в то же время отчего-то ласковый. Он взял Ха Рама за руку и вытянул его из мира, где все утопало в мамином голосе. Его руку с тех пор, как глаза стали красными, не держал никто, кроме отца. Именно благодаря теплу чужой руки, а не голосу, он вспомнил:

– Да, узнаю. Господин Мэн.

– Почему бы тебе не пойти со мной?

– Куда?

– В Ханян – место, где украли твои глаза. Будем жить там.

Юноша стал трясти головой, будто пытаясь отмахнуться от криков из воспоминаний. Живописные деревья и трава, белые облака на голубом небосклоне – все это стерлось из памяти вместе с любящим лицом матери. Ха Рам снова посмотрел на небо за окном. Почему его глаза не могут видеть? Почему он не может посмотреть на мир людей? В полностью красном мире, который виден ему, нет совсем ничего. Только алые небеса без единого облака.

Он опустил веки. Было бы лучше, если бы, когда он открывал глаза, вокруг было так же темно, как с закрытыми глазами... Если бы он с самого начала не знал, каким прекрасным было это голубое небо, возможно, он скучал бы по нему меньше? Может, тогда эти алые небеса не ощущались бы как проклятье?

2

Слуга согнул три пальца, а затем добавил к ним еще один. Вскоре все пять пальцев были сложены.

– Эх, снова...

Пробормотав это себе под нос, он опять выпрямил один палец. Ли Ён, лежавший с ним на одеяле, тут же сел. Тогда же слуга вытянул и второй палец. Принц, кипя от ярости, беспомощно рухнул на одеяло. Снова встал, и снова палец слуги оказался разогнутым. Обычно люди быстрее падают и медленнее поднимаются, но Ли Ён все делал наоборот.

– Чем дольше об этом думаю, тем дурнее... Только и сделала, что наврала, а жуликом меня называет!

Мужчина собрал все пальцы. Ему хотелось досчитать до ста восьми, но остановился он ровно на сорока восьми подъемах. Слуга передал принцу чашу с водой из жаровни и без всякого интереса ответил:

– Она была бы сумасшедшей, если бы говорила только правду докучающему... то есть пристающему к ней с расспросами незнакомцу.

Ли Ён глотнул воду, а затем заявил:

– Мне срочно нужно в художественную академию при дворце!

И почему он раньше этого не сказал?.. Принц все продолжал думать о той девушке, но тут, казалось, наконец пришел в себя.

– Вы придумали предлог, чтобы увидеться с тем художником?

– Я не за Ан Гёном.

– Что? Тогда зачем вам в...

– Подходящий для такой работы человек – подмастерье. Чхве Гён^[27]! Я должен с ним встретиться.

Если речь идет о подмастерье, то это, вероятнее всего, художник низшего ранга, да и в академии таких уж точно больше десятка. Просто удивительно, когда он успел додуматься до такого? Принц не может так просто уступить, когда дело касается картин.

– Вы же в Ан Гёна вцепились, так почему внезапно передумали и решили обратиться к художнику низшего ранга? Если для вас картины первого – это «скромная» просьба, то картины второго, выходит, еще скромнее?

– Пусть он и не высокого ранга, но портреты рисует отменные. Даже Ан Гён в этом с ним не сравнится. Наверное, он выходец из группы «Пэк Ю».

Портреты? Неужели... Слуга молился, чтобы принц Анпхён не сказал вслух то, о чем он только что подумал.

– Я попрошу его нарисовать ту девушку. Чхве Гён точно сможет сделать это так, будто она снова предстала передо мной. Тем более я давно хотел его картину себе, и это будет замечательная возможность!

...Он сказал ровно то, что и предполагал слуга. Кажется, принцу все-таки нужно еще немного времени, чтобы прийти в себя.

– Если заодно и Ан Гёна удастся увидеть – совсем замечательно. И вообще, почему от отца все еще нет вестей?

Может, рано или поздно он все-таки ответит. При дворе не знают, что Ха Рама нашли случайно, но раз уж он вернулся целым и невредимым, то можно было ожидать вознаграждения – и картина Ан Гёна была идеальным вариантом. Но даже если не сложится с желанным полотном, то принц просто придет в академию, встретит художника и тут же забудет о той девушке.

– Я сейчас же все приготовлю, и мы отправимся в академию.

Когда мужчина встал, он услышал голос прислужницы:

– Ваше высочество, из дворца прибыл посланник.

Лицо Ли Ёна озарилось. Слуга встал, открыл дверь и вышел. Евнух, который не горел особым желанием встречаться с принцем, стоял во дворе надутый. В руке он держал что-то тонкое и упакованное в ткань. Это не могло не радовать. Прислуга в одних носках торопливо спустился вниз.

– Заходите, пожалуйста.

В этот момент он взглянул на обертку. Обычно картины приносят свернутыми, а это нечто своей формой сильно напоминало книгу. Не очень хороший знак с точки зрения влияния на принца Анпхёна...

И действительно, Ли Ён не сводил глаз с евнуха, вошедшего в комнату. Точнее, со свертка в его руках.

– Рад приветствовать вас снова, ваше высочество.

– Садись.

И не успел тот опуститься на пол, как принц уже протянул руку. Последовавшую за этим досаду слуга прочувствовал за всех: специально евнух это сделал или нет, но он даже не предложил принцу забрать принесенное сразу, как сел. Вместо этого он начал говорить:

– Ваше высочество, я пришел к вам с посланием от его величества относительно вашего ему письма.

– Сначала отдай...

– Во-первых, о выдаче таблички, подтверждающей ваш статус тэгуна...

Он вздохнул, прежде чем закончить. Письмо, которое Ли Ён недавно выслал вану, было очень длинным. Однако повествование об исчезновении государственного астронома уместилось всего в три-четыре строки. Остальная часть состояла исключительно из просьбы выдать ему табличку.

– Его величество велел вам воздержаться от таких длинных шуток, как бы скучно вам ни было.

– И это все?.. Подумайте еще раз, только хорошенько. Наверняка это не все, что он сказал... Этого не может быть.

– Мне очень жаль, но больше он действительно совсем ничего не говорил.

– Но я написал это совершенно искренне! И это все, что он мне ответил?..

Ли Ён разочарованно склонил голову, все еще держа ладонь в прежнем положении.

– Итак, дальше... Его величество просил передать, что глубоко тронут вашим искренним сотрудничеством в этом деле. Еще большее впечатление на него произвели слухи о том, что ваше высочество был убит горем из-за того, что не смог поймать преступника.

Причина, по которой он был убит горем, заключалась не только в поимке преступника, но эту тайну слуга решил унести с собой в могилу. Не ради хозяина – исключительно ради самого себя.

– Раз уж его это настолько тронуло, то так оно и...

– И поскольку ваше высочество сумел помешать тем, кто это замышлял, то они обязательно предпримут дальнейшие действия. Поэтому он попросил вас спокойно подождать их следующего шага.

Ли Ён опустил руку. На его лице отразилось недовольство. Сердце слуги сжалось. Это потому, что евнух не успел вовремя отдать ему сверток?..

– Это воля отца – гадать, каким будет следующий шаг, но он не может приказать и мне просто ждать. Он собирается использовать меня в этом деле и дальше?..

– Ах да! По такому случаю его величество передал вам подарок.

Его движения были подобны молнии. В одно мгновение сверток оказался в руках Ли Ёна.

– То, что я открываю подарок, не означает, что я согласен еще раз взяться за это дело. Это лишь плата за прошлую услугу. Понял? Хороший ван должен платить по счетам.

Рука принца, разворачивавшая обертку, вдруг остановилась. Из-под ткани появился уголок, и принадлежал он явно не картине. Тем не менее принц оказался более настойчивым в своих надеждах, чем прислуга:

– Ах! Так это целый альбом? Ну что вы, одного рисунка было бы достаточно. Ха-ха-ха! Но даже если это так, я не отказываюсь от своих слов! Это цена за то, что я нашел вашего астронома.

Как только подарок был окончательно открыт, Ли Ён застыл. Это была не картина, а иероглифы, сложенные в поучительный текст. Слуга заметил, что замерший принц побледнел так, будто из него вытекли все краски. Через некоторое время он обессиленно поднял руку и встряхнул книгу, но из нее так и не выпало ни одной картины.

– Неужели это «Весны и осени»^[28]?

– Да, в этот раз на придворных чтениях обсуждают эту книгу.

– Эти чтения только отцу и нравятся, я-то тут при чем? У нас дома их все равно полно!

– Его величество сказал, что лучшая награда, которую он может вам дать, – это подарить вам ощущение единения через книгу, несмотря на то что вас разделяют стены дворца.

– Л-лучшая награда? Эта ерун... то есть эта книга? В мире так много подарков, которые могли бы лучше выразить его чувства! Например, сансухва или хваджо... Или картины с красавицами. Кстати, о красавицах...

К лицу Ли Ёна вернулся цвет. Он вспомнил о плане поехать в художественную академию при дворе и встретиться там с Чхве Гёном. Принц просто попросит о картине там. Если ему удастся получить картины Чхве Гёна и Ан Гёна, он сможет унять гнев и обиду...

– Последнее, что вам передал его величество ван: сейчас в академии не хватает рабочих, поэтому все художники трудятся не покладая рук. И чем больше в вас королевской крови, тем осторожнее вы должны быть в плане злоупотребления их трудовыми ресурсами.

Принц снова побледнел; казалось, даже сам его облик стал рушиться. Собравши последние силы, он поднял книгу в воздух и еще раз встряхнул ее. Несмотря на все его старания, с ее страниц слетела одна пыль.

Так Ли Ён остался в дураках. Слуга, посмотрев на него, вспомнил урок: когда оказываешь кому-то услугу, оплату обязательно бери вперед.

Мансу без лишних колебаний открыл дверь.

– Как и ожидалось, здесь никого нет. Но в доме полный порядок...

– На полу нет чего-нибудь вроде одеяла?

– Нет. Тут хорошо прибрано.

Неужели это не тот дом? В конце концов, он пришел к этому месту, опираясь на свои ощущения, и больше искать ему было негде. Ха Рам открыл глаза и посмотрел по сторонам. Он не видел ничего, кроме красного цвета, поэтому беспомощно топтался на месте. Мансу, отбросив манеры, вошел в комнату вместо чиновника.

– Тут есть одеяло! Оно тонкое, аккуратно сложено... Фу! Ну и вонь...

Раз уж оно сложено, то либо хозяин успел побывать дома, либо вонючие одеяла – это настолько обыденная вещь, что невозможно сугубо по их наличию отличить один дом от другого. Одно из двух.

Мансу крикнул, выходя из дома:

– О, тут во дворе что-то есть!

– Что там?..

Он внимательно осмотрел двор, склонил голову и сказал:

– Хм... копыта. Во дворе... А двор ли это вообще?.. Как бы то ни было, здесь следы лошадиных копыт. Кажется, она сильно лягалась. Все вокруг раскурочено...

– Конь? В такой-то деревне?

– Вот-вот! Если так посмотреть, к дому ведут только эти следы. Может, это и были похитители?

– Их мог оставить и Анпхён-тэгун.

– Ах, точно! Его странное высочество отправился сюда верхом на лошади в тот день. Но ведь все это было до того, как пошел снег...

– С его характером не исключено, что он побывал тут и после снегопада. Но его высочество никак не мог узнать дом, который даже я не узнаю... Мансу, тихо!

По команде чиновника мальчик затаил дыхание и перестал двигаться. Их окружили несколько человек. Напуганный, Мансу встал рядом с Рамом, который сразу закрыл глаза.

– Кто вы? – спросили незнакомцы.

– Мы пришли к хозяину этого дома по одному делу. А вы кто?

– Мы, как вы можете видеть... или не можете? Ох, как же его угораздило?.. – раздался цокот. – Мы живем в этой деревне.

Мансу, прижавшийся к юноше сбоку, тут же расслабился и отошел в сторону. Эти люди встретили их легкими улыбками; хотя их одежда была перепачканной, они явно были деревенскими жителями. Незнакомцы продолжали перешептываться между собой и изучали Рама любопытными глазами.

– Я был тут недавно, но в деревне никого не было. Куда все подевались?

– Это место давно опустело. Когда в округе запретили заготавливать лес, мы переселились чуть дальше, в горы. Колем дрова там и побираемся чем придется, как бродяги.

– А теперь вы возвращаетесь жить сюда?

– Нет. Мы здесь только сегодня, нужно было продать кое-что на рынке. Только дела шли совсем плохо, поэтому мы прикрыли лавку и сейчас возвращаемся домой.

– Простите, а среди вас есть владелец этого дома?

– Хозяева? Нет. Их не будет здесь всю зиму. А зачем они вам?

– Мне нужно было кое-что у них выяснить... Ну, ничего не попишешь.

– Приходите к концу зимы. Тогда их и встретите.

– Спасибо, что сообщили.

Жители ушли от них, шушукаясь. У человека, неспособного видеть, обостряются другие органы чувств. То же относится и к Ха Раму. Он смог услышать разговор, который не уловили уши Мансу:

– Я думал, это за дровами пришли. Увы...

– Просто беда какая-то. Почему так редко приходят те, кому нужны дрова?

– Надо было приходить еще до дня солнцестояния. Деревня далекая, вот дела и идут плохо.

– Может, еще недостаточно крепкие морозы ударили?..

– Да уж, в этом году холодает позже, чем в прошлом. Видимо, поэтому все так запоздало готовятся к зиме.

– Надо купить хотя бы немного еды, прежде чем возвращаться в гору...

– Собрать, что ли, дров на носилки за спину и с завтрашнего дня начать ходить с ними по домам?..

– У меня дети от голода плачут, вот я на рынок и пошел, но что с того? Эх, найти кого-то, кто хотя бы по дешевке пару охапок купит...

Они продолжили говорить между собой, но уши Ха Рама уже не могли различить слов. Он еще раз отметил про себя, что деревня совсем пуста. Значит, здешние женщины помогают мужьям в работе, нося собственных младенцев на спине, и даже дети, едва начавшие ходить, уже становятся рабочими руками и трудятся до изнеможения. Жители голодают, но не потому, что слишком ленивы, а потому, что Небо так распорядилось их судьбой.

– Можем возвращаться, господин Ха? Господин?..

– А? Да, пойдем. Зря мы сюда пришли.

– Как думаете, его странное высочество что-нибудь смог узнать?

– Надеюсь, что да.

Однако нутром Рам чувствовал обратное. Если здесь и было о чем узнавать, то именно он должен был проведать об этом первым. Юноша протянул левую руку. Мансу быстро взял ее, положил себе на плечо и двинулся вперед. Раму хотелось выяснить, что происходило в то время, когда его память обрывалась. Был ли кто-то рядом? И если да, то знает ли он этого человека? Неважно, какую цель тот преследовал. Даже если это был заговор, пускай. Рам хотел встретиться с человеком, оставившим на нем надпись «Хон Чхон Ги», и выслушать его. Хотел услышать: «Вы так спокойно спали, за все время даже не шелохнулись!» – только эти слова, лишь бы их произнес хоть кто-нибудь, пусть даже не человек. Только бы кто-то сказал это вслух, только бы его мертвый после того «случая» отец мог и дальше спокойно спать.

– Будьте осторожнее! Слева носилки с дровами.

Игнорируя просьбу Мансу, Рам намеренно протянул к ним руку и нащупал бревно. Это была твердая, сухая древесина. Он остановился и стал водить ладонью вниз-вверх влево-вправо по дровам, оценивая их размер.

– Зачем вы это делаете?

Ответа не последовало. Мансу молча стоял рядом в ожидании, пока Рам размышлял. Наконец юноша заговорил:

– Сходи к тем людям из деревни. Спроси, не нужен ли им мешок риса за одну охапку бревен.

– Но зачем?.. Неужели вы собираетесь их купить?

– Спроси и возвращайся.

– Но это довольно дорого, за такое-то количество?..

– Я в курсе.

– Ах да! Вы, наверное, забыли, но перед тем, как уйти, Дори купил и оставил дрова на складе на случай, если задержится.

– Помню.

– Поэтому у нас их много.

– Знаю.

– И вы все равно хотите их купить?

– Кончай препираться! Займись делом.

Мальчик надулся и, пиная землю, подошел к деревенским жителям. Господин Ха точно заставляет его это делать из чувства сострадания или чего-то в этом роде... Иногда Рам был настолько хладнокровным, что Мансу казалось, что тот перебарщивает; а иногда он становился таким сопереживающим, что мальчик удивлялся, как так можно. Хотя Мансу помогает ему уже долгое время, эта часть натуры господина Ха так и оставалась для него загадкой.

– Мешок риса за охапку дров, говорите?..

– Дорого вас оценил. Продадите?

– Естественно.

– Сколько у вас сейчас таких охапок?

– Пять.

– Возьмем все за пять мешков риса. Это лучше, чем ходить от двери к двери и просить хозяев купить дрова. А качество риса гарантирую. Сойдет?

– Конечно!

– Пять мешков риса хватит, чтобы накормить ваших детей?

– Но откуда вы знаете?.. Да, да. На ближайшее время точно хватит.

В этот момент жители деревни начали перешептываться, снова бросая на Ха Рама взгляды, полные любопытства, но в то же время совсем другие. Их спины были согнуты в поклоне гораздо ниже, чем в прошлый раз.

– А когда вы отдадите нам рис? Мы немного торопимся...

– Мы пришлем кого-нибудь к вам сегодня. Сколько дров у вас заготовлено на горе?

– Ох, вы и те собираетесь взять?.. Подождите минутку.

Они принялись прикидывать и обсуждать. Рам спокойно ждал, пока те закончат, а Мансу неторопливо топал ногой.

– Примерно сорок охапок.

– А сколько еще людей на горе?

– А зачем вы спрашиваете?..

– Просто так. Из чистого любопытства.

Жители покачали головами и стали пересчитывать всех на пальцах.

– Три младенца, около шести детей, тринадцать взрослых с учетом нас и еще три старика.

– Хм... Тогда этого недостаточно.

Мансу поднял голову и пристально посмотрел на Рама. Он знал: чиновник что-то задумал, но не мог понять, что именно. С закрытыми глазами тот принял решение и озвучил его:

– Я щедро заплатил за пять охапок, но за оставшиеся сорок я хочу поторговаться. Сколько возьмете за них?

– С-сколько сможете предложить...

Все выглядели озадаченными, когда Рам, первым предложивший цену, вдруг задал такой вопрос. Почувствовав это, он улыбнулся и мягко сказал:

– Я спрашиваю, сколько вам обычно платят.

Лучше бы он не улыбался. По крайней мере, так подумал Мансу. Юноша старался разговаривать деликатнее, но его внешность сильно выделялась на фоне других, что делало пугающей даже улыбку.

– Спрашиваю еще раз. Сколько вы обычно берете?

«Может, он и не слепой вовсе», – так одновременно подумали все жители деревни. Поэтому у них не оставалось другого выбора, кроме как быть с ним предельно честными.

– Каждый раз по-разному... Честно говоря, за дрова не так уж и много платят. За одну охапку мы почти никогда не получали больше мешка риса...

– Повторюсь: качество риса гарантирую.

– За охапку – четыре маля риса! – раздался любопытный голос откуда-то из толпы.

Тогда Мансу закричал в ответ:

– Это уже обдираловка какая-то! У вас все дрова готовы выкупить, а вы даже цену не сбросите...

– Мансу.

– Как будто я не знаю, сколько стоят дрова! Я не могу молча на это смотреть...

– Мансу.

Ха Рам продолжал настаивать, поэтому мальчику пришлось угрюмо замолчать. Остальные тихо зашептались:

– Эй! А что, если он не захочет их покупать?

– Он же предложил торговаться! Вот я и поставил сначала высокую цену, чтобы он смог перебить...

– Хорошо, четыре маля риса! Куплю по этой цене.

Как только Рам сказал это, взгляды жителей деревни тут же переметнулись к нему. Их лица выражали замешательство. Они даже не стали снова перешептываться, потому что совсем не понимали, что происходит. Каждый думал по-своему. Некоторые посчитали, что он просто дурак; кто-то чувствовал себя неловко – им казалось, что они дурят бедного слепца; а кто-то думал, что Рам не мог быть обычным незрячим хотя бы из-за того, что он выглядел по-особому.

Все же одна мысль промелькнула у всех: по крайней мере, завтра им будет чем накормить своих детей.

– За это вы должны будете доставить их в эту деревню послезавтра.

– Послезавтра?.. Это слишком рано. Еще и перевозить их к вам домой...

– Об этом уже не беспокойтесь. Если на сегодня риса достаточно, то остальной я отдам вам через день.

Торг, которого так и не произошло, завершился. Его итогов не понял никто, кроме самого Ха Рама. Мансу закинул руку юноши на плечо и пробормотал себе под нос:

– Дори будет в шоке, когда вернется! Эх...

3

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

22 ноября по лунному календарю

– Художник Хон.

Она словно говорила сама с собой: голос Чхонги всегда был таким, когда она обращалась к отцу. Девушка выглядела обессиленной, сидя сгорбившись перед ним, потому что все еще не до конца выздоровела. Он бросил на нее расфокусированный взгляд и никак особо не отреагировал.

– Нарисуйте, пожалуйста, хоть что-нибудь.

Девушка поставила перед ним бутылку. Он обратил внимание скорее на запах спирта, чем на голос собственной дочери:

– Нарисовать?

– Да. Прямо сейчас, нарисуйте.

Возможно потому, что это был первый за долгое время заказ на рисунок. Отец, разворачивающий бумагу, выглядел взволнованно.

– Какой рисунок вы хотите? – Его речь была невнятной из-за принятого алкоголя.

– Я хочу, чтобы вы написали лицо своей дочери.

– Дочь? – Его руки замерли. – Нет у меня никаких детей.

Чхонги сомкнула веки. Затем, глубоко вдохнув, медленно раскрыла глаза и с улыбкой произнесла:

– Подумайте хорошенько. У вас есть дочь, ее зовут Хон Чхонги. Вы сами придумали это имя.

Она знала, что ответит отец. Ей не хотелось этого слышать, но промолчать она не могла.

– Хон Чхонги... Да, была. У меня была дочь, но она умерла сразу после рождения, так что сейчас у меня нет детей.

– Вы ведь знаете о «Пэк Ю»?

Отец слабо кивнул.

– Помните, вы продали им своего ребенка? Это и есть Хон Чхонги.

А теперь он отрицательно покачал головой. Отдав дочь в «Пэк Ю», он получил за нее бутылку выпивки, но даже этого вспомнить не мог. В тот момент мужчина уже был в состоянии, когда не мог осознавать, что это действительно его ребенок.

– Сказал же, она мертва...

Ядовитый запах спирта и отец-пьяница, не помнивший собственную дочь.

– Что ж... По крайней мере, нарисуйте меня.

Только тогда он взглянул ей в лицо. Хотя отец постепенно трезвел, его глаза все так же смотрели на собственную дочь как на незнакомку. Они встречались три или четыре раза в год, но его взгляд совсем не менялся. Даже тогда, когда они виделись дома. Встречались они спустя три месяца, три дня или всего через сутки – его глаза всегда выглядели так, будто он видел Чхонги впервые. И она тоже обращалась к нему как к незнакомцу:

– Вы когда-нибудь боялись коснуться кистью бумаги, хотя очень хотели что-нибудь нарисовать?

– Покажите мне художника, у которого такого не случалось.

– И что же вы делаете в таком случае?

– Я просто даю белому листу поглотить меня.

– А что потом?

Однако ответа не последовало. Пропитанный хмелем отец был полностью поглощен рисунком. Время от времени он мельком поглядывал на ее лицо, но даже тогда мужчина смотрел на нее скорее как на предмет. Его кисть ловко перемещалась по бумаге, но ничего не выходило должным образом – ни линии, ни пробелы между ними. Перекошенные белые пятна наполняли некачественную бумагу.

Отложив кисть, он посмотрел на лицо дочери. Как всегда доволен. После рисования отец выглядел как никогда счастливым. Бумага оказалась в руках Хон Чхонги. Нарисованное лицо совсем не имело черт, похожих на человеческие; это был портрет, на котором нет и намека на человека. Поэтому она не могла улыбнуться. Как и другие художники, отец не оставлял на готовой картине какой-либо подписи или печатей. В пьяном состоянии он по ошибке мог бы и подписаться, но, видимо, потому, что обозначать авторство вообще не было у него в привычке, такого с ним не случалось.

Девушка встала, подтолкнув бутылку вперед. Отец, вцепившись в нее, вылил содержимое себе в рот. Когда Чхонги уже развернулась и собиралась уйти, она услышала его бормотание:

– Мы опускаем кисть, чтобы закрасить пустоту. Черные линии туши раскрепощают белизну листа.

– Что вы... имеете в виду?

Однако он больше ничего не говорил, только продолжал пить. Казалось, он и сам не понял, что сказал. Потом отец укрылся соломенным мешком и съежился. Кён Джудэк, молча наблюдавшая за всем со стороны, набросила накидку на голову Хон и обняла ее, но узкие плечи девушки совсем не трясло от плача. Она время от времени приходила к отцу. Обычно такое происходило, когда ей хотелось как-то себя наказать.

– Вот куда ты идешь, едва поправившись?.. Пойдем уже.

Чхонги ушла, а там некоторое время гулял лишь холодный ветер. Поблизости долго никого не было, но потом кто-то другой подошел к художнику и остановился. Глаза отца Хон были сосредоточены на больших стопах приблизившегося к нему мужчины, а затем он посмотрел вверх. В это время незнакомец сел перед художником. Их взгляды встретились. На вид гостю было около сорока лет, и, в отличие от дочери, этого человека он, казалось, узнавал.

Не сказав ни слова, мужчина средних лет развернул перед ним ткань, в которую было что-то обернуто – это были несколько разных закусок, выпивка и два стакана. Увидев уже пустую бутылку на столе, он засомневался; но в этот момент отец взял принесенный им бутыль и плеснул немного в один из стаканов. Остаток он вылил себе в рот. Пришедший уже не пытался его отговорить, а просто поднял стакан и поднес к губам. Затем палочками подцепил кусок вяленой говядины и отправил его в рот. Но не себе, а художнику.

Между ними не происходило никакого разговора: гость просто продолжал класть еду на чужой язык. Отец Хон довольно вяло жевал, поэтому и палочки двигались так же. Медленно, неторопливо. Но мужчина без всякой спешки скормил ему всю принесенную еду. С опустошенной бутылкой, таким же стаканом и блюдами, завернутыми в ткань, он поднялся с места. Художник молча поправил на себе мешок и закрыл глаза прежде, чем тот ушел.

Мужчина средних лет глубоко вздохнул и ушел прочь. Путь предстоял длинный, а он был глубоко погружен в собственные мысли. Покинув тихую улочку, мужчина прошел через безлюдный переулок и оказался на оживленной дороге. Если пройти чуть дальше, можно было выйти на улицу Юкджо, но он свернул в район, где располагались большие и малые правительственные учреждения. Мужчина вошел в одно из них, значившееся государственной художественной академией.

Слуга, находившийся во дворе, подбежал и отвесил поклон.

– Вы вернулись?

Он кивнул и ответил вопросом на вопрос:

– Я опоздал?

– Нет, все едва собрались, господин художник.

Мужчина средних лет – мастер Ан Гён – передал сверток ткани:

– Отнеси это в мою комнату.

А затем быстрым шагом пересек узкий двор. Миновав центральное здание правительства, он открыл дверь и зашел в канцелярию. Около двадцати художников сидели друг напротив друга за огромным столом посреди комнаты. Они разом поднялись со стульев, когда увидели входящего. Только двое остались на месте: один из них был выше Ан Гёна по рангу, а другой дремал, опустив голову. По ту сторону стола, сложив руки, стояло больше десяти студентов академии. Они поклонились. Ан Гён бросил взгляд на спящего художника: хотя лица не было видно, он знал, кто это, ведь Чхве Гён среди них был единственным, кто мог бы задремать даже после двух дней отдыха. Почувствовав, куда направлен взгляд Ан Гёна, сосед по столу пнул Чхве Гёна по ноге.

– Художник Чхве! Встаньте же...

Он как мог приглушил голос, но этого оказалось недостаточно, чтобы Ан Гён совсем его не услышал. Чхве Гён приоткрыл один глаз и, оценив ситуацию, встал, однако тут же снова впал в дрему. Ан Гён глянул на студентов, вздохнул и сказал:

– Вы можете идти.

Они заколебались, но все-таки тихо вышли из комнаты. Эти студенты все еще учились рисовать, и ни у кого из них не было навыков, которые можно было бы сразу применить на практике.

Когда Ан Гён сел за стол, другие последовали его примеру. На этот раз Чхве Гён был единственным, кто остался стоять. Сосед дернул его за полы халата, чтобы заставить сесть; тот плюхнулся на место и продолжил спать.

Ан Гён перевел взгляд на своего единственного вышестоящего.

– В это солнцестояние мы едва управились с картинами-оберегами.

– Если бы не помощь соратников из «Чхон Мун», дело было бы совсем худо...

Художник на мгновение замолчал. Рабочих рук у них всегда не хватало, но в этот раз всему виной было то, что многих сотрудников привлекли в строительные работы и кустарный промысел. Не считая студентов, которые толком не могли им помочь, двадцать с лишним художников были вынуждены проводить бессонные ночи за работой. К тому же среди них не было ни одного, получившего земельный надел за чиновничий ранг, в связи с чем им приходилось выполнять индивидуальные заказы в свободное время, чтобы не голодать. Так за два выходных дня никто из них как следует не отдохнул. Именно поэтому Чхве Гён сейчас дремал. Хотя он и брал дополнительную работу, он все-таки оставался сотрудником академии, за что его следовало поблагодарить.

Каждый год находились мастера, которые не могли пережить этот период и оставляли рабочие места. Обычно они уходили в частные объединения художников, а в последнее время «Чхон Мун» как раз забирал всех тех, кто покинул стены государственной академии. Часть их заказов в этот день солнцестояния также была передана в художественную группу «Чхон Мун». Раньше такие работы распределялись равномерно между столичными художниками, но сейчас они все стекали в одно место. Группа «Пэк Ю», в противоположность им, совсем осталась вне игры. Мнение Ан Гёна по этому поводу вообще не учитывалось. Это был лишь результат закулисных сделок чхонмуновцев и главы академии – художника Кима.

Ан Гён поднял лежавшую на столе бумагу и прочитал то, что на ней написано. Это было количество оберегов для ворот, которые необходимо нарисовать к Новому году. Он поднял голову и посмотрел на измотанных художников. Сколько останется сидеть за этим столом к январю? Половина из них уже была вне интереса Ан Гёна; в том числе те, кто заполучили свою должность скорее с помощью денег, чем с помощью навыков. Он больше беспокоился о второй половине. В «Чхон Мун» прилагают все усилия, чтобы забрать себе Чхве Гёна, но он останется, потому что слишком хочет заиметь чиновничий ранг. Те из них, чьи жены или близкие могут самостоятельно зарабатывать на жизнь, тоже выдержат. А вот насчет других художников он уже не был так уверен.

Справиться с ситуацией можно, расширившись и набрав больше студентов для обучения. Но это нереально. Самое большое препятствие – отсутствие финансовой поддержки от государства. Еще одна проблема – группа «Пэк Ю». У ее владельца Чхве Вонхо наметан глаз на таланты. Он находил их даже среди детей, которые и кисти в руках еще не держали. Он забирал тех, кто подавал надежды, еще до того, как они становились достаточно взрослыми, чтобы стать студентами государственной художественной академии. Но когда их умения достаточно возрастали, чтобы на них можно было зарабатывать деньги, их всех забирали в «Чхон Мун» или сюда.

– Какой же ты слабак, Чхве Вонхо! – цокнул Ан Гён и отложил бумагу в сторону. – Мы возьмем на себя только половину этой работы. Больше этого – уже слишком.

Его решение вызвало протест среди художников:

– Половина тоже слишком.

– Наши семьи умирают от голода. Дайте нам время, чтобы заработать себе на пропитание. Или хотя бы выдайте рис...

– Не волнуйтесь, мы предоставим всем питание... – успокаивающе говорил Ким.

– Да не для нас, а для наших детей!

В академии действительно кормили сотрудников, но это были всего один-два приема пищи в день. С таким же успехом можно было и работать где-нибудь за гроши. Трудись они в частном объединении, а не здесь, эта пора была бы золотым временем, а не «сезоном смерти», как ее тут прозвали.

Хотя все были вовлечены в шумные словесные баталии, Чхве Гён продолжал крепко спать в той же позе.

– Тогда другая половина дел отойдет к группе «Чхон»...

Художника Ким прервали слова Ан Гёна:

– А что насчет «Пэк Ю»?

– Разве там есть годные художники? – недовольно ответил он. – Раньше «Пэк Ю» хоть что-то из себя представляли, но сейчас...

– И сейчас тоже.

Это сказал уже не Ан Гён. Все обернулись на голос. Крепко спавший и даже не поднимавший головы Чхве Гён сказал это. Он продолжил говорить, так и не разомкнув глаз:

– Там есть кое-кто, он умеет держать кисть. И другие художники не так плохи, в сравнении с некоторыми нашими...

– И все-таки «Чхон Мун»...

Чхве Гён не стал дожидаться, пока Ким закончит говорить. Он встал и произнес:

– Пускай «Пэк Ю» сейчас не в лучшем состоянии, их способности никуда не делись. Там есть больше, чем кажется на первый взгляд.

Отодвинув стул, он подошел к двери. Остальные, испугавшись, закричали громким шепотом:

– Эй, ты куда? Не проснулся еще, что ли?..

– Если продолжим здесь сидеть, к нашему мнению даже не прислушаются, поэтому лучше уж использовать это время для сна. Насчет моей доли доложите позже.

Никто не посмел его задерживать. В других местах влияние приходило вместе со статусом, но в академии оно зависело от уровня мастерства. Хотя Чхве Гён не имел высокого ранга, у него была сила его способностей, ведь когда дело касается написания портретов, его не может заменить никто. Чхве Гён остановился, прежде чем открыть дверь.

– Ах да! Двигаться легче хотя бы на двух ногах. «Чхон Мун» – это хитрая кумихо. Предоставляя им монополию на наши заказы, мы обнажаем спину для внезапного удара.

Еще не отошедший от сна художник вышел из павильона. Едва дверь за ним закрылась, Ким и Ан Гён встретились взглядами. Первый пожал плечами и незаметно кивнул.

Он продолжал ворочаться. Юноша пробовал лежать сначала на одном боку, потом на другом, а затем вовсе лег на живот; но какую бы позу Рам ни принимал, он все никак не мог устроиться удобно. Ему никогда раньше не было так некомфортно спать. В конце концов Ха Рам сел. Он развел ладони вверх, но не видел ничего, даже собственных рук. Один лишь красный цвет застилал его глаза. Юноше казалось, что в его объятьях однажды было нечто, чего он не мог видеть, и чувство покоя, которое он тогда испытал, сделало неудобным его нынешнее спальное место. В его ушах эхом отдавались голоса той нищенки и проходившей мимо девушки.

Совсем рядом раздался голос Мансу:

– Вам что-нибудь нужно?

Он звучал взволнованно. После выхода на улицу еще не до конца выздоровевший Рам заново простудился. Из-за этого его возвращение во дворец задерживалось, чтобы не разносить там болезнь.

– Там... кажется, Дори вернулся.

Мансу, задержав дыхание, навострил уши, ярко улыбнулся и выбежал из комнаты.

– Это Дори!

Снаружи послышался шум: скрип открывающихся ворот, грохот телеги, запряженной волом, суета чернорабочих, гулкие звуки, льющиеся по двору. Хохот Дори и Мансу становился все ближе.

– Тебе не тяжело? Ты проделал такой долгий путь и даже вещи не успеваешь разложить, как уже принимаешься за дела господина Ха...

Рам неловко улыбнулся. Мансу, кажется, был совсем недоволен покупкой огромного количества дров и сейчас пытался облегчить свою досаду, рассказывая о ней Дори.

– Все в порядке. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что мне не выдалось возможности как следует поздороваться с нашим господином Мансу! – Он рассмеялся.

Шаги двух людей превратились в поступь только одного. Дори, вероятно, подхватил Мансу и прямо сейчас направлялся с ним в комнату. Мальчишка всегда нервничал в присутствии Ха Рама, поэтому вел себя крайне послушно, но с Дори он был совсем как ребенок.

– Вы задорого взяли эти дрова, да? Я же прав?

Радостный смех. Дори всегда хохотал больше, чем говорил. Юноша почувствовал, как он приблизился и опустил Мансу на пол, а затем сел. Он также чувствовал, как мальчик подошел к Дори сзади и оплел руками его шею, как если бы тот нес мальчика на спине.

– Мне жаль, что я отправил тебя с поручением, не дав возможности поздороваться с Мансу.

Шутливое замечание Рама Дори встретил громким хохотом.

– Там еще не все дрова принесли? – Этот вопрос у Рама возник из-за звуков, доносившихся со двора.

– Да, еще не все доставили в деревню. Если я оставлю то, что принес, и вернусь туда прямо сейчас, то должен успеть до вечера... Это обязательно делать сегодня?

– Хм... Если возможно, то да.

– Сделаю все, как скажете. Но зачем вам столько дров?..

– Даже если бы я этого не хотел, я определенно в долгу у тех жителей. И лучше бы мне поскорее его вернуть, пока мой долг не превратился в их гнев и не настиг меня.

Он вытянулся, устремив невидящий взгляд на Дори. Тот оттолкнул Мансу, повисшего у него на шее, и тоже выпрямился, чтобы соответствовать статной позе Рама.

– Ну и достаточно их жалеть. Внакладе с этого я не останусь... А склад возле южных ворот Ханяна ведь сейчас пуст?

– Да. Его оставили пустым, но в течение этого месяца туда что-то должны завезти.

– Завтра же выкупи все дрова, которые есть в городе. И те, что потом привезут. Они должны быть дешевыми, раз холода в этом году не так суровы. – Рам посчитал кое-что на пальцах. – Ровно через двадцать дней я перепродам их. Но в два раза дороже.

Дори почесал лоб. Это был совершенно нелепый план. Хотя в некоторых районах города и за его пределами была запрещена вырубка леса, никакого дефицита и в помине не было, потому что дрова туда завозили из других городов, как, например, те, что он купил в этот раз. Таким образом, запас дров, в отличие от других товаров, было несложно пополнить, даже если его целиком раскупили. А если в столице перестанет их хватать, то власти вполне могут временно разрешить вырубку леса в ранее запрещенных для этого местах.

Однако Дори покачал головой и с улыбкой сказал:

– Понял вас.

– Заканчивай работу до завтра и хорошенько отдыхай. Имей в виду, ровно через двадцать дней надо будет их продать. Даже если выручишь совсем немного, по крайней мере это окупит твой труд.

Хорошо бы просто не понести убытки, не говоря уже о зарплате. Он надеялся получить еще хоть какие-нибудь объяснения, но юноша явно закончил говорить. Не было особых причин, по которым Дори согласился сделать так, как велено, без лишних препираний. Просто это был Ха Рам, который никогда не терпел неудач: он и в прошлом уже совершал подобные безрассудные поступки. И Дори в него верил.

– Что там с уездом Ичхон?

Когда юноша сменил тему, Дори поспешно достал оставленный узелок с вещами и развязал его.

– Я купил землю, которую вы просили. Это было несложно: Ичхон большей частью относится к сельским угодьям. Предыдущие владельцы оказались в тяжелом положении, поэтому были согласны продать участок по низкой цене. Около половины территории легко будет превратить в сельскохозяйственные поля, а другая половина, на окраине, совсем неплодородна. Я все равно купил ее, но...

Документ на владение землей, который достали из узелка, оказался в руках у Рама.

– Купил – и славно.

– Я нанял рабочих, чтобы разрабатывать плодородную часть, но что делать с остальной землей?

– Просто оставим ее в покое на некоторое время. Лет на десять. Ты ездил в Онян?

– Да. Встретился с чиновником Мэн.

– Как его здоровье?

– Он не выглядел совсем уж плохо... но точно подвял.

Рам глубоко вздохнул и пробормотал себе под нос:

– Неужели свет звезды Тхэса поблек?..

Он еще не знал об узоре звезд в ночь зимнего солнцестояния; о том, что созвездия Демона и Ивы взошли на небосвод. Справившись о благополучии чиновника Мэн, Рам заинтересовался состоянием звезды Тхэса. К тому же где-то сейчас военному из личной королевской гвардии Ким Чонсо должна была прийти оплата работы, которую ван ранее ему поручил. Это не могло не волновать Ха Рама, но нельзя было узнать обо всех этих вещах, не вернувшись сначала во дворец. Его тело еще не полностью восстановилось, и ему только предстояло больше узнать о том, что происходило, когда он потерял сознание, но причин для возвращения к работе становилось все больше.

Мансу заметил этот внутренний конфликт и с мольбой в голосе произнес:

– Может, еще немного отдохнете? Все равно, если пойдете сейчас, вас запрут где-нибудь, как в темнице, и еще месяц и шагу не дадут сделать...

– Ах да! Я спросил у жителей деревни, – воскликнул Дори, и красные глаза Ха Рама обратились к нему, – они говорят, что в этом доме делают пигменты. Все время, кроме зимы.

– Пигменты? Киноварь!

Принц Анпхён говорил, что красные иероглифы на одежде Рама были написаны киноварью. Со своим богатым опытом в живописи его высочество не мог ошибаться. Тогда выходит, что текст написан красным цветом, потому что в доме он легкодоступен, и во всем этом не было никакого скрытого смысла?

– В том доме производят пигменты, поэтому туда постоянно заходят люди, связанные с работой с красками. Говорят, некоторые заказывают редкие виды пигментов и сами приходят их забирать. Еще говорят, что никогда не видели никого подозрительного, кто сновал бы там. Деревня-то бедная, воровать нечего, кому она будет интересна?

– Пигменты обычно нужны шаманам, буддийским монахам, художественной академии, частным объединениям художников, каллиграфам и прочим. Для начала надо поискать, нет ли среди них кого-нибудь, кто недавно был в этой деревне.

– Очень широкий круг поиска, но... я постараюсь.

– И мои потерянные ботинки! Они могут появиться в продаже, так что и о них поспрашивай.

Пропажа была не простой обувью. Она была целым произведением искусства, с огромным трудом выполненным лучшими мастерами. Если кто-то подобрал или украл эти ботинки, они окажутся на рынке, и тогда легко будет их распознать.

– Я закажу вам новую пару обуви. Сделать ее по образцу тех зимних, которые вы потеряли? Или мне попросить снять новые мерки у вас на дому?

– Скажи, чтоб делали по старым.

– Хорошо. Но тогда я и завтра не смогу отдохнуть. – Он засмеялся.

– Ах... Что ж, тогда ты можешь отдохнуть послезавтра, а потом разобраться с этим.

Дори захохотал, увидев смущенного Ха Рама. Он все равно не стал бы возражать, даже если бы чиновник заставил его работать без отдыха. Однако во взгляде напротив читалось сожаление. Выражение лица чиновника Ха было настолько участливым, что красные глаза совсем не казались странными.

Мать Дори умирала от болезни и голода, а юноша давал ей еду и лекарства, хотя мог бы просто не обращать внимания. Бесчисленное количество людей так и поступали, делая вид, что совсем ее не замечают. Но не Рам. Он остановился, глядя на умирающую женщину своими ничего не видящими глазами, несмотря на то что та была совсем немой и даже не могла умолять его о помощи. Поэтому для Дори красные глаза на чужом лице не были чем-то необычным. Ему скорее казались странными обычные темно-карие глаза, которые вполне могли, но почему-то отказывались видеть.

– Нет. Я сразу же узнаю. Хотя бы так отплачу вам за ваше благодеяние... за заботу обо мне и моей матушке.

– Твоей матери очень повезло с сыном. И тебе с ней тоже. Я окружил себя такими людьми, как вы, а потому ваше счастье передается и мне. Благодеяние никогда не бывает односторонним. Оно возвращается так же, как отдается. Так что лучше не говори так... Если тебе тяжело – сообщи мне. Если хочешь отдохнуть – отдохни. Я не настолько нищ, чтобы гнать с тебя семь потов.

– Хорошо. Тогда я сначала отдохну. – И он вновь расхохотался.

Ха Рам обернулся и посмотрел на закрытое окно. Его красные глаза, казалось, смотрели куда-то сквозь него, еще и еще дальше.

– Хон Чхон Ги...

Он произнес эти слова так, будто они не имели особого смысла. Его глаза оказались застланы слоями какой-то пелены, словно он был глубоко поглощен атмосферой произошедшего.

– Надеюсь... это просто чье-нибудь имя. Не послание о надвигающемся заговоре, а самое обычное человеческое имя.

Это было бы наиболее простым завершением дела о его исчезновении. Дори воспринял слова Рама с восторгом:

– Ах! Если это действительно чье-то имя, то было бы хорошо, окажись оно женским!

Мансу тоже воодушевился и присоединился к нему:

– Да! Сначала его странное высочество тоже настаивал на том, что господина похитила девушка. А потом он мгновенно передумал, увидев иероглифы «Хон Чхон Ги»...

– Вот было бы здорово, если б это была ваша судьба, господин...

Ха Рам с горькой улыбкой покачал головой. Красные глаза все еще были обращены к окну.

– С этими проклятыми глазами желание иметь пару было бы самой безнравственной и злостной жадностью с моей стороны.

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного змея)

23 ноября по лунному календарю

– Это работа в жанре сансухва, выполненная бывшим художником третьего ранга.

Голос гостя был полон гордости, когда он раскладывал перед Ли Ёном такой ценный для него свиток с картиной.

– Раз уж он сумел дослужиться до третьего ранга, разве его картины не должны отличаться необыкновенной красотой?

Когда принц, сидевший в расслабленной позе, не показал особой реакции, другой гость повесил свой свиток на стену и развернул.

– А что насчет этого? Этот пейзаж сансухва нарисован художником второго ранга.

– Ну... неплохо.

Это было сказано недовольным тоном. Чтобы хоть как-то поднять себе настроение, Ли Ён пригласил владельцев картин и провел смотр. Однако в этот раз, в отличие от прошлых мероприятий такого плана, его совсем ничего не увлекало. Принц, возможно, был бы менее кислым сейчас, если бы все его мысли не занимала та девушка, с которой он когда-то случайно встретился. Ха Рам тоже почему-то все никак не выходил у него из мыслей. В конце концов Ли Ён схватился за голову и повалился на пол.

– Ах! Ну и с какой стати он занял все мои мысли?.. Вот же проклятье!

Однако крик был совершенно безмолвный. Собравшиеся гости с недоумением посмотрели на Ли Ёна. Единственным, кого ни капли не удивила эта сцена, был его слуга, потому что его высочество уже не первый раз вел себя так странно. Принц был слишком потрясен ванским указом, который донес до него евнух, а по прошествии некоторого времени и вовсе начал вести себя вот таким образом.

Ли Ён поднялся с пола и снова сел, накренившись, однако совсем скоро опять наклонился вперед и ударил кулаком по паркету.

– Да будь он просто таким красивым и очаровательным – это одно... так он же еще и выше меня!.. Он!..

Оставив без внимания удивленные взгляды гостей, он снова сел и глубоко вздохнул. Не то чтобы ему не было интересно выяснить, кто именно оставил надпись «Хон Чхон Ги». И не то чтобы он вообще не задавался вопросами, где живет та девушка, кто она такая и чем она занималась в таком месте. Все же ему просто безмерно хотелось узнать, как она связана с Ха Рамом. Он говорил, что его воспоминания заканчиваются где-то на полпути, а после этого Рам еще два дня пробыл без сознания, поэтому неудивительно, что та девушка не знает его имени. А раз так, значит, нельзя быть уверенным, что они никак не связаны. Осталось выяснить, являются ли дом, в который вошла девушка, и дом, где держали Ха Рама, одним и тем же местом.

Хотя все эти вопросы, казалось, были практически разрешены, голову Ли Ёна занимал еще один: почему малыш Мансу упустил Ха Рама? Принцу настолько была интересна эта, казалось бы, несущественная деталь, что она мешала ему разобраться в более важных вещах. «Чиновник Ха упал в обморок, но Мансу этого не заметил, пошел дальше, и они разминулись? А потом девушка нашла Рама и перетащила его в ту деревню?»

Из всех версий эта была наиболее правдоподобной. Но выражение лица Мансу... он явно что-то скрывает! Принц снова свалился на пол и принялся дрыгать ногами.

– В этом что-то есть. В этом точно что-то есть!

Это неуловимое и непостижимое логикой «что-то» заставило Ли Ёна приложиться лбом об пол. Пока он продолжал судорожно лягаться, гости отходили от него все дальше и дальше, будто шарахались от сумасшедшего.

– Если та девушка и вправду перетащила Рама, то Хон Чхонги – это... Но почему тогда Мансу не заметил, как тот свалился на промерзшую землю, и прошел мимо? Он не видел, как Рам упал? Это вообще возможно?.. – Он вскочил с места и принялся ругать себя, на чем свет стоит: – Тьфу ты! Ну почему я такой глупец? Почему я продолжаю думать об этой бесполезной ерунде? Почему никак не могу переключиться на что-то еще?..

В ответ на эти слова принца Анпхёна, которые он по ошибке выпалил вслух, все присутствующие замахали руками, словно в групповом танце:

– Что вы такое говорите? Это же не имеет смысла!

– Если ваше высочество – глупец, то во всем Чосоне не сыскать разумных людей!

Если оставить все как есть, то слухов о том, что третий сын вана – сумасшедший, не избежать, и они вмиг распространятся по двору. Обеспокоенный этим, слуга повесил на стену свиток, принесенный принцем, и без разрешения развернул его. Картина привлекла внимание Ли Ёна, потому что это была работа в жанре сансухва за авторством горячо любимого им художника Ан Гёна.

– О-хо-хо! Чья же это картина? – спросил слуга.

Со счастливым выражением лица принц ответил:

– Она написана Ан Гёном еще в те времена, когда он был лишь художником восьмого ранга.

В отличие от него, приветливости у гостей заметно поубавилось. И взгляды были уже совсем не те, восхищенные, когда картину только-только повесили.

– Ваше высочество! Как вы можете выставлять такую посредственность, написанную низкоранговым сотрудником академии? Если только не хотите унизить собравшихся здесь людей...

– Картины в жанре сансухва – это то, что создает наша знать в качестве увлечения и во имя самосовершенствования. Если ее имитирует низкопробный художник малого ранга, используя свои недалекие приемы, это нельзя назвать сансухва.

Сансухва – это не просто изображение природы. Ученые мужи говорят, что в картине должно быть выражено то, что не существует в действительности, а является продуктом собственного осмысления. Поэтому назвать «сансухва» пейзаж, написанный низкоранговым художником, означало принизить всю знать.

– Мне все равно, третий ранг или восьмой, – все одно и то же. Я пригласил вас всех, чтобы поглядеть на картины и пообщаться. Но вы не выставляете работы, вы кичитесь рангами.

На сегодня встреча завершилась, потому что у всех присутствовавших по разным причинам ухудшилось настроение. Это полностью разрушило и без того тухловатую атмосферу.

– Говорят, в Чосоне ценят не сами работы, а статус того, кто их нарисовал... Оказывается, это действительно так. Тогда выходит, что похвала, которую до сих пор получали мои картины, была адресована не им, а мне и моему положению.

Он сказал это от чистого сердца. Кто-то мог бы услышать в его словах издевку, но не прислуга: он знал, что принц Анпхён сейчас искренне расстроен. То, что было призвано улучшить его настроение, в итоге сделало только хуже.

В этот момент внимание слуги привлекла еще одна свернутая картина. Изначально работа, которую принес Ли Ён, должна была быть показана самой последней; но чуть ранее пришлось пропустить одну, чтобы избежать распространения слухов о сумасшествии принца. Слуга знал, что ситуация вряд ли сильно изменится, но все-таки ухватился за эту соломинку и сказал:

– У нас осталась еще одна картина.

Гость, который ее принес, сдавленным голосом произнес:

– Ее нарисовал художник, у которого когда-то был третий ранг, поэтому я не знаю, понравится ли она вашему высочеству.

– Ранг не важен, – безучастно ответил Ли Ён, уже потерявший всякий интерес к делу.

Выражение лица гостя прояснилось, и он с гордостью принялся рассказывать:

– Думаю, о его славе вам известно. Бывший художник третьего ранга, Ким Мунун...

Принц тут же сел. Его лицо выражало волнительное предвкушение:

– Ким Мунун? Это разве не тот, кто рисовал портрет вана Тхэджона? Не тот, кто стал временным инспектором по управлению строительством и книгоизданием?

– Да, это он...

– Скорей, разверни же ее! – Голос Ли Ёна подрагивал.

Картины Ким Мунуна, лучшего мастера в жанре чиновничьих сансухва, было довольно трудно найти. На то было несколько причин. Во-первых, хоть художник и написал бесчисленное количество работ, он сжег большую их часть – они не пришлись ему не по душе. Во-вторых, в более поздние годы Мунун бросил рисование под предлогом того, что его руки потеряли нужный для этого запал. Наконец, еще одна причина заключалась в том, что послы династии Мин пытались украсть у него несколько картин. Даже сейчас, спустя пятнадцать лет после его смерти, среди их послов некоторые продолжают разыскивать его работы. Поэтому в стране осталось совсем немного его полотен.

Картина висела на стене. Ли Ён на коленях к ней подполз. Работа будто пленила и полностью поглотила его. Это был пейзаж, который ему прежде никогда не доводилось видеть: скалы необычной формы, которые невозможно даже нафантазировать, и блеклые горы вдали, которые выглядят так чудно, будто с них в любой момент может сойти какой-нибудь небожитель. Мазки кисти, не уступающие в проворстве молодым художникам, и игры с цветом, заставляющие усомниться в том, что картина написана только черной тушью, – все показывало, что для сансухва не так уж и важны разноцветные краски.

– Это правда. Слава Ким Мунуна совершенно оправдана.

– Это и есть сансухва. Наедине с собой вы сталкиваетесь с собственным пейзажем лицом к лицу, разрушаете его, сталкиваетесь и ломаете снова и снова; добавляете свое Инь и свой Ян, вкладываете в картину искренность и конфуцианскую преданность и таким образом делаете этот пейзаж завершенным. Простые пачкуны ни за что не смогут добиться такого результата.

– Отдайте его мне.

– Но мне так трудно было его найти... Что ж, если об этом просит ваше высочество, то я могу сделать вам такой подарок.

– Я его не приму. Я заплачу тебе за картину.

Как только принц закончил, он всем своим сознанием погрузился в эту картину. Слуга же, глубоко вздохнув, склонил голову перед гостями:

– Мне жаль об этом говорить, но я прошу всех уйти. Его высочество великий принц Анпхён сейчас все равно ничего не услышит.

Люди, которым давно был знаком характер тэгуна, ушли первыми. Другие были слегка озадачены тем, что придется уходить, даже не попрощавшись, но все равно послушались. И только слуга остался работать не покладая рук. Раз уж Ли Ён с головой ушел в мир живописи, вручить каждому из гостей подарок и выпроводить их за ворота стало его обязанностью.

Вернувшись, он через щель в двери взглянул на принца. Ли Ён, оставшийся наедине с картиной, не просто ничего не слышал: в этом состоянии его на некоторое время прекратили донимать Ха Рам и та девушка, еще недавно властвовавшие в его мыслях.

– Фух! Какое облегчение...

Он медленно задвинул дверь и тихо ушел.

4

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

24 ноября по лунному календарю

Хон Чхонги сидела на корточках и внимательно рассматривала свое лицо, нарисованное отцом. С тех самых пор, как девушка получила эту картину, она не могла от нее оторваться. Кён Джудэк, мывшая полы возле мастерской, не выдержала тяжести в груди и сказала:

– Ты так в бумаге дыру прорвешь. Еще ведь даже не выздоровела, а все туда же...

– Я здорова.

Экономка раздраженно швырнула тряпку на пол и крикнула:

– Тот, кто правда здоров, не завтракает всего двумя ложками каши! Ты же ничего не ела уже несколько дней! Ничегошеньки!

Девушка даже не дернулась. Вместо нее от испуга вздрогнули коллеги, рисовавшие рядом в полной тишине. Джудэк смотрела на них взглядом, в котором читалось: «Сделайте уже с ней хоть что-нибудь!» Ни в чем не повинные художники принялись совещаться друг с другом, лишь бы спастись от этих полных яда глаз:

– Разве мы можем здесь что-то поделать?.. – Голос был еще более безжизненным, чем у Чхонги.

– Вы все тут художники! Да и рисуете вы подольше нее, разве у вас не должно быть больше опыта в подобном?!

– Как я уже говорил, для нас катастрофа – это когда нет чистого листа, а для нее...

Еще до того, как он начал это говорить, в художника полетели стрелы из глаз Кён Джудэк, поэтому он быстро замолчал.

– Осторожнее со словами, – прикрыли ладонями рты остальные, – иначе сегодня во время обеда не то что соевого соуса не подадут, может, вообще в рис камней наложат!..

– Ну серьезно, почему у нас в группе все женщины такие властные? Мне и так с женой дома тяжко...

Один из художников с бумагой и кистью в руках медленно подошел к Чхонги и сел рядом.

– Девица Хон, а нарисуй-ка меня.

Он развернул перед девушкой чистый лист и заставил ее взяться за кисть. Другой художник юрко подложил для нее чернильный камень. Чхонги сначала поколебалась, а затем нанесла чернила на камень и провела кистью по бумаге. Она отказалась от сложных и точных линий и запечатлела сидящего рядом мужчину несколькими простыми штрихами. Этого было вполне достаточно, чтобы различить, кому именно принадлежит нарисованное лицо.

– Гляньте! Получилось.

– А теперь меня! Меня тоже нарисуй!

На новом листе она точно так же провела несколько незамысловатых линий, передающих ключевые черты лица. Потом Хон сама взяла бумагу и разложила ее перед собой. Ей захотелось попробовать нарисовать человека, которого сейчас нет рядом. Как только она сделала набросок, все, кто находился в комнате, закричали в один голос:

– Да это же наставник!

– Кён Джудэк...

Услышав обессилевший голос девушки, экономка с тревогой взглянула на нее.

– Кажется, на мне висит проклятье...

– Что за проклятье?..

– Проклятье, из-за которого я могу рисовать только уродливые лица...

– Матушки, ну что за напасть!

Все дружно расхохотались. Хон начала шутить, а это значило, что она идет на поправку. Собравшись с силами, она развернула еще один лист. Девушка решила попытаться нарисовать лицо, которое она видела только мельком. Человека, которого она встретила примерно в то же время, что и того небожителя... Точно! Обманщик, назвавшийся принцем Анпхёном! Она снова провела несколько черт.

– Кто это? Он и есть тот, кого ты пыталась нарисовать?

– Нет. Просто жулик, проходивший мимо.

Поднабравшись уверенности, Чхонги взяла бумагу, которую долго откладывала. Потом взяла кисть... но на этом все. Она и в этот раз не смогла коснуться листа.

– Ну почему... почему?!

– Потому что ты слишком хочешь его нарисовать, – сказал один из художников.

Взгляд девушки обратился к нему. Он улыбнулся и повторил:

– Когда тебе настолько хочется что-то изобразить, становится трудно даже опустить кисть. Чем больше ты чего-то желаешь, тем меньше у тебя шансов избавиться от того, что действительно тебя тяготит. Но такая жадность присуща только пачкунам. Освободись от нее, Хон.

Она посмотрела на чистый лист. Потом посмотрела на рисунок своего отца, лежавший рядом, а затем снова перевела фокус на голую бумагу.

– Я не знаю, что меня тяготит. Если бы я могла увидеть его еще хотя бы разочек, думаю, я смогла бы понять...

– Просто подожди, – сказала Кён Джудэк. – Если это твоя судьба, вы обязательно встретитесь снова.

– Вместо того чтобы ждать, когда Небеса смилостивятся еще раз, я бы лучше своими ножками пошла и отыскала его... Точно же! Обувь! Куда делись его ботинки?..

Обеспокоившись, девушка пулей вылетела из мастерской и побежала прямо в комнату, где они останавливались вместе с экономкой. Обувь небожителя валялась в углу. Девица Хон взяла ее и, все еще пытаясь отдышаться, вышла на улицу.

– Я ведь оставила послание во дворе того дома, неужели он меня не ищет? – кричала она, обращаясь к Небу. – И все равно я его найду! Я во что бы то ни стало отыщу его и нарисую!..

Затем она побежала в мастерскую и позвала:

– Кён Джудэк! Пока учителя нет, я выйду ненадолго... Ой! В-вы уже вернулись?

Чхве Вонхо, вновь оказавшийся на месте после недолгого отсутствия, один за другим рассматривал рисунки Хон. Похоже, после возвращения он даже не переоделся, а сразу направился в мастерскую. Наставник взглянул на девушку, словно бешеная собака, а затем снова сосредоточил внимание на рисунках.

– Выйдешь ненадолго, говоришь?..

– Н-нет... Когда это я так сказала? Никуда я не пойду.

– Ну конечно. То, что произошло позавчера, больше никогда не должно повториться, правда? И ты, кажется, совсем не знаешь, насколько ценна бумага... Потому что ты букашка, пожирающая деньги! Так, это – он, вот это – он... А это кто?

На рисунке, который показывал Чхве Вонхо, был изображен он сам.

– Это вы, учитель... то есть господин наставник.

– Хочешь сказать, я так выгляжу?

– Да.

– Ну нет же. Я все-таки как-то получше буду. А здесь слишком старый какой-то...

– А я вот сразу вас узнала, – сказала Кён Джудэк.

Чхве тут же замолчал.

– Вот-вот, даже если не знать, кого рисовали, сразу видно – учитель, – добавил другой художник. – Но вот с моим она промахнулась... Я покрасивее выгляжу.

– Нет, – вмешался второй, – вас двоих точь-в-точь нарисовала, а меня совсем уж каким-то уродливым...

– Дядя Чхунбок! – позвала Чхонги.

Кан Чхунбок, раскладывавший купленные краски, бумагу и прочие художественные принадлежности, остановился и посмотрел на нее.

– Нашей группе срочно нужна не бумага, а зеркало. Но хорошее! Не дешевое и не кривое. Потому что никто не знает, как выглядит его лицо; неважно, слепой или зрячий.

– Найти даже кривое зеркало – уже непосильная задачка, – посмеиваясь, ответил тот и продолжил раскладывать вещи.

– Нет, я все-таки получше выгляжу... – в непонимании покачал головой Вонхо. – А этот, последний, кто?

– Вы его не знаете. Я встречала этого человека всего раз. Мне было интересно, смогу ли я нарисовать того, кого видела только мельком.

Увидев лицо на рисунке, Чхве еще пуще закачал головой. Казалось, он где-то уже встречал этого мужчину. Наставник свернул все четыре листа бумаги и забрал их.

– Кён Джудэк! Держи Светлячка крепче!

– П-почему? Я ведь никуда не ухожу?..

Хотя экономка тоже не совсем понимала причины, она сделала ровно так, как ей велели, и обхватила девушку за плечи.

– Говорят, там горячка ходит.

– Правда? Откуда?..

– Вроде бы с севера. До центра Ханяна еще не добралась, но окраины уже перекрыли для проезда.

– Окраины Ханяна?.. А дорога в деревню у горы Инвансан открыта?

– Все, что находится за пределами района Сунхва, ограждено веревкой от нечистой силы. Деревня тоже. Холода в этом году поздние, вот горячка и пришла. Ничегошеньки хорошего в этой теплоте нет...

– Погодите! А как же люди из той деревни? И тех, кто живет в горах, тоже отделили... Неужели их так просто изолируют?

– Полагаю, что да.

– Но там же дети! Им нечего будет есть!

Все были крайне удивлены, поэтому в комнате поднялся шум. В этот галдеж вмешался Чхунбок:

– С голоду они не умрут. Кажется, это было вчера утром? В общем, говорят, что недавно те привозили на рынок отменный рис и обменивали его на другую еду. Кто-то скупил у них на горе все дрова. Когда я ходил к каллиграфам, все это обсуждали...

– Ничего себе! – Художники захлопали в ладоши. – Неизвестно, кто это был, но он спас им всем жизни. Опоздай он хоть на один день – и быть беде...

– Небеса помогли им. Удачливые ребята.

У Чхонги отлегло от сердца. Она почувствовала, как Кён все сильнее сжимает ее плечи.

– Это не простая зараза, Джудэк, – обратился Вонхо к экономке, пристально смотря на девушку в ее объятиях, – это горячка. Не забывай, что этой сумасшедшей запрещено выходить. Если вы обе, как позавчера, оставите «Пэк Ю», я сокращу твою зарплату. Имей это в виду.

Сила, удерживавшая плечи Хон, вдруг ушла и переместилась в руку, которая держала чужие ботинки.

– Я так старо выгляжу только из-за Светляка. – Выходя из мастерской, наставник пробормотал это так, чтобы все услышали. – Житья мне с ней нет... – И зацокал.

Однако стоило ему зайти в свою комнату и снять головной убор, он тут же заново развернул ее рисунки. Было сложно сдержать улыбку там, в мастерской, а здесь наставник мог безудержно в ней расплыться. Совсем нелегко передать человеческую внешность несколькими простыми штрихами, не прибегая к использованию цвета или сложных техник. Этому даже нельзя научиться. Это талант, который нельзя приобрести: с ним рождаются, причем совсем немногие.

– Не могу на нее злиться. Я живу ради того, чтобы наслаждаться ее рисунками, – засмеялся он.

Вонхо задержался на последнем рисунке. У юноши были приятные черты лица, и наставнику даже показалось, что он его уже где-то видел. Но где?.. Чхве отложил лист и принялся развязывать ворот на рубахе, чтобы переодеться, но его рука вдруг замерла. Он снова поднял рисунок.

– Его... высочество? Анпхён-тэгун?.. Да ну, не может такого быть. Ха! – Мужчина вернулся было к переодеванию, но вскоре опять потянулся к портрету.

– Ой, да это просто кто-то похожий. Всего лишь похожий парень... – Отложил бумагу, вытащил одну руку из рукава и вновь схватил лист. – Да не он это! Конечно не он! Просто чем-то напоминает!..

Это случилось впервые за долгое время. У художников потекли слюнки еще до того, как они сели за стол, – только и успевай их сглатывать. Именно благодаря тому, что девица Хон наконец пришла в себя и смогла съесть всю тарелку каши, на столе появилось такое разнообразие гарниров.

Чхве Вонхо сдерживал беспокойство. Художники сидели друг за другом, и Хон Чхонги заняла место в самом конце, так что ее и наставника разделяла вся группа. Через всю эту цепочку из людей девушка прокричала:

– Учитель!.. Ой, то есть господин наставник! Мне нужны деньги. Прошу, поручите мне побольше работы!

– Ты решила заняться записями в своей долговой книге? – спросил Чхве, орудуя ложкой.

– Ну... и это тоже, но кто знает, может, мне нужны будут эти деньги в будущем. Возможно, мне придется зарабатывать на хлеб для одного человека... то есть кое для кого. Раз уж ответственность с неба упала, значит, нужно ее на себя взять! Я обязательно его отыщу...

– Так ты снова куда-то собралась?

– Нет, я пойду не сейчас, а потом, когда вы разрешите. А до тех пор я никуда не денусь, честно! Поэтому, пожалуйста, дайте мне подзаработать, пока я тут нахожусь...

Вонхо прожевал еду и тяжело сглотнул.

– Светлячок... – Он решил спросить о том, что его так беспокоило. – Насчет того рисунка.

– Что?.. Ах, о нем?

– Где и когда вы встретились?

– В деревне, что рядом с горой Инвансан, когда мы ходили туда с Кён Джудэк. А почему спрашиваете?

Нет! Принц Анпхён никогда не пошел бы в такое место. Наставник с облегчением продолжил есть.

– А он симпатичный, – заметил один из художников, – если он и правда выглядит так, как ты его нарисовала.

– Ну и что с того? Он грубиян и обманщик.

– Откуда знаешь?.. Сказала же, что только мельком его видела.

– А разве приличные люди снимают с девушки накидку, если просто хотят узнать у нее что-то о деревне?..

– Я думал, ты сама сняла, потому что она тебе надоела.

– Нет! И вообще, он сразу перешел со мной на ты. Безобразие.

– И ты его ударила?

– Да нет же! Я что, каждый день кого-то бью?

– Бьешь. Не каждый день, но бьешь. Так было и с художником Чхве. Когда он уходил в академию, сказал, что больше не хочет, чтобы ты его мутузила...

– Это было недоразумение!

– Недоразумение? Хочешь сказать, ты его не била? Ты-то?..

– Ну... на самом деле ему всего-то три раза попало. И то только потому, что он пытался увернуться от удара с правой... Думаете, легко кого-то избить, когда он такой увертливый?

– О-хо-хо! Чхве расплакался бы, услышав это. От сердечной благодарности.

– Эй, хватит уже чхвекать. Он теперь в солидном месте работает. Уже давно чиновничий ранг получил, а вы все его «Чхве» зовете.

– Так что там с тем парнем, который сразу на ты? Неужели ушел, так и не получив по голове?

– Ну, он, хоть и нагрубил, разговаривал-то вполне благородно. На ты ведь тоже можно по-разному перейти... Кстати, как он там представился?.. Аннен? Анпхён?..

Ложка, которой Вонхо копался в еде, дрогнула.

– Так он представился принцем Анпхёном?.. Уму непостижимо.

Суп окончательно расплескался из трясущегося столового прибора. Художники, ухмыляясь, обменивались комментариями:

– А он бесстрашный. Даже низший чиновничий ранг себе приписать непросто, а он сразу на тэгуна замахнулся.

– Не то слово. Так шутить нельзя, а то проблем не оберешься.

– У меня тоже есть вопрос...

Учитель и девица Хон сидели на значительном расстоянии друг от друга, поэтому его слова не дошли до другого конца стола.

– А ты ему что?

– Поругалась! Еще сказала, мол, а я тогда – его жена!

– Эй, дайте мне сказать...

– Что-что ты ему сказала? Сдурела?! Что бы он там ни говорил, как ты могла выдать себя за...

– Я говорю, дайте мне сказать! Мне тоже есть что спросить!

После внезапного крика Чхве в комнате стало тихо. Все ошеломленно смотрели на него. Наставник откашлялся:

– Т-так вот! Получается, он сам представился как великий принц Анпхён?

– Да. Но я ведь тоже не дурочка! Какой тэгун пошел бы в ту деревню в одиночку, без единого стражника, который бы его сопровождал?

В одиночку? Какое облегчение... Настоящий принц Анпхён никогда бы так не поступил.

– А дальше? Ты ему не поверила, а он что сказал?

– Захохотал как сумасшедший.

Как сумасшедший?.. Сумасшедший, значит... Этим словом вполне можно было бы описать его высочество.

– А во что он был одет?

– Да не очень-то хороший на нем был наряд...

И все-таки нет! У тэгуна сильнейше развито чувство прекрасного; он настоящий франт, который ничего не станет носить невпопад. Будь это настоящий принц Анпхён, он точно не вышел бы на улицу в чем попало. Выдохнув, наставник снова поднял ложку.

– ...По крайней мере, верхняя одежда. А под ней вроде дорогие шелка... Да и конь у него что надо.

Вонхо стряхнул только что набранный рис из ложки.

– Хорошо, что у меня глаз на людей наметан. Вот кто-нибудь другой бы на моем месте поверил его миловидной мордашке! Внешность у него очень колоритная... В конце концов я тоже стала ему «тыкать», все равно мы примерно одного возраста.

Они одного возраста?.. Он не мог сказать наверняка, сколько лет принцу Анпхёну, но они и правда могли оказаться ровесниками. Да и внешность у него, как было сказано, колоритная.

– Ну что... Сказал, что если мы снова встретимся, то он ждет от меня извинений или что-то в этом роде. В общем, в мире полно сумасшедших... Но я все-таки не думаю, что он плохой человек.

– Вот оно что, – засмеялись художники, – грубиян и обманщик, но человек хороший?

– Ну да! Обманщики всегда кажутся приятными людьми. – Она захохотала в ответ.

Приятный характер – тоже про принца Анпхёна. Это, конечно, невозможно, но если тот мужчина в самом деле был тэгуном, а Светлячок вела себя с ним как обычно, то закрытие «Пэк Ю» всего лишь вопрос времени. Эх! Все равно она уже натворила дел. Разве Хон сама только что не сказала, что представилась его супругой, а потом и вовсе на ты перешла? Нельзя, чтобы это действительно был принц Анпхён... И вообще, это никак не мог быть он. Несмотря на уверенность в этом, наставник не мог избавиться от тревожного чувства.

А Чхонги и понятия об этом всем не имела.

– Кстати, тот придурок... то есть художник Чхве, уже дослужился до ранга?

– С чего ты вдруг о старинных врагах заговорила? Давно уже. Не знала, что ли?

– Не знала... Много времени уже с ним не виделась.

– Как это? Он же заходит сюда время от времени.

– Правда? И почему мы ни разу не пересеклись...

Джудэк, подвинув закуски на столе перед девушкой, свои тоже вставил свое слово:

– Он часто приходит поесть. Но убегает сразу, как заканчивает.

– Ни разу не видела его тут после того, как он ушел в академию. А ведь четыре года прошло уже. Мы встречались несколько раз на улице, но этот человек меня полностью игнорировал! Чхве Гён, чтоб тебя!..

– Ну и правильно, что игнорировал. Ты же его так лупасила.

– Да не била я его! Ну, только трижды. И то в детстве...

– Он тоже странный. Тебя саму видеть не хочет, а на картины твои полюбоваться – первый в очереди.

Все дружно рассмеялись. Только Чхве Вонхо ушел глубоко в себя, и Хон Чхонги растерянно молчала, не понимая, над чем они хохочут. Художники вспомнили, как Чхве Гён заходил в их мастерскую. У него всегда был такой вид, будто вот-вот умрет от недосыпа, и бывшие товарищи по группе очень переживали за него: все были в курсе, как сильно нагружают сотрудников академии. Еще они беспокоились о целости и сохранности его рук.

Как только Чхве Гён заходил, он объявлял:

– Я сейчас ненадолго глаза прикрою – и пойду.

Но прежде чем закрыть глаза, он рассматривал разбросанные вокруг рисунки. Среди них он легко отыскивал работу Хон Чхонги: у Чхве Гёна была удивительная способность определять ее по одному только уголку или краю бумаги.

– Это же собачья блошка нарисовала?

Блохой собачьей Чхве Гён называл девицу Хон. Когда художники кивали, он просто подолгу смотрел на ее картину. Порой в такие моменты он вовсе забывал про обещание прикрыть глаза, рассматривал рисунок и уходил. Как будто на самом деле он был здесь вовсе не ради сна. Художник искал полотна Чхонги так, как люди ищут воду в пустыне. Поэтому он за все четыре года не видел ее лицо, но знал почти все ее работы.

– Если все так, как вы рассказываете, то этот вшивый пес и правда вшивый! Я за все это время ни разу не смогла посмотреть на его картины, хотя очень хотела, а этот наглец приходил и тайком поглядывал на мои!

Вшивым псом девица Хон звала Чхве Гёна.

– Он не тайком поглядывал, а очень даже уверенно и основательно их изучал, – смеялись художники.

– Сначала нужно показывать свои работы, а потом уже просить чужие! Он нарушает золотое правило! Ух, только попадись он мне...

Чхве Вонхо жевал еду, словно грыз камни, и вовсе не слышал чужого ворчания. Он потянул за руку Кан Чхунбока, который стоял рядом и слушал рассказы сидящих за столом, посмеиваясь вместе с ними. Мужчина вопросительно взглянул на владельца «Пэк Ю».

– Никто не искал нашего Светлячка?..

– Что?.. Плохо вас слышу.

Наставник приблизился к Чхунбоку и прошептал в ухо:

– Я спрашиваю, никто не искал Светлячка?

– Нет.

– Если кто-то спросит, скажи, что не знаешь ее. Или скажи, что ее нет.

– Почему? Неужели это и правда был его высо...

– Нет! Не может такого быть! Это невозможно!

– И о чем вы там только шепчетесь?..

Теперь уже слова Чхонги никак не долетали до другого конца стола. Двое продолжали секретничать:

– Тогда зачем...

– Я беспокоюсь. Лучше быть осторожнее, хуже от этого все равно не станет. У меня есть святая обязанность – защищать наш «Пэк Ю». Я не могу позволить, чтобы его закрыли.

– У нас проблемы?.. Почему эти двое такие серьезные? Учитель!

Когда рядом с ними громко заговорил один из художников, оба повернулись в их сторону. Шумный разговор был прекращен, все сосредоточили взгляды на Чхве Вонхо и Кан Чхунбоке.

– Н-на что вы так смотрите?

– О чем вы так серьезно разговариваете? Мы же беспокоимся.

– Неужели нашу группу хотят свернуть?..

– Что? Нет, конечно, просто... Ах да! У академии появилась работенка для нас, ее мы и обсуждали.

– Академия? Только не это...

Художники взбунтовались. Среди участников «Пэк Ю» были те, кому когда-то приходилось работать в академии, поэтому даже слышать о работе оттуда им было тошно. К тому же требования к художникам там чрезвычайно высокие, а оплата труда печально известна своим крошечным размером. Заказы от академии были хорошей работой для тех, кто хотел приблизиться к властным кругам, но они же ужасно раздражали тех, кто когда-то сбежал оттуда сам.

– «Чхон Мун» не смогли выполнить нашу часть работы, а мы сейчас не в том положении, чтобы выбирать!

Художникам ничего не оставалось, кроме как согласиться. Наконец-то им есть над чем работать, и, хотя дело сложное, каждому точно за него заплатят. В академии и такого не было, зато пахать приходилось до крови из носу. Никто из них не мог вспомнить и пары раз, когда удавалось принести домой хотя бы зернышко риса: на художников вешали чиновничьи ранги и заставляли голодать до скончания века. Знать смотрела на них, постукивала свой живот, раздутый из-за всех государственных денег, щедрых взяток и земель, которыми она владеет, и говорила, что из-за их происхождения, даже если те займут государственную должность, они ни за что не смогут понять благочестивую жизнь в нищете, достойную истинного конфуцианца, – слова, которые ни за что не сказал бы человек, чьи дети умирают от голода.

– Учитель, то есть господин наставник! Можно и мне в этот раз взяться за работу?..

– Тоже хочешь?

– Я же говорила, что надо заработать денег...

– За деньги... – Вонхо на мгновение задумался, а затем все же кивнул. – Ладно, это всего лишь обереги. Возьмешь один на себя.

– Я смогу сделать три...

– Я же сказал, возьмешь один!

– Но один – это слишком...

– Не хочешь? Тогда не делай.

– Я так не говорила! С удовольствием возьмусь! Кстати, дядя Чхунбок, у вас есть «Тысячесловие»?

– Зачем оно тебе?

– Я хочу выучить иероглифы. Это так неудобно – не уметь писать... Вдруг они мне снова когда-то понадобятся.

– Понял. Дам тебе одну книжку.

Чхве Вонхо все никак не мог справиться с усилившимся беспокойством и отложил ложку. Тарелки на столе уже были начисто опустошенными.

– Ах! – вскрикнул советник Хван^[29] и рухнул на пол. – В-ваше величество, сзади...

– Что сзади?.. Поднимайтесь же!

– Сзади вас... дух почившего вана...

Нечто, находившееся за спиной короля, было призраком вана Тхэджона. Он ясно это видел. Тхэджон выглядел точно так же, как при жизни, и даже был в королевской мантии. У советника по всему телу пробежали мурашки, а руки и ноги задрожали.

Однако его величество лишь тихо посмеивался в ответ:

– Поднимите голову и посмотрите внимательнее. Это не дух, это картина.

Картина? Это портрет вана Тхэджона? Но почему он здесь? Хван Хи медленно поднял голову и увидел четкие очертания призрака. Изображение бывшего короля выглядело так, будто тот вот-вот поднимется с трона; хотите сказать, это правда всего лишь картина? На полотне виднелись украшения из шелка, но они были едва различимы глазам, прикованным к картине. Советник поднял свое старческое тело, но все его конечности до сих пор дрожали.

– Э-это...

– Сожалею, что вам сегодня пришлось остаться во дворце. Вам, наверное, тяжело работать по ночам. Наследный принц все еще плохо справляется с бумажной работой...

– Не стоит, ваше величество. Я так сильно задерживаюсь исключительно потому, что не способен оказать должную помощь наследному принцу. Но, ваше величество, откуда вы взяли этот портрет? Я думал, у меня сердце остановится...

– Не хотел вас напугать, – ответил ван, глядя на картину. Он смотрел на нее еще до того, как в комнату вошел советник.

Пламя свечи качнулось на ветру, и выражение лица Тхэджона будто бы изменилось.

– Ах! – вздохнул министр.

Он знал, что это просто картина, но все же не мог этому не удивиться. Как портрет может выглядеть до такой степени реалистично? Живее, чем сама жизнь. Насколько поразительна работа художника, неужели это...

– Ваше величество, разве не об этой картине ходили слухи?..

Король ответил, не отрывая взгляда от полотна:

– Слухи... Их раздувают и переиначивают с учетом вкусов каждого, кто их распускает. А вы о чем конкретно?

– Говорят, что Ким Мунун получил должность надзорщика, а Кан Юнгук из академии сказал, что нарисовал этот портрет самостоятельно...

Ким Мунун и Кан Юнгук! Их считали двумя ведущими художниками во времена правления Тхэджона. Если первый был лучшим в жанре сансухва, то второй лидировал в портретах правительственных фигур: его называли «тот, кому руки достались от бога». Поэтому их отношения были похожи на сопернические, где каждый вдохновлял другого работать на износ. Наверное, было ошибкой ставить их двоих трудиться над одним портретом. Все сразу сказали, что два тигра не смогут ужиться в одной клетке. По завершении работы Ким Мунун, также известный по прозвищу Чхонбон, ушел из профессии, а Кан Юнгуку пришлось отрезать палец. Ван едва заметно кивнул.

– Но как эту картину могли оставить?..

– Я хранил ее втайне. Забрал прямо перед сожжением. Я ослушался королевского приказа.

– Ваше величество, вам нельзя хранить этот портрет. По слухам, он...

Не меняя взгляда, ван улыбнулся и сказал:

– А как вам картина? Разве нарисованный Тхэджон не похож на моего отца?

– Похож? Да он целиком и полностью выглядит как ваш предшественник еще при жизни! Поэтому картина и пугает...

– Мне тоже так кажется. Но в тот момент ему никто об этом так и не сказал. Потому что не смог. А отец был в ярости от того, что ему принесли портрет, который совсем на него не похож... Кто осмелился бы сказать ему правду? Даже я не сумел...

Было ли корнем зла то, что предыдущего вана изобразили слишком честно? Советник находился в ссылке на тот момент, так что он не мог знать правды. Лишь по прошествии некоторого времени до него начали доходить разные слухи, которые при дворе передавали из уст в уста.

Ван закрыл глаза и вспомнил ту пору. События в его голове хранились во всех деталях, ведь он неоднократно к ним возвращался. Эта картина была завершена на следующий год после его восшествия на престол; другими словами, в год Желтой Свиньи. Тот год стал адом для каждого на чосонской земле.

Ему помнилась даже точная дата – седьмое июня по лунному календарю... Возможно, сам портрет был завершен и раньше, но именно в тот день Тхэджон, к тому моменту уже добровольно отрекшийся от престола в пользу сына, увидел картину. Тогда же Кан Юнгуку отрезали два пальца правой руки: большой и указательный.

Он больше не смог рисовать, а потому оставил свою должность в художественной академии. Тогда вслед за ним оттуда ушли многие сотрудники, и оставшихся было значительно меньше. Из-за этого работа в академии встала. Можно сказать, что это был первый случай забастовки художников.

– Но почему вы внезапно достали ее посмотреть?..

– Не то чтобы внезапно... Я периодически на нее поглядываю. Просто в последнее время это стало происходить немного чаще. Господин советник!

– Да? Вы что-то хотели спросить, ваше величество?..

– Я не зря повесил эту картину и стал ждать вас. Есть кое-что, о чем я хотел узнать.

Ван, все это время смотревший только на портрет, повернулся к советнику. Тогда Хван Хи увидел лица нынешнего короля и его предшественника в одном поле зрения. Он сосредоточил взгляд на собеседнике, и черты нарисованного правителя размылись.

– Я старею. День за днем я становлюсь все ближе к отцу... Мы с ним похожи?

В покоях вана гулял небольшой сквозняк, на который наиболее резко реагировал свет свечи. Лицо правителя на портрете шевельнулось: зрачки задрожали, мимика дрогнула, а борода колыхнулась. Пораженный, советник сфокусировал взгляд на нарисованном почившем короле. Ему просто привиделось. Он схватился за сердце, которое все еще безудержно колотилось. В отчаянном желании уйти от картины подальше Хван Хи неосознанно сделал пару шагов назад.

– Вы совсем разные.

– Да? А мне говорили, что я все сильнее напоминаю отца. Вот я и спросил.

Люди, которые хорошо помнили, как выглядит Тхэджон, думали, что нынешний ван все больше и больше походит на него. Сначала и Хван Хи так думал, но ровно до тех пор, пока не увидел эту картину. Он внимательно рассмотрел лицо почившего короля, а затем стал пристально вглядываться в лицо вана, стоявшего прямо перед ним. Тогда ему вспомнилось еще одно лицо – на другом, официально признанном сейчас портрете вана Тхэджона, по которому совершают обряды поминовения. Именно этот портрет когда-то понравился Тхэджону больше других. Хотя после этого полотно терпело разные происшествия, неоднократно подвергалось реставрации и воспроизведению, оно мало чем отличалось от своего первоначального вида.

Советник снова перевел взгляд на лицо нынешнего вана. Когда он постарел, стал напоминать того Тхэджона, что изображен на официальном портрете. Лицо на принесенной ваном картине мерцало в свете свечей. Если ему не изменяет память, то именно так, а не иначе, и выглядел предыдущий правитель. Но со временем то полотно, по которому его поминают, и стало считаться правильным изображением короля. И постепенно воспоминания о ване изменились. Так медленно, что никто и не заметил...

«Уху-ху!»

Сова? Двое одновременно взглянули на дверь. Звук все приближался, и в этот раз птица снова была не одна. Чувствовалось, как люди спешно копошатся вокруг ванских покоев. Король вернул взгляд к картине. Повторив за ним, советник посмотрел туда же.

– Это всего лишь портрет отца, который его сын достает в моменты, когда скучает. Не надумывай лишнего... Все остальное – слухи.

– Так же, как то, что не все слухи – правда, верно и то, что не все слухи – ложь. Говорят, что этот портрет живой...

– Как думаете, мой третий об этом слышал?

Хван Хи сдержал вздох. Он удивился даже сильнее, чем когда увидел здесь эту картину.

– Прошу, держите это в секрете от Анпхёна. Для него это не портрет его дедушки, а одно из произведений очередного легендарного автора. Даже думать об этом тошно. – Он покачал головой.

Советник активно закивал. Если Анпхён-тэгун узнает – надоесть точно успеет всем.

– Я уже догадался. Мне бы тоже не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о том, что я сегодня видел.

– Ваше величество! Мне жаль об этом говорить, но...

По кричащему снаружи голосу можно было догадаться, в чем дело. В этот раз совы снова заухали у кабинета вана.

– Подождите там. Я сейчас выйду.

Евнухи собрали полотно и перевязали его веревкой. В это время ван надел толстую мантию.

– Советник Хван, пойдете со мной?

Тот не хотел смотреть на сов, но у него не оставалось другого выбора, кроме как последовать за правителем. Король и многие из его свиты вышли во двор рабочего павильона дворца. Как и предполагалось, на крыше здания сидело несколько птиц.

– Неужели так было и в прошлый раз? – ошарашенно произнес Хван Хи.

– Да. И откуда они только взялись...

«Уху-ху-ху!»

Сова, угрожающе взмахивая гигантскими крыльями, пролетела над толпой и приземлилась на крышу. Другая непонятно откуда взявшаяся птица вспорхнула прямо над головами людей, съежившихся от страха, и тоже оказалась наверху здания.

Советник посмотрел на вана. Тот, будто подначиваемый этим взглядом, кивнул и обратился к евнуху, стоявшему рядом:

– Прикажи завтра до рассвета провести обряд хэгведже.

Советник не отрывал глаз от короля. Седжон пытался избежать чужого взгляда, но в конечном счете сдался и не без вздоха добавил:

– Бедный Ха Рам... Болеет, а даже отдохнуть со спокойной душой не может. Слушайте меня! Приведите завтра чиновника Ха во дворец, как только взойдет солнце.

Хван Хи наконец отвернулся и посмотрел на сову. Ван, в свою очередь, поднял взгляд на бесчисленные звезды на небе. Ха Рама называют духом-хранителем ванского дворца. Только именно во дворце Кёнбоккун он и потерял зрение в результате необъяснимого несчастного случая.

5

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного змея)

25 ноября по лунному календарю

Он взялся за красную трость. На самом деле это другие говорили, что она красная, но сам Ха Рам никогда не видел эту трость, хотя практически и не выпускал ее из рук, за исключением особых случаев вроде этого. Но рукам было привычно такое ощущение. То же и с одеждой: какими бы прекрасными ни были вещи, которые шила для него мать, Рам не имел ни малейшего представления ни об их цвете, ни об их красоте. Для него вся одежда делилась на приятную к телу и менее приятную к телу, на теплую и более легкую. Мантию чиновника он относил к наименее удобным для себя вещам.

Чиновник Пак положил перед юношей книгу, в которую он записывал все свои астрономические наблюдения. Мансу открыл ее и принялся читать записи вслух. Поскольку с минуты на минуту их могли позвать в тронный зал, все торопились: и читавший Мансу, и слушавший Рам, и наблюдавший за ними чиновник Пак. Прежде чем войти во дворец, нужно было запомнить все имевшиеся записи и истолковать их. Тем не менее еще до того, как трое закончили читать, их попросили внутрь. Когда Рам поднялся со стула, мальчишка в смущении закричал:

– Н-но тут еще немного осталось!..

– Я буду идти и слушать. Продолжай читать.

Мансу спешно поднялся с места. Он пытался читать на ходу, но его паника только росла. Чиновник Пак, которому было невыносимо на все это смотреть, выхватил книжку и принялся читать вместо него: ему с этим справиться было легче, поскольку записи делал он.

– Читайте чуть скорее, – поторопил его астроном.

Пак читал настолько быстро, насколько мог. Но все это было не так уж и важно: в конце концов, глупо было идти к его величеству, лишь второпях ознакомившись с текстом. К моменту, когда они прибыли к тронному залу, Пак закончил читать. Чиновник Ха еще крепче сомкнул веки и трижды вздохнул. Передав свою трость Мансу, он снял обувь и ступил в зал.

Оставшийся у двери Пак с волнением взглянул на мальчика. Даже просто прочитать это было сложно, а правильно ли он все расслышал, не говоря уже о том, чтобы запомнить? А истолковать? Мансу заметил его беспокойство и кивнул, после чего кивнул и сам Пак. Может, он все-таки смог все это выучить... Это ведь Ха Рам. Он точно смог, потому что это совсем не простой человек. Мансу прижал его ботинки к груди и сел под солнечными лучами. Он недовольно надулся из-за того, что господина Ха так внезапно вызвали во дворец.

– Кан Юнгук...

Слуга не знал, что значат эти слова: он просто тихо захлопал в ладоши от радости видеть наконец-то пришедшего в себя Ли Ёна. Он полностью погрузился в картину, и потребовалось целых два дня, чтобы принц вернулся. Слуга много чего не понимал в характере тэгуна, но совсем непостижимым для него было то, как тот может сидеть двое суток перед понравившейся ему картиной без еды, воды и сна и даже не слышать, как его зовут.

Он открыл дверь и крикнул кому-то снаружи:

– Принесите рисовый отвар! Срочно!

Прислужники тут же принесли несколько мисок на подносе.

– Немедленно несите остатки каши! Остальное готовьте в порядке очереди.

Слуга взял принца за плечи и почти заставил его опустошить чашу. Допив, Ли Ён сказал:

– У меня у самого руки есть.

– Прошу, бросьте вы эту привычку. Это только пока вы молоды и ваше тело не сильно страдает, но, если продолжите так делать, в старости проблем не оберетесь...

– Нашел о чем переживать. К моменту, когда я постарею, ты уже будешь разгуливать на том свете.

Услышав эти слова, слуга понял, что к тэгуну окончательно вернулось сознание. Он нарочно сел так, чтобы загородить картину.

– Приберись.

– Скоро принесут кашу. Я уйду только после того, как вы все съедите.

– Ох, моя спинка... Моя спина... Ай! Мои ноги!..

Судя по всему, он наконец начал чувствовать боль. Ли Ён лег на пол и вытянулся. Слуга, невзирая на охи и ахи, продолжал разминать руки и ноги принца.

– Кан Юнгук...

– Кан?.. Что-что вы там дальше сказали?..

– Его картины... – бормотал тэгун, глядя в потолок. – Хочу на них посмотреть.

Если работы Ким Мунуна так хороши, то и картины Кан Юнгука должны быть настолько же впечатляющими. Подмастерья из академии редко добиваются признания, и, раз он смог плечом к плечу встать с таким великим мастером, вероятно, он даже лучше, чем принц мог бы себе представить. Ли Ён поднял правую руку к потолку и посмотрел на нее. «Кан Юнгук – тот, кому достались руки от бога». Его последней работой был портрет вана. И Тхэджон отрубил ему пальцы!

Ким Мунун, которого перевели в надзорщики, потому что портретная живопись считалась низшим искусством, мог только контролировать процесс, но не держать кисть в руках самостоятельно. В академии труд делили между несколькими талантливыми художниками, но нарисовать самого Тхэджона удостоился именно Кан Юнгук. Этот портрет был сожжен. Картина, о которой не переставали говорить... Принц думал, что слухи врут, но теперь, когда ему удалось посмотреть на работу Ким Мунуна, он поверил в то, что и тот портрет мог оказаться настоящим шедевром.

– Если она действительно сгорела, я обязательно должен ее увидеть, когда отправлюсь в загробный мир.

Тут он вспомнил, как слышал о том, что Тхэджона обманули и картина на самом деле никогда не была сожжена. Ли Ён вскочил с места:

– Если повезет, я и на этом свете смогу ее увидеть...

– О чем вы вообще говорите?..

В комнату внесли небольшой стол. На нем стояла тарелка каши. Слуга потянул взбудораженного принца за руку и вложил в нее ложку. Затем, продолжая держать его, он зачерпнул кашу и вложил юноше в рот. Тот неосознанно ее проглотил: Ли Ён был слишком погружен в размышления о том, с чего бы лучше начать расспросы о портрете Тхэджона.

Судя по возрасту, Ан Гён вполне может оказаться учеником Кан Юнгука. Даже если это и не так, он, вероятно, все равно знает, кто это такой. Тогда стоит сначала спросить у Ан Гёна? Но был ведь приказ не беспокоить сотрудников художественной академии, так что же делать? Стоп, академия?.. Кажется, он что-то забыл... Он вроде бы о чем-то думал, прежде чем увидел эту картину...

– Ах да! Ха Рам! И та девушка! Сначала надо бы встретиться с ним...

– Ваше высочество, прошу, сперва съешьте эту кашу и все остальное, а потом хорошенько отоспитесь. Если вам что-то нужно, попросите меня, и...

Слуга затаив дыхание забрал ложку из руки внезапно заснувшего принца. Раз уж он успел съесть хотя бы ложку каши, лучше бы оставить все так, как есть. Отодвинув стол, мужчина уложил Ли Ёна, поддерживая его за спину. Видимо, как-то так за детьми и ухаживают. Он подложил под его голову подушку и укрыл одеялом, а потом глубоко задумался. Чем принц Анпхён первым делом займется, когда встанет? Наверняка начнет искать Ха Рама. Кажется, когда они встретились, он о чем-то хотел его спросить ... Поэтому слуге нужно было выяснить, где тот находится, чтобы Ли Ён мог связаться с ним сразу, как проснется. Он взглянул на спящего с открытым ртом принца и мягко похлопал по одеялу.

– На крыше кабинета ухали совы.

Он обращался к Ха Раму, сидевшему поодаль. Хотя сам Рам не мог этого видеть, он чувствовал ухмылку в голосе вана.

– Все сильно переживали из-за этого, вот и пришлось тебя позвать, хотя ты впервые за долгое время отдыхаешь... Выглядишь огорченным.

– Я сожалею о том, что случилось.

– Почему, по-твоему, совы ухали?

Вокруг них было много людей, еще не успевших уйти. Рам знал, почему его величество задает этот вопрос именно при них.

– Совы – это птицы, которые преследуют добычу именно по ночам. Первый крик раздался в день зимнего солнцестояния. Вероятно, на земле были остатки упавшей или разбросанной во время празднования еды. На пищу сбежались крысы, а совы просто прилетели за ними. Все животные на свете следуют за едой.

– А как ты объяснишь вчерашнюю ночь?

– Думаю, все из-за смены температуры. Крысы перебегали с места на место и оказались около Кёнбоккуна, где для них больше пищи, чем в окрестностях. Из-за этого налетели и совы. Судя по всему, скоро закончится теплая погода, и наступит сильное похолодание.

– Ну если заморозок достаточно силен, чтобы сдвинуть с места крыс...

Ван жестом приказал придворным расступиться. Все, кроме двух евнухов, вышли.

– Мне очень жаль, что я позвал тебя по такому пустяку. Просто многие считают, что нам нужно переехать в другой дворец ради безопасности. До сих пор Кёнбоккун никогда не был основной ванской резиденцией. Я хочу остаться тут во что бы то ни стало. Мы не можем продолжать скитаться по разным дворцам.

– Мне жаль это говорить, но вы не сможете сдерживать настроенных на переезд людей слишком долго.

– Но разве ты не убедил их? Я вот тоже думаю, что ты прав. К тому же... это звучит утешающе. Вот и все. Кстати, все говорят о звезде Тхэса. Тебе же выдалось время ознакомиться с записями из Соунгвана?

– Изменения в ее свечении не имеют ко мне никакого отношения. Я ведь не предсказатель.

– Так только мы с тобой думаем. – Король тихо рассмеялся, когда услышал нотки недовольства в голосе Ха Рама.

Рам сдал государственный экзамен и стал чиновником. Юношу, читавшего книги в Чипхёнджоне^[30], якобы на время попросили занять должность в Соунгване, которую другие подданные избегали. Даже шутили, что тот, кто будет назначен на этот пост и не справится с обязанностями, умрет, а тот, кто справится хорошо, погибнет. Ван требовал от госслужащих разбираться во всем, от астрономии до арифметики, но преуспевали они или нет, результат был один – другие должности в конечном счете становились для них недоступными. С чиновником Ха было то же самое. Его происхождение и впечатление, которое Рам производил, замечательно сочетались с должностью, которую он занимал. У его величества не было таковых намерений, но результат вышел на редкость хорошим.

– Я позвал тебя, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. Ознакомься с записями в книге наблюдений и возвращайся.

– Уже ознакомился. Я хотел бы начать со звезды Тхэса.

– Вот как...

Как ван, он не может дать пропасть таланту, дарованному этому парню Небом. Нельзя с ним так поступить.

– Она никак не связана с должностью предсказателя. На Пурпурном запретном небосводе потускнела не только звезда Тхэса созвездия Четырех Советников, но и звезда Сан, а на небосводе Верховного дворца изменила свой свет звезда Хэнсин. Если принимать во внимание это все, выходит, что левый советник вашего величества в недалеком будущем покинет наш мир.

– Левый советник... Неужели господин Мэн?.. В следующем году?..

А новый год был уже не за горами. Ван не мог оторвать взгляда от Ха Рама, настолько непринужденно говорившего о скорой кончине человека, который был ему почти как отец.

– Разве не может быть какого-то другого толкования?

– Это не входит в мои обязанности. Я говорю лишь о том, что написано в книге. Если хотите послушать другие версии, наймите настоящего предсказателя.

Ван не смог ничего ответить. Рам казался холодным, а потому только больше ему нравился.

– Созвездие Демона из знака Красной птицы выглядит плохо. Нужно быть осторожными, чтобы не навлечь на страну болезнь, и остерегаться плачевных песен нечистых духов. И следует принять меры по защите районов, куда проникла горячка, вроде Пэннёна в провинции Хванхэ, Кымчхона и прочих.

– И что же могут значить эти «плачевные песни нечистых духов»?

– Не знаю.

– Я спрашиваю твоего личного мнения.

– Если хотите выслушать чье-то мнение, наймите...

– Ладно, ладно... Понимаю. Я снова спросил лишнего.

Болезнь уже пришла. Но нечисть... Неужели уханье совы было знаком? Несмотря на смятение вана, Рам продолжал:

– С созвездием Ивы тоже беда. Было бы хорошо, если бы вы, ваше величество, воздержались от выпивки в этот год и держались поближе к королевскому врачу. Кроме того, нужно приготовиться к засухе и неурожаю из-за маловодья в Ханяне, Кэсоне и Янджу.

– Ох... Говорят, знак Белого тигра проходит через небосклон великодушно, а знак Красной птицы кажет свою зловредность. Но меня успокаивало то, что раньше она пролетала, не демонстрируя своей сущности.

– Если вы так же отнесетесь и к Демону с Ивой, они тоже покажут свою плохую сторону. Вы должны внимательно следить за разливами рек и засухой, ваше величество.

– Значит, в следующем году нас ждут и сильные засухи, и наводнения?

– Таков прогноз. Поэтому ожидается, что в Хэджу и других городах благотворная энергия земли ухудшится. С другими созвездиями все по-прежнему, так что и рассказывать больше не о чем.

В этом году обошлись без ритуалов вызова дождя. Хотя дождь и шел часто, хорошего урожая не было из-за сильной засухи в позапрошлом году. Если до посева страну ждет голодное время, это повлияет и на следующий год, и люди, которые не смогут вернуть выданное из государственных резервов зерно, будут голодать еще несколько лет. В таком случае продовольствие может и закончиться.

– Небо и вправду... сурово ко мне.

Прошло двадцать лет с тех пор, как он стал править, но Небо ни разу не дало ему хорошего урожая хотя бы на год.

– Еще рано разочаровываться. Давайте дождемся ночного неба в Чонволь тэборым^[31].

Он сказал это не потому, что не мог придумать слов, которые сумели бы поддержать вана. Напротив – это и было лучшим утешением, которое мог предложить Ха Рам.

– Три дня назад военный Ким Чонсо вернулся из провинции Хамгиль, – сказал король, жестом попросив евнуха с листом бумаги подойти к астроному. – Это по поводу того, что я велел ему разведать о Камне из крови тысяч людей^[32] и драконьем роге^[33].

Евнух тихим голосом прочитал текст. Выслушав его, Рам лишь кивнул.

– Кажется, их и не существует вовсе.

– Я решил провести еще одно расследование. Все равно никогда не поздно разочаровываться.

Змея, поедающая людей. Человеческая кровь свертывается у нее в кишечнике и превращается в камень. Большой аист съедает змею и оставляет камень в своем гнезде. Камень из крови тысяч людей. И рога дракона.

Они решили провести расследование, потому что кто-то сообщил, что видел их на севере страны, но отчеты Ким Чонсо говорили об обратном. Ван и Ха Рам искали эти предметы, надеясь, что они помогут вылечить глаза астронома.

– Я сейчас работаю над календарем с прогнозами на ближайшие семь месяцев, – сказал Рам без какого-либо намека на разочарование. – Когда закончу, обязательно предоставлю вам один.

Календари с прогнозами были много у кого, но на семь месяцев составлялся всего в трех экземплярах: для вана, наследного принца и для Соунгвана, чтобы быть готовыми к чрезвычайным ситуациям. Ха Рам, Мансу и еще кое-кто, кто отвечал за солнечные и лунные затмения, с этих пор должны были находиться в определенном месте во дворце Кёнбоккун, изолированном от других людей из соображений секретности.

– Мне жаль об этом говорить, но после составления этого календаря я хотел бы оставить должность и немного отдохнуть. У меня есть личные дела, с которыми мне нужно разобраться...

Все новости для юноши были неутешительными: будь то смерть господина Мэна, который был для него как отец, или отсутствие лекарства от слепоты. Мало было проблем со здоровьем, так на Рама еще навалилось столько дел, что он уже был вымотан, еще до изоляции. Однако у него не было времени даже разобраться в себе.

– Просто наберись терпения до тех пор, пока Чон Инджи и Ли Сунджи не вернутся после трехлетнего траура. Было бы хорошо, будь Чончхо все еще жив, но сейчас его правда некому заменить.

– Место, где мы будем составлять новый календарь, определено?

– Да, его уже подготовили. Выйдешь, и тебя проводят.

Ха Рам поклонился, встал и сделал шаг назад. Только после того, как юноша вышел, ван взялся за голову. Камень должен существовать. Ведь если он сумеет исцелить глаза чиновника Ха, это поможет вану хотя бы немного облегчить свою вину. Его величество был разочарован последними новостями даже больше, чем сам Рам.

– Было бы замечательно хотя бы выяснить, почему это вообще произошло...

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

7 декабря по лунному календарю

Кан Чхунбок, сгорбившись, вошел в лавку каллиграфа. Даже в помещении, где не гулял ветер, его окоченевшие ноги давали о себе знать, поэтому он подвигал ими в попытке согреться. Несколько дней назад Чосон настигли внезапные заморозки. Все бросились на поиски дров, но в столице их уже совсем не было, поэтому Чхунбок ежедневно прочесывал весь город вдоль и поперек, невзирая на суровый ветер. Не иметь запаса дров в такие холода – проблема для каждого, но особенно остро этот вопрос стоял в художественных группах, ведь если у мастеров мерзнут руки и плечи, то они не могут быстро и качественно выполнять работу. Поэтому у «Пэк Ю» всегда было много дров, но даже этот запас рано или поздно должен был подойти к концу. А значит, нужно бы закупиться еще.

Поговаривали, что карантин на окраинах столицы собираются отменить, но это всего лишь слух, а официальных новостей до сих пор не было слышно. Говорили еще, что на горе Кванак к югу от реки Хан впопыхах начали лесозаготовку, чтобы восполнить недостаток топлива в городе. Но, учитывая сроки доставки, а также время высыхания бревен, их можно будет использовать только дней через пятнадцать. Еще пытались завезти лес из соседних с Ханяном уездов, но и там дров было недостаточно. К тому же в некоторых местах движение ограничили, чтобы избежать распространения заразы.

А еще больше слухов ходило о «щедрой руке». Незадолго до наступления холодов все дрова в столице были кем-то скуплены. Вот народ и ждал, что он пустит их в продажу прежде, чем в каждом доме кончатся собственные запасы. Ни у кого не осталось бы выбора, кроме как купить их втридорога у «щедрой руки».

Кан Чхунбок ждал, пока владелец лавки закончит разговор с посетителем. Судя по тому, что гостю выдали одеяло, чтобы укутаться, у здешнего хозяина уже закончились дрова. Он внезапно обратился к Чхунбоку:

– Эй, Кан! Это же у вас в группе есть одна хулиганка?

Без каких-либо объяснений он понял, кого имеют в виду. Но чтобы не поддерживать слухи о буйной девчонке, которая до сих пор не может выйти замуж, он сделал вид, что впервые об этом слышит:

– У нас таких нет.

– Эй, да я же о художнице Хон! Хон ее звать.

Тут Чхунбок заметил, как посетитель отреагировал на имя художницы: взгляд гостя не отрывался от него. Это был молодой человек с широкой улыбкой, незнатного происхождения, но красиво одетый. Можно было предположить, что он прислуживает у какой-нибудь богатой или знатной семьи.

– А зачем вам наша скромница художница Хон?

Владелец лавки наклонил голову и нахмурился, а потом заговорил еще более серьезным голосом:

– «Скромница»?.. Мне посмеяться? Что это за шутки, на тебя совсем не похоже...

Уже слишком поздно отрицать слухи? Кан Чхунбок молча ухмыльнулся.

– Мы говорили о деревне за ограничительной линией. О той, что у горы Инвансан. Разве вы не частенько в той лавке бываете?..

– Нет. Наша группа закупается здесь. Мы не покупаем краски в той деревне.

– Да не вся группа, а именно та хулиганка? Разве она не заходила туда время от времени? Жена тамошнего хозяина рассказывала, что они вместе собирали материалы.

– Ах... Что ж, и такое... случалось.

– А в последнее время художница Хон бывала в той деревне? Или даже в том доме?

Чхунбок взглянул на гостя. Беспокойство Чхве Вонхо передалось и ему.

– Может, она там и бывала когда-то, но вот уже который месяц художница Хон только и делает, что торчит у нас. Она в последнее время и правда поскромнела...

– Что за бред?! Я знаю, что вы посадили ее под арест после того, как она опять устроила какие-то неприятности. – Владелец лавки поцокал.

Это правда, что ей запретили кое-что, хотя арест – это не совсем верное слово... Тем не менее другого выхода не было. Ситуацию не исправить. Кан Чхунбок снова посмотрел на посетителя. Одними губами тот произнес: «Который месяц торчит в “Пэк Ю”?..» – и разочарованно вздохнул. Кажется, эта ложь пришлась в точку.

– Ах да! Это сотрудник «Пэк Ю». Если у вас есть какие-то вопросы, можете задать их ему напрямую, – запоздало представил его хозяин лавки.

Кан Чхунбок и гость неосознанно поклонились друг другу.

– Я впервые вас вижу. Как ваше имя? – быстро спросил Кан.

– Ой! – Он снова поклонился. – Я ведь даже не представился. Меня зовут Дори, я живу в деревне на севере уезда Яндок. У меня бедная родословная, потому и фамилии нет.

– Уезд Яндок!.. А вы удивительный человек. Может, статус у вас и невысокий, но одеты вы явно получше нашего, ха!

Дори покраснел и простодушно ответил:

– Ой, ну что вы... Ах да! Это невежливо с моей стороны, но я хотел бы спросить у вас кое-что.

Чхунбоку очень не хотелось слышать этот вопрос, но он все-таки кивнул.

– А как зовут художницу Хон?

– Спрашивать имя незамужней женщины действительно невежливо, – резко, но сугубо из осторожности выпалил Кан.

– Н-незамужней?.. Ох, прошу, простите меня! Я не знал, что это за женщина. Это действительно было очень грубо...

Кан был так удивлен, увидев, что тот без конца продолжает кланяться, что принялся кланяться в ответ. Он не знал, каким на самом деле был человек по имени Дори, но с первого взгляда он казался самым добрым на свете. Из-за этого он, должно быть, легко располагал к себе людей.

Владелец магазина, неуместно посмеиваясь, сказал:

– Всего лишь имя спросили, ты чего так? – Затем он одним выражением лица спросил: «Можно я скажу?» – и, увидев, как тот кивнул, тут же выпалил: – Имя этой хулиганки... Банди! Хон Банди, верно?

Кан взглянул на Дори и, догадавшись, что это совсем не тот ответ, которого тот ожидал, с облегчением ответил:

– Да, ее все зовут Банди. Так что прекрати уже называть ее хулиганкой!

– Тогда сделай что-то, чтобы она перестала выглядеть как бродяга, ха! Может, тогда о ней прекратят так думать.

Теперь мысли Чхунбока были заняты этим сравнением. Он вспомнил, что Хон Чхонги рассказывала однажды вечером во время ужина: когда они уходили вместе с Кён Джудэк, с нее кто-то снял накидку. Перед тем как она встретила человека, который ни в коем случае не должен был оказаться принцем Анпхёном, она только приняла ванну и точно не походила на бродягу.

– Ты ведь прислужник, чье поручение ты исполняешь?

– Ах, я не могу вам этого сказать... Прошу, простите меня...

Чхунбоку снова пришлось часто кланяться в ответ. Неужели это и правда был его высочество принц? Или все это не имеет никакого отношения к Светлячку? Дори, долго и любезно со всеми распрощавшись, вышел из лавки. Затем, даже не заглядывая внутрь, минул парочку других торговцев и зашел в следующую лавку каллиграфа.

– О чем он спрашивал?

– О том же, о чем и я тебя. Знаю ли я кого-нибудь, кто хорошо разбирается в той деревне и бывал в ней перед тем, как ее оградили. Но разве не странно, что в последнее время все только и делают, что о ней говорят?..

– А почему он ходит по лавкам с красками?

– Сам не знаю.

– Вы знакомы? Как давно?.. Я впервые его вижу.

– Я тоже только-только его встретил.

– Что?.. Но почему ты так пытался ему помочь? Ты ведь даже со своими клиентами не особо дружелюбен?..

– А, ну... Даже и сказать не могу. Почему же?.. Он задавал так много вопросов, как завороженный... Не знаю, что со мной, но он показался вполне хорошим парнем.

Чхунбок совсем не понимал, что к чему, но теперь он забеспокоился по другой причине.

– И кстати, покажите уже картины этой хулиганки.

– Чего там показывать-то? У нее навыков не хватает.

– А вот и неправда! Я с самого рождения в этом варюсь, глаза не могут меня обмануть. Слышал, вы ее новогодние рисунки иногда выпускаете? Принеси их и еще парочку работ других авторов. Продадим все в моей лавке.

Кан Чхунбок отрицательно покачал головой.

– Почему это? – спросил хозяин.

– Нечего там продавать. Это правда, мы иногда даем ей рисовать что-нибудь к Новому году. Но она делает ровно столько, сколько у нее заказали.

Собеседник улыбнулся и прошептал:

– Судя по тому, как наставник «Пэк Ю» с нее пылинки сдувает, эта хулиганка явно чего-то стоит... Да уж, яблоко от яблони недалеко падает. Кровь не обманешь.

Кан Чхунбок нахмурился и посмотрел на хозяина лавки. Владелец поджал губы и едва заметно кивнул, а затем сделал вид, что закрывает рот на замок.

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

16 декабря по лунному календарю

– Да что ж так холодно-то?.. – Слуга, как и приказал принц, стоял поодаль, скрючившись от мороза. Крикнул: – Этого достаточно?

– Нет, отойди назад! Еще чуть-чуть!

Ли Ён закрыл глаза и развернулся. Осмотревшись, он обнаружил фигуру слуги где-то вдалеке. В день, когда Мансу упустил Ха Рама, луна была приблизительно того же размера, небо было примерно настолько же облачным и место было тем же, где они находились сейчас. Ли Ён даже попытался присесть, чтобы быть того же роста, что и Мансу, но найти слугу в темноте все равно не составляло для него никакого труда. Вскоре туловище мужчины скрылось во тьме.

– Ты меня слышишь?

– Да! Слышу!

– Ляг там где-нибудь.

– З-здесь? На эту промерзшую землю?..

– Да!

На таком расстоянии плохо слышно, но было похоже, что он упал.

– Лежу...

Ли Ён пошел в ту сторону, где находился слуга, и довольно быстро отыскал его. Большая часть дела по исчезновению чиновника Ха была раскрыта. Загадочное «Хон Чхон Ги» явно было именем женщины, которую он встретил в тот день. Единственное, с чем так и не удалось разобраться принцу, – это причина, по которой Мансу потерял Ха Рама из виду. Сегодня его сомнения только усилились.

– Пойдем отсюда!

– Ох? Да, пойдемте.

Слуга встал и направился в сторону тэгуна и сразу его обнаружил. Он пошел, глядя на спину принца впереди него.

– Что с ним внезапно случилось, что он заставил делать какую-то дребедень? – пробормотал он. – Туда иди, сюда иди, уйди подальше, покричи, ляг? Тьфу... Опять ему скучно, что ли?..

1

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

27 декабря по лунному календарю

Господин Ким, едва открыв ворота и шагнув за них, испугался, будто увидел призрака, и занес ногу обратно. Он крикнул служанке, подметавшей двор:

– Скажи ей, что я мертв!

– Что?.. Что вы только что...

Она даже не успела переспросить, да и не услышала бы ответа. Господин Ким уже скрылся, будто его преследовала сама смерть.

– Девушка!

Громкий женский голос, доносившийся из-за ворот, напоминал ту хулиганку из «Пэк Ю». Чхонги сняла накидку, только ступив за ворота, и спросила:

– А где дядюшка?

Служанка задумалась, вспомнив, что судачили о ее верхней одежде. Говорили, что Хон использует накидку не для того, чтобы стеснительно прятаться от незнакомцев, а чтобы скрывать спутанные волосы и грязное лицо.

– Он просил передать, что умер.

– Что?! Вот же проклятье! Я, кажись, опоздала...

Чхонги на всех парах влетела в дом и настигла господина Кима сзади, пока тот судорожно искал, где ему спрятаться.

– Дядя Ким, покажите мне картину!

Мужчина был чиновником в Саёгвоне^[35]. Он ездил в Китай и приторговывал там, в том числе картинами. В этот раз он снова получил несколько полотен через китайских послов, потому что кто-то заказал у него сансухва от сунского художника Го Си. У него был и способ переправки. Однако проблема заключалась в том, что он заранее рассказал обо всем Хон Чхонги. Поэтому господин Ким и пытался от нее сбежать.

Дело было не в том, что он не смог отыскать картины: господин Ким с большим трудом их купил и благополучно вернулся в Чосон. Однако первоначальный проситель забрал у него все работы, как только тот вернулся в Ханян. Вот так у него не осталось картин, которые можно было бы показать нагрянувшей Хон Чхонги.

– Ч-что ты здесь делаешь? Тем более в такой холод...

– Меня уже давно освободили от наказания. Ну, что там с картинами?

– Наша Банди так похорошела...

– Это проблема. Такую красоту и девать некуда... Так что там с картинами?

– А как матушка поживает?..

– Да все у нее хорошо... Ну что вы все тему переводите, просто покажите мне картину! Сансухва Го Си!

– Я... не смог ее достать.

Она прищурилась. Ложь, которую господин Ким выдал не подумав, совсем на ней не сработала.

– Заказчик уже забрал их... Ты опоздала.

– Вы же обещали, что сперва мне покажете! Мне, конечно, запретили выходить, но ради такого учитель точно разрешил бы мне выйти!.. Ну... наверное.

– Ха, с чего бы ему тебя отпускать?

– А кто был заказчиком?

Этого вопроса и опасался господин Ким. Он поджал губы и покачал головой. Мужчина не мог сказать, да и не должен был раскрыть личность заказчика. Он не был уверен, что сможет справиться с ситуацией, которая последует за этим. Девица Хон бросила накидку на пол и засучила рукава, а затем села на пол и прислонилась к столбу.

– В этот раз не выйдет, Светлячок. Но в следующий я обязательно тебе покажу.

Она закрыла глаза, будто ничего больше не хотела слышать.

– Холодно же... Ты так насмерть замерзнешь.

– Ну и пусть.

– Даже если я скажу тебе, кто это, ты не сможешь с ним встретиться.

– Это сам величество ван, что ли? Да даже если так – пускай! Я найду его, кем бы он ни был, и попрошу взглянуть на картину Го Си!

– Именно поэтому я и не могу тебе рассказать! На кой же ты такая упрямая?!

– Так это же вы нарушили обещание! Просто скажите: куда вы дели картины? А другого я и слышать не желаю!

– Да делай уже что хочешь! Плевать мне, замерзнешь ты или нет!

Господин Ким оставил Чхонги и вышел. Она сидела одна, сжавшись и скрестив руки, твердо решив и дальше оставаться в такой позе.

Ан Гён попеременно поднимал и опускал похожие между собой картинки, просматривая их, но вскоре сложил бумагу и вздохнул. Все обереги для дверей во дворце были нарисованы либо им, либо Чхве Гёном. Особых волнений по поводу родственников короля не было, зато принц Анпхён донимал художника за десятерых. Из-за его великолепного вкуса в живописи мастер не мог ничего отослать даже в качестве дверного оберега, который нужно было лишь оставить на ночь, а затем сжечь. Анпхён-тэгун был самым неприятным человеком для всех в академии. И с этим ничего не поделать. Выбора не было: придется уговаривать Чхве Гёна нарисовать еще хотя бы одну.

– Где сейчас художник Чхве?

– Уверен, он снова где-нибудь спит.

– Найдите его и приведите сюда.

– Наверное, он снова не спал уже несколько дней, поэтому и отсыпается...

Студент академии был напуган сложным поручением, поэтому скорчил жалобное выражение лица. Однако Ан Гён показался ему более свирепым, чем Чхве, поэтому он все-таки неохотно вышел из помещения. Художник развернул еще одну стопку картин. Это были работы из «Пэк Ю». Он быстро смотрел их одну за другой, но вдруг остановился, чтобы вернуться к листу, который только что пропустил. Он выделялся среди других, поэтому Ан Гён спешно его забрал. Для оберегов рисовалось по две картины, которые объединялись в одну, так что у этого полотна должна была быть и другая сторона. И действительно: оказалось, что на следующей странице был рисунок, созданный, предположительно, тем же художником. Это были два тэджангуна^[36], стоящие лицом друг к другу. Разложив на столе, Ан Гён принялся по очереди их рассматривать.

Раздраженный Чхве Гён распахнул дверь. И уже собирался начать громко ругаться, но его внимание привлекли рисунки на столе, поэтому он тут же закрыл рот. Мужчина обошел стол, чтобы встать около другого художника и посмотреть на работы. Сосредоточенный на картине Ан Гён даже не заметил, как кто-то вошел и встал рядом. Лишь спустя время он почувствовал чужое присутствие и воскликнул:

– Ой! Как давно ты тут стоишь?

– Только пришел, – ответил Чхве, не отрывая взгляда от картины. – Зачем вы меня разбудили?

– Можешь спать дальше. Кажется, проблема уже решена.

Но, даже будучи сонным, Чхве не мог перестать смотреть на полотно. Он не сдвинулся с места.

– Ну что? Спать-то пойдешь?

– Сейчас, еще немного посмотрю... Это картина того, о ком я говорил.

– Чья?.. Ах, вспомнил. Тот, кто «умеет держать кисть».

Они молча смотрели на оберег. И тогда Ан Гён наконец спросил:

– А что это за человек такой?..

– Тот еще уродливый поганец.

От такого неожиданного ответа он только пару раз моргнул, но не задал никаких уточняющих вопросов. Чхве был полностью поглощен этим рисунком, и что-то в его лице говорило о том, что сейчас его лучше не беспокоить.

– Анпхён... тэгун?

В ответ на вопрос Чхонги господин Ким лишь кивнул. Когда он вернулся с прогулки, девушка все еще сидела и тряслась там, где ее оставили, поэтому в конце концов ему пришлось признаться, кто именно забрал сансухва от Го Си.

– Он великий принц этой страны. Даже не мечтай попасть к нему домой.

– Где он живет?

– Не знаю... Я никогда там не был, за него все делают помощники. Кажется, где-то в районе деревни на севере...

Он не врал, и Чхонги тоже это понимала. Если буянить рядом с теми местами – особенно у уезда Яндок, где один за другим стоят дома влиятельных семей, – то могут поймать и начать пытать. Это место, пожалуй, было еще более страшным, чем Тигриное ущелье на горе Инвансан.

Ей хотелось уйти, но тело все еще содрогалось от холода, поэтому девушка не смогла даже выпрямиться. Девица Хон дернула плечом, и из мешка, который она тащила, громыхнувшись на землю, вывалился ботинок. Господин Ким двигался гораздо быстрее замерзшей Чхонги, поэтому он живо поднял то, что выпало, и спросил:

– Разве это не мужская обувь?

– Отдайте, пожалуйста. Я взяла их, чтобы спросить кое-что у обувщиков, но из-за вас жутко припозднилась...

– И что же ты хотела у них узнать?

– Видели они эти ботинки, не искал ли их кто-нибудь и все в таком духе.

– Не думаю, что они смогут хоть как-то тебе помочь. Откуда ты вообще их взяла? Это ведь такая необычная обувь...

– Да? То есть их не найти у таких простых людей, как мы?

– Конечно. Такое непросто где-то увидеть... Ого! Ну просто нечеловеческое мастерство!

– Прямо-таки нечеловеческое?..

Господин Ким кивнул и продолжил осматривать обувь со всей внимательностью. Работа с кожей была проведена на высшем уровне, то же касалось и внутренней меховой отделки – вероятно, ласка, мягкости которой нет предела. Хотя к подошве было приделано несколько слоев твердой кожи, сама обувь казалась невероятно легкой.

– Кто же создал эти ботинки? Небожители? Токкэби?

Это не было шуточным вопросом. Выражение лица девушки стало только серьезнее. Увидев это, господин Ким рассмеялся и отдал ботинок ей.

– Ха! А ты смешная. Столько не виделись, а ты все так же ведешь себя как ни в чем не бывало. Может, их сделали не небожители и даже не токкэби, но вещи такого уровня – явно работа лучших мастеров Чосона, а таких у нас по пальцам пересчитать можно.

Слова эти не могли оказаться ложью. Для Чхонги, окончательно погрязшей в домыслах, его ответ казался поразительным.

– Ты это украла? Если так, может, тайно продашь? Заодно денег выручишь.

– Я их не продаю. Но я очень хотела бы найти мастера, который сделал эту обувь.

– Найти-то несложно, но он вряд ли станет рассказывать о своих заказчиках. У вас в художественной группе ведь такое же правило действует.

Чхонги некоторое время молчала, растерянно держа в руках обувь, а затем потянула господина Кима за руку:

– Вы уверены?.. Уверены, что это сделано руками человека?

– Что?.. Ну да, разумеется. Кто еще мог их смастерить?

Девушка активно закивала. Возможно, даже слишком активно: казалось, будто ее голова скоро отвалится.

– Ну конечно! Человек! Их сделал человек! Это точно был кто-то из людей!..

Девица Хон еще раз оглядела ботинки и тогда точно поняла, что никто другой не мог их сотворить. Человеческие глаза легко находят гармонию в вещах, и на этот раз девушку очаровала обувь, которую она держала в собственных руках. Чхонги видела их множество раз, пока находилась под арестом в мастерской, но только сейчас поняла, что никогда их толком не разглядывала. И тот юноша...

– На кого я вообще тогда смотрела?..

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

29 декабря по лунному календарю

Перед дверью Ли Ёна стоял слуга, держа в руках что-то вроде большого свернутого листа бумаги. Его недавно принес посланник из дворца и сказал, что это картина-оберег.

– Заходи.

Мужчина открыл дверь и вошел внутрь. Принц суетливо одевался.

– Это...

– Если это оберег, необязательно мне его показывать. Они явно отправили что-нибудь сомнительного качества.

Слуга вспомнил случай, который произошел в прошлом году. Ли Ён, неудовлетворенный полученным рисунком, публично раскритиковал его, что дошло даже до самой академии. Абсурдно было рассуждать о низком качестве картины, которую вешают всего на ночь, а затем сжигают. Однако принц все равно сравнил ее с теми работами, что были представлены во дворце, и указал на всевозможные недостатки.

– Отдай их кому-нибудь и вели развесить. И скорее собирайся! Если мы поспешим, то, возможно, встретим чиновника Ха.

– Я уже собрался.

Это был канун Нового года – день, когда ему нужно посетить дворец. Принцу свойственна неторопливость в первой половине дня, но сегодня с самого утра он сильно спешил. Причиной тому был Ха Рам. Хотя тот и не был государственным предсказателем официально, но выглядело все именно так. Поэтому, пока Ли Ён находился всего лишь в статусе тэгуна, а не вана, тем более пока имелся его старший брат в лице великого принца Чиняна, личная встреча с Рамом где-то за пределами дворца была трудноосуществимой. К тому же Ли Ён решил, что, если он случайно встретится с Рамом в обществе, ему не придется беспокоиться о том, как поддерживать разговор.

Слуга открыл дверь и вышел.

– Можно и без паланкина, – крикнул Ли Ён позади него, – готовь коней.

– Понял вас, ваше высочество.

Оказавшись во дворе, он жестом позвал прислужника.

– Это картина-оберег. Повесьте его на ворота, а до рассвета снимите и сожгите.

Слуга, заметив взгляд прислужника, направленный на принца, быстро обернулся. Тэгун направлялся в комнату с картинами, попутно надевая головной убор.

– Нет, ваше высочество! Только не сегодня!

Ли Ён только что пришел в себя после того, как несколько дней провел в комнате с новой привезенной картиной Го Си. Если он войдет туда снова, с ним точно произойдет что-то непоправимое. Однако принц спокойно снял полотно, висевшее на стене, и свернул его, поэтому следовавший за ним слуга с облегчением выдохнул. Шляпа на голове тэгуна была надета слегка набок. Следом за картиной Го Си он так же свернул работу Ким Мунуна и перевязал их вместе, а затем бережно сложил в шкаф.

Посмотрев на них полными грусти глазами, Ли Ён сказал:

– Я скоро к вам вернусь. Подождите меня в этом темном месте...

Мужчине, который расстается со своей возлюбленной, на которой обещал жениться, не было бы так тоскливо, как ему сейчас. Он поправил одежду и закрыл шкаф.

– Точно! Ха Рам!

Принц снова засуетился. Слуга тоже поспешить, неся вещи за тэгуном. Они вместе пересекли двор. Ворота были открыты с одной стороны, а снаружи их ждали две лошади. Ли Ён уже схватился за поводья и собирался вставить стопу в стремя, но внезапно замер. Слуга остановился вслед за ним.

– Ваше высочество, если вы забыли...

– Оберег! – обернулся и крикнул принц. – Стоять!

Мужчина проследил за взглядом Ли Ёна. В той стороне был прислужник, который пытался повесить рисунок на ворота: он вытаращил на тэгуна круглые глаза, держа в руках картину-оберег. Принц отпустил поводья и выхватил полотно.

– А где другая половина?

– В-вот... – Он подобрал бумагу, валявшуюся на земле.

– Разворачивай. Осторожно...

Он развернул и второй лист. Глубокие морщины образовались между бровями Ли Ёна, когда он поочередно изучал рисунки с тэджангуном. Обычно такие картины следует обязательно оценивать вместе, потому что по отдельности они кажутся странными. Но каждый из этих рисунков был совершенен сам по себе.

– В-ваше высочество? Вас снова что-то расстроило?..

Морщины на его лице стали только глубже. Это похоже на стиль, в котором рисует Чхве Гён, но не совсем то. Работа точно не принадлежала и Ан Гёну. Роскошный, крайне аккуратный почерк – есть ли среди художников государственной академии кто-то, кто мог бы владеть таким мастерством?

– Может, стоит чаще наведываться в академию?..

– Что?! Ваше высочество, мы уже переходим все границы! Вспомните, что по этому поводу говорил ваш отец...

– Сложи-ка его мне.

Ли Ён сам свернул полотно, а потом взял вторую сложенную картину из рук прислужника, сунул их под одежду и сел верхом на коня. Прежде чем слуга успел тоже очутиться на своей лошади, тот уже ускакал вперед. Держа в руках багаж, мужчина поспешно оседлал коня. Лицо его было задумчивым, ведь принц помчал совсем не в сторону Кёнбоккуна.

Слуга погнался за ним:

– Ваше высочество! Куда вы?! Я так с ума сойду...

Когда эти двое ушли, оставшийся на месте прислужник пробормотал, переводя взгляд на ворота:

– Но оберег... Что мне повесить вместо него?.. Они же вернутся... Да?..

Чхве Вонхо с тоской погладил табличку «Пэк Ю», висевшую рядом с воротами.

– Мне не удалось ее сохранить...

– Еще слишком рано унывать, господин. Что-то правда случилось?

Мастер едва заметно покачал головой. Уголки его глаз заметно опустились, щеки впали. За два дня он превратился в тень самого себя, и виноватой в этом была Хон Чхонги. С того момента она постоянно требовала рассказать ей, где находится дом принца Анпхёна, обосновав это тем, что собирается продавать там собственноручно нарисованные новогодние картины и обереги. У принца наметан глаз на искусство, к тому же он все равно получает обереги от вана, но говорить ей об этом было бесполезно. Все равно продажа картин – это лишь предлог, чтобы проникнуть в дом. Ее основная цель – сансухва Го Си.

Этого совсем не следовало делать, но Чхве Вонхо от руки нарисовал карту резиденции Ли Ёна, которая уже оказалась у Чхонги. Он не мог позволить ей быть пойманной, пока она прогуливалась бы по уезду Яндок и громко кричала, размахивая руками и ногами и спрашивая, где находится дом принца Анпхёна. Единственным, чем Вонхо мог уберечь девушку от такой участи, была эта довольно сложная схема. Завтра Новый год, поэтому если она заплутает где-то в дороге, то некоторое время не сможет встретить тэгуна. Тогда эта табличка сможет провисеть здесь еще несколько дней.

– Что ж ей так приспичило отыскать принца? Лучше б и дальше на Инвансане тигров ловила... Ох, жизнь моя жестянка...

– Но она, кажется, и так говорила, что собирается вернуться в Тигриное ущелье? После того, как найдет, что ей нужно.

– Правда? Боже, за что мне все это... Опять в горы... Стой! Получается, тот принц, которого встретила Светлячок, действительно был обманщиком?

Вонхо оглянулся, чтобы убедиться, что Чхунбок кивает и соглашается с ним, но тот лишь озадаченно смотрел куда-то в сторону.

– Что это за выражение лица? Неужели...

– Н-нет, может, все и не так... Это, конечно, может быть и правдой, но...

Он не стал заканчивать мысль. Чхве, почувствовав, что дело худо, посмотрел на табличку и произнес:

– Может... снимем ее, пока никто не разбил?

От голоса, прозвучавшего следом, у обоих мужчин пробежали мурашки.

– Я пришел... забрать свой заказ.

Вонхо и Чхунбок одновременно обернулись. Черный гость стоял в паре шагов от ворот.

– Подождите, пожалуйста. Сейчас я их принесу.

Кан торопливо ушел. Снаружи остались только наставник и Черный гость. Последний даже не взглянул на Чхве, лишь молча стоял с закрытыми глазами. Белый пар пробивался сквозь ткань, едва показывающую темные очертания его лица. Это... действительно человек?

– Возможно, это покажется вам слишком дерзким, господин... Могу ли я уточнить, зачем вы искали художника, родившегося в год Желтой Свиньи?

Вопрос Вонхо остался без ответа. У него было дурное предчувствие. Сколько бы денег ему ни предложили, это слишком неприятная сделка, чтобы ее заключать.

– Извините, но это последний раз, когда мы продаем вам работы этого художника. Вы можете посмотреть других...

– Нельзя нарушать условия нашего уговора, – отрезал тот.

Глаза загадочного мужчины смотрели прямо на Чхве. По телу наставника пробежали мурашки, от макушки до самых пяток. В это время к ним вышел Чхунбок и встал рядом с застывшим на месте Вонхо.

– Вот картины, которые вы заказали.

Гость в черном забрал листы бумаги, снял обертку и развернул их. Его взгляд остановился сначала на одном мужчине, затем на втором, а потом перенесся к одной из картин. После нее он достал следующую, еще одну, и так до самой последней, пока не вернулся в начало.

– Кх... – Странный звук вырвался из его рта, когда он несколько раз перепроверил рисунки. – Наконец-то...

Он смеялся. Немного странно, но все же смеялся. Черный гость достал из-за пазухи мешочек и положил аккуратно сложенные полотна на его место. Кан поймал брошенный кошель.

– Я еще вернусь.

Он уже было развернулся, но вдруг замер. Его взгляд обратился к Чхве.

– Разорвете со мной договор – и этот художник умрет.

Наставник, смотревший ему вслед, рухнул на землю. Чхунбок испугался и попробовал поднять его, но было поздно: силы покинули ноги Вонхо. Казалось, из него вышибли дух.

– Господин наставник! Придите в себя!

– Э-это же... дух хвама...

Призрак, высасывающий жизнь из художников! Неужели он действительно существует? Такого и быть не может. Раньше он смеялся, когда кто-то заявлял, что видел хвама, и говорил, что это немыслимо, но теперь... Кто же говорил ему, что видел этого духа?.. Он ведь точно слышал...

– Ан Гён... Да, это был Ан Гён.

В канун Нового года никаких чудес не произошло – ее отец так и не получил ни одного заказа, поэтому просто возился с пустым листом бумаги. Непонятно, откуда он взял выпивку, но точно был пьян, как и всегда. Чхонги смотрела на прохожих, почти умоляя взглядом сделать заказ, но никто не обращал ни капли внимания на отца.

Под накидкой она держала в руках тток^[37]. Обернувшись, она тут же увидела знакомое лицо. Это была старушка, которая когда-то забрала картину, нарисованную папой. Девица Хон подошла к пожилой женщине, сидевшей на корточках и дремавшей под лучами солнца, и наклонилась. Она положила перед ней завернутый в бумагу тток.

– Вот мы и встретились снова, бабушка.

Старушка приоткрыла один глаз и посмотрела сначала на тток, потом на Чхонги.

– Ты мне подачки делаешь? Я такое не ем.

– Ой... Вы не можете его прожевать?..

Пожилая женщина забрала пирожок из рук девушки и развернула.

– Ну, раз уж ты мне уже отдала, я не могу его не съесть.

Тогда она откусила ломтик и посмотрела на стопку бумаги, которую Хон держала в руках. Она моргнула и вытерла слюну с уголков рта, а затем укусила тток снова. Старушка, смотря то на бумагу, то на Чхонги, сказала:

– Ах да! Мы уже виделись. Ты та, кто отдал мне картинку, или та, кого преследовали?

Видимо, под тем, кто подарил рисунок, подразумевался ее отец. А второй кто? О ком же она говорит?.. Ах, точно!

– Меня тогда не преследовали, у меня просто было срочное дело. Хотя, наверное, можно сказать, что я действительно убегала... от поджимающего времени! Ха!

– Так ты все-таки выжила?

– Что?.. Ну да...

Старушка не отрывала взгляда от бумаг.

– Отдай мне их, – сказала она, протягивая то, что только что ела, – а я дам тебе этот тток взамен.

– Но я вам сама его только что вручила!

Пожилая дама завернула рисовый пирожок в бумагу и положила его на землю, а затем вытащила из прически старую деревянную заколку и протянула ее девушке. Как ни странно, волосы остались убранными наверх.

– Тогда я дам тебе эту заколку.

– Мне она пока без надобности.

Вернув заколку на место, та снова протянула руку:

– Это же твои картинки? Просто отдай их мне.

– Не могу. У них есть владелец. Но как вы узнали, что это рисунки?..

– А как не узнать, если из них так и льется твоя энергия?

– Энергия?.. Вы о чем?

– Отдай их мне.

– Простите, но я правда никак не могу их вам отдать.

– Тогда просто покажи. – Ее голос стал вялым. – Я не стану их у тебя выпрашивать. Просто посмотрю. Разумеется, не за просто так. Я обязательно отплачу тебе чем-нибудь... Кроме денег, естественно.

Подумав немного, Хон наконец развязала полотна и протянула старушке. Та выхватила рисунки и принялась их рассматривать. В каждом движении ее рук, переворачивавших листы, чувствовалась теплая нежность.

– Все как и в прошлый раз... Вам так нравятся картины?

– Мне нравится жизненная энергия внутри них.

Чхонги нахмурилась и слегка наклонила голову, потому что совсем не могла ее понять.

– Они так хороши... Видимо, тобой уже овладела какая-то нечисть? – Старушка цокнула, сложила картины и отдала их обратно. – Спасибо.

– Так вы платите чем угодно, кроме денег? – шутливо начала девица Хон, принимая листы. – Раз уж вы посмотрели на мои рисунки, платите!

– Хм... Я запомню тебя. Отныне я не перепутаю тебя с другими людьми.

Чхонги восприняла ее слова как шутку и с улыбкой кивнула.

– Хорошо. Тогда будем считать, что вы сполна расплатились за просмотр картин.

Старушка указала на рукав девушки:

– Достань то, что там прячешь.

– Тут? А что там?.. Ах да! Это карта, не картина... – Чхонги одними кончиками пальцев достала бумагу из рукава и отдала ее бабушке. – Это очень важная вещь...

Левой рукой та взяла тток и отправила его в рот, а правой одновременно с этим развернула бумагу. В этот момент чернильные линии, нарисованные Чхве Вонхо, рассыпались и приобрели совершенно другую форму. Однако с того места, где стояла девица Хон, никаких изменений не было видно.

– Вот! Возьми. Это тебе за тток. Я щедро тебе отплатила.

Девушка снова сочла такую реплику за юмор и взяла бумагу так, словно это были деньги.

– Спасибо, бабушка.

– Теперь ты легко дойдешь, куда тебе надо.

Она посмотрела на врученную ей карту. Странно... Кажется, раньше она выглядела по-другому. Решив, что ее обманывают собственные глаза, она сложила лист и сунула его обратно в рукав.

– Когда войдешь в дом, лучше отдай эти картинки. Даже если тебе скажут, что в этом нет нужды, оставь их.

Опять что-то непонятное... Ну и ладно. В конце концов, рисунки лишь повод войти в дом Анпхён-тэгуна. Если он решит их купить, она будет только признательна. Если Чхонги вообще сумеет зайти домой к принцу, то ей не будет жалко отдать их совсем бесплатно. Только бы туда попасть!

Хон попрощалась и остановилась, не успев пройти и нескольких шагов.

– Светлячок? Это ты?

Голос матери? Девушка обернулась, все еще держа накидку на голове.

– Мама? Ого! Как ты меня узнала?

– Ты же моя дочь. Я тебе всегда узнаю. Мама все чувствует.

Улыбка сползла с яркого лица Хон, и ей стало безумно тоскливо. Если мать может узнать ее, просто взглянув на накидку сзади, то почему отец ее не узнает, даже увидев лицо? Она же его дочь. Папа сам так сказал.

– Ты к папе пришла?

– Вовсе нет.

Ким Доксим погладила ее по щеке, вытирая невидимые, уже давно высохшие слезы. Девушка чувствовала, как тяжело работает ее мать, по одним только грубым ладоням, ласкавшим ее.

– В последнее время, наверное, были проблемы с дровами. Ты не мерзла?

– Да, с этим беда... Даже рейки из забора пришлось потратить. – Доксим посмеялась. – А как у вас в «Пэк Ю»?

– Наставник купил подвернувшиеся дрова, хоть и задорого.

– А что там с художником Чхве?

– С этим придурком? Чего это ты о нем вспомнила?

– Ты же девочка, а так некрасиво выражаешься... – Доксим поцокала. – Он заходил принести соль. Сказал, что родители прислали. Передавай ему привет, как увидитесь.

– Встретить бы его для начала... А ты тут что делаешь?

– Сейчас ведь канун Нового года. Я твоего отца пришла забрать... Ты сегодня тоже домой придешь?

– Да. Папа... Он сегодня снова остался без заказов. Поэтому за весь день ничего не нарисовал, хотя очень хотел...

Ким кивнула и похлопала дочь по плечу в утешительном жесте. Чхонги смутилась и быстро отвернулась.

– Я пошла. Еще увидимся!

– Эй! Светлячок, подожди минутку!

Мама поймала ее за руку и потянула к себе. Посмотрев вдаль, Доксим произнесла:

– У тебя есть с собой что-нибудь съестное? Хотя бы чуть-чуть.

– Ты о чем? О чем ты говоришь?

Девушка посмотрела в сторону, куда был обращен взгляд ее матери. Там стояла все та же старушка. Хотя Чхонги и отдала ей совсем маленький тток, он все еще был почти такой же величины, что и раньше. Хотя девушка определенно видела, как старушка кусала его уже несколько раз...

– Она уже давно тут сидит, – с грустью сказала Ким. – Нужно бы дать ей что-нибудь, но у меня совсем ничего нет. Что же делать?..

– Я дала ей этот тток.

– Да? Ну и славно.

– Ты ее знаешь?

– Не сказала бы... Она уже давно время от времени приходит сюда. И каждый раз, когда ей дают милостыню, неважно – большую или маленькую, происходит что-то хорошее.

– Ха! Это просто совпадение.

– Нет. Так было не единожды и даже не дважды. Это происходит с самого моего детства.

– Значит, она еще молодухой тут попрошайничала?

– Нет, она и тогда была такой же старушкой. Поэтому мне так ее жаль...

Хон тяжело вздохнула, застегивая воротник матери.

– Мама, соберись. Если бы старушка действительно сидела здесь с самого твоего детства, она бы уже давно ушла на тот свет.

– Ой! Думаешь?

– Ты ее с кем-то спутала. Все попрошайки одинаковые. Лучше помолись семи богам, чтобы они вернули мне то, что забрали.

– Что?.. О чем помолиться?

Даже когда Чхонги ушла, Доксим продолжала смотреть на старушку.

– Если эта женщина и правда сидела тут все это время, получается, она уже несколько десятилетий выглядит совершенно одинаково... Какой кошмар, это действительно очень странно...

2

Лошадь, на которой скакал Ли Ён, остановилась перед академией, раздувая ноздри после быстрого бега. Спрыгнувший с нее принц тоже тяжело дышал, испуская белый пар. Он вошел в здание.

– Художник Ан! Он уже ушел?..

Ан Гён, заканчивавший дела в академии, первым заметил Анпхён-тэгуна. Из его рта невольно вырвался тяжелый вздох.

– Только не это... Ему снова не понравилась высланная картина.

...Но лучше бы он пришел, чтобы раскритиковать их за плохой рисунок. Прежде чем художник успел скрыться, Ли Ён заметил его и побежал к нему. Он развернул картину, которую держал в руках, прямо перед глазами Ан Гёна.

– Кто? Кто это нарисовал?

– Я не знаю.

– Еще раз посмотрите внимательно! Кто это нарисовал?

Художник, делая вид, что внимательно изучает картину, ответил:

– С первого взгляда и не вспомнишь. Я столько этих оберегов повидал...

– Значит, это не ваш мастер. Верно?

Как и ожидалось, принц не был так прост. Ан Гён стоял молча, не подтверждая, но и не отрицая сказанное. К ним с задумчивым лицом приближался слуга тэгуна.

– Вы заказали эти рисунки у частных групп? – продолжал выпытывать Ли Ён. – Откуда именно? «Пэк Ю»? «Чхон Мун»? Отвечайте, скорее же!

– Ну...

Прежде чем он успел хоть что-нибудь сказать, слуга схватил тэгуна за руку так, будто хотел на него наброситься:

– Ваше высочество! Не нужно вам здесь находиться... Его величество велел сюда не приходить!..

Так вот почему его в последнее время не видно?.. Ан Гён улыбнулся и хотел было ответить, но принц заговорил первым:

– Это похоже на стиль Чхве Гёна. Вероятно, они учились у одного мастера. Вы говорили, художник Чхве пришел к вам из «Пэк Ю»? Тогда, видимо, и эта картина принадлежит кому-то оттуда. Я прав?

Не было причин этого скрывать. Хотя такие сведения и могли подпортить лицо академии, лгать Ли Ёну с его проницательностью было бы глупо.

– Верно. Эта картина пришла нам из «Пэк Ю».

Это был именно тот ответ, который он хотел получить, но все же принц остался неудовлетворенным. Ли Ён снова посмотрел на картину.

Владелец «Пэк Ю»! Он был известным человеком, как и хозяйка «Чхон Мун». И тот и другая приходили к нему, чтобы продать картины своей художественной группы, но Чхве Вонхо никогда раньше не привозил работ этого художника. В ином случае он бы обязательно узнал, чей это рисунок. Если картина действительно оттуда, это просто какое-то безобразие! Ли Ён хотел немедленно бежать туда, чтобы разобраться, но сегодня канун Нового года, а в это время в группе остается не так много художников. Возможно, лучше было бы пригласить хозяина «Пэк Ю» к себе домой и расспросить его обо всем лично.

Ан Гён опустил напряженные плечи. Кажется, все закончилось без каких-либо серьезных проблем, хоть он сначала и испугался. Теперь настала очередь страдать Чхве Вонхо. По крайней мере, так думал художник. Однако принц продолжил:

– Ах да, у меня еще один вопрос к вам, художник Ан. Разве вы не были сотрудником академии еще около двадцати лет назад?

– Да, но...

– А Кан Юнгук в то время тоже здесь работал?

Даже кончики пальцев Ан Гёна дрожали. Почему он так внезапно называет это имя? Что пытается выяснить этот юноша с нечитаемым лицом?

– Да. А зачем вы...

– Я хочу взглянуть на его работы. У вас осталось что-нибудь?

– Кажется, нет.

– А может, у вас остался портрет его величества покойного короля?..

Ли Ён вдруг замолчал и посмотрел на лицо художника. Затем тихо прошептал:

– Вам неудобно, да? Когда я задаю вопросы о Кан Юнгуке.

– Нет.

Принц с теплотой взял Ан Гёна за руку.

– Тогда почему вы так дрожите?..

Художник спокойно рассмеялся и ответил:

– Я не могу не дрожать, стоя на улице в такой мороз и отвечая на ваши вопросы. В отличие от вашего высочества, я ношу довольно легкую одежду.

Ли Ён понимал, что вовсе не поэтому тот дрожит, но кивнул и улыбнулся, ничего больше не сказав. Затем принц попрощался и сказал, что сожалеет о том, что побеспокоил, а затем послушно покинул академию. Он доверил дорогу до дома коню, потому что его собственная голова была занята глазами Ан Гёна, полными страха, и ответом, который продолжал крутиться у него в мыслях. Слуга, следовавший за ним, понемногу успокоился. К счастью, лошадь вела их домой.

Девушка легко сориентировалась, куда идти. Шагая от отмеченного на схеме Чесэнъвона^[38], она наткнулась на дом. Он был настолько огромным, что стены его, казалось, не заканчивались, и не было никаких сомнений в том, что, будь это чьей-то усадьбой, ее хозяином явно был бы Мэ Джукхон. Вытянув шею, она заглянула за высокий забор. Для такого громадного дома людей вокруг было мало. Возможно, накануне Нового года прислугу отправили по домам.

На воротах не было никаких вывесок. Если это не везение, то что тогда? Хон Чхонги глубоко вздохнула. Хотя она уже проделала весь этот нелегкий путь и стояла прямо перед калиткой, ей потребовалось немало смелости, чтобы в нее постучать.

– Надеюсь, Анпхён-тэгун – человек с добрым сердцем. Пусть он будет так же широко улыбаться, как тот обманщик на улице. Н-нет, это уже слишком... Надеюсь, он хотя бы не рассердится на меня! Пожалуйста!

Она постучалась в ворота, подождала, но никто так и не вышел. Тогда Чхонги постучала еще раз.

– Прошу прощения! Тут есть кто-нибудь?

Девушка почувствовала, как кто-то приближается. Одна из ставен тихо открылась, пожилая прислужница посмотрела на девицу Хон. У нее было доброе лицо, которое как бы спрашивало: «Зачем пришла?» Чхонги набралась смелости и сказала:

– Это Мэджукхон? Я из художественной группы «Пэк Ю».

Женщина покачала головой и показала пальцем сначала внутрь дома, а потом на свою голову. Может, просит ее снять накидку, потому что хозяин дома? Почему работница молчит? Неужели принц Анпхён такой страшный человек? Девушка занервничала и немедленно сняла верхнюю одежду. Впервые за долгое время она выглядела аккуратно и собранно.

– Я пришла, потому что мне нужно кое-что спросить у хозяина этого дома.

Прислужница, увидев лицо Хон Чхонги, радостно заулыбалась. Затем, продолжая показывать внутрь дома, она повернула ладонь вниз и сделала так, как будто прижимает ее к земле. Неужели просит говорить еще тише?

– Я слишком шумно себя веду?..

Она произнесла это тихим шепотом, почти не выдыхая. Чхонги неосознанно потерла плечи от холода. Заметив это, прислужница дернула ее за руку. Прежде чем Хон успела достать принесенные картины-обереги, ее потащили с собой за ворота. Ах вот оно что! Она немая...

Неизменные интервалы, размер и форма иероглифов, которые составляли весь календарь прогнозов, – никто, взглянувший на эту книгу, не смог бы догадаться, что ее написал слепец. Хотя ван довольно часто видел его почерк в документах, он не переставал удивляться.

– Пятьдесят пятый год шестидесятеричного цикла – это год Желтой Лошади. Ведущая стихия – чхонсанхва, другими словами – небесное пламя. Этот год управляется энергией огня... Надо бы тщательно подготовиться к засухе в этот год, но, судя по астрономическим предсказаниям, следует ожидать еще и наводнений. Скорее всего, будет неурожай.

– Опять, что ли?

– Природные катаклизмы не остановить человеческими усилиями. Но я думаю, что все-таки важно правильно использовать людские ресурсы для оказания помощи.

Ван судорожно выдохнул. Он пытался скрыть собственное отчаяние.

– Дальше.

– По расчетам ответственного, в этом году лунное затмение произойдет семнадцатого февраля и пятнадцатого августа, а солнечного затмения стоит ждать в ночь на первое сентября.

В голосе Ха Рама слышалась усталость. Ему всегда было тяжело после завершения работы над прогнозами, но в этот раз было особенно нелегко. Из-за своего положения он чувствовал себя все более одиноким, хотя на это состояние больше всего влиял его необычный цвет глаз. Его величество не мог оставаться равнодушным и хотел хоть немного помочь, но пока не знал, как это сделать.

– В этом году будут проведены экзамены на государственную должность. От этого зависит судьба страны не только в этом году, но и в последующих поколениях. Что об этом говорит Небо?

– Это время, в котором сосуществуют лучшие и худшие. Так же как засухи и наводнения приходят вместе, можно предположить, что великие таланты будут приходить и уходить.

– Вот как? Хотелось бы мне, чтобы к нам пришли еще три таких парня, как ты. Ни больше ни меньше! – Ван посмеялся. – Или трое – это слишком жадно с моей стороны?

Настроение короля улучшилось, поэтому он удержался от других вопросов и пригласил евнуха к себе. Тот зашел и достал небольшой мешочек.

– Вот лекарство от хвори.

– Щедрость вашего величества не имеет границ. Кстати, есть ли какие-нибудь новости за это время? Что-нибудь по поводу моего исчезновения...

– Ничего особенного, – ван посчитал, что нет нужды упоминать, как Ли Ён все это время продолжал сходить с ума из-за картины, – можем считать, что мы отделались легким испугом, так что не беспокойся об этом. С Новым годом.

Рам сделал шаг назад. Когда он ступил на землю, Мансу, все это время сидевший рядом с тронным залом, подбежал к нему и помог обуться. Затем он вложил в его руку трость и тихо пробормотал:

– Вот, господин Ха...

Рам огляделся, хотя глаза ничего не видели. Двое мужчин, не похожие на придворных, приближались к нему. Чиновник Ха почувствовал, как его кожи будто бы коснулась их воинственная аура.

– Его величество приказал вас защищать.

Ван только что велел ему не беспокоиться об этом. По губам Ха Рама скользнула легкая улыбка.

– Чрезмерная охрана – это одна из форм лишения свободы. Пошли домой, Мансу.

В руки девицы Хон попала теплая миска с рисовым отваром. Прислужница со сверкающими глазами сделала вид, что что-то пьет.

– Вы хотите, чтобы я это выпила?

Горничная кивнула.

– Почему вы ко мне так... Ах! Вы хотите, чтобы я отогрелась?

Снова кивок. У женщины было не только доброе лицо, но и большое сердце. Хозяин, которому служит такой человек, тоже должен быть хорошим. Может, он даже разрешит ей посмотреть на картину Го Си, не забирая у нее рисунки, которые она принесла?

Чхонги выпила теплую жидкость и отдала пустую миску.

– Спасибо. Благодаря вам мне стало теплее.

Женщина снова попыталась показать что-то руками, но это уже слишком трудно читалось.

– Я совсем не понимаю, о чем вы говорите...

– Матушка! Ой?.. А кто это?

К ним вышел парень с таким же приятным лицом, как и у его матери, – Чхонги наконец встретила того, с кем могла бы поговорить. Она собралась что-то сказать, но вошедший смотрел только на прислужницу. Поговорив с ней, парень повернулся к девушке и произнес:

– Извините. Мне нужно было сначала послушать, что скажет матушка. Меня зовут Дори, я работаю в этом доме. А вы кто?

– Здравствуйте! Я из художественной группы «Пэк Ю».

– «Пэк Ю»?.. Ах да! На днях я встретил вашего сотрудника. Что вас сюда привело?

Сотрудник... Он о дядюшке Чхунбоке? Это точно Мэджукхон.

– Я бы хотела поговорить с Анпхён-тэгуном.

– Великий принц?.. А почему вы ищете его здесь?

Хон только моргнула. Дори смотрел на нее смеющимися глазами.

– Разве это не Мэджукхон?..

– Нет.

– То есть дом принца Анпхёна не здесь?..

– Нет, – расхохотался он, – думаю, вы пришли совсем не туда!

– Но дом такой большой и красивый, неужели он не принадлежит его высочеству?..

– Нет! – Дори продолжал смеяться. – А что такое?

– Может, это дом другого тэгуна?..

– Не говорите так. У моего хозяина совсем невысокий чин.

Можно ли жить в таком месте, в таком доме и занимать низкую должность? Глубоко вздохнув, Чхонги достала карту и снова взглянула на нее. Как бы она ни смотрела, схема вела именно сюда. Дори тоже посмотрел на нее.

– Судя по карте, вы в правильном месте. Как же так?..

Хон скомкала бумагу и крепко сжала в кулаке. Ее руки дрожали. Она начала думать, что это учитель так над ней пошутил.

– Приношу свои глубочайшие извинения. Вы не знаете, где находится Мэджукхон? Мне сказали, что он где-то поблизости...

Голос ее был практически безжизненным, поэтому Дори заговорил с еще большим добродушием:

– Знаю, но принц Анпхён сейчас во дворце и вряд ли будет дома. Я бы с радостью вас туда проводил, но пока не могу уйти, потому что скоро вернется хозяин. Мне жаль, но я ничем не могу вам помочь.

Чхонги посмотрела на стопку бумаги в своих руках. Она так старалась над этими рисунками, но вмиг они превратились в нечто совершенно бесполезное.

– У вас есть картины-обереги? Когда я смотрела, на воротах их не было.

– Хозяин редко вешает их. Вместо этого он жжет лекарства^[39].

– Ничего страшного, все равно возьмите. Если не понравится – просто сожгите их. Вам придется это сделать, даже если на ворота вы их не повесите...

Дори в растерянности замахал руками, но его мать тут же приняла картины и дружелюбно улыбнулась. Лицо Хон Чхонги тоже смягчилось.

– Это плата за теплый рисовый отвар.

– Ого! – вдруг воскликнул Дори, словно только сейчас осознал. – Вы это сами нарисовали?

– Неловко это признавать, но да.

– Неужели в «Пэк Ю» целых несколько художниц?

– Нет... Только я.

Парень почесал лоб и, с трудом решившись на это, спросил:

– Прошу прощения, а вы, случайно, не художница Хон?

– Да, это я.

– Хон Банди?

– Да.

– Неужели... А «хулиганка» – это тоже... Ой! – Он прикрыл рот ладонью, чтобы не выпалить чего-нибудь лишнего.

– Но откуда вы знаете, как меня зовут?

– Прошу прощения! Я слышал о вас от сотрудника «Пэк Ю»... Извините, что так разбрасываюсь вашим именем... Простите.

Пока Дори отвешивал поклоны один за другим, в его голове проносились слова, которыми называли эту девушку в лавке каллиграфа. «Хулиганка», «выглядит как бродяга», «запретили выходить, потому что она устроила неприятности» – все эти характеристики не подходили художнице Хон, которая стояла перед ним.

– Мне нужно идти.

– П-подождите! Скоро вернется мой хозяин, пожалуйста, хотя бы поздоровайтесь с ним перед уходом!

– Но у меня нет причин этого делать...

– Эти обереги! Может, передадите их нашему господину напрямую? Знаю, что прошу о многом, но...

– Я дарю эти картины тому, кто напоил и отогрел меня. Мне нет смысла встречаться с хозяином этого места.

Чхонги вежливо поклонилась и развернулась. Парня охватило странное предчувствие, будто он во что бы то ни стало должен ее остановить, но Дори не знал, для чего именно. Было очень жаль смотреть девушке в спину и наблюдать за тем, как она исчезает, выходя за ворота и повернув налево. Вскоре ее фигура совсем пропала из виду. Дори привел мысли в порядок. В голове оставалось только одно слово: «Хон Чхон Ги».

Он должен спросить ее. Слышала ли она когда-нибудь о Хон Чхон Ги? Даже если и не слышала, стоит хотя бы попробовать узнать! Дори не хотелось произносить этого вслух из-за возможных толкований трех иероглифов, но он ничего не мог с собой поделать.

– Госпожа! Подождите минутку!.. Художница Хон!

Он выбежал за пределы ворот и посмотрел налево. Там никого не было. Тогда он посмотрел направо. Издалека к нему приближались четверо: это были Ха Рам, Мансу и еще два незнакомых мужчины. Пока Дори растерянно думал, в какую сторону ему бежать, господин Ха и его сопровождающие подошли к воротам. Матушка Дори оставила обереги в комнате чиновника и тоже собралась выйти.

– Почему вы все тут?

– Н-ну...

Пока Дори обдумывал, стоит ли говорить о визите художницы при мужчинах, которые только что вошли вместе с хозяином, Рам развернулся и вошел в ворота. Точнее, попытался это сделать, но не смог даже переступить порог, будто был связан чем-то невидимым. Он изо всех сил старался оторвать ногу от земли, но так и не смог сдвинуться с места. Холодный пот струился со лба юноши. Все словно происходило не по его воле – Рам находился под чьим-то контролем.

– Господин! Что это с вами вдруг?..

Голос Мансу слышался будто издалека. Посох выпал из рук Ха Рама, он пошатнулся. Испугавшись, Дори передумал бежать за девушкой и быстро подошел к господину. Схватив юношу за руки и талию, он с трудом перетащил его за порог. Пройдя всего пару шагов, Рам схватился за голову. Боль одолела его так же, как в ночь зимнего солнцестояния. Обереги Чхонги и пол в комнате Рама дымились.

В этот момент в его голове промелькнула какая-то сцена – не новое видение, а старое воспоминание. Он не наблюдал это собственными глазами, но словно смотрел на него в мыслях: перед ним огромный искусственный пруд. Но о чем эта сцена?.. Его охватил еще один приступ сильной головной боли. Рисунок, лежавший на полу в комнате Рама, начал полыхать.

Боль принесла с собой образ беседки, но необычного вида. Это была просторная, большая беседка, которую придерживали десятки высоких каменных колонн. Издалека была видна табличка и символы на ней. Что же там? Что на ней написано? «Кён»?.. Пламя погасло, и там, где лежал оберег, остался только белый пепел. Тогда Ха Рам наконец смог прочитать слова на вывеске. Кёнхверу^[40]! Это было последнее, что ему когда-то удалось увидеть прямо перед тем, как потерять зрение.

Ощущение, подобное весеннему ветру, пронеслось над юношей и теми, кто был рядом с ним. Ветер колыхал подол одежды Ха Рама, избавляя его от головной боли. Когда она прошла, чиновник глубоко вздохнул. Белый пар вышел вместе с дыханием и тут же растворился в воздухе.

– Я могу идти сам.

– Вы в порядке?

– Да. Просто ни с того ни с сего голова заболела.

Юноша оперся на трость, которую протянул ему Мансу. Красными глазами он смотрел на собственный дом в мире, где все погружено в алый цвет. Но в этом бесконечно красном вдруг появилась трещина: настолько тонкая, что даже сам Ха Рам не мог этого почувствовать.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

2 января по лунному календарю

– Пойдемте со мной. Прямо сейчас.

Чхве Вонхо не мог так легко довериться самому посыльному смерти, стоявшему перед ним. А потому не двигался и даже почти не дышал.

– Скорее.

От него было не спрятаться и уж точно не убежать. Наставник бросил все и последовал за ним. Они пересекли ворота, когда Вонхо остановился и погладил вывеску «Пэк Ю», висящую рядом.

– Учитель... Простите, я не смог сохранить ее до конца...

Мрачный жнец поторапливал:

– Мы не можем терять время.

Для всех вокруг светило яркое солнце, но для Чхве Вонхо, бесцельно шагающего по тропе, мир казался кромешной тьмой. В душе его тоже ни лучика света. Дорога, которой не было конца, вдруг оборвалась перед огромным зданием. Хотя на вывеске и было написано «Мэджукхон», в глазах Чхве эти символы читались как «верховный суд Яма»^[41]. Прислужник, словно мрачный жнец, привел наставника к принцу Анпхёну, который выступит для него в роли Ямараджи.

Они остались одни в пустой комнате. Вонхо стоял с опущенной головой, будто пытался слиться с полом. Карту он рисовал наспех. Неужели в канун Нового года Хон Чхонги все-таки смогла прийти туда, куда нужно? После того дня она не вернулась в «Пэк Ю». Он думал, что девица Хон останется дома во время праздников, но все было не так? А что, если ее и правда тут держат? Светлячок – предательница! Даже если она находится на грани жизни и смерти, зачем было упоминать «Пэк Ю»?! Чхве мысленно покачал головой. Наверное, все было не так. Хотя характер у Анпхён-тэгуна весьма взбалмошный, он совсем не плохой человек. Ее явно освободили после парочки ударов палкой. Пожалуйста, пусть это действительно будет так...

– Чхве Вонхо... Ты выставил меня посмешищем.

Его голос был полон недовольства. Наставник много раз склонял голову перед великим принцем, но никогда не слышал от него такого низкого тона. Что же натворила эта девчонка? Неужели ей и правда отрубили голову после очередной выходки?

– Вносите! – крикнул Ли Ён куда-то за дверь.

Он просто попросил что-то принести, но Чхве уже вообразил, будто сейчас в комнату втащат Хон Чхонги, залитую кровью от бесчисленных побоев. Это недопустимо! Пускай будет сломано что угодно, только бы не правая рука... Ой, что это?

Вонхо раскрыл глаза. Перед ним развернули два шелковых полотна. Сначала он увидел что-то, не совсем ему понятное: на картинах были два тэджангуна, которые стояли лицом друг к другу, но они больше подошли бы для входных ворот, чем для свитка из шелка. Подумав об этом и тщательно рассмотрев работы, Чхве понял, что перед ним картины-обереги. Вместо того чтобы сжечь рисунок, они нанесли его на шелк. С ума, что ли, сошли?.. Впрочем, если это сделал человек, сидящий перед ним, то в этом нет ничего удивительного.

– Картина-оберег должна быть прикреплена к воротам, так почему вы...

– Для тебя это оберег? Лично для меня это просто картина.

Глаза Чхве раскрылись еще шире. Это явно была работа Хон Чхонги. Точно, в канун Нового года она вышла из «Пэк Ю» с картинами-оберегами. С их помощью она попала в дом великого принца Анпхёна. Вот как оно было... Погодите-ка! В тот день художница взяла не эту работу, а картину с двумя драконами! Он четко это помнил. В отличие от других картин-оберегов, на ту у нее ушло два дня, поэтому она не спала всю ночь – и результат соответствующий. Это была картина, выполненная с единственной целью: задобрить принца и посмотреть на сансухва Го Си. Чхве Вонхо тяжело стенал из-за того, что такой рисунок исчез в огне. А этот оберег? Его явно нарисовала Светлячок... Ах да! Это же та картина, которую они отправили в академию!

– П-почему она здесь?..

– Это я хотел у тебя узнать. Почему вы выпустили эту картину?

– Д-да, действительно... Почему это мы ее выпустили?..

Это был бред, который он выпалил в состоянии полного испуга. Ли Ён озадаченно на него посмотрел.

– П-подождите немного... Я сейчас настолько поражен, что не могу прийти в себя. Погодите...

Хон Чхонги здесь еще не была. Если бы она уже приходила сюда, то шелковое полотно пред ним было бы с рисунком дракона, а не тэджангуна. Тогда это может стать очередной проблемой... Говорят, что беда никогда не приходит одна, – и это правда, ведь ее с собой приводит Хон Чхонги.

– Да! Этот оберег «Пэк Ю» отправили по заказу академии. Но что не так?

– Ха! В чем проблема, спрашиваешь? Ты обманул меня! И до сих пор обманываешь!

– Что за вздор! Когда это я обманывал ваше высочество?

– Я о картинах, которые ты мне приносил! Среди них не было ни одной, которая принадлежала бы этому художнику! Разве не так?

Ах вот оно что... Вонхо понял, в чем дело. У него действительно большие проблемы!

– У вас в группе есть такой талант, а ты носишь мне середнячковые картины. Неужели у тебя совсем нет уважения ко мне?

Нужно собраться. Если он допустит хоть малейшую ошибку, «Пэк Ю» тут же закроют.

– Есть разные жанры искусства, и разные художники справляются с ними либо хорошо, либо плохо. Вы знаете об этом лучше, чем кто-либо другой. Например, Ан Гён замечательно справляется с сансухва, Чхве Гён – с портретами. Однако у первого страдают картины с людьми, у второго – пейзажи. То же касается и художника, написавшего эту работу. У него хорошо выходят картины-обереги и новогодние рисунки, но с остальными жанрами он справляется просто ужасно. Поэтому я не осмелился их вам принести.

В глазах Ли Ёна поутих гнев. Кажется, это его убедило... и только. Кровь стыла в жилах Чхве. Принц жестом попросил повернуть полотно к нему. Слуга подчинился. Уголки рта тэгуна приподнялись: то ли в улыбке, то ли в усмешке, то ли глумясь, то ли угрожая. Выражение на его лице вызвало целый рой мурашек на спине Вонхо, в этом не было никаких сомнений.

– Тогда пусть этот художник теперь рисует такие картины для нашего дома. Я выкуплю их по хорошей цене, так что приноси, когда захочешь.

– Ох... Д-да, хорошо. Так и сделаем, ваше высочество.

– И еще кое-что. Через пару дней здесь, в Мэджукхоне, будет торжественная встреча. Небольшой смотр картин, который я буду проводить в честь прихода весны. Я пригласил нескольких художников, в том числе из «Чхон Мун», но будет жаль, если «Пэк Ю» останется в стороне. Тем более этот художник!

После этих слов в комнате побледнели двое: Чхве и слуга Ли Ёна, один бледнее другого.

3

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

4 января по лунному календарю

– Эх! И зачем кому-то, кто так озабочен проблемами дяди Яннёна^[42], лезть ко мне? – Ли Ён цыкнул.

Он тихо встал и принялся надевать теплую одежду.

– Куда вы собираетесь, ваше высочество? – спросил слуга, удивленно на него посмотрев.

– Никуда я не иду. Разве мне не нужно привести себя в порядок и поприветствовать гостей?

– Тогда я могу попросить всех войти?

– Выйди и сделай это достойно.

Верхняя одежда на нем казалась чрезмерной для обычной встречи гостей. Более того, он даже надел головной убор. Слуга вышел, озадаченный. Во дворе стоял посланный ваном гонец с несколькими подчиненными. Он пришел не один: должно быть, их послали, чтобы сопроводить Анпхён-тэгуна во дворец, и, возможно, причиной этому служила недавняя встреча с художниками. В это время королевская семья старалась тратить меньше средств из-за неурожая в прошлом году и плохого прогноза на грядущий. Поэтому слуге показалось, что они пришли сюда с намерением прекратить подобные встречи.

Он вошел обратно в комнату принца. Недолго постояв там, спокойно шагнул назад и закрыл дверь. Прислонившись к ней лбом, слуга расхохотался, словно сумасшедший. Это был очень тихий смех, наполненный отчаянием. Посланник же, пришедший с поручением, быстро развернулся и выбежал наружу вместе со спутниками. Оставшись один, слуга снова зашел в пустую комнату. Он еще раз проверил, достаточно ли широко открыто окно на противоположной стене для подтверждения его догадки, засмеялся как безумец и закрыл дверь.

На табличке было ясно написано: «Мэджукхон». Она наконец его отыскала. Однако сегодня девушка не могла зайти внутрь, потому что «Пэк Ю» еще закрыт на праздники и никакой приманки, чтобы проникнуть в дом принца, она приготовить не смогла. Хон решила сначала найти, где он живет, а потом вернуться и думать, какую бы картину ей нарисовать. Этого на сегодня было достаточно.

Девушка проходила вдоль забора Мэджукхона, возвращаясь домой. Ограждение было длинным, как и само здание. Остановившись, она огляделась. Вокруг никого не было. Чхонги поднялась на носочки, вытянула шею и заглянула внутрь ограды. Ей хотелось хотя бы ощутить атмосферу дома, но она ничего не могла разглядеть.

– Через забор такой высоты я могу и перелезть... Нет! Нельзя. Приди в себя, Хон Чхонги! Даже если там есть что-то лучше сансухва Го Си, оно того не стоит! Нельзя же просто посмотреть исподтишка и уйти!

Это был совсем не обычный дом. Какой бы бесстрашной она ни была, она не смогла бы перелезть через ограду жилища одного из сыновей его величества. Если перейти черту с таким, как он, в живых точно остаться не выйдет... Ой, что это? Глаза Чхонги округлились. Неизвестный перемахнул через ограду дома великого принца и оказался снаружи. Неужели вор? Да еще и средь бела дня?.. Но как он мог посметь войти в дом Анпхён-тэгуна?!

– В-вор?!

Не успела Чхонги выкрикнуть свое опасение, как юноша, перелезший через забор, заметил ее. Он обхватил девушку со спины, не давая ей двигаться, и прикрыл ей рот ладонью.

– Тс-с! Тише!

– М-м-м! М-м-нм-ммм!

Накидка, случайно сдернутая его рукой, соскользнула с головы Чхонги. Открылись ее лоб и глаза. На лице юноши отразились и удивление, и радость одновременно. Девушка тоже его узнала.

– Ой, кто это тут у нас? Неужели та самая «жена» принца Анпхёна?

Ли Ён убрал руку, закрывавшую рот девицы Хон.

– В... – Она хотела закричать, но ее рот снова оказался под чужой ладонью.

– Тс-с-с! Не шуми, говорю же. Мне пришлось убежать из дома на некоторое время... Так, подожди-ка! Ты что, приняла меня за воришку?!

Чхонги даже не кивнула, но по ее глазам можно было понять, что так и есть.

– Это недоразумение. Это, вообще-то, мой дом!

Ли Ён посмотрел на забор, через который только что перелез, а потом снова перевел взгляд на девицу Хон.

– Понимаю. Если бы это правда был мой дом, то я бы не перелез через ограду, а вышел через ворота. Ты имеешь право сомневаться, но я действительно великий принц Анпхён. – Он посмотрел в ее глаза. – Не веришь, да?.. Если я уберу руку, ты снова закричишь?

Чхонги покачала головой. Только принц не поверил ей. И чувствовал, как несколько мужчин, присланных ваном, приближаются. Если он будет медлить еще хоть немного дольше, его поймают. В Новый год, когда он вышел из Кёнбоккуна, его уши долго еще гудели от ворчания отца, поэтому он всеми силами пытался избежать его дальнейших нотаций. Тем более Ли Ён не собирался прекращать художественные встречи, поэтому попытки отчитать его вообще вряд ли когда-то закончатся.

– Нам нужно идти. Сейчас отпущу.

Как только принц убрал руку с лица, Чхонги укусила его за левое запястье. Ли Ён вскрикнул и тут же совсем отпустил ее. Девушка огляделась, обеими руками схватила большой камень и изо всех сил замахнулась им.

– С-стой, подожди! Не надо брос...

Но камень уже был брошен. Принц едва увернулся, а девица Хон развернулась и убежала прочь. Ли Ён спешно крикнул ей вслед:

– Хон Чхонги!

Девушка остановилась.

– Тебя правда так зовут?

Она обернулась, с испугом глядя на него. Ли Ён кричал ей, но с какой-то лаской в голосе:

– Так, значит, «Хон Чхон Ги» – это и правда имя. Моя догадка верна. Ты должна быть рада, что этот камень меня не убил! Иначе у тебя были бы большие неприятности.

Чхонги подумала: человеку, в которого попал камень, наверняка гораздо хуже, чем тому, кто его бросал, но она ничего не смогла вымолвить. Ей было крайне любопытно, откуда этот невежа, вор и обманщик мог знать ее имя. Только Ли Ён с испуганными глазами уже побежал прочь, а мимо девушки пронеслись несколько мужчин.

– Ой! Я не соучастница! Я его даже не... знаю...

Однако никто не обратил на нее внимания: они просто побежали дальше. Чхонги была потрясена, но решила тоже как можно быстрее уйти оттуда на случай, если они вернутся.

Ли Ён убегал, но с радостью. Смешок то и дело вырывался из его рта. Хон Чхонги. Он удостоверился, что это ее имя. Так сильно хотел найти ее и наконец нашел. Прямо у стен собственного дома! Но что она там делала?..

Стоп. Кажется, он что-то упустил. Принц вдруг остановился и прокричал в воздух:

– А-а-а! Я ведь не спросил, где она живет!

Анпхён-тэгун, словно забыв, почему он бежал, уже развернулся, чтобы пойти назад. Как только он это сделал, двое мужчин догнали его, подхватили за обе руки и куда-то потащили. Посланники вана вели его спиною вперед, и он все дальше и дальше уносился от своего дома и той самой Хон Чхонги.

Ли Ён закатал левый рукав и осмотрел след от укуса. Хотя на нем была плотная одежда, это место покраснело и опухло.

– Крепко она меня укусила... Характер непростой, конечно. У Хон Чхонги...

Он вспомнил, как дело усложнилось из-за неправильной трактовки иероглифа «Хон», из которого состояла ее фамилия. Из-за этого они копали не в том направлении.

– Боже, ну и стыдобища...

Принц покраснел. Когда ван вошел в комнату, Ли Ён быстро опустил рукава и поднялся, а затем снова сел, но так, что отец видел только его скрюченную спину. Вскоре принц услышал его недовольный голос:

– Кажется, ты в курсе, почему я тебя позвал.

Ли Ён ответил, даже не взглянув на отца:

– Ты велел мне не приближаться к художественной академии, вот я и не приближался. Я даже не беспокоил Ан Гёна или Чхве Гёна. Ты просил меня найти Ха Рама, я его нашел. Даже когда я получил «весны и осени» в качестве платы, я молчал...

– Знаю. Это очень похвально.

– Но на этот раз я не могу тебе уступить. Пожалуйста, не запрещай мне проводить встречи...

– Так проводи. Кто тебе сказал, что нельзя?

Ли Ён повернулся так быстро, словно сидел на гончарном круге. Ван расхохотался:

– Я привел тебя сюда, чтобы сказать: раз уж ты проводишь эти встречи, хотя бы проводи их как следует.

Принц распахнул глаза и неуверенно выпятил нижнюю губу. Хотя он не сказал ни слова, отец явно уловил в его глазах вопрос: «Что ты задумал?..»

– В последнее время появилось кое-что, что меня беспокоит.

Ван как будто слышал, как шестеренки вращаются в голове Ли Ёна. В ответ на это он произнес:

– Да. Это то, о чем ты думаешь.

Принц на мгновение отвел взгляд в сторону, а затем снова посмотрел на короля. Хотя он был расстроен, внутри ощущалась и толика облегчения.

– На стол, который подготовишь ты, я лишь положу ложку.

– Метафоры – это скучно... Как бы там ни было, тебе придется чем-то отплатить за ложку на моем столе.

– Никакой платы.

– Что? Так ты собираешься просто воспользоваться...

– Иначе больше никаких встреч.

– Понял! Клади ложку! Все расходы на мне. Эх, ну и морока...

– Пожалуйста. Я на тебя надеюсь.

– Тогда это будет и правда грандиозное событие! Ты не пожалеешь.

Король молчал некоторое время: беспокойство мучило его. Он твердо знал: когда его третий сын хотел что-то сделать, то имел склонность переусердствовать. И тревога отца была оправдана, ведь Ли Ён уже сгорал от нетерпения.

– Для этого может понадобиться несколько человек. Пожалуйста, пришли мне самого богатого человека в Ханяне. Это ведь ты можешь сделать?

Ван знал, о каком конкретно богаче говорил его сын. Встреча... Это праздник, на котором наслаждаются рисованием и созерцают картины. Было бы неправильно, пошли он туда слепца. Седжон не ответил.

– И кстати, отец. Вопрос с причиной исчезновения Ха Рама решен.

– Каким же образом?

– Оказалось, что я неправильно истолковал иероглифы. Ха! Это вовсе не было похищением. Символы обозначали имя человека, который позаботился о чиновнике Ха, когда тот упал.

– Какое облегчение... во многих отношениях.

Смутившись, Ли Ён перевел тему.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

7 января по лунному календарю

Дверь в мастерскую «Пэк Ю», закрытую в связи с новогодними праздниками, вдруг открылась. Однако вход в комнату наставника все еще был плотно закрыт. Хон Чхонги несколько раз позвала учителя, но затем сдалась и пошла в мастерскую. Художники уже собрались вместе и громко что-то обсуждали, а Кан Чхунбок подсчитывал количество бумаги, кистей и прочего, сравнивая их с учетной книжкой.

– Мне кажется, учитель сидит у себя в комнате, но не отвечает на мое приветствие...

– Нас он тоже игнорирует.

– Ой, правда?.. Дядя Чхунбок! Неужели учителю настолько плохо?

Мужчина оставил работу и подошел к ней с обеспокоенным видом. Хотя Чхунбок и говорил, что черный гость не может быть нечеловеком, Чхве все равно было жутко от него. С того дня, как к ним заходил мрачный посетитель, наставник свалился больной у себя в комнате, так что причиной, судя по всему, действительно был именно он.

– Я заходил к нему в комнату утром, чтобы повидаться, но хозяину, кажется, совсем нездоровится. Похоже, он из-за чего-то сильно тревожится. И выглядит немного рассерженным.

В его голосе явно звучали нотки гнева. Черный гость не мог быть виноват во всем один.

– Снова из-за меня? Но я еще не была в доме принца Анпхёна... Неужели я устроила какую-то неприятность без собственного ведома? Что же стряслось...

Художники со смехом ответили:

– Ой, да если бы все действительно было из-за тебя, он выбежал бы с дубиной сразу, как услышал твой голос.

– Думаете?.. Фух! Похоже, на этот раз и правда не я облажалась. Какое облегчение... Ха!

Чхунбок, на некоторое время погрузившийся в свои мысли, вдруг взглянул на Чхонги и вышел из мастерской, захватив книгу. Он захотел еще раз проверить состояние Вонхо.

– Вы ведь слышали о том, что в доме принца Анпхёна скоро пройдет смотр картин? – тут же начал кто-то из художников.

Девица Хон впервые об этом слышала, да и не интересовалась никогда подобными встречами. Но имя тэгуна заставило ее прислушаться к чужой болтовне.

– Конечно! Все художники правительства на нервах, как можно было не слышать?

– Ходят слухи, что на мероприятие возьмут и знать, которая увлекается рисованием.

– Что?! То есть все, нам остается только надеяться, что на наши картины без ранга хоть кто-то позарится? Они снова собираются втоптать нас в землю, тьфу ты!

– Мне тоже не хотелось бы там присутствовать, но там же будут всякие богатеи, поэтому...

– Ты и правда туда пойдешь?

– Не знаю, как насчет Чосона в целом, но я слышал, что главный богач Кэгёна приедет в Ханян... Говорят, там будут и некоторые влиятельные люди столицы. Не знаю, может, это и слухи.

Чхонги, не в силах сдержать любопытства, спросила:

– Смотр картин – это мероприятие о живописи, так зачем туда съезжаться всяческим богачам?

– Анпхён-тэгун организует событие, где толстосумы и влиятельные люди смогут купить картины всяких пачкунов.

– То есть прийти может кто угодно, кто умеет рисовать?

– Пока непонятно, нужно ли особое приглашение, или можно просто прийти. Думаю, наставник знает. Но ему сейчас плохо, так что мы не можем спросить.

– А когда оно?

– Вроде в начале месяца? Хм... Завтра, что ли? Только об этом особо никто не говорит. Значит, слухи – неправда?

– Я слышал, что художники из «Чхон Мун» примут участие...

– Выходит, нашу группу не пригласили?.. А! Так вот почему учитель так грустит!

Для Чхонги возможность попасть в дом принца Анпхёна была куда важнее этого разговора.

– А где эта встреча будет проходить?

– В Мэджукхоне.

– Мне нельзя будет поучаствовать, да?..

Все посмотрели на девицу Хон с такими лицами, будто ответ на ее вопрос был крайне очевиден.

– Даже не думай туда идти. Иначе совсем учителя в могилу вгонишь.

– Знаю-знаю. Мои работы все равно не раскупят... Никто не станет платить за девчачьи картины.

– А может, и купит кто. Допустим, те, кто больше думает о собственной прибыли. Но именно поэтому тебе и нельзя туда идти. Гордость не позволит нам смотреть на то, как всякие негодяи втаптывают твой талант в грязь. Понятно?

Кан Чхунбок вернулся. Сейчас его лицо было еще более бледным, чем прежде.

– Неужели «Пэк Ю» единственных не пригласили на встречу в Мэджукхоне?

– Нет, мы участвуем. Завтра берем все художественные принадлежности и идем туда. Кроме бумаги. Ее будут раздавать.

– А разве там нет каких-нибудь требований к участию?

– Нет. Главное – уметь рисовать, ваша квалификация им не важна.

Мужчина посмотрел на Хон Чхонги, и цвет его лица стал еще болезненнее. Художники тоже занервничали и стали метать взгляды в сторону девушки.

– Светлячок.

– Понимаю. Я не...

– Ты тоже участвуешь.

– Что? Но учитель будет злиться...

– Это был его приказ.

На мгновение во всей мастерской повисла тишина. Но тяжелая атмосфера никак не сказалась на Хон Чхонги – девушка радостно выпорхнула из мастерской. Она сможет попасть в Мэджукхон, встретить принца Анпхёна и даже попросить его показать сансухва Го Си.

Один из художников схватил Чхунбока за ворот:

– Это недопустимо! Это для нас девица Хон – та еще хулиганка, но другие-то об этом не знают! Лучше пусть так будет и дальше! Будь учитель в здравом уме, он бы никогда не подумал отправить ее в такое место!

Кан избавился от чужой хватки, поправил одежду и сел на стул.

– Ох... С самого начала года – и такой сюрприз. Я тоже не знаю, что на него нашло.

– Я думаю, все в порядке, – расслабленным голосом произнес один пожилой художник, – рано или поздно это должно было случиться. Мы не можем вечно скрывать ее. Но для художницы Хон ситуация еще хуже... Для простой девицы в мире художников жизнь никогда не будет сладкой.

Большинство из группы все еще корчили неодобрительные гримасы, но были и те, кто сдался и согласился с ним:

– Не должно быть особых проблем. Девица Хон ведь хулиганка. У нее дурнейший характер из всех дурных! Если и найдется мужчина, который по незнанию будет за ней шастать, она же... О нет!

Художники тут же схватились за головы и завопили, потому что молчать было невозможно: Хон Чхонги точно попытается его убить! Чхунбок лишь тяжело вздохнул и сказал:

– Вот о чем наставник и беспокоится. Он боится, что Светлячок забудется посреди встречи и устроит очередной переполох.

Большинство из тех, кто соберется на встрече принца, являются весьма влиятельными фигурами, стоящими во главе управления восьми провинций Чосона. Если она чем-нибудь оскорбит этих людей, будущего у «Пэк Ю» не будет.

– Если что-то случится... – начал говорить один из них.

Затем мысль подхватили и остальные:

– ...то нашу группу прикроют.

– Раз ее пригласили, значит, зачем-то это нужно. Не знаю, зачем именно. Учитель у нас, должно быть, потихоньку стареет...

– А что, если она снова заявится под видом бродяги?

– Если она придет в Мэджукхон в таком образе, будет только хуже.

– Может, попросить ее одеться как мужчина?..

– Так видно же будет! Даже если девчонку и пустят в таком виде, скоро ее все равно узнают. Ее не воспитывали дома с юных лет, как других девочек, так что в округе много людей, которые ее видели. К тому же чхонмуновцы в любом случае все поймут.

– Вот именно, «Чхон Мун» ведь тоже там будут, как же мы их обманем? Их владелица все растреплет... Нет, маскарад – это точно плохая идея.

Художники долго ломали головы над этой проблемой, но так и не смогли придумать, как ее решить.

Чхонги выбежала из мастерской и вошла в комнату. Завернув обувь небожителя в мешок, она перебросила его через плечо и отправилась на выход. Там девушка столкнулась с экономкой.

– Кён Джудэк! Как отдохнули?

– Славно. А ты куда?

– Мне нужно кое-что узнать. – Девица Хон села на пол и принялась обуваться, перевязывая ботинки тонкой веревкой. – А вы разве не говорили, что собираетесь навещать родителей в этот Новый год?

Кён кивнула и села рядом с ней.

– Да, вот и навестила впервые за несколько лет. До сих пор меня не простили, тьфу!

Девушка громко рассмеялась, потому что знала историю о том, как Джудэк сбежала из родного города посреди ночи. Не из-за долгов, не из-за проблем, а потому, что полюбила. Двадцать пять лет назад мужчина, проезжавший мимо ее родительского дома, остался у них ночевать и заболел. Женщине было жаль видеть его страдания. Когда ему немного полегчало, жители деревни стали прогонять гостя, хотя Кён казалось, что если он действительно уедет, то свалится в обморок где-то по дороге. Несмотря на протесты соседей, она последовала за этим мужчиной. Они даже дали друг другу клятвы в вечной верности. В то время жителям Кёнджу было запрещено въезжать в столицу. Хотя в конечном счете она сумела попасть в Ханян после многочисленных жизненных испытаний, но вернуться в родной город она долго не могла. Спустя несколько лет эти ограничения сняли, и Джудэк смогла навещать родителей.

– Вы ведь из Кёнджу? А где это?..

– В Янджу. Просто раньше его называли иначе.

– Точно. Янджу... Но старики, например, до сих пор зовут его Кёнджу. Поэтому я вечно путаюсь.

– Ханян тоже давно переименовали в Хансон, но все кругом называют его по-старому. Одно и то же ведь, так какая разница?

– Точно, ха! Но у вас такой замечательный ханянский говор... Вы стали говорить иначе, когда переехали сюда?

– Нет, это потому, что изначально в Кёнджу жили люди, которых переселили из Ханяна. Поэтому там остался такой диалект. Не только в моей родной деревне, но и во многих других деревнях Кёнджу так говорят. Хотя в последнее время здесь все поменялось, потому что ханянский говор смешался с кэгёнским.

– Вот оно что? А мой говор поменялся?

– У всей молодежи так. Не только у тебя.

Хон Чхонги крепко обняла широкую талию Кён Джудэк и потерлась лицом о ее плечо.

– Понятно! Мне так нравится, как вы говорите. И голос у вас прекрасный...

Экономка обняла ее в ответ. Они обе рады были видеть друг друга спустя несколько дней разлуки. Однако руки Джудэк оказались явно сильнее, чем хрупкое тело художницы.

– Д-Джудэк... Я не могу дышать...

– Матушки, чуть плечо тебе не свихнула! – Та добродушно посмеялась.

Чхонги вскочила и взяла накидку. Когда она проходила мимо комнаты учителя, чтобы выйти на улицу, девушка заметила его выходящим из здания. Выглядел он так, будто вмиг постарел лет на десять. Хон подошла к нему и с беспокойством спросила:

– Учитель... Ой, нет, наставник! Вы в порядке?

– Да, Светлячок мой...

Она слышала отчаяние в этом слабом голосе.

– Вам сильно плохо, да?..

– Лучше ответь-ка мне, Светлячок, на один вопрос...

Она стояла молча, ожидая, что же он скажет. Вонхо посмотрел на нее испуганными глазами и произнес:

– Мужчина, которого ты тогда видела... в деревне, недалеко от горы Инвансан...

– О ком вы?..

– Тот обманщик, который назвал себя принцем Анпхёном. Если вы снова встретитесь, то узнаете друг друга?.. Нет, лучше скажи, он тебя узнает?

– Кажется, уже узнал.

– Как это?..

– Я снова видела его. Это было рядом с домом Анпхён-тэгуна несколько дней назад.

– Что?! Как ты посмела войти в Мэджукхон?!

– Нет-нет, никуда я не входила! Не смогла. Но его я увидела прямо у дома под забором. Он, кажется, вор? По крайней мере, тот парень перелезал через ограду дома принца, когда мы столкнулись. Я укусила его за предплечье, но, к сожалению, не смогла попасть в него камнем... А шанс-то был!

Чхве Вонхо прямо на глазах постарел еще года на три.

– П-предплечье? Зачем ты бросала в него камни?

– Но вы же сами велели мне так сделать, если вдруг на меня нападут, учитель... то есть наставник! Вы говорили, что нож нужен не просто так. Нужно бить в шею сзади и убегать. Но я тогда не взяла нож... поэтому как получилось. Но с этих пор я обязательно буду носить его с собой! И когда я снова увижу этого подонка, обязательно всажу ему по...

– Х-хватит! Да, этому я тебя научил. Поэтому вся наша группа теперь в опасности...

– Ах, нет! Не беспокойтесь! Я боялась, что меня могут обвинить в соучастии, но ничего такого.

Она улыбнулась так ярко, будто гордилась собой. Вонхо оставалось только смеяться. Он долго думал над тем, что только что сказала ему Чхонги.

– Итак, ты встретила его в том доме? – Он прервался на истеричный хохот. – То есть он тебя узнал? – Снова смех. – И ты его укусила? Ха-ха! Еще и камень бросила? Умора... Да уж, что-то нам ужасно не везет... Ха-ха-ха...

– Учит... нет, наставник. Я выйду на минутку...

– Да, да... Иди. Ха-ха-ха!

Он был настолько потерян, что не мог ни слышать слова Чхонги, ни отдавать себе отчета в том, что говорит сам. Даже когда девушка уже ушла, он продолжал молча стоять во дворе. Лишь изредка из его рта вырывался смех. Он утешал себя мыслью о том, что если бы боги земли и неба действительно собирались закрыть «Пэк Ю», то ни за что бы не забрали нож из рук Хон Чхонги.

Если пройти еще немного дальше, можно добраться до деревни возле горы Инвансан, но девушку заставило остановиться ее участившееся дыхание. Она резко поправила накидку с мыслями о том, что, если бы не мешающая верхняя одежда, ее путь был бы куда проще. Чхонги огляделась, переводя дыхание, и вспомнила, что где-то здесь тот небожитель и рухнул с небес. У нее устал бок, на котором висел мешок с обувью, поэтому девушка облокотилась о дерево неподалеку, чтобы облегчить боль. Ой, дерево?.. Девица Хон шагнула назад. Чем дальше она отходила, тем яснее видела его форму и размер.

Восстановив в голове события ночи зимнего солнцестояния, девушка отошла в другое место и посмотрела вверх. Там она увидела не небо, а крону дерева. Выходит, тот юноша упал именно с него? Получается, так. Тогда это был никакой не небожитель, а самый обычный человек. Чхонги-то думала, что он послан богами, и только потому, что тот упал с неба... Теперь эту мысль пришлось отбросить. Но одна вещь все-таки никак не поддавалась объяснению: его красные глаза.

Чхонги побежала дальше. Может, в деревне ей удастся найти какие-то подсказки? Жители наверняка уже возвратились в свои дома. Если тот мужчина и правда человек, он должен был хотя бы раз вернуться в то место и попасться на глаза кому-нибудь из местного населения. Пускай он не додумался отблагодарить спасительницу, но он мог бы пойти туда хотя бы ради своей дорогущей обуви.

В деревне было всего несколько человек. Девушка вошла в домик, где заготавливали пигменты. Хозяин и его жена только вернулись туда спустя долгое время и были заняты уборкой.

– Сестра!

– Боже, это ты, Хон!

– Тут случайно не проходил какой-нибудь...

– Ох, ты тоже уже слышала об этом? – не давая ей договорить, спросила женщина.

– О чем?..

– Говорят, в нашей деревне поселился горный дух.

У Чхонги было плохое предчувствие. Она покачала головой.

– Он очень молод и красив. Ну, горные духи ведь не только в образе стариков бывают, правда же?

– А кто сказал, что видел этого духа?

– Вон те дровосеки. Он скупил у них все дрова... Эй, Хон!

Но девушка уже убежала.

– Прости! Я скоро вернусь!

И вот она оказалась там, где трудились лесорубы.

– Извините, могу я кое-что у вас узнать?

– Вы тоже насчет горного духа спросить пришли?

– Вы уверены, что именно дух купил у вас дрова? Вы его видели?

– Конечно! Мы все здесь видели его. Если бы я один был свидетелем, подумал бы, что это сон... Но каждый из нас может это подтвердить!

– Он сам представился горным духом?

– Да нет. По одному его виду было понятно, что это не человек. А если он не горный дух, то как он узнал, что нам трудно, и скупил все дрова?

Другие лесорубы поддержали его:

– Вот именно! Он велел доставить дрова точно в срок. Разве простой человек на его месте знал бы, что сразу после того дня нам закроют проход в столицу? И тот, кого послали привезти рис, велел нам без промедления собрать мешки и подняться обратно в гору. Не знаю, что бы с нами было, опоздай мы всего на один день... Да и рис был хорош, впервые такой вижу. Он не мог быть простым человеком.

Ну нет уж. Как-то это все нехорошо. Чхонги ведь только поверила в то, что он человек, – нельзя же снова передумать и решить, что он все-таки небожитель. Или они говорят о разных людях?..

– А к-как он выглядел? Слышала, этот дух был молод и красив...

– Ах, его внешность! Это самое что ни на есть прямое доказательство того, что он не человек! Будь он простым мужчиной, он не мог быть таким красавцем. И голос у него потрясающий...

Она была потрясена еще больше.

– Да-да! И высоченный такой... Обычно если парень ростом вышел, то лицом уж точно нет. А с этим духом все иначе... Прямо загадка, словами не опишешь. Впервые вижу юношу с настолько белой кожей и ровными чертами лица.

– А глаза его вы видели?

– Он не раскрывал глаза.

Это точно тот парень! В этом Чхонги уверена. Но правда ли то, что он горный дух?..

– Сначала я думал, что он слепой, но он просто не открывал глаза. Мы решили, что он слишком прямо держался и опрятно выглядел для незрячего.

– А он не говорил, как его зовут?

– Разве у горных духов могут быть имена?

Хон в бессилии опустила голову. Насколько сильно ее воодушевила мысль о том, что он может быть человеком, настолько же велико было и разочарование, когда оказалось, что это не так. Она устало поклонилась, прежде чем уйти, но ей в голову тут же пришла одна мысль.

Чхонги быстро обернулась и спросила:

– Вы не подскажете, куда он просил доставить эти дрова?

– За ними пришел его посланник. Он привез несколько повозок с волами.

– Так вы не знаете, куда он потом пошел?

– Нет. Он ничего такого не говорил. Посланник тоже был молодым и впечатление хорошее произвел. Постоянно улыбался, очень дружелюбный малый. Казалось бы, прислуга горного духа должна быть совсем другой, – ответил дровосек, похлопав товарища рядом. – Он ведь и имя свое называл. Не помнишь?

– Какое же это имя? Звучало так, будто он его сходу выдумал.

– Как его зовут? – спешно спросила Чхонги.

– Дори, кажется. Не уверен, он сказал «Доль» или «Дори»... Но повозка определенно поехала в центр Ханяна.

Чхонги развернулась и ушла от компании дровосеков. С каждым шагом в ней становилось все меньше сил. «Доль» или «Дори» – это слишком широкий круг поиска, потому что многих людей без фамилии зовут либо так, либо очень похоже. Внезапно девица Хон остановилась. Она ведь уже слышала это имя совсем недавно... Молодой, производит хорошее впечатление, улыбчивый, дружелюбный – на ум ей пришло лицо юноши, который недавно представился ей как Дори.

Девушка ускорилась. Теперь с каждым шагом она будто наполнялась энергией. Тот слуга знал, что ее зовут Банди. Что, если его хозяин никакой не горный дух, а обычный человек? Что, если он отправил своего посланника Дори на ее поиски? Что, если он не понял, что значит «Хон Чхон Ги», но узнал о ее прозвище? Что, если...

Ноги девицы Хон несли ее со скоростью, с которой она еще никогда и никуда не бегала.

4

Ан Гён вошел в Соунгван. Ха Рам в это время пил чай, но первым заметил его присутствие, встал и поклонился.

– Так вы уже вернулись во дворец, художник Ан.

– Всем велели собраться у королевских покоев, но чиновник Соунгвана сидит здесь и неторопливо чаевничает?

– Господин Чан Ёнсиль^[43], ответственный за строительство, тоже здесь сидит.

Ан Гён взглянул туда, куда показывал юноша, и действительно увидел там ученого, потягивающего чай. Как только он вошел, то сразу заметил мальчика, дремлющего в углу, но не заметил сидевшего прямо перед ним Чан Ёнсиля. Он был незаметным настолько, что это пугало.

– Не знал, что и вы тут. А почему вы не на мероприятии?

– На тот банкет все равно приходят только высокопоставленные чиновники.

– А вы и есть высокопоставленный чиновник.

– Только на словах. Толку в том, чтобы быть служащим третьего ранга и не иметь никаких особых привилегий, нет никакого. Поэтому давайте просто посидим тут и спокойно попьем чаю.

Рам потянулся за заварным чайником.

– Ах, давайте лучше я...

Однако прежде чем Ан Гён успел сделать шаг в его сторону, юноша ловко налил напиток в чашку. Когда емкость наполнилась достаточно, он тут же поднял носик чайника. Художник не отводил от него взгляда до тех пор, пока чашка с чаем не оказалась перед ним. Руки слепца двигались аккуратно и точно, настолько, что казалось, будто он видит мир даже с закрытыми глазами. Рам почувствовал удивленный взгляд Ан Гёна, направленный на него, и улыбнулся. Затем астроном посмотрел на Ёнсиля, а тот покосился на колесо юндо^[44] у чашки.

– Банкет закончился, и основные планы по строительству тоже понемногу завершаются, верно?

– Можно считать и так, каменная обсерватория почти готова. Все это время Соунгван вели масштабное строительство...

– Это воля не Соунгвана, а его величества, – твердо сказал Ха Рам.

Чан, безэмоционально смотря на Ан Гёна, произнес:

– Думаю, вы тут по тем же делам, что и я.

– Вряд ли мы с вами пришли по одному вопросу.

Ёнсиль одними глазами указал на юндо. Художник понял, о чем тот пытается ему сказать, и рассмеялся:

– О, мы действительно пришли сюда ради одного и того же.

Ха и Ан спокойно поднесли чаши к губам. Чан снова взглянул на юндо. Игла в центре компаса внезапно повернулась, а затем и вовсе остановилась.

– Хм... Снова.

– Вас что-то беспокоит? – спросил Ха Рам.

Ан Гён взглянул на безэмоциональное лицо Ёнсиля. Как он с закрытыми глазами сумел понять, что того что-то волнует? Он засомневался, могут ли такие обычные зрячие люди, как он, вообще видеть. Все, что заметил Ан Гён, – как Чан смотрел на астронома.

– Я сыт и одет, о чем мне еще беспокоиться? Спасибо за чай.

Он поднялся и взял юндо. Ха Рам и Ан Гён тоже поставили чашки и встали.

– Как только каменная обсерватория будет построена, я покину Ханян. Перед отъездом только сделаю юндо по заказу. Вы же просили три?

– Да, пожалуйста.

– Художник Ан, вы тоже заканчивайте свои дела и возвращайтесь.

Ёнсиль покинул Соунгван. И снова игла в юндо начала вращаться, а затем замерла. Он отошел на значительное расстояние, и только тогда часть компаса, указывающая направление, перестала сбоить и указала на север.

– Хм... Юндо стал чаще ломаться. И каждый раз – рядом с господином Ха.

Она коснулась ворот. Дыхание сперло где-то в горле, а рука дрожала, когда она пыталась постучать.

– Дори! – Чхонги пыталась отдышаться. – Дори!..

Никто не ответил ей, но ворота открылись, словно ее тут ждали. Отворил их незнакомый ей прислужник.

– Вы по какому делу?

– Дори, – пытаясь отдышаться, сказала она, – ищу... Дори...

– Что? Доль?.. У нас такого нет...

Не было времени говорить. Она оттолкнула слугу и вошла внутрь. В отличие от прошлого раза, когда вокруг не было ни души, теперь по двору туда-сюда сновали слуги.

– Девушка, сюда нельзя входить без разрешения!

Однако парня по имени Дори нигде не было видно. Это точно то место. В прошлый раз по ошибке она вошла именно сюда. Все вокруг нее вертелось и гудело. Она изо всех сил пыталась перевести дух и чувствовала, что ее вот-вот стошнит.

– Уходите. Здесь...

– П-погодите. – Тяжелый вздох. – Есть ли тут Дори...

– Ах, Дори? Он вышел ненадолго... Ой! А вот и он!

Как только Дори вошел во двор, он тут же увидел Чхонги.

– Так вы здесь? А я и не знал... Получается, зря ходил до «Пэк Ю».

Ноги девицы Хон подкосились, и она рухнула на пол, а испуганный слуга подбежал к ней. Девушка достала из мешка чужую обувь и выставила пару перед Дори. Она все еще ничего не могла сказать.

Предмет, который доказывал, что именно Чхонги была рядом с Ха Рамом в момент его исчезновения, не нуждался в дополнительных объяснениях. Дори опустился на колени и широко улыбнулся.

– Эти ботинки принадлежат моему хозяину.

Чхонги указала на свои глаза. Привыкший к такому общению с немой матерью, Дори будто услышал слова, которые она никак не могла произнести.

– Вы спрашиваете, красные ли у него глаза? Верно, красные.

– Он... человек?..

– Да! Наш хозяин – самый обычный человек, как и вы, художница Хон! – Он посмеялся. – Красными глаза у него стали после сильной лихорадки, которой он переболел в детстве. Это не значит, что он не человек.

Тогда девица Хон пальцем обвела лицо. На этот раз Дори на мгновение призадумался, но совсем скоро ответил:

– Ах, лицо? Ха-ха! Как у человека может быть такое лицо?

Девушка кивнула.

– Я тоже ума не приложу, – все еще хихикая, сказал он. – Не знаю. Видимо, это семейное.

Тогда Чхонги наконец смогла отдышаться и впервые подала свой настоящий голос:

– Я могу... его нарисовать. Теперь я смогу. Смогу нарисовать...

Хотя он не совсем понимал, о чем именно она говорила, Дори с улыбкой сказал:

– Мой хозяин тоже искал вас. Спасибо, что пришли к нему сами.

– А где он? Хочу увидеть его прямо сейчас...

– Ох... Его нет дома. Он во дворце, но... я не знаю, когда он вернется. Может, через месяц, или три, или дольше?..

– Это немного затруднительно, ведь мне нельзя покидать дворец ближайшие несколько месяцев... Только тогда я смогу заплатить вам за картину.

Получив заказ на рисунок от слепого чиновника Ха, Ан Гён немного растерялся:

– Мне неважно, когда ты отдашь деньги. Но зачем тебе...

– Я в долгу у принца Анпхёна.

– Ах, принц Анпхён. – Он расхохотался. – Тогда мне лучше нарисовать сансухва?

– Думаю, да.

Рам поставил чашку, встал и вытянул ладонь в сторону. Мансу, до сих пор сидевший в углу, подбежал и вложил в его руку трость. Когда он выглянул за дверь, то увидел начальника дворцового караула и двух солдат. Один из них держал связку ключей.

– Вы очень расстроите его высочество.

Ан Гён последовал примеру астронома и тоже встал.

– Просто я очень ему благодарен.

Они покинули Соунгван вместе с Мансу. Начальник караула шел впереди, а двое солдат следовали в конце.

– Вы так выражаете свою благодарность?

– Если бы не он, кого бы еще заинтересовали сансухва такого простого художника, как я? Он оценил меня, и я тоже начал себя ценить. Поэтому я так редко дарю ему свои работы. Чем труднее что-то получить, тем ценнее оно становится. – Он добродушно расхохотался.

– Это жестоко. Я даже сочувствую принцу Анпхёну.

За этим разговором они подошли к зданию, которое находилось прямо за дворцовым Соунгваном. Это был склад. Начальник достал ключ из связки и отворил замок. Из-за того, что дверь уже давно не открывали, она издала громкий скрип. Пыль взмыла в воздух, Рам закрыл нос и рот рукой.

– Фу! Весной надо бы тут прибраться.

Ан Гён вошел внутрь, обеими руками разгоняя перед собой пыль. Мансу и Ха Рам последовали его примеру. Солдаты остались у двери снаружи, настороженно оглядываясь по сторонам.

Художник доставал книги с полки одну за другой и ставил их на покрытый пылью стол. Но эти книги отличались от обычных, маленьких и тонких, книжек. Они были настолько громадными, что даже поднять их в одиночку было трудно. Ан Гён принялся перелистывать страницы и проверять, в каком они состоянии. Внутри них были яркие цветные карты. Отодвинув одну такую книгу, он тут же принимался за другую.

Перебирая очередные листы, художник сказал:

– Многое предстоит отреставрировать. Где-то не хватает аж нескольких глав. Повсюду следы крыс... – Он поцокал. – Не знаю, из-за дождевой ли это воды, но некоторые страницы слиплись и не разъединяются. Если потянуть, они могут порваться. Все размокло так, что и букв различить толком нельзя.

– Так со всеми книгами?

– Да, кроме последнего тома «Географии восьми провинций». Остальные части пострадали. Если оценивать их состояние по пятибалльной шкале, то всем можно было бы ставить твердый кол.

– Требуется слишком много работы. Надо ведь еще и картографические сведения обновить.

– Даже если начинать с самой запущенной книги, так много всего придется отремонтировать...

Ан Гён покачал головой:

– Нам не хватает рабочих рук, а к этому нельзя подойти спустя рукава. Здесь и несколько незаконченных карт есть. По стилю похожи на те, что рисовали в Хансоне, но их уже давно перестали рисова...

Не успел он договорить, как его руки, быстро перелистывавшие страницы, вдруг замерли. Затем художник вернулся к началу книги и начал медленно просматривать лист за листом. Время от времени он приостанавливался и чрезвычайно нежно поглаживал книгу. Ан Гён долго смотрел на одну и ту же карту. В морщинах под глазами появилась влага.

Рам молчал. Он не задавал лишних вопросов и не дергал внезапно переставшего говорить художника. Юноши словно не существовало до тех пор, пока Ан не сумел взять под контроль свои эмоции:

– Ах, о чем я там говорил?..

– О том, что некоторые из карт не завершены.

Рам не касался того, что только что произошло, но Ан Гён чувствовал, будто его мысли вот-вот прочитают. Он понимал, что люди не могут знать, что у него в голове, но все никак не мог успокоиться. В таких ситуациях, как эта, ему было важно, чтобы его мысли оставались в секрете. Наверное, дело не в Ха Раме, ему было бы настолько же неудобно и с другими.

Юноша просто молчал. Чувствовалось, как тяжелая атмосфера пронизывает воздух. Конечно, он не мог читать мысли людей, однако понял, что Ан Гён чувствует себя некомфортно из-за его безмолвия.

– Что-то не так?

– Нет. Просто удивился тому, сколько тут работы.

– Может, установим срок через пару лет и будем восстанавливать коллекцию постепенно?

– К тому времени у нас снова появятся карты, которые придется реставрировать. Мы не можем сосредоточить всю работу академии на рисовании карт Соунгвана. Я продолжаю просить его величество о пополнении штата. Говорю ему, что вместо студентов, которых нужно готовить, нам нужны художники, которые смогут сразу приступить к работе. Но никакого результата.

Наборы кадров, конечно, проводились. Но чиновники во главе с художником Кимом часто принимали людей, которые хотели получить хотя бы самый низкий чиновничий ранг, и позволяли им за плату вступить в их ряды. Ан Гён тоже об этом знал. Он также знал, что «Чхон Мун» выступает в качестве посредника в этих делах. Это было настоящей бедой для художников с опытом. Их лишают должностей, которые они могли бы занять, но в конечном счете художники с навыками все равно вынуждены брать на себя работу тех, у кого недостаточно опыта. Такой труд отнимает много времени, которое они могли бы потратить на зарабатывание собственных денег, и в конце концов люди покидают академию, не в силах вынести такой нагрузки. Этот порочный круг весьма трудно разорвать.

– Нас в Соунгване тоже игнорируют, когда обращаемся с просьбами.

– И что? Значит, и нас, что ли, должны? Тьфу ты...

– А вы можете сами найти рабочую силу, о которой говорите?

– Нет. Хорошие художники не берутся за пустяковые заказы даже ради денег. Это не разрешить самостоятельно. Чуть позже я пойду поговорить с его величеством, но поможет ли это?..

Ан Гён посмотрел на книги, сложенные на столе. Тяжелым вздохом он поднял клубы пыли в воздух.

– Это и правда невыносимо. Нельзя больше откладывать...

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

8 января по лунному календарю

С раннего утра перед Мэджукхоном выстроились в очередь множество мужчин, но среди них были видны две женских накидки. Одна выглядела мягкой и слабой, а другая – напротив, настолько огромной, что разница была видна сразу. Послышался шепот:

– Зачем этот мужик переоделся в женщину?..

Большая фигура обернулась и сняла с себя накидку.

– Что?!

Это была Кён Джудэк. Мужчины быстро ретировались, даже слегка разочаровавшись ее крепким видом.

– Ах, это Джудэк... Та экономка из «Пэк Ю».

Она была известна среди художников не только из-за репутации художественной группы, но и потому, что легко выполняла работу, которой обычно занимался мужчина. Хотя экономка не имела никакого отношения к художеству, она была той, кто давала еду и теплые слова всем в них нуждающимся. Сегодня задача Кён заключалась скорее в надзоре за Чхонги, чем в ее защите. Из-за того, что наставник был сильно этим напуган, у нее не было выбора, кроме как составить девушке компанию.

Один молодой художник увидел этих двоих – а точнее, изящную накидку Хон Чхонги – и бегом спрятался за дальним деревом. Ствол не был достаточно толстым, а потому прикрывал лишь половину его тела.

– Эй ты, щенок плешивый!

Прямо за его спиной стояла девица Хон и вопила:

– Ну и чего ты от меня прячешься?

Их взгляды наконец встретились. Чха Ёнука называли плешивым щенком, потому что тот был поздним ребенком. Он склонил голову и произнес:

– Потому что стыдно. Не могу художникам из «Пэк Ю» больше в глаза смотреть. Особенно тебе.

– Значит, ты воспользовался возможностью и сбежал, пока меня не было?

Он еще сильнее склонил голову, даже вжал ее в плечи. Чхонги, с силой ударив его по плечу, сказала:

– Ой-ой-ой, наш робкий плешивый щеночек! Как ты можешь ребенка воспитывать с таким-то характером?

– Извини...

– Потом с этим разберемся. Пошли! Кажется, все заходят.

Художники вошли в главные ворота Мэджукхона, болтая друг с другом.

– Ты всю жизнь собираешься меня избегать?

Голос Ёнука стал поживее:

– Мне было бы не так жалко не видеть тебя всю жизнь...

– Чего?!

– ...Но прожить ее, больше не увидев твоих картин, было бы действительно ужасно.

– Ну ты!.. Щенок плешивый.

Блохастый пес, плешивый щенок и собачья вошка – трое из «Пэк Ю», родившихся в год Желтой Свиньи. Они были известны также как «собачье трио». Сейчас ровесники находились в разных местах, а в детстве учились вместе. Конечно, между троими витал соревновательный дух, но никто из них все никак не мог обогнать другого.

Порог входа в Мэджукхон не был высоким, им без труда удалось войти. Только Кён не впустили, потому что у той на руках не было инструментов для рисования. Художников проводили в помещения для гостей. Если осмотреться, высокопоставленных чиновников или богачей, о которых все говорили, нигде не наблюдалось. Даже принца Анпхёна не было видно. Зато вокруг бесконечно толпились люди, пришедшие сюда ради рисования.

Их разделили по статусу. Людям знатного происхождения выделили верхние комнаты, остальным – нижние. В других помещениях, размещенных друг напротив друга через весь двор, происходило то же самое. Из-за довольно прохладной погоды почти все двери были закрыты, чтобы руки и плечи художников не мерзли. Поэтому нельзя было увидеть ни улицу, ни соседние помещения. Трудно сказать, кто пришел и сколько в целом на мероприятии было людей, – об этом приходилось только догадываться.

Хон Чхонги села среди других художников «Пэк Ю». Прислужник из Мэджукхона громко кричал со двора:

– Каждый берет себе по два листа бумаги. Только два!

Двери в комнаты распахнулись, и туда начали передавать полотна. Девушка тоже получила свой лист. Прежде чем дать второй, прислуга озадаченно посмотрел на нее, но все же оставил бумагу и тут же вышел наружу. Оттуда он прямиком побежал к слуге Ли Ёна.

– Среди художников есть девушка. Что с ней делать?

– Что?! Прогони ее немедленно! Как она смеет сюда заявляться?

– Понял.

Он уже развернулся, но мужчина в спешке остановил его:

– Подожди! Нет, пусть сидит дальше. Не выгоняй.

Он вспомнил слова принца Анпхёна: «Чем разношерстнее толпа пришедших, тем интереснее с ними беседа. Может, если придут и дети, будет еще веселее». Конечно, о женщинах речи и не шло, но и запрета для них тоже не звучало. Слуге трудно было судить, ведь он никогда до конца не понимал планы тэгуна, но девушка, рисующая картины, идеально подошла бы для задумки такого чудака, как он. По крайней мере, это явно будет интересно.

Слуга вошел в комнату принца. Сюда приводили богатых и высокопоставленных чиновников, о которых и ходили слухи среди художников. Многие уже заняли свои места. Помимо богатейшего человека в Кэгёне, прибывшего вчера, там было много других обеспеченных и властных людей, гордящихся своими чинами.

Чхве Вонхо, значительно постаревший за один день, пришел в Мэджукхон, оставив голову с мыслями где-то в мастерской. За ним вошла женщина средних лет, одетая в роскошную одежду. Заметив наставника, она воскликнула:

– О боже! Разве вы не владелец «Пэк Ю»?

Вонхо обернулся и ответил:

– Какие-то проблемы, госпожа хозяйка «Чхон Мун»?..

– Мамочки, что у вас с лицом? Что-то случилось?..

Ее мимика выражала неподдельное удивление. Женщина с изысканной внешностью, такой же манерой речи и лисьими чертами лица.

– Ничего. Случись со мной что-нибудь – вы бы давно уже об этом узнали.

В ответ она лишь элегантно, одними кончиками пальцев потянула юбку по бокам и прижала ее локтями к телу, чтобы присесть.

– Ой, да разве?.. Крепость «Пэк Ю» так сильна, что ее совсем ничем не разрушить, – посмеялась она.

Так случилось, что места, которые им определили, оказались совсем рядом. Поэтому разговор продолжился.

– Кстати, давайте не будем забирать друг у друга художников. Поступайте по-человечески. Пускай они растут в «Чхон Мун», пускай вы даете им лучшие возможности, пускай в «Пэк Ю» они будут рисовать нудные, старомодные картины... не надо жульничать.

– Мы просто придаем им ценность. Благодаря мне растет стоимость картин художников, которые приходят к нам в группу. Жаль, если вас это так задевает...

– Разве стоимость картины, искусственно раздутая за счет чего-то другого, – это подлинная цена работы?

– Иногда человеку, который с трудом зарабатывает на жизнь, важны другие вещи, помимо рисования. Тем более я с лихвой заплатила за каждого из ваших мастеров.

– С лихвой? Ты вообще в курсе, каких усилий стоит вырастить и воспитать настоящего художника? Хотя откуда тебе знать, ты ведь так ни разу не делала!

– Если так продолжится, мне придется разнимать вас двоих, ха-ха!

В разговор вмешался ученый, известный в кругах художественных критиков. Руководительница «Чхон Мун» отвернулась и беззвучно выругалась, а затем вновь показала вежливое улыбчивое лицо.

– Ох, и вы тут! С вами сегодняшняя беседа обещает быть интересной, – льстиво посмеялась она, а затем шикнула в сторону Чхве Вонхо: – Улыбнись хоть немного! С такими, как он, лучше не иметь конфликтов.

Наставник не ответил, но кивнул. Мужчина недовольно взглянул на Чхве, ушел и сел на отведенное ему место. В его глазах читалась угроза: «Будь осторожней, не то я публично растерзаю все картины мастеров “Пэк Ю” на сегодняшней встрече». Владелица «Чхон Мун» покачала головой:

– Вот и все, быть беде... Какой же ты неугомонный.

– Я не вожу дружбы с теми, кто вымогает деньги любыми силами.

– Вот поэтому «Пэк Ю» и страдает. Нужно идти на компромисс.

– Это неважно. Все равно фальшивым критикам скоро придет конец. Настоящие ценители искусства возьмут верх в правительстве.

– Ха, и правда... Того, у кого глаз наметан, не обманешь, поэтому такие критики страшнее всех. Уловки с ними не прокатят. А вот и один из них...

Все тут же встали: в комнату вошел великий принц Анпхён. К нему подбежал молодой человек и принялся тараторить:

– Ваше высочество! А тут гораздо больше людей, чем казалось, когда отбирали кандидатов...

– Что-то я не помню, чтобы приглашал тебя?..

– Ой, ну зачем же вы так? Меня нельзя было не пригласить.

Со Коджон, внук Квон Гына^[45], смотрел на принца и улыбался. Ли Ён резко ответил:

– До экзаменов осталось меньше месяца. Откуда у тебя время на то, чтобы тут прохлаждаться?

– Мне всего девятнадцать, самое время веселиться. Разве я смогу так бессовестно тратить время, когда займу государственную должность? В любом случае в этом году освободится место чиновника Сина, поэтому я должен буду его занять.

Ли Ён пальцем подозвал слугу. Хотя он и был занят обслуживанием гостей, но тут же бросился к принцу.

– Найди куда ему сесть. Вон в том углу было бы славно.

Место, куда указывал тэгун, находилось совсем далеко, прямо рядом с критиком.

– Ну что ж, хотя бы там! Если бы ваше высочество не выделил мне место, я бы смотрел стоя, – посмеялся Со Коджон.

– Давай там потише, а потом возвращайся домой. И не расстраивай стариков вокруг всякой чепухой.

Парень тихонько убежал и сел в углу. Внезапно критику около него стало не по себе. С ним рядом сидит Со Коджон. Не кто-нибудь там, а гениальный писатель! Еще до начала мероприятия он вконец оробел.

Ли Ён сидел в самом центре, а все остальные устроились в ряд по обе стороны от него. Мэджукхон, где проводилась встреча, представлял собой основное здание с несколькими пристройками, которые были обращены друг к другу и окружали двор посередине. Большинство гостей сидели в главном помещении. В пристройках тоже наверняка находились люди, но двери были закрыты, поэтому нельзя было точно сказать, кто именно.

Все вокруг было занято, но единственное место рядом с Вонхо осталось пустым и, как ему казалось, источало зловещую атмосферу. Плохое предчувствие Чхве оправдалось, потому что Ан Гён опоздал на встречу, а место, как выяснилось, принадлежало именно ему.

Он поклонился принцу Анпхёну:

– Опоздал, потому что нужно было скоординировать кое-какую работу. Прошу прощения, ваше высочество...

– Ничего. Для меня большая честь, что вы пришли. Садитесь там, рядом с владельцем «Пэк Ю».

Взгляды Ана и Чхве встретились. Оба неловко переглянулись и тут же отвели глаза в сторону. Художник сел. Вонхо хотел немного отвернуться, но с другой стороны от него сидела наставница «Чхон Муна». Внутри него разгорелась целая борьба: он никак не мог выбрать, в какую сторону ему смотреть, поэтому в конечном счете просто сел прямо и уставился перед собой. А когда случайно встретился взглядом с тем самым критиком, Вонхо окончательно сдался и обессиленно опустил голову.

– Боже, ну и место мне досталось...

– Господин Чхве!

Это был голос принца Анпхёна. Вонхо удивленно обернулся:

– Да? Вы меня звали?

– Тебе нравится, где сидишь?

– А?.. Д-да, нравится...

Хозяйка «Чхон Мун» с улыбкой покачала головой, а Ан Гён без лишних эмоций закрыл глаза. Ли Ён спросил:

– Тот художник, о котором мы говорили, здесь?

– Да. Если только его не выгнали, конечно...

Ли Ён жестом подозвал слугу.

– Сегодня ведь еще никого не выставляли за дверь, верно?

– Никого, – ответил он после того, как оглянулся. Казалось, он тщательно подбирает слова. – Никого, кто пришел сюда рисовать, не отсылали. Ни одной букашки.

– Слышал? – спросил тэгун, глядя на Вонхо.

– Да.

– Так... Раз уж все прибыли, давайте начнем! Подайте нам еду.

Бесчисленные слуги, будто стая муравьев, сновали туда-сюда, разнося блюда и выставляя их перед гостями. Во дворе был расстелен мат из соломы, на котором разместились музыканты с барабанами и певцы. Вслед за слугой принц поднялся со своего места, они оба покинули гостевую комнату и вместе двинулись в противоположном от исполнителей направлении. Все, кто там сидел, в замешательстве смотрели вслед тэгуну и переглядывались. После них в такое же замешательство пришли художники, сидевшие в боковых пристройках, когда из-за закрытых дверей раздался громкий голос:

– Всем оставаться на своих местах и слушать меня! Я – великий принц Анпхён, владелец этого дома.

Художники, сидевшие в комнатах, на мгновение перестали галдеть и переглянулись. Никто не знал, почему двери были закрыты, – наверное, потому, что на благородное лицо ванского сына нельзя смотреть абы кому?

– Раз уж вы сюда пришли, почему бы не отдать честь Мэ Джукхону? На первом листе нарисуйте либо бамбук в честь покидающей нас зимы, либо цветущую сливу во имя приходящей весны. Как только закончите, передайте ее за двери и переходите ко второй работе. – Ли Ён закашлялся от холодного воздуха, а затем продолжил: – Другой лист для жанра сансухва. Неважно, что конкретно вы нарисуете. Если хотите, можете и небожителей изобразить. Главное – ваш собственный стиль рисования. Для обеих картин используйте только тушь или краски, в остальном – делайте все что захотите. Надеюсь получить от вас хорошие работы. Начинайте!

Принц Анпхён махнул руками и повернул обратно к основному помещению. Художники тут же принялись за работу. Чхонги, не в силах сдержать нервное хихиканье, развернула бумагу. Тэгун собрал рисовальщиков и дворян в одном месте и заставил рисовать сансухва и сагунджа^[46], которые, как известно, считаются жанрами, олицетворяющими сознание и душу ученых конфуцианских мужей. Девица Хон была взволнована еще до того, как начала рисовать. Разве такие интересные ситуации не должны казаться веселыми?.. Как говорят ее товарищи по группе, такие пачкуны, как все они, – не более чем расходный материал, чтобы настоящие дворяне, разворачивающие бумагу в верхней комнате, чувствовали себя лучше. Напротив помещения, где находилась Чхонги, сидел ее отец, пьяными руками развертывающий бумагу.

5

– Ваше высочество, что за вздор? Вам нельзя смотреть на художников!

Ли Ён встал с места. Все остальные тут же поднялись вслед за ним.

– Сядьте и слушайте меня.

Он вышел во двор и встал, глядя на гостей. Принц поднял руку и жестом приказал людям сесть, потому что некоторые из них все еще заметно колебались, и только тогда они снова заняли свои места. Повернувшись спиной, он начал говорить:

– Я тоже не видел художников, собравшихся в гостевых помещениях. Мне не разрешили открыть дверь. Так что мы с вами в равных условиях. У нас нет никаких сведений об авторах: ранг, образование, происхождение и даже возраст будут нам неизвестны.

– Тогда за что мы будем платить?..

– За картины! Разве вы пришли не за тем, чтобы посмотреть на искусство и купить его?

– Нельзя же оценить картину по одному только полотну! Нужно смотреть еще и на личность, и на достижения человека, который ее написал...

– Наверное, так и надо судить о художественном наследии прошлого. Но мы живем в настоящем. Разве не следует как-то иначе оценивать современное искусство?

За Ли Ёном в комнату вошли пять прислужников с картинами. Это были первые работы с изображением бамбука и цветов сливы. Даже не взглянув на них, принц приказал:

– Перемешайте.

Тогда пятеро поменялись местами, протискиваясь друг между другом, затем собрали рисунки вместе, снова раздали и вновь поменялись. Проделав это несколько раз, они отдали их всех одному человеку, оставляя остальных с пустыми руками.

– Здесь мы плюем на ранги, забираем у художественных групп названия, которыми они гордятся, забываем о мнении критиков и назначаем цены исключительно по самим картинам! Я не буду ни на кого давить. Тот, кто ставит, сам придумывает стоимость. Участвуют те, кто готов поставить все на свой наметанный глаз!

В комнате воцарилась тишина. Что за бессмыслица? Ставить цену, зная, только как выглядит картина, и не имея ни малейшего представления о том, кто ее автор, было совсем непривычно и даже как-то абсурдно, потому что никто из них никогда не судил о картинах исключительно как о рисунках: всех интересовало, какой чин за ней стоит. Сегодняшняя ситуация казалась им очередной шалостью тэгуна, закрыть глаза на которую было трудно, каким бы великим ни был принц Анпхён.

В тот же момент на всю комнату вдруг разразился громкий смех. Со Коджон, сидевший где-то с самого краю, расхохотался и захлопал в ладоши.

– Ха! Это весело! Это и правда очень увлекательно! Хорошо, что я пришел. Так и знал, что тут произойдет нечто эдакое! Ха-ха!

«Если бы он только не был внуком Квон Гына...» – подумали все остальные.

– Ну сами посмотрите! – сказал парень, хлопнув по спине сидевшего рядом с ним критика. – Разве это не уникальная возможность, посланная нам свыше? Когда бы вам еще выдался шанс продемонстрировать свою глубочайшую проницательность? Я знаю, что большинство из собравшихся здесь гостей любят картины, так почему бы просто не попробовать? Вы что, в себе не уверены?

Однако проблема была не только в том, чтобы оценить картины вслух перед всеми гостями. Куда хуже было платить за эти самые работы, не имея о них особых сведений. Все же нужно бережливее относиться к деньгам.

Все же критик побледнел по другой причине. Будет очень стыдно, если картины тех, кого он до сих пор критиковал, посчитают хорошими, а работы авторов, которых он за монету расхваливал, отнесут к худшим.

Богач из Кэгёна добродушно рассмеялся и заявил:

– Я буду участвовать. Может, я ничего и не смыслю в искусстве, но на глаз определить картину, за которую отдадут много денег, я точно смогу.

Другие состоятельные гости также подняли руки.

– И я поучаствую. Уверен, что куплю хорошую картину.

– Я тоже. Постараюсь взять то, что мне понравится.

Так согласились еще несколько людей. Среди них были и те, кто, как и Со Коджон, воспринимали подобную авантюру как приятное развлечение.

Принц Анпхён повернулся к Чхве Вонхо и его соседке и сказал:

– Вам двоим, владельцам художественных групп, запрещено покупать картины. И держите язык за зубами. Вы не должны подавать никаких намеков.

Они одновременно склонили головы, соглашаясь. Ли Ён вернулся на свое место, уже более радостный. Вонхо взглянул на сидевшего рядом Ан Гёна. Кстати, зачем он вообще сюда пришел? Явно не для просмотра картин и не для их покупки, но для чего тогда? Неужели просто из-за их дружбы с принцем? Наставник кивнул сам себе: с другой стороны, у него ведь нет и причин не приходить. Да и вообще, нет времени на раздумья о том, что здесь делает Ан Гён. Чхве был слишком занят: он цокал языком в ответ на выходки Ли Ёна и всеми силами пытался угадать, с какими намерениями принц устраивал это мероприятие.

– Ты знал, что все так получится? – прошептала хозяйка «Чхон Мун».

– Нет. А ты?

– Тоже. Страшно представить, что из этого выйдет.

Чхве треснул Ан Гёна по спине и, смотря перед собой, спросил:

– Ты знал?

– Что?

– О плане тэгуна.

– Нет. Удивился, интересная задумка.

– Что-то ты не выглядел удивленным.

– Но я был! Правда. Я никогда не задумывался о том, что можно так оценивать живопись.

– Зачем ты сюда пришел?

– Купить картину.

– Хо-хо... Думаешь, тебе тут что-то приглянется?

Ан Гён безучастно взглянул на Вонхо. Ему хотелось бы высказаться, но он не смел этого сделать в таком-то месте. Художник перевел взгляд вперед.

– Я пришел, чтобы купить картины настоящих молодых художников. Но все повернулось вот так... к моему огромному сожалению. Не повезет – уйду с картиной дворянина на руках.

Чхве усмехнулся.

– Ты так не уверен в своем выборе?

– Придется попробовать, чтобы узнать наверняка. Если покажут какую-нибудь хорошую работу, мне надо будет посоветовать ее купить. Именно поэтому я сюда и пришел.

– Что это значит?..

– Я тут в качестве советника.

– Чьего?

– Самого богатого человека в Ханяне.

Наставник оглядел гостей. Там явно было много богачей, но он не мог понять, кого именно художник имел в виду.

Слуги временно закрепляли картины на нескольких свитках из шелка и проносили их, начиная с главного здания, где сидел Ли Ён, к пристройкам с обеих сторон. Имена художников, записанные в левом углу картины, были заклеены плотной бумагой так, чтобы их не было видно. Закончив с одной картиной, они открепляли ее и вешали другую. Лица гостей становились все серьезнее: это оказалось в разы сложнее, чем ожидалось. Трудно было даже отличить картины дворян от простых рисовальщиков. Некоторые полагали, что знать будет рисовать только тушью. Но ведь не исключено, что картины без использования красок могут принадлежать и не дворянам, – художники в целом обычно не используют цвета, рисуя в жанре сагунджа, поэтому раскрашенных картин здесь практически не было.

В комнату внесли странную работу: в мазках кисти на ней трудно было различить бамбук или цветки сливы, из-за чего гостям снова пришлось ломать головы. Их мысли кипели, пока они задавались вопросом, есть ли в этом всем какой-то глубокий смысл. Но среди собравшихся оказались два человека, для которых такой почерк был знаком, – Чхве Вонхо и Ан Гён. Они обменялись обеспокоенными взглядами, из-за чего другие гости, занятые попытками оценить атмосферу в комнате, также заметно напряглись.

Внезапно настроение гостей значительно изменилось: такое впечатление на них произвела картина с цветущей сливой. Все глаза в комнате следили только за ней одной, работы по соседству остались практически незамеченными. Выражение лица Вонхо почти не изменилось, а у Ан Гёна, напротив, глаза полезли прямо на лоб. Когда картину пронесли рядом с Ли Ёном, он тоже посмотрел на нее крайне изумленным взглядом. Так все рисунки проплыли мимо.

Молодой человек, выглядевший как прислужник, подошел к Ан Гёну. Тот обернулся, и двое некоторое время о чем-то перешептывались. Чхве смотрел на парня рядом с художником. Судя по тому, что он вышел из левой пристройки, а затем вернулся туда же, он не был слугой человека, сидящего где-то здесь. Если он прислуживал самому богатому человеку в Ханяне, то как его хозяина могли посадить не рядом с принцем, а в такое отдаленное место? Даже дверь туда была закрыта. Он что, подглядывал через щель? Получается, этот богач готов купить картину только на основании того, что скажет Ан Гён, даже не взглянув на нее как следует. Вонхо не мог знать, кто он, но ему показалось, что это потрясающая идея. Одолжить глаза художника из академии, чтобы купить картину? Есть ли еще более безопасный способ играть в эту игру?

– Думаю, у всех есть хотя бы одна ставка. Давайте же назовем их!

Прислужники медленно проходили долгий путь от одной пристройки к центральному зданию и сворачивали в другую пристройку, держа первую картину, прикрепленную к шелковому свитку. Но никто так и не поднял руку, чтобы назвать цену.

– Пропускаем! Следующая!

Никто не поднимал руки ни во второй, ни в третий раз. Так пронесли еще несколько картин, и только тогда появились люди, готовые сделать ставку. Но цена все равно особенно не возрастала. Непроданных картин оказалось гораздо больше, чем проданных.

Перед гостями предстала работа, смотря на которую сложно было сказать, бамбук это или слива. Все усердно пытались считать обстановку в комнате. Тут появилась одна ставка: ее сделал кто-то, кто неправильно понял взгляды, которыми обменялись Ан Гён и Чхве Вонхо. Затем появилась еще одна. Но сколько бы они ни ждали, никто не предлагал сумму больше. Принц Анпхён тоже не был особенно заинтересован в обсуждении. В конце концов эта работа попала в руки человека, который больше полагался на чужую точку зрения, нежели на свою собственную.

Мимо прошли еще несколько картин, и рисунок цветущей сливы снова привлек всеобщее внимание. Снег на фруктовом дереве был изображен с помощью пустот тут и там, а на ветке, возвышающейся между ними, был нарисован единственный цветок. Хотя на рисунке были лишь пустые мазки кисти, казалось, что весь лист целиком заполнил холодный снег. Большинство собравшихся в Мэджукхоне сошлись на том, что нет другой картины, которая бы так блестяще выражала благородный дух ученого мужа, преодолевающего трудности.

Прежде чем прислужник успел закончить обход, появился гость, который сделал ставку размером в целый рулон хлопчатобумажной ткани. В одно мгновение ставка удвоилась, а затем и утроилась. Потом на короткое мгновение в комнате повисла тишина, но тут же ставки покрупнели: за картину уже готовы были отдать три рулона ткани и мешок риса. В это время Ли Ён, до сих пор не проявлявший особого интереса к работам, внезапно сказал:

– Пять рулонов ткани и мешок риса!

Сам принц сделал ставку! Цены, которые люди называли, продолжали расти. Тогда тэгун снова заявил:

– Десять рулонов и три мешка!

На этот раз в комнате стало так тихо, словно все разом затаили дыхание. Ставка была слишком высокой, и казалось, что повышать ее уже было некому. На лице Ли Ёна появилось такое довольное выражение, будто наконец он позволил себе проявить к рисунку вопиющую жадность, которую до сих пор едва сдерживал. Это была картина, которую ему действительно хотелось заполучить. Насколько же сильно принц все это время сдерживал себя, стараясь не подавать виду?..

– Десять рулонов ткани, три мешка риса и три рулона шелка! – прокричал кто-то еще.

В главном здании не было слышно ни звука, голос доносился из закрытой комнаты в левой пристройке. Люди начали оглядываться.

– Кто там, ваше высочество?..

– Это я его пригласил, но он не любит людные места, поэтому для этого гостя было приготовлено отдельное место. Но... как он посмел украсть мою картину?

Хотя она еще не стала его картиной, Ли Ён ни капли не сомневался, что обязательно заберет ее, с того самого момента, как едва увидел. Поэтому он и использовал слово «украли», несмотря на то что фактически никакой кражи не произошло. Принц принялся считать. Пейзажи сансухва еще даже не вынесли. Если он потратит на цветок сливы весь свой бюджет, то может пропустить и остальные картины... Он не знал, чья это работа, но если она была так хороша, то разумно ожидать от автора и качественный пейзаж. Скрепя сердце тэгун решил поставить на него все, что у него есть.

– Сдаюсь.

Он опустил руку. В конечном счете рисунок сливы отошел гостю в закрытой комнате.

Наконец последний рисунок сансухва был написан. Закончив картины, художники сели группами по несколько человек, начались беседы. Некоторые сразу сняли рабочую одежду, сложили инструменты и, скрючившись, задремали прямо там. Чхонги тоже переоделась и села среди товарищей по группе, чтобы поболтать. К ним присоединился и Чха Ёнук, до сих пор находившийся в другом помещении.

Вдруг открылась дверь. В комнату начали вносить огромные столы с едой.

– Ого! Они и поесть дадут!

– Ничего себе! Говорят, в Мэджукхоне всегда щедры к художникам. Видимо, это не просто слух!

Мастера из «Пэк Ю» сидели за большим столом с другими художниками. У Чхонги упала челюсть, когда она увидела поданную еду. Меню в основном состояло из овощных блинов, рисовых лепешек и печенья, и, хотя всего было понемногу, кушанья выглядели красиво и аккуратно. Один из художников сказал:

– Лучше бы каждому по тарелке рисового супа дали...

– Если не сейчас, то когда нам еще поесть такие вкусности?

– Так тебе, как и всем девчонкам, тоже нравятся всякие красивые штучки? Все, давайте есть!

– Вот это да... Только посмотрите на эти украшения на печенье. Так жалко их пробовать! Если даже еда тут настолько красивая, наверное, у хозяина тонкий вкус!

Девица Хон огляделась и быстро спрятала одно печенье в накидку. В глазах у художников появился один и тот же вопрос.

– Я отдам его Кён Джудэк, она ждет снаружи. Смотрите, другие тоже с собой берут!

Стол в одно мгновение опустел.

– И что теперь, тут сидеть, что ли? Должны же нам как-то сказать, чем можно заняться.

Ситуация была неудобная, потому что никто не понимал, что именно происходит в главном здании. Сейчас там во всю велись торги, но художники и об этом не знали. Все, что было на уме у Чхонги, – это сансухва Го Си. Одна только мысль о том, что эта картина находится где-то в этом доме, заставляла ее сердце трепетать так сильно, что казалось, вот-вот – и она не сможет этого выдержать.

– Надеюсь, это быстро закончится. Все равно никто не станет брать мои картины. Я хочу кое-что попросить у принца Анпхёна...

К лицу Ли Ёна хлынула кровь Прямо перед ним разгорелась борьба за сансухва. Он ни за что не смог бы отказаться от этой картины. На ней была изображена сосна и далекая крутая гора на заднем плане. Композиция была сложной, но расстояние легко выражалось одними лишь чернилами. Никто не сомневался, что это была картина мастера высокого класса, поэтому с самого начала битва за нее была более жестокой, чем у других пейзажных картин. Цена выросла вмиг еще до того, как принц Анпхён успел вмешаться, а уже после его ставки конкуренция стала куда более серьезной.

Люди, которым такие высокие ставки были не по карману, один за другим сдавались. Взгляд Ли Ёна обратился к Ан Гёну. У него была такая же реакция на эту работу. Тогда тэгун посмотрел на закрытую комнату – оттуда еще ни разу не называли цену. Ему оказалось достаточно заснеженных цветков сливы? Все гости отчаявшимися голосами отменяли ставки. Остался один Ли Ён. Теперь все, что ему нужно было сделать, – это продержаться еще немного. Он боялся тишины за дверьми закрытой комнаты и не отводил взгляда оттуда. И вот из комнаты крикнули:

– Десять рулонов ткани, десять мешков риса и десять рулонов шелка!

В конце концов ставка была сделана. Голос из-за двери был раза в два громче, чем у Ли Ёна, когда делал последнюю ставку. Теперь эта битва была между ними двумя.

– Одиннадцать рулонов ткани, одиннадцать мешков риса и одиннадцать...

– Пятнадцать рулонов ткани! – раздался голос из-за дверей прежде, чем принц успел договорить. – Пятнадцать мешков риса! И пятнадцать рулонов шелка!

Цена вмиг выросла. Даже тэгун не мог ее перебить. Его руки тряслись, когда он гневно выкрикнул:

– Сдаюсь!

Торги завершились. Тем временем злость внутри Ли Ёна немного утихла. Он повернул голову и посмотрел на Ан Гёна и тут же увидел Чхве, сидящего рядом с ним. Это напомнило ему о художнике, о котором он до сих пор совершенно не вспоминал. Принц задумался: кажется, сегодня не было ничего и близко похожего на ту картину-оберег.

– Господин Чхве!

– Да?

– А твой художник, о котором мы говорили, не пришел?

– Пришел. Среди картин были и его работы.

– Вот как?

Что же это была за картина? Принц недолго подумал и пришел к выводу, что, как и сказал Вонхо, тот художник хорош лишь в одном жанре. Потому что среди хороших картин не было тех, что напоминали бы его стиль. Ан Гён подумал о том же. Можно было догадаться, что мастер, которого обсуждали эти двое, и «тот еще уродливый поганец», о котором говорил Чхве Гён, – это один и тот же человек, художник с утонченной и аккуратной манерой письма. Однако ни одна из показанных картин не вызывала того же чувства. Ан Гён и Ли Ён сделали одинаковые выводы.

Одну проданную картину вынесли вперед. Затем ее автор вошел во двор главного здания и встретился с тем, кто ее купил. Перед гостями появилась еще одна картина, и повторилось все то же самое. Так шел показ картин и представление художников. Некоторые были разочарованы тем, насколько низкой была цена за рисунок, другие расстраивались после того, как встречали художника. Но случалось и наоборот.

Большинство покупателей были разочарованы, если автор был молодой. В этом случае их по указанию Ан Гёна вместе с картинами просили пройти в другую комнату. Затем гость в этом помещении называл цену, за которую была куплена работа, и все без лишних слов соглашались со стоимостью.

Через некоторое время в комнату вошел старый шатающийся художник. Он был автором картины, по которой трудно было сказать, бамбук это или слива. Как и догадались Чхве Вонхо и Ан Гён, ее нарисовал Хон Ыно, отец Хон Чхонги. Настроение покупателя рисунка сразу ухудшилось, как он увидел ее автора, и это была самая гневная реакция за день. Его тоже направили в закрытую комнату. И в этот раз все с легкой душой отдали картину за ту же цену, по которой она была продана изначально.

Рядом появилось две работы: именно те, которые выкупили по самой высокой цене. Как и ожидали Ан Гён и принц, они принадлежали одному и тому же мастеру.

– Они были написаны одним и тем же художником? – удивленно воскликнул критик.

Тут и там раздался изумленный шепот. Критик прокашлялся и снова заговорил:

– Я, конечно, тоже об этом думал, но не знал, что все и правда так.

Когда картины поставили рядом, принц стал еще более нетерпелив. Он не мог дождаться, когда придет художник, поэтому громко крикнул:

– Покажите их ближе. Быстро!

Удивленные прислужники спешно поднесли картины к нему, пока их автор приближался к входу в главное здание. Ли Ён оторвал полоску бумаги, скрывающую имя, и прочитал надпись под ней. Хон Чхонги!

Она пришла и встала перед ним. Принц медленно поднял голову. Около него стояла уже знакомая ему девушка со знакомым ему именем. Чхве Вонхо, не говоря ни слова, встал на колени и опустил шею, будто склоняя голову перед палачом. Вся комната погрузилась в тишину. Молчание длилось невообразимо долго.

Хон не знала, что ее позвали уже после того, как картины были распроданы. Поэтому она думала, что молчание повисло только из-за того, что никто не хотел покупать ее работы.

«Ну конечно», – подумала девушка, но тишину так никто и не нарушал.

К этому моменту уже должны были посыпаться комментарии вроде: «Как женщина смеет сюда входить?», «Выведите эту нахалку сейчас же!» или «Естественно, картина плохая, ее же баба намалевала».

Не выдержав тишины, Чхонги тайком повернула голову и посмотрела перед собой. Удивительно, насколько одинаковы выражения лиц гостей. Единственный, кто выделялся на этом фоне, – Чхве Вонхо, стоявший на коленях. Девушка почувствовала, что ситуация куда серьезнее, чем ожидалось, поэтому она осторожно согнула колени, повторяя за наставником, и хотела уже было опуститься на землю, но, посмотрев наверх, вдруг замерла. Перед ней было знакомое лицо. В самом центре, где должен сидеть принц Анпхён, находился тот самый бессовестный обманщик и воришка, со смесью злости и удивления в глазах. То есть он и правда тэгун?

Она вспомнила их первую встречу. Деревня у горы Инвансан... Зачем он там был? Первый вопрос, который он ей задал: «Ты, случайно, не знаешь человека по имени Ха Рам?»

Ха Рам, значит... Ей тут же вспомнились слова Дори: «Ох... Моего хозяина нет дома. Он во дворце, но... я не знаю, когда он вернется».

Дворец... Может, принц отправился в деревню, чтобы найти того юношу? Итак, хозяина Дори зовут Ха Рам? Хон посмотрела на учителя. Ей нужно тоже встать на колени! Прямо как он, в такую же позу: она должна молиться, пока не сотрет ладони! Чхонги продолжала думать об этом, но была так потрясена, что не могла согнуть ног.

– Это мои картины.

Голос, доносившийся непонятно откуда, нарушил тишину, до сих пор висевшую в помещении. Все повернули головы в сторону, откуда слышался звук. Чхонги тоже посмотрела туда и увидела закрытую комнату в пристройке.

– Пожалуйста, принесите их сюда.

С этими словами двери приоткрылись. Прислужники забрали две картины из рук принца Анпхёна, отнесли их в комнату и удалились. С места, где находилась Хон Чхонги, не было видно внутреннюю часть только что открытой комнаты. Тогда она отступила на пару шагов назад, но все еще не могла ясно видеть, что находится внутри. Оттуда показалось знакомое лицо – это был Дори. Чхонги могла видеть только самый край головного убора незнакомца, которому слуга продолжал что-то шептать. Ноги Хон на мгновение стали ватными, но она все же смогла сделать еще один неуверенный шаг назад.

Дверь открывалась все шире. По мере этого юноша представал перед Чхонги все более ясно. Хозяин Дори сидел, склонив покрытую голову. Когда он показал лицо, девушка увидела его аккуратные губы, острую переносицу и сомкнутые глаза. В конце концов веки распахнулись и обнажили красные роговицы.

Ноги Хон несли ее сами. Держа перед собой чистый лист бумаги, она приблизилась к юноше, о котором так долго думала. Поднявшись на ступеньку, девушка оказалась прямо перед его красными глазами, не дрогнувшими ни на мгновенье. Она опустилась на колени и протянула руку через дверной проем, касаясь его теплой щеки. Это был человек.

– Хон Чхонги... это вы? – раздался прекрасный мужской голос.

Она впервые в жизни слышала настолько приятный звук и только сейчас узнала, что ее имя может звучать настолько красиво. Девушка кивнула.

– Да. А вы же... Ха Рам?

– Верно.

И она снова кивнула.

– Вот как... Ха Рам... Вас зовут Ха Рам. Какое облегчение, что вы человек.

– Облегчение, что «Хон Чхон Ги» все это время было обычным именем.

Холодный тон. Совсем не соответствующий тому, как с ним говорила Чхонги – ее голос был полон самых разных сложных эмоций. Юноша схватил ее за руку, которая покоилась на его щеке.

– Я скоро отплачу за ваше добро. Не трогайте мое лицо. – Он убрал ее ладонь и, грубо отпустив запястье, приказал: – Закройте дверь.

Дори засуетился и обеими руками подал Чхонги знак, чтобы та сделала шаг назад. Она встала и спустилась со ступеньки, когда Рам окончательно скрылся за дверью. Несмотря на то что та была вполне обычной – деревянной с шелковой отделкой, сейчас она ощущалась как неприступная стена какой-нибудь крепости. Люди, сидевшие в главном помещении, стали перешептываться, никак не решаясь заговорить во весь голос. Ли Ён пристально посмотрел на Чхве Вонхо.

– Я так понимаю, тебе многое предстоит мне рассказать. Встретимся с тобой попозже, с глазу на глаз.

– Мне очень жаль.

Указывая подбородком на Хон Чхонги, Ан Гён спросил:

– Это, случайно, не «тот еще уродливый поганец»?

– Что?.. Кто тебе такое сказал?

– Художник Чхве из академии.

– Ах... Если так, то он точно имел в виду эту девчонку.

– А почему он так о ней отзывается?

– Они всегда были грубы друг с другом.

– Что ж, Чхве Гён и правда грубоват...

– Грубоват? Не то слово.

Пока Вонхо говорил, взгляд Ли Ёна случайно пересекся с его. Он снова склонил перед принцем колени.

– О чем вы там только что говорили с художником Ан? Стой, неужели и тот оберег рисовала...

– Да... Было много причин, по которым я не мог быть с вами честен...

– Перестань! Ни слова больше. У меня сейчас такая каша в голове... Потом поговорим.

В это время Ан Гён незаметно проскользнул к выходу и направился в ту самую комнату.

– Это я.

– Прошу, заходите.

Дверь открылась, и художник вошел к Ха Раму. Тот сидел лицом к входу. Дори протянул Ан Гёну купленную им картину.

– Спасибо, что помог мне. В обмен на эти картины я отдам тебе свои, как и обещал. Отправлю их в ближайшее время. А где те две работы? Хочу скорее на них взглянуть.

Было сразу ясно, о каких конкретно работах говорил художник. Рам повернулся, посмотрел на Ан Гёна и произнес:

– Господин Ан, прошу прощения, но я не могу отдать вам эти две картины.

Тот, ни секунды не колебавшись, кивнул:

– Ничего, это твое право. Ведь ты изначально их и купил. Я просто ненадолго одолжил тебе свои глаза. Но... могу я узнать почему?

– Я просто чувствую, что не хочу с ними расставаться. Хочу, чтобы они остались у меня.

– Картинами, которые желаешь оставить себе, действительно стоит владеть. Поэтому я так настоятельно их рекомендовал. Цена на них может быть снижена из-за того, что автор – женщина. Но настоящая ценность этих работ не падает.

– Раз я решил оставить их себе, цена не имеет никакого значения.

– Понимаю. Что ж! Я верну тебе стоимость одной из картин, которые получил. Ее я попросил купить только потому, что хотел самостоятельно заплатить за нее.

Астроном кивнул, не спрашивая, о какой именно работе идет речь. Автором рисунка, который хотел оплатить Ан Гён, был Хон Ыно.

– Я пришлю два рулона ткани и мои работы. А пока – дай-ка мне напоследок посмотреть на те, что ты оставишь себе. Хочу разглядеть их поближе.

Дори передал ему два полотна. Художник разложил их на полу и принялся внимательно рассматривать, время от времени издавая звуки, похожие на восторженные вздохи. В глаза бросилось имя, записанное в углу.

– Хон Чхонги? А Хон – это...

– Господин Ан.

Поглощенный рисунком, он неохотно откликнулся:

– Да?

– Пожалуйста... опишите картины.

Ан Гён поднял голову.

– Что-что?..

– Мои глаза не в состоянии их увидеть.

Посмотрев на Ха Рама, художник заметил и Дори, сидящего рядом с ним, и Мансу, дремавшего в углу. Он был один, кто мог бы подробно рассказать ему об этих картинах. Художник постарался детально описать обе работы. Попросив ладонь юноши, Ан Гён любезно вывел на ней пальцем ветки дерева и добавил свои мысли по этому поводу:

– Что делает эти картины прекрасными, так это пустое пространство. Композиция сосредоточена скорее вокруг пустоты, а не линий туши. Обычные художники, смотря на чистый лист бумаги, сначала набрасывают в уме положение черных линий – она же двигает кисть, сначала думая о белом пространстве. Думаешь, это легко? Вовсе нет. Эту способность трудно освоить, даже прилагая усилия и долго тренируясь. Скорее всего, художница Хон с ней родилась. Может, она и не знает, что видит формы иначе, чем другие мастера. Молодая девчонка, а картины заполнены такой свободной пустотой... Как она это делает? Как облачная гора вдалеке может казаться куда насыщеннее темной сосны вблизи? – Он на мгновение замолчал, но затем продолжил: – И что еще удивительнее – это картина-оберег ее авторства. Когда я видел ту работу, на ней не было ни одного пустого места. Значит, она рисовала совсем в другом стиле, нежели сейчас... Это и правда... Ой! Что-то я увлекся...

– Значит, у нее какая-то уникальная способность видеть мир?

– Нет. Мозги у нее другие, мозги! Как и у тебя.

– Да не очень-то они у меня особенные.

– Это тебе так кажется. Та художница тоже наверняка ответила бы, как ты.

– Хотите сказать, она хороша в своем деле?

– Она еще лучше. Таких, как она, называют гениями. В наших кругах сказали бы, что она – добыча духа хвама.

– Хвама?..

– Настолько талантлива, что ее работы пожирала бы глазами всякая нечисть. Такой художник появляется раз в поколение, но большинство из них умирают еще молодыми либо сходят с ума. Мозг, отличный от других, вызывает много проблем. Поэтому и говорят, что таких, как она, поглощает дух хвама.

Ан Гён, просмотрев картины, наткнулся взглядом на работу Хон Ыно. Он с грустью в голосе заключил:

– Вот что случается с теми, кто стал добычей хвама. Хон Чхонги сможет нарисовать не так много картин. Вероятно, ее работы будут довольно редкими. Для самого художника это прискорбно, но нам всем повезло, что мы можем лицезреть такие картины. В любом случае... мы – просто кучка негодяев, которые наслаждаются болью гения и назначают ей цену либо высмеивают его, не в состоянии понять чужой ход мыслей. Разве мы – не то же, что и хвама?

Чхве Вонхо не хотел показывать художницу всему миру. Он пытался сделать все, чтобы замедлить процесс схождения с ума, давая ей рисовать как можно меньше, а если и рисовать – то только новогодние картинки, постоянно борясь с собственным желанием увидеть больше ее работ. Так наставник хотел защитить Хон Чхонги.

Снаружи раздался громкий голос:

– Да начнутся гуляния! Теперь мы выставляем картины, принадлежащие его высочеству Анпхён-тэгуну. Любой желающий может ознакомиться.

Глаза Ан Гёна сверкнули.

– Ох! Уйди я чуть пораньше – мог бы упустить такую замечательную возможность. Мне непременно нужно посетить выставку.

Художник попрощался и вышел из комнаты, снова оставив их втроем. Дори подошел к Ха Раму и присел.

– Есть кое-что, чего я не сказал вам в прошлый раз...

Юноша провел рукой по полу и нащупал картину Хон Чхонги. Своими глазами он не мог видеть ни пустого пространства, ни линий туши. Рам видел только красный. Но теперь юноша не совсем понимал: был ли тот цвет, который он видел, действительно красным?

– Что там у тебя?

– Тут упомянули картины-обереги, и мне кое-что пришло на ум. Помните, я вам говорил, что художница Хон приходила в ваш дом в канун Нового года? Тогда она отдала оберег и быстро исчезла. Но как бы я ни искал, все никак не могу найти тот рисунок.

– Ты знаешь, что там было нарисовано?

– Я оставил его в упаковке. Ни разу не разворачивал.

– Он должен быть где-то дома. Если только у него нет ножек, на которых он убежал. Обязательно найди рисунок.

Рам положил ладони на картину. Он не видел даже своих рук.

– Слепец захотел себе живопись? – тихо произнес юноша и зацокал.

Его рука коснулась щеки, на которой недавно лежала ладонь Чхонги. Когда она подошла к нему, юноша почувствовал запах туши и нотки того, чего он никогда раньше не ощущал. Аромат, который заставляет все внутри него трепетать.

– Эти картины...

Ха Рам не мог произнести этого вслух: его охватило чувство, которое невозможно выразить словами, поэтому конец фразы существовал только внутри его мыслей. Эти картины... он хочет их увидеть.

6

В момент, когда он увидел картину, Ан Гён остановился. Мужчина быстро повернулся и начал искать Чхве Вонхо. Тот пребывал в таком же замешательстве.

Ли Ён подошел к художнику и спросил:

– Как вам этот пейзаж Ким Мунуна?

Взгляд принца был направлен скорее за картину и прикован к Хон Чхонги, стоявшей среди других художников во дворе.

– Эта драгоценная работа... как вам удалось?..

– Она каким-то образом сама оказалась в моих руках. Предыдущий владелец сказал, что выкупил ее в Китае.

Видимо, причина, по которой он недавно ни с того ни с сего спросил о Кан Юнгуке, заключалась именно в этой сансухва. Потому что любой бы так сделал. Разумеется, если увидеть работу Ким Мунуна, захочется посмотреть и на творчество Кан Юнгука. Если это было возможно, принц хотел бы увидеть тот сожженный портрет Тхэджона. И ему очень хотелось знать, правдивы ли слухи о том, что его кто-то выкрал еще до того, как предать огню.

Ан Гён оглядел толпу художников, собравшихся во дворе. Знать, работавшая над картинами, уже ушла. Узнав, каким именно образом был устроен торг, они не стали скрывать недовольство и удалились. Несмотря на это, Ли Ён совсем не выглядел хмурым. Потому что для него сегодняшняя встреча была более чем приятной. Кроме тех двух моментов, когда он упустил обе картины Хон Чхонги, конечно.

Девушка крутила головой из стороны в сторону, выискивая кого-то среди толпы. Всего минуту назад она ясно видела отца, но в одно мгновение он куда-то исчез. Подумав, что она, вероятно, просто ошиблась, Хон обратила внимание на все еще плотно закрытую дверь. Хотя юноша уже, скорее всего, ушел, Чхонги не могла оторвать от нее глаз.

Ей вспомнился момент, когда он попросил закрыть дверь. В груди саднило, но она все же попыталась понять, почему юноша так поступил. Это ведь Чхонги смотрела на него, пока он спал, а Ха Рам, можно сказать, встретился с ней только сегодня. Поэтому его отношение к этой ситуации могло быть иным, чем чувства девицы Хон. Для Рама она всего лишь незнакомка. Хотя головой Чхонги это понимала, ее сердце так и продолжало болеть.

– Скоро сядет солнце, когда уже наша очередь? – выразил недовольство художник, стоявший рядом.

Это заставило Чхонги поднять взгляд. Она была немного разочарована, когда увидела работы незнакомого ей автора на выставке принца Анпхёна, хотя ожидала увидеть картину Го Си. Девица Хон обратилась к тому же нетерпеливому товарищу из ее группы:

– А этот художник... который Чхонбон, или кто он там. Он знаменит?

– Хм... Можно сказать, он лучший в жанре сансухва. Хотя в последнее время лучшим считают Ан Гёна. Зачем спрашиваешь, лучше посмотри сама! На самом деле мы тоже впервые видим его работы вживую. Всегда хотелось взглянуть...

Наконец настала их очередь. Когда все вошли, прислужники остановили художников:

– Стоять! Пять человек заходят и смотрят, остальные – наружу!

Чхонги вышла, ожидая своей очереди. Когда она услышала голоса восторгающихся товарищей, ей во что бы то ни стало захотелось посмотреть на эту работу. Затем ее взгляд пересекся с принцем, стоявшим за картиной, – Ли Ён поднял руку и поздоровался с ней. Его улыбка озаряла все лицо.

Девушка пробормотала себе под нос:

– Такой странный... Зачем нужно было перелезать через ограду собственного дома, если можно воспользоваться воротами? И почему он все еще ничего не сказал? Неужели меня накажут?.. Лучше бы уже просто наказали... Быстрее бы с этим расправиться.

Настала очередь Хон. Ее глаза расширились, как только она приблизилась к картине. Со временем полотно немного потускнело, но она никогда раньше не видела таких искусных проблесков. Что-то в этой картине напомнило ей давние времена...

Стол был очень высокий. Она тянулась вверх изо всех сил, но все равно не могла дотянуться до столешницы. Хон, кряхтя, притащила тяжеленный стул. Он тоже был высоким: сидение было ей почти по грудь. С огромным усилием она потянулась наверх и уселась за столешницу. Девочка увидела картину в жанре сансухва. По крайней мере, ей так казалось. Тот, кто сидел напротив, повернул полотно к Чхонги и расправил его, будто поглаживая. На его правой руке было всего три пальца: средний, безымянный и мизинец.

– Посмотри на белое пространство, Чхонги. Оно не пустое. На самом деле оно заполнено. Вот так...

Кто же это был? Почему ей на ум пришли слова человека, которого она даже не помнит? Взгляд Хон был прикован к пейзажу прямо перед ней, но руками она без кисти бессознательно выводила что-то прямо в воздухе. Ли Ён продолжал смотреть на девушку из-за картины: точнее, на ее лицо, очарованное искусством. Совершенно другие глаза – незнакомые и удивительные.

– Следующий!

Художники, стоявшие в очереди, дернули Чхонги. Ее вытолкнули с удобного места. Не растерявшись, она впилась в плечи впереди стоящих и попыталась еще раз взглянуть на сансухва Ким Мунуна, из-за чего губы принца задела улыбка.

Эта улыбка мгновенно исчезла, когда какой-то сумасшедший подбежал к картине, растолкав всех художников и плюнув в них. Затем он схватил несколько кистей, окунутых в тушь, и расчеркал ими картину. Все произошло в один миг.

В комнате снова повисла тишина, но на этот раз молчание было серьезным и устрашающим. Художники вместе с Чхонги повалились на пол. Она сразу узнала сумасшедшего.

– Отец?..

Да, ей не показалось. Это действительно был Хон Ыно. Получается, он внезапно исчез из ее поля зрения только потому, что ушел за кистями? Но зачем? Прислуга схватила отца Чхонги и прижала его к стене. На мгновение Ли Ён оцепенел, а затем прямо босыми ногами бросился во двор к толпе людей. Дрожащими руками он взял полотно и попытался стереть с него всю грязь рукавом из дорогих тканей, но это заставило тушь размазаться еще сильнее.

– Ваше высочество, – обратилась к нему Хон Чхонги, обнимая отца, – этот художник – мой папа, у него не все в порядке с головой... Прошу, простите нас, ваше великодушие...

– Нет у меня никаких детей.

– Папа!..

Однако Ли Ён совершенно ничего не слышал. Все, что занимало его голову, – это безнадежно испорченная картина. По двору пронеслись угрозы и оскорбления в адрес безумца от его прислужников, но принц не обращал на них внимания. Тогда прибежал Ан Гён и загородил собой Ыно, с удивлением смотря в сторону девушки. Она дочь художника Хон?..

Собравшись, он громко сказал:

– Ваше высочество, прошу, простите художника Хона! Наказание, которое предназначено для него, я приму на себя!

Вслед за ним прибежал и Чхве Вонхо. Он упал к ногам принца:

– У нас в «Пэк Ю» есть сансухва Ким Мунуна! Ваше высочество, мы вам ее отдадим!

И только это предложение привлекло внимание тэгуна.

– Что ты только что сказал?..

– В «Пэк Ю» есть один из пейзажей Чхонбона, – повторил он. – Это работа времен его расцвета. Даже лучше, чем та, что у вас в руках. Прошу, рассмотрите возможность обменять эту картину на нашу. Вы не пожалеете, уверяю...

– Серьезно, что ли?

– Узнаете, когда посмотрите. Уверен, вы останетесь довольны, с вашим-то умением разбираться в живописи.

Прямо перед Вонхо на корточки присел критик и озадаченно спросил:

– Разве «Пэк Ю» – не детище Кан Юнгука? Он же был злейшим врагом Ким Мунуна, с какой стати там висят его картины?

Несмотря на то что критик плохо разбирался в искусстве, о положении многих дел ему было известно. Именно благодаря своей информированности он и сохранил свою должность. В этот раз осведомленность его снова не подвела: для Ли Ёна эти сведения также были полезны.

– Если так подумать, – продолжил критик, – художник Ан и хозяин «Пэк Ю» оба учились у Кан Юнгука в художественной академии, я же прав? Вот только... Я наслышан о том, что у Кана было три любимых ученика.

Все взгляды были прикованы к Хон Ыно. Ан Гён продолжал его загораживать. Кивнув, принц сказал:

– Так вот почему?.. Даже с потерянным рассудком он продолжает ненавидеть картины заклятого врага своего учителя?

Дверь закрытой комнаты вдруг распахнулась. Ха Рам, находившийся внутри, поклонился и вышел. Мансу поставил перед ним ботинки, которые недавно вернула Чхонги. Юноша обулся, взял трость и начал ощупывать землю ее кончиком. Опираясь на палку, которая указывала ему путь к девушке, он спустился и подошел к месту, где собрались остальные. Хон проследила за движениями Рама.

Глаза... Он не видит? Точнее, не может видеть? Вот оно что... Его глаза не просто красные, они слепые.

Со Коджон, сидя на полу, смотрел на юношу и бормотал:

– А вот и наш «соперник». Он не любит появляться на людях, так что же заставило его выйти из комнаты? Сегодня произошло столько всего удивительного...

– Художница Хон? – произнес вдруг Ха Рам.

– Да? – растерянно ответила Чхонги. – Это я.

Взгляд юноши обратился к ней, и их глаза встретились. По крайней мере, было ощущение, что они пересеклись, – так предпочитала думать девица Хон.

– Я кое-что вам должен. Его высочество знает, о чем я.

– Ах, в этом нет никакой нужды...

– Нет, – прервал ее Рам, – я верну этот долг прямо сейчас. Господин наставник «Пэк Ю», передайте сансухва Ким Мунуна его высочеству принцу Анпхёну, пожалуйста. А я, в качестве моей признательности художнице Хон, за нее заплачу. Никто ведь ничего не теряет, верно?

Все, кроме девицы Хон, согласились, но сама девушка лишь сделала вид, что не возражает. Сейчас она кивнет, а уж потом все тщательно обдумает, потому что ради отца нужно покинуть это место как можно скорее.

– И тогда между вами все будет улажено? – спросил Ли Ён, глядя на Хон Чхонги. – Что ж, в таком случае я приму ваше предложение, господин Ха. – Потом он перевел взгляд на Чхве Вонхо и велел: – Принеси картину завтра. Рано утром. И давай-ка поговорим с тобой наедине.

Принц склонил колени перед Чхонги, смотревшей на Ха Рама, и осторожно коснулся ее лица одними кончиками пальцев, чтобы обратить ее взгляд на себя. К уголкам губ Ли Ёна вернулась улыбка.

– Я не говорил, что твой отец понесет наказание. Между нами снова произошло недопонимание. Но если мое молчание заставило тебя испугаться хотя бы на мгновение, приношу свои извинения.

Затем он поднялся и продолжил:

– Хон Чхонги! Мне не в чем винить тебя за сегодняшний день, но за то, что в прошлом ты усомнилась во мне, ты обязательно понесешь наказание. Жди этого с нетерпением!

Ли Ён, все еще разутый, поднялся на террасу и широко улыбнулся.

– Сегодняшняя встреча окончена! Всем хорошей дороги домой.

Принц покинул центральное помещение, люди хлынули из Мэджукхона. В момент, когда Чхонги вытянула шею, чтобы отыскать Ха Рама в толпе, Ан Гён дернул Вонхо за воротник. Юноша уже исчез, а художник дрожащими руками отпустил ворот хозяина «Пэк Ю». Он не проронил ни слова. Даже после того, как мужчина ослабил хватку, его ладонь еще некоторое время подрагивала в воздухе.

– Я знал, что у художника Хон есть дочь, но никогда бы не подумал, что она рисует! Я должен был заметить его почерк... должен был узнать его стиль в ее рисунках!

Хон Ыно присел и принялся рисовать, используя пальцы в качестве кисти, а землю – как бумагу. Казалось, он и не понимал, из-за чего случился недавний переполох. Чхонги попыталась поднять отца, но ее оттолкнул Ан Гён и помог ему встать вместо дочери.

– Давай-ка поговорим, Вонхо.

– Приказ его высочества не терпит отлагательств...

Ан Гён злобно зыркнул на него. Чхве пожал плечами и одними губами пробормотал:

– Разве мы не в ссоре? Зачем нам вообще разговаривать...

Художник взглянул на Чхонги. Вонхо, проследивший за направлением его взгляда, схватил Ыно за руку и сказал ей:

– Светлячок, возвращайтесь-ка с Кён Джудэк обратно. Мы вдвоем проводим твоего отца домой. Не переживай.

Ан Гён усмехнулся так, будто наставник сказал что-то абсурдное, хоть и знал, что дочь Ыно называют Светлячком. Он приостановил шаг и обернулся, обращаясь к Чхонги:

– Художница Хон! Я Ан Гён из художественной академии. Мне очень понравились твои сегодняшние работы.

Ан Гён широко известен своими сансухва! Девица Хон глубоко поклонилась и поздоровалась с ним.

– Это большая честь – познакомиться с вами!

– Еще увидимся, – попрощался художник и отвернулся.

Мысли Чхонги все это время были заняты Ха Рамом. Она рванула в комнату, где тот находился ранее, но за дверью никого не оказалось. Девушка ходила туда-сюда вокруг главного здания и не находила ни одного человека, похожего на него. Позади центрального помещения она увидела дверь. Хон попыталась туда пройти, но ее остановили прислужники:

– Вам нельзя сюда входить. Принц Анпхён отдыхает. Встреча завершена. Нам нужно все тут прибрать, потому уходите, пожалуйста.

Чхонги повторно обошла здание, замедляясь с каждым шагом. Силы постепенно исчезали. Его нет. Нигде нет Ха Рама... Он и правда уже ушел.

Едва волоча ноги, она вышла за ворота. Кён Джудэк заметила ее первой и быстро подошла к девушке.

– Ты чего так долго? Все уже вышли!

– Вам наверняка тяжело было ждать тут весь день... Я же говорила, возвращайтесь, все в порядке, а вы...

Ее голос был настолько обессилевшим, что Кён засомневалась, действительно ли это Хон Чхонги. Ей вспомнился Хон Ыно, который недавно проходил мимо в сопровождении Вонхо. Джудэк, ничего не спрашивая, погладила девушку по голове, поправляя растрепавшиеся пряди.

– А где накидка? И принадлежности для рисования?

– Ах да... Видимо, я оставила их в доме, – рассеянно ответила она.

– Стой тут. Я все найду и принесу.

Кён Джудэк вошла в Мэджукхон. Чхонги, кажется, забыла о том, что ей велели делать, и принялась бесцельно бродить взад-вперед, не в силах успокоить разум. Она смотрела себе под ноги и ворчала:

– Едва встретились, но... Ладно, это имеет смысл. Я радовалась, потому что все это время видела его спящее лицо, а он-то меня впервые встретил... Такому вряд ли обрадуешься. Он ведь даже не видит, чего уж там... Одернул мою руку? Ну, тоже объяснимо: не очень приятно, если какая-то девушка, которую ты видишь... то есть встречаешь впервые, вдруг ни с того ни с сего начнет трогать твое лицо. Он не выглядел удивленным, но, думаю, он все-таки удивился, потому и руку одернул... И все же, зачем так резко-то?! Еще и с таким безразличным лицом, вот на кой надо было на меня так смотреть! Ну, то есть не смотреть... В общем, мог хотя бы улыбнуться! Тьфу ты! Еще и про долги что-то начал молоть...

Нечто похожее на красную трость попало в поле ее зрения и преградило девушке путь.

– Я выглядел безразличным?

Юноша подошел к тому месту, где только что была его трость, и остановился. Взгляд Чхонги скользнул по его ногам вверх. Сначала она увидела острый профиль Ха Рама, но потом юноша медленно повернулся к ней. Когда-то она могла только представлять, как он двигается, как разговаривает, его мимику. Она всегда только и делала, что представляла. Но в один момент все это вдруг стало правдой и в жизни выглядело лучше, чем она могла себе вообразить.

Хон неосознанно потянулась к Раму. За мгновение до того, как коснуться его плеч, она по удачной случайности одернула руки. Еще совсем немного – и она обняла бы его прямо на улице. Чхонги взглянула на свои ладони. Хотя Рам не мог этого видеть, ей было так неловко, что она в нерешительности несколько раз то подняла, то опустила руки.

– Вы... вы так внезапно появились из ниоткуда, я испугалась, ха-ха...

– Я не знал. Не знал, что так выгляжу. Я не видел своего лица...

Тогда каким же было выражение лица девушки? Как выглядела сама Чхонги, на которую он смотрел таким безразличным взглядом?

– Ах, нет... Мне просто так показалось. Это не настолько важно, не обращайте внимания! – Она неловко посмеялась. – Нет... Я, вообще-то, тоже своего лица не вижу. А как же я выглядела в тот момент? Ха-ха...

В отличие от паникующей и растерянной девицы Хон, юноша перед ней был спокоен и собран. Поэтому ей снова стало грустно, но совсем ненадолго: когда Рам подошел ближе, глаза Чхонги сильно округлились. Он положил обе руки на ручку трости, наклонился и приблизился лицом ко лбу Хон, практически касаясь его губами... Но вместо этого юноша стал что-то шептать ей на ухо. Лицо Чхонги пылало жаром. Она не могла нормально дышать. До нее доносились обрывки фраз:

– ...сделала? ...Хон? Эй... Художница Хон? Госпожа Хон!

Девушка едва пришла в себя.

– Г-госпожа? Я-то?..

– Ответьте на вопрос. – Ха Рам продолжал говорить прямо на ухо.

Она не смогла бы подобрать слова, которые точно описывали его шепот, но он больше не казался холодным – скорее приторно-сладким.

– Ой, что-то я растерялась... Не расслышала, что вы...

– Мы встречались в ночь зимнего солнцестояния?

Рам понизил голос, из-за чего он стал еще слаще, хотя приятнее всего для Чхонги было теплое дыхание юноши на самой мочке ее уха.

Она ответила таким же шепотом:

– Да. Все верно. Мы не то чтобы встретились... Вы были без сознания, так что я потащила вас на спине... Ох, ну и тяжко это было... В общем, я и отнесла вас в ту деревню.

– И мы были там вместе два дня?

– Да.

– Что со мной происходило, когда мы там были?

– Ч-что п-происход-дило?.. О ч-чем вы...

Пока она заикалась от смущения, догадки Ха Рама заставляли его нервничать еще больше. Поэтому он только сильнее прижался к уху Хон, и их щеки вот-вот могли бы соприкоснуться, но этого все никак не происходило. Юноша спрашивал о том, что он сам делал в течение тех двух дней, но для нее вопрос прозвучал совсем иначе.

– Я имею в виду ровно то, что говорю. Что со мной...

Прежде чем он успел договорить, Чхонги затараторила:

– В-вы боитесь, что я могла что-то с вами сделать? Наверное, вы неправильно поняли меня, раз я сегодня тронула ваше лицо, как только увидела, но... за кого вы меня принимаете?! Какой бы хулиганкой меня ни считали, разве я могу что-то сделать мужчине без сознания? Это нелепо...

Ха Рам даже выпрямился, когда услышал слова, совершенно не отвечающие на вопрос, который он задал. Юноша отодвинулся, выражение лица стало совсем другим, хотя это могло быть и игрой света закатного солнца.

Чхонги продолжила смущенно оправдываться:

– ...Ну, честно говоря, я немного посмотрела на ваше лицо. Еще честнее – я очень, очень много на него смотрела... Но я не касалась его, ничего подобного! Хотя... ладно, я немножко, совсем-совсем немножечко его потрогала. Не нарочно, чисто случайно! Вы весь были в поту, поэтому я хотела узнать, нет ли у вас температуры... Но я только слегка прикоснулась, не лапала – это совершенно разные вещи! Я трогала ваш лоб. Но не лапала!

Она посмотрела на Рама. Тот стоял с совершенно безучастным выражением лица и плотно сжатыми губами. Хон, будучи еще более смущенной, снова заговорила, будто отчаянно пыталась исправиться:

– Ладно, ладно! Раз уж я начала, давайте будем честны. Рука! Руку вашу я тоже потрогала. Да-да, прямо потрогала! Она просто совсем не похожа на человеческую, поэтому я и пыталась понять, она сама по себе такая или... И, кажется, было что-то еще... Ах, губы! Вы не можете меня за это осуждать. Вы совсем ничего не ели, все лежали и лежали, поэтому я попыталась вас немного напоить, но вода потекла из уголка рта, поэтому я задела ваши губы... Но я их вытерла, ха-ха, совсем не трогала! Ради вас! И глаза... глаза я только самыми кончиками пальцев потрогала, совсем-совсем чуть-чуть! Ой, об этом и правда не следует говорить... Другие места...д-другие места, ну, то есть где угодно еще, я не... Боже мой! Нет. Клянусь! Ни к чему больше не прикасалась, кроме того, что перечислила!

Юноша промолчал, потому что не знал, что сказать. Но его молчание вынудило Чхонги подумать, что он требует от нее больше ответов.

– Раз уж все к этому привело, я расскажу вам вообще все. Честно. Да, мы спали вместе. Нет смысла это скрывать.

Наконец Ха Рам хоть что-то сказал. Хоть и машинально, скорее от удивления, но он спросил:

– С-спали?..

– Это недоразумение... У меня не было таких намерений, меня правда сильно клонило в сон! Просто я давно не могла нормально выспаться. Как и подобает хулиганке... Нет, вообще-то, я вовсе не хулиганка... В общем, мне плохо спалось, поэтому, когда проснулась, я, кажется, была в ваших объятиях... Наверное, мне просто было холодно, вот я и прижалась, но вы, разумеется, были без сознания... Ой, мы оба были одеты! Я бы ни за что не прикоснулась к вашей одежде, я не такой человек! В любом случае... отчасти вы тоже в этом виноваты. Конечно, я не в том положении, чтобы призывать вас к ответственности за это... У меня все-таки тоже совесть есть. Я к тому, что это не настолько уж и большая ошибка с моей стороны...

Есть эмоции, которые можно изобразить на лице, а есть те, которые нельзя: впервые в жизни Рам колебался, какую реакцию он должен показать, поэтому искренне ответил:

– Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– Ну... Я, вообще-то, и сама не до конца понимаю! – Чхонги нервно рассмеялась.

Солнце садилось, становилось все холоднее и холоднее. Изо ртов обоих валил белый пар, но они совсем не чувствовали мороза, потому что делили тепло друг с другом. А вдалеке стояли и мерзли Мансу, Дори и Кён Джудэк, которые слышали все от начала и до конца.

Чхонги, придя в себя, откашлялась и сказала:

– В общем, я ждала, пока вы проснетесь, целых двое суток. Больше ничего не делала. Правда, совсем ничего... не могла поделать.

Это было не совсем то, что ожидал услышать Ха Рам, но он все равно получил нужный ответ. Подводя итог запутанным рассуждениям девушки, он пришел к выводу, что просто пролежал без сознания два дня. Спокойно и тихо. В конце концов, именно это и значил весь рассказ Хон Чхонги. Теперь он точно закончил с ней все дела: и долг закрыл, и ответ получил. Они больше никогда не встретятся. Все, что ему нужно сделать, – попрощаться и уйти. Все, что необходимо, – развернуться и...

– Зачем вы... ждали меня?

Рам не знал, с какой целью задал этот вопрос. Он понятия не имел, что за ответ ожидал услышать.

– Хотела поздороваться. Посмотреть друг другу в глаза и представиться.

Только услышав, он понял, что именно этого и ждал.

– К сожалению, мы не можем посмотреть друг другу в глаза.

Холодный голос Рама потерял всю сладость, потому что слова Чхонги заставили его осознать все, что произошло. Красный закат, похожий на его глаза, сгущался за спиной. Такой же алый, как и бесконечное небо, что видно ему одному. Это лишь усугубляло его положение: он не мог ее видеть, но размышления становились глубже.

– Я не это имела в виду...

– Я понимаю. Я услышал ответы на все вопросы и отплатил за вашу доброту, так что нам больше не придется видеться.

– Что?..

– Я вышлю деньги за картину в группу «Пэк Ю».

Трость Ха Рама нашла, как обойти девушку, и он прошел мимо растерянной Чхонги. Юноша удалялся все дальше и дальше.

– Подождите-ка!

В ней пробудилась злость. Это было слышно по одному только голосу, поэтому красная трость астронома вдруг замерла.

– Нет, ну вы посмотрите! Впервые за долгое время кто-то действует на нервы такой покладистой и спокойной девушке, как я!

Покладистой?.. С самого начала Раму казалось, что скромности в ней нет ни единой капли, но он решил ничего не отвечать ей. Все, что ему нужно было сделать, – проигнорировать ее и просто продолжить путь. Он пошарил по земле тростью. Впереди была она. Юноша повернул влево. И там была девушка. Тогда Рам повернул вправо. Снова. И сзади него тоже была Хон Чхонги... По спине юноши стекал холодный пот. Почему эта девушка везде, причем одновременно?!

– Уйдите.

– Нет! Мне тоже есть что сказать. Что, расплатились и теперь незачем со мной видеться? Что за ерунда! Вы вообще знаете, насколько велик ваш долг? Мои желания тоже должны учитываться при расчете! Я вот думаю, что вы все переоценили, поэтому хочу вернуть сдачу! К тому же... Услышали ответы на все вопросы? Значит, нам незачем видеться? А мне, может, тоже есть что от вас услышать! Кто вообще так легко словами разбрасывается? У нас еще множество причин увидеться!

Чхонги так решительно, едва ли дыша, выпалила всю эту пламенную речь, что Ха Рам отошел на пару шагов назад. Но девушка вновь наступала:

– Я не прекращаю так просто общение с кем-то, кого считаю хорошим человеком. А по моим меркам, тот, кто знает, как отплатить за добро, – хороший человек! Поэтому теперь вы должны видеться со мной! Хотя бы иногда. Понятно?

Приходилось ему когда-либо решать такой сложный вопрос? Все, что ему нужно было сделать, это выбрать – да или нет, но он все равно никак не мог ответить. Пока Ха Рам молча смотрел на Чхонги за пределами вездесущего красного цвета, к нему внезапно подошел мужчина с раскинутыми в стороны руками:

– Наш «соперник», Ха Рам!

Прежде чем он успел его обнять, в самую грудь Со Коджону уткнулся кончик красной трости: он поместился точно в центр и медленно отталкивал юношу от астронома. Хон удивленно смотрела на это.

– Не подходи ближе. Мне нужно подумать.

Однако Коджон с озорством улыбнулся, отодвинул трость и обнял Рама за талию.

– Да ладно тебе! Прошло так много времени с тех пор, как мы в последний раз виделись. Зачем ты так грубо?..

– У тебя скоро экзамены...

– Стой! Мне уже надоело постоянно выслушивать что-то про экзамены, поэтому перестань. К тому же я сегодня видел столько всего удивительного! Даже заметил, как ты преследовал эту девушку... Лучше некуда.

– Значит, надо было смотреть как следует! – твердо сказала Чхонги, уткнув руки в боки. – Это не он за мной ходит, а я за ним!

Коджон широко раскрыл глаза и моргнул. Затем, словно собака, взъерошил волосы: ему казалось, что он ослышался. И только потом юноша рассмеялся.

Однако Раму было не до смеха. Слушая чужой непрекращающийся хохот, он думал, стоит ли ему тоже посмеяться. Еще его беспокоило, не будет ли уже слишком поздно начинать хохотать?

– Не смейтесь! Я это серьезно!

Со прекратил хихикать. Тогда Раму подумалось: как это хорошо, что он не засмеялся! И еще юноша понял, что все замечания Чхонги были сделаны для того, чтобы его не посчитали безумцем, который преследует девушек на улице. Она пыталась спасти его репутацию, даже если это стоило ей потери собственного лица. Рам вдруг схватил Коджона за руку, которой тот только что его обнимал, притянул к себе и сказал девушке:

– Судя по тому, что стало прохладно, солнце уже зашло. У вас голос дрожит. Перестаньте трястись от холода, идите домой. Коджон, тебе тоже пора, пойдем-ка.

Рам ушел. В этот раз она не могла его остановить из-за третьего лишнего, поэтому оставалось только смотреть ему в спину. К ней подбежала Кён Джудэк. Когда она проходила мимо Ха Рама, то не удержалась и воскликнула: «О!» – а затем снова двинулась к Чхонги и быстро накрыла ее накидкой.

Трость Рама быстро передвигалась по земле. Когда он решил, что достаточно отдалился от девушки, он отпустил руку Коджона. Дори и Мансу подбежали к ним.

– Ох-ох-ох, – вздохнул Со, массируя все еще пульсирующую руку, – как может тот, кто ничегошеньки не видит, так быстро ходить? Я чуть с ног не свалился.

– Иди уже.

– Слушай, просто будь со мной честен. Ты ведь тоже видел ее лицо?

– Разве я могу?!

– Я думал, даже ты от такой красоты прозрел.

– Чего?..

– Ты не знаешь? Эта художница – писаная красавица. Когда она вошла в Мэджукхон сегодня, повисла тишина. Конечно, в первую очередь потому, что все ожидали увидеть мужчину-дворянина за пятьдесят, а не молодую девчонку, но еще и потому, что все были поражены ее милой внешностью.

Ха Рам пытался сосредоточиться на пути и только делал вид, что слушает.

– Судя по твоему выражению лица... не может быть, чтобы ты не видел, насколько она красива, – продолжал Со, следуя за ним. – Именно так выглядит мужчина, когда смотрит на настоящую красавицу.

– Для меня ни картины, ни внешность не несут совершенно никакого смысла. Прекрати говорить эту чушь и иди учись.

– Можно я сегодня переночую у тебя в...

– Нельзя.

Парень еще попытался упросить его, но в конечном счете сдался и ушел домой. Рам продолжал идти.

– Извините, господин...

Он не услышал Дори.

– Господин!

Ха остановился. Он будто только пришел в себя.

– Зачем звал?

– Куда вы идете? Эта дорога не ведет ни к дворцу, ни домой...

– А где мы? – спросил Рам, ощупывая тростью землю то тут, то там.

Солнце уже село, а значит, должно быть очень темно. Но его мир всегда наполнен только алым.

– В каком мире я вообще нахожусь?..

Юноша осторожно положил руку на грудь. За пазухой у него лежали полотна картин.

Она шла по дороге в темноте. Такая уверенная в себе и отважная во время разговора с Ха Рамом Хон Чхонги внезапно остановилась и обняла большое дерево у тропинки. Затем она ударилась о него головой.

– Джудэк... Как лучше? Повеситься? Прыгнуть со скалы? Или сразу в реку... Или выпить яду?..

– Не знаю.

– Я должна умереть... Мне незачем жить. Ну зачем я показала ему свой характер?.. Зачем так себя вела?.. И как мне дальше жить с этим позором? Ах... Я сошла с ума. Точно, я сумасшедшая! Он подумает, что я чокнулась! Так и будет...

Вдруг она замолчала. Все еще обнимая дерево, Чхонги глупо захихикала:

– Он назвал меня госпожой! Такой мужчина, меня, госпожой...

– Если бы он увидел тебя сейчас, то точно подумал бы, что ты свихнулась. Хорошо, что я осталась тебя ждать. Вот как знала, что ты с ума сойдешь! – цокнула Джудэк.

Девица Хон снова замолчала. Спустя мгновение она присела на корточки и с головой укрылась накидкой. На ум слово за слово приходили вещи, которые она совсем недавно наговорила Ха Раму. Впервые в жизни девушка настолько не хотела снимать свою накидку.

– Ах! Спрятаться бы! Спрятаться хочу... Как я вообще могла такое сказать?! Ох! Я ведь и такое ему наплела... И еще столько всего ужасного! Ой-ой-ой, как же мне теперь ему в лицо смотреть?.. Стыдоба! При следующей встрече... Ой! Он ведь так и не сказал, что мы еще увидимся... Вот же негодяй!

Крик Чхонги раздался во тьме. По тропе ходили люди, район был оживленный, поэтому более стыдно сейчас было отнюдь не помешавшейся Хон, а вполне здравомыслящей Джудэк. Экономка засучила рукава, взяла принадлежности для рисования в одну руку, Чхонги – в другую и потащила ее. Даже тогда девушка продолжала бормотать: «Стыдоба!», «Вот негодяй!» и «Он назвал меня госпожой...»

7

Темная лампа не давала как следует разглядеть картины, но Ан Гён продолжал смотреть на них. Его глаза не могли сосредоточиться на работах, которые лежали на столе: он все воображал те рисунки, которых здесь не было. Рука художника бессознательно отодвинула в сторону толком не изученные картины. Затем Ан Гён встал со стула и принялся бродить по комнате туда-сюда. В голове мелькнули события сегодняшнего вечера.

Они с Чхве Вонхо почти не разговаривали. Просто шагали по дороге.

– Со скольких лет его дочка рисует?

– С самого рождения. А может, и еще раньше.

– Вся в отца. Я думал, у них только стили похожи... А с каких пор она работает в «Пэк Ю»?

– Ну... Лет с пяти или шести. Она уже тогда умела рисовать.

– Пять-шесть? Неужели...

– Да. Ровно в то время, когда учитель был главой группы. Он дал художнику Хону выпивки и заставил ее прийти.

– Сумасшествие...

– Кстати, ты же говорил, что к тебе приходил хвама? Как думаешь, наш Светлячок в конце концов станет такой же, как ее отец?..

На этом их разговор закончился. Ответа от Ан Гёна не последовало. Он просто не мог заставить себя это сказать.

Художник снова сел за стол и взялся за голову. Хвама, которого он когда-то видел, однажды получил картину от Хон Ыно. А двадцать лет назад, летом в год Желтой Свиньи, он встретил хвама еще раз – последний. Ровно тогда у Хон Ыно и начались проблемы с головой.

– Художник Ан!

Ан Гён пришел в себя и поднял голову. Завернутый в одеяло Чхве Гён смотрел на него через открытую дверь.

– О чем вы думаете? Сколько бы я вас ни звал, вы все не откликаетесь.

– Что там с твоей работой?

– Думал, что вы сегодня не на месте, поэтому решил немного вздремнуть. Почему вы вернулись? Могли ведь домой пойти.

– Есть кое-что, о чем мне надо было подумать...

– Уже поздно, идите-ка на боковую... Я тут посижу, глаза прикрою.

Чхве Гён устроился где-то между кроватью и столом.

– Холодно ведь. Иди в постель.

– Все нормально. Я уже привык.

Он закрыл глаза. Чхве настолько приспособился к такому образу жизни, что, какой бы плохой ни была постель, он вполне мог в ней заснуть.

– Я видел картины того самого «уродливого поганца» сегодня в Мэджукхоне.

Юноша тут же открыл глаза – он мгновенно проснулся.

– Они у вас?

– Нет.

Чхве Гён, не сказав ни слова, встал и вышел из комнаты. Спустя недолгое время он вернулся, поставил на стол бутылку выпивки, два стакана и сел напротив старого мастера.

– Ее оставили здесь другие художники. Купите новую и вернете.

Ан налил алкоголь в стакан перед собой. Чхве сделал то же самое. Двое почти одновременно опрокинули рюмки.

– Что ты чувствовал, когда смотрел на ее картины, художник Чхве?

– Что хочу убить ее, – без колебаний ответил он. – Если бы талант был вещью, я бы хотел его отобрать, даже если ради этого нужно было бы избавиться от этого поганца.

– Я в свое время тоже таким был...

Ан Гён выпил еще стакан.

– Я и не думал, что она окажется девушкой, – с улыбкой сказал он. – Ты всегда называл ее «уродливым поганцем» или «блохой собачьей». За что она тебе так не нравится?

– Как за что? Эта уродина?

Ан внимательно посмотрел на Чхве. Он думал, что это шутка, но тот был как никогда серьезен.

– В глазах у тебя уродство.

– Да как же! У всех остальных просто проблемы со зрением. Вы ведь знаете, что я мастер в портретной живописи? Я лучше вижу.

– Не стоит быть таким уверенным. Нет ничего более несовершенного, чем человеческий глаз.

– Ну не знаю... Это глаза обманывают голову или голова глаза?.. Как бы там ни было, мой взгляд совершенно точен. Нельзя рисовать портреты, если сомневаешься в своем зрении. Нужно доверять ему. Если тот, кто держит кисть, начинает сомневаться, он становится ничем не лучше слепого. Этому меня научили в «Пэк Ю». Даже если все говорят, что она красавица, раз уж мне она кажется уродиной – она и есть уродина. Я не думаю о том, как ее видят другие.

Ан Гён взглянул на Чхве. Упрямый, но гениальный художник, которого не волнует чужое мнение. Это качество просто необходимо, чтобы преуспеть в портретной живописи. Вонхо правильно его воспитал.

– Слушай... Ни за что не уходи из академии.

– Всего два стакана, – цокнул Чхве, – а вы уже пьяны.

– Я стал врагом Вонхо, чтобы забрать тебя с собой и вдохнуть жизнь в портретную живопись...

– Вы и до этого не сильно ладили...

– Ха! Если бы ты не присоединился к нам, деньги в «Пэк Ю» уже гребли бы лопатой, да?

– Наверное. Так что не дергайте оттуда больше никого.

– Ты погасил весь долг?

– Почти.

– А сколько Хон должна «Пэк Ю»?

– Бесконечно много. Она девчонка, вы забыли?

Ан Гён, ничего не ответив, сложил голову на стол.

Чхонги, спрятавшись под накидкой, сидела в мастерской. Ей говорили, что носить верхнюю одежду дома – плохая примета, но она даже не шелохнулась. Именно накидка стала для девушки местом, в котором она могла укрыться от стыда. Хон пыталась повозить кистью по бумаге, но снова безрезультатно: на случай, если она забудет, как выглядит Ха Рам, Чхонги тут же схватила кисть, как только вернулась в «Пэк Ю», но даже пошевелить ею не могла. Поэтому девушка только усерднее пряталась под накидкой.

– Ну почему я не могу двинуть кисточкой даже случайно, Ха Рам? В этот раз я видела, как ты говоришь и двигаешься, так в чем же причина?..

Она снова взялась за кисть и опустила ее на бумагу. Но опять ничего не вышло. Инструмент выпал из ладони Хон на белый лист и оставил за собой большие и маленькие черные следы.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

9 января по лунному календарю

– Попозже посмотрю, что ты там принес.

Ли Ён отодвинул картину Ким Мунуна в сторону, даже не развернув ее, потому что знал, что если раскроет, то забудет обо всем остальном.

– Хочешь сказать, что все это время ты не мог показать мне работы художницы Хон, потому что она была девушкой?

– Д-да, верно.

– Почему раньше не сказал?

– Думал, что если вы посмотрите на ее картины прежде, чем на нее саму, то будете более снисходительны...

Принц взглянул на Вонхо и кивнул.

– И ты был прав. Потому что за эти картины простить можно все. Даже то, что она выдавала себя за мою супругу, говорила со мной на «ты», кусала меня за руку и бросала в меня камни.

– Э-это проступки, достойные смерти... Она такая хулиганка, что даже я не могу с ней справиться...

– Хулиганка? Ха-ха!

– Нет, не то чтобы прямо хулиганка, но...

– Звучит миленько для прозвища.

Наставник подавил желание сказать, что это мило только потому, что он сталкивался с таким ее поведением всего дважды, и предложить попробовать терпеть ее каждый день. Взять даже сегодняшнее утро: она появилась, словно призрак, и прильнула к картине Кима Мунуна. Пришлось задействовать Кён Джудэк, чтобы она могла оставить полотно в покое.

– И все-таки это совершенно жестоко...

– Что ты сказал?..

– Ах, н-нет... Жестоко со стороны художницы Хон! Я не о вашем высочестве.

– Хм... Жестоко, говоришь?

Перед глазами встал образ Чхонги, запускающей камень в голову Ли Ёна. Это и правда было жестоко. Но... даже в тот момент она казалась ему милой. То ли его глаза обманывали разум, то ли разум глаза.

– Сколько ей лет?

– Она родилась в год Желтой Свиньи. Ей исполнилось двадцать^[47].

– Тогда она ровно на год младше меня. Она так молода, но настолько талантлива... А почему художница Хон все еще не замужем?

– Вы же видели, в каком состоянии пребывает ее отец. Из-за этого она не могла найти себе подходящую пару. Видимо, девушка хорошо осознает свое положение и не осмеливается найти кого-либо... Так она и осталась одна, словно цветок камелии.

Камелия зацветает прекрасным алым, словно кровь, цветом вдоль холодных безлюдных тропинок, а затем тихо увядает.

– Так отец ее правда с ума сошел?

– Да.

– Кошмар! Художнице Хон, должно быть, было так трудно все это время... Поразительно, что она выросла замечательной девушкой при таком-то отце.

На этот раз Вонхо сдержал в себе порыв сказать, что девчонка на самом деле настолько же чокнутая, как ее папа, но не было необходимости лишний раз подчеркивать то, что безумный родитель – не единственная причина, по которой Чхонги до сих пор не смогла выйти замуж.

– С каких пор ее отцу нездоровится?

– Думаю, где-то с самого ее рождения. Он совсем не узнает свою дочь.

Тут Ли Ён совсем ничего не сумел ответить – настолько несчастной казалась ему судьба художницы Хон. Он просто не мог произнести этого вслух.

– Если она родилась в год Желтой Свиньи, то ее отец сошел с ума примерно тогда же. Выходит, вы с художником Аном трудились в академии еще до того, как Хон Ыно стал безумцем?

– Верно.

– Вы работали там как ученики Кан Юнгука?

– Да, ваше высочество.

Яркая улыбка, появившаяся от радостного волнения, вдруг исчезла с лица принца.

– Юнгук покинул академию и создал «Пэк Ю», говоришь?

– Точно.

– Когда это было?

– Хм... Выходит, что в год Желтой Свиньи. Я точно это помню, потому что тоже ушел из академии в то время.

– Тогда та ситуация с портретом покойного вана тоже произошла именно тогда?

Чхве бросил быстрый взгляд на тэгуна, а затем снова опустил глаза. На лице Вонхо возникла более мягкая, спокойная улыбка. Даже слишком спокойная. Принц тоже обратил внимание на его мимику: ему казалось, что хозяин «Пэк Ю» – человек слабый и покладистый, но оказалось, что он ни капли не проще, чем тот же Ан Гён.

– Те, кто видят картины Ким Мунуна, всегда в конечном счете хотят ознакомиться и с работами Кан Юнгука. Думаю, и вашему высочеству интересно увидеть портрет, который он нарисовал. Я представляю, о чем вы хотите меня расспросить. Портрет покойного вана был сожжен, насколько мне известно. Я могу ошибаться, но точно не лгу. Обычно люди хотят узнать, действительно ли его величество предшествующий ван отрезал пальцы Кан Юнгуку? Мой ответ – нет. Это неправда.

– Нет? Хочешь сказать, ему не отрезали пальцев?

– Да. Он сделал это сам.

– Ч-что? Подожди-ка... Он тоже был сумасшедшим? Как отец художницы Хон?

– Нет. Он сделал это в здравом уме.

– Серьезно? Как в здравом уме можно было отрезать себе пальцы?! Где такое видано?

– Мне тоже интересно, чем он руководствовался. Может, он сошел с ума только на мгновение? Но Кан всегда был вполне разумным, к алкоголю особенно не притрагивался, так что все это даже на пьянство не списать...

Тхэджон не отрезал ему пальцы. Все, что он сделал, – это выговор. Но для художника, которого считали лучшим среди современников, это, должно быть, стало неожиданностью. Неужели именно гордость заставила его пойти на такой шаг?

– Но откуда слухи?..

– Ему никто не верил. Он говорил, что отрезал их сам, но люди слушали только сплетников, которые врали, чтобы привлечь внимание. Версия, в которой именно ван отрубил ему пальцы, казалась им более интересной, вот она и запомнилась всем как самая увлекательная. После этого Кан покинул академию, основал «Пэк Ю» и много работал над обучением начинающих мастеров. А потом, около пятнадцати лет назад, он пропал. Говорят, что в преклонном возрасте он решил вернуться в родные края и умер примерно в то же время. Это все, что мне известно. И у меня нет причин вам лгать.

Он ответил даже на те вопросы, которых Ли Ён не задавал, говорил то, чего и не должен был говорить. Принц услышал все, что хотел, и можно было бы уже распрощаться, но какая-то нерешительность внутри не давала ему этого сделать.

– Картина Ким Мунуна, которую ты сегодня принес, принадлежит тебе?

– Нет. Она была собственностью «Пэк Ю».

– То есть Кана Юнгука?

– Можно и так сказать.

– Почему он сохранил работу человека, с которым у него были такие натянутые отношения?

– Все художники на самом деле те еще пачкуны. Мы не можем не завидовать тому, у кого есть талант, которым мы сами не обладаем. Не можем не испытывать к ним ненависть, и с этим ничего не поделать. А все же даже сквозь эту неприязнь невозможно не любить картины своего талантливого соперника. Сансухва Чхонбона вызывают восхищение у каждого, кто связан с искусством. Вот и Кан Юнгук, вероятно, испытывал те же чувства.

Ответы Вонхо не вызывали сомнений, и принц колебался именно потому, что эти доводы были совершенно правильными. Что он за человек такой, этот Чхве Вонхо? Это не тот хозяин «Пэк Ю», которого знал Ли Ён. Говорили, что их группа не справляется, потому что «Пэк Ю» подавляют чхонмуновцы и академия, но тогда как же ее владельцем мог быть такой человек? Нет, принц просто слишком много об этом думает. Бесконечные сомнения так же опасны, как и чрезмерная вера во что-либо. Возможно, наступили самые подходящие обстоятельства, чтобы довериться ему: наверняка Чхве волнуется уже из-за того, что стоит на коленях перед Анпхён-тэгуном, так что сил на выдумывание у него не осталось. Вот он и сказал все как есть, без всякой лжи. Это странное чувство нерешительности у Ли Ёна явно из-за того, что он слишком много во всем сомневается. Так почему бы теперь просто не поверить ему и не насладиться этой историей? Сейчас он... О нет! Неужели это значит, что тот портрет действительно сгорел?

– Эх! Мне очень хотелось посмотреть на работы Юнгука... Может, где-то остались его картины? Пускай и не тот самый портрет.

– Хм...

Ли Ён видел, что он и правда задумался: Вонхо действительно всеми силами пытался вспомнить, где их можно найти. Вот и тот самый владелец «Пэк Ю», которого он всегда знал. Но можно ли верить абсолютно всем его словам?

– Вообще, у нас в группе их нет. Даже когда я работал в академии, Кан Юнгук так дорожил своей кистью, что редко брал ее в руки. Только в особенных случаях вроде заказа на портрет от вана. Он даже для знати такого не рисовал. Из-за этого его и критиковали.

– Может, в стенах академии что-нибудь осталось?

– Кан Юнгук по происхождению китаец, его звали Го Ин. Насколько мне известно, его позвали в государственную художественную академию именно благодаря репутации хорошего портретиста. После того как он получил чин, стал работать только по разным мелочам. Но даже если его картины и остались там, их будет трудно отличить от остальных. Художники в академии проходят особую подготовку, из-за которой стиль рисования каждого мастера тщательно подгоняется под стандарт, так что, даже если картину рисовали несколько человек, она выглядит так, будто над ней трудился лишь один. И полотна, нарисованные им в академии, выполнены именно в таком стиле.

Ли Ён и с этим не мог не согласиться. Картины было бы сложно отличить одну от другой любому, если он не рисовал их вместе с ним. Академия всегда была местом, где уничтожали гениев. Рисовать там – это работа, нацеленная на массовость, а не на созидание. Даже талантливые художники превращались в посредственность, долгое время трудясь там: сам Ан Гён порой позволяет этим привычкам проникнуть в свои сансухва. Если бы он пытался добавить собственный почерк в рисовку карт или учебников, его бы давно уволили. И картины Юнгука, которые остались сейчас в академии, лишь плоды подобной рутинной работы.

Вдруг на лице Вонхо отразилось беспокойство. Что же такого произошло в прошлом, что заставило его лицо так болезненно исказиться? Заметив тревогу в взгляде Ли Ёна, он не смог сдержаться и сказал:

– Ваше высочество, мне жаль об этом говорить, но...

– Говори, что бы там ни было.

– П-пожалуйста, позвольте мне встать и размять ноги. Я слишком долго стоял на коленях, у меня все онемело...

– Ах... Делай что хочешь.

Вонхо развернулся и вытянул ноги. Затем он попытался унять боль, намазав слюну на кончик носа^[48]. По большей части он не соврал, но «большая часть» – это не все. Были и вещи, которые он оставил недосказанными. Тем более он просто мог быть плохо осведомлен о чем-нибудь из того, что уже озвучил. Он понимал, что нужно рассказать все сразу, чтобы избежать лишних вопросов. Если бы Вонхо просто продолжал отвечать принцу – даже в правде можно было бы запутаться.

– Кхм! Так-то оно так, – продолжал откашливаться Ли Ён, – но... Кхм! Может, есть... какие-то предпочтения?

Вообще-то, настало время поесть. Наверное, он спрашивает, чем Вонхо хотел бы перекусить. Он снова сложил ноги и обернулся. На лице все еще была гримаса боли, но говорил он без особых затруднений:

– Я все ем. Если ваше высочество предложит...

– Да не ты!

– Тогда о чем вы?..

Он раздражен. В тот момент было бы разумнее как-то отреагировать на его недовольство, но Чхве лишь продолжал непонимающе моргать. Ли Ён развязал веревку и принялся разворачивать полотно. Даже с одного открытого уголка можно было утверждать авторство Ким Мунуна.

– Ваше высочество, у меня есть просьба...

– Если хочешь размять ноги – не спрашивай.

– Нет, не в этом дело. Художница Хон...

– Ну говори уже!

Принц немедленно отложил свиток. Одним взглядом он призывал Вонхо говорить побыстрее.

– Если вдруг... Ну, это я на всякий случай... Я, конечно, сделаю все возможное, чтобы это предотвратить, но этого вряд ли будет достаточно... Так вот, если вдруг художница Хон придет сюда и попросит показать картину Ким Мунуна, пожалуйста, не слишком ругайте ее и просто отправьте девчонку домой сразу после выговора. Она очень дерзкая, когда дело доходит до картин...

– А с чего бы мне на нее ругаться... Ой, а она правда так сделает?

– Вполне возможно... Я бы даже сказал, очень вероятно. Я постараюсь остановить Чхонги, даже если придется снова запереть ее в...

– Нет! – Принц замахал руками: жаль, что их у него было всего две. – Не стоит. Если художник хочет увидеть хорошую картину, то учитель не имеет права ему в этом мешать. То есть она правда придет? Серьезно?

– Да, но... Слышал, вы недавно приобрели картину Го Си. Хон и ее хочет увидеть...

– Пусть не волнуется! У меня в коллекции много картин. Если художница Хон захочет, пусть насмотрится вдоволь. Скажи, чтоб приходила в любое время! Ха! Мне ничего не жаль ради талантливых художников! Ха-ха! Надеюсь, она скоро придет! – продолжал хохотать принц.

– Тогда я соберу всех художников и...

– Ни в коем случае! Т-то есть я поддерживаю только очень-очень талантливых художников. Если их слишком много – это начинает надоедать...

Чхве взглянул на Ли Ёна и поклонился, сложив руки перед собой.

– Ваше высочество, наша Хон – художница.

Его голос отличался от обычного. Он был чрезвычайно осторожен и вежлив. Поэтому принц постарался унять взволнованность:

– Верно. Художница.

– Она в первую очередь настоящая талантливая мастерица, а уже потом девушка. Искренне молю вас, ваше высочество.

Ли Ён, смутившись, почесал лоб. Скривив уголки губ, он спросил:

– Ты думаешь, я отношусь к ней как к кому-то вроде кисэн?

– Простите мне мою грубость. Художница Хон из тех людей, о которых волнуешься даже тогда, когда в этом нет острой необходимости.

К лицу принца вернулась улыбка, пока он посмотрел на согнутую спину Вонхо. Он не мог пугать человека, который отвешивал такие глубокие поклоны, что лоб касался самого пола, то ради друга, с которым он когда-то вместе учился, то ради собственной ученицы.

– Не переживай. Я и дальше хотел бы видеть ее картины.

Чхве Вонхо поднял голову:

– Значит, вы передумали насчет извинений от художницы Хон?..

– Это другое! Их я обязан получить. И получу.

– Ах, да...

Увидев, как тот в отчаянии опускает голову, Ли Ён развернул свиток. Перед его глазами возникла картина, о которой он вечно бы сожалел, если бы не согласился на обмен.

– Художница Хон! Оплата картины пришла!

Измученная девица Хон, сидевшая в мастерской, вскочила так, что еще немного – и ее голова пробила бы потолок. Затем она спешно открыла дверь... и тут же закрыла. Девушка внимательно оглядела всю одежду на себе и снова раскрыла дверь – и опять сразу закрыла. Она пригладила волосы ладонью, возвращая их в прическу, и еще раз попыталась выйти. Шагнув прочь из мастерской, художница не пошла во двор к гостям: напротив, целью Чхонги было незаметно выскользнуть из комнаты и не попасться никому на глаза.

Девушка побежала к колодцу, сбросила ведро и набрала в него ледяной воды. Не успев оценить температуру, она сунула туда руки и плеснула себе в лицо. Повторив умывание еще несколько раз, Хон стряхнула с ладоней оставшиеся капли. Кончики ее пальцев и щеки стали ярко-красными от холода, но она об этом не знала.

Потом Чхонги умчалась во двор мастерской. Туда привезли мешки с рисом, хлопковой тканью, рулонами шелка и прочими вещицами. Кан Чхунбок принялся пересчитывать предметы, а люди из округи вышли на это поглазеть. Девица Хон огляделась по сторонам, привлекая внимание ярко-красным лицом, от ее улыбки в воздух поднимался белый пар. Кто-то вошел через парадные ворота, и тогда лицевые мышцы девушки дрогнули от напряжения. Но это был всего лишь Дори. С ним вошел рабочий, заносивший мешок риса.

– Это все. Пересчитайте, пожалуйста.

Чхунбок кивнул ему в ответ, параллельно что-то записывая в книгу учета. Чхонги посмотрела на Дори, который широко улыбнулся ей в ответ. Он поклонился в знак приветствия, пока взгляд Хон продолжал метаться то к нему, то к воротам. В конце концов она подбежала к ограде и выглянула наружу, высунув сначала голову, а затем и вовсе вышла за ворота. Затем девушка вернулась к Дори. Он одними глазами спросил, в чем дело, но Чхонги не могла ответить, поэтому только покачала головой. Снова вернувшись к воротам, она еще раз выглянула, а затем опять возвратилась на место. Ее плечи были уныло опущены.

Художники стали перешептываться:

– Эй, чего это с ней?

– Не знаю... Но есть ощущение, что ей отчего-то стыдно.

– Хон! Чего замерла? Проверь вещи, что ли.

– Дядя Чхунбок все равно более точно считает...

Пытаясь побороть неловкость, девушка играла с пальцами. Обессилевшим голосом она спросила у Дори:

– Извините... Я видела, что с вами вчера был еще один мальчик...

– Ах, вы про господина Мансу?

– Мансу?..

– Да, он примерно такого роста и постоянно ходит вслед за хозяином...

– Верно! Так вот, этот Мансу... он сегодня не пришел?

Дори сразу понял, о чем на самом деле был этот вопрос, и ответил с еще более широкой улыбкой на лице:

– Они с хозяином ушли во дворец.

– Когда?

– Сразу после вчерашней встречи.

– А когда он вернется? Ну, этот Мансу?

– Не знаю... Может, через месяц. А может, и через два.

– Вы и в прошлый раз так говорили, но вчера-то он вышел! Не будет ли также и в этот раз?

– Такое, как вчера, вообще крайне редко случается.

Чхонги глубоко вздохнула. Все силы покинули ее, и она совсем неженственной походкой поплелась в сторону мастерской. Что он за человек-то такой, если выходит из дворца реже, чем сам ван? Он что, живет там? А ведь дворец – это жилище вана! Зачем ему оставлять свой красивый дом в уезде Яндок и жить в Кёнбоккуне? Ну что за дела! Девица Хон, уже успевшая рассесться на полу в мастерской, вдруг вскочила и рванула обратно во двор. Она всем телом обняла мешок риса, три рулона шелка и три полотна ткани и сказала:

– Я верну ему это. На этом разговор с ним окончен. Дядя Чхунбок, запишите это, пожалуйста, в мою долговую книгу.

– И за что это ты настолько дорого платишь?..

Она оглядела вынесенные вещи. Обнимая теперь только свертки ткани, девушка пнула тяжелый мешок с рисом:

– Ладно, его я оставлю... А то, что у меня в руках, возвращаю. Не трогайте их... Что же делать? – спросила Хон, глядя на Дори. – Кажется, у меня появилась причина встретиться с вашим хозяином! Он сказал, что у нас больше нет повода видеться, но это по его меркам. У меня-то как раз эти причины есть! Ха-ха!

Пока Дори задумчиво почесывал голову, девица Хон перестала хохотать и с очень серьезным лицом сказала:

– Я не очень доверяю людям. Поэтому обязательно встречусь с вашим хозяином лично и верну это ему!

Дори кивнул. Затем еще раз и еще, и с каждым разом кивки становились все энергичнее, как и шире становилась его улыбка.

– Конечно! Вы должны передать это сами, – смеялся он. – Я передам вам, когда хозяин вернется домой. Не знаю, когда это произойдет. Ах да! Вот...

Слуга вынул из рукава небольшой предмет, завернутый в ткань. Затем он протянул его обеими руками Чхонги.

– Хозяин просил меня отдать вам это в качестве платы за картину-оберег. Думаю, он хотел передать что-то другое, но не успел ничего подготовить. Дома не было вещей, которые пригодились бы девушке, поэтому возьмите хотя бы это...

Девушка сложила все, что держала в руках, на мешок риса и приняла подарок. Она сняла обертку: внутри нее оказалась бумажная коробочка, а внутри той – высококачественные чернила.

– Послушайте, у меня нет причин принимать этот подарок. Тот рисунок был не дороже воды из-под отварного риса...

– На самом деле мы потеряли ту картину. Наверное, она где-то в доме, мы все еще пытаемся ее найти... Но хозяин очень хочет заполучить ее, поэтому передал вам презент.

– Зачем было говорить, что у нас нет ни единой причины видеться, если потом сам же шлет такие подарки? Он такой странный, ну серьезно...

Ее слова подразумевали недовольство, но голос был полон смеха.

– Да уж. Мой хозяин и правда немного странноват, ха-ха! Действительно...

Это и правда так. Рам всегда имел склонность платить за добро, но это был первый раз, когда он настолько переборщил с оплатой. Трудно было точно сказать, что именно в этом всем казалось Дори необычным, но совершенно ясно, что, как правило, юноша так себя не ведет. Кажется, он сделал это потому, что настроение было уж очень хорошее.

– В таком случае спасибо, я приму это. Взамен я бы хотела передать ему привет, но только встретившись с ним лично!

Дори улыбнулся и кивнул. Размышляя над словами Хон Чхонги, он подумал, что, возможно, Рам чувствует к ней то же самое: непреодолимое желание найти хотя бы малейшую причину увидеться, используя подарок как предлог. Если он прав, то астроном рано или поздно снова возвратится домой, ведь, по существу, его пребывание во дворце больше желание самого Ха Рама, нежели вана.

– Возможно, он вернется раньше, чем вы думаете. Подождите, пожалуйста. Я обязательно за вами приду.

Небо так и оставалось красным. Это было все, что Ха Рам мог увидеть за окном. Вид ничем не отличался от обычного, но ему было любопытно, как выглядит небо за пределами Кёнбоккуна, поэтому юноша продолжал на него смотреть. Он не знал, что именно его интересует, и точно не мог знать, есть ли там что-то, способное его заинтересовать.

Мансу чувствовал, что с Рамом что-то не так. Раньше при чтении книги он не пропускал ни иероглифа, но сегодня он просил начать читать заново уже несколько раз: то ли постоянно забывал, то ли никак не мог расслышать. И все это время он продолжал улыбаться. Бывало, что господин Ха резко прыснет и еще долго заливается смехом. Еще он врезался в стол, хотя до этого всегда превосходно ориентировался в знакомом пространстве и ни разу не допускал подобных ошибок. Юноша ходил, словно был совершенно зрячим, что всегда удивляло людей вокруг. Однако почему сегодня он ударился бедром о предмет, столкновения с которым все эти годы умело избегал? Поэтому Мансу не мог не переживать. Тревогу невозможно было вынести. Конечно, это не сработает, но он просто должен был спросить:

– Господин Ха... вы немного странно... ну, то есть необычно, себя сегодня ведете. Может, пойдем домой?..

– Хм... Может, и пойдем...

– Что?!

Это тоже совсем не нормально. Может, от Ха Рама осталось одно тело, а внутри него сидит кто-то еще? В ином случае он не стал бы так просто соглашаться...

– А вы точно наш астроном? Точно господин Ха?..

Рам протянул руку и погладил Мансу по голове. Руки теплые и добрые. Это точно он.

– Ну скажешь тоже.

О ужас! Опять смеется. С ним точно что-то не так: улыбающиеся глаза Ха Рама, принимающие форму месяца, – очень редкое явление, которое возникает на его лице не чаще раза в год! Откуда такая реакция на пустяковую ситуацию?

– Ах! Сегодня не получится. Не могу уйти, мне нужно наблюдать за созвездием Телеги. Совсем забыл. Еще надо увидеть скопление звезд Чхонгу, не могу отложить это до завтра.

Как он мог забыть о таком важном наблюдении? Это еще более странно.

– Там ясно?

Мансу высунул голову из окна и взглянул на небо.

– Ни единого облачка.

– Да? Жаль.

Ха Рам ни за что в жизни не мог сожалеть о ясной погоде. Беда. Все становится загадочнее и загадочнее...

– Завтра тоже не получится... Может, послезавтра?

В целом, ничего страшного, если это не всем знакомый астроном. Пускай будет странным. Мансу казалось, что он никогда не видел господина Ха в таком хорошем расположении духа. Неясно, что с ним происходит, но хотелось бы, чтобы он чувствовал себя так всегда. Исключая, конечно, всевозможные столкновения со столами.

Дверь в резиденцию вана открылась, Ли Ён вошел внутрь и склонил голову.

– Сядь.

Ван и Ан Гён уже сидели в комнате. Как только принц устроился на отведенной ему подушке, он затараторил:

– Мы не так давно встречались, но меня радует возможность увидеть тебя снова. Ты так устал из-за инцидента с дядей Яннёном и выглядишь изнеможденным, поэтому мне неописуемо тяжко на душе... Я просто скажу, что хотел, и тут же уйду.

Ли Ён подтянул к себе картины, лежавшие напротив Ан Гёна, и стал рыться в них. Выбрав несколько штук, он протянул их вану.

– Эти хороши. Среди них лучшим считается Чха Ёнук, так что подумай. И кстати, отец, зачем ты отправил на встречу Ха Рама?

– Разве не ты сам просил его пригласить?! Он не очень-то хотел, но я послал его к тебе...

– Ой, и правда... В общем, астроном Ха забрал лучшие работы. Не приди он – и картины стали бы моими... Эх, как жалко!..

– И насколько они хороши?

– Осмелюсь сказать, что всем художникам академии пришлось бы склонить перед автором головы. Ой! Это, конечно же, исключая художников Ана и Чхве. Теперь, когда мои дела здесь завершены, я, пожалуй, пойду...

Подкрепляя свои слова, он сразу же встал. Люди в комнате смутились и тоже поднялись с мест. Сидеть остался только ван, хотя удивлен был не меньше остальных.

– Ты только пришел. Куда уже убегаешь?

Уже пятясь к двери, принц объяснил:

– Ситуация такова, что я не могу надолго оставлять дом пустым. Я хотел выслать письмо, но ваше величество велел мне явиться лично.

В его недовольном тоне слышался намек на нетерпение. Он уже раздвинул дверь и шагнул наружу.

– Будь спокоен, отец! Я с нетерпением жду нашей встречи спустя пару дней

– Эй, негодяй!..

Однако дверь уже была закрыта. Из-за нее слышался голос Ли Ёна:

– Я пошел, матушка!

Спустя мгновение из комнаты напротив донеслось удивленное восклицание:

– Ой! И Ли Ёнушка здесь?

От присутствия принца не осталось и следа. Секундой позже в их комнату открылась дверь: в ней появилась ванби.

– Разве это не голосок нашего третьего только что был?..

Король одним пальцем указал придворной даме рядом с ним, чтобы та подошла к его супруге и объяснила ситуацию.

– Боже, голова моя... Что ему там, медом намазано в этом Мэджукхоне? Почему он так себя ведет?

Ван зацокал. Затем он обратился к Ан Гёну:

– Астроном Ха не хотел меня слушать, а на твою просьбу сразу согласился. С чего он так внезапно передумал?

– Ему нужно было чем-то мне отплатить, – рассмеялся художник. – Вы же знаете, ваше величество, господин Ха не любит оставаться в долгу. Однажды ему понадобилась моя картина в жанре сансухва, чтобы отдать принцу Анпхёну в качестве благодарности за какую-то помощь. За мой рисунок он согласился прийти на его встречу и выкупить хорошие картины по моей просьбе. Так мы и договорились.

В отличие от Ан Гёна, ван знал, за что именно Ха Рам пытался откупиться у Ли Ёна. Скорее всего, он хотел поблагодарить принца за то, что тот смог найти его, когда он пропал.

– Странно, что Рам пришел на встречу и украл из-под носа Анпхён-тэгуна картину, которую тот больше всего хотел. Он ведь даже не видит ее...

– Это очень ценная картина. Нет в Чосоне закона, который велел бы восхищаться искусством только глазами.

– Выходит, вы нашли достойных и талантливых художников?

– Да. Благодаря тому, что принц Анпхён позволил прийти на встречу всем мастерам столицы, мероприятие прошло более удачно, чем обычный набор студентов в академию. Есть немало талантов, которые сложно было бы разглядеть в ином случае, ведь картины, которые продаются втридорога, обычно вызывают больше доверия у толпы.

– Как зовут автора картин, которые забрал астроном Ха?

– Хон Чхонги.

– Выходит, ты берешь только Хон Чхонги и Чха Ёнука?

– Да. С их талантами никто не сравнится.

– В таком случае на этом закончим. Хоть он и быстро убежал, но, кажется, принц Анпхён согласен с вашим выбором. Тогда действуем по плану. Приведите этих двоих, Хон и Чха, любой ценой. Даже если придется применить силу. Это срочно. Итак, проблема нехватки кадров в академии решена?

– На первое время да. Однако... Ваше величество, мне жаль это сообщать, но есть одна проблема...

– Не должно возникнуть никаких вопросов. В Саёгвоне и Соунгване тоже есть люди, которых назначили таким образом. И в академии полно подобных примеров.

– Дело не в этом... К Чха Ёнуку вопросов никаких, но Хон Чхонги...

– Разве не должно быть наоборот? Хон Чхонги только что даже принц Анпхён похвалил.

– Ваше величество, Хон Чхонги, к сожалению... не мужчина.

Ван потерял дар речи, поэтому одними глазами попросил Ан Гёна подтвердить, не ослышался ли он. Художник кивнул. Подумав некоторое время, ван взялся за голову и ответил:

– Давайте обсудим это с главным советником. Боже, ну и морока... Ничего не дается легко. «Хон Чхон Ги»... Где-то я это уже слышал... Ах да! Иероглифы во время похищения астронома Ха! Неужели тезки?..

1

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

11 января по лунному календарю

Ли Ёну это все постепенно надоедало.

– Сказали же, что она придет...

Гнев тоже продолжал нарастать.

– Обещали, что придет!

И раздражение.

– Ей не хватает любви к живописи, не хватает страсти! Как она собирается становиться великой художницей, если будет продолжать в том же духе?! Если где-то есть хорошая картина, нужно бросить все дела и без промедления идти к ней! Сколько дней-то уже прошло, тьфу ты!.. А, прошло всего два дня... Нет, прошло целых два дня! Ей не хватает желания...

Принц взад-вперед ходил между домом и главными воротами, на его лице сменялись тысячи разных эмоций. Всего за пару суток он уже с десяток раз переоделся. И собирался сделать это еще.

Чхве Гён посмотрел на вывеску с надписью «Пэк Ю» и уже протянул руку к воротам, но незадолго до того, как он постучался, двери приоткрылись сами. Некрасивая девчонка просунула голову в зазор.

– А блоха собачь... ах, то есть Хон Банди, она тут?

– А что, если и так?

– Тогда я вернусь, когда ее не будет...

Он опустил взгляд, когда его поймали прямо за воротник. Чхве одним взглядом проследовал за рукой, которая его удерживала. Уродливой девчонкой была Хон Чхонги.

– И я рада встрече, пес блохастый! Как ты посмел меня не узнать? «Вернусь, когда ее не будет»?! Я все думала, почему же за это время так ни разу с тобою не встретилась, а оказывается, ты намеренно меня избегал! А ну входи! – Девушка яростно дернула его за воротник.

– Эй! Отпусти уже! Что, все еще бешенством страдаешь, блоха собачья?! Отпусти, кому говорю!

Чхве Гён не смог избавиться от мертвой хватки девицы Хон и все-таки переступил порог «Пэк Ю».

– Ай! Руку! Руку разожми! Я сам пойду, сам! Ты, жук несносный!

– Ага, так я тебе и поверила! Сюда иди!

Она продолжала тащить его в мастерскую за воротник. Вся группа стояла на ушах от внезапного переполоха. Это была картина, которую им уже давно не удавалось увидеть.

Художники загалдели:

– Ой, наконец попался! Ха-ха!

– Вот и пришел конец художнику Чхве... Я знал, что этот день когда-нибудь настанет.

– Кто-нибудь! – крикнул он, войдя в мастерскую. – Пожалуйста, остановите ее!

– Как ты себе это представляешь? Просто умоляй ее перестать.

– Я не сделал ничего плохого, чтобы умолять... Ай!

Его втащили в комнату, и он рухнул на пол. Чхонги, тяжело дыша, уперла руки в боки.

– Ничего плохого? Правда, что ли?

Чхве Гён не ответил, молча поправляя одежду. Но сколько бы он ни старался, порядок все никак не наводился.

– Эй, ты! У меня из-за тебя бардак с одеждой!

– Я спрашиваю: ты считаешь, что не сделал ничего плохого?!

– Да! Я ни в чем не виноват.

Девушка подняла над головой первую попавшуюся под руку вещь.

– Стой! – закрывая лицо обеими руками, вопил Чхве. – Это же чернильный камень! Приди в себя!

Она посмотрела, что у нее в руке, опустила камень на пол и пнула в сторону юноши. Потом взяла еще один такой же и села напротив бывшего соратника.

– Слышала, ты картины мои воруешь?

– Ах, так вот ты о чем...

– Еще и избегал меня. Даже если на улице виделись – проходил мимо.

– Когда это?

– Я сейчас тебя точно прибью!

Чхонги снова подняла чернильный камень над головой. Чхве Гён испуганно прикрыл лицо руками.

– Эй, опять ты за свое! Честно говоря, я и правда старался тебя избегать, но на улице нарочно мимо никогда не проходил.

– Проходил, – стиснув зубы и отложив камень, сказала девушка.

– Не может такого быть. Только если я не спешил куда-нибудь.

– Ты что, совсем дурак, пес блохастый? Как ты мог меня тогда не узнать? Да и только что тоже!

– Только что была случайность.

– Случайность или нет, с этого момента ты дурак. На веки вечные.

– Ой, думай что хочешь... Я ни разу нарочно не проходил мимо тебя.

– Тогда зачем ты меня избегаешь?

– Боюсь, что могу тебя прикончить ненароком.

– Посмотрите-ка, так этот нахал еще и сдерживается!

Чхонги вскочила с места и пнула Чхве под зад, а затем обернулась к остальным художникам и заговорила:

– Уважаемые коллеги! Этот хам продолжает ныть, что его бьют. А я, вообще-то, очень тихая и мягкая... Это он надо мной издевается!

– Знаем. Художник Чхве, зачем же ты продолжаешь задирать нашу скромницу Хон? Ах, как мягок был ее характер, когда расхаживала вокруг, как бродяга, или хватала человека за воротник и трясла его! – хохотали те.

– Конечно! Ни разу не слышал, чтоб она кричала кому-нибудь через забор, настолько она у нас тихая! Ха!

– Вы все тут на чьей вообще стороне? – прищурившись, спросила Чхонги.

В этот момент Чхве Гён встал.

– Я пойду.

– Кто тебе разрешил?! Сидеть!

Не проронив ни единого слова, юноша снова сел. Если не хочешь, чтоб тебя ударили, – придется слушаться. Другого выбора нет.

Девица Хон взяла две туши и два листа бумаги.

– Раз уж ты крал мои рисунки, тебе придется за это заплатить. Я не права?

Когда художники поняли, на что намекает Чхонги, стало шумно:

– Эй! Хон и Чхве собираются соревноваться!

И этот шум в одно мгновение охватил всю комнату, словно лесной пожар. Все побросали кисти и собрались вокруг них двоих. Ученики выбежали из других комнат. Суматоха дошла и до Вонхо, поэтому он в одних носках прибежал в мастерскую. Протиснувшись через толпу, наставник вошел внутрь и занял себе место.

Готовясь рисовать, два художника, сидевшие на полу, принялись медленно растирать чернила. Двое следили друг за другом так, будто собираются съесть соперника.

– Что будем рисовать? – спросил Чхве.

– Конечно же портрет. Я это все затеяла, чтобы посмотреть на твою работу.

– Цветной?

– Нет. Тогда у тебя будет слишком большое преимущество.

– Ты ведь сказала, что хотела увидеть мою работу?

– Да. Поэтому и прошу рисовать одной тушью.

– Мы в мастерской «Пэк Ю», на твоей территории. Это для тебя не преимущество?

Чхонги, не сводя глаз с Чхве Гёна, сказала:

– Ты тоже тут работал.

– Когда-то. Сейчас я в академии.

– Ах ты, пес блохастый!

– Кто обзывается – тот сам так называется!

Девица Хон оценила плотность туши, растертой на камне, а затем ярко улыбнулась Чхве и сказала:

– Нарисуй меня красиво.

Он отложил чернила и взял кисть, а затем строго произнес:

– Мои картины не лгут.

Их взгляды сосредоточились, а все разговоры между ними затихли. Голоса собравшихся тоже перестали звучать. Кисти двух художников одновременно опустились на бумагу.

На одной стене висел пейзаж Го Си, а на другой – Ким Мунуна. Взгляд Ли Ёна скользнул между двумя картинами. Он пробовал и мельком смотреть, и внимательно разглядывать: принц повесил собственную каллиграфию в углу между ними и пытался понять, привлечет ли работа хоть какое-то внимание, когда люди посмотрят на нее. Юноша удовлетворенно кивнул и погладил свою работу.

– Так ведь нормально?

Затем, наклонив голову, он снял каллиграфию со стены и повесил вместо нее другую. В отличие от предыдущего листа, где иероглифы были украшены рисунками, на новом был только текст.

– Или так лучше?..

Он снова наклонил голову и заменил полотно на предыдущее, только чтобы спустя мгновение снова передумать и все поменять.

– И вообще, почему она все еще не пришла? Может, хозяин «Пэк Ю» неправильно ей все объяснил? Хм... Или все же так?

В углу между сансухва Ким Мунуна и Го Си непрерывно менялись два свитка.

– Ой... Это я, что ли?

Чхонги находилась в смятении, глядя на нарисованный Чхве Гёном портрет. Как ни взгляни, она была уродиной: подбородок острый, лоб узкий, скулы широкие. Ее лицо совсем не было красивым и круглым. Пока юноша изучал собственный портрет, нарисованный девицей Хон, художники спросили:

– Слушай, тебе правда ее лицо таким кажется?

– Да, – озадаченно ответил он. – А вам что? Не так, что ли?

– Для нас она выглядит иначе... Совсем на твой рисунок не похожа.

– Говорят, я лучший в академии, когда дело касается портретов. Значит, мои глаза не могут врать.

– Да, ты лучший, когда дело касается других портретов. Но почему только ее лицо кажется таким уродливым?..

– Я нарисовал ее так, потому что она и есть уродина, – ответил Чхве, внимательно рассматривая нарисованное им лицо Чхонги. – Но если вы так говорите...

– Ты!.. Пес блохастый!

Девица Хон уже было замахнулась, но затем опустила кулак. Потом она снова посмотрела на свой портрет. На ее губах появилась улыбка.

– Ты и правда стал лучше рисовать. Замечательно! Эх, раздражает жутко... Кажется, пока мы не виделись, ты убежал от меня далеко-далеко вперед.

Не важно, похоже получилось или нет, – черты на рисунке были поистине искусными. Из всех линий туши на полотне не хотелось ничего убирать, да и добавить ей было нечего.

– Ты тоже, – сказал Чхве, глядя на картину, которую она написала. – Не знаю, как я выгляжу, но твои портреты точнее зеркала. По крайней мере, для меня.

– А дайте и нам поближе рассмотреть!

Художники, оттолкнув Чхве и Хон, забрали их рисунки и начали передавать друг другу. Авторы работ посмотрели друг на друга.

– Я тоже не знаю, как выгляжу, но доверяю твоим портретам, – произнесла Чхонги. – Всегда.

– Тебе, кстати, несказанно везет. Знаешь хоть, сколько стоят мои картины?

– Еще раз откроешь рот – и тебе конец.

Вонхо подошел к юноше. Чхве Гён тут же вскочил и поклонился ему.

– Извините! Мне стоило сначала поздороваться с вами, но эта блошка схватила меня за воротник...

– Мне понравилась твоя работа, – наставник с гордым выражением лица погладил его правую руку, – только не трудись на износ. Твой талант слишком ценен, чтобы выменять его на чиновничий ранг.

– А какой в этом толк? – опустив голову, тихо начал Чхве. – Все равно картина чиновника низкого ранга ничего не стоит.

– Знатный художник или непонятно кто – их картины совсем ничего не стоят, – он взял художника за руку и продолжил, – только люди различают, кто благороден, а кто нет. Не бог.

Потом наставник взял за руку и Чхонги:

– Светлячок... Гён... Если вы поженитесь...

Прежде чем он успел закончить мысль, оба одновременно отдернули руки и отвернулись друг от друга.

– ...Если вы поженитесь и родите ребенка, то он будет настоящим гением среди гениев! Я хочу его увидеть. Рисунок, который создаст одареннейший в мире художник...

– Эй! – Девушка пнула Чхве Гёна по ноге. – Давай-ка оставим учителя, а то он не в своем уме. Лучше пойдем куда-нибудь вместе.

– Я с уродинами не общаюсь.

– Я надену накидку! Тогда ты со мной пойдешь?

– А вот и нетушки!

– Хочешь, чтобы тебя отсюда за шкирку вытянули, или все-таки пойдешь добровольно?..

– Ладно-ладно! Пойдем. А куда?

– Скоро узнаешь.

Даже после того как двое вышли из мастерской, Вонхо продолжал рассуждать:

– Быть гением – это тоже черта характера. Похоже, это передается из поколения в поколение... Родословная играет такую важную роль. Если они поженятся – их род покорит весь Чосон. А может, не только Чосон, но и Китай... Я их во всем поддержу. Да, поддержу, еще и детишек как своих воспитаю... Если так станется...

Принцу бы прыгать от радости: к нему наконец пришла Чхонги, да и сам Чхве Гён тоже здесь. При других обстоятельствах Ли Ён был бы уже на седьмом небе от счастья, но они прибыли в это место вдвоем. Казалось бы, восторг должен помножиться на два, но все случилось ровно наоборот: принц, сидевший посередине между ними двумя, все продолжал дуться.

– Эй, блоха... то есть художница Хон. Я понял, зачем ты просила меня пойти с тобой.

Что? Так она сама попросила его пойти вместе? Ли Ён покосился на Чхве Гёна. Ну... Выглядит неплохо. Но рисует он явно лучше, чем выглядит... Ах! Принц взглянул на свой свиток, висевший в углу. Какое облегчение. Хорошо, что он в последнюю минуту поменял его на обычный каллиграфический текст. Пока он на некоторое время застрял в собственных мыслях, художники подошли ближе к сансухва Кима Мунуна и уселись рядом, упершись друг в друга коленями. Ли Ён отсел назад, чтобы видеть их затылки. Ах, как одиноко...

– Ну что, пес блохастый? Что думаешь?

– Чем-то похоже на твои картины.

– Мне кажется, я видела это полотно в детстве. Это было давно, но я до сих пор хорошо это помню. Может, именно поэтому мои работы пропитаны чем-то похожим?

Чхве покачал головой.

– Может, и так, но... О, смотри! Вот тут, – он указал на три точки на горизонтальной картине, – глянь не на темную линию, которая изображает гору, а на облака, которые ее скрывают. Он использовал три белых пятна. А если соединить их треугольником, то посередине появится еще одно пустое пространство. Кажется, что общая композиция картины – это длинная горизонтальная линия, но на самом деле этот треугольник и есть основная композиция. Значит, пространство картины формируется не вокруг линий туши, а вокруг этих пустых полей. Так же, как и у тебя. Ты мыслишь, как автор этой картины.

– Я просто увидела это в детстве и теперь неосознанно подражаю его стилю?..

Чхве Гён безжалостно треснул девушку по голове:

– Эй, дуреха! Если бы такому можно было подражать, я бы уже давно это сделал! Голова у тебя другая, мозг иначе думает! С самого рождения так!

На мгновение он забыл, где находится и кто с ним в одной комнате. Художник вдруг вздрогнул, быстро обернулся и отвесил поклон.

– Прошу, простите меня, ваше высочество. Я привык так себя вести с этой блош... нет, с художницей Хон...

– Нет-нет, мне тоже было интересно тебя послушать. Продолжай.

Он не врал. Мест, где можно было полюбоваться картинами, было много. Но послушать такие мысли ему удалось впервые. Это был очень свежий и интересный взгляд. Девица Хон прижала руку к месту, где ее ударили, и произнесла:

– То же касается и силы нажатия на кисть. У него не было тонкой кисти, но он рисовал двумя средними. Он превосходно справляется с такими инструментами, и необходимость в тонкой кисточке отпадает. И то, как он закончил свой путь художника... Необычно же?

Чхве Гён кивнул. Ли Ён понятия не имел, о чем эти двое вели беседу. В момент, когда он едва подумал о том, чтобы задать вопрос, Чхонги перевела взгляд на сансухва Го Си. Она заприметила картину еще некоторое время назад, но сейчас решила вернуться.

– Эй, пес блохастый. Раз уж эти две сансухва рядом... ты ведь тоже это видишь?

Ли Ён больше не мог этого терпеть. Не мог вынести любопытства, которое захватило его, пока они разговаривали. Он собирался вклиниться, но первым рот открыл Чхве:

– Принц Анпхён! Этот Ким Мунун... как прошли его последние годы?

– Последние годы? Я думал, он просто ушел из профессии и спокойно доживал остаток дней?..

– Он точно бросил рисовать? Тогда с ним, наверное, все было в порядке...

– А почему спрашиваешь?

– Хотел уточнить, не сошел ли он с ума перед кончиной.

– Я о таком не слышал. Даже если он и сошел с ума, думаю, его близкие пытались бы бороться со слухами, чтобы это не вышло за пределы дома.

– Глядя на это безумие, – пробормотал Чхве, смотря на картину Ким Мунуна, – сложно поверить, что он был в порядке. Поэтому Чхонбон и перестал рисовать?..

– То есть он и правда вот так спокойно дожил до смерти? Совсем оставив живопись?

Когда девица Хон обернулась и задала вопрос, Ли Ёну подумалось, что он больше не одинок. Его настроение заметно улучшилось. Выражение лица Чхонги отчего-то вселяло надежду, хотя принц и не мог понять, с чем это связано. Он просто кивнул, опираясь на то, что знал сам. За этим последовало еще несколько вопросов:

– А в каких отношениях он был с другими художниками академии? Они много общались?

– Слышал, что он был не в ладах со многими. С Кан Юнгуком, создавшим «Пэк Ю», например. С ним все было особенно ужасно...

Чхонги и Чхве Гён взглянули друг на друга, затем одновременно посмотрели на работы Го Си и Ким Мунуна, а потом снова переглянулись. Ли Ён проследил за направлением их взглядов и тоже посмотрел на картины.

– Ах!

Он заметил кое-что странное. Стиль, в котором рисовал Ким Мунун, был очень похож на стиль Го Си. Поскольку Ким жил позже, неудивительно, что его картины схожи с работами китайского мастера, но с учетом времени, когда мастер жил, манера все-таки казалась им необычной. В те годы было всего два популярных стиля живописи: один в традиции Северной Сун, другой – Южной Сун.

Стиль живописи Южной Сун был распространен в основном среди знатных сословий, а Северной – среди художников даосской школы, и среди них наибольшей популярностью пользовалась техника Го Си. Вероятно, это связано с огромным влиянием, которое оказал Кан Юнгук, приехавший из Китая. Даже сейчас Ан Гён и другие художники академии в чем-то копировали стиль сансухва Го Си, то же касалось и работ девицы Хон. Вот почему им казалось странным, что дворянин Ким Мунун писал пейзажи в стиле Северной Сун, а не Южной.

То же касалось и техники, в которой он орудовал кистью. На бумаге след кисти для письма выглядел иначе, чем кисти для живописи. Вся знать обучается рисованию, чтобы иметь лучший почерк, но в сансухва Ким Мунуна больше использовались техники, предназначенные именно для живописи. Ли Ён, будто говоря сам с собой, пробормотал:

– Почему Чхонбон украл стиль, которым рисовали в академии, и использовал его в собственной картине?..

Чхонги мягко ответила:

– Разве знать в то время не любила писать в стиле Го Си? Может, это все было благодаря Ким Мунуну.

– Да и в любом случае это техники, пришедшие из Китая. Глупо пытаться разделять их.

Взгляд девицы Хон, метавшийся между сансухва Го Си и Ким Мунуна, в конце концов остановился на третьей работе прямо между ними. Это была каллиграфия Ли Ёна. Лицо принца мгновенно вспыхнуло. Эх, не надо было ее сюда вешать... Однако сожаление пришло к нему слишком поздно. Чхонги села перед надписью, пристально посмотрела на нее, и Чхве Гён тоже принялся ее изучать. Девушка откинула голову и посмотрела на художника. Они словно поговорили о чем-то одними глазами и улыбнулись друг другу. Принц чувствовал себя неловко, потому что он не мог понять, что означают их улыбки. Ах, снова одиноко...

Хон снова посмотрела на свиток, не отрываясь. С места, где сидел Ли Ён, была видна только боковая часть ее лица, конкретно – лишь один глаз. Ее зрачки скользили по тексту, двигаясь с предельной осторожностью, одна черта за другой. Лицо тэгуна раскраснелось только сильнее. Он чувствовал себя так, будто глаза Чхонги внимательно изучали его голое тело и душу. Спустя долгое время Чхонги тихо произнесла:

– Ах, хорошо...

Никаких красивых речей. Никаких долгих объяснений. Только одно короткое слово... Сердце Ли Ёна упало. В последнее время он и без того чувствовал себя неуверенно, потому что вся похвала, которую он слышал, воспринималась им через призму собственного статуса. И в этот момент все те комплименты, что он когда-либо получал, утратили значимость. В выражении лица и в голосе Чхонги были жалость и снисходительность.

– Ваше высочество, это шрифт сонсольчхе?

Ли Ён просто кивнул в ответ. Ему казалось, что если он сейчас попытается заговорить, то вместо этого просто заплачет.

– Эй, болван. Это ты имел в виду, когда говорил о тренировке почерка? Кисть не колеблется ни мгновения. Места, которых она коснулась, наполнены твердой уверенностью. Такое не каждому под силу.

– Свобода и энергия со сдержанностью им в противовес. Все удивительно сбалансировано. У автора есть природное чутье, и он явно был хорошо обучен. Техника пользования кистью захватывает дух.

– Глядя на это, мне отчего-то хочется нарисовать высокую стройную сосну...

– Понимаю. Эта каллиграфия вызывает у меня желание написать картину одной тушью впервые за долгое время.

– Если автор такой превосходный каллиграф, то как же замечательно он рисует?

– Я бы тоже хотел посмотреть на его картины.

Больше всего Ли Ёна поражало то, что эти двое не знали, кому принадлежит картина, но все равно активно ее обсуждали.

– Чья это работа? – спросил Чхве Гён.

И только тогда двое обратили внимание на печать в углу. Чхонги нашла надпись на ней и зачитала ее вслух:

– Ах! Я знаю первый иероглиф! «Пи». И последний я тоже знаю – «дан»! А посередине...

– «Хэ».

– «Пихэдан»?

– Эй, дуреха! А ну, склони голову!

Чхве Гён прижал ее голову к полу, а затем опустил и свою.

– Прошу, простите ее. Она по незнанию посмела назвать ваше имя вслух...

Из слов и реакции товарища она поняла: Пихэдан – одно из имен Анпхён-тэгуна^[49].

– Мы люди простые и плохо знаем грамоту, – сказала Чхонги, – а еще у нас есть кошмарная привычка сначала смотреть на картину, а потом уже обращать внимание на подпись. Мы допустили ужасную ошибку. Если мы сказали или сделали что-то не так, прошу, простите нас...

– Все в порядке. Это была самая приятная вещь, которую я слышал за последнее время. Садитесь удобнее.

Чхонги подняла голову. Хотя ей велели сесть удобно, она не могла развалиться, как хотелось бы, поэтому медленно подползла к Ли Ёну и устроилась там.

– Ваше высочество! Знаю, что это было бы очень неуважительно с моей стороны, но не могли бы вы удовлетворить одну мою просьбу?

– К-какую? Спрашивай.

Вот же проклятье! Он неприятно заикался. Но, смотря в эти ясные глаза, принц совсем ничего не мог с собой поделать.

– Не могли бы вы показать еще свои работы? Когда я смотрю на эту каллиграфию, мне хочется увидеть больше.

По всему его телу разлился жар. Ладони вспотели. Он тихо вздохнул, чтобы хоть как-то охладиться.

– Это и правда неуважительно, – вопреки этим словам, выражение его лица сияло ярче солнца, – я тоже знаю, что такое стыд! Неужели ты думаешь, что я захочу показать свою картину после работ Го Си и Ким Мунуна? Давай отложим это на другой раз.

– Эх... Неужели вам не все равно?

– Конечно!

– Ха! Говорите прямо как человек.

– А что я, животное, что ли?

– Я думала, в вас совсем ничего человеческого. Поэтому и сглупила, когда мы с вами впервые встретились. Значит, я полностью оправдана! Тогда и наказание я не...

– Ну уж нет. Это что еще за вздор?

Этими словами Ли Ён преградил Чхонги путь к бегству. Девушка разочарованно вздохнула.

– Тебя вообще беспокоят твои злодеяния? – спросил принц.

– Конечно! Как мне может быть все равно? Я думала об этом несколько дней, прежде чем все-таки решилась приехать... Так что лучше накажите меня сразу! Сделайте это быстро...

– Хочешь скорее отмучиться? Тогда выходит, что откладывать наказание будет для тебя еще большим уроком.

– Даже мне это кажется более суровым, – вклинился Чхве, смотря на девицу Хон. – Ей нужно хорошенечко пострадать, чтобы она наконец успокоилась. Ваше величество, пожалуйста, помучьте ее как следует.

– Ты совсем не помогаешь! – воскликнула девушка.

– А у меня нет причин тебе помогать. Тебе и правда стоит вести себя поскромнее. Ради «Пэк Ю».

Судя по словам, они явно спорили, но то, как мирно эти двое сидели рядом и смотрели на картину, говорило об обратном. Принц не мог узнать об отношениях между ними, и все, что ему оставалось, – переводить взгляд с одного на другую. Он смотрел на них гораздо внимательнее, чем на полотна.

2

– Ты что, в трех соснах заблудилась? Если пойдешь туда, мы просто-напросто вернемся обратно!

– Знаю. Но там мы сможем увидеть форзицию...

– Да кончай уже со своей форзицией!

Чхве сорвался на крик, но все было бесполезно: девица Хон уже пошла другим путем.

– Делай что хочешь. А я пойду туда, куда захочу.

– Ага. Скатертью дорожка.

Он развернулся к изначально намеченной дороге. На небе сияло солнце. Еще немного, и оно начнет снижаться. Чхве Гён снова взглянул на Чхонги, которая упрямо шла по неверному пути. Юноша перевел взгляд в сторону, куда им на самом деле было нужно.

– Сделаем вид, что я этого не видел. Мне все равно, куда она там попадет...

Однако его тело само собой последовало за девушкой.

– Я с ней с ума сойду... Нельзя больше связываться с этой девчонкой! Сегодня же был мой долгожданный выходной, вот же проклятье... Эй, дуреха! Ты бы хоть накидку надела!

На ней была верхняя одежда, которую она спустила на время, чтобы выслушать Чхве, но затем девушка снова плотно укуталась в накидку. Он быстро нагнал Чхонги, так что теперь они шли бок о бок.

– И почему я вынужден смотреть на первый цвет форзиции в этом году именно с тобой?..

– Не переживай. Нет здесь никаких цветов.

– Как это?

– Я соврала. Мне просто хотелось пойти именно по этой тропинке.

Чхве Гён беззвучно открыл рот. Он сильно злился, но не мог закричать на нее прямо улице.

– Ты и в прошлой жизни была моим заклятым врагом? Иначе как мы вообще оказались в этой ситуации...

– Не говори таких ужасных вещей. Есть поверье, что те, кто в прошлой жизни были заклятыми врагами, в новой становятся любящими супругами.

– Что? Какой кошмар! Хорошо, забираю свои слова назад.

Затем некоторое время они шли молча, пока Хон вполголоса не произнесла:

– Слушай, придурок...

– Что?

– У тебя в горле не пересохло?

– Мы ведь только что пили в Мэджукхоне, с чего бы ему сохнуть? Вот в туалет бы...

– Так ты в туалет хочешь?

– Не то чтобы...

Однако было слишком поздно. Чхонги уже стучалась в ворота незнакомого ему дома.

– Эй! Ты с ума сошла? Зачем ломиться в такие хоромы?!

Изнутри послышался шум. Чхве все труднее давалось сдерживать гнев, и он уже собрался на нее накричать, но тут девица Хон произнесла:

– Хозяин этого дома выкупил мои картины во время встречи в Мэджукхоне.

Тогда юноша быстро закрыл рот. Как только входная дверь распахнулась, первым заговорил Чхве Гён:

– Извините, могу я воспользоваться вашим туалетом? Проходил мимо, и тут приспичило...

К ним вышел Дори с озадаченным выражением лица. Позади неизвестного гостя девица Хон медленно стянула свою накидку.

– О! Художница Хон! – добродушно рассмеялся он.

– Дори! Мы тут просто прогуливались, и мой товарищ сказал, что ему срочно нужно по делам...

– Пожалуйста, заходите!

Девушка зашла внутрь, а Чхве последовал за ней. Он шепнул:

– Прогуливались? Сказал, что нужно по делам?.. Мы с тобой еще увидимся, и вот тогда-то я точно все косточки тебе пересчитаю...

Она выглянула из-под накидки и улыбнулась. Юноша покачал головой, спросил, где находится туалет, и ушел. Чхонги вытянула голову, заглянула внутрь здания и пробормотала:

– Мансу не на месте?..

– Нет, – смеялся Дори, – я вам говорил, что хозяин может вернуться раньше, чем обычно, но он еще во дворце. Что же делать? Выходит, вы зря пришли...

– Я пришла не специально. Мы просто проходили мимо...

– Да-да, я слышал. И коллеге приспичило, ха-ха! – продолжал хохотать он.

– Но это правда... Тебе не говорили, когда он будет? Мансу, разумеется.

– Вам придется подождать. Прошу, приходите где-нибудь через месяц.

– Ох, я не смогу ждать так долго, чтобы просто сказать спасибо... Целый месяц... Эх.

Девушка не могла скрыть разочарования в собственном голосе. Впрочем, она и не умела этого делать.

– Может, даже дольше месяца... Ах да! Заходите, пожалуйста. Раз уж пришли, то хотя бы поужинайте.

– Нет-нет. Спасибо, но я лучше просто...

– Дори! Почему ворота настежь? – раздался вдруг голос Мансу.

Чхонги сразу же оглянулась – мальчик вместе с Ха Рамом входили в ворота. Девушка была обескуражена их неожиданным появлением. Вытирая ладонью пот и убирая прилипшие тонкие волосы с лица, она тихо сказала Дори:

– Я совсем немного поем и пойду. Не могу отказать, раз уж ты предлагаешь! Ха...

Рам вдруг остановился. Несмотря на то что она практически шептала, он расслышал голос Чхонги.

– Художница Хон? Неужели...

Он думал, что ослышался. Этого не может быть. Он ведь совершенно точно вернулся домой, а у той девушки не было ни единой причины тут находиться. Но она выбежала, встала перед Дори и произнесла:

– Здравствуйте. Это Хон Банди... то есть Хон Чхонги из «Пэк Ю». Я проходила мимо и случайно оказалась тут. Мое присутствие вас не обременит?..

Это действительно была она. Голос девушки звучал так, будто она улыбалась, но в нем точно слышались и отзвуки напряжения. Рам молча улыбнулся, но девушка увидела в этом знак – нет, не обременит. Вдруг в еще не начавшийся разговор вклинился Дори:

– Художница Хон прогуливалась вместе с товарищем. Я предложил ей поужинать у нас.

Прежде чем астроном успел раскрыть рот, на случай если ему найдется что возразить, Чхонги быстро сказала:

– А я согласилась!

– Даже если гость просто проходил мимо, было бы невежливо отпускать его голодным. Дори, приготовь-ка стол как следует. Ох... Кажется, и товарищ вернулся.

Как и почувствовал Ха Рам, к ним все ближе подходил Чхве, по принуждению воспользовавшийся хозяйским туалетом.

– Здравствуйте. Я сотрудник художественной академии, Чхве Гён. Простите, что доставили вам столько хлопот...

– Чхве Гён из академии? Я много слышал о вас от Ан Гёна. Меня зовут Ха Рам, я астроном из Соунгвана. Рад познакомиться.

– Сам астроном из Соунгвана? Ого! Вы очень известная личность. Не могу поверить, что мне удалось лично с вами встретиться.

Художник обратил внимание на его слепые глаза. Сам собой возник вопрос: неужели ее картины купил незрячий? Все же он не стал произносить этого вслух, а лишь сказал:

– Я слышал, вам достались картины художницы Хон на том аукционе, поэтому мы зашли. Было бы очень интересно на них посмотреть, можно? Ну, заодно и туалетом у вас воспользовался...

– Конечно можно. Я взял их, потому что мне посоветовал это сделать художник Ан. Он все мне объяснил. Так что не сочтите за странность то, что слепой человек покупает картины.

Это просто жутко. Неужели эти глаза видят чужие мысли насквозь? Когда Мансу и Рам пошли вперед, Чхонги потянула художника за руку и шепнула:

– Как это – «известная личность»? Ты о нем слышал?

Чхве закусил нижнюю губу, намекая, чтобы она замолчала, а затем одним пальцем обвел собственное лицо. Стало ясно, какую роль его внешность сыграла в такой популярности. Затем он указал на всю голову. Это уже показалось ей не совсем понятным, поэтому Чхонги нахмурилась.

– Он гений, – бросил ей на ухо Чхве Гён и удалился.

Впервые она увидела свою картину на шелковом свитке. Чхонги была смущена и почувствовала, что каждый волосок на ее теле встал дыбом. Она взглянула на Ха Рама – тот глядел на ее картину красными глазами. Казалось, что он и правда что-то там видел. Даже не имея возможности действительно на нее посмотреть, он выкупил полотно по высокой цене, уплотнил бумагу и повесил на стену. Конечно, на самом деле это все сделал Дори, но, вероятно, Рам отдал ему приказ так поступить, прежде чем уйти во дворец, ведь вернувшись, он уже знал, где именно висела картина.

Чхве был полностью погружен в рисунок. Девица Хон отошла от него и села поближе к астроному, сидевшему позади. Его брови дернулись, как только он это почувствовал, но юноша не показывал удивления настолько явно, чтобы Чхонги могла это заметить. На самом деле он был поражен гораздо больше, просто хорошо умел сдерживаться.

Девушка прикрыла рот ладонью и прошептала:

– Спасибо за ваш подарок. Я хотела передать вам эти слова через кого-нибудь, но, к счастью, мы встретились лично...

Юноша неловко улыбнулся:

– Мне жаль картину. Следовало бы отдать ее кому-то, кто смог бы должным образом за ней ухаживать и созерцать ее.

– Говорят, что у картин есть своя воля. Они сами находят человека, к которому хотят попасть. Уверена, мои картины тоже искали именно вас, а не кого-то другого.

Рам посмотрел на нее. Красные глаза встретились со взглядом девушки – по крайней мере, так казалось со стороны. Неужели он и правда совсем ничего не видит? Тогда как же он с такой легкостью смотрит ей в лицо? Ах, он улыбается... Улыбается одними глазами. Как необыкновенно это выглядит. Наверное, этим он и сводит всех женщин с ума. Такого выражения на его лице Чхонги не видела, пока он спал, и даже представить себе не могла.

– Прошу, полюбите меня... Ой, то есть мои картины! Я имела в виду, что очень надеюсь, что они вам понравятся! Не говорите, что вам жаль, лучше просто...

– Блоха собачья!

Девица Хон, пораженная внезапным окликом Чхве Гёна, подползла ближе к нему и села. Ткнув его в бок, девушка прошептала:

– Эй! Не называй меня так. Не при них...

– Уходи из живописи.

– Что?

– Прекращай рисовать, дуреха!

Он повернулся к девушке. Очень серьезным тоном Чхве произнес:

– Что с тобой случилось за последние несколько месяцев? Как ты могла...

– Что?

– Как ты могла стать настолько хороша?!

Юноша обеими руками обхватил ее голову, беззвучно хихикая. Она, выворачиваясь, зыркнула на него.

– Эй! Ты чего делаешь? Отпусти!

– Сколько же каши внутри этой уродливой головы?

Она покосилась на Ха Рама и угрожающе шикнула на Чхве:

– Зачем ты меня так позоришь?! Отпусти же!

Однако художник лишь крепко держал Чхонги за голову. Смотря ей прямо в глаза, он сказал:

– Если ты станешь еще хоть немного лучше, то... Ладно, забудь.

Он отпустил ее и повернулся обратно к картине. Девица Хон снова посмотрела на Рама и ударила Чхве кулаком в бок. В ответ на вопросительный взгляд художника она лишь угрожающе нахмурилась.

– Господин Ха, – заговорил тот, – у меня вопрос.

Затем он взглянул на Чхонги и улыбнулся, но это скорее походило на насмешку.

– Я слышал, что вы сдавали государственный экзамен на чин по гражданскому разряду. Зачем вы стали чиновником Соунгвана? Эта должность предназначена для таких, как мы. Для тех, кто сдавал прочие дисциплины.

– Да. Верно.

Гражданский разряд? Тогда он дворянин^[50]?.. Об этом она не знала и даже никогда не задумывалась. Чхонги было так радостно находиться рядом с ним, что она не нашла ни секунды, чтобы переживать о статусе. Рам ведь еще и слепой, как он может читать и писать настолько хорошо, чтобы сдать такой сложный экзамен? Хон просто всегда чувствовала, что они близки по уровню. Чхве Гён посмотрел на нее и одними губами произнес:

– Приди в себя.

Его взгляд вернулся к картине. Чхонги же смотрела только на свои руки. Хоть она и знала, что Рам не может видеть, все никак не могла найти в себе смелость повернуть голову в его сторону. Было лучше, когда она думала, что он не человек. Было лучше, когда она думала, что он небожитель. Было лучше, когда она думала, что просто накормит его и спасет.

Чхонги оглядела комнату – красиво и просторно. Вся мебель в комнате была аккуратной. Она посмотрела на Рама, и в его лице девушка рассмотрела собственную убогость. Ей подумалось, что это даже хорошо, что он ее не видит. Ей захотелось где-нибудь спрятаться, поэтому замечательно, что у нее есть возможность сделать это вот так.

– Художница Хон?

Она удивилась внезапному зову Ха Рама.

– Просто долго не слышал вашего голоса...

На самом деле он очень захотел ее услышать. Из-за длительного молчания на душе стало неспокойно. Но Рам этого не сказал.

– П-просто... смотрела на картину, ха-ха... Она не подходит для того, чтобы висеть на этой стене. У вас такой хороший дом, а моя работа... Она так убога, поэтому...

Чхве Гён схватил ее за запястье и потянул к себе. Щелкнув девушку по голове, он отпустил руку и сказал:

– Она так говорит, потому что скромничает. Ничего там убогого нет. Это ее лицо делает дом убогим.

– Знаю. Я не плачу за то, чему грош цена.

Тут их позвал прислужник:

– Стол накрыт.

Чхонги от неловкости тут же вскочила с места, благополучно забыв о юбке, на которую и наступила. Дверь открылась, и в комнату вошли Дори и Мансу. Они тут же остановились, провожая взглядом падающую на их глазах девушку. Раздался громкий «бух!», после которого девица Хон приложила палец к губам, отдавая Чхве Гёну, Дори и Мансу команду молчать. Первый кивнул и нахмурился, второй закусил губу и согласился, а третий просто застыл, смотря на нее удивленными глазами.

– Все в порядке? Вы не ударились?

– Эм...

– Мне показалось, что художница Хон только что упала.

– Нет! У-упала?.. О чем вы вообще говорите?! Что я, по-вашему, спотыкаюсь везде, где не попадя? Я не из таких девуш...

Она хотела подняться, но снова наступила на собственный подол. На этот раз особого шума не поднялось, и все благодаря быстрой реакции Ха Рама. Чхонги лежала и смотрела в потолок, чувствуя под собой что-то не очень мягкое, но очень теплое: девушка слишком поздно поняла, что это был он, но так и не могла встать. Она была так удивлена и смущена, что голова совсем перестала работать. Руки юноши обвивали ее спину. Он поднялся, поддерживая ее, и, едва сдерживая смех, спросил:

– Сейчас-то вы явно споткнулись?

Рам заставил Чхонги сесть. Она до такой степени была не в себе, что ни движения не смогла сделать самостоятельно. Как только она собралась с мыслями, первым чувством, вернувшимся к ней, был стыд. Девушка села и закрыла лицо ладонями.

– Разве вы не говорили, что вы не из тех девушек, что спотыкаются, где ни попадя? – дразнящим тоном сказал Рам, изо всех сил подавляя смех.

Она повернулась к юноше и возразила:

– Это была всего лишь ошибка! И вообще! В прошлый раз вы так же на меня рухнули, чуть не раздавили... Конечно же, вы об этом не помните. Так что давайте просто будем считать, что у нас ничья, и забудем об этом. Ладно?

– Я? Рухнул?..

– Да. Когда мы впервые встретились...

– А можно мы стол опустим? – улыбаясь, сказал Дори.

– У меня рука уже болит, – добавил Мансу.

Когда девица Хон пыталась встать, все разом вздрогнули, потому что боялись, что та снова упадет, но на этот раз все закончилось благополучно. Пока двое ставили стол, Чхонги выглядела так, будто была наказана. Чхве подошел к ней и прошептал:

– Вот уж правда, шила в мешке не утаишь... Опять за тебя краснеть.

– Перестань.

– Не ударилась хоть? Руки в порядке?

– В порядке.

– На всякий случай покрути запястьями. И плечи разомни.

Девушка принялась крутить правым запястьем, затем плечами. Все было в порядке. Проблема была только с ее раскрасневшимся лицом. Чхонги тайком понюхала собственную одежду. Потом понюхала плечо. Она взглянула на Ха Рама – тот прикрыл ладонью нижнюю половину лица. Непохоже, чтобы от нее слишком пахло.

Насупившись, она сказала:

– Если хотите смеяться – смейтесь во весь голос. Если долго сдерживать смех, можно лопнуть.

И опустила голову. Говорят, если ты неудачник, то и упав назад умудришься нос сломать, но лучше бы она действительно разбила нос. Что ей, лечь было некуда, раз на него приземлилась? Тьфу ты! В конце концов раздался сдержанный смех Рама – гораздо более тихий в сравнении с другими. Но Мансу смотрел на это иначе:

– Ого! Я впервые вижу, чтобы наш господин Ха так улыбался!

Ее словно кипятком окатило. Все испорчено. Оно и с самого начала было ужасно, но теперь точно пошло насмарку.

В комнате зажгли несколько свечей. Все четверо сели ужинать. Чхонги выглядела вялой, но сил поднять ложку у нее все-таки хватило. От блюд, расставленных на столе, текли слюнки, а столовые приборы двигались сами собой. Ей чувствовался вкус меда. В конце концов, еда и ее стыд – вещи несовместные.

Она стала медленнее орудовать палочками: ее внимание привлекло то, как ловко Рам ел. Пускай юноша немного возился с посудой на столе, но ложкой и палочками он владел на высшем уровне. Единственное, что выдавало в нем слепца, – то, как он слегка поддерживал столовые приборы левой рукой, но у него все равно ничего не падало. Наверное, он и писать умеет. Но как же он читает? Как он мог сдать экзамен на чин, если не видит? И почему ему обязательно было быть дворянином?..

– Вам не нравятся закуски, художница Хон?

– Нет-нет, все очень вкусно.

– А почему тогда я не слышу стука вашей ложки? Неужели наблюдаете за тем, как я ем? Настолько странно выглядит?

Мансу взглянул на Рама, зажав кончики палочек для еды во рту. Обычно астронома не заботило, что думают другие... но теперь все было иначе.

– Нет! То есть я, конечно, на вас смотрела... но не поэтому!

– Я ослеп, когда мне было около шести. Отец посадил меня к себе на колени и научил орудовать столовыми приборами. Я учился этому очень долго и даже сейчас продолжаю это делать. Вся моя жизнь – череда тренировок. И так будет всегда.

Шесть лет... и до сих пор? Чхонги положила палочки на стол и опустила руку.

– Могу я быть с вами честна?

– Да, пожалуйста.

– Я смотрела на вас, потому что вы красивы. Вы пользуетесь ложкой и палочками даже аккуратнее, чем я. Вас будто с картины списали. Я смотрела, потому что была поражена. Так что не поймите неправильно.

Теперь Рам был по-настоящему удивлен. Даже больше, чем тогда, когда Хон упала и пришибла его. Мансу тоже пораженно смотрел на Чхонги. Чхве же выглядел так, будто совсем не впечатлен, и цокнул языком:

– Ты же женщина, как у тебя может совсем не быть чувства такта? Ты, наверное, единственная девушка в мире, которая посмела бы сказать что-то подобное в присутствии того, о ком говоришь!

– Я просто назвала красивого человека красивым! Что в этом такого?

Художник покачал головой и продолжил есть. Девица Хон снова обратилась к Раму:

– Я ведь не сказала ничего, что вас оскорбило бы? Вы все равно наверняка часто такое слышите...

– Впервые слышу подобное от девушки.

Мансу захихикал. Чхонги покраснела, но было темно, поэтому можно было и не разглядеть.

– Ах... Ха-ха... Неужели девушки вокруг вас настолько слепы?

– Дело не в них, а в том, что странно, что ты сыпешь такими словами, дуреха! – вклинился Чхве. – Постеснялась бы хоть...

– Мне было неловка это говорить! Но я не хотела, чтобы меня неправильно поняли. В общем, надеюсь, вы теперь знаете, что я посмотрела на вас из-за того, что вы хорошо выглядите, а не потому, что вы как-то странно едите. Хорошо быть красивым. Гордитесь этим!

– Я все равно не могу увидеть своего лица.

– Это нормально. Я тоже не вижу своего лица. Все мы такие. Не можем увидеть себя ни внутри, ни даже снаружи, ха-ха!

Он услышал, что он привлекательный. Ему хотелось сказать то же самое своей собеседнице, но он не мог. Очень хотел, но не смог бы. Дори, Мансу и Со Коджон как-то отзывались о внешности художницы Хон и говорили, что она красавица. Однако это было только их впечатление. Эти чувства не принадлежали Раму.

Ему хотелось сказать, что она прекрасна. Поэтому он хотел ее увидеть. Хотел разглядеть это собственными глазами, почувствовать самостоятельно и передать эти эмоции через слова, со всей искренностью, на которую он способен. Он крепко зажмурился, чтобы увидеть мир, в котором не было ничего, кроме алого.

– Ты и впрямь с ума сошла?! Тебе поесть было недостаточно, еще и ночевать там собираешься? Ты, молодая девчонка, в доме юноши?

Чхве Гён говорил очень тихо, хотя и был крайне зол. Чхонги стояла на улице в полной темноте, взглянула на комнату Рама, из которой лился свет, и сказала:

– Тогда что нам еще делать? Прямо сейчас вернуться в «Пэк Ю»? Там же стражники, а вдруг заберут! Разве это лучше? А?

– Боже! Вот же бессовестная девица...

– Эй! Ты думаешь, я это все от хорошей жизни предлагаю? Я не хочу, чтобы меня воспринимали как девушку, которая спокойно остается на ночь в чужом доме. Если мне удастся вернуться, я бы предпочла так и сделать! Ты не знаешь, каково мне сейчас!

Он взглянул на звезды в небе и сказал:

– Если я выйду прямо сейчас, то могу успеть добраться до здания академии...

– Может, мне тоже с тобой пойти?

– Эй! Там сплошные мужчины! Куда ты собралась?!

– Тогда мне одной тут уснуть предлагаешь?!

Чхве почесал затылок и раздраженно ответил:

– Ой, да понял я, понял. Тоже здесь останусь. Но после этого, надеюсь, не увижу тебя ближайшие лет пять. Только на рисунки смотреть буду.

– Ты ведь уже так и делаешь?.. Впрочем, ладно. Спасибо.

Она кивнула Чхве. Затем Чхонги подошла к комнате, где находился Рам, и прошептала.

– Я буду нелепо выглядеть, да?..

– Выглядеть – нет, но он точно подумает, что ты странная. Дуреха.

– Ох... Что же делать?

– Он, может, и слепой, но точно видит, что у тебя внутри. Ты не умеешь скрывать свои настоящие чувства. Попробуй уже этому научиться, тебе-то точно будет полезно. И когда на картину смотрели, у тебя улыбка была во все тридцать два... Такая глупая. Радуйся, что он не мог этого увидеть. Это выглядело просто ужасно, блошка.

– Попробуй чуть повежливее разговаривать, уродец. До этого момента я еще могла тебя терпеть, а сейчас уже не собираюсь.

– На кой мне твое терпение? Это же чистой воды проклятье. А! У тебя есть с собой ножик?

– Нет. Наверное, остался где-то в моей комнате.

– Носи лучше с собой. Хочешь, украду один у них с кухни?

Она рассмеялась:

– Ну спасибо, пес блохастый.

– Учитель говорил, что постарел из-за тебя. Видно, не врал. Ужас...

Оба вернулись в комнату Рама. За ними вошел Дори.

– Не думаю, что безопасно уходить в такое время. Я оставлю свет в свободной комнате, пока пойду спрошу разрешения хозяина. В доме много места, так что не стесняйтесь. Вы же останетесь переночевать?

Присаживаясь, Чхве ответил:

– Да. Я останусь здесь на ночь. Художница Хон пыталась уйти, но я подумал, что это опасно, поэтому остановил ее. Я так сильно хотел взглянуть на картины, что злоупотребил вашим гостеприимством и доставил неприятности художнице Хон. Конечно, мне изначально не следовало против воли загонять ее сюда... Мне очень жаль.

Глаза Чхонги вдруг расширились от того, как неожиданно Чхве ее прикрыл. Она попыталась одним взглядом выразить свою благодарность, но художник даже не поднял головы.

Опустив голову, Ха Рам сказал:

– Мне тоже очень жаль. Беседа с вами была такой интересной, что я, сам того не понимая, задержал вас. Я совсем потерял счет времени.

После их разговора затруднительное положение Хон Чхонги стало чуть проще. Потому что кто-кто, а она действительно не замечала, как время бежит. У сонного Дори с души упал камень. Он волновался, что же произойдет, когда гости уйдут, потому что лицо Рама светилось настолько, что его было бы видно даже в темноте. Он давно не видел его таким счастливым. Точнее сказать, совсем не видел – раньше хозяин никогда не улыбался настолько ярко. И Дори осознал это только сегодня.

Все крепко уснули: даже те, кто долго ворочался от волнения. Чхве Гён задремал, как только его голова коснулась подушки, а Чхонги все не могла найти удобную позу для сна, прежде чем отключиться. Ночь была довольно тихой и мирной, несмотря на шумящий за окнами ветер.

Дыхание Ха Рама было спокойным и ровным, но вдруг он перестал дышать. Его веки поднялись, и темно-карие глаза засверкали в лунном свете. Неожиданно юноша свернулся калачиком, схватившись за грудь от боли, и застонал. Подняв взгляд выше, он увидел картину Чхонги, висевшую на стене. Рам протянул к ней руку, но та была так далеко, что он не мог ее схватить. Попытавшись подползти ближе, юноша снова потянулся к ней, но невидимая сила будто оттолкнула руку Рама.

– Проклятье! Хон Чхонги со своими оберегами...

Ему едва удалось подняться. Он сделал шаг назад, но его шаткие ноги подкосились, из-за чего юноша уселся на пол. Затем снова с трудом встал, и, схватившись за грудь, он, шатаясь, попытался открыть дверь... но опять упал. Поднявшись, Рам прошагал всю террасу, рухнул и покатился вниз во двор. Несмотря на ночной холод, рот и нос юноши совсем не испускали пара. Когда он встал, его лицо исказилось от боли.

– Повезло, что Рам часто выходит из Кёнбоккуна. Ха! Если бы не это...

Он вышел во двор главного здания. Рам вставал и двигался вперед снова и снова, хотя и продолжал падать. Поднявшись, он наконец добрался до нужной комнаты и открыл дверь, а затем вошел в нее. Там кто-то спал – и это была Хон Чхонги. Местом, куда он направлялся, с трудом передвигая ноги и держась за больную грудь, была именно эта комната. Его ноги тут же потеряли силу. Остаток энергии юноша направил в руки, обхватив ее шею обеими ладонями. Это придало ему сил.

Холод, коснувшийся ее шеи, был подобен льду. Чхонги с трудом дышала, напуганная этим ощущением, вызвавшим рой мурашек. Она видела этого странного Рама в темноте. Пока девушка пыталась сопротивляться, в голове родился целый ворох вопросов. Это сон? Почему он здесь? Зачем ему ее шея? Ох... его глаза...

Ладонь, державшая ее глотку, вмиг потеряла силу, будто в ней закончилась вся энергия. Взгляд юноши метался из стороны в сторону, пока он пытался понять, что делать. Посмотрев на ворота, он произнес:

– Это и есть моя добыча? Проклятье! Если бы не оберег, я бы точно...

О чем же он говорит? Что имеет в виду? Это точно был голос Ха Рама, но интонация звучала совершенно иначе. И цвет глаз тоже был другим – точно не красным. Неужели все из-за света луны? В голове у Чхонги окончательно прояснилось. Ладони, касавшиеся ее шеи, не были похожими на человеческие – они были гораздо холоднее, чем у трупа. От страха она не могла даже закричать, хотя вопль уже подступал к ее горлу. И тогда они встретились взглядами. Темно-карие глаза ей по-прежнему улыбались, но выглядели так, будто они не принадлежат Ха Раму, которого она знала. В этом взгляде не было чувств, а улыбались только самые уголки губ. Это невероятно пугало Чхонги.

Темно-карие глаза Рама медленно исчезли под опускающимися веками. Вскоре его тело потеряло всю силу и повалилось набок. Холодная ладонь, державшая ее шею, тоже упала без сил, поэтому Чхонги тут же вскочила и быстро попятилась подальше от него. Ее спина коснулась стены – когда отползать уже было некуда, она обхватила собственные плечи и свернулась калачиком. Ноги и руки девушки дрожали, все тело трясло, а дыхание было рваным.

У ворот дома астронома стояла мрачная человеческая фигура. Это был черный гость, полностью облаченный в темную одежду, из носа которого клубился белый пар. Некоторое время он молча стоял, а затем развернулся и зашагал прочь.

Это был сон? Чхонги смотрела на Рама, рухнувшего на одеяло, под которым она лежала буквально мгновение назад. Было чувство, будто девушка до сих пор не может смахнуть с себя остатки сна. Эти глаза. Холод его рук. Но страха, который он только что в ней вызывал, больше не было. Все стало как раньше, когда он просто спал на ее глазах. Она даже слышала его дыхание, видела, как грудь Рама размеренно поднимается и опускается.

Хон набралась смелости. Встав на четвереньки, она рукой потянулась к нему. Вновь вспомнив тот холод, который совсем недавно ощутила, девушка заколебалась. Заново собравшись с силами, с большим трудом она дотронулась до руки юноши. Теплая... и очень мягкая. Все-таки это был сон. Не может быть, чтобы человеческие руки были такими ледяными. Значит, и те глаза тоже ей приснились. Их цвет был гораздо ближе к обычному, человеческому, нежели к красному, но как же это было странно! Фух!

Девушка подкралась поближе и села, все еще крепко держа Рама за руку. Затем она прислушалась к звуку его дыхания. Хорошо, допустим, это и правда был сон... Но что он тогда здесь делает? Чхонги осмотрелась. Это не его спальня. Это была комната, где заснула она сама. Под ладонью девушка почувствовала остатки земли на его руках. Было слишком темно, чтобы увидеть, действительно это грязь или нет. Она коснулась собственной шеи, и что-то шершавое задело ее ладонь – по ощущениям, то же самое, что было на руках Ха Рама. Напуганная, она опустила его кисть. Затем Чхонги снова медленно попятилась назад. Сев у стены, она оглядела юношу, неспособная оторвать руки от собственной шеи.

«Кстати говоря, как он вообще залез на то дерево, ничего не видя? Он ведь был тогда один совсем, без Дори и Мансу. Раз уж он человек, а не небожитель, он непременно упал с дерева, а не с небес...»

3

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

12 января по лунному календарю

Солнечный свет залил комнату. Он растекался по ней все шире и шире, касаясь закрытых век Ха Рама, но тот даже не дрогнул: слепой, он не мог уловить солнечный свет. Темно-карие глаза видели все прошлой ночью, а сегодняшние красные реагировали только на звук. Чхонги активно закивала самой себе: вчера вечером с ними определенно было что-то не так. Трудно точно сказать, что именно, ведь все произошло ночью, при лунном свете, так что, наверное, это ей просто почудилось... а у него лунатизм. Поразмыслив над этим всю ночь напролет, она пришла к единственному возможному выводу – он ходит во сне. Сколько бы девушка ни ломала голову, лучше этой мысли ей ничего не приходило.

Рам издал короткий стон и проснулся. Чхонги, услышав это, напряглась и тут же села. Юноша открыл глаза, а затем снова закрыл их – они были обычного красного цвета, который под солнечными лучами становился чуть более прозрачным. Рам встал, поправил одежду и прочистил горло.

– Господин Ха? – осторожно окликнул его девичий голос.

– К-кто это? – удивленно спросил господин Ха. – Художница Хон?..

– Да, это Хон Чхонги.

– Ой! А п-почему вы в моей комнате?! Р-разве сейчас не утро?

– Утро. А вы... вы совсем ничего не помните?

– Ч-что? Ч-то я должен помнить? Н-нет, подождите-ка! Сейчас важнее другое! Почему вы оказались в моей комнате?

– Это моя комната... Ну, вообще-то, она не моя, потому что я все-таки в вашем доме, но раз уж вы разрешили мне остаться у вас на ночь, значит, сейчас она принадлежит мне.

Рам смутился. Коснувшись пола и одеяла руками, он понял, что они отличаются от его собственных. Тогда он потрогал подушку – тоже другая. Повозив руками в воздухе, он понял, что в тех местах, где должны стоять другие вещи, была лишь пустота.

– Это и правда не моя комната. Т-тогда как я здесь...

– А вы совсем ничего не помните?

– Совсем... Как я сюда попал? Неужели вы меня...

– Что?! Какой бы никудышной женщиной я ни была, разве я смогла бы на спине донести сюда спящего мужчину?

– И то верно... Тогда как я здесь оказался?

– Это я у вас должна спрашивать. Вчера ночью...

Однако она не могла сказать. Невозможно одними словами выразить то, что она увидела. А может, это все был сон, и тогда уж совсем нет нужды посвящать его в события этой ночи.

– Вчера вы зашли ко мне в комнату и просто уснули здесь. Я очень испугалась... Думала, вы на меня нападете.

Юноша активно замахал руками:

– Я не такой человек. Нападать на вас...

– Да, вы не такой. Поэтому ничего и не произошло.

– Правда? Или, может, я действительно сделал с вами что-нибудь ужасное, но не помню этого? Я ведь даже не могу вспомнить, как пришел сюда, так что, возможно...

Чхонги вспомнила про холодную руку, которая обвила ее шею прошлой ночью, и всем телом задрожала.

– Все плохое, что вы сделали, – это вошли в эту комнату. А потом просто уснули. Может, вам снилось что-нибудь этой ночью?

Рам покачал головой:

– Мне не снятся сны. До того, как я ослеп, мне снились кошмары, но после этого они исчезли.

Ему ничего не снится? Неужели слепым не снятся сны? Вот оно как...

– А может, это лунатизм?

– Лунатизм?..

– Если даже во сне не ходите... То как бы иначе вы здесь оказались? Я думаю, это все-таки лунатизм!

– Я хожу во сне?..

На лицо девушки вернулась улыбка. В растерянном и не совсем понимающем, что к чему, Раме было какое-то особенное очарование. И в том, как он выглядел, когда только проснулся. Под лучами солнца юноша сидел в одной рубашке и ночных штанах, которые тут и там обнажали участки обычно прикрытой кожи, что выглядело крайне эротично... Ой!.. Чхонги замигала глазами.

– Н-нижнее б-белье?

Она сказала это себе под нос, но Рам все равно услышал. Он быстро ощупал собственное тело. На нем действительно было только нижнее белье.

– П-подождите! Не смотрите сюда. М-моя одежда...

Хотя рядом не могло оказаться его одежды, Рам на всякий случай ощупал все вокруг себя. Кое-что все же попалось ему под руку – это была одежда Чхонги. Увидев, что оказалось в ладонях юноши, она опустила взгляд на собственное тело. На ней тоже были только тонкая рубашка и подъюбник.

– Ой! И н-на меня не смотрите!

– Я все равно ничего не ви...

– Отвернитесь!

Она забрала свою одежду, валявшуюся рядом с юношей.

– Я же сказал, что ничего не вижу... – пробормотал Рам, но все-таки отвернулся.

– И не вздумайте оборачиваться! – сказала Чхонги ему в спину. – Стойте так, как стоите. Ах! Да не двигайтесь же!

Даже этого было недостаточно, чтобы ее успокоить, поэтому она набросила одеяло на его голову.

– Прошу, побудьте так немного...

– Я ведь сказал, – повторил Рам из-под одеяла, – я все равно не вижу.

– Знаю. Но мне как-то не по себе...

Юноша беззвучно рассмеялся. Ему подумалось, что это очень забавно: он слепой и не видит даже солнечного света, но с ним обращаются так, как обращались бы с человеком, глаза которого в полном порядке. Это немного радовало его.

Однако вскоре юноша перестал смеяться. Как он сюда попал?.. Обычно, перемещаясь куда-то, Рам четко следует пути из своей памяти. В глазах других это казалось чудом, но на самом деле он никогда не передвигался без предварительного расчета. Поэтому Рам и остерегался передвигать предметы в своем привычном окружении: это приводило к ошибкам в расчетах, а ошибки – к разного рода травмам.

До сих пор он никогда не слышал о том, что у него может быть лунатизм: о таком никогда не узнаешь сам, пока кто-нибудь не сообщит. Юноша вообще впервые вышел из собственной спальни во сне. Но даже если это и лунатизм, менее странным его поведение не становится, ведь незрячий слеп всегда, даже когда дремлет. Он не мог двигаться неосознанно, без расчета, тем более если местом, куда он направлялся, была спальня Хон Чхонги. С какой бы стороны подобраться к этой абсурдной ситуации?..

Его рука коснулась пятки и тут же почувствовала грязь на подошвах ног. Такая же была и на его штанах, и в других местах... Значит, он и правда пришел сюда самостоятельно. Босиком. Что вообще происходило в эту ночь?

– Эй, блоха собачья! – послышался голос Чхве Гёна.

Рам, вздрогнув, сдернул с себя одеяло. Чхонги замерла и прекратила завязывать одежду.

– Ты встала? – Крики художника были слышны из пристройки. – Мне нужно на работу в академию! Выходи быстрее!

– Дори! – Теперь раздался голос Мансу: его было слышно немного дальше. – Где господин Ха? Его нет в комнате.

– Наверное, где-то внутри дома, – ответил Дори, – его обувь тут!

Рам застыл, не в состоянии пошевелиться. Девица Хон ходила по комнате туда-сюда, в растерянности садилась и снова вставала.

– Ч-что нам делать?

– Нас неправильно поймут?

– А есть еще какие-то варианты?!

– То есть на вид это так же плохо, как я представляю?..

– На вид это даже хуже, чем вы можете себе представить!

– Ладно, тут и смотреть не нужно – мы в беде... Да уж. Надо бы подумать...

– По-вашему, у нас есть время думать?!

Она была полностью собрана, но проблема состояла в другом: Рам все еще в нижнем белье и в комнате нет ничего, что подошло бы ему в качестве одежды. Юношу же больше беспокоило то, что его найдут в этой комнате, а не собственное полуобнаженное тело.

– Сначала мне нужно уйти отсюда. Так, чтобы меня не видели.

– Дори! Господин Ха не у себя! Я его не нашел!

– Правда?.. Хозяин! Где вы?

– Эй! Блошка! Если ты не выйдешь, я сам приду и растопчу тебя!

От крика Чхве плечи Рама вздрогнули. Ощущение было такое, что растоптать пообещали его, а не Хон Чхонги.

– А Чхве Гён, он... страшный человек?

– Совсем он нестрашный. Просто характер скверный.

Неизвестно, что хуже, – быть страшным или просто со скверным характером, но тон девушки выражал неприязнь именно ко второму.

– Проснулась я! – крикнула Чхонги. – Но я сейчас раздета. Зайдешь – убью!

А вот она, видимо, была похожа в этом на Чхве Гёна. Может, Раму стоит с облегчением выдохнуть, раз она не убила его этой ночью? Хон приблизилась к юноше. Он снова вздрогнул.

– Я пойду вперед и осмотрюсь, – прошептала Чхонги, – когда я подам сигнал...

А ведь он не сможет его увидеть!

– ...в общем, я возьму вас за руку.

– Зачем?.. А!

Она так и сделала. Кожа их ладоней соприкоснулась. Рам крепко сжал ее, и тепло его руки будто послужило доказательством того, что все произошедшее прошлой ночью – всего лишь странный сон. Он поднялся, следуя за рукой Чхонги.

Вдруг девушка издала странный звук, не похожий ни на крик, ни на восклицание.

– Что? Что-то еще случилось?..

– Я... я не смотрю! Я крепко-крепко зажмурилась!

– Точно!.. На мне же одни ночные штаны...

Юноша тут же сел на корточки, все еще не отпуская ее руку. Девица Хон расправила накидку и отвернулась от него.

– Перед вами сейчас моя накидка. Попробуйте встать. Все в порядке, я вас не вижу.

– Все, – поднявшись, ответил он.

Девушка обернула ткань вокруг талии Рама.

– Конечно, в накидке вы еще более странно выглядите, но...

– Я-то себя не вижу. Мне удобнее с ней.

– ...тогда так и идите.

Когда Чхонги попыталась выйти из комнаты, он потянул ее за руку:

– Художница Хон.

Ой, он улыбается! И снова одними глазами.

– Говорите.

И он притянул ее чуть ближе. Тело девушки было достаточно близко, чтобы почти касаться кожи Рама.

– Простите меня.

Это был теплый шепот. Короткая фраза, в которой была тысяча извинений за многое. Лицо Чхонги покраснело. Она отвернулась, чтобы скрыть розовые щеки. Да, Рам не может ее увидеть, и девушка прекрасно об этом знает, но ей все равно хотелось спрятать горящее лицо.

– Нам нужно идти.

Со всей решительностью она открыла дверь – там никого не было. Она вышла из комнаты и потянула Рама за собой. Бах! Это был звук, с которым Рам треснулся о притолоку двери. Одна за другой его ноги запнулись о порог, из-за чего громадное тело рухнуло вперед, утаскивая Чхонги за собой. Двое лежали на полу, перепутавшись в собственных телах – даже ночью такого не было – и сдерживая желание завопить от боли. В конце концов они все же сумели отлипнуть друг от друга и сесть.

– Вы в порядке? – почти неслышно спросил Рам.

– Да. Боже, что делать? Ваш лоб...

– Там кровь?

– Нет, но похоже на шишку. Я не привыкла вести кого-то, прошу прощения...

– Проблема не в вас, а в том, что я не вижу. Как бы вы ни старались, в такой ситуации ничего особенно не поделаешь.

Опять улыбка, но на этот раз горькая. Чхонги дотронулась ушибленного лба Рама и погладила его в качестве утешения.

– Вчера я вас чуть не раздавила, хотя с моими глазами все в порядке. От меня еще больше хлопот.

Двое все так же крепко держали руки друг друга.

– Пойдемте.

– Кстати! Я не могу бежать. Думаю, вы об этом не знаете.

– Вот как? Буду иметь в виду.

Не может бегать? И как такой слепец мог забраться на дерево? Чхонги покачала головой. Сейчас важнее всего добраться до комнаты астронома и не попасться, а уж об остальном она подумает позже. Они пересекли террасу и спустились на землю. Девушка шепнула Раму на ухо, чтобы тот не споткнулся, поэтому это препятствие он прошел без осечек. Прижавшись спинами к стене, они подкрались к двери. У хозяйских покоев не было признаков чьего-либо присутствия – по крайней мере, Чхонги их не заметила. Если они смогут спокойно перебежать через двор, то события прошлой ночи можно будет унести с собой в могилу. Но здесь возникала еще одна проблема: Ха Рам не мог бежать. Поэтому девице Хон расстояние, которое им предстояло пройти, напоминало бескрайнее море. Она ступила во двор хозяйских покоев, и юноша благополучно повторил за ней. Когда они достигли середины, услышали крик Мансу:

– Дори! Там его тоже нет?

– Да! Кажется, мы в беде.

Дори и Мансу одновременно возникли в ее поле зрения. Чхонги быстро обернулась: позади них стояли Чхве Гён и мать Дори. Она снова посмотрела вперед – Дори и Мансу заметили их и остановились, как и Чхве Гён вместе с матерью Дори.

Чхонги и Рам стояли спиной друг к другу. Наступила тишина.

– Что случилось? – прошептал Рам.

– Это полный провал. Мы окружены.

Взгляды всех четверых были прикованы к ним. Точнее, к их рукам, за которые они крепко держали друг друга. Когда Хон это поняла, она одернула ладонь и заговорила:

– Так! Вам всем, наверное, интересно, как так вышло...

Однако окружавшие их люди молча разошлись.

– Это недоразумение! – смущенно закричала Чхонги. – Вы правда все неправильно поняли... Нет, вы не можете так просто уйти, даже ничего не сказав! Да не молчите же! Спросите хоть что-нибудь!.. Не вздумайте притворяться, что вы ничего не видели!

Девушка подбежала к матери Дори и потянула ее за рукав.

– Вы же понимаете, что я говорю? Нет! Все не так, как вы думаете!..

Девица Хон не могла понять жест, который Дори сделал для матери, но у нее не было времени рассматривать и думать, что он значит. Тогда она побежала к Чхве Гёну и преградила ему путь:

– Ну уж нет, пес блохастый! Даже не думай о том, о чем ты там думаешь!

– Ха! А что, можно как-то иначе это интерпретировать?

– Да! Выслушай же меня!

– Меня не интересуют такие низменности.

– Да нет же! Ах ты... Бог с тобой, позже поговорим!

Затем она побежала к Мансу.

– Мансу! Это не...

...О таком нельзя говорить с ребенком. Мансу с притворным равнодушием улыбнулся и сказал:

– Я еще слишком мал для такого. А какое тут могло быть недоразумение?

– Ну серьезно...

Девица Хон ничего не могла сказать, лишь растерянно бросаясь то к одному, то к другому. В последнюю очередь она обратилась к Дори:

– Дори! Мне сложно это объяснить, не пойми неправильно...

– Это дела хозяина, я ничего не скажу. Ха-ха! Не волнуйтесь.

– Нет, дело вообще не в этом! Это недоразумение!

– Да-да, никаких недопониманий. Наверняка хотите сказать, что ничего не произошло? Ха-ха!

– Да! Это правда! Так и знала, что ты все поймешь...

– Ага. Ха-ха! Кстати, какую пинё^[51] пожелаете?

– Я же сказала, все не так!

– Я понял, что все не так. Но если я сейчас выйду в город, я мог бы заодно поискать вам пинё...

– Да что ж такое-то!

В отличие от девушки, которая носилась то туда, то сюда, Рам продолжал стоять на месте, будто застрял. Наконец он пришел в себя и закричал:

– Все! Идите сюда!

Дори с матерью и Мансу тут же подбежали и остановились перед ним.

– Ничего не произошло. Не заставляйте гостью нервничать.

В голосе слышались собранность и достоинство, но эффекта его призыв не возымел, ведь одежда Рама на контрасте с этим казалась эталоном распущенности. Все предпочли промолчать, но Чхонги видела, что ему никто не поверил. Это чувствовал и слепой Рам.

– Апчхи!

В конечном счете юноша чихнул, и все смогли наконец сдвинуться с мертвой точки.

Комнату наполняли звуки общей трапезы. Если бы закатывающиеся глаза издавали шум, он был бы самым громким среди них. Улыбающийся Дори ничего не ел, лишь молча сидел в уголке и наблюдал за Ха Рамом. Ему хотелось услышать хоть что-нибудь от хозяина. Время от времени девица Хон со вздохом говорила:

– Это недоразумение.

Все молчали в ответ. Не было никого, кто мог бы объяснить этот казус, ведь виновники возникшего недопонимания – Чхонги и Рам – так же, как и остальные, не знали причины происшествия. Поэтому они могли лишь сказать, что все не так, как можно подумать, но не были в состоянии детально объяснить, что именно произошло.

– Вы все на самом деле неправильно поняли...

Она посмотрела на Мансу. То, как мило он улыбался, вызывало в ней неприятные чувства. Этот ребенок показался ей знакомым... Мальчик. Трость. И спина мужчины.

– Ах да! Ночь зимнего солнцестояния!

Глаза Мансу расширились от удивления.

– Разве мы не сталкивались тем вечером? – спросила Чхонги.

– Мы с господином Ха наткнулись тогда на какого-то бродягу, но... А! Так это были вы?!

– Тогда у меня был безобразнейший вид, но совсем не по моей вине...

– В тот день я потерял нашего господина Ха из-за того, что столкнулся с вами!

– Ага... Значит, он самостоятельно прошел весь путь до того дерева?..

– Какого дерева? – вклинился Рам.

– Дерева, с которого вы упали...

Под конец фразы она засомневалась. Что-то здесь явно было нечисто, но девушка не могла точно сказать что. Он переспросил:

– То есть я не просто так валялся на дороге?

– Ну... вы упали откуда-то с неба...

Чхве Гён чуть не лопнул от смеха, не успев прожевать еду:

– Ха-ха! Дуреха, ты что, еще не проснулась? Какое небо? Ха-ха!

– Эй! Мама сказала, что молилась обо мне семи божествам, чтобы они послали мне избранника. Когда господин Ха вдруг упал мне прямо в руки, я сначала подумала, что он спустился с неба... но потом осмотрелась и поняла, что падал он все-таки с дерева.

Все громко расхохотались, кроме самого Рама.

– Я не одна так думала! – смущенно оправдывалась Чхонги. – Лесорубы из той деревни у Инвансана вообще решили, что наш господин Ха – горный дух.

Смех стал еще громче. Посреди хохота раздался голос юноши:

– А где находится то дерево?

– Перед входом в деревню у подножия горы... Там, где проезд перекрыли. Красивое большое дерево...

Кое-что не сходилось – расстояние между тем местом, где трое столкнулись, и деревом, с которого рухнул Рам. В тот день она первая из них ушла – точнее, умчала на полной скорости не медленнее, чем бежал бы мужчина. Хоть ее и заставила притормозить старушка у костра, она не потратила на это так уж много времени. Но Рам все равно обогнал ее и каким-то образом оказался на дереве. Он не мог бежать, потому что слепой, тогда как же он мог взобраться вверх по стволу? Чхонги снова посетило чувство, будто холодные руки, которые сжимали ей горло сегодняшней ночью, снова касаются ее. На шее, где трогала ее его рука, пробежали мурашки. Сама того не осознавая, она взялась за собственное горло.

Палочки для еды, которые держал Чхве Гён, вдруг замерли в воздухе. Он заметил дрожащие руки Чхонги, однако сразу продолжил есть как ни в чем не бывало.

Неожиданно за столом у Рама произошел переполох: ложка выпала из его рук, и он, пытаясь снова ее взять, опрокинул тарелку супа. Удивленный Дори отодвинул стол и обтер одежду и руки хозяина полотенцем.

– Вы в порядке? Не обожглись?

– Все хорошо, суп остыл.

– С вами такого раньше никогда не случалось...

Красные глаза Рама блуждали в воздухе – он выглядел встревоженным. Чхонги спросила:

– Все точно хорошо?

Когда он услышал голос девушки, то едва ли мог посмотреть ей в глаза.

– Я упал? С самого... дерева?

– Может, мне все почудилось?.. Вы врезались в меня, и показалось, что вы упали на меня...

В это время она заметила, как взволновался Мансу. Он тоже видел что-то невероятное в ту ночь. То же, что и она сегодня...

– Что у вас произошло? – резко спросил Чхве.

Это были первые слова, сказанные после того, как они с Чхонги покинули дом Ха Рама.

– Я же сказала, вы все неправильно поняли.

– Я знаю. Знаю, что между вами ничего не было.

Девица Хон посмотрела на товарища:

– Ты мне веришь?

– Думаешь, я тебя не знаю? Да если бы у вас действительно был... В общем, ты не из тех, кто стал бы изо всех сил притворяться, что ничего не произошло. Ты бы не смогла даже позавтракать. Не настолько ты бессовестная.

Чхонги пожала плечами, будто стесняясь, и поправила накидку.

– Вот мне и любопытно: что произошло этой ночью? Было бы, наверное, даже менее странно, если бы между вами правда что-то было...

– Он пришел ко мне и просто уснул. Господин Ха правда ничего не делал, только дремал.

Она замолкла и с головой укуталась в накидку. Чхве знал, что больше из нее ничего не вытянуть. Даже если это будет ей во вред, даже если речь идет о ее целомудрии – она не станет ничего говорить, если ее слова могут нанести ущерб другому. Он улыбнулся и похлопал Чхонги по макушке. Это было больше похоже на поглаживание.

– Если не хочешь – не говори. Никаких недопониманий.

– Спасибо, придурок.

– Если ты действительно мне благодарна – убедительная просьба, держись подальше от меня ближайшие лет пять. Не сердись и не зови меня вором, если я просто заглядываю посмотреть на твои картины.

– За что я тебе так не нравлюсь?..

– Вызываешь во мне чувство неполноценности.

– В тебе-то? Да-да, конечно.

– Эй, блошка...

Он остановился. Чхонги тоже перестала шагать. Чхве Гён обернулся к ней и сказал:

– Держись подальше от астронома Ха. Он кажется опасным. Я бы не стал тебя останавливать, если бы господин Ха представлял угрозу как мужчина, но он опасен именно как человек. Он странный...

– Опасный?..

Она не могла возразить, поэтому не стала ни кивать, ни качать головой – лишь молча смотрела на собственные ноги, выглядывавшие из-под края юбки: поверх ее изношенных носков надеты старые сандалии из соломы. Пальцы ног Чхонги были холодными.

Мансу опустился на колени перед Рамом. Сидевший поодаль Дори нервно поглядывал на двоих.

– Мне нужно во дворец, иначе я опоздаю.

Несмотря на все поторапливания, Мансу так и не вымолвил ни слова. Вздыхая, юноша спросил:

– Ты видел, как я шел один?

Однако мальчик так и не раскрыл рта.

– Я убежал от тебя? Поэтому ты меня упустил?

Из глаз Мансу закапали слезы, но затем он кивнул. Хотя мальчик знал, что Рам не может этого видеть, он не был способен выдавить из себя нормальный ответ. Астроном протянул руку и ласково погладил ребенка по голове, будто все равно его понял.

– Так ты все время переживал об этом один...

– Мне, наверное, все показалось. Было темно, – всхлипывал он, – я не мог разглядеть...

– Дори.

Взвинченный слуга был уже на пределе, поэтому мгновенно ответил:

– Да?

– Вчера вечером я самостоятельно ушел в комнату к художнице Хон.

– Ах...

Был всего один момент, который волновал Дори. Он и малейшего понятия не имел о том, что видели Мансу или Чхонги, и никогда не был свидетелем подобного, потому эта деталь не вызывала у него никакого интереса. Дори волновало, правда ли господин Ха и художница Хон провели вчерашнюю ночь вместе и останется ли Чхонги с ним.

– Но я совершенно этого не помню.

– Вот оно что...

Он все еще не знал, о чем идет речь.

– Художница Хон ничего не говорила об этом, потому что боялась причинить мне вред, хотя сама оказалась в неприятном положении из-за этого недопонимания. Прямо как наш Мансу.

Значит ли это, что между ними ничего не было?.. Эта новость крайне разочаровала Дори.

– Господин, я не совсем понимаю, о чем вы...

– Выходит, я пробежал огромное расстояние и забрался на дерево. Сам я этого не помню, но нечто подобное произошло и вчера.

Когда Рам был совсем ребенком, с ним такое уже случалось. В тот самый день, когда умер его отец.

– Я пугаю вас?

Никто не решился ответить. Мансу лишь стал сильнее плакать, а Дори перестал улыбаться и молча почесал голову. Рам держался за собственные руки, пытаясь унять непрекращающуюся дрожь.

– Мне сейчас очень страшно. Настолько, что я не могу этого вынести...

Внутри него что-то есть. Что-то, что заставляет его тело двигаться само собой и, возможно, заслоняет ему глаза. Может, если он избавится от того, что живет внутри него, то сумеет снова увидеть мир. Может быть...

Попрощавшись с Чхве Гёном, она направилась в «Пэк Ю». С каждым шагом Чхонги все сильнее ощущала, будто за ноги ее тянет какая-то неведомая сила. Было даже чувство, что идет она уже очень долго, но ближе к месту совсем не становится.

– С ума сошла, совсем с ума сошла... – послышалось чье-то цоканье.

Девица Хон тут же навострила уши. Оглядевшись, она увидела старую нищенку, сидящую под лучами солнца и жующую кусочек ттока.

– Где же это я?

Это была торговая улица. Видимо, сама того не осознавая, она снова пришла к отцу. Чхонги присела перед старухой на корточки и с широкой улыбкой сказала:

– Сегодня мне нечего вам предложить.

– Ну и ладно. У меня все еще осталось то, что ты дала мне в прошлый раз! Сколько бы я ни кусала этот тток, он никак не уменьшается.

Девушка увидела рисовый пирожок в ее руке. Он и правда выглядел так же, как и тот, что она отдала на днях.

– Ха-ха! У вас хорошее чувство юмора, бабушка. А как вы меня узнали?

– Я же говорила, что ни с кем тебя больше не перепутаю. Если я что-то обещала, то выполняю. Даже от родственников тебя теперь отличу. Я очень стараюсь.

– От родственников?.. Вы и с этим путаетесь?

Старушка внимательно посмотрела на девицу Хон и пальцем указала на землю. Мимо них шагал рой муравьев. Откуда они? На улице ведь еще холодно... Неужели погода настолько прояснилась? Или это потому, что тут солнце достаточно припекает?..

– Ты можешь отличить этих муравьев друг от друга?

– Что?.. Нет, конечно.

– Для таких, как я, люди выглядят так же. Муравьи для человеческих глаз все равно что люди для моих.

Снова какая-то неразбериха... Как ни странно, это весело было слушать. Страх, который чувствовала Чхонги еще совсем недавно, значительно ослаб.

– А вы, случаем, не шаманка?

По лбу ей прилетел крепкий щелбан от старухи. Бесшумный, зато больно было просто безумно: голова гудела так, будто ее использовали вместо гонга.

– Ай! Б-бабушка, больно же!

– Ох, прости. Не рассчитала силу. Но как ты вообще смеешь называть меня шаманкой?!

– Я спросила, потому что вы разговариваете прямо как они. Неясно и неопределенно.

– Я – это я.

Конечно, ты – это ты, не кто-нибудь другой же! Поразительно, как кто-то может сказать такую очевидную глупость, не чувствуя себя при этом неловко. Старушка принюхалась, все ближе приближаясь к девице Хон.

– Прошлой ночью две нечистые твари наделали здесь шума, пока ругались. Из-за этого проснулся он...

– Что за «нечистые твари»? Духи, что ли?..

– Нечисть – это нечисть, а духи – это духи. А я – это я. И почему людишки этого не понимают? – вновь зацокала бабушка.

Девушке трудно было понять, о чем она говорит. Все-таки шаманка?.. Тогда у нее можно спросить о том, что Чхонги видела вчера вечером?.. Нет. Этому не бывать. Если слухи распространятся, Раму несдобровать. Старушка улыбнулась, глядя на мрачное выражение лица сидевшей напротив нее художницы.

– Эй, человечишка. Как тебя зовут?

– Хон Банди.

– Нет, настоящее имя. У людей много разных имен, но среди них должно быть одно настоящее, да?

– По-настоящему меня зовут Хон Чхонги.

– Ясно. Я запомню его. А ты взамен нарисуй мне картинку!

– Только с разрешения учителя...

– То есть не получится? Тогда я не стану тебя запоминать.

– Простите. Я спрошу учителя. Если не разрешит, я принесу вам что-нибудь поесть в следующий раз.

– Хотя бы пустяковую маленькую картинку! Иначе я не смогу вспомнить, как тебя зовут.

– Хорошо. Я еще к вам приду!

Чхонги встала и продолжила путь к «Пэк Ю». Она шла по той дороге, где могла бы увидеть отца. Старушка взглянула на место, где еще недавно сидела девушка, и пробормотала:

– Хон Чхонги... Ой! Ничего от нее не получила, а имя само собой запомнилось! Проклятье!

Перед «Пэк Ю» слонялась фигура, в которой даже издалека легко было различить экономку.

– Кён Джудэк!

Чхонги угодила прямо в объятия женщины, и все ее волнение сразу куда-то исчезло. Джудэк прижала к себе обмякшую девицу Хон.

– Где же ты была? Даже не сказала, куда уходишь!

– Мы просто прогуливались с этим придурком...

– Поэтому я уже собиралась идти за тобой в художественную академию. Я вчера так волновалась! Думала, ты снова пойдешь на Инвансан...

– В гору-то? А что там?

– Ой, и не спрашивай... Люди из деревень, что рядом с ней, еще с самого раннего утра собирают пожитки и бегут оттуда...

– Снова зараза ходит?

– Нет. Всю ночь они слышали рев тигра... Настолько страшный, что все стараются поскорее убраться подальше.

– Ха! Тигр, значит. Надо бы пойти взглянуть на него...

Только из ее голоса исчезли все силы. Тело девушки повисло в объятьях Кён: она медленно засыпала. Поддерживаемая под руки экономкой, Чхонги плелась в полусонном состоянии. И тогда она подумала, что говор Ха Рама ей удивительно знаком. Он очень похож на тот, что у Кён Джудэк... Точно, и та нищая старушка говорит похоже. У всех них один диалект. Старое название – Кёнджу, нынешнее – Янджу. Так когда-то говорило коренное население Ханяна...

4

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

13 января по лунному календарю

– Просто невероятно.

Чиновники из государственного совета – главный, правый и левый советники, министры и прочие важные для государства лица – возмущенно хмурились. Министр государственной безопасности пыхтя и охая ввалился в комнату и тут же пожаловался:

– Я и так занят! Зачем было звать меня только ради того, чтобы вопросы академии обсуждать?

Затем он быстро поклонился собравшимся и сел на свободное место.

– Все мы люди занятые, а все равно явились. Что за вздор? Конечно, в академии сейчас творится полное безобразие, но зачем было нас-то звать ради этих пустых разговоров? Даже мелкие чины проигнорировали бы это бесполезное собрание, а я!..

Тут министр культуры и образования замахал руками и что-то прошептал ему на ухо.

– Что?.. Ч-что?! Это правда?

Он не мог поверить услышанному. Обведя взглядом всех присутствующих, министр государственной безопасности получил от каждого из них по утвердительному кивку. Но и в это верилось с трудом, поэтому он метнул несколько быстрых взглядов на советника. Если бы приказ не был отдан ваном, он назвал бы инициатора сумасшедшим.

– Его величество еще не дал своего разрешения, – уточнил главный советник.

– Так?..

– И он велел найти постановление, в котором сказано, что женщинам с древних времен не разрешено выдавать чины.

– Это просто безумие! Очевидно, что так нельзя делать, поэтому это и не прописано ни в каких правилах!

– Найдите такие правила, другими словами постановление, и сделайте его безоговорочным... Ха, ну и ситуация.

Сделать документ неоспоримым и заранее предотвратить любые возражения по этому вопросу – даже если это и не было сказано ваном напрямую, не было ни одного министра, который бы не понял этого подтекста. Вот почему он ничего не мог поделать, кроме как нахмуриться и вздохнуть.

– Его величество доверил дело мне.

Это означало, что убеждать министров обязан был главный советник.

– Боже мой...

– Боюсь, вам придется нелегко, господин советник. Ха-ха!

Министр говорил это так, словно собирался наблюдать за всем со стороны, но советник принял его беспечность с небольшим смешком:

– Разве есть что-то, о чем мне следует беспокоиться? Наше правительство решило, что нет особой необходимости вмешиваться в такие мелкие дела. Пускай это будет на совести двух старших министров.

Правый и левый советники кивнули. Секрет быстрого решения проблем заключается в том, чтобы как можно скорее избавить себя от этой головной боли. Как и ожидалось, министр образования и культуры тут же возразил:

– Господин советник! Как вы можете так перекладывать обязанности на других?!

– Вы ведь можете просто придраться к ее навыкам, – недовольно добавил второй министр. – Разве это сложно?

– Это и есть самое сложное.

Все тут же посмотрели на левое крыло. Советник со вздохом сказал:

– Причиной всему этому стала встреча в Мэджукхоне. Я сидел там справа от Анпхён-тэгуна. Ну почему в тот день у меня выдалось свободное время?.. Если б я знал, что все так сложится, то не пошел бы...

И он рассказал обо всех кошмарных поступках, которые принц совершил в тот день. У каждого в комнате отвисла челюсть, за исключением главного советника. Министр государственной безопасности выслушал его и, покачав головой, сказал:

– Поставь деньги – и все кончено. Нет ничего, что нельзя было бы наплести вслух, но как только ты ставишь на это деньги – ситуация значительно меняется. Это самый объективный способ оценки. А вы, господин левый советник, тоже хотели выкупить эту картину? Неужели...

– Сначала да. И я ставил немного. Но торги разрослись до такой степени, что мне пришлось бросить это дело. Что? Почему вы на меня так смотрите? Я тоже жертва игры его величества! Даже не смотрите на меня так.

– Это принц Анпхён организовал встречу и наслаждался процессом, – улыбнувшись, поправил его главный советник. – Его величество ван лишь попросил сына выбрать талантливых художников.

– Так или иначе... вот что мы имеем.

– Разве вы не знаете, как принц упрям? Его величество явно был против, но встреча все равно состоялась.

Было не так много людей, которые стали бы препираться с Анпхён-тэгуном и Ан Гёном, прекрасно разбирающимися в живописи. Трудно однозначно судить о навыках той художницы, раз эти двое, как и большинство других гостей, поставили на нее деньги.

– А разве у художника Ана есть деньги на ставки?..

– Астроном Ха Рам покупал картины, которые ему велел брать Ан Гён.

– Ой-ой... И он здесь участвовал. План, конечно, прекрасный. Но я не могу поверить, что он так легко украл картины из-под носа тэгуна. Нет никого, кто не знал бы, как принц одержим живописью!

– Его высочество так сильно злился. Мне было страшно сидеть рядом.

– Ха-ха! Интересное, должно быть, зрелище. Ха! Ой, извините. – Министр откашлялся и продолжил с более серьезным лицом: – Но разве нам и правда нужно привлечь к работе женщину, оставляя не у дел многих художников-мужчин?

Главный советник улыбнулся и ответил:

– Его величество сказал, что нет ничего глупее, чем отказаться от лучшего и согласиться на второсортное.

Разговор на мгновение смолк. Но спустя время в их рядах все же возникли возражения:

– Художник Ан просто слишком требователен. На должность можно назначить вообще любого мастера.

Министр заступился за художника:

– Если у вас возникает недовольство работой Ан Гёна, то не отправляйте в академию запросы о сотрудничестве. Ему все постоянно жалуются на то, что он посылает художников с неидеальными навыками, вот Ан Гён и разборчив в выборе мастеров. Разве вы не знаете принца Анпхёна? Он уже несколько раз все с ног на голову из-за этого перевернул.

Все снова замолкли. Неужели нечего возразить? Вот так все и закончится? Он втайне надеялся, что кому-нибудь в голову придет умная мысль, чтобы поспорить с таким решением, но в конечном счете все, что им оставалось сделать, – это смириться.

– Тогда мы должны присвоить чин женщине? Это просто безумие...

Поразмыслив, министр кивнул, выражая бессилие, и сказал:

– Не все художники, работающие в академии, получают государственные должности. Таких крайне мало. Можно просто доверить ей работу. Другого выбора у нас нет, верно? Или вы предпочтете обвинить во всем его величество вана? А может, его высочество принца Анпхёна?

Им действительно хотелось повесить все на тэгуна, но, если разобраться, в этом не было его вины. Его обвинение только приостановит работу академии, что скажется на других правительственных учреждениях. Единственное, что они могут сделать, – направить девушку в академию и заставить работать как чиновников, но не дать ей никаких официальных должностей. В молчаливом обмене взглядами все, кроме главного советника, похоже, согласились. Он улыбнулся и перешел к следующей теме для обсуждения.

– Этот вопрос уже выносили на повестку, но Соунгван...

Соунгван тоже был подвластен министерству образования и культуры, поэтому с губ соответствующего главы сорвался вздох. Мимо ветвистого дерева ветреный день не проходит, как и у министерства культуры, которому подконтрольно большое количество государственных органов, не проходит и нескольких дней без какой-нибудь беды.

– Решение отбирать одаренных слепых для обучения «Книге перемен»^[52] вступает в силу с этого года. Так сказал его величество.

– Боже мой...

– Так он не передумал?

– Скорее всеми силами старался все учесть. Если начать подготовку в ближайшее время, то уже через два-три года все заработает в штатном режиме.

– Но для тех, кто не может видеть... «Книга перемен» будет очень сложна.

– У нас ведь уже есть хороший пример. Господин Ха.

– Это совсем другой случай. Он с самого детства был известен как одаренный ребенок, еще до того, как ослеп.

– Его величество верит, что где-то есть еще один такой Ха Рам. Сказал, что не надеется на то, что новенькие смогут писать самостоятельно, и ему достаточно, если они смогут запомнить всю книгу. Чтоб от зубов отскакивало.

– Ну выучат они ее, а что дальше-то? Если вообще получится наизусть ее зазубрить.

– Получат должность в Соунгване.

Все дружно покачали головами. Министр отозвался:

– Раз уж была оговорка, что нужно будет выучить текст наизусть, то пусть попробуют. Если не получится – его величество обещал, что сдастся. Пускай их обучают, а господин Ха будет время от времени помогать им своим опытом. Остальное оставим на усмотрение Соунгвана.

– Тогда господин Ха наконец сможет хоть иногда выходить из дворца и отдыхать. Это хорошо. Главное – чтобы не зачастил... Ну, пускай только иногда.

– Кстати, – вклинился левый советник, наклонившись вперед, – кто-нибудь видел его в последнее время? Помимо главного советника, конечно. Вы с ним явно часто встречаетесь.

– Буквально пару раз, и то издалека... А что?

– Я уже говорил, что видел его на встрече у Анпхён-тэгуна? Я был очень удивлен. Он так похож на своего дедушку... Все-таки кровь не обманешь.

Главный советник с улыбкой сказал:

– Это из-за его глаз. Будь они обычными – и он был бы даже красивее деда.

– Разве у местных детишек не было какой-то песни, которую они напевали о нем?

– «Не сажайте дерево рядом с домом Ха, девочки повесятся из-за жениха». Или что-то подобное.

– Да! Помнится, раньше так говорили, когда видели его дедушку. Что угодно были готовы отдать, чтобы хоть денек пожить в его теле, ха-ха! А вы, господин советник?

– А как иначе? Мало мужчин, которые об этом никогда не задумывались.

Они в шутку обсуждали семейную линию Ха, пока правый советник не привлек их внимание:

– Рык тигра сотрясает земли Чосона.

Он говорил о том, что несколько ночей назад в горах Инвансан жители слышали рев зверя. Слухи имеют свойство быть преувеличенными, но, судя по всему, рычал там не самый обычный тигр, а потому совсем проигнорировать происшествие было нельзя. Министры обменялись взглядами. Они поняли друг друга без каких-либо слов.

Это история, которую молодняк еще не слышал, но из старшего поколения знали все без исключения: звук в горах издает бог земли Ханяна, который ищет дедушку Ха, живущего на этих землях с самых ранних пор. Уважаемый чиновник, которого называли духом-покровителем этого края, и его внук Рам. После того как предков Рама отсюда прогнали, их дом снесли, а на участке построили нынешнюю резиденцию вана – Кёнбоккун. Именно поэтому Рама называют его покровителем. Королевская семья до сих пор не может определиться с судьбой дворца, в котором сейчас проживает: многие обеспокоены тем, что если энергетику участка по фэншуй не удастся сохранить, то в будущем может погибнуть много людей.

– Неужели Чхве Янсон^[53] пытается использовать расположение дворца, чтобы повлиять на его величество?

– Разве то, что Ли Яндаль предложил разместить господина Ха в Кёнбоккуне, лучше, чем предложение Чхве о перемещении дворца? Я думаю, так всем было бы спокойнее. А вы как думаете, господин советник?

Главный едва заметно кивнул:

– Честно говоря, я тоже чувствую себя безопаснее, зная, что здесь есть потомок рода Ха. Ванская семья пролила слишком много крови...

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

21 января по лунному календарю

– Староват я... Такие странные иероглифы. Что не так с моими глазами? Ха-ха...

Чхве Вонхо громко рассмеялся и передал бумагу Кан Чхунбоку, стоявшему у стола. Это было официальное письмо от художественной академии.

– Не может такого быть. Вы ведь картины смотрите...

Однако Кан тоже потер глаза после того, как прочел письмо.

– Что-то я тоже ничего не понимаю... Хон Чхонги? Почему здесь ее имя...

– Ха-ха!.. Какая забавная ошибка... Разве может такое быть? Просят девушку стать художницей в государственной академии! Ха-ха... Ха? Стой, дай-ка сюда!

Дочь бывшего художника академии Хон Ыно – Хон Чхонги. Дочь... Слова на бумаге явно относятся к той самой Банди. Даже после того как они посмотрели на лист с разных углов и подставили под солнечные лучи из окна, надпись на нем не изменилась. Руки Вонхо дрожали.

– Ан Гён... Этот сумасшедший ублюдок!

Наставник вскочил со стула и выбежал из комнаты.

– Куда вы? – спешно окликнул его Чхунбок.

– В академию!

Кан замешкался, но затем схватил шляпу, теплую верхнюю одежду, ботинки и бросился за ним. Чхве, убежавший в одних носках, остановился, только выйдя за пределы ворот. Навстречу ему бесстыдно шагал тот самый безумец Ан Гён.

– Эй ты! Придурок!

В момент, когда Вонхо собирался схватить художника за воротник, Ан спокойно сказал:

– Давай сначала зайдем.

– Чего?.. Ладно...

Наставник, упустивший момент, идеально подходивший для того, чтобы взять Ан Гёна за грудки, в конце концов вернулся в «Пэк Ю» вместе с ним, хоть и не прекращая ворчать. Они вошли и закрыли дверь. Тогда он протянул руки, чтобы закончить начатое, но и тогда художник, словно избегая этого, быстро приземлился на стул.

– Садись же.

Он не успел его схватить. Почему-то еще до того, как тот опустился, у Вонхо возникло ощущение, что его опять во всем опередили.

– Я хотел приехать перед тем, как тебе вышлют письмо, но, видимо, опоздал.

– Эй! Наша Банди, вообще-то!..

– Она девушка. – Он был быстрее даже на словах. – Знаю.

– Но в академию же!..

– Нам разрешили. Я думал, это не сработает, так что сам был удивлен.

– Да если наверху об этом узнают!..

– Они уже знают. Главенствующее над академией министерство культуры, управляющее тем правительство и даже те, кто стоят выше них, – все одобрили.

– Даже те, кто выше?.. Если выше самого правительства, то... Эй! Да ты же брешешь!

– Нет. Я не настолько смелый, чтобы врать о таком.

– А, неужто Анпхён-тэгун...

– Он, скорее всего, еще не знает об этом.

– Да вы что там, сговорились все?!

Ан Гён глубоко вздохнул и попытался успокоить его:

– Вонхо. Такие зверские усилия были приложены... Это ведь судьба.

Чхве приземлился на стул и оперся лбом о ладони.

– Гён. Сам процесс рисования станет для нее рабочей рутиной с того момента, как она попадет в академию. Это адский труд, особенно для таких, как Светлячок.

– Ты видел хвама?

Наставник поднял голову. Ан Гён посмотрел ему в глаза и сказал:

– Недавно ты уже заговаривал о нем со мной.

– Да. Он был похож на хвама. Давным-давно, когда ты рассказывал мне о том, что видел его, я над тобой посмеялся...

– Еще ты говорил, что видел, как кто-то забирал картину у ее отца.

– Да. Тогда я думал, что это человек.

– Я тоже это видел. Но решил, что это точно хвама. Если бы не он, семья Хон бы не была в том состоянии, в котором они находятся сейчас. Хвама теперь берет картины у Чхонги?

Чхве промолчал. Он просто смотрел на своего собеседника.

– Ты ведь знал, о чем спрашиваешь, да? Станет ли Чхонги такой же, как отец.

Он снова не смог ничего ответить. Ан Гён наклонился вперед и прошептал:

– Вонхо. Я спрошу только одно. Ты хочешь увидеть последнюю картину Чхонги перед тем, как она сойдет с ума, или ты просто надеешься, что она не чокнется, потому что не хочешь видеть ее последнюю картину? Что из этого ты действительно хочешь?

Наставник задрожал всем телом, до самых кончиков пальцев. Ему опять было нечего ответить. Первым, устав ждать ответа, заговорил художник:

– Ты хочешь увидеть последнюю работу Чхонги. Сойдет она с ума или нет.

Он говорил очень тихо, будто звук едва-едва соскальзывал с его губ. Чхве зарыл лицо в ладони, чтобы унять боль внутри.

– Ты прямо как Кан Юнгук. Хвама приходит из-за твоей эгоистичной любви к картинам.

– Наш Светлячок... У нее есть талант, которого не было у меня. Как бы я ни старался, кому бы ни продал душу, я ни за что не смогу стать таким, как она. Если этот алмаз попадет в академию, он погибнет...

– Среди женщин не может быть талантов. Даже если она гений – она не может действительно им быть. Так устроен наш мир. К тому же ее отец хоть и мужчина, а все равно остался ни с чем и превратился в обычного сумасшедшего. Судьба еще более жестока к Чхонги, раз она простая девушка, а не жена какого-нибудь дворянина. Последняя картина, которую она оставит до того, как сойдет с ума, – станет ли она величайшим шедевром? Нет. Мир высмеет ее и откажется от этой работы, потому что ее написала простая женщина. Никто не станет прославлять Чхонги. Она умрет как дворовая псина. Это дочь Ыно, но я не позволю ей сойти с ума, как отец.

– Тогда ты пригласил ее, чтобы...

Ан Гён стал говорить тише.

– Да. Работа в академии должна полностью убить ее талант, потому что это единственный способ избавиться от хвама. И я спрошу у тебя еще раз: как думаешь, лучше быть непризнанным гением, сойти с ума и умереть или жить обычной жизнью и уйти как женщина, которая славно рисует?

Вонхо снова опустил голову. Он долго молчал, думая о Хон Ыно. О том, как его высмеивали, пинали и ругали люди на улице, но он снова и снова разворачивал бумагу и брал в руки кисть. О том, как сложно понять, что изображено на его рисунках. О том, как низко он пал. Потом он представил Чхонги на его месте.

После долгого молчания он заговорил самым тихим голосом, на который только был способен:

– Забирай. Но она не из тех, кто всегда будет слушаться...

Дори низко поклонился девице Хон.

– Прошу прощения.

Девушка прижала к себе плотно свернутый шелковый мешочек и переспросила:

– Ты правда не знаешь, когда он появится?

– Да.

– И он совсем ничего тебе не говорил?

– Нет. Извините...

– Я должна отдать это лично... Хочу сама вернуть ему...

Слуга не разгибал спины. Сколько раз она уже приходила сюда впустую?.. Но художница не сдавалась и продолжала появляться у дома в поисках Ха Рама, хотя с тех пор тот ни разу не покидал дворца. Прошло всего десять дней. Даже не месяц и не три. Хотя Дори и предупреждал ее, что хозяин редко возвращается. Чхонги обняла ткань, словно пытаясь успокоить ураган на душе.

Ей снова не удалось нарисовать его лицо. Она думала, что сможет это сделать, если увидит Рама еще один раз... Хотя она предпочла бы больше не видеть его улыбки. Пусть не показывает ей свое улыбающееся лицо. Может, именно поэтому рисовать стало только сложнее. Чхонги все еще было страшно. Ощущение холодных рук иногда приходило ей на память, из-за чего девушка часто просыпалась по ночам. Даже приходя в этот дом, ей приходилось перебарывать свой страх. Но она все равно продолжала это делать. Выбора не было. Это ей неподвластно.

– Я...

Он не хочет ее видеть. Если бы хотел, то пришел бы. Если бы хотел, то дал бы о себе знать. И это тоже ей неподвластно.

– Я...

Это так жалко. Наверное, она изначально его не интересовала, потому что не подошла по статусу. Ей нечего ему предложить. Если бы Чхонги могла просто увидеть его лицо хотя бы разок и нарисовать его портрет, ей больше не пришлось бы видеть этого человека. Может, тогда она смогла бы сдерживать желание встретиться с ним. Ей бы хотелось, чтобы она и правда приходила сюда только из-за картины. Тогда она не чувствовала бы, что навязывается. Но сердцу не прикажешь. Сердце-то ее, но оно совсем не слушается.

– Больше я...

...не приду. Хон не могла закончить фразу. И даже если могла бы, то все равно пришла бы сюда снова, так что в конечном счете это будет просто ложью. Поэтому девушка отвернулась, так ничего и не договорив.

Чхонги вышла за ворота, и слеза скатилась по ее щеке. Она грубо вытерла ее ладонью, но за ней упала и следующая.

– Вот же!.. Я не плачу. Это не слезы, у меня нет причин реветь! Прошло всего десять дней. Не месяцев, всего лишь дней! Десять дней, так почему же...

Она укуталась в накидку и продолжила вытирать непрекращающиеся слезы. Было тяжело идти. Ничего не оставалось, кроме как стоять и плакать.

– Неужели это... художница Хон?

Мужской голос? Удивленная, Чхонги утерла слезы накидкой и быстро обернулась в сторону, откуда доносился звук. Трепет, ненадолго возникший в ее сердце, мгновенно исчез. Девушка поклонилась и уступила дорогу молодому человеку.

– Да, ваше высочество.

– Ого! Это и правда ты!

– Как вы меня узнали?

– Просто почувствовал. На всякий случай решил тебя окликнуть, и оказалось, что не ошибся. Я так удивился, что...

Она плакала?.. Ли Ён улыбнулся и сделал вид, что не заметил. Он спросил:

– Откуда идешь?

– Возвращаюсь в «Пэк Ю».

Девушка не ответила на его вопрос, но принц не стал допытываться.

– Ой, хорошо сложилось! Я тоже туда еду по кое-каким делам. Можем пойти вместе.

Он решил, что «дела» как-нибудь придумает на ходу. Ли Ён двинулся с места, но Чхонги стояла там же, где и была, не сделав ни шагу.

– Я же предложил пойти вместе?

– Ваше высочество, я пойду вслед за вами.

– Хм, это... звучит крайне неинтересно. Если хочешь поговорить, придется идти рядом. Иначе будет скукотища, а я скучать не люблю.

Прежде чем принц заговорил с девушкой, его слуга натянул поводья и ускакал туда, где мог спрятаться, поэтому, когда Чхонги огляделась, она никого не увидела. Неужели и в этот раз тэгун расхаживает в одиночку?

– Вы снова одни? – уточнила она, догнав принца.

– Эм...

Он тоже посмотрел по сторонам. В этот момент Ли Ён был бесконечно благодарен слуге, который вовремя сообразил слинять.

– Да. Один. Я часто так хожу, ха-ха!

– Чем вообще занимаются ваши прислужники, заставляя добрых простых людей так страшно грешить? Если вы будете и дальше здесь так разгуливать, то само собой разумеется, что никто не узнает в вас великого принца! Я совсем ни в чем не виновата!

Он не мог видеть лица Хон, потому что она была укутана в накидку, но, кажется, ей немного полегчало. В ее голосе появилась сила. Ли Ён с облегчением на душе сказал:

– Поэтому я должен отменить тебе наказание?

– Если вы так поступите, я продолжу вести жизнь, достойную порядочной девушки!

– Что же тут поделать... Плохой из меня добрый принц! – Он посмеялся.

– Вы еще можете встать на путь истинный! Мое помилование было бы отличным началом вашего перевоспитания...

Ли Ён громко рассмеялся, проигнорировав ее просьбу об отмене наказания.

– Нет, серьезно, как вы меня узнали? Вы не могли видеть мое лицо, я же в накидке.

– Верно. Как я тебя узнал? Я и сам не знаю, даже внутрь накидки заглянуть ведь не мог... Странно. Может, ты в той же одежде, что и при прошлой нашей встрече?

– Мои вещи ничем не отличаются от одежды большинства других женщин.

Краем глаза принц увидел группу из пяти девушек, проходящую мимо. Большинство из них носили похожие накидки. Потом он снова перевел взгляд на Чхонги. Юноша не мог сказать точно, что изменилось для его глаз, но все ощущалось совсем иначе. Он подумал, что это может быть разница, которую можно только почувствовать сердцем.

– Видимо, мои глаза настолько зоркие, ха-ха!

Ли Ён вдруг встал. Тогда девица Хон, идущая слегка позади, тоже остановилась вслед за ним.

– Почему вы...

Он наклонился и слегка оттянул ее накидку. Внутри он увидел лицо Чхонги.

– Это точно художница Хон? Никто не притворяется ей? Ого! И правда она! – рассмеялся юноша.

Принц не только удостоверился, что это была она, но и убедился, что девушка прекратила плакать. Глаза ее все еще слезились и выглядели покрасневшими, но ему стало легче от того, что она больше не рыдала. Хоть Ли Ён и не видел ее слез, внутри него все похолодело, и сильнее, чем когда он замечал, как плакали другие люди. Какое облегчение. Теперь ему надо найти предлог, чтобы заехать в «Пэк Ю», прежде чем они туда доберутся.

Слуга, вдруг превратившийся в прислужника и неспособный должным образом сопровождать тэгуна, следовал за ним на некоторым расстоянии. Из его рта один за другим вырывались вздохи по разным причинам: во‐первых, он беспокоился о болях в теле волнительно пританцовывающего на коне Анпхён-тэгуна; во‐вторых, переживал о том, что не попадут на встречу, куда они направлялись, пока не увидели художницу; а в‐третьих, тревожился за психическое состояние принца, потому что тот на протяжении всего их пути то и дело останавливал встречающихся ему женщин и спрашивал, не художница ли Хон это. К счастью, очередная девушка действительно оказалась Хон Чхонги... иначе это было бы большой проблемой.

5

Он не мог самовольно этим управлять. Среди всех качеств, которыми Рам обладал, он больше всего был уверен в собственном терпении, но сегодня эта уверенность пошатнулась. Юноша поклялся, что не будет покидать дворец и приближаться к Хон Чхонги, и вот он уже зачем-то прячется неподалеку от «Пэк Ю», нарушив клятву самому себе. Мансу заменял Ха Раму глаза.

– Только что перед воротами остановился паланкин. Может, там...

Нарядно одетая женщина средних лет поспешно слезла с паланкина и постучалась в ворота.

– Она слишком взрослая. Это не художница Хон.

Ворота распахнулись.

– Там мужчина. Похож на художника или прислужника.

Издалека был слышен их разговор:

– Ох, госпожа хозяйка «Чхон Мун»?.. А вы по какому делу?..

– Наставник здесь, верно? Что за муха его укусила...

Женщина толкнула ставни и вошла внутрь. Перед входом в «Пэк Ю» снова стало тихо.

– Господин Ха, может, я пойду и попрошу художницу Хон к вам выйти?..

– Нет. Я пришел сюда не для того, чтобы с ней встретиться.

– Что?.. Тогда зачем?

А ведь и правда – зачем? Он не может с ней встретиться, не может ее увидеть с такими глазами. Рам не мог понять, что он тут делает. Не мог уяснить, в чем смысл подслушивать на таком расстоянии и просить кого-то подсматривать за него. Его смущала неспособность контролировать собственный разум: что делать с этой неподвластной ему головой? Это было чувство, которого он раньше никогда не испытывал, а потому совсем не мог им управлять.

Причиной, по которой он не мог подойти ближе, был голос Чхонги, которым она позвала Рама тем утром. Тогда он не осознавал этого, потому что едва проснулся, но теперь, вспоминая об этом, юноша понимал, что голос был полон страха. К тому же непонятно, было это совпадением или нет, но в ночь зимнего солнцестояния и в ту ночь десять дней назад, будучи без сознания, Рам шел к Хон Чхонги. И в тот раз, накануне Нового года, когда его тело отказывалось двигаться и он не мог войти в двери собственного дома, – в тот же день художница заходила к нему домой. Учитывая все это, он не мог не предположить, что происшествия имели к ней какое-то отношение. Головой юноша прекрасно это понимал. Но сердцем – нет, хоть это и глупо.

Когда хозяйка «Чхон Мун» увидела Ан Гёна и Чхве Вонхо вместе, она резко похолодела:

– Я зашла, чтобы предложить тебе пойти со мной в академию и обсудить это, а ты уже здесь? Вы двое сговорились, чтобы отомстить нашей художественной группе?

Ан Гён ответил ей от лица Чхве, ни на секунду не поднимавшего головы:

– Если бы владелец «Пэк Ю» действительно был на такое способен, ваш «Чхон Мун» никогда не вырос бы таким большим.

Женщина взглянула на лицо Вонхо, и ее возмущение утихло. Она сказала:

– Тебе тоже пришло письмо из академии? Ой, как странно... Неужели у тебя еще осталось кого переманивать?

– Ты прекрасно знаешь, в каких обстоятельствах находятся другие художественные группы.

– Знаю, есть у вас тут Хон Чхонги. Но она же девчонка, вряд ли ее возьмут...

Она взглянула на двоих и, почувствовав витающий в воздухе, но не озвученный ответ, выпучила глаза.

– Неужели?.. Не может быть... Эй, они что, взяли девчонку?! Девушку... Кошмар! Это же безумие!

Тогда дама выдвинула еще один стул и присела. С очаровательной улыбкой она сказала:

– В любом случае я тут недавно ее встретила...

– Ты и ее переманить хотела?

– Да ладно! Неужели это преступление?

– Соблюдай деловую этику! К девчонке-то хотя бы не лезь!

– Сейчас художница Хон – это самый прибыльный мастер в столице. Какая же я хозяйка «Чхон Мун», если оставлю это без внимания? – хихикала она.

Несмотря ни на что, имя Чхонги теперь действительно часто всплывало на улицах. Им пришло много заказов на разные жанры живописи, но Вонхо отказал каждому. Потому что она – не кисэн, которая хорошо рисует. Эта девушка – настоящая художница. Для Чхве ценности всегда превыше денег. В этом была его гордость как художника и учителя.

– Ну? Встретила ты ее, а дальше что?

– Ах да! Она сказала, что собирается отомстить наставнику, поэтому не может перейти в «Чхон Мун». Какая прелесть!

– Мне? Ч-что?.. За что мне может мстить наш Светлячок?!

Хозяйка сделала серьезное лицо и сжала губы, чтобы спародировать Чхонги. Подражающим ей тоном она сказала:

– «Мне есть за что мстить наставнику. Он ругал меня, часто запрещал выходить на улицу, говорил “не делай то”, “не делай это”, “будь осторожна с руками”, “не повреди правую руку”, постоянно только и делал, что ворчал. Он говорил, что я ничтожная букашка, которая не приносит денег, а только тратит запасы риса. Но он сам не может заработать денег на мне! Даже когда приходили заказы, наставник боялся, что на улице меня будут доставать мужчины. Наш учитель будет рад, если вы выплатите за меня весь долг за раз, но, если я останусь в “Пэк Ю”, мне никогда не вылезти из долгов. Поэтому я не могу к вам пойти. Я не могу сделать то, что заставит его радоваться». – Хозяйка посмеялась. – Вот как она сказала.

– Наш Светлячок... – Чтобы не разрыдаться, он не договорил изначальную мысль и сделал вид, что собирался сказать нечто другое. – Видимо, она по-настоящему разозлилась. Если Чхонги говорит что-то подобное, поджав губы и улыбаясь, то точно злится. Будем считать, что мне повезло, что она меня не пнула. Видимо, посчитала, что я слишком стар для такого...

– Никакой ты не старик! Даже морщин вокруг глаз еще нет.

– Заработай денег и спусти их на зеркало, что ли...

– Ты ведь говорил, что на картинах, которые рисовали в «Пэк Ю», у тебя нет морщин.

– Наверное, они просто не стали их изображать. Или не смогли. Я все равно не смогу себя увидеть ни на портрете, ни в зеркале... Ах! Хватит уже нести ерунду! Кого взяли в академию от вашей группы?

– Чха Ёнука.

– Чха Ёнук... Наш, что ли?

– Да, когда-то он был ваш. А теперь наш!

Чхве Вонхо широко распахнул глаза и посмотрел на Ан Гёна.

– Что не так? – с тревогой спросил тот.

– Чхве Гён тоже там...

– А с ним-то что?..

– Что не так?

– Это же... собачье трио...

– О чем ты вообще?

Вонхо лишь дернул уголком рта, никак не отвечая. Ему стало немного легче. Будто в камне, который давил ему на грудь, проделали маленькую дырочку.

– Говорят, борьба за статус у псов серьезнее, если они одногодки, – посмеялся он.

Где-то в глубине души ему казалось, что это тоже своего рода благословение. Если Чхве Гён, Чха Ёнук и Хон Чхонги столкнутся вместе, то разборки будут громкими, но ему все равно будет не о чем беспокоиться. Отныне это забота Ан Гёна.

Ха Рам повернул голову влево. Он почувствовал оттуда какой-то особенный трепет. Мгновением позже заговорил Мансу:

– Слева женщина в накидке.

Сердце юноши заколотилось. Вместе с учащенным пульсом к нему пришло и ощущение боли.

– Ох... Она идет с мужчиной.

– Художник Чхве?

– Нет. Хотя лицо знакомое... Ах да! Это принц Анпхён. А девушка, судя по всему, действительно художница Хон. Почему эти двое вместе?.. Может, поздороваемся с ними?

Рам схватил Мансу за плечи и вернул на место.

– Давай возвращаться.

– Куда?

– Во дворец.

– Я думал, мы все это время ждали, потому что вы хотели с ней поздороваться...

– Нет.

Если бы он не был слепым, возможно, он увидел бы что-нибудь другое. Не то, что рисовало его воображение, – и тогда это было бы менее болезненно. Голос Чхонги был слышен издалека, и ее заливистый смех тоже. Кажется, у нее все замечательно.

– Выходит, с тех пор вы тренируетесь в рисовании только сосен?

– Раз уж я решился показать тебе свои работы, я должен быть уверен, что смогу это выдержать, – смеялся тэгун.

– Когда я увидела ваш стиль письма, мне тоже представилась сосна. Я обязательно приду посмотреть! И вы не сможете меня прогнать.

– Тогда ты тоже должна будешь принести свой рисунок сосны. Придешь без него – и я ничегошеньки тебе не покажу!

– Хорошо, – хохотала Хон.

Ее смех. Кажется, они с принцем ладят, смотрят картины друг друга... Вдруг Чхонги остановилась, сняла накидку и посмотрела в сторону, где стоял Рам. Мансу тут же спрятался и шепотом крикнул:

– Ой! Художница Хон на нас смотрит!

Рам схватил Мансу за макушку и потянул его ближе к стене.

– Что там? – спросил Ли Ён.

– Ничего. Просто что-то странное померещилось...

Чхонги еще раз взглянула в сторону, где прятался астроном, но затем открыла ворота и вошла внутрь вместе с принцем. Спустя некоторое время после того, эти как двое исчезли, Рам сказал:

– Пойдем. Славно, что у нее есть причины смеяться. Я зря волновался.

Он грустно улыбнулся. Пожалуй, это даже хорошо, что она была с принцем. Если бы Чхонги пришла одна, он, скорее всего, потерял бы контроль, подошел к ней, и тогда ему снова пришлось бы сдерживать глупый смех.

– Может, заглянем домой по пути во дворец?

– У нас много дел. Пойдем сразу в Кёнбоккун.

– Хорошо.

Они удалялись от «Пэк Ю». Посох, который служил Раму глазами, сегодня казался жалким и бесполезным.

– О, кто это? Неужто господин Ха? – раздался знакомый голос.

Это был слуга принца Анпхёна, следовавший за ним.

– Здравствуйте.

– А что сам государственный предсказатель делает в этой округе?

– У меня были дела неподалеку, поэтому я просто проходил мимо. Что ж, я немного занят, поэтому, если вы разрешите...

– Конечно, прошу. Будьте осторожней по пути.

Слуга склонил голову вслед удаляющемуся юноше, а затем повел лошадь к той стене, где только что стоял Ха Рам.

– Выходит, я и чин смогу получить?

Это было первое, что сорвалось с губ Чхонги после того, как она молча выслушала все, что касается приглашения в академию. Она была единственной, кто остался стоять. Девушка взглянула на Ан Гёна и спросила еще раз:

– Вы присвоите мне чин и ранг?

– Во-первых, как студентке художественной академии, тебе надо будет пройти трехмесячное обучение, чтобы овладеть всеми основами, – это минимум три месяца, а потом мы будем определять, можно ли тебя привлечь к работе. Если справишься с этим – да.

– Я точно смогу получить чин, если справлюсь с обучением? Вы можете это гарантировать? Я не прошу себе каких-то особенных условий, я спрашиваю, можете ли вы предоставить мне те же возможности, что и мужчинам-художникам?

Ан Гён на секунду опешил, а затем улыбнулся. Она намного менее покладистая, чем он ожидал. Художник взглянул на Вонхо, и по одному выражению его лица он прочел: «Видишь? Я же говорил, что это будет непросто».

– Не в моих силах давать такие гарантии...

– Тогда я гарантирую! – встрял Ли Ён.

С того момента, как принц появился в комнате, Ан Гён, Чхве Вонхо и хозяйка «Чхон Мун» заметно занервничали. Его присутствие вызвало большой переполох. Несмотря на то что его активно отговаривали, тэгун все же решил остаться и понаблюдать за ситуацией.

Сидя во главе стола, он сказал:

– Думаю, в этом есть часть моей ответственности. Я не мог и представить, что художницу Хон действительно пригласят в академию. Честно. Я удивлен так же, как и вы.

– Думаю, вашему высочеству лучше не вмешиваться в дела академии, – опустив голову, произнес Ан Гён.

– Это не какой-нибудь важный правительственный орган, так какая разница? Не поймите неправильно. Я гарантирую равные возможности, а не чин. Думаю, это я смогу осуществить.

Внимание всех в комнате сосредоточилось на девице Хон. Решение остается за ней. Поскольку это не принудительный труд, если она не захочет им заниматься – ее нельзя будет заставить. Поэтому право выбора в конце концов у Чхонги, хотя, если она откажется, ее будут всеми силами уговаривать согласиться.

Девушка постаралась подойти к решению обдуманно. Это мужской мир. Хотя мастерская, вероятно, будет такая же, как в «Пэк Ю», нетрудно было догадаться, что условия будут совсем другими. Если она окажется среди мужчин, ей придется отказаться от участи обычной женщины, ведь никто никогда не увидит в ней благоразумную девушку. Еще и ранг... Женский статус обычно определяется заслугами мужа и сына – такова реальность. Но у Чхонги появилась возможность самостоятельно получить чин, стать ближе к Ха Раму и быть немного менее несчастной. Нельзя сравнивать их положение, конечно, но ей-богу!

– Даже если ей дадут самый никчемный ранг, это ведь лучше, чем ничего?

– Я буду работать в академии. – Хон повернула голову в сторону Чхве и глубоко поклонилась. – Долг я все равно выплачу. Только разрешите мне, учитель.

– Уже разрешил. Мы тут с художником Аном вдвоем тебя уговариваем, вообще-то. Ты только недавно начала погашать долг... Но с тех пор ничего не изменилось, он так же велик. Поэтому заходи в «Пэк Ю» на пути в академию.

– А так можно?

– Иначе когда ты собираешься выплатить все эти деньги? Сюда ближе идти, чем домой, поэтому и тебе будет легче. Если придется всю ночь просидеть за работой, то лучше приходи сюда, там не оставайся! Не придешь до заката – я сам пойду вылавливать тебя в академии. И...

– Мамочки! Художница Хон, как же ты терпишь его ворчание? Теперь я могу понять, за что ему мстить, – хихикнула хозяйка «Чхон Мун».

– Это он еще не начал, – хохоча, ответила на шутку Чхонги. – И так будет продолжаться до тех пор, пока я не уйду в академию. А может, и дольше! Ха-ха!

– Если когда-нибудь передумаешь, приходи к нам. Я дам тебе наконец-то притронуться к большим деньжатам.

– Эй! Смотри-ка, даже сейчас пытается ее стянуть! Тьфу ты...

Девица Хон посмотрела на принца. Когда их глаза встретились, Ли Ён тепло улыбнулся.

– А теперь, ваше высочество, расскажите, зачем вы сюда пришли.

Все посмотрели на него. Чтобы не пересекаться с их взглядами, принц бегал глазами то к потолку, то к столу, то к дверям, то к окну, то еще куда. Он почесал затылок и громко рассмеялся:

– Ха-ха! А я и забыл!.. Новости из академии так меня поразили... Ха-ха! Ах да... Художник Ан, Ха Рам прислал мне подарок. Я о вашей картине. Хотел сказать, что я был так счастлив, когда получил эту работу, что напрочь лишился сна.

– Вы мне льстите, ваше высочество.

Подарок от Ха Рама? Тот, кто ни разу с ней не связался, умудряется поддерживать связь с другими людьми, дарит им подарки, да и в целом, кажется, живет припеваючи? У него явно все хорошо. Ли Ён продолжал хохотать без остановки. Чхонги неловко рассмеялась в ответ.

Принц исчез за воротами. Бесчисленное количество людей выбежали наружу и принялись отвешивать поклоны. И только после того, как принц ушел достаточно далеко, вокруг все стихло. Слуга схватил поводья и поскакал за ним.

– Ох, ваше высочество! Я здесь!

Он едва догнал Ли Ёна. Когда принц только вышел из-за ворот, он смеялся, будто сумасшедший, но затем вмиг помрачнел. Поэтому слуга просто молча следовал за ним.

– Ах да! Когда вы были в «Пэк Ю», я видел господина Ха! Он сказал, что шел по делам...

– Знаю.

– Да? Вы тоже его видели?

– Нет. Но я видел Мансу.

Он заметил, как мальчик прячется и смотрит на здание «Пэк Ю». Зрение у Ли Ёна было настолько же острым, насколько сообразительна его голова. И, в отличие от Чхонги, накидка ему не мешала. Если там был Мансу, значит, где-то рядом, невидимый ему, был и Ха Рам. Этот факт сильно расстраивал принца.

– Никогда не думал, что стану так в себе сомневаться. Именно в такие моменты и проявляется характер. Ха...

Ему нельзя открывать глаза. Это было железное правило для случаев, когда он находится в незнакомых местах и на улице. Люди, которых он знал, – это одно, но те, кто впервые видел цвет глаз Рама, обычно пугались и устраивали много шума – а это совсем другое. Когда они перешли людные улицы, вокруг наступило затишье: такое, будто все кругом замерло.

– Мансу, где мы?

– Недалеко от рынка. Надо было взять паланкин, да?..

– Я в порядке.

– Ой... А почему вокруг ни души?

Вдруг оба услышали голос какой-то старушки:

– Великий чиновник Ха идет.

В ее речи слышался старый ханянский говор, ныне – говор Янджу. Словами «великий чиновник Ха» люди обычно обращались к его дедушке, а не к нему самому. Рам остановился.

– Мансу, кто это?

– Просто продолжайте идти, – шепнул Мансу, – это бабушка, нищая.

– Так грустно... С тех пор столько воды утекло. Ну, по человеческим меркам, – посмеялась женщина.

Рам сначала едва приоткрыл глаза, но тут же распахнул их окончательно: он не мог этого не сделать. Перед ним все еще был мир, полный красного цвета, но сквозь него юноша мог смутно разглядеть человеческую фигуру. Если воспоминания о том, что происходило в его детстве лет до шести, верны, то человек перед ним не мог быть той бабушкой, о которой говорил Мансу. Это явно была молодая и красивая женщина, хоть Рам и не мог с полной уверенностью судить, что есть красиво, а что безобразно. Его этому не научили, ведь он не мог видеть, но всей душой Рам чувствовал, что женщина перед ним прекрасна.

– Бабушка, говоришь?

– Да, нищая старушка.

Женщина посмотрела на Рама и, нежно улыбаясь, сказала:

– Ты правда видишь меня. Это никакая не ошибка!

Юноша подошел к ней и склонил дрожащие колени. Он правда ее видит. По крайней мере, ему так кажется. Но почему же только ее?

– Ты поглотил его глаз, чтобы выжить. А нечистая тварь вдруг потеряла зрение. Хо-хо...

Нечисть? Глаза?.. Он был уже достаточно поражен тем, что мог ее видеть, но непонятные слова старушки удивляли его еще больше.

– Ч-что вы имеете в виду?

– Не знаю, что у вас произошло. Я все время сижу тут и редко что-то слышу.

– То, что вы сказали...

– Ты не можешь видеть людей. И мир, в котором они живут.

– Тогда я должен видеть хотя бы духов? – Его голос дрожал. – Но почему я не могу?..

– Духи тоже когда-то были людьми. Поэтому ты и их не видишь.

– А вы тогда кто?

– Я – это я. Если ты что-то видишь, значит, это не человек и не дух.

– Прошу, расскажите подробнее...

Юноша почти умолял ее. Старушка смотрела на него с жалостью. Хотя Рам давно не видел ничьи лица, он просто знал, что она полна грусти.

– Не знаю, что ты хочешь услышать. Лучше бы тебе спросить у кого-нибудь другого.

Она говорила по-человечески, на его языке, но Рам все равно никак не мог понять, о чем идет речь.

– Кого-нибудь другого?..

– Того, кто отвечает за земли, которым ты принадлежишь. В наши дни это место называют Кёнбоккун. Тебе нужен его хранитель.

– Люди зовут меня так...

– Ты человек. Я о настоящем хранителе, хранителе Ханяна. Люди сами по-разному называют вещи, и названия эти часто меняются. Так, значит, ты уже не понимаешь, о чем я говорю? А потом вы, люди, ругаетесь, что я непонятно разговариваю... Благодаря хранителю нечисть все еще не овладела твоим телом. Потому что эта земля твоя. Пока что.

Он не понимал, что это все значит, но знал, что именно это ему и нужно было услышать. И несмотря ни на что ему хотелось, чтобы она рассказала еще больше. Хоть что-нибудь.

Рам нетерпеливо спросил:

– Прошу, объясните, что это за нечисть?

– Ты меня не слышишь, потому что в твоей голове хаос. Если я продолжу, ты ничего не поймешь.

– Я впервые вижу что-либо после того, как ослеп. Конечно, это сбивает меня с толку...

– Это из-за тебя.

Из-за него? Что же? То, что он сбит с толку? Или то, что он впервые что-то видит?

– Объясните понятнее...

– Я уже достаточно понятно изъяснилась. Если продолжу, мне и самой будет сложно. Это даже меня путает. Я терпеть не могу такие раздражающие вещи.

Рам снова не понимал, о чем речь. Он даже не знал, что спросить. Его голова не могла успокоиться. Что это за существо? Почему он ее видит? Кто она, если не человек и не призрак?

– Как я выгляжу для тебя? – спросила старушка.

– Как молодая красивая женщина.

– Молодая и красивая? Ха-ха! Запомни это хорошенько... Хотя ты все равно не сможешь такое забыть.

Она встала. Рам тоже поднялся, чтобы остановить ее, но не успел – старушка была уже слишком далеко. Там, где исчезла фигура человека, осталась только красная пелена. Что? Как это?.. Он точно только что встал, чтобы пойти за ней, но оказалось, что он все еще сидит.

– Господин Ха, – обратился к нему Мансу после протяжного зевка, – пойдемте.

Во время разговора со старушкой Рам даже не думал о Мансу. У него не было времени, чтобы беспокоиться о том, кто находится рядом. Но, несмотря на их странный разговор, голос мальчика был таким же спокойным, как обычно. Мансу всегда быстрее всех реагировал на подобные вещи, поэтому его спокойствие казалось странным.

– Мансу? Ты все это время стоял рядом?

– Что?.. Ну конечно.

– Ты слышал, о чем мы только что говорили?

– Говорили?.. С кем?

– С девушкой... То есть с бабушкой передо мной.

– Но старушка встала и ушла, как только увидела ваши глаза... Наверное, испугалась. Ох, и быстро же она ходит! Уже совсем исчезла.

– Как?.. Ушла, как только меня увидела?

– Да. Сразу, как вы сели перед ней. Я и зевнуть не успел, а уже смотрел на ее сгорбленную спину. Не переживайте. Она наверняка впервые видит красные глаза, вот и удивилась. Видела бы она вас чаще – и точно привыкла.

– Ты слышал, как я разговаривал?

– Я не слышал ничего, кроме того, что вы сказали мне только что... Что с вами? Жуть какая-то...

Мальчик смотрел на него так, будто вот-вот расплачется, хотя старался сдерживать страх и оставался рядом с Ха Рамом. Это, конечно, было его решением, но Мансу еще не был достаточно взрослым, чтобы терпеть испуг и делать вид, что ничего не произошло.

Ноги Рама тряслись так сильно, что он не мог на них держаться, так что в конце концов он споткнулся и рухнул. Шокированный, Мансу помог ему подняться.

– Вы в порядке? Господин Ха, вы весь бледный!

Юноша стряхнул грязь с одежды.

– Все в порядке.

Только это всего лишь слова. Он был не в силах успокоить волнение в своей груди, поэтому просто схватил мальчика за плечо, не сумев больше сделать ни шагу. Рам не держал его с силой, лишь слегка оперся в качестве поддержки, но Мансу чувствовал, что рука юноши дрожит. Он старался не подавать виду, потому что понимал – эта дрожь не из-за страха. Значит, ему тоже нечего бояться.

6

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

24 января по лунному календарю

Солнце еще не взошло. Рам вышел из комнаты, что недалеко от Соунгвана, чтобы пройти к обсерватории. Все, что находилось внутри дворца Кёнбоккун, было хорошо ему знакомо, так что он вполне мог справиться в одиночку и не стал будить крепко спящего Мансу. Время, когда он может насладиться прогулкой в одиночестве, – именно то, что ему было нужно, особенно с такими запутанными мыслями, как в последнее время. «Поглотить глаза нечисти». Глаза. И нечисть. Благодаря хранителю этого места он до сих пор владеет своим телом... Ему хотелось бы превратить эти мысли в связный рассказ, но это казалось непосильным.

– Нечисть... Может, то, что овладевает моим телом, когда я теряю сознание, – это и есть нечисть?

Чтобы не попасться на глаза вану, пришлось идти в сторону Кёнхверу, располагавшегося чуть дальше двух обсерваторий: той, что используют сейчас, и только построенной каменной. Здесь был большой пруд. Раму нужно было обращать внимание на каждый свой шаг, сделает лишний – и все пропустит. Последним местом, которое видел Рам перед тем, как ослеп, было именно Кёнхверу. Поэтому оно осталось в его памяти как крайне ясный красочный образ. Каждый раз, когда юноша проходил мимо павильона, ему вспоминался тот день. Сегодня воспоминания мучили Ха Рама с особенной силой.

1-й год правления Седжона

(1419, год Желтой Свиньи)

7 июня по лунному календарю

– Папа, почему мы не можем поехать в Ханян? – спросил шестилетний Ха Рам.

В то время ему еще приходилось вставать на носочки и вытягивать шею, чтобы видеть мир, потому что все вокруг, кроме цветов на земле, было слишком большим и высоким. И отец тоже. Задавая вопрос, Рам откинул голову назад и посмотрел на папу. На фоне его лица, когда он смотрел на сына, всегда было голубое-голубое небо.

В этот день к ним прибыл гость из Ханяна, поэтому он спросил то же, что и его дедушка, когда умирал. Он скучал по этому городу до самой смерти. Говорил, что родной город – это источник жизненной силы. Но он за всю свою жизнь так ни разу и не ступал на те земли. Все, что было ему доступно, – далекий вид с горы Кванаксан. Взрослые говорили, что это произошло из-за запрета на въезд. Маленькому Раму было трудно понять эти слова.

Это было время, когда государство Чосон было только основано, а город Ханян назначен его столицей. Чтобы привести в порядок местные дела, людей, которые издавна жили в Ханяне, переселили в Кёнджу. В основном этому подверглись те, кто жил в местах, где собирались строить новый дворец – Кёнбоккун, но вместе с ними оттуда ушло и благополучие. После переселения Кёнджу был переименован в Янджу, а Ханян – в Хансон. Изменив названия, власти попытались полностью отделить от нынешней столицы репутацию Ханяна. Еще одной мерой был запрет на въезд в столицу. Дедушка Рама был совершенно свободным человеком, но он не мог вернуться в Ханян – свой родной город. А поскольку семья Ха относилась к местным богачам, владения которой передавались из поколения в поколение, им были наложены еще более строгие запреты. Люди же продолжали называть города Ханяном и Кёнджу. Легко изменить названия на бумаге, но привычки людей изменить трудно, как бы власти ни старались. В Ханяне, еще не до конца ставшем Хансоном, сохранялась особая энергия рода Ха.

Гость из Ханяна был крайне любезен. Его имя – Мэн Сасон, хотя все звали его просто старик Мэн. Говорят, он занимал должность главы министерства государственного управления. Но Рам не знал о его положении и о том, насколько высок был его статус. Ему господин Мэн казался просто дедушкой с добрым лицом, поэтому он продолжал ему улыбаться.

– Я приехал из-за засухи, – сказал господин Мэн.

Уже который год земли Чосона мучила засуха. Старики соглашались, что это был первый случай неурожая за долгое время. Сразу после вступления на престол нового вана сильные невзгоды охватили все восемь провинций страны, будто смеясь над всеми засухами, что были прежде.

В год Желтой Свиньи случились и другие погодные изменения. Волна холода охватила Чосон в январе и свирепствовала до самой весны, и даже в самый разгар сезона урожая случились заморозки. Полчища саранчи заполонили небо, превращая день в темную ночь, и град размером с целый каштан обрушился на алтарь, где совершалось жертвоприношение во имя дождя, из-за чего множество людей получили травмы. Когда появилось солнечное кольцо, предвещающее дождь, оно вселило в людей надежду – но осадки так и не выпали. А на небе даже в течение дня продолжала появляться звезда Тхэбэк, ныне известная нам как Венера.

В год воцарения нового вана было множество знамений, посланных Небом, которые не предвещали для страны ничего хорошего. На троне сидел человек, не имеющий права зваться королем. Ли Банвон и его родословная – не настоящие наследники, предначертанные для Чосон. Таков был ответ Неба на его воцарение, и мнение общества с ним совпадало.

– Зачем вы пришли говорить о засухе, которую послали Небеса?

– У меня есть просьба к твоему сыну.

После этих слов на лице отца появился гнев и что-то похожее на страх. Рам прижался к его груди, как бы утешая.

– Не поймите меня неправильно, дослушайте до конца. Я прошу помощи в жертвоприношении с саламандрами! Только в этом!

– Ах... Вы об этом. Саламандры, значит.

Хотя он бдительность ослабил не полностью, казалось, что гнев и страх в его глазах в какой-то степени утихли.

– Саламандра, – сказал Мэн, вытирая пот со лба, – это еще одна форма, которую принимает водный дракон. Поэтому ритуал проводится с ними.

– В Ханяне полно мальчиков, зачем вы пришли за моим сыном?

Сасон видел его беспокойство.

– Мы уже молились о дожде. Семь дней назад, где-то двадцать девятого мая, мы позвали девяносто мальчиков и собрали девяносто саламандр, и это был крупнейший ритуал в истории такого жертвоприношения.

Однако даже это не сработало. Итак, хотя семья Ха уже давно покинула земли Ханяна, во дворце решили, что их судьба все еще связана со столицей. Они подумали, что мальчик для ритуала, вероятно, должен иметь такую родословную.

– Ха! Ну серьезно, когда еще в мире происходило такое безумие?

Мэн покачал головой. Отец Рама рассмеялся:

– Девяносто мальчиков – ровесников моего сына... И представить страшно. У них ведь мозги сейчас не на месте. Посмотри на него. На месте усидеть не может, все ерзает туда-сюда, ха-ха! Рам, тебе скучно?

Мальчик зевнул и покачал головой. Раз уж гость позвал именно его, Раму ничего не оставалось делать, кроме как сидеть среди взрослых.

– В Ханяне ходили слухи, что он очень смышленый. Может стихотворения на ходу заканчивать, и буддийские тексты наизусть знает.

– Это чепуха. Он до сих пор иероглифы друг от друга не отличит. Посмотри ему в глаза – там сплошные чертики бегают.

Даже когда Рам пришел в этот павильон, чтобы спастись от жары, он взбирался по перилам, вместо того чтобы зайти как следует, – за что его и отругали. Мальчика часто представляли как непоседу. Но когда господин Мэн посмотрел в яркие глаза Рама, он подумал, что, даже если он и не такой смышленый, как о нем говорят, все в порядке. Он чист, как самый обычный ребенок, но не по-детски удивителен. И чем дольше он смотрел в его глаза, тем более странными они ему казались: совершенно обычные, прямо как у всех, но едва видное, тонкое различие делало их поразительными. Значение имени Рам явно придумали из-за этого взгляда.

– Одно его лицо уже явно понравится Небу.

– То есть вы хотите сказать, что мой сын нужен для ритуала вызова дождя?

Сасон не отрывал взгляда от Рама:

– Одно жертвоприношение уже не сработало, так что решили попробовать с сыном господина Ха. Если и с ним не получится, попробуем еще одно. Если и с тем не выйдет – попробуем снова. Знаю, что это глупо, но мы делаем эти бессмысленные вещи просто на всякий случай.

– Но мы не можем вернуться в Ханян.

Беспокойство отца переросло в нетерпение, и это ясно было по его лицу.

– Это и есть причина, по которой я здесь нахожусь. Королевский указ его покойного величества утратил силу. Мы в срочном порядке сняли запрет на въезд для вашего сына и хотим постепенно ослабить ограничения для вашей семьи, жителей этой деревни и бывших жителей Ханяна, которые теперь обитают на землях Кёнджу.

Можно сказать, это щедрая оплата за участие в ритуале, в сравнении с мешком риса, который обычно получают такие мальчики.

– Выходит, с сегодняшнего дня мой сын может свободно посещать Ханян?

Мэн ответил ему дружелюбной улыбкой. Отец, полный трепетного волнения, сказал:

– Единственное место, куда нам был закрыт вход, – столица, но казалось, словно весь мир для нас недоступен. Его величество платит сполна, хоть это всего лишь и разрешение для нашего Рама...

– Когда в стране происходят несчастья, первое, что нужно сделать, – избавить людей от несправедливости. Это известно с самых древних времен. Каждый раз, когда случалась засуха, в указе ванской семьи значилась необходимость снять с семьи Ха ограничения, но от этой меры каждый раз отказывались. За это время сменилось несколько правителей, да и ваны стали значительно менее подозрительными.

Доволен был каждый: не только отец Рама, но и жители деревни, услышавшие эту новость, были взволнованы. А особенно сильно радовались старики, когда-то жившие в Ханяне, ведь понимали, что перед смертью смогут еще раз ступить на родную землю. Но даже если бы въезд снова открыли, снова переехать в столицу было бы трудно: на тех землях уже не осталось места для жизни, да и на протяжении последних тридцати лет каждый из них обустраивал жилье в Кёнджу. И тем не менее, несмотря на такое позднее снятие запрета, сама возможность свободно приходить туда уже не могла не радовать.

Рам сразу отправился в путь вместе с отцом, господином Мэном и двумя слугами. Жители вышли к выезду из деревни и помахали ему напоследок. Мать мягко улыбнулась, погладив Рама по волосам. Хотя он и должен вернуться уже на следующий день, на ее лице отражалось беспокойство, ведь это было впервые, когда она отпускала куда-то его одного. Последний раз собственными глазами Рам видел ее такой.

Отец и два слуги сопровождали его только до городских ворот Ханяна: они решили разбить лагерь и переночевать там, пока Рам не покинет столицу на следующий день. Папа мальчика хотел быть как можно ближе к сыну. Он все равно проводил ночь вдали от него, но находиться еще дальше и спать дома было совсем невыносимо. Прежде чем разойтись, Рам забормотал, выпячивая живот вперед и ковыряя землю пяткой:

– Я не хочу идти... Хочу быть с тобой.

– Эх, малец... Ты будешь спать в доме у старика Мэна.

– Но я буду скучать по тебе и маме...

– Мы скоро увидимся. Уже завтра! Хорошо? Слушайся и не проказничай.

– И все же... Что мне делать, если я очень захочу увидеть вас ночью? Я уже скучаю по маме. Еще с самого ухода стал по ней скучать.

Отец сел, согнув колени, и, опустившись до уровня глаз Рама, взглянул на него.

– Рам. Когда войдешь на территорию дворца, сними обувь, носки и босиком наступи на землю. Эта земля – наша земля, она будет рада тебя приветствовать. Ты должен почувствовать ее голыми стопами. Когда энергия земли соединится с твоей, вы вместе наберетесь сил. Даже если у тебя не получится подойти к нашим владениям, пройдись босиком хотя бы где-нибудь рядом.

Их владения – то есть настоящая земля – находились там, где теперь располагается главный зал Кёнбоккуна.

– Выходит, там можно будет даже побегать босиком? Ух ты! Вот это да!

– Ой, кажется, я неправильно выразился. Тебе не нужно носиться там, просто сними обувь ненадолго.

– Ненадолго?.. Скукотища.

– Завтра я приду за тобой на церемонию жертвоприношения, – сказал старик Мэн, – тогда я разрешу тебе это сделать.

– Прошу! Обязательно разрешите!

Рам взял Сасона за руку, и они вдвоем подошли к городским воротам. Другой рукой он махал отцу так резво, что маленькая ладошка размывалась в воздухе. Потом он вырвался и побежал прямиком в папины объятия.

– Я буду слушаться и скоро вернусь, папа. Пойду туда – и слова лишнего никому не скажу. Сделаю все так, как ты велишь. Но ты обязательно меня тут дождись!

– Разве я могу оставить тебя и уйти? Если справишься со всем, я исполню твое желание. Проси что хочешь. Но в пределах разумного!

– Хм... О! Я хочу увидеть море. Недавно ты читал мне книгу и рассказывал о нем. Но я не могу даже представить себе такое! Поэтому хочу увидеть море сам.

– Хорошо. Я тоже хочу еще раз на него взглянуть.

– Правда? Обещай!

Они сцепили мизинцы. Рам посмотрел в лицо своему отцу: мальчик видел его собственными глазами в последний раз.

1-й год правления Седжона

(1419, год Желтой Свиньи)

8 июня по лунному календарю

Он жил на этом свете не дольше пяти лет и такого огромного дома никогда в жизни не видел. Ворота казались ему в десятки раз больше тех домов, что были ему знакомы. Во дворе было совершенно темно, и там стоял еще один забор, а за забором – еще двор, а во дворе дом и забор, и еще двор, и еще, и еще... Территория была намного больше деревни, где проживала его семья, и вмещала много зданий, выстроенных друг за другом. Ему было всего шесть, а следовательно, ростом Рам был еще невелик, из-за чего здание Кёнбоккуна казалось ему гигантским и в высоту, и вширь.

Место, куда господин Мэн повел за руку Ха Рама, представляло собой просторный павильон со множеством колонн, стоящий на искусственном пруду. Зевающий Рам принялся жадно оглядываться по сторонам, как только вошел туда. Ему сильно понравился этот величественный павильон. Мальчик чувствовал себя так, будто встретил доблестного генерала в лице этой пагоды.

– Было бы здорово посмотреть на такое вместе с мамой и папой...

– Старик Мэн!

Рам обернулся на голос. К ним подошел суховатый старичок и поздоровался. Несмотря на немощный вид, шаги его были бодрыми и крепкими. Ли Яндаль, геомант и предсказатель Соунгвана! Он был тем, кто считывал тайны небес и загадки земли. В то время не было ни одного человека, который мог бы его заменить. Пройдет еще много времени с того дня, прежде чем Рам разузнает о нем больше, но в тот момент ему просто подумалось, что рядом появился кто-то, кого он еще никогда не видел.

Яндаль подошел ближе и произнес:

– Еще солнце не взошло, а уже жара. Меня это беспокоит. – Потом добавил, заметив Рама: – Ой, так, значит, этот милый маленький юноша – внук великого чиновника Ха? Спасибо тебе за труд, старик Мэн.

– Да какой там труд, было просто приятно подышать свежим воздухом. Хотя бы недолго.

– И как оно?

Держа руку Рама, Сасон глубоко задумался и сказал:

– Ха... Если задуматься, так странно это все...

– Что же?

– Я точно ездил в старый Кёнджу, но ощущение такое, будто побывал в бывшем Ханяне.

– И правда странно. Я знаю, что духи земли влияют на людей, но кажется, что бывают и случаи, когда происходит наоборот. В Ханяне теперь тоже все по-другому...

Ли Яндаль взглянул на Рама. Затем он опустился на колени и поравнялся с ним.

– Вот и кровь рода Ха. В тебе она особенно густая.

Он долго изучал мальчика, а затем, хрипя, с большим трудом распрямил поясницу и ноги. Встав, он обратился к старику Мэну:

– Если посадить дерево у дома семьи Ха, будут большие неприятности! Ха-ха. Так-с! Слухи о том, что он смышленый малый, – правда?

– Его отец говорит, что он иероглифы еще путает.

– Ха-ха! А ты поверил? Думаю, он так сказал, чтобы не выпячиваться. – Яндаль указал пальцем на табличку у крыши павильона. – Прочитай-ка это.

Рам бросил быстрый взгляд в сторону, куда указывал палец, и равнодушно ответил:

– Кёнхверу.

Ли оглянулся и взял ветку дерева. Затем он написал несколько символов на земле так, будто это было целой фразой. Слова, с которыми Рам, скорее всего, еще не сталкивался, он выбрал наугад.

– Ты увидел надпись?

– Да.

Старик стер буквы подошвой и протянул ветку мальчику.

– Попробуй повторить иероглифы, которые здесь только что были.

Ха Рам, держа ветку, по очереди взглянул на Мэн Сасона и Ли Яндаля, а затем принялся писать. Символы, которые он оставил на земле, ничуть не отличались от тех, что чертил прогнозист.

– Посмотри. Я же говорил, он тот еще умник.

Сасон, хваля, погладил его по голове. Глядя на Яндаля, Рам сказал:

– Но я не знаю, что они значат.

– Названия созвездий одно за другим. Приятно познакомиться, юный господин. Я Ли Яндаль из Соунгвана.

Когда Ханян назначили столицей Чосон, а жителям было предложено переехать в Кёнджу, Яндаль был одной из фигур, находившихся в самом центре событий. Рам узнал об этом значительно позже.

– Но... – оглядываясь, начал Сасон, – почему я не вижу здесь того, кто отвечает за ритуал призыва дождя? Слышал, кто-то из министерства культуры был назначен главным.

– Ох, а ты и не знаешь, что произошло вчера...

Яндаль взглянул куда-то в пустоту, а затем приблизился к старику Мэну и прошептал в ухо:

– Вчера в академии произошло кое-что неприятное. Сотрудникам министерства, которые должны были сегодня прийти, велели не появляться, потому что они видели то, что произошло вчера...

Вчера вану, оставившему пост главы государства, должны были подарить портрет, вывешенный в академии.

– Что-то не так с портретом его величества?.. – тихо спросил Сасон. Настолько тихо, что даже маленький Рам почувствовал, что проблема серьезная.

– Да. Художник, писавший его, отрезал себе палец. Прямо перед портретом. Чиновники из министерства культуры, которые пришли его забрать, видели это.

– Пролить кровь перед портретом вана?.. Где же такое видано... А что там с другими сотрудниками академии? Наверное, они сейчас не в безопасности.

– Произошедшее держали в секрете от его нынешнего величества и показали его отцу. К счастью, он сказал, что картина ему не понравилась, и приказал ее сжечь. Поэтому портрет решили уничтожить и оставить этот инцидент в тайне.

– Тогда и прошлый ван не знает о происшествии?

– Да, все еще. Если кому-то из них донесут, жизнь художника будет кончена. Ну на кой Чончхо тоже там был?.. Такое пережил... Но как можно было вот так сорвать ритуал?

– Тогда кто будет вместо него?

– Глава городской управы Ханяна – Чхве Доги.

– Хм...

Городская управа. Орган, который представляет Ханян. Там, куда позвали представителя рода хранителей этих земель, не будет присутствовать министр культуры, отвечающий за ритуалы, зато будет глава столичной управы? Это не могло быть всего лишь странным, но случайным стечением обстоятельств.

– А он с задачей-то справится?

– Разве не для этого я сюда пришел? Ха-ха!

– Самый занятой человек в Чосоне? Сегодня будет несколько жертвоприношений, разве ты сможешь остаться здесь?

– Я был тем, кто настоял на том, чтобы юного господина Ха выбрали для ритуала, но я так беспокоился, что не мог сидеть сложа руки. Моления о ливнях идут уже несколько дней подряд, а сегодня вообще будет несколько ритуалов, поэтому у нас не хватает людей для такого. Вот пойдет дождь – и тогда я смогу отдохнуть.

– Понимаю, – кивнул Сасон, – в наши дни мало кто может спать спокойно.

– Ох, точно, старик Мэн! Церемония вызова дождя в храме Чонмё уже заканчивается. Тебе надо бы пойти в Согёксо и провести ритуал. Вонгудан следующий на очереди.

– Ой, память моя... Совсем про все забыл, как услышал о том, что произошло в академии. Тогда я пошел. Позаботься о мальчике! Я вернусь снова, как только ритуал в Согёксо закончится. Рам, увидимся позже! Никуда не уходи, оставайся тут.

– Хорошо. Не волнуйтесь, возвращайтесь скорее.

Ха Рам сначала взглянул на Ли Яндаля, а затем опустил голову и посмотрел вниз. Пока взрослые беседовали о чем-то ему непонятном, он глядел себе под ноги, ожидая возможности кое-что спросить у господина Мэна. Рам так и не успел этого сделать.

– Папа велел мне пройтись тут босиком...

Рам молча стоял, оглядываясь вокруг. Люди бегали туда-сюда, занятые подготовкой к жертвоприношению во имя дождя. Ли Яндаль был так занят, что у него не нашлось времени уделить внимание мальчику. Он тут же оставил Рама одного и принялся решать, куда установить алтарь и где разместить людей, попутно надзирая за всеми.

Мальчик медленно снял обувь, сел и с трудом стянул носки, охая. Как и велел отец, он встал босыми ногами на землю, а затем начал медленно прогуливаться по окрестностям. Если он чувствовал, что уходит слишком далеко, то тут же возвращался назад, а затем снова уходил. Пока он бродил туда-сюда, названия созвездий, которые он недавно сам написал, оказались стерты его босыми пятками.

– Все готово? Ой! Точно, мальчишка для ритуала!

К нему подбежал Ли Яндаль. Только вблизи он заметил, что у Рама босые ноги. Мальчик испугался и остановился, словно вкопанный. К счастью, старик только громко рассмеялся.

– Ха-ха! Так наш юный господин, оказывается, просил благословения у местного хранителя? – Затем он погладил Рама по голове. – Эта земля была много раз пропитана кровью. Кажется, духи земли здесь упрямы. Может, сейчас они смогут приоткрыть сердце для изменившихся людей. Эх! Надеюсь, ты сможешь всех утешить. Очень надеюсь...

Он не понимал, что тот имеет в виду. Но Раму казалось, что Яндаль хвалит его за то, что он ходит босиком.

– Тогда я могу здесь побегать?

Старик ответил яркой улыбкой, глядя в его полные игривости глаза:

– Давай займемся этим уже после того, как ритуал призыва дождя закончится. Будет большой проблемой, если ты повредишь ногу еще до начала жертвоприношения. Я разрешу тебе побегать у дворца. А пока – давай вымоем ноги и переоденем тебя.

Солнце поднималось все выше в небо. Хотя место и располагалось близко к пруду, а потому там было немного прохладнее, от жары это не спасало. Пот лился с людей дождем. Поскольку мальчики, участвующие в церемонии, обычно носили синий костюм, Рама также переодели в предоставленные вещи. Из-за нескольких слоев одежды мальчик изнывал от жары. Ха Рам стоял под палящим солнцем, все его тело было мокрым от пота, который ребенку было сложно вынести. Но он держался, поджав губы, потому что отец предупреждал его не совершать ошибок в таком опасном месте, как дворец.

Закончив одну церемонию, люди из Согёксо дали отмашку на начало следующей. Рам, держа ветку ивы, стоял перед двумя большими бочками, наполненными водой. В них плавали саламандры. Когда Чхве Доги и Ли Яндаль жгли благовония, они подмигнули мальчику. Он, как и репетировал, угрожающе поднял ветку ивы, будто накидывая на бочки рыболовную сеть, и громко сказал своим чистым красивым голосом:

– Саламандра, саламандра! Если дашь нам облака, пустишь туман и прольешь дожди – я отпущу тебя, а нет – зажарю и съем!

Заклинание прокатилось вдаль на большие расстояния. Рам повторил его еще раз. Пот, не впитываясь в одежду, стекал по его телу до самых носков. Несколько капель упало на расстеленную под ним циновку. Чем дольше он кричал, тем жарче ему становилось. Кружилась голова.

Именно тогда весь мир внезапно стал темным. Закрывал он глаза или открывал – пелена все не исчезала. Ему велели ничего не говорить, пока не завершится жертвоприношение, но никто так и не давал команды заканчивать. Все еще чувствовался запах тлеющих рядом благовоний. Растерянный Рам пошатнулся. Все тело мальчика горело, ноги ослабли, он упал и толкнул воду с саламандрами. Бочка вместе с ним покатилась по полу, и только тогда напуганные люди начали суетиться:

– Юный господин! Ах! Должно быть, малыш перегрелся...

Он вспомнил наставление отца быть осторожным. Хотя Рам постепенно терял сознание, он попытался встать и пойти. Вокруг все еще было темно. Он сделал шаг вперед.

– Я не вижу... Я ничего не вижу!

Подбежали люди и попытались взять мальчика за руку, но в это мгновение его нога ступила прямо в пруд Кёнхверу. Рам исчез под водой. Крики людей становились все более и более отдаленными.

Рядом возникли крепкие юноши: они прыгнули за ним и вовремя успели спасти ребенка. Тело мальчика обмякло в их руках.

– Юный господин! Рам! Проснись!

Голос Яндаля дрожал. Мальчик, пытаясь быть послушным, ответил ему тихим стоном. Он хотел бы заговорить, но все, что ему давалось, – это одни невнятные звуки. Старик в отчаянии закричал:

– Вот же проклятье!

Мэн Сасон появился как раз после завершения ритуала призыва дождя в Согёксо.

– Что тут происходит?! Рам! – Господин Мэн оттолкнул людей вокруг и обхватил пышущее жаром тело мальчика обеими руками. – Ты слышишь меня? Рам! Ответь же мне!

Ему едва удалось открыть рот.

– Глаза... они... ничего не видят. Тут темно, – подняв веки, заговорил Рам.

Темно-карие глаза не чувствовали света. От удивления Сасон вскрикнул:

– Не видишь?! Рам, ты открыл глаза, ты что, правда ничего не видишь?

Ли Яндаль кричал вместе с ним:

– Что?! Не видишь?! Это что за шутки!

– Я не ви...

– Приведите сюда врача, сейчас же! Предсказатель Ли, как вы это объясните?!

– Я... я не знаю. Мы просто жгли благовония... – ответил Яндаль.

После этого испуганный Чхве Доги сказал:

– Похоже, мальчика припекло... Он сильно вспотел. А потом вдруг упал... встал и снова упал в пруд... Но его сразу спасли. Рам кричал молитву перед этим, и все произошло так внезапно... В одно мгновение.

Мэн Сасон редко показывал гнев, но в этот раз он просто не мог сдержаться:

– Сразу надо было говорить, что это солнечный удар! Принесите уже ему воды, быстрее!

Он принялся снимать одежду с мальчика.

– В тень мальчика, сейчас же! – кричал Яндаль. – Если нигде нет тени, быстро разденьте его!

Принесли воду. Сасон приоткрыл рот Рама и стал понемногу поить его. Собравшиеся вокруг люди держали снятую с ребенка одежду. Через некоторое время во дворец ворвался врач, а Рам окончательно потерял сознание.

У него некоторое время не спадала температура, а зрение никак не возвращалось, из-за чего возник спор: сомневались, стоит ли оставить мальчика во дворце, или лучше передать его обратно отцу, ждавшему Рама у ворот столицы. Солнце тем временем садилось. После длительного обсуждения было решено вернуть ребенка родителям. Его сопровождали Мэн Сасон, Ли Яндаль и врач.

В тот день даже после захода солнца на небе не появилось ни одной звезды. Мир погрузился во тьму, как и глаза Рама. Отец с нетерпением ждал возвращения сына, а когда увидел его в таком состоянии, зарыдал, взяв малыша на руки. Не в силах произнести что-то, помимо проклятий в адрес ванской семьи, он проглотил эти слова, стиснув зубы, и утаил их в самой груди. Рам открыл глаза, прислушиваясь к стуку сердца отца. Из-под его век впервые показались красные глаза. Мир, который он видел теперь, был красного цвета. Тучи, закрывавшие звезды, пролили дождь, словно слезы отца. Начиная с той ночи два дня непрерывно шел ливень, устранивший все последствия засухи в Чосоне в год Желтой Свиньи.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

24 января по лунному календарю

Рам все еще был около Кёнхверу, когда вернулся из своих воспоминаний. Он шагал вдоль пруда и вдруг остановился. На него нахлынули отголоски событий кануна Нового года, когда похожие образы пришли к нему вместе с головной болью. Но сцена, которая появилась в памяти Рама тогда, перед праздником, чем-то отличалась от обычных его воспоминаний. Он не мог понять, что же с ней не так. Пруд был странной формы? Как бы он ни пытался все припомнить, у него не выходило. Было ощущение, будто его память насильно что-то сдерживало, как красный цвет заслонял его глаза.

– Эй, Ха! – раздался откуда-то крик.

Юноша навострил уши. К нему приближалось что-то огромное и непонятное. Казалось, он слышал звук: «Р-р-р...» Негромкий, но заполняющий вокруг все пространство. Земля сотрясалась от вибрации.

– Ха.

Этого он уже не слышал – собственная фамилия звучала будто внутри его головы. Казалось, что в плотно окутанных красным цветом воспоминаниях возникло нечто, проникающее прямо внутрь его мыслей, минуя уши. Вид и звуки Кёнхверу из памяти накладывались друг на друга. Голос из прошлого продолжал приходить на ум:

– Глаза... Ненадолго...

И перекликался с шумом из настоящего:

– Ха!

Сильная, непонятно откуда взявшаяся вибрация мгновенно разрезала землю и воздух, где стоял Рам. Все его тело затряслось. Закрывая глаза, он видел темноту, а открывая – красную пелену, поэтому страх перед тем, что он ощущал, юноша не мог выразить словами. Мансу рядом не было, поэтому Рам не мог спросить, что происходит. Он двумя руками опирался на трость и стоял, едва способный поддерживать собственное тело.

– Это землетрясение! Землетрясение прошло!

Казалось, что звук разносился далеко, но его было слышно по всему дворцовому комплексу. Землетрясения нельзя увидеть, их можно лишь почувствовать по вибрациям, и ситуация эта одинакова что для слепых, что для зрячих. Но интенсивность страха разная.

– Ха.

Кого зовет этот голос? Рам огляделся, хотя не мог видеть, и вдруг остановился, потому что ему показалось, что он рассмотрел что-то. Недолго поколебавшись, взгляд юноши вернулся обратно. Что-то двигалось вдалеке, и оно напоминало ему ту старую нищую, которую он еще недавно видел в обличии молодой женщины. Она прорывалась сквозь пелену его глаз. Силуэт двигался все ближе и ближе по красному миру Ха Рама.

Это кот? Сначала он подумал, что это маленькая кошечка, потому что не мог правильно воспринять ее размеры. Животное медленно приближалось, хоть и казалось, что оно и так уже совсем рядом. Тогда кота стало видно в деталях: он становился все больше и больше, рыжего цвета и с белым пятном на груди. Колючие белые усы, золотистые глаза и четкий черный узор вдоль всего тела с отметиной на лбу. Это... это же тигр! Он никогда не видел тигров вживую, но часто слышал их описания. Ему нужно бежать!

– Ха!

Кто его зовет? Неужели этот зверь? Разве такое возможно?.. Стоп! Тигры ведь тоже принадлежат миру людей, и, раз он не видит других животных, значит, и обычного тигра разглядеть не в состоянии. Следовательно, зверь перед ним не совсем обычный. Приближаясь, он развернулся и прошелся перед юношей боком. Рам увидел красивое длинное тело. Тигр кружил вокруг него, будто осматривая. Медленно, неспешно... Казалось, кровь в жилах Рама напрочь застыла.

Вдруг тигр сделал шаг в его сторону. Юноша был так напуган, что неосознанно попятился. Он забыл, где находится. Забыл, что даже шаги ему приходится сначала рассчитывать. Нога, которой он ступил назад, оказалась в пруду, но тело юноши сначала взмыло ввысь, а затем рухнуло в воду со звуком «плюх!».

– Я одолжу у тебя глаза. Ненадолго.

Это был голос из его прошлого. Он не был уверен, когда именно его слышал и кому он принадлежал. Тело Рама уходило все глубже и глубже в толщу воды, пока перед ним мелькало лицо его матери, которое он видел в детстве, лицо отца, Мэн Сасона, проносились голоса Мансу и Дори. В конце прозвучал голос Хон Чхонги. Тут же в его голове возникло лицо девушки, которую он видел на улице. Красивая женщина, даже прекрасная...

– Вы же... Ха Рам? Мне просто хотелось посмотреть друг другу в глаза и представиться.

Девушка говорила голосом Хон Чхонги.