Хулия де ла Фуэнте

Эй, дьяволица!

Знакомство с тобой не входило в мои планы

Какая горячая штучка. Кошечка, из-за которой я торможу свой джип на пешеходном переходе, чтобы пропустить ее.

На часах семь утра. Мой брат, клюющий носом на соседнем сиденье, тут же просыпается от резкой остановки. Он бормочет какую-то бессмыслицу и тянет руки к оружию, готовый разобраться с любой угрозой.

Я его игнорирую, ведь все мое внимание сосредоточено на красотке, которая начинает переходить дорогу. Я был бы не прочь подарить ей лучший секс в ее жизни.

Оглядываю объект с ног до головы, облизывая губы: туфли на шпильке, юбка-карандаш, приталенный жакет поверх светлой рубашки, тугой пучок черных волос, наверняка мягких на ощупь и охрененно пахнущих, дорогая сумка в деловом стиле и, разумеется, жемчужные серьги, куда же без них. На моем лице появляется полуулыбка, бровь изгибается, я выдыхаю. Такие вот фифы – моя слабость. Возможно, все дело в том, что противоположности притягиваются. Или в том, что такие девушки кажутся холодными и неприступными, но на самом деле всего лишь ждут искры, чтобы вспыхнуть. И я обожаю быть той самой искрой.

Моя машина, как и все американские – с автоматической коробкой передач, готова сорваться с места, едва отпустишь тормоз. Поэтому, как только девушка проходит мимо, я отпускаю педаль, от чего машина немного подается вперед, а затем снова жму на тормоз. Просто хочу слегка ее напугать. Она отпрыгивает, а затем поворачивает недовольное личико в мою сторону. О да, она и правда хорошенькая. С этим розовым румянцем прилежной девочки на щеках и гневно поджатыми губами.

Я взмахиваю рукой, как бы извиняясь, но из-за моей наглой улыбки в эти извинения, наверное, трудно поверить.

Она трогается с места и доходит до тротуара.

– Дай-ка угадаю: ты зажал педаль тормоза своим членом, именно поэтому мы все еще не сдвинулись с места, – ворчит мой брат, пока я рассматриваю обтянутую юбкой попку, раскачивающуюся в такт каждому яростному шагу.

Я поворачиваюсь к нему с улыбкой.

– Мне приятно, что ты так высоко оцениваешь его размер. Попал в самую точку. Чувствуется, что ты постоянно о нем думаешь.

– Да нет, это больше по твоей части. – Он переводит усталый взгляд на дорогу. – Может, уже поедем домой?

Позвольте представить вам Доме.

Доменико Луис, если вы наша мама, отчитывающая его на испанском таким тоном, который может обещать лишь медленную и мучительную смерть. Он старше меня на четыре года, но я выше и уж точно симпатичнее. За ним я оставляю право быть рассудительным и исправлять мои косяки. Не очень-то хочется злоупотреблять своей идеальностью.

От мамы ему достались смуглая кожа и характерные черты мулата. Этот поганец широкий как шкаф и сильный как бык.

А меня зовут Хадсон, и свое второе имя я предпочитаю унести с собой в могилу. От отца мне досталась бледная кожа, на которой просто офигенно смотрятся мои татуировки по всему телу. Они темные, как и мои волосы, а еще контрастируют с голубыми глазами, в совершенстве владеющими одной техникой – мне не нужны руки, чтобы вы почувствовали, будто я вас раздеваю. Достаточно одного лишь взгляда.

Тем не менее мама и ваш покорный слуга постоянно шутим, что вся латиноамериканская кровь досталась мне, потому что, как вы уже поняли, мой брат – та еще «душа компании».

В его защиту должен признать, что мы не спали всю ночь и за последние дни проехали много миль.

Чика продолжает идти вверх по улице. Я неспешно еду рядом, как бы сопровождая ее. Надеваю солнечные очки, включаю музыку на громкость, которую Доме однажды охарактеризовал как «непристойно неуместную», и опускаю окно, чтобы она могла насладиться лучшим видом на образчик красоты, коим я и являюсь. Правой рукой я держу руль, а левой отстукиваю ритм песни, подергивая плечами.

Она в недоумении смотрит на меня.

Я спускаю очки с переносицы ровно настолько, чтобы подмигнуть ей.

Обожаю, как в этой машине звучат басы. Я двигаюсь с ними в такт.

Она ни на секунду не замедляет шаг, бросая из-под вскинутых бровей взгляды, как бы крича, какой же я идиот. О да, скоро ты закричишь по-настоящему.

Я опускаю заднее тонированное стекло, чтобы моя бельгийская овчарка, самая красивая собака в мире, тоже могла оценить эту красотку. У моей малышки безупречный вкус.

Я научил ее качать головой под музыку, и именно это она и делает, с серьезной мордой охотничьей собаки, торчащими ушами и темным носом. Мы вдвоем смотрим на девушку, одновременно двигая шеей, и у нее вырывается смешок.

Миссия выполнена. Конечно же, она не сможет забыть татуированного красавчика и его танцующую собаку.

Пришло время заставить ее хотеть большего.

Я подношу два пальца к виску и по-военному отдаю ей честь, затем ускоряюсь и еду дальше.

– Ты просто мудак. Ты же в курсе, да? – замечает брат.

Я, разумеется, в курсе. В этом секрет моего очарования.

Но я слишком занят, разглядывая в зеркало заднего вида, как эта попка качается на каблуках, поэтому ничего не отвечаю.

Наш визит в Мейтаун, что на юге Пенсильвании, начался неплохо.

Если честно, знакомство с тобой не входило в мои планы.

Дикая порода

Если бы это было кино, то после моего триумфального появления камера отдалилась бы, показывая, как моя машина покидает город и углубляется в окружающий его лес.

А при съемке с высоты птичьего полета...

...было бы видно гниющее тело, зафиксированное на крыше моего Jeep Renegade серебряными цепями. Бух. Тело выглядит словно огромного размера птица с проблемами пищеварения.

Эта тварь едва слышно рычит, когда мы с Доме спускаем его, чтобы отнести к папе в сарай на заднем дворе нашего нового дома, скрытого среди деревьев. Надо сказать, наш пленник не особо сопротивляется. Скорее всего, потому, что из шеи у него торчит серебряный крюк.

Постре с лаем бежит за нами, чтобы эта тварь не вздумала сделать какую-нибудь глупость. А когда мы бросаем его на пол, собака пристально наблюдает за ним, насторожив уши. Уродец пытается на нее рычать, я его пинаю, и его голова тут же отделяется от тела. Упс.

Доме смотрит на меня с раздражением:

– Чувак, мы же не просто так приперли его сюда живым. Могли бы пустить ему пулю в лоб, и дело с концом.

Я пожимаю плечами.

– Никто не смеет рычать на мою девочку.

Она умеет танцевать.

А еще приносит мне пиво из холодильника.

Почему же, пока я флиртовал, к крыше моей машины был привязан этот полудохлый? Короткий ответ: я не мог запихнуть его в багажник, потому что джипик нужно уважать. Пусть он и не умеет танцевать, но проблемы мы решаем вместе, а значит, я не могу позволить, чтобы эта вонь пропитала его на всю оставшуюся жизнь.

Длинный ответ: именно такими вещами семья Мюррей-Веласкес и занимается из поколения в поколение, и мы очень гордимся своей работой. Мы – ищейки, воины Альянса, охотники на существ, принадлежащих тьме. В основном это живые мертвецы или нежить – для тех, кто в теме.

Я даже не пытаюсь маскироваться и спокойно разъезжаю с разлагающимся телом на машине по городу, куда мы только что переехали. Доме предпочитает быть более осмотрительным, но он не водит, поэтому мой джипик – мои правила. Моя машина называется Jeepito, то есть джипик, потому что она меньше стандартного джипа. Да, она не такая внушительная, но так же хороша для любой миссии и местности.

Папу, кажется, совсем не заботит, что зверушка каким-то загадочным образом лишилась головы. Он, двухметровый здоровяк, с интересом поправляет очки и садится на корточки рядом с добычей, будто бы не замечая исходящего от нее ужасного запаха.

Он – страж, таким красивым словом Альянс называет всех «фриков-задротов». Папа постоянно читает энциклопедии и знает заклинания на латыни. Это добрые заклинания, унаследованные от ангелов, а не те, другие, которые используют колдуны, на которых мы охотимся. Хотя на первый взгляд они звучат абсолютно одинаково. Правда в том, что стражи – очень застенчивые, но вместе с тем необходимые фигуры в нашем сообществе.

– Латмур, – бормочет папа себе под нос.

Перевожу: отвратительная, покрытая шерстью тварь, ростом с невысокого человека, не очень быстрая и не слишком умная. От местного пьянчужки мы услышали, что кто-то уничтожал местный скот, и решили проверить, что к чему. На самом деле, если бы кто-то вдруг решил трахнуть овцу на последней стадии некроза, их потомство выглядело бы примерно вот так. Но кто я такой, чтобы осуждать чьи-то сексуальные предпочтения.

Мама запретила нам приносить мертвых тварей в дом, так что обычно мы тащим их вглубь участка. Там нет теллурической защиты, которой оснащен дом, поэтому папа может спокойно заниматься своими исследованиями, не переживая, что их объект обуглится.

Папа достает одну из своих острых лопаточек, отрезает кусок черного мяса, подносит его к лицу и внимательно осматривает. Я едва сдерживаю рвотный позыв. Это же просто омерзительно.

Замкнутый, очень бледный, с россыпью рыжих веснушек по всему телу и волосами морковного цвета, он постоянно сует нос в подобное дерьмо. Я люблю отца, но, честно говоря, не понимаю, как ему удалось охмурить маму, темноволосую красотку. Она одна из лучших охотниц своего поколения, славится острым языком и взрывным характером похлеще, чем у голодного ликантропа. Вдобавок ко всему она еще и латиноамериканка. Себе в мужья мама могла заполучить кого угодно. И управлять всем миром, конечно же, тоже могла бы.

Папа, должно быть, настоящий жеребец в постели. Другого объяснения у меня нет. И, учитывая мои врожденные способности, это было бы вполне логично.

Гордый потомок шотландских горцев с широкой спиной и огромными ручищами, чей торс напоминает перевернутый треугольник. Родителей очень забавно видеть рядом, потому что мама едва выше полутора метров, а нехватку роста компенсируют шикарные бедра. Он – уравновешенный и спокойный, смотрящий на все трезвым взглядом, она же – настоящий комок нервов, готовый чуть что перерезать кому-нибудь горло.

Доме приседает рядом с папой, изображая интерес к тому, что тот расскажет об уродливой сестре овечки Долли. Настоящий примерный сын.

Я так себя не веду. Предпочитаю убивать без лишних вопросов.

Я мою Постре из шланга, наблюдая, как она играет с водой, пытаясь поймать пастью струю, а затем мы вместе отправляемся изучать наш новый дом. И он, блин, просто шикарен. Современный стиль, много пространства и света, темный деревянный пол, стеклянные стены и парящие лестницы. Альянс денег не жалеет.

Темные существа обычно кучкуются в определенных местах, словно их туда что-то манит. Проклятые зоны, которые, как объяснил отец, связаны с теллурическими линиями. Это объяснение для умных. Мы же такие зоны знаем просто как «врата ада». Это образное название... ну, по большей части.

И Мейтаун как раз одно из таких мест. Папа может говорить все что угодно, но мне было достаточно разок проехаться по городу на рассвете, чтобы задуматься, не связан ли этот факт с тем, как местные дома с черными решетками, остроконечными крышами и скрипящими старыми половицами будто бросают на вас осуждающий взгляд, когда вы проходите мимо. Их двери напоминают застывшие в немом крике рты, а окна – глаза, от взгляда которых негде укрыться. Быть может, это связано с тем, как неслышно извивается покрытая туманом река Саскуэханна, окружая город подобно удаву, неспешно обвивающему добычу перед тем, как задушить ее. Или с тем, как деревья, охраняющие лес, склоняют над тобой кроны, заслоняя собой весь свет и небо. Непостижимые, неподвижные и вместе с тем невероятно живые.

Раньше нам приходилось работать в крупных населенных пунктах. Шумных, хаотичных, где легко стать невидимкой в толпе, где все куда-то торопятся и не имеют привычки совать нос в чужие дела. И именно в этой атмосфере одиночества, среди огромной толпы, темные существа и атакуют, быстрые, как удар ножа.

Но Мейтаун не такой. Маленький, старый, будто бы застрявший во времени. Застывший из-за низких температур от близкого соседства с Канадой. Здесь царит другой тип одиночества. Более древний. Серый, едва уловимый, малозаметный. Постоянный холод, который пронизывает до костей и не покидает их, пока они не сгниют.

Это не удар ножа, нет; это капли крови, падающие одна за другой. Кап. Кап. Кап. Мало-помалу, без спешки. Почти что с нежностью, убаюкивая. До тех пор, пока не истощат тебя. Это именно тот тип одиночества, который бросает вызов здравому смыслу.

Мейтаун пахнет как обитель зловещих существ. Хороший охотник чует это кожей, по-другому никак. Волосы на теле встают дыбом. И я нахожусь в таком состоянии с того самого момента, как мы сюда приехали. Разгорающееся под ложечкой пламя адреналина, готовое вот-вот взорваться. Роковое влечение, с которым у нас нет сил бороться.

Если подобные места привлекают нежить, значит, они привлекают и нас. Их зов пульсирует в наших венах.

И все же, хоть на протяжении многих веков Мейтаун и был известен в Альянсе как горячая точка, в последние десятилетия из-за нехватки ищеек здесь никто не работал. Поэтому нас сюда и отправили.

Чтобы мы задали жару нечисти.

Чернила под кожей

Мама вовсю наслаждается, задавая хорошую трепку боксерской груше в нашем новом тренажерном зале.

– А вот и мои мальчики! – широко улыбается она при виде меня.

Вытирает пот и заключает меня в объятия. Поскольку я почти одного роста с папой, она достает мне всего лишь до талии.

Мамина кожа смуглая, но чуть светлее, чем у Доме, так что она больше похожа на латиноамериканку, нежели на мулатку. И все же от отца ей достались волосы, которые она называет «негритянскими». Их она заплетает в косички, свисающие до самых бедер.

Мне двадцать восемь лет, а Доме – тридцать два, но она продолжает называть нас своими мальчиками, «до тех пор, пока какое-нибудь адское чудище не вырвет мне кишки». Это цитата. Драматизма ей не занимать.

Ну, или она будет называть нас так, пока мы не подарим ей внуков.

По мне так лучше бы адское чудовище вырвало кишки мне. И поскольку семья должна тебя поддерживать в самую трудную минуту, Доме пытается успокоить меня насчет потомства, говоря, мол, если мои сперматозоиды обладают таким же уровнем интеллекта, как и я сам, скорее всего, я окажусь бесплодным, потому что они будут врезаться в стенки влагалища вместо того, чтобы двигаться вперед по прямой. Что-то в таком духе.

Я протягиваю маме чемоданчик с ее машинкой, она снимает боксерские перчатки и берет его. Мы идем к кухонному островку, и я протягиваю левую руку. На плече у меня вытатуирована роза. Ее хорошо видно благодаря футболке с обрезанными рукавами. Никаких ярких цветов, по всему телу разлиты лишь черные чернила. Стебель розы, извиваясь, спускается по руке до самой кисти. Мама включает машинку и с профессиональной точностью иглой вырисовывает еще один шип. Еще одна смерть. Очередной триумф.

Колье или браслет из бисера, ленты в косичках, насечки на деревянном амулете... Таким способом охотники ведут подсчет. Я же свой отмечаю на теле.

Идею я позаимствовал у мамы. Она обожает татуировки. Я так и не решился сделать тату на лице, а тем временем у мамы на левом виске переплетаются буквы Д и Л, а на правом – Х и А. В честь нас с Доме. Инициалы нашего первого и второго имени. На костяшках пальцев правой руки, которой она с легкостью может отправить в нокаут, вытатуировано имя «Фрэнк», по букве на каждом пальце. Так зовут моего отца. А на спине, по всей длине позвоночника, у нее красуется скелет морского змея, которому она пририсовывает позвонок за каждую убитую нежить.

Да, я в курсе: моя мама напоминает бывшую заключенную. Более того, ей нравится носить мешковатые спортивные штаны и грубые ботинки.

У брата тоже есть такой же скелет, как и у мамы, но гораздо меньше, на левом предплечье. Его единственная татуировка. Тоже для того, чтобы вести подсчет смертям. На данный момент он меня опережает. Я из тех, кто любит размахивать кулаками, а он предпочитает закончить драку одним выстрелом. То есть я делаю всю грязную работенку, а он записывает победу на свой счет. Со старшими братьями-абьюзерами всегда так.

Но благодаря адской обезглавленной овце я могу записать себе очко.

Я обматываю татуировку заживляющей пленкой и иду в душ – давно пора. После любуюсь в зеркале на свою обалденную фигуру с отлично выраженными мышцами, пусть даже они и не такие объемные, как у Доме. Я взъерошиваю свои темно-каштановые волосы, короткие у висков и достаточно длинные на макушке, придавая им небрежный вид.

Направляюсь в комнату на втором этаже, просторную, с огромными окнами, соседнюю с родительской. На двуспальной кровати с ноутбуком на коленях сидит Доме. Он своего рода компьютерный гений, работает программистом-фрилансером. Если бы я не знал, насколько он от этой работы кайфует, сказал бы, что иметь дополнительную работу для охотника довольно оскорбительно. Иногда мне хочется узнать, не предпочел бы он не делать то, что предначертано этой семье. Но я боюсь его спрашивать... Это один из тех вопросов, которые невозможно задать вслух.

– Это моя комната, – сообщает он мне, когда я, игнорируя его присутствие, ложусь на матрас.

– Если бы ты был мной, то да. Жаль, что пришлось развеять твои грезы.

– Я забрал эту комнату себе.

– Я тоже.

– Когда?

– Только что.

Воспользовавшись тем, что брат повернулся, чтобы взглянуть на меня, я сбрасываю полотенце с бедер и предстаю перед ним во всей красе, каким меня создал Бог, только с большим количеством тату.

– Твою мать, Хад, прикройся.

Я верчу задом.

– Понимаю, тебя смущает его размер, это совершенно нормально. Но если ты уберешься из моей комнаты, тебе не придется на него смотреть.

– Это моя комната, придурок!

– Итак, Доменико Луис, – говорю я спокойно, не переставая раскручивать тему, как пропеллер вертолета, чтобы заставить брата понервничать. – Вот что произойдет: перед тем как вздремнуть, я собираюсь хорошенько подрочить. На моей кровати, в моей комнате. Ты можешь остаться и понаблюдать. Решать тебе.

– Даже не вздумай...

Я перебиваю его, начиная слегка поглаживать себя.

– Три... – считаю я медленно.

– Ты же не будешь... – Он встает с кровати.

– Два...

– Хадсон!

Моя натренированная рука опускается и занимает позицию.

– Твою мать! – раздраженно восклицает он.

В ярости захлопывает ноутбук и подхватывает свой рюкзак, лежащий у ножки кровати.

– Ты – настоящая свинья, хренов мудак!

Взбешенный Доме уходит, а затем возвращается, чтобы швырнуть в меня тапком.

– Говнюк, – бросает он, не глядя на меня, и удаляется.

– Не забудь закрыть дверь, – прошу его я, широко улыбаясь.

По правде говоря, мне даже жаль беднягу. Мы оба знаем, если он пойдет жаловаться родителям, мама на его сторону не встанет, потому что ее любимчик – я, а папа вообще старается не влезать в наши разборки. Но я обо всем этом забываю, как только думаю о том, что бы сделал с той красоткой с пешеходного перехода.

Когда я просыпаюсь, рядом со мной, свернувшись калачиком, лежит Постре, ее голова покоится на моей груди. Я спал так долго, что даже не сразу вспоминаю, какой сейчас год.

Крылья архангела

– Я с тобой! – Ставлю кофейную чашку в раковину, на ходу хватаю футболку и бегу за папой.

Мама не сильна в дипломатии, особенно если нужно разговаривать с людьми в костюмах, сидящих в шикарных кабинетах. Поэтому все официальные встречи берет на себя отец. У этих визитов нет абсолютно ничего общего с охотой на монстров, но поскольку мне очень сложно сидеть дома просто так, я отправляюсь вместе с ним.

У отца с собой папка с суперсерьезными документами для местных властей. Эти документы призывают их не обращать внимания на возможные слухи, если кто-то из жителей вдруг увидит нас рядом с какими-то трупами или что-нибудь в таком духе. Эти бумажки с государственными печатями как бы кричат: «Не суйте свой нос в наши дела!»

По правде говоря, классно быть наемным убийцей с лицензией, позволяющей плевать на закон. Если, конечно, какой-нибудь зомби не сожрет твой мозг, как это случилось с дядей Джеком. Или мантикора не откусит тебе ногу, как в случае дедушки Хадсона. И не стоит забывать о глазе, которого лишилась двоюродная бабушка Росита, когда оборотень полоснул ее когтями. И пусть вас не вводит в заблуждение ее милое имя. Эта женщина могла бы завалить вас за считаные секунды, будь то конкурс на выпивание текилы или схватка один на один.

Как видите, кусочки моих предков гордо разбросаны по США и Центральной Америке. Но если вам все же удастся сохранить при себе все части тела и не откинуться, то вы поймете, что эта работа просто офигенная. Я ее обожаю.

Уже стоя в дверях, папа оборачивается и бросает строгий взгляд на Постре, которая бежит за мной. Затем переводит взгляд на меня.

– Цель данной встречи – наладить отношения с местными властями как можно более вежливым способом. А не учинить скандал.

– Этого не случится, – заверяю я.

Но он не дает мне договорить:

– Разумеется, случится. Как только тебе скажут, что с собаками нельзя, а ты возьмешь ее на руки и все равно попытаешься войти.

Я фыркаю. Ладно, по правде говоря, мне не нравятся люди, которые не пускают собак в свои шикарные кабинеты. Но я жестом даю Постре понять, что на этот раз она остается дома. Папа кивает.

– Нам и тебя одного вполне достаточно, – шепчет он, разворачиваясь и ускоряя шаг, предварительно бросив взгляд на мои рваные джинсы и серую футболку с обрезанными рукавами, которая открывает мой торс с татуировками. Это не та футболка, что была на мне вчера, они просто все более-менее одинаковые. – Ты мог бы купить себе одежду, которая не служила до этого завтраком вермису.

Перевожу: огромный и прожорливый червь, питающийся падалью. На самом деле вермисы ничего такие, потому что умирают без особого сопротивления и обычно указывают на присутствие нежити на кладбищах, поскольку личинки рождаются в их мясе. Как видите, нежить не особо заботится о гигиене.

Офис прокурора находится в величественном здании с блестящими мраморными стенами и полом и удобными кожаными креслами. Приятная невысокая блондинка лет пятидесяти предлагает нам в них присесть и подождать.

– Сейчас вас примут.

Мой отец садится, держа спину ровно. Я пытаюсь ему подражать. Правда, пытаюсь. Хочу доказать, что тоже могу быть презентабельным.

И мне удается продержаться... ровно десять секунд. Затем мое истинное «я» прорывается наружу, и я разваливаюсь в кресле, пока не принимаю свое естественное положение, которое мой отец называет «спина как задница».

Спустя тридцать секунд он все так же спокойно сидит, в то время как я болтаю ногами, насвистываю, разглядывая потолок и хрустя костяшками пальцев. До тех пор пока не слышу приближающийся размеренный и уверенный стук каблуков, по которому можно догадаться о покачивании бедер. Я выпрямляюсь за долю секунды. Я – отлично натренированный охотник. Мое оружие: наглая улыбка и волшебный трюк – откидывание волос набок.

Обладательница каблуков заходит в холл твердой походкой. Из ее пучка выбивается темный завиток, который она невинно убирает с лица. Красные, слегка приоткрытые губы так и просят, чтобы их укусили.

Ох ты ж черт. Я плотоядно облизываюсь. Да это же та самая фифа в сексуальном прикиде секретарши. Смотреть на нее одно удовольствие.

Она останавливается, чтобы переброситься парой слов с мужчиной в костюме, который передает ей бумаги. Она продолжает идти, рассматривая их по дороге.

Я подаюсь вперед, поставив локти на колени, чтобы внимательно рассмотреть ее, когда она проходит мимо.

– Зайка. – Я приветствую ее своей лучшей полуулыбкой и осматриваю с ног до головы.

Она не в курсе, но вчера мы чем только не занимались в моей кровати, так что столь доверительное обращение более чем оправданно. Кроме того, хоть отец и пнул меня слегка, я произнес это слово на испанском. Если она не знает языка, то и обидеться не сможет.

Она останавливается, и вот теперь уже ее глаза меня сканируют: плетеные кожаные браслеты, серебряные кольца на руках, сережка-кольцо в левом ухе и татуировки такого насыщенного черного цвета, что они едва не светятся на моей коже. Одна из моих любимых татушек – изображение архангела Михаила, который, если верить словам матери, направляет нас в борьбе с темными существами. Татуировка находится между лопатками, а крылья Михаила – больше похожие на крылья демона, а не ангела, если честно, – обвивают по бокам мою шею, их концы почти достают до кадыка. Это незаконченное ожерелье обычно привлекает внимание.

Она тоже его замечает. Я ей улыбаюсь, а она смотрит на моего отца так, как люди обычно смотрят на тех, кто не убирает за своими собаками.

– Преступников принимают завтра.

Она обращается к моему отцу, но ее выражение лица, говорящее «ты раздражаешь меня одним фактом своего существования, и я не собираюсь этого скрывать», обращено лишь ко мне.

Она у меня на крючке.

– Мы пришли поговорить с твоим начальником, – вмешиваюсь я, чтобы сбить с нее спесь. – Но было бы здорово, если бы ты принесла нам кофе, золотце.

Мм... она пахнет черной вишней; новые данные, которые я фиксирую для своих фантазий. Как видите, я очень серьезно отношусь к правдоподобности моих развлечений. Я – настоящий художник, полностью отдающийся своему произведению.

Она поджимает губы, словно говоря: «Сделаю вид, что меня это посмешило, хотя на самом деле это, конечно, не так», затем открывает перед нами дверь, заходит в кабинет и закрывает ее перед нашим носом.

Я же говорил: она попалась.

Блондинка появляется вновь.

– Можете проходить.

И мы заходим в офис прокурора. Просторный, с мягким освещением, отделанный деревом. А за письменным столом сидит... она.

Я с удивлением принимаю ее торжествующую улыбку. Что ж, я заслужил ее своим сексизмом.

Мой отец прокашливается и садится, пытаясь не обращать внимания на напряжение в воздухе, хотя оно настолько плотное, что в него можно было бы воткнуть кол, который я пронес в кармане.

Я похрустываю костяшками пальцев и сажусь на свободный стул.

– Добрый день. Мы невероятно благодарны за то, что вы согласились с нами встретиться.

Папа протягивает ей папку, а она, прежде чем ее взять, недоверчиво разглядывает нас. Я не могу удержаться, и на моих губах появляется моя фирменная наглая улыбка. Вся эта ситуация меня веселит. И потому, что она ужасно горяча, и потому, что ее высокомерное поведение невероятно меня заводит, и мне бы хотелось трахнуть ее на этом самом столе. Прямо сейчас.

Она приподнимает бровь и бросает на меня взгляд, не меняя серьезного выражения лица, из-за чего мое желание разгорается еще сильнее.

Она быстро пролистывает страницы, не удосужившись даже сделать вид, что читает их.

Мне кажется, я только усугубляю ситуацию, когда смотрю на нее, как на мой любимый десерт – с локтями на коленях, подавшись в ее сторону.

Она закрывает папку:

– Ваши услуги здесь не требуются.

Насколько я знаю, в документах не говорится о том, какие «услуги» мы оказываем. Там просто сказано, что мы спецотряд с карт-бланшем. Но это маленький город, она и знать не знает, насколько важна помощь посторонних в обеспечении безопасности местных граждан. А если бы она увидела на крыше моего Jeepito гниющую овцу, то подумала бы, что это старое мясо для крематория...

– Боюсь, не вам принимать это решение. – Отец говорит твердо, не теряя самообладания, и я понимаю: его уверенный голос и есть причина, по которой мама завелась настолько, чтобы выбрать его в спутники жизни.

Прокурорша выдерживает его взгляд:

– С того момента как я сюда переехала, в городе не было никаких происшествий. Проверьте записи. Здесь нет ничего, что могло бы вас заинтересовать.

Она отодвигает от себя папку с таким видом, словно приглашает нас отправиться вместе с той к чертям собачьим.

Папа приглашение не принимает. Вместо этого он чуть расслабляется, убирает руки от груди и дружелюбно ей улыбается:

– Послушайте, мы не хотим создавать вам проблемы.

Он использует тот же заговорщицкий тон, как в те времена, когда мы с Доме были школьниками. Отец пытался образумить нас по-хорошему, гораздо более тактично, чем мама, раздающая затрещины направо и налево.

– Я ни на секунду не сомневаюсь, что как вы, так и местные агенты прекрасно выполняете свою работу, но для обеих сторон было бы гораздо удобнее, если...

Кажется, прокурор не собирается заводить новых друзей и прерывает отца:

– Здесь нет того, что вы пытаетесь найти.

Она встает, поправляет юбку и, указывая на дверь, вновь предлагает нам отправиться подальше:

– Разговор окончен.

Папа тоже встает и как настоящий джентльмен кивает в ее сторону:

– Конечно.

Его готовность сотрудничать, кажется, немного ее смягчила, потому что прокурорша расслабляет плечи и говорит с некоторой теплотой и усталостью в голосе:

– Советую вам попробовать свои силы в каком-нибудь другом месте, которое с бо́льшим успехом сможет удовлетворить ваши потребности.

Папа снова молчаливо кивает, а затем они оба смотрят на меня. Потому что я все еще не оторвал свою задницу от стула.

Я в спешке пытаюсь встать, стукаюсь коленками о стол – я уже говорил про свой рост в сто девяносто два сантиметра? – и стаканчик с ручками падает.

Я пытаюсь поймать разлетевшиеся по столу ручки, как вдруг наши ладони встречаются. Мне не хватает времени, чтобы почувствовать, насколько нежна ее кожа. Мне до такой степени хотелось до нее дотронуться, что выброс адреналина происходит тут же. Член встает на дыбы, подобно маленькому дикому пони, испытывая ровно такое же желание – дотронуться до нее. Так, стоп. Сделаем вид, что слово «маленький» я не произносил. Не стоит называть им никакую часть моего тела, в особенности ту самую.

Я подмечаю, что ее ногти имеют цвет спелой вишни, той самой, которую хочется незамедлительно укусить. Запомните хорошенько: женщина с темно-красными ногтями – это легковоспламеняющийся материал.

Когда я поднимаю свой взгляд, ее лицо находится всего в паре сантиметров от моего, и я даже не пытаюсь скрывать, что тщательно и с наслаждением разглядываю ее черты. Она прекрасна. Нет, она вовсе не похожа на миленькую, хорошенькую девочку. У нее четкие черты лица, выточенные гневом. Под левым глазом я замечаю родинку, она словно слезинка, которую мне хочется смахнуть пальцем. Еще одна родинка находится около губ. Губ, от которых я не могу отвести взгляда, закусив свои. Ох, сколько всего интересного я бы мог сделать с этим ротиком...

Мы встречаемся глазами, и она прищуривается, давая понять, что ей безумно хотелось бы бросить мой труп в клетку с мантикорами. Я улыбаюсь ей, не отстраняясь и не убирая руку, поглаживаю ее пальцы, словно в тумане.

Правильно ли я понимаю, что сейчас не совсем подходящий момент, чтобы попросить найти окошко для перепихона в ее прокурорском расписании?

– Дальше я сама, – обрывает она мои мысли.

И стряхивает пальцы, словно избавляется от назойливой мухи. Затем на ее лице появляется ледяная улыбка.

– Но было бы здорово, если бы ты принес мне кофе, золотце.

Пыль на простынях

– Я вызываюсь ходить в этот офис каждый раз, когда будет нужно, – заявляю я с поднятой рукой, едва мы возвращаемся домой. Запрыгиваю на спинку дивана, переваливаюсь через нее и падаю на диван.

Доме отрывает нос от экрана компьютера и смотрит на меня.

– Неужели в приемной есть порножурналы, чтобы детки не скучали, пока ждут?

Я ему улыбаюсь:

– Просто огнище.

Его удивленное лицо того стоит.

– Прокурор?

Моя улыбка становится все шире.

– Прокурорша. – Я облизываю губы, вспоминая ее. – И она у меня на крючке. Мам! – кричу я, чтобы меня можно было услышать из смежной с гостиной кухни, где она готовит кесадилью. – Тебе бы стоило на нее взглянуть.

Мама никогда не сплетничает о других мужчинах, делая вид, что для нее существует только ее муж, но когда мы обсуждаем женщин, становится понятно, что у нее такой же хороший вкус, как и у меня.

Она бросает на меня взгляд:

– То есть все прошло хорошо?

– Ну...

Постре залезает на меня, и я начинаю чесать ее за ушами.

Ну как, успешной эту встречу не назвать... Но моя ширинка и я отказываемся оценивать ее как провал.

До того как я успеваю ответить, папа отводит маму в сторону и что-то шепчет ей на ухо. Как только я сажусь прямо, у Постре уши встают торчком, она начеку. У нас в семье не принято держать что-то в секрете.

Я отвлекаюсь, когда Доме начинает хрустеть шеей. Он массирует ее, не отводя взгляда от экрана ноутбука.

– Слушай, братишка, – пытаюсь привлечь его внимание. – Я подумал, что в большой комнате наверху должен жить ты.

Она светлая, с большим письменным столом, который мне не нужен. Этим утром я видел, как Доме сидит на кровати, скрючившись над компьютером, в спальне на первом этаже, узкой и без рабочего места. Нам с Постре нужно лишь поле для бега и тренировок. А спать мы можем хоть где.

– Ты прикалываешься? – он с раздражением смотрит на меня.

Я пожимаю плечами:

– Нет.

Доме тяжело вздыхает:

– Теперь мне придется менять постельное белье.

Видите? Вот почему я стараюсь не делать ему одолжений: он не умеет быть благодарным. Следующую зверушку, которая захочет его слопать, я сдерживать не стану.

Семейные традиции

Есть семьи, которым нравится играть в «Монополию», другие предпочитают смотреть телевизор и вместе ругать команду противника, некоторые устраивают барбекю по воскресеньям. А мы... мы ходим на кладбище.

Да, знаю. Пипец как странно. Дружная семья решает прогуляться по городскому кладбищу, едва разобрав чемоданы. Более того, мы чувствуем себя там как дома. Доме ест на ходу «Читос». Провидение решило одарить его голодом, не уступающим количеству щупалец у кракена. Я бросаю неутомимой Постре палку, а она приносит ее обратно. Мама идет, озираясь по сторонам с лицом «не подходи, убью», на ней красные спортивные штаны и белые носки, торчащие из грубых черных ботинок. Отец, двухметровый мужчина с ярко-рыжими волосами, через каждые пару шагов присаживается, чтобы рассмотреть землю и надгробья, поправляет очки и бормочет себе что-то под нос. Не знаю даже, кто из нас четверых самый странный.

И еще нужно сказать, что со стороны мы выглядим как ходячая радуга: мулат Доме, смуглая мама, бледный я и папа цвета морковки.

Если вам интересно, моя Постре – блондинка до самых кончиков лап, а ее чудесная мордашка и уши торчком – черные. Во всех Штатах не отыщешь собаки красивее, и я готов пустить серебряную пулю в лоб любому, кто посмеет это оспорить.

К счастью, кладбище на закате, похоже, не пользуется популярностью среди наших новых соседей. Вокруг нет никого, кто бы помешал нам знакомиться с местностью и изучать, с чем мы можем столкнуться.

Пока мы не нашли ничего интересного. Вокруг пусто, тихо, неожиданно... мертво.

Ни разгромленных надгробий, ни царапин на камне, ни темных пятен крови, ни следов на мху, ни разбросанных костей. Ощущение такое, будто бы на этом древнем кладбище кто-то недавно прибрался. Я начинаю разочаровываться, мне становится скучно. Никаких следов сверхъестественного. Хотя отец и утверждает, что видел экскременты вермиса, червя, который сигнализирует о присутствии нежити.

Мы встаем вокруг папы, пока он изучает найденные какашки, которые мне кажутся просто землей. Он заинтригован, потому что их очень немного и они относятся к разным временным периодам, что довольно необычно для живых существ, чье появление подобно чуме. Они быстро размножаются и уходить подобру-поздорову не хотят. Создается впечатление, словно они появляются, кто-то их истребляет, затем они появляются вновь, и цикл повторяется.

Папа уже достал свои лопаточки и начинает возиться с находками. Я глубоко вздыхаю. Или мы уже начнем убивать нежить, или я отсюда сваливаю.

Вдруг мы подпрыгиваем от внезапного карканья. Поднимаем головы. На кипарисе сидит ворон и пристально на нас глядит. К нему присоединяется еще один. У них белая грудь. Это не вороны.

– Авгуры, – шепчет мама.

Папа кивает, и я провожу пальцами по колышку, спрятанному под курткой. Улыбаюсь:

– Вампиры.

А вот это уже интереснее.

Крылатые души

Вампиры, безусловно, наши самые интересные клиенты. Ты выжидаешь, затаив дыхание и ощущая покалывание в ладонях, твое сердце бешено колотится. Интуиция подсказывает, что они уже здесь, но ты не можешь их увидеть. Ты их чувствуешь. По дрожи, пробегающей по спине, по тому, как кол обжигает твое тело, потому что ты – охотник, ты родился с этим знанием. По легкости, с которой они наконец появляются, когда ты меньше всего этого ждешь. По тому, как они на тебя смотрят, обещая убить. По хрусту, который возникает, когда это ты их убиваешь.

Если вы увидели авгуров, значит, вампиры где-то близко. Их присутствие привлекает авгуров на инстинктивном уровне, как и нас. Моя двоюродная бабушка Росита как-то раз рассказывала, лихо обыгрывая меня в карты, что авгуры – это души погибших в бою охотников. Крылатые и мрачные, они продолжают являться на зов, пульсирующий в венах. Таким образом они предупреждают нас, тех, кому они были братьями.

Но оказалось, что потом они клюют осушенные трупы, которые оставляют после себя вампиры. Так что, если они и правда олицетворяют наши души, предполагаю, что темные силы одерживают победу и утаскивают нас с собой во тьму.

Один немецкий философ^[3] сказал, что человек – это существо для смерти, единственной непреодолимой возможности. И человек это знает. Sein zum Tode^[4]. Мы, охотники, несем это знание в своем сердце. Оно попадает в нас вместе с первым вдохом. Мы живем в окружении смерти, поэтому она превратилась в нашу спутницу. Мы сделали ее частью нашего девиза.

Sein zum Tode – мы с гордостью произносим эту фразу, когда умираем.

Поэтому, вместо того чтобы почувствовать страх, Доме и я обмениваемся короткими взглядами, толкаем друг друга и бежим что есть мочи. Постре следует за нами между надгробьями. Мы перепрыгиваем с могилы на могилу, ищем гроб со сломанной, вырванной крышкой. Мы также проверяем замки склепов и ниши, пихаем друг друга в гонке за право быть первым, кто обнаружит, откуда поднимается нежить, как только скрывается солнце, сжигающее их плоть и погружающее в летаргический сон.

«Истинная серьезность комична»^[5] – ведь когда ты знаешь, что жизнь может оборваться в любой момент – от зубов оборотня, укуса зомби или яда гарпии, – она становится для тебя игрой. Только так можно избежать безумия.

Задыхаясь, мы заканчиваем наш забег по кладбищу. Победивших нет. Следов нежити тоже. Кто-то постарался их уничтожить.

Позвольте вам кое-что пояснить: древние кладбища, подобные этому, пребывают в разрухе и запустении. Они словно старики, жалующиеся на свой возраст. Но здесь все на своих местах, а это значит, что хаос может подкрасться неслышно.

Словно в подтверждение моих мыслей, авгуры, напуганные нашим с Доме резким торможением, срываются с места. Их уже не двое. Это целая стая, гнетущим покровом застилающая крыльями небо.

Я провожаю их взглядом и вижу ее.

Перепрыгну ради тебя через могилы

На самом деле мне кажется, что за секунду до того, как я ее увидел, я ощутил ее присутствие. По дуновению ветра, приносящего запах черной вишни, по легкому покалыванию на коже.

На холме, возвышающемся над кладбищем, посреди дикой травы сидит босая девушка. На ее коленях покоится книга. А читающие девушки, как, впрочем, и предпочитающие одиночество мечтательницы... Уф, это сразу плюс десять баллов по шкале «насколько сильно ты заводишь Хадсона». Я составил ее, когда учился в школе Альянса в Пуэрто-Рико, и повесил на дверь своей комнаты. О таких принципах забывать нельзя.

На ней свободная юбка цвета морской волны, усеянная крошечными белыми цветами, и топ без бретелек такого же оттенка. За спиной последние лучи заката очерчивают линию ее плеч, скрытых под джинсовой курткой, и отбрасывают тени на ее ключицы. Свет придает черным волосам, собранным в низкий небрежный пучок, медный оттенок. Она похожа на сладкий десерт из какао и сливок.

Так бы и съел его весь, без остатка.

Не обращая внимания на свою открытую книгу, она тоже смотрит на меня. Фифа с пешеходного перехода, прокурорша, которой я не нравлюсь. Все потому, что она на меня запала, и это ее бесит. Ее поджатые губы и читающийся в глазах вызов прямо мне об этом и говорят. Я ей не по вкусу.

Но нет ничего более мотивирующего, чем вызов.

Кроме как переход на следующий уровень, конечно. Хотя об этом ей пока знать не стоит. В какой-то момент вызов перестает быть таковым, а я... я – охотник.

До встречи с папой мама была такой же. Раньше, когда я был моложе и наивнее, я задумывался, кто же станет моим Фрэнком. Кто окажется человеком, чье имя я набью на своей коже, кого выберу из тысячи других. Навсегда. Но позже я свыкся с тем, что у всех нас разный путь. Есть лошади, которым не предназначено стать обузданными.

Потому что они созданы для счастья и свободы. Я перепрыгиваю через забор кладбища, бегом взбираюсь по холму и предстаю перед красоткой.

Я откидываю назад волосы, пытаясь отдышаться, и самодовольно ей улыбаюсь:

– Ты меня преследуешь?

Она оглядывает меня с ног до головы с деланным безразличием. Ха! Ну конечно. Не сомневаюсь: на самом деле она по полной наслаждается этим моментом, потому что наблюдать за мной – одно удовольствие. К тому же совершенно бесплатное.

– Не я прибежала сюда, задыхаясь, – замечает она. – Не я перебралась в этот город, чуть не переехала меня, заявилась в мой кабинет, а сейчас ворвалась в мое привычное место для чтения.

– А, так ты прямо ведешь список всех наших встреч. Поди еще и пишешь про них в дневнике? Таком, розовом с сердечками?

– Скорее черными чернилами на кукле вуду.

– Не, такие девушки, как ты, боятся подобных штук, – отмахиваюсь я от подобной идеи.

– Такие девушки, как я? – она прищуривается.

– Нежные и привередливые.

– Вот как?

– Ага, – подражаю я ее тону.

Она указывает подбородком в сторону моей семьи:

– Ну как, обживаетесь на новом месте?

Моя семья собралась в кучку, чтобы переговорить, пока Постре бегает вокруг и принюхивается. Они открыто пялятся в нашу сторону, чем изрядно портят мне настроение. Полная серьезности, красотка не отводит от них взгляда. Вдруг резко захлопывает книгу, надевает сандалии, которые сняла, чтобы запустить ноги в траву, и встает.

– Вы нашли, что искали?

– Возможно, я искал тебя.

Она смотрит на меня так, будто я только что объявил ей войну.

Сон теней и луны

Никаких следов мы так и не нашли. Когда на город опустится ночь, родители отправятся в обход – пройдутся по городу, вдруг заметят что-то подозрительное. Обычно мы ходим парами и меняемся, сегодня их очередь.

Но я – ночная ищейка, и мое тело отказывается ложиться так рано. Я надеваю форму: черный костюм из легкой и удобной ткани, с армированием в области суставов и груди. Дополняю ее ботинками и базовым оружием.

– Я на пробежку с собакой, – информирую я Доме, который – какая неожиданность! – сидит в своем компьютере.

Представляете, мне кажется, он даже не ищет там порнушку. Ага, я тоже этого не понимаю.

Брат отрывает взгляд от экрана, чтобы внимательно на меня посмотреть.

– Будь осторожен, окей? Мы пока еще не изучили эту местность.

– Расслабься, далеко я не побегу. И я беру с собой Постре.

– Ну смотри, если что...

Я дважды ударяю по пейджеру, прицепленному к бедру, и мы киваем друг другу.

Нам дали дом в восьми минутах езды от города, рядом с лесом, обрамляющим реку.

Мы с малышкой бежим среди деревьев, а вокруг поднимается туман, который пытается скрыть от нас луну. Я начинаю чувствовать ту магию, которая появляется с наступлением ночи; мы словно созданы друг для друга, она течет по моим венам. Мое дыхание растворяется в прохладном ветре, глаза находят красоту в отблесках и тенях, сердце стучит в такт шелесту листьев под ногами и шуму ночных животных. Так звучит моя колыбельная.

Тетя Росита говорит, что мир построен на равновесии: каждый луч света дает столь же насыщенную тень.

Да, мы часто проводили время за долгими партиями в мус^[6], потому что в детстве у меня была наивная уверенность в том, что, если я буду играть достаточно часто, однажды смогу ее обыграть. Спойлер? Из-за своего упрямства я проиграл целое состояние и свою гордость.

С сомнительной щедростью по отношению к ребенку, которого она беспощадно оставляла без гроша и который, так или иначе, был ее семьей, тетя Росита одаривала меня жемчужинами философии. Случалось это, когда ее глаза начинали блестеть от агуардьенте^[7], который она пила, как настоящий снайпер.

«Боги подбросили монету», – утверждала она. Хотя единственными монетами, которые она подбрасывала, были те, что она безжалостно крала у меня и незаметно прятала в карман со скоростью сороки. «На одной стороне монеты – темные существа; на другой – мы, призванные вернуть баланс. Тень теней».

Связанные как орел и решка.

Возможно, поэтому все происходит одновременно. Мурашки внизу позвоночника, журчание воды, едва уловимое движение и лай Постре. Я инстинктивно отпрыгиваю в сторону, и жало вонзается в землю ровно там, где секунду назад стояла моя нога.

Я падаю на землю и перекатываюсь, чтобы увернуться от нового удара. Достаю один из складных мачете. Большинство наших орудий именно такие: легкие цилиндры из углеродного волокна с кнопкой для активации.

Скользя, я отсекаю жало, застрявшее в земле из-за промаха по мне, стараясь не прикасаться к его ядовитой крови. Гипорагна шипит и выползает из реки. Это огромная водная паучиха. Лишь половина ее лап заканчивается жалами, которыми она парализует своих жертв. После она подносит лапы к круглой пасти с несколькими рядами зубов, спрятанной под лысой башкой. На меня смотрят стеклянные глаза, привыкшие наблюдать за происходящим из-под водорослей.

К описанию можно добавить ее высокую скорость. Эту информацию я вспоминаю ровно тогда, когда еле уворачиваюсь от следующей атаки.

Кто кого сюда вызвал: она меня или я ее? Может, это сумма двух чисел, то самое фатальное притяжение, о котором говорила тетя Росита. Мы бродили по улицам и не искали друг друга, твердо зная: мы бродим, чтобы встретиться^[8].

Это Кортасар. Да-да, хоть по мне и не скажешь, иногда я читаю.

Я подпрыгиваю, приседаю и пытаюсь проползти под гипорагной, чтобы перерезать ей лапы.

Постре яростно кусает одну из лап, где нет жала. Другая, с жалом, движется к собаке, и я бросаюсь вперед, чтобы ее перехватить.

Когда ты сражаешься с многоглазым существом, проблема в том, что оно может атаковать сразу несколько целей. Мне удается остановить нацелившееся на Постре жало. Я использую мачете как щит, потому что мне не особо удобно атаковать им под таким углом. Но мне не хватает скорости, чтобы избежать удара другого жала. Оно настигает меня ровно в тот момент, когда я пытаюсь развернуться, и скользит по моему бедру, разрезая пояс с оружием, которое падает на землю, и одежду, царапая кожу. Стиснув зубы, я отрубаю лапу, но до этого успеваю почувствовать сильное жжение.

Я устремляюсь к другим лапам, уклоняясь и нанося удары, но начинаю чувствовать, как легкое покалывание в ногах превращается в ощущение тяжести. Я перестаю их чувствовать и падаю на колени.

Вот дерьмо.

Мой вам совет: если вы собираетесь позволить какой-то твари ввести в вас парализующий яд, убедитесь, что вы убили ее до того, как он подействовал. Мне это, к сожалению, не удалось.

Я пытаюсь встать, и у меня вырывается стон. По рукам бегут мурашки. Снаружи действия разворачиваются слишком быстро, а внутри моей головы – очень медленно. Просто супер.

Я слышу слабый лай Постре, словно она где-то под водой. Вот под водой-то я и умру, когда гипорагна схватит меня и утащит в свое логово.

Не знаю почему, но от этих мыслей мне становится смешно, и на моем лице застывает улыбка.

О, ну надо же, я могу шевелить губами. Хотя, возможно, это просто плод моего воображения, я не уверен, что вообще их чувствую. Вот в обычной жизни я их чувствую или нет? Я пытаюсь вытянуть язык, чтобы прощупать губы, и он застывает на полпути. Я лежу с приоткрытым ртом. Ну супер, моему убийце будет над чем посмеяться.

Я вспоминаю, что гипорагна была первым монстром, которого я попытался убить. Ее обнаружили наши родители и на закате привели меня к ней. Мне было семь лет, я держал оружие в потных ручках и боялся. Когда я увидел, как эта уродливая тварь появляется из болота, то просто застыл на месте. Даже яда не потребовалось. Из-за деревьев вдруг появился Доме, оказывается, он отправился за нами. Он отодвинул меня в сторону и разобрался с тварью до того, как она успела меня отравить. Ему тогда было одиннадцать лет. Его первая охота. Первая отметина на коже. Сейчас я думаю: а вдруг это был не мой первый экзамен, а его? Он любил долго размышлять перед тем, как действовать, и, может быть, наши родители подумали, что первым он бы не стал атаковать. Чтобы вывести его из себя, нужен был триггер.

Доме. Я отдаю приказ своим пальцам – они должны его вызвать. Пейджер все еще висит на моем ремне. Как только я пытаюсь пошевелить рукой, ее пронзает покалывающая боль.

«Давай же, ну!»

Тварь оказывается быстрее. Она направляет жало прямо мне в грудь.

Я пытаюсь закричать, потому что знаю, что Постре попытается меня защитить. Она должна оставаться на месте. Но я никак не могу пошевелить чертовым языком.

Вспышка серебра над моей головой, и отрубленное жало падает рядом. Большое тебе спасибо, Доме. Теперь у меня все лицо залито этой вонючей гемолимфой. Да уж, умереть чистым и без клоунского выражения на лице мне не суждено.

Я говорю себе, что не должен закрывать глаза, мне нужно видеть, что происходит.

Это мое копье. Его вытащили из одного из цилиндров на моем ремне. Кто-то отлично с ним управляется, танцует, держа оружие над головой, атакует монстра.

Надо же, Доме еще никогда не был так грациозен. Да и такой упругой попки, обтянутой черными легинсами, у него нет. Ни груди под термофутболкой. Ни хвоста темных длинных волос, раскачивающихся в такт танцу с пауком под луной.

Твою мать. Да она в сто раз лучше Доме. Наличие груди – уже неоспоримый плюс. Поэтому Постре я бы не дал десять из десяти. Хотя, разумеется, в таком ключе я ее не рассматриваю.

Я лежу с мечтательным выражением на лице, весь в земле и в мыслях о груди, и думаю о том, что если у меня будет свой Фрэнк, то это будет кто-то вроде нее. Ну, вы понимаете, человек, которого вы возьмете за руку и представите маме, похожей на бывшую заключенную. С мамой шутки плохи, и я пообещал ей, что познакомлю ее с кем-то только раз в жизни. Приведу девушку домой и скажу: «Мама, это она. Пожалуйста, не разбей ей лицо».

Доме уже предпринимал пару попыток. Влюбиться, конечно, а не просить маму не бить по лицу.

Я всегда думал, что это не для меня. Но если бы я все же решил выбрать одного-единственного человека на всю жизнь, я бы выбрал этот черно-серебристый сон. Эту смертоносную охотницу, решительную и изящную, которая прыгает, летает, подрезает и наносит удары, стиснув зубы, будто танцуя в лунном свете.

Девушка, которая могла бы меня убить.

Кому, как не ей, отдать свое сердце?

Я закрываю глаза. Возможно, я уже мертв, и пока гипорагна тащит меня по грязи, эта девушка мне просто привиделась. Может, поэтому я чувствую влагу на своем лице.

Я слышу крик. Когда открываю глаза, вижу, как Постре лижет мне лицо, пытаясь разбудить. Так вот откуда эта влажность. Тем временем монстр уходит под воду, уносимый течением. Охотница вытаскивает из него мое копье.

Она оборачивается и смотрит на меня, яростная и раздраженная, а ночные звезды окрашивают ее облик тенями и серебром.

По выражению ее лица становится понятно, что следующий в очереди на растерзание – я. Возможно, потому, что язык так и продолжает свешиваться из моего рта марионетки. Определенно, не лучший способ отблагодарить кого-то.

Она грубо вытирает рот ладонью и бросает копье рядом со мной.

– Отличная работа, охотник, – смеется она надо мной.

Смотрит на меня, и я понимаю, что сплю. И вижу сон из теней и серебра.

Когда я вновь открываю глаза, ее уже нет.

Это был сон?

– Что делаешь? – Доме подозрительно на меня смотрит.

Как только я снова смог управлять своим телом, я быстро вернулся домой и прошмыгнул в ванную, чтобы Доме не увидел мою разорванную одежду. Там хорошенько промыл рану и принял душ.

И вот теперь, со все еще влажными волосами и полотенцем на бедрах, я лихорадочно листаю книги отца.

– Ты же знаешь, порнографии тут нет. Ну если только тебя не заводят волосатые черви и гниющие зомби.

Он останавливается на пару секунд, обдумывая сказанное.

– Хотя, учитывая степень твоей извращенности, это меня бы уже не удивило. – Он поднимает руки. – Предпочитаю оставаться в неведении. Я пошел.

Я испепеляю его взглядом. Это не какие-то шуточки, все серьезно. К счастью, со своего места он не видит царапину на моем бедре.

– Помимо паралича, яд гипорагны способен спровоцировать галлюцинации? – спрашиваю я, не переставая листать страницы и сверяться с указателями.

Доме почесывает подбородок:

– Дай подумать.

Я останавливаюсь и внимательно на него смотрю.

– Насколько ты был пьян?

Я с досадой фыркаю и показываю ему жест «иди ты к соседке, которой у нас нет», и он смеется.

– Насколько мне известно, нет, – отвечает серьезно брат. – Почему спрашиваешь?

Потому, что она мне приснилась. И была моим Фрэнком.

Потому что, когда я проснулся, ее уже не было.

Потому что, возможно, это я успел убить паучиху до того, как начал действовать яд, и увидел все остальное во сне.

Потому что она взглянула на меня, и, могу поклясться, мне показалось, будто я нашел другую сторону своей монеты.

Но у этой девушки было ее лицо. Потому-то я и знаю, что это был всего лишь сон.

– Да так, забудь. – Я качаю головой.

Доме угукает в ответ, и это больше похоже на «Ты и сам в это не веришь, но я не буду докапываться, потому что не уверен, что хочу знать подробности».

Я в раздражении закрываю очередную энциклопедию. Половина этих книг написана на латыни. А другая половина – на гэльском. Наш отец настоящий задрот. Очень надоедливый задрот.

– Надо выпить.

Официантка украдкой поглядывает в мою сторону, пока я пью, облокотившись на барную стойку единственного паба в этом городе. А я открыто смотрю на нее в ответ, не скрывая интереса.

Она невысокого роста, фигуристая и с кудряшками, выкрашенными в рыжий. Девушка улыбается мне, поправляет волосы и постепенно подходит все ближе, касается меня случайно... хотя на самом деле, конечно же, нет.

Когда она наклоняется над барной стойкой, чтобы поставить на нее пустые бокалы, которые принесла на подносе, я встаю у нее за спиной и откидываю ее волосы назад, случайно дотрагиваясь до плеча... хотя на самом деле, конечно же, специально.

– Если собрать волосы, тебе не придется все время их трогать, – шепчу ей на ухо.

Она разворачивается, на лице ни капли смущения, упирается своей грудью в мою. Ну вы поняли, совершенно случайно.

– А может быть, мне так нравится.

– Трогать себя?

Я снова убираю волосы с ее шеи, едва дотрагиваясь, и понижаю голос, чтобы наклониться к ней поближе:

– Или когда это делают другие?

Она улыбается. В этом пабе с тусклым светом, узкими деревянными столами, танцполом, парой столов для бильярда и мишенью для дартса посетителей немного. Что неудивительно, с такой-то ужасной музыкой.

Я достаю телефон.

– Подключи меня к колонке, хоть поставлю что-то стоящее.

Она насмешливо смотрит на меня, пролезая под барной стойкой, чтобы заменить коллегу, который вышел покурить.

– И что же это будет?

– Самая лучшая латиноамериканская музыка, мамита. – Последнее слово я произношу на испанском, с моим неотразимым пуэрториканским акцентом.

Показываю ей татуировку с флагом Пуэрто-Рико на внутренней стороне бицепса и, пользуясь случаем, хвастаюсь мышцами.

Она смеется и оглядывает меня с ног до головы. Замечает мою бледную кожу и светлые глаза – шотландское наследство от отца.

Я уже так устал от фразы, которую она вот-вот произнесет, что предугадываю ее до того, как слова срываются с ее губ:

– Ты не похож на латиноамериканца.

Раньше за такой комментарий я мог и ударить, но со временем научился себя контролировать.

Отпиваю из бокала и подмигиваю ей:

– Это я просто еще не начал двигать бедрами.

Она вновь смеется высоким, игривым смехом, который обычно означает: «Ты самый забавный парень на всей планете, добро пожаловать ко мне в постель».

Она протягивает руку, чтобы я отдал ей свой телефон, и я снимаю блокировку. Она подключает его, и из динамика тут же раздается бачата. Идеально. Прекрасный вариант, чтобы немного разогреть обстановку.

Она возвращает мне телефон, и я вижу на экране номер, который я должен внести в свои контакты.

– Меня зовут Мариам, и тебе стоит приберечь для меня танец, – говорит она, подмигивая. – Но не сейчас, мне нужно на склад. Необходимо собрать последний заказ, пока мой босс не разорался.

Она закатывает глаза и исчезает за служебной дверью.

Я улыбаюсь, делая еще один глоток, размышляя, стоит ли мне пойти за ней или подождать, пока она вернется. И тут я слышу, как дверь паба открывается, и еще до того, как обернуться, начинаю догадываться. По напряжению, из-за которого у меня сжимается желудок, и по запаху черной вишни.

Наши взгляды тут же встречаются.

Входит прокурорша. Каблуки, забранные в пучок волосы и шикарное фетровое пальто. Под ним юбка-карандаш и полупрозрачная блуза, под которой виднеется черный кружевной лифчик. Ох, твою ж мать.

Она приветствует каких-то людей, которых я игнорирую, направляясь к ней. Она не отводит от меня взгляда – пусть даже в нем и читается пожелание мучительной смерти, – а значит, я имею полное право подойти. Хватаю ее за локоть, не дав присесть. Она вырывается и толкает меня в грудь, уводя подальше от своих друзей, а затем угрюмо на меня смотрит.

Я отвечаю ей своей лучшей улыбкой.

– Ты только зашла, а в пабе играет моя музыка. Я бы сказал, что теперь ты меня преследуешь.

Ее лицо ни на секунду не меняет выражения, я вновь улыбаюсь ей, раскинув руки:

– Потанцуй со мной.

В конце концов мы уже и так стоим в центре пустого танцпола. Я отдаюсь мелодии, пуская в ход несколько эффектных па для ее удовольствия.

Она скрещивает руки на груди и приподнимает бровь. На ее лице появляется удивление, которое будто говорит: «Да ты шутишь».

– Ну давай, в чем проблема? Не хочешь, чтобы я узнал, что твои деревянные бедра могут похвастать разве что пластикой как у палки от швабры? Ты вечно такая зажатая.

Она снисходительно мне улыбается:

– Я не такая, как ты.

– Неотразимо сексуальная? – предпринимаю попытку, не переставая качать бедрами. – Не стоит сравнивать себя с элитой, но ты тоже ничего, дорогуша.

– Нет, – продолжает она со всей серьезностью, как тогда в кабинете. – Я не из тех, кого можно взять «на слабо».

Я подхожу поближе, пританцовывая, чтобы шепнуть ей на ухо:

– И как же тебя заставить сделать то, чего я хочу?

– Вместо того чтобы раздавать команды, можно было начать с простого «пожалуйста».

Я смеюсь, и мой смех тихо вибрирует в груди. Наклоняюсь ближе, хитро поглядывая на нее. Она высокая, так что мне почти не приходится наклоняться, мой позвоночник этому очень рад.

– Так, значит, ты хочешь, чтобы я встал на колени? – Я едва касаюсь губами ее уха. – Это можно устроить.

– Отрезав тебе ноги?

Я смеюсь:

– С тобой про романтику можно забыть.

Ее плечи расслабляются, и я, воспользовавшись моментом, беру ее за руки и разворачиваю к себе спиной. Прижимаюсь к ней грудью и начинаю двигаться в ритме бачаты, которая уже подходит к концу. Ее тело все еще напряжено, но все же она позволяет мне вести ее.

Звучат первые ноты Fiel, ремикса Wisin, Jhay Cortez Anuel Aa; с гордостью могу отметить, что все эти музыканты – пуэрториканцы. Прижимая ее к своей груди, я спускаю ладони до ее бедер и пытаюсь направить движение. Мое лицо покоится на ее плече, и я вдыхаю запах черной вишни. Этот аромат сладкий, но с небольшой горчинкой, как и его обладательница, полностью обволакивает меня. Ее щека едва касается моей, и на секунду я закрываю глаза, потрясенный внезапной вспышкой желания.

Черт, надеюсь, она тоже завелась, потому что я уже на пределе. Не отрываясь грудью от ее спины, я отстраняюсь нижней частью своего тела: думается мне, что еще рановато тереться встающим членом о ее спину. Решит еще, что меня нужно немедленно кастрировать.

– Никто не танцует так, как ты. Это тело не мое, но я ему верен, – пою я ей своим хрипловатым голосом на ухо, надеясь, что от моего жаркого дыхания у нее побегут мурашки по шее. – Когда проголодаешься, мы можем утолить этот голод друг другом.

Я продолжаю направлять ее, и, хоть она так до конца и не расслабилась, я чувствую, что она стала двигаться более плавно. Она подстраивается под мои движения и музыку, и, клянусь, я даже заметил у нее на губах легкую улыбку.

– Ну давай же, признайся, что со мной по крайней мере весело.

Когда она поворачивается ко мне, мой взгляд притягивают ее губы, останавливающиеся в паре миллиметров от моих.

– Так же весело, как с занозой в заднице.

Я посмеиваюсь:

– А ты вся такая дерзкая, да?

– А что, тебе разве такое не нравится?

– Нравится.

Я снова разворачиваю ее, чтобы прижаться к ее спине, и начинаю двигаться в такт музыке. На этот раз я позволяю ей почувствовать, насколько она меня завела.

Она охает, широко раскрывая глаза, а я еще сильнее прижимаюсь к ней:

– Даже очень.

Она снова немного напрягается. Про мое напряжение вы и так уже в курсе. Так что я выпускаю ее из рук и, чтобы разрядить обстановку, немного дурачусь и одновременно напеваю:

– Что ты чувствуешь? Что ты чувствуешь? – И снова беру ее за руки. – Ты же знаешь, мне нужно только твое прикосновение, ничего больше.

Я пытаюсь избавиться от своего желания прикоснуться губами к ее шее. Я закрываю глаза, не сдерживаюсь и легонько кусаю ее.

Когда открываю глаза, то не сразу могу прочитать ее выражение лица. Она удивлена? Нерешительна? В чем-то сомневается? Больше похоже, что она... насторожена.

Ну ладно, предполагаю, что такая фифа вряд ли трется каждый день о татуированного с ног до головы парня.

Я ей улыбаюсь:

– В чем дело? Не понимаешь испанский? – Я делаю движение рукой, словно показывая на колонки.

– Вообще-то понимаю, – отвечает она самодовольно.

Ха! А потом говорит, что не из тех, кого можно подколоть. А затем красотка морщится, как недовольный ребенок:

– И уверяю тебя, что это не испанский.

Ну понятно, со своим правильным испанским из элитной школы она ни черта не понимает.

Я смеюсь:

– Детка, давай поясню: самый настоящий испанский как раз таки этот, с пуэрториканским акцентом.

Я снова наклоняюсь к ней, потому что мы слишком далеко друг от друга, и в моей голове появляется слишком много предлогов, чтобы до нее дотронуться.

– И это вторая самая сексуальная вещь, которую ты услышишь в своей жизни.

– И какая же тогда первая?

Я улыбаюсь уголком губ, мои глаза жадно блестят. Я кусаю губы, а затем шепчу ей на ухо:

– Твои стоны из-за меня.

Да, я в курсе, я просто настоящий ас; у меня на каждую ситуацию заготовлена идеальная реплика. Можете мне поаплодировать, если хотите.

Она отходит на шаг назад и оценивающе смотрит на меня.

– Это угроза, охотник?

– Это обещание, зайка.

Она смотрит на меня так, словно пытается раскусить, словно ей необходимо узнать мои истинные намерения. Посмотрим правде в глаза: я – мужчина, она – невероятно горяча, я потерся стояком о ее задницу, а еще я совсем не похож на того, кто жаждет надеть кольцо на пальчик. Мне кажется, все и так очевидно. Единственный вопрос в данной ситуации: свободна ли ее квартира, или же нужно поискать отель.

Начинает играть другая песня, а я даже не замечаю этого, потому что никак не могу отвести от нее взгляда. Эти серьезные глаза, задумчивые, будто бы жаждущие отыскать правду где-то там, за горизонтом. Я вспоминаю эти самые глаза в лунном свете, окруженные тенями, и на секунду сам не могу пошевелиться.

Царапина на бедре начинает саднить.

«Это была ты?»

Но это невозможно. Потому что в этой местности нет других охотников, мы бы об этом знали. Потому что она – фифа с шикарным кабинетом, а не воительница. Потому что она приоделась для того, чтобы встретиться с друзьями, а не убивать монстров в ночи.

Потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Поэтому я знаю, что сам убил гипорагну, а потом ее образ пришел ко мне в бреду. Именно ее. Из-за действия яда и моих последних фантазий.

Я бросаю взгляд на свою руку. Если я убил тварь, почему же тогда у меня нет нового шипа? Потому что, когда я прибежал домой, мамы там не было, но я бы мог попросить об этом Доме.

Вопросов без ответов слишком много, поэтому я просто беру ее за руку. На этот раз осторожно, почти застенчиво, предлагая вернуться к танцу под более медленный и чувственный ритм песни Ilegal группы Cultura Profética:

Она танцует со мной, и мы двигаемся в такт, почти не задумываясь.

Мы почти не обращаем внимания на наши тела, потому что заняты тем, что вопросительно смотрим друг на друга, словно ведем молчаливую борьбу.

Я хочу спросить ее, привиделось ли мне все это. Привиделась ли она. В дымке и серебре. Был ли это всего лишь сон.

«Это была ты? Ты была там?»

Мне хочется спросить, она ли та самая девушка, которая может меня убить.

Потому что, если это так, думаю, я готов позволить ей это сделать.

Горит от моего прикосновения

В ее же глазах читаются совсем другие вопросы. Я вижу в них недоверие и вдруг узнаю этот взгляд. Озарение словно пощечина: это тот самый взгляд, который бывает у собак из приюта, где я постоянно работаю. Собаки меняются, их истории тоже, но вот взгляд – никогда.

Страх, с которым они избегают твоей руки; желание довериться твоей ласке и парализующий ужас. Они постоянно начеку.

Взгляд того, кто сталкивался с жестокостью, кто спрашивает, столкнется ли он с этим вновь.

Клянусь всеми освященными колышками!

Я приближаюсь к ней и с нежностью дотрагиваюсь до щеки. Оставляю свою ладонь там, удерживая ее лицо. Провожу большим пальцем по линии подбородка.

Я прижимаюсь к ее лбу своим и шепчу обещание:

– Я не сделаю тебе больно.

Она поднимает свой взгляд, в нем читается желание поверить мне. Ее рот чуть приоткрыт.

– Я могу тебя поцеловать? – умоляю я, отчаявшись от желания прикоснуться к каждому сантиметру ее кожи.

Она насмешливо улыбается:

– Ты не выглядишь как человек, который умеет спрашивать разрешение.

– О, а я думал, тебе нравится, когда тебя о чем-то просят. – Я тоже посмеиваюсь. – Хотя... ты права. Я так не поступаю.

И я набрасываюсь на ее губы. Если она хочет, у нее есть время, чтобы отойти или дать мне пощечину.

Но она этого не делает. Сначала я едва дотрагиваюсь, пробуя вкус и текстуру. Касаюсь ее нижней губы, как бы подразнивая. Ее рот мягкий и влажный, раскрытый в ожидании, поэтому я возвращаюсь за еще одним прикосновением. И еще одним. Я пробую ее короткими поцелуями, а затем мой язык касается ее губ и движется навстречу ее языку.

Черт возьми, ее поцелуй – словно расплавленный металл в моих венах, вся кожа покрывается мурашками. Мне даже кажется, что с моего члена течет, клянусь. Я прижимаю ее к себе, рычу и забываю о деликатности, когда мой рот умоляет испить ее до дна.

Если в постели будет так же, как с поцелуями, эта ночь будет невероятно жаркой.

Она делает шаг назад и украдкой оглядывается по сторонам:

– Эти люди меня знают.

Ну разумеется, прокурорша с шикарным кабинетом не должна запятнать свою репутацию, она не может целоваться с первым попавшимся татуированным хулиганом.

Я улыбаюсь и веду ее к боковой двери с табличкой «Вход запрещен», которую игнорирую без угрызений совести. Дверь поддается без проблем, когда я подталкиваю ее спиной, не отводя от красотки взгляда. Она сомневается пару секунд, кусает губы. Я подмигиваю и тяну ее за руку, которую за все это время так и не отпустил.

Наконец она идет за мной.

Похоже, паб хотят расширить, возможно, сделать зал для частных вечеринок, потому что мы оказываемся в помещении с пластиком на полу, стремянкой, банками с краской и узнаваемым запахом лака, который пытаются развеять открытые окна. Это холодное место, освещенное лишь далеким светом уличных фонарей.

Больше я ничего не анализирую. Как только дверь за нами закрывается, я в темноте прижимаю ее к себе и вновь целую.

По телу бегут мурашки, ее запах пропитывает все вокруг. Быть с ней – словно чувствовать заряд электричества, холод, пробегающий по спине.

Подождите. Секундочку. Я останавливаюсь.

Ох ты ж блин.

Да, я возбужден, и это очень приятно. Но этот холодок по спине тоже прекрасно мне знаком. Он появляется, когда ты оказываешься в темноте один на один со своим заклятым врагом.

Ее близость обжигает, пробуждая все мои инстинкты.

До этого она назвала меня «охотник». И я сомневаюсь, что это слово было упомянуто в отцовских документах.

И я всегда знаю о том, что она придет, за секунду до того, как вижу ее.

Точно так же, как знаю сейчас. За секунду до того, как моя рука касается ее шеи, мое серебряное кольцо начинает обжигать ее кожу, словно пламя от спички.

У нее вырывается стон, и она отстраняется. Смотрит на меня и видит, что я застыл, изучая свое кольцо, пытаясь найти произошедшему другое объяснение. Я отпускаю руку, которая покоилась на ее бедре, и она безвольно падает вдоль моего тела.

Она поднимает ладонь, пытаясь дотронуться до меня, но что-то в моем выражении лица останавливает ее.

Она отступает на шаг назад:

– Я думала, ты смог меня почувствовать.

Звучит почти как извинение. Так вот что спрашивали ее глаза: «Ты знаешь, что я есть? И ты не сделаешь мне больно?»

Пусть я обещал ей, что этого не случится, все равно хватаю кол, который ношу в кармане куртки. Она отступает еще на два шага.

Комната наполнилась ее сущностью; я чувствую ее в воздухе между нами, напряженную, воспламеняющую. Мои чувства отвечают на ее магнетизм. Все вдруг становится таким очевидным...

«Я думала, ты смог меня почувствовать».

Да. Так и было. Когда она прошла около моей машины, а я не смог оторвать от нее взгляда. Когда она возникла в холле своего офиса, а я знал, что это была она, даже не взглянув в ту сторону. Когда ветер на кладбище донес до меня ее духи. Когда она зашла в паб.

Я чуял ее каждый раз, но меня смущала ее маска.

Я достаю кол и смотрю в ее лицо. Такое человеческое. Прекрасное, настоящее. Лицо мечты из теней и лунного света. Мечты о том, чтобы найти свою вторую половину.

Думаю, она и есть моя вторая половина. Но не добрая, а та, другая, тень, о которой говорила тетя Росита. Тень, которую я должен уничтожить, темная сторона моей монеты.

Гнев переполняет меня. Гнев из-за того, что она украла мечту, в которую я так и не смог поверить. Я поднимаю оружие. У него удобная деревянная ручка и серебряный наконечник.

Она принимает боевую стойку, типичную для боя один на один. Не обнажает никаких когтей, щупалец или ядовитых жал, и на секунду я начинаю сомневаться, думаю, что ошибся.

Но этого не может быть. Я чувствую, как ее присутствие пульсирует в воздухе. Оно там, исходит от ее тела, словно из центра урагана. И сейчас я понимаю, что не почувствовать это просто невозможно. Она очень сильна, а значит, мне нужно двигаться, если я не хочу оказаться в лапах врага. Вновь.

Наши взгляды словно сталкиваются, изучая друг друга, оценивая. Мы медленно ходим по кругу, взвешивая каждый шаг, вращаясь по одной орбите.

Никто не наносит первый удар, потому что я смотрю на нее, и ее глаза кажутся мне человеческими.

Из ниоткуда появляется толстая цепь с серебряными звеньями и сдавливает ей шею. Цепь пронзает ее, заставляя кожу дымиться. Она запрокидывает голову с криком, похожим на вопль тысячи призраков, вырвавшихся из катакомб. И вот теперь я их вижу. Да. Клыки. Смертоносные и голодные, светящиеся в ее раскрытом рте.

Вампир.

Sein zum Tode

Ошеломленный, я делаю шаг назад. Парализованный, как при встрече с гипорагной в свои семь лет.

Потому что я чувствовал жар ее тела.

Ну и потому, что запустил туда свой язык. В этот рот с двумя острыми клыками, издающий неестественные звуки.

За шею ее схватила моя мама, пробравшаяся внутрь через одно из окон. Когда вампирша пытается извернуться и укусить ее, мама наносит два быстрых удара справа серебряным кастетом, прикрывающим костяшки.

– Дьяволица! – выплевывает она и наносит еще один удар, не ослабляя захвата.

Бровь вампирши рассечена, скула тоже.

Она шипит и извивается, пытаясь вырваться.

За моей спиной раздается звук пролетающего снаряда. Я даже не понял, что папа с Доме тоже здесь. Встревоженный Доме блокирует дверь, чтобы никто не смог войти. Отец держит арбалет, из которого только что выпустил стрелу из палисандра, собранного в священных лесах Амазонии. Он целился ей в сердце, но попал чуть ниже грудины. Вампирша тяжело дышит и падает на землю после маминого удара под колено.

Мама стоит за спиной вампирши, не отпуская цепи, позвякивающей на ее шее. Папа и Доме встают по бокам, целясь в нее из своих оружий. А я стою посередине. Не могу пошевелиться. Мы окружили ее, ей никуда не деться, и она это понимает. Она оглядывает нас, и по ее взгляду видно, что она принимает поражение. Одинокая слеза цвета крови стекает по ее щеке.

Вампирша с достоинством выпрямляет спину, смотрит прямо перед собой и гордо поднимает подбородок. Бросает на нас последний взгляд, полный вызова, злобы и решимости.

– Sein zum Tode, – вырывается из ее сдавленного горла.

«Рожденная умереть». Фраза, с которой прощаются охотники. Она произносит ее, чтобы посмеяться над нами? Надо мной?

Вампирша торжественно ожидает своей судьбы. Но вдруг, когда она смотрит на меня, ее улыбка становится жестокой и саркастичной.

– Это должен сделать ты, охотник.

В ее взгляде появляется насмешка, когда она пробегает взглядом по розе на моей руке, а затем останавливается на татуировке Доме:

– У тебя меньше шипов, чем у твоего брата.

Я поднимаю свой кол и делаю шаг вперед. Я ничего не понимаю, все происходит как во сне.

Мы встречаемся глазами. Она бросает на меня взгляд, полный презрения, призывает закончить дело. Жестокая, смертоносная, гордая. Мои пальцы еще сильнее сжимают кол. Я смотрю на нее с яростью.

Потому что это она. Девушка, которая могла бы меня убить.

Но для этого ей не нужно никакое оружие. Хватило бы и клыков. И за это я ее ненавижу. Кошмар, поглотивший мечту, которой не было суждено сбыться.

Мама дергает цепь и, пока ее добыча по инерции отклоняется назад, ловко обходит ее, встает лицом к лицу и втыкает мачете с зазубренными краями в сердце вампирши точным, быстрым и беспощадным движением.

Вампирша держит ручку, торчащую из ее тела. Ее стеклянные глаза широко раскрыты. Плоть начинает шипеть при контакте с серебром. Из уголка губ срывается струйка крови. Она приоткрывает рот, и из него уходит жизнь, которой у нее никогда не было.

Мама достает мачете, и вампирша падает на пол. Неподвижная. Мертвая. С пустым взглядом. С обнаженными клыками.

– Ты слишком медленный.

Мать с яростью бросает мне мачете. Говорит, что мне нужно будет его вымыть и что она не метнула его в меня только из-за сострадания и милосердия.

Я стыдливо опускаю голову и сглатываю.

Но склонить голову – значит встретиться лицом к лицу с трупом под моими ногами.

Хочешь убить вампира? Пронзи его сердце, и от него останется лишь горсть пепла.

Однако...

– Почему она не рассыпается?

Мама ходит вокруг тела кругами, рассматривая его с беспокойством. Она пинает тело ногой, чтобы убедиться, что вампирша мертва.

– Дьяволица, – бормочет мама и сплевывает перед тем, как перекреститься.

Да, она якобы атеистка, но медальон с образом Богоматери Божьего Провидения, покровительницы Пуэрто-Рико, всегда при ней. Она прикасается к нему и подносит к губам, чтобы поцеловать.

– Возможно, она только недавно обратилась, – предполагает Доме. – Поэтому на распад нужно больше времени. Возможно, из-за этого она могла быть на солнце...

Кажется, он сам в это не очень верит. Папа ничего не говорит, потому что, когда он не уверен в чем-то, он предпочитает молчать.

– Ясно. В общем, здесь мы ее оставить не можем, – отвечает мама и со злостью смотрит на тело. – Твою мать, и она, конечно же, должна была оказаться чертовой прокуроршей.

Если я использую испанский для флирта, то маме он нужен для ругательств. Она проклинает ад и небеса до тех пор, пока там не останется никого, кого можно было бы послать подальше. Ее раздражает, что мы разобрались с представителем власти, который в таких случаях должен нас прикрывать. И под «такими случаями» я имею в виду ситуации, когда нас застают на месте преступления. Ну то есть за убийством, которое мы обычно совершаем ночью.

Одна извилина

В итоге мы кладем тело в багажник внедорожника моего отца после того, как вылезаем наружу через те самые окна, которые моя семья использовала в качестве дверей. Никто не обронил за всю дорогу ни слова. Я еду, уставившись на свои ладони.

«Я видел ее при свете солнца», – упрямо повторяю я себе.

Откуда же мне было знать?..

Доме дает мне подзатыльник, а потом взъерошивает мои волосы.

– Да ладно, бро, не надо дуться из-за того, что мама прикончила твою девчонку раньше тебя, – смеется он. – Завтра кого-нибудь трахнешь. Только найди кого-нибудь без клыков, окей? – Он никак не может успокоиться, а мне хочется его придушить.

Мама оборачивается с переднего сиденья и пристально смотрит на меня.

– Ты должен быть умнее, Хадсон Армандо. Я не для этого тебя растила.

Ну вот и все. Теперь уже не смогу унести свое второе имя в могилу.

В ярости закусываю щеку изнутри и смотрю в окно.

– Ой, да ладно, – вмешивается мой «любимейший» брат. – Пусть поднимет руку тот, кто до сих пор не знает, что Хадсон – маленький ребенок с единственной извилиной, которая свисает у него между ног.

Он хлопает меня по плечу, словно пытается успокоить:

– У нее всего один глаз, поэтому иногда она дает сбой. Ничего страшного, бывает. Старайся ее не перегружать.

Я отталкиваю его:

– Не моя вина, что тебе не удается никого закадрить, Доменико Идиото.

– Ну я, по крайней мере, не сую свой член туда, куда нужно втыкать кол. – И он снова начинает хохотать.

– Да ты вообще никуда его не суешь.

– Прекратите уже этот цирк, – осаживает нас мама, которой не до шуток.

– Но все-таки она же чертовски горяча, я прав? – Я пытаюсь воззвать к маминой непредвзятости, которая обычно играет мне на руку.

В ее мрачном лице читается выговор, и я тут же вспоминаю, что вампирша была чертовски горяча. Сглатываю, и желание шутить исчезает напрочь. Хотя в нашей семье такое поведение совершенно нормально: использовать юмор при разговоре о крови и смерти, с которыми мы живем бок о бок. Это наш защитный механизм, иначе мы уже были бы морально раздавлены происходящим.

– Твари из могилы мне не особо симпатичны, – отвечает мама с презрением, и я снова смотрю в окно.

Едва мы покидаем центр города, как темнота начинает нас поглощать.

– Да ладно вам, не будем так жестоки с Хадсоном, – снова вмешивается мой брат.

Клянусь, что в данный момент его голос возглавляет мой рейтинг самых ненавистных звуков.

– Он же хороший охотник. – Доме хлопает меня по спине. – И он обнаружил цель... Просто выбрал не тот способ, чтобы ее пронзить.

Я вздыхаю. Нет, эту тему он так просто не оставит.

– Ты бы мог... мог надеть серебряный колпачок на свой... на свой... – Он не может закончить предложение из-за смеха. – Новый метод, запатентованный Альянсом: прямое проникновение в логово врага.

– Вообще-то я видел ее при дневном свете! – взрываюсь я.

– Да. Твой отец тоже ее увидел и сразу же обо всем догадался, – отчитывает меня мама, повернувшись и смерив меня взглядом, способным разрезать кровососущую нежить пополам.

Я наблюдаю за отцом, который не отрывает взгляда от дороги. Он человек немногословный.

– Так вот о чем вы перешептывались, когда мы вернулись из ее офиса?

– Благодаря этому ты остался в живых, – парирует мама. – Если бы мы не появились, она бы могла высосать тебя до последней капли.

– Постой-ка. Вы за мной шпионили?

Они молчат, и я устало тру свое лицо.

– Просто охренеть. – Я поворачиваюсь к брату: – Это ты им сказал, куда я пошел? А потом вы вместе меня выследили?

Никто не говорит ни слова.

– Вы это спланировали еще на кладбище?

– Мы не знали, с чем столкнулись, но было понятно, что у нее есть какая-то сила. Это было видно. – Мама пожимает плечами. – Было бы проще, если бы кто-то ее отвлек.

– Да уж, просто офигенно. – Мы приехали домой, и я выбегаю из машины на ходу. – Использовать туповатого, с одной извилиной Хадсона в качестве приманки. – Я разворачиваюсь, чтобы взглянуть на отца: – Как тогда с гипорагной, да?

Хлопнув дверью, я в бешенстве направляюсь к дому. Мне больше нечего им сказать, кроме того, что они настоящие говнюки, но я все равно испытываю к ним некоторое уважение.

А, ну еще я мог бы им сказать, что ненавижу свое второе имя.

– Эй, Хад.

Доме заглядывает ко мне в комнату. Я лежу на кровати, голова Постре покоится у меня на груди, и я, все еще дуясь на остальных, глажу ее по спине. Злобно смотрю на брата, но, похоже, он больше не собирается подкалывать меня.

– Если тебе от этого станет легче, я им говорил, что это плохая идея.

Он устало чешет переносицу, вздыхает, опустив глаза, а затем снова смотрит на меня:

– Мне порой тоже хочется, чтобы папа с мамой были чуть больше родителями и чуть меньше охотниками.

Его тон заставляет меня задуматься, что, быть может, в свои тридцать два года, живя с ними под одной крышей, он чувствует себя сиротой. Достаточно посмотреть на него, чтобы понять, что это правда. Я киваю. Понимаю, о чем он говорит, хотя на мне это никогда не отражалось так, как на нем. Я – солдат, взращенный солдатами. Доме же всегда был кем-то большим.

Если говорить о проживании с родителями в нашем возрасте, то для охотников это совершенно нормально: большие семьи обычно объединяются, а не разделяются. Сплоченная стая имеет больше шансов выжить. Особняк Веласкесов невероятный, он полон двоюродных братьев и сестер, теть и дядь, бабушек и дедушек. По правде говоря, не понимаю, почему мы живем в стороне ото всех. Такое маленькое ядро охотников, как у нас, нетипично. Видимо, не только Доме чего-то не хватает.

– Ты хороший охотник, Хад. – Брат возвращает меня в настоящее. – Мы все когда-то лажали.

– Спасибо.

Обычно мы друг друга не хвалим, но, когда это происходит, подобные комплименты дорогого стоят. На моих губах появляется улыбка.

– Как тебе кажется, я хороший охотник даже несмотря на то, что у меня всего одна извилина?

Он смеется.

– Одноглазая извилина, болтающаяся между ногами, – уточняет он. – Разумеется, подумай сам: для недоразвитого интеллектуала ты довольно неплохо защищаешься. Ты – настоящий пример того, как преодолеть все преграды. Настоящий пример для подражания для будущих поколений.

– Поколений охотников?

– Нет, недоразвитых интеллектуалов.

– Ну, большинство тварей, с которыми мы сталкиваемся, такие же.

– Видишь? Поэтому вы так хорошо друг друга понимаете.

Мы обмениваемся насмешливыми улыбками, как бы прощаясь.

– Слушай, Доме, – останавливаю я его, пока он не ушел.

– Да, братишка?

– Ты тоже не выносишь свое второе имя?

Он потирает лицо и вздыхает:

– Я не выношу ни первое, ни второе.

И беднягу сложно в этом обвинить.

Кошмар, который забывается

В доме царит тишина, и я пытаюсь немного отдохнуть. Но она все еще здесь. Я вижу ее каждый раз, когда закрываю глаза. Она танцует в лунном свете с копьем, а затем обнажает клыки. Спасает меня. Атакует. Целует. Кусает. Ее когтистая рука душит меня, а глаза не отводят взгляда от моих. Глаза, которые кажутся человеческими.

Я резко просыпаюсь, хотя едва успел задремать.

Я глажу Постре, пытаясь успокоиться и сконцентрироваться на биении своего сердца.

Я ощущаю ее присутствие, никак не могу от этого избавиться. Это чувство окутывает меня, давит. Она здесь. В этом доме.

Я в волнении встаю с кровати, и мои босые ноги скользят по полу. Не включая свет и стараясь не шуметь, я отправляюсь в бронированную комнату, где мы храним оружие и в которой оставили ее тело. Нам нужно посмотреть, превратится ли оно в пепел завтра или же придется что-то придумывать.

С энтузиазмом ученого на пороге открытия, хорошо замаскированным под самообладание горца, папа взял у нее образец плоти с руки для исследований, а также соскоб с клыков для получения образца яда, слюны и чего-то там еще. Думаю, следующие несколько дней он будет очень занят поиском объяснения, почему вампир мог разгуливать под солнцем. И мне кажется, отец не прочь потянуть время и избавиться от тела чуть позже.

Я ввожу пароль, и кнопки панели загораются зеленым. Прищуриваю глаза, привыкшие к темноте. Писк сигнализации звучит в этой тишине слишком громко. Когда он смолкает, за ним следует щелчок открывающегося замка, а затем эти звуки сменяют мое дыхание и пульс в горле.

Я толкаю дверь. Свет почти полной луны проникает в окна коридора, проходит сквозь меня и отражается в глазах. Открытых. Бодрствующих.

Меня чуть инфаркт не хватил.

Я тут же поздравляю себя с тем, что спустился сюда в одних труселях.

Браво, в логово монстра без оружия, за исключением... одной извилины. Доме не ошибся – мне следовало бы надеть на свое причинное место серебряный наконечник. Твою мать, ненавижу, когда он оказывается прав.

На автомате из-за испуга я щелкаю выключателем, включая свет. Просто чудненько, Хадсон, если она до этого тебя не заметила, то сейчас-то уж точно увидела. И знает, что ты пришел в одних боксерах. Есть еще блестящие идеи на сегодняшний вечер?

Возможно, на последний вечер на этой земле.

Потому что она здесь: вампирша, которую мы любезно приютили, будучи гостеприимной семьей Мюррей-Веласкес.

Она кажется слабой; из-за ран и теллурической защиты, под которой находится наш дом. Защита наверняка пытается ее выдворить. Она вырвала стрелы из тела, ее одежда разорвана и пропитана кровью. Она смотрит на меня, как загнанный зверь. Самый опасный из всех.

Обнажив клыки, она направляет на меня копье из нашего арсенала. Я поднимаю руки и делаю шаг назад. Она не атакует. Просто продвигается вперед, заставляя меня пятиться, пока мы не выходим из комнаты. Я уже не смогу оставить ее взаперти.

Я не могу сформулировать ни единой мысли.

Она должна быть мертва, мы ведь пронзили ей сердце.

Я могу лишь пристально на нее смотреть, пока она вынуждает меня отступать, двигаясь вперед, пошатываясь. В одной ее руке оружие, а другой она оставляет кровавый след на стене, на которую опирается.

– Умираю от жажды! – рычит она и трогает свое горло, будто оно горит огнем. Там виднеется ожог от серебряной цепи, он уже начинает заживать.

Я сглатываю. Разумеется, она хочет пить. Она умерла, воскресла и по дороге потеряла много крови. А сейчас перед ней стоит метр девяносто, полный свежих вен и артерий.

Не отводя взгляда от ее клыков, я пытаюсь незаметно нащупать что-то позади себя, и вот мои пальцы натыкаются на вазу. Мы дошли до гостиной.

Ее внимание приковывает стакан с водой на кухонном островке. Используя копье как костыль, с которым она пока двигается неуклюже, вампирша набрасывается на стакан и вливает его содержимое себе в горло, словно хочет побороться с тетей Роситой за звание главного любителя текилы в мире. Она пьет с такой жадностью, что напоминает пьяницу с абстинентным синдромом. Отчаяние на ее лице сменяется разочарованием, когда она медленно опускает стакан. Я бы сказал, что вода не принесла ей особого облегчения. Ее губы кривятся в усмешке.

– Порой... я просыпаюсь и... на мгновение... обо всем забываю, – говорит она дрожащим голосом. Взгляд ее блуждает. – Словно это был всего лишь ночной кошмар.

Она сжимает стакан с такой силой, что он разбивается в ее руках. Осколки падают к ее ногам. Я задерживаю дыхание, напоминая ей, что все еще нахожусь здесь.

Она шипит и в мгновение ока оказывается напротив. Отталкивает меня к стене, загоняя в угол.

От неожиданности я роняю вазу. Из пластика, поэтому она просто бесшумно отскакивает от пола. Да уж, такой вазой даже и пощекотать нельзя. Возможно, если бы у меня была ваза покрупнее, а не эта хрень с минималистичным орнаментом... А еще говорят, что размер якобы не имеет значения.

Смертельные клыки торчат из ее рта, а зрачки, темные, расширенные и голодные, словно загипнотизированные, скользят по моим венам.

В обычной ситуации я бы порадовался тому, что женщина смотрит на меня с таким вожделением, но сейчас мне бы хотелось, чтобы кроме чернил на моем теле было что-то еще.

Она кладет свободную руку мне на шею, и я подпрыгиваю на месте. Она дотрагивается с такой нежностью, что это прикосновение похоже на застенчивую ласку. Вампирша проводит большим пальцем по моей коже, взгляд останавливается на пульсирующей вене. Она наклоняется еще ближе, теперь уже с полуоткрытым ртом.

– Ты вкусно пахнешь, – тихо стонет она, на ее лице читается возбуждение.

Обычно с таким выражением лица тебя просят не останавливаться.

Я вновь сглатываю.

Разорванная рубашка соскальзывает с ее плеча, и я вижу бретельку кружевного черного бюстгальтера поверх ее ключицы, украшенной двумя родинками.

Ладно, не буду скрывать, я возбудился. Все дело в моей шее, она у меня очень чувствительная. Дело не в вампирше, даже не думайте. Она все-таки нежить, и мне бы стоило с ней покончить.

Кажется, сейчас не лучший момент, чтобы предложить ей всю кровь, которая сконцентрировалась в определенной точке моего организма. Мне бы все-таки хотелось сохранить эту часть тела в целости и сохранности. Я думаю об отце и его крошечных дурацких круглых очках, которые он надевает, когда готовится к исследованиям. Это самое несексуальное зрелище из всех существующих.

Ее рука скользит по моей груди, и мои отросшие после бритья волосы встают дыбом. Ее красные ногти щекочут меня. Сначала она пробегается по татуировке Sein zum Tode, изогнутой подобно ожерелью, с одной ключицы на другую. Затем останавливается на созвездиях на уровне сердца: мамин Лев, папин Козерог и Дева Доме. Они и есть те звезды, что ведут мою душу, подобно свету среди теней.

Она задерживает там свою раскрытую ладонь и вдруг толкает меня. Я спотыкаюсь и слышу вопль, словно она горит заживо.

Я внезапно чувствую ночной ветер. Она исчезла. Входная дверь распахнута. Я выглядываю. Чтобы поймать ее? Остановить?

Вглядываюсь в темноту. Но она уже слилась с тенями.

Вдруг я чувствую, как что-то влажное прикоснулось к моей ноге, и я нервно оборачиваюсь. Это Постре тычет меня своим носом. Она потеряла меня, спрыгнула с кровати и пошла искать. С порога дома мы вдвоем пристально всматриваемся в сад.

Рядом со мной на стеклянной стене виднеется кровавый след ладони. Все, что осталось от вампирши.

Беспокойство

На следующее утро мама ходит туда-сюда перед бронированной комнатой, словно разъяренный лев. Дверь комнаты открыта, а внутри... ни одного вампира. Папа стиснул челюсть, а это значит, что он находится на пике своей эмоциональности, большего вы не увидите.

– Лучше бы мы утопили ее в реке, – утверждает мама, а затем извергает такой поток ругательств, что на небе не остается ни одного поруганного существа.

Да уж, ей бы рот с мылом промыть.

– И тогда бы мы вообще не узнали, что нам не удалось ее убить, – упрямо твердит папа.

– Но она же не может... не может... – Доменико беспокойно трет лицо, я бы даже сказал, что он до чертиков напуган. – Она не может быть живой. – Он сейчас в фазе отрицания. – Она – вампир. И мы проткнули ей сердце. – Он заглядывает в гостиную и с надеждой улыбается: – Возможно, она просто превратилась в пепел.

Но пепла там нет. От нее не осталось ни следа, а мертвые обычно за собой не прибирают.

Ах да, еще весь наш коридор украшает кровавый след, а около входной двери красуется отпечаток ее ладони.

Я хочу остаться в живых, поэтому держу рот на замке, стою с невозмутимым лицом, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Не хочу быть идиотом с одной извилиной, который ее упустил. К тому же это вышло случайно.

Постре меня не сдаст. Она – отличная напарница. Пусть она и ворует мои несвежие носки в знак протеста, когда я оставляю ее дома одну.

– Она бы нас прикончила, – настаивает Доме. – Если бы была жива, она бы прикончила нас всех.

Мы смотрим друг на друга; никаких следов на шее у нас нет.

«Ты вкусно пахнешь».

Папа внимательно наблюдает за мной, а я отвожу взгляд и прокашливаюсь. Если он что-то скажет... но тут раздается мамин раздраженный рык.

С решительностью убийцы она шагает в гостиную, а мы идем за ней. Она берет телефон и просматривает список контактов, который передал нам Альянс. Набирает номер и нетерпеливо ждет. Когда она положит трубку, на телефоне наверняка останется след ее пальцев. Если только она не разобьет его до этого.

– Офис окружного прокурора, слушаю вас. – Из трубки доносится улыбающийся голос, который, скорее всего, принадлежит той миниатюрной блондинке, с которой мы встретились вчера.

– Она на месте? – резко спрашивает мама, вводя собеседницу в замешательство.

– Простите? – Блондинка пытается собраться. – Вы имеете в виду?..

– Прокурора. – У мамы на вежливость времени нет. – Она на месте?

– Д-да, сеньора, но... – Маме удалось запугать ее даже по телефону.

– Передай ей трубку! – требует она. – Я ее родственница.

Ну разумеется, типичная родственница, поджидающая тебя с ножом. В каждой семье есть такая.

Мамин голос звучит настолько уверенно – и женщина, видимо, до такой степени напугана, – что вместо того, чтобы положить трубку, она переводит звонок.

Один гудок. Два. Три.

– Слушаю?

Это ее голос. Мы задерживаем дыхание.

Все, кроме мамы.

– Дьяволица, – выплевывает она, и в ее голосе столько яда, что я удивляюсь, как это слюна не прожгла трубку. – Ты все еще нежить?

Это больше похоже на констатацию факта, нежели вопрос.

А та... просто смеется. Не торжествующим или злорадным смехом, а обычным, искренним и звонким. Наглость моей матери и правда ее насмешила. Все карты раскрыты, так что теперь нет необходимости ходить вокруг да около.

– Сожалею. – Не теряя иронии в голосе, она извиняется, что наше сотрудничество не удалось.

Я же думаю о том, что после той еще ночки она первым делом отправилась на работу. Встать ни свет ни заря, чтобы отправиться в офис после того, как тебя убили... Это достойно восхищения, она – настоящий профессионал. А больничный из-за нанесенных колото-резаных ран – для слабаков.

Мама рычит и бросает трубку. Поворачивается к нам:

– Ну что, она не умерла.

Ага, спасибо, Капитан Очевидность.

Хочется сказать маме: «Да ладно!» – но мы втроем стараемся не злить ее, поэтому просто киваем в ответ, благодаря за такую ценную информацию. Никому не хочется испытать на себе ярость этого разгневанного быка, виднеющегося в ее глазах. Даже Постре кивает ей, сидя на попе ровно. Думается мне, что умение внушать своим детям гораздо больше страха, чем любой монстр, с которым они могут столкнуться, – прекрасная тактика для воспитания пары бесстрашных охотников.

Проблема, которую никто не хочет озвучить, заключается в том, что нам уже не удастся снова застать вампиршу врасплох. Моя семья истратила свой трюк с приманкой с одной извилиной. Но, даже если бы нам это и удалось, мы бы все равно не знали, как ее убить.

Мама фыркает и резюмирует за всех нас:

– Мы в полной заднице.

И далее нас ждет странный день с такой же странной ночью: папа усиливает охрану дома. Мы ходим с оружием даже пописать. Передвигаемся только парами: за покупками, на заправку. Даже в туалет ходим по двое. Никогда не покидаем поле зрения другого члена семьи. Мы почти не разговариваем, будто шум может нас спалить. После наступления темноты обход не делаем. Никому даже и в голову не приходит это предложить. Мы просто собираемся в гостиной и ждем. Ждем, что она появится, чтобы вынести нам приговор.

Вампиры не могут войти в дом без приглашения, но она, похоже, может делать то, что другим представителям ее вида не под силу. Возможно, это еще один пункт в списке ее талантов. Не говоря уже о том, что мы притащили ее к себе домой, когда она была похожа на мясную вырезку. Вполне возможно, что это считается приглашением. Нежить никогда не играет по правилам.

Мы внимательно смотрим друг на друга и, мне кажется, пытаемся запомнить черты лица своих родных. На случай, если появится неубиваемый монстр и уничтожит их навсегда.

Минуты текут медленно, превращаясь в часы. Доме включает фоном телевизор, пытаясь избавиться от напряжения, которое повисло в воздухе.

Ничего не происходит. Мы просыпаемся уставшими, в плохом настроении, все тело болит из-за ночи, проведенной на диване, когда мы бодрствовали по очереди.

Эта чертова неопределенность прикончит нас. Мы знаем, что уже мертвы, проблема в том, что не знаем, когда это случится.

Она играет с нашим разумом, действует нам на нервы, продлевая агонию.

Мама вымещает фрустрацию на боксерской груше, и я боюсь, что она вырвет ее из потолка с мясом. Но больше меня беспокоит не мама, а отец.

Пример абсолютной невозмутимости, человек из стали, обладающий бесконечным спокойствием, которое в его присутствии передается и тебе. Он немногословен, но его слова всегда бьют в цель, взгляд обещает, что все будет хорошо, что он придет на помощь, если ты не справишься сам. До сегодняшнего дня отец всегда мог совладать со своими эмоциями. Но сейчас ему страшно. Это очень заметно.

И именно это меня пугает до усеру.

Если он не способен скрыть свой страх, это означает лишь одно – он не нашел ответа в своих книгах. Мы на краю пропасти.

А я не умею оставаться на месте, в ожидании пока кто-то меня туда толкнет.

Поэтому делаю то, что сделал бы человек с одной извилиной.

Я видел, как ты умерла

– Я в приют! – бросаю я своим родным.

Бо́льшую часть свободного времени я помогаю в приютах для животных, располагающихся поблизости от нашего дома, так что мой внезапный порыв никого не удивляет.

Постре бежит за мной по пятам. Я надеваю бейсболку и на пути к выходу хватаю яблоко из вазы с фруктами. Выглядеть беззаботно – первый шаг.

Папа отрывает нос от разложенных на кухонном столе книг и смотрит на меня оценивающе. Доме ушел взламывать компьютерную базу данных местной полиции, чтобы проникнуть туда и прослушивать их переговоры. Так мы сможем быть в курсе всего. Мама ушла вместе с ним. Так что мы остались с отцом вдвоем. И я знаю, что его бесит, когда кто-то его отвлекает, особенно если он занят поиском выхода из смертельно опасной ситуации.

Я не оставляю ему времени на размышления:

– Постре пойдет со мной. Она тоже охотница. И я вооружен. – Я приподнимаю футболку, чтобы он убедился в моих словах. – Буду на виду у людей все время. Это открытая территория в самом сердце города; не думаю, что очень умно атаковать кого-то там.

Не ложь, если «в самом центре города» означает «на окраине в ветхом здании». Это обычное дело, бюджет приютов сильно ограничен.

Я кусаю яблоко и улыбаюсь, закрывая тему:

– Включу геолокацию.

– Отправляй сообщение каждые полчаса, Хадсон, – предупреждает отец.

– Так точно.

Я закрываю дверь и быстрым шагом направляюсь к машине, пока он не успел передумать.

Я паркуюсь у супермаркета и оставляю свой пейджер внутри машины на случай, если родители решат проверить мое местоположение. Так они подумают, что мне просто захотелось купить энергетик и печеньки. Перехожу дорогу и твердым шагом направляюсь к величественному зданию из мрамора со стеклянными дверьми.

На входе меня останавливает охранник:

– С собаками нельзя.

Твоего ж ликантропа за ногу! Эту фразу я ненавижу больше всего на свете. Можно подумать, мы, люди, чем-то лучше собак. Совершенно ясно, что Постре лучше меня в тысячу раз.

Женщина, с которой он только что беседовал, тушит сигарету, поднимает голову и моргает, узнав меня:

– Ой, здравствуйте.

Это та самая блондинка.

Как и в первую нашу встречу, ее взгляд останавливается на моих татуировках и серьге в ухе, но она тут же мне улыбается. Прямо как бабушки, которые не понимают «эту странную молодежь», но любят, несмотря ни на что, и всегда предлагают самый большой кусок торта.

Честно, к ней у меня претензий нет. Тем более она присаживается, чтобы погладить Постре.

– Кто это тут у нас? – сюсюкает блондинка.

Я не могу упустить такую возможность:

– Можете, пожалуйста, за ней недолго присмотреть?

До того как она успевает ответить, я кладу ей в руку резиновый мяч, который сжимал для снятия стресса.

– Можете ей его бросать. Она отлично ловит на отскоке. Вот проверьте. Спасибо.

Я вхожу в здание, не дав ей времени одуматься. Так она будет чем-то занята, пока я направляюсь к кабинету ее начальницы. Сам себя провожаю и приглашаю внутрь. Зал ожидания не для меня.

Мое самообладание свирепого охотника, который не боится оказаться один на один с угрозой, сходит на нет, как только я оказываюсь в кабинете. Сеньорита прокурорша решила сегодня быть настолько секси, что даже один взгляд на нее может выбить из колеи. Она работает за компьютером в очках с красной оправой, как раз в ее стиле распутной секретарши.

Глобальное потепление наверняка происходит именно из-за нее.

Вот видите, существует бесконечный список причин, по которым следовало бы надеть на нее наручники.

Чертова мантикора, это не тот образ, в котором я сейчас нуждаюсь.

Я совершенно не желаю облегчить себе работу.

Она отрывается от экрана лишь через несколько секунд, видимо перепутав меня со своей помощницей. Как только она видит, что это я, тут же приподнимает бровь, чуть приоткрыв рот, и на ее лице появляется удивленно-насмешливое выражение. Богоматерь Божьего Провидения, покровительница Пуэрто-Рико, дай мне сил. Я поправляю брюки, потому что кое-кто там внутри начинает шевелиться без моего разрешения, и радуюсь, что догадался надеть широкую и длинную футболку. Просто эти красные очочки стали последней каплей.

Я в ярости сжимаю кулаки. Она со мной играет. Как играет и с нашим страхом.

Она делает это с тех пор, как я приехал в этот город. Покачивает своими бедрами и с невинным лицом говорит, будто думала, что я мог почувствовать ее запах. Помещает в мою голову этот странный сон, а затем отбирает его у меня. Пристально смотрит, заставляя открыть дверь комнаты и дать ей сбежать. Я вспоминал эти полные жажды глаза, спрашивая себя снова и снова, почему она меня не укусила.

И вот теперь я знаю почему: чтобы действовать мне на нервы. Чтобы заставить нас нервничать в ее отсутствие, которое лишь свидетельствует о скором прибытии.

Потому что ее взгляд продолжает манить меня, как той ночью. И это сводит меня с ума.

Я захлопываю дверь и шагаю вперед, полный решимости.

– Ты собираешься убить мою семью?

Она снимает очки и, устало вздохнув, массирует переносицу. Затем на ее лице появляется презрение. Как же я ее ненавижу, клянусь несварением зомби. Мой член согласен, поэтому никак не может угомониться.

Она трогает шею в том месте, где мы душили ее серебряной цепью. От ожогов не осталось и следа, лишь небольшое покраснение на коже.

– Я не привыкла платить той же монетой.

Ну разумеется, потому что мы действуем быстро, а она любит растягивать удовольствие.

Я удерживаю ее взгляд, мои ноздри раздуваются от гнева. Ужасная ошибка. Потому что воздух пропитан этим колдовским запахом черной вишни. Я словно слышу пение сирены: «Опасность здесь, подойди к ней поближе. Давай, ты ведь этого хочешь». Смертельное притяжение пульсирует между нами, орбита двух планет-близнецов, обреченных на столкновение. Все потому, что она и есть моя вторая половина, которую я должен уничтожить.

Ее рука все еще на шее. В ее глазах я читаю: «Твоя мать будет первой».

Я опираюсь на стол, внутри все закипает от ярости.

– Не смей к ним приближаться.

Она встает и имитирует мою позу, чтобы наклониться поближе, не отводя от меня взгляда.

– А не то что, охотник?

Она так близко, что я бы мог ее поцеловать. Я сглатываю.

– Пронзишь мое сердце? – Она делает жалобное лицо. – Ведь в первый раз у тебя все отлично получилось, не правда ли?

Я делаю шаг назад, не могу найти аргументы в свою защиту. Как и Доме, я вступаю в фазу отрицания:

– Я видел, как ты умерла.

Я произношу эту фразу с решительностью, словно от этого она станет реальностью. Бросаю взгляд на ее грудь, туда, куда мама всадила серебряное лезвие.

Обхожу стол, чтобы встать напротив нее, и срываю пуговицы с ее рубашки. Отодвигаю кружевную ткань лифчика, сегодня он лилового цвета. У нее остался страшный ожог на том месте, где ее пронзил кол. На этом все. Скоро заживет и он.

– Я видел, как ты умерла, – настаиваю я на сей раз шепотом, очерчивая пальцем рельеф раны, будто пытаюсь докопаться до истины.

– Извини, что разочаровала.

Я встречаюсь с ней взглядом. Она обвивает пальцами мое запястье, но мою руку не убирает. Черт, ее прикосновение не должно быть теплым.

Или, возможно, я просто завелся. До предела. Мои пальцы скользят чуть ниже, внутрь ее лифчика, и ее сосок твердеет.

Я рычу и резким движением прижимаю ее к стене. Моя правая рука остается на ее груди, потому что по какой-то необъяснимой причине я не могу ее оттуда убрать. Свою левую ладонь я кладу ей на горло, блокируя. Так я не дам ей подобраться ко мне ближе и вонзить клыки, которые она уже успела обнажить. Она демонстрирует мне их под аккомпанемент гортанного звука, похожего на рычание кошки, который издают вампиры. В ответ я еще сильнее сдавливаю ей горло. Моя правая рука все еще бесстыдно держит ее за грудь, – видимо, она решила остаться там жить. Говорит: «Приходи за мной завтра».

Я встречаюсь взглядом с ее темными глазами и в ярости сжимаю губы, потому что они хотят поцеловать ее. И нужно сказать им, что так нельзя! Даже для такого одноклеточного, как я, это было бы слишком глупо.

Вместо этого я сжимаю ее сосок, который остается твердым под моими подушечками, огрубевшими от тренировок и оружия.

– Ты меня околдовала? – упрекаю я ее, глядя в лицо.

Я хочу, чтобы она сказала, что это правда, что есть причина, по которой я веду себя как идиот. Ну, кроме той, что я и так идиот.

– Ты сам себя околдовываешь, охотник, – отвечает она со своей фирменной усмешкой.

Ясно, то есть я сам по себе идиот и чья-то помощь мне в этом не нужна.

Снова рычу и прижимаюсь к ней всем телом. Не самая хорошая идея, потому что становится понятно, что в данный момент, кроме ее соска, есть еще кое-что твердое. Она все замечает и вскидывает бровь, как бы говоря: «Видишь?» И даже позволяет себе гордую ухмылку.

Чтобы отвлечь внимание от себя, я постукиваю по одному клыку ногтем среднего пальца:

– Это из-за моей крови?

«Ты вкусно пахнешь».

– Да. – На ее лице вновь появляется улыбочка, а значит, сейчас она снова будет надо мной насмехаться. – Из-за твоей крови, сосредоточенной в данный момент в одном-единственном месте.

Она двигает бедрами, и становится понятно, что да, моя эрекция здесь, радостно приветствует ее и жаждет выразить свое уважение. Да ну на хрен эту единственную извилину. От нее одни проблемы.

Я хмурюсь от досады, а она... она... Эта чертовка едва сдерживается. У нее вырывается смешок, из-за которого сотрясается вся грудь. Она пытается это скрыть, проводя языком по зубам.

Вот видите, последнее, чего ожидает охотник, приперев существо ночи к стенке, что оно будет смеяться ему в лицо.

Не отпуская ее горло, моя вторая рука отпускает ее грудь и скользит ниже, под подол юбки, проводит пальцами по ее трусикам. Убедившись, что они подозрительно намокли, я позволяю себе высокомерную усмешку:

– Оказывается, в эту игру мы умеем играть оба...

Гляньте-ка, она уже не смеется. Губы приоткрыты, взгляд серьезный, потемневший.

Когда мой палец проскальзывает в ее нижнее белье и касается влажных складок, я наклоняюсь, чтобы прошептать ей на ухо:

– Дьяволица.

Возможно, мне нравится, как ее по-испански называет моя мама; возможно, мне нужно напомнить себе, кто стоит напротив. Кровавая убийца. Враг. По всем этим причинам данное прозвище, без сомнения, подходит ей больше, чем «зайка».

Мне стоило бы отстраниться, уйти. Но мой палец уже проникает внутрь, лаская ее нежные стенки. У нее вырывается стон, а я, точно проклятый, кусаю свои губы. Смотрю ей в глаза и тут же понимаю, что мне не уйти из этого сада, не вкусив яблока.

Я достаю деревянный кол, который всегда ношу с собой. Остальное оружие мне пришлось оставить в машине, чтобы пройти металлодетектор на входе. Я показываю ей этот кол:

– Только попробуй меня укусить, воткну его не задумываясь.

Это ее наверняка не убьет, но и приятно не будет. Вот он, идеальный способ ухаживания за дамой. И не вздумайте спорить.

Она закатывает глаза, насмехаясь надо мной, пытаясь быть терпеливой.

– Меня не интересует фастфуд, – ухмыляется она.

– А, то есть я уже не пахну так хорошо? – подкалываю я ее, еще сильнее прижимаясь к ее трусикам.

Пф, кем она себя возомнила? Если уж я и снаружи такой аппетитный, то внутри наверняка настоящий деликатес.

Я делаю круговые движения бедрами. Ее ноги дрожат, а тело выгибается, требуя большего. Но раз она только что назвала меня «фастфудом», я отстраняюсь, чтобы побесить ее.

В ответ она фыркает, обнажая клыки. Не буду отрицать, мне это кажется сексуальным. Немного.

Она расстегивает мои брюки, которые сползают на несколько сантиметров, и вызывающе смотрит на меня.

– Так что, займешься уже делом или ты из тех, кто дальше угроз не заходит, охотник? Мое время не резиновое, у меня на сегодня еще остались дела.

Помните, когда она сказала, что ее невозможно взять на слабо? Ну а я вот как раз из этих людей. Но дело даже не в этом. А в том, что я настолько ее хочу, что, даже если я сам этого не сделаю, мой член оторвется от тела и сделает всю работу за меня.

Я перекладываю кол в другую руку, которой все так же прижимаю ее шею к стене. Пусть там и остается. Я, может быть, и дурачок, но не настолько безрассуден. Свободной рукой я приподнимаю ее задницу, чтобы она обвила мою талию ногами. Пользуясь случаем, наслаждаюсь тем, что мои пальцы находятся внутри нее. И уже только потом достаю член и отодвигаю ее трусики в сторону. Я вхожу в нее и рычу от чистого восторга. Медленно; я чувствую, как она разрешает мне продвигаться глубже, теплая, влажная и мягкая. Наконец я вхожу в нее полностью. На секунду закрываю глаза и просто остаюсь там. Клянусь Богоматерью Божьего Провидения, покровительницей Пуэрто-Рико, я прямо сейчас и кончу. Мне кажется, я даже чувствую, как несколько капель пытаются вырваться наружу.

Она сжимает мой член, напоминая, что она вообще-то тоже здесь и надеется на что-то большее. Я поднимаю веки и тону в ее глазах. Черных как бездна. Ее клыки остаются на месте. Смертельный враг. Угроза моей семьи. Кошмар наших ночей.

Я еще сильнее прижимаю ее задницу к себе, впиваюсь кончиками пальцев в кожу и начинаю двигаться. Вхожу и выхожу. Вхожу и выхожу. С силой, отчаянием, яростью. Потому что она – все, что я ненавижу, и единственное, чего хочу. Стиснув зубы, мы продолжаем смотреть друг на друга, обещая друг другу смерть. Ее тело выгибается, она задыхается от близости.

Я отпускаю ее задницу, чтобы снять лифчик и обнажить грудь, которую хватал до этого, и с наслаждением сжимаю ее. Она возмущена моей грубостью, и в ответ на это я вхожу в нее до конца. Она стонет и раздвигает ноги еще немного, просит, чтобы я не останавливался.

Не отрывая взгляда от ее зрачков, следящих за моими движениями, я наклоняюсь, чтобы лизнуть ее грудь и укусить за сосок, одновременно круговым движением лаская ее набухший клитор. Она тихонько фыркает и откидывается назад, отдаваясь мне полностью. Как же мне нравится видеть ее такой. Она старается не закрывать глаза, наблюдает за мной. Я самодовольно улыбаюсь ей, чувствуя себя победителем.

– Ты вся моя, дьяволица, – шепчу я в ее кожу, вдыхая аромат.

Затем играю языком с ее соском и, не отводя взгляда от ее глаз, начинаю посасывать его как раз в тот момент, когда она достигает оргазма. Она стонет, стиснув зубы, не желая отдавать эту победу мне. Следом за ней кончаю и я, ее вагина сжимается, словно не хочет меня отпускать.

Мы тяжело дышим, наблюдая друг за другом. Я отпускаю ее и отхожу на пару шагов. Мы поправляем одежду и вновь изучаем друг друга.

Потроха зомби на лобовом стекле, это просто ужасно. Из всей той ерунды, что я успел натворить в своей жизни, эта возглавляет мой рейтинг. Выходит, мой член все-таки вошел туда, куда я должен был воткнуть кол.

Он все еще у меня в руке. Кол, а не то, что вы подумали. Тот парень уже успокоился, получив свое. Дьяволица наблюдает за мной с подозрением, когда я сильнее сжимаю оружие. Она раскрывает широко глаза и шипит.

Думаю, сейчас не самый лучший момент для атаки. После всего, что было, это будет как-то некрасиво.

– Не приближайся к нам! – угрожаю я ей и, стараясь не поворачиваться спиной, выхожу из кабинета.

Поцелуй воскрешения

Я забираю Постре на входе и прощаюсь с приятной сеньорой, а потом направляюсь к машине, сжимая ягодицы так, будто у меня понос, и не переставая думать о том, что только что случилось.

«Черт, черт, черт».

Люди, составившие руководство для хорошего охотника, забыли написать самую важную вещь: «Никогда не спите со своей потенциально смертельной добычей». Но подобное никому и в голову не могло прийти, потому что на такой случай существует здравый смысл, которым меня, по всей видимости, при рождении обделили. А еще существует «верность семье», и раньше я бы и подумать не мог, что когда-нибудь о ней забуду.

Постойте, а вдруг ее жидкости ядовиты? Я ведь только что послал своего лучшего бойца внутрь нежити из могилы. Он что, теперь сгниет и отвалится, как тухлая кровяная колбаска?

Просто охренеть. Я бегу до своего Jeepito, молясь всем существующим и несуществующим богам. Сажаю Постре на сиденье рядом с водителем, а сам запрыгиваю следом и снимаю джинсы.

Из магазина напротив выходит бабулечка. Быстро ей до моей машины не дойти, но зрение у нее явно отличное, потому что она видит, как я рассматриваю своего умирающего солдата, и награждает меня осуждающим взглядом.

Мне, пожалуй, стоило бы залезть на заднее сиденье с тонированными стеклами, но у нас же, блин, чрезвычайная ситуация!

Я игнорирую бабулю и концентрируюсь на том, что у меня в руках.

«Мне не до вас, сеньора».

Я хорошенько его осматриваю. Устал в бою, но цел и невредим. На первый взгляд.

– Только не умирай, прошу, – умоляю я, поглаживая пальцем его нежную и розовую головку. – Бро, ты – самое дорогое, что у меня есть.

Я продолжаю прощупывать его, но не замечаю ничего криминального. С облегчением выдыхаю:

– Обещаю, что теперь буду больше о тебе заботиться и ценить. И не стану засовывать во всякую мертвечину.

Целую пальцы, а затем кладу их на лоб моего верного гладиатора. Поцелуй воскрешения.

Потом я отправляю сообщение отцу и говорю, что у меня все в порядке, – не считая, конечно, того, что мой член может отвалиться в ближайшие сутки, – и теперь действительно отправляюсь в приют для животных. Я записываюсь в качестве волонтера в утреннюю смену, и меня вводят в курс дела. Как обычно, я влюбляюсь в каждую собаку, которая выходит меня поприветствовать, проклинаю про себя всех тех уродов, из-за которых животные оказались здесь, и относительно хорошо лажу с кошками. Я помогаю мыть и вычесывать, меняю повязки, если нужно, и играю со всеми вместе с Постре, которая привыкла заводить новые знакомства и всюду объявлять себя главной звездой, как только мы приезжаем.

Среди волонтеров я замечаю официантку из паба. Ей не стоит знать, что я полностью о ней забыл. Она напоминает, что я должен ей танец (к счастью, она была так занята в подсобке, что не увидела всего случившегося той ночью в пабе). И еще раз говорит, как ее зовут. И я за это ей ужасно благодарен, хотя и делаю вид, что сам прекрасно помню ее имя. Флирт с этой девушкой, ее благосклонность и общение с пушистыми друзьями помогают мне отвлечься, и я возвращаюсь домой с улыбкой на лице. Ну ладно, я радуюсь еще и потому, что потрахался. Как только беспокойство отпускает меня, я разрешаю себе отдаться приятным мурашкам на коже.

Все это улетучивается, когда я вижу их лица. Лица моих родных.

У Доме получилось добыть доступ к базе данных полиции. В лесу был найден труп девушки как раз в ту самую ночь, когда мы позволили голодной и разъяренной вампирше сбежать.

Поправка: я позволил сбежать.

«Я умираю от жажды».

Чувство вины обрушивается на меня со всей силы, сжимает легкие. Внутри все холодеет.

А потом на меня накатывает тошнота. Потому что я трахнул ее, а в это время по ее венам еще текла кровь невинной девушки. И я ничего не сделал. Ничего. Только бросил пару пустых угроз.

А вдруг ее кожа излучала тепло той несчастной? И именно его я и почувствовал? Могу поспорить, именно так она и поддерживает свой образ. Тот самый, который обманывает меня и сбивает с толку.

Меня накрывает ярость. Клянусь, я разорву ее на части.

Убей или умри

Подростки не особо умны. И это говорю вам я. Скажем прямо, они ужасно глупые. До такой степени, что я даже не понимаю, как человечество до сих пор не вымерло до достижения совершеннолетия.

Доме подписался в соцсетях на всех жителей городка, а также на официальные аккаунты разных организаций и СМИ. Информацию о найденном трупе еще не предали огласке, так что девушки Мейтауна ничего не знают. Их подруга, чье имя я уже и не вспомню, два дня не выходит с ними на связь, а раз они считают себя ужасно взрослыми (ну конечно, им же уже по пятнадцать-шестнадцать лет), они принимают офигенное решение: отправиться на ее поиски в лес.

Они организовались в соцсетях, использовав убогий хештег. И под «организовались» я имею в виду, что они просто подбадривали друг друга без какого-либо плана действия. Единственное, о чем они договорились, – точное время, чтобы встретиться и затеряться ночью в лесной чаще.

Вы только подумайте: они живут в месте, которое служит чертовым магнитом для всякой нечисти. Нужно быть умнее. Ну или, по крайней мере, менее безрассудными. Хотя чья бы корова мычала, конечно.

Думаю, они просто не понимают, с чем имеют дело. Для них это всего лишь игра, прогулка по ночному лесу. Они хотят попугать друг друга и продемонстрировать храбрость.

И упрощают ей задачу.

Я знаю, пропадет кто-то еще. Она всадит ему клыки в шею, присосется, словно паразит, выпьет всю кровь до последней капли. А затем просто выбросит его. Без жалости. И уйдет, не оглядываясь. За другой жертвой. Так монстры и действуют. А я на них охочусь.

Подростки собираются на закате. Приветствуют друг друга. Нервно смеются. Кто-то принес выпивку, как же без этого. А затем они уходят в лес.

Мы ждем какое-то время, чтобы не спугнуть их сразу же, а потом идем следом. Мы расходимся, как и они, предварительно включив локализаторы и гарнитуры. Так мы сможем оставаться на связи.

Наш план? Постараться, чтобы этой ночью никто из смертных не умер. Для этого мы и существуем – чтобы защищать их.

Доме остается в машине, дожидаясь нужного сигнала, чтобы быстро оказаться там, где потребуется подкрепление и тяжелое оружие. На его месте должен быть я, потому что он не так хорошо водит машину. Но я должен найти ее первым. Мне нужно прикончить ее. Избавиться от чувства вины и наконец поступить правильно.

Я обмениваюсь последним взглядом с отцом перед тем, как мы потеряемся из виду. Мы желаем друг другу удачи.

«Aut neca aut necare», – шепчем мы. Это наш воинственный клич. «Убей или умри». Эта фраза вытатуирована у меня на правом трицепсе. Чуть ниже, на локте, есть змея, которая обвивает его. Она словно открывает пасть, обнажая клыки, готовая сожрать тебя.

Так я и собираюсь поступить сегодняшней ночью с моей добычей, хотя у меня острых клыков и нет.

Верная Постре бежит за мной. Проверяю оружие и выключаю фонарик; я готов раствориться в зелени и темноте. Закрываю глаза и вдыхаю воздух. Я знаю, что мои шаги приведут к ней. Две стороны одной монеты. Потеряться, чтобы найти друг друга. Жидкий металл, из которого отлили нас обоих, ищет свою противоположность, словно магнит.

Я осторожно ступаю на опавшие листья. Ветер свистит в верхушках самых высоких деревьев и приносит шепот реки. Сколько монстров живет в ее водах? Я синхронизирую дыхание с биением сердца.

Если бы я не испытывал страх каждый раз, выходя на охоту, я был бы глупцом. Мертвым глупцом. Страх – это щит, который защищает тебя, и острое оружие, если ты хорошо его наточишь.

По спине пробегает холодок, волосы на руках встают дыбом. Я закрываю глаза и чувствую запах черной вишни. Он вибрирует в воздухе, как предзнаменование смерти.

Между деревьями виднеется поляна, освещенная луной. Она появляется на другой ее стороне, за стволом березы. Осторожничает. Она тоже знает о моем присутствии.

Я даю ей себя увидеть. Постре рядом со мной начинает рычать. Просто небольшое предупреждение. Она дает вампирше понять, что та может пожалеть о своих дурных намерениях. Мы оцениваем друг друга взглядом. На ней черная спортивная облегающая одежда. Волосы забраны в хвост.

Я вспоминаю свой сон. Тот, который она украла у меня так же, как украла жизнь у той невинной девушки. Потому что я позволил ей. И эту ошибку я больше не допущу.

Отключаю гарнитуру, чтобы моя семья не заметила моего учащенного из-за битвы дыхания. Это мой бой, только мой.

Достаю металлическую трубку, превращающуюся в халади: кинжал в виде двух острых клинков на одной рукояти. Смертоносный как кол. Рукоять достаточно широкая, чтобы держать ее двумя руками, если понадобится.

Я с решимостью шагаю вперед, ненависть сверкает в моем взгляде. Что-то начинает блестеть в ее глазах, когда она замечает мое оружие. Лишь на секунду. До того как я успеваю распознать этот блеск, она прячет его за маской серьезности.

Быстро направляюсь в ее сторону, не оставляя время на уговоры. Она выпускает клыки и когти, шипит, скалясь. Я тоже обнажаю зубы и рычу, а потом наношу первый удар. Она уклоняется и оказывается у меня за спиной. Терпеливо ждет, когда я обернусь, чтобы с поразительной легкостью избежать моего нового удара.

У нее быстрая реакция, и она развлекается, уклоняясь от моих выпадов, как на корриде. Затем наносит мне удар по ногам, от которого я оказываюсь на земле.

От удара из легких выбивает весь воздух. Черт. Я сожалею о том, как жалко выгляжу в глазах Постре, которая внимательно наблюдает за нами. Уши торчком, едва слышный рык вибрирует в ее груди, она готова помочь мне в случае чего. В свое оправдание скажу, что большинство тварей, с которыми я сражаюсь, не умеют уворачиваться. Они атакуют в лоб, каждый их последующий удар сильнее предыдущего. Мне бы очень хотелось, чтобы и с ней было так же. Но вместо этого, она ведет себя как какая-то куноити^[9], танцуя вокруг меня, словно чертов дым.

Я в бешенстве поднимаюсь на ноги и возвращаюсь в бой, сытый по горло ее играми. Мне хочется, чтобы она начала биться.

И, наконец, она это делает.

Она сжимает трубку, и украденное у нас серебряное копье раздвигается. Его древко из углеродного волокна встречается с моим халади, образуя крест, поверх которого встречаются наши взгляды. Я знаю, что мой горит.

– Ты убила шестнадцатилетнюю девочку.

Она шипит, обнажая клыки, и отталкивает меня пинком в грудь.

Копье рассекает воздух, словно пытаясь меня найти. Я уклоняюсь и вновь атакую. Она блокирует мои удары, мастерски владея оружием, которое просто летает в ее руках. Этому в школе для вампиров не учат. Уверяю вас: я успел встретиться с несколькими. Они сильно царапаются и быстро кусают. Другие способы обороняться им неизвестны.

Поэтому, хоть мы и испытываем одинаковую ярость, уворачиваясь и снова вступая в бой, я знаю, что она сражается не на все сто. Она играет со мной.

В наушнике я слышу голоса семьи. Они пока ничего не видят. Если я не отвечу им, они станут меня искать.

Я хватаю ее, но она выводит меня из равновесия захватом, и я нелепо падаю на спину вместе с ней. Расстояния, чтобы взмахнуть ножами, не хватает, кончится все тем, что я воткну их в самого себя. Поэтому, чтобы не дать ей укусить меня, я со всей силы бью ее в лицо серебряной защитой, закрывающей костяшки пальцев. Пользуюсь моментом, перекатываюсь и оказываюсь сверху. Наношу еще один удар, прижимаю ее своим весом и встаю. Поднимаю халади обеими руками, кончик одного из кинжалов направлен прямо в ее грудь. Настал момент узнать, переживет ли она два последовательных удара в сердце.

Я смотрю в ее глаза. Черные.

И человеческие.

На секунду я задумываюсь, что видит в моих глазах она. Человека или же убийцу?

Вдруг по спине пробегает холодок. Мы слышим хруст. Постре начинает лаять как сумасшедшая. Среди деревьев появляется человекообразный волк, идущий на задних лапах, почти два метра ростом. Он смотрит на нас жадным, безумным взглядом. Наступает на нас с высунутым языком. Мое оружие поблескивает в лунном свете. Он останавливается. Узнает металл и убегает.

– Команда! – Доме требует нашего внимания по гарнитуре. – Я только что получил доступ к судебно-медицинскому отчету. Девчонка была не обескровлена, а растерзана, изглодана диким зверем. Я смотрю фотографии. Это похоже на...

– Оборотня, – опережаю я его, включая свою гарнитуру.

Я дезактивирую оружие, чтобы лезвия вернулись обратно в трубку, и бегу за ним.

Крик какого-то подростка раздается среди деревьев на другой стороне. Я останавливаюсь, не понимая, куда бежать.

– Я его вижу! – кричит мама.

Раздается первый выстрел. Затем еще три. Испуганные крики.

– Он убегает, – информирует мама.

– Я иду к тебе, – отвечает отец, который наверняка проверяет ее геолокацию.

– Мне кажется, их двое, – добавляю я и решаю бежать за тем, которого видел.

А они могут заняться вторым.

Постре бежит за мной по пятам. Мы снова замечаем волка, но он убегает от нас на четвереньках, и мы теряем его из виду.

Я слышу вой. Слишком далеко. Что лишь подтверждает мою теорию. Должно быть, это второй оборотень, зовущий своего товарища. Когда я понимаю, что мой оборотень окончательно скрылся, я бегу к родителям. Вдруг с их тварью нам повезет больше.

– Мы попробуем вытеснить его к границе леса, – сообщает мама по гарнитуре. Раздаются выстрелы. – На открытую местность, подальше от детей.

– Уже еду. – Слышно, как Доме заводит мотор. – Попробуем загнать его в угол.

Я пробегаю мимо детей, которые в истерике убегают в противоположном направлении. Двое помогают идти третьему, который плачет и хромает. Встаю у них на пути, чтобы осмотреть его. У парнишки приличная рана на икре, но на этом все. Тварь его не укусила. Я отпускаю их.

Надеясь, что моя семья более-менее контролирует ситуацию, я остаюсь в тылу, прикрывая побег ребят. Прочесываю территорию с Постре, чтобы убедиться, что никого не осталось. Как только убеждаемся в том, что все ребята ушли, мы отправляемся за нашей добычей.

Лишь один вопрос

Геолокация моей семьи приводит меня на кладбище, по другую сторону леса. Они только что загнали волка в угол у задней стены. Он воет, понимая, что угодил в ловушку, и пытается драться. Мама перезаряжает пистолет. Доме сражается с кинжалами в руках, а отец целится в оборотня из арбалета. Я подбегаю к брату как раз в тот момент, когда наша добыча сбивает его с ног ударом в грудь и разрывает защитный жилет. Он врезается в меня, мы падаем, а волк нас перепрыгивает.

Он нападает на маму, которая хватает его за шею и всаживает нож в густой мех на спине, прежде чем он валит ее на землю. Затем волк отталкивается от надгробья и отпрыгивает на солидное расстояние.

Одна из стрел отца попадает ему в переднюю лапу, но он не останавливается. Убегает.

Воздух пронзает свист, и волк начинает выть от боли, когда копье прилетает аккурат в одну из его задних конечностей, сбивая с ног. Пока он корчится в муках, наши взгляды устремляются туда же, куда и его. Среди тумана, окутывающего надгробья, появляются очертания фигуры. Спокойной. Уверенной. Хозяйки этого места.

Луна освещает ее лицо.

– Дьяволица! – выплевывает мама, как и всегда на испанском.

Мы в это время сглатываем и напрягаемся. Сражаться против двоих одновременно будет нелегко. Мы крепче сжимаем наше оружие.

Однако на нас дьяволица не обращает никакого внимания. Она полностью сосредоточена на ликантропе у своих ног. Она вытаскивает из него копье, и из его пасти вырывается душераздирающий вой. Затем он замирает, его шерсть встает дыбом, по острым клыкам стекает слюна.

– Я задам тебе лишь один вопрос, – говорит оборотню дьяволица, опираясь на оружие, словно на посох, прямой, как и ее спина. Она не выпускает ни клыков, ни когтей. – Бет Дэвис.

Точно. Бет. Так звали убитую девушку.

– В марте ей исполнилось шестнадцать лет, ученица школы Донегал, вторая в рейтинге команды пловцов. Через полторы недели она снова должна была участвовать в соревнованиях. Два младших брата, собака, которая ее обожает, и сварливая бабушка, которая тоже ужасно любит внучку и поэтому печет ее любимый морковный пирог, когда та приезжает к ней в гости по воскресеньям. После мессы они вместе прогуливаются. Она хотела быть учительницей и остаться жить в этом городке, чтобы не расставаться с семьей. – Дьяволица садится на корточки и пристально смотрит на волка. – Но ты убил ее. Почему?

Волк встает на две лапы и улыбается ужасающей улыбкой, обнажая все свои зубы. Он подходит поближе и нависает над ней всей своей огромной тушей. Его кислое дыхание с ноткой тухлого мяса обдает ее лицо, когда он начинает говорить:

– Потому что от нее хорошо пахло. А ты...

Он снова угрожающе улыбается и подбирается еще ближе, чтобы с удовольствием понюхать воздух. Я уже начинаю думать, что он скажет что-то вроде: «И ты тоже хорошо пахнешь», как вдруг его глаза распахиваются в удивлении.

– Ты не человек.

Ну надо же, сеньор Волк, вам не нравится добыча, играющая с вами в одной лиге.

Эта добыча, в частности, не меняет ни свою позу, ни выражения лица, когда выносит приговор:

– Ответ неправильный.

Она бросает копье на землю и бросается на него с жутким шипением, подобно самой смертоносной змее. Впивается ему в шею. Обнажает клыки и когти.

Два существа сходятся в яростной схватке. Жуткой, с когтями, вспарывающими кожу, и зубами, разрывающими плоть. Наблюдая за ней, я убеждаюсь, что со мной она просто играла. При желании она спокойно могла бы меня уничтожить.

– Эм... И что нам теперь делать? – произносит в замешательстве Доме, каждую секунду меняя направление своей винтовки, наставляя ее то на одного, то на другого.

Вот так ситуация. Мы вчетвером держимся на безопасной дистанции.

– Если они решили друг друга растерзать, нам-то что остается?

– Ждать, пока они не уничтожат друг друга, – отвечает мама, делая шаг вперед и заряжая пистолет. – А потом мы их добьем.

Она стреляет и попадает вампирше в руку, которой та наносила удар когтями. Дьяволица оборачивается и яростно рычит. Ее противник пользуется заминкой и вонзает зубы ей в плечо. Из ее горла вырывается жуткий, тихий вопль. Так кричат только вампиры.

В ее распахнутом от боли рту блестят клыки, шея выгнута назад. Она пользуется моментом и вновь кусает волка, темная кровь бежит по его шерсти.

Думаю, в этой схватке проигравшим окажется волк, потому что очень быстро может истечь кровью. Он, должно быть, и сам приходит к такому же выводу, потому что отпускает ее и пытается оттолкнуть.

На сцене появляется второй волк, поменьше размером, и впивается ей в спину когтями.

Пока дьяволица пытается с ним управиться, отец, возможно, из чувства справедливости пускает стрелу в горло первому большому волку, предотвращая его новую атаку. Вампирша освобождается от второго при помощи захвата и, пользуясь тем, что первый волк пошатывается, открываясь, прыгает на него, выпустив когти, и вырывает сердце. Одним ударом.

– Тебе оно больше не понадобится.

Сердце кровит в ее кулаке.

Оставаясь верной своему «потом их добьем», мама направляет на вампиршу дуло пистолета. Прежде чем она успевает выстрелить, ее цель подпрыгивает, наносит ей удар по руке и хватает выскользнувший пистолет. Дьяволица разворачивается ровно в тот момент, когда второй волк собирается атаковать, и всаживает ему серебряную пулю между глаз. Дуло пистолета упирается прямо ему в лоб. Кровь брызжет на землю, и волк падает замертво.

Наступает неловкая тишина. Очень неловкая. Остаемся лишь мы. Что теперь?

Мама отходит назад, потому что в руках у вампирши пистолет. Доме и папа, вооруженные дальнобойным оружием, бросаются вперед, чтобы прикрыть ее с флангов. И вот мы вчетвером вновь встаем полумесяцем перед вампиршей. На этот раз с Постре в качестве подкрепления.

Кровь стекает с клыков вампирши по подбородку и шее. Рука, в которой она до этого сжимала сердце волка, а теперь держит пистолет, тоже вся в крови. Она смотрит на нас взглядом, полным ярости. Смертельной ярости.

Доме заряжает винтовку и прицеливается. Она, быстрая и неуловимая, словно дым, хватает его оружие свободной рукой, направляя дуло вверх, и ударом в грудь опрокидывает на землю.

Ладно, теперь у нее два полуавтоматических оружия. 1:0 в ее пользу. Семья Мюррей-Веласкес сегодня проигрывает.

Я снова раскрываю свой двусторонний кинжал, проклиная себя за то, что постоянно выбираю оружие ближнего боя вместо огнестрельного. Именно поэтому у Доме и больше шипов, потому что этот говнюк стреляет, пока я отдуваюсь.

Мама достает свой кол и делает шаг вперед, несмотря на то что у ее противника два ружья. Папа останавливает ее, положив руку на плечо, потому что по крайней мере один человек в этом браке знаком с понятием «благоразумие».

Кровососка смиряет нас гневным взглядом, в выражении ее лица читается угроза. Клыки обнажены, приоткрытые губы, испачканы кровью. Несколько секунд она просто стоит и, кажется, прилагает титанические усилия, чтобы не броситься на нас и не поотрывать нам головы. В конце концов ее взгляд приковывает Доме, все еще лежащий на земле. Теперь вместо угрозы на ее лице появляется презрение.

– Браво, охотники! По вашей вине Бет мертва. Если бы вы позволили мне сделать ваше домашнее задание и не мешались под ногами, этого бы не произошло. А теперь убирайтесь отсюда, пока у меня не закончилось терпение.

В ее глазах читается явное отвращение. Она обходит нас, чтобы уйти туда, откуда пришла. За спиной у нее наша винтовка, а на бедре висит пистолет.

– Дьяволица, – шипит мама.

Но когда она делает шаг вперед, чтобы пойти за вампиршей, отец ее останавливает.

– На сегодня достаточно.

Он кивает в сторону двух трупов, с которыми нам придется разобраться, потому что сеньорита прокурорша любит делать пиф-паф, а убирать за собой – не очень. Мама ворчит, но следует к трупам за отцом.

Доме идет за ними.

– Я в машину за веревками, – сообщаю и сбегаю, пока они меня не остановили.

Потому что никакие веревки нам не нужны.

И потому что к машине я не пойду.

Я ухожу в лес за кладбищем и благодаря лунному свету вижу фигуру среди теней.

– Эй, дьяволица!

Она оглядывается и бросает на меня полный ненависти взгляд. Не забывайте, еще пару минут назад я пытался ее убить. После того как прижал к стене в кабинете. Подозреваю, что в рейтинге поведения настоящего подонка это стоит даже выше побега из постели без прощания.

Я догоняю ее, откидываю волосы назад и стараюсь восстановить дыхание. Стараюсь обрести уверенность, которой не чувствую, и улыбаюсь ей своей беспечной лукавой улыбкой. К счастью, она у меня появляется уже на автомате, не зря же я столько репетировал.

– Ты должна мне два шипа. – Я показываю ей стебель розы на левой руке. – Я же должен обойти брата, помнишь? Эти волки были у меня на мушке, но потом появилась ты.

– Ну да, конечно, – насмехается она. – Они уже собирались сделать из твоей татуированной кожи курточку. Ты это хотел сказать?

– Боюсь, этого мы уже никогда не узнаем. Из-за тебя.

Она разворачивается ко мне лицом и хватает за руку:

– Я их тебе уступаю.

Не отводя взгляда, она вдавливает ноготь большого пальца мне в кожу, чтобы «нарисовать» шип, а затем проделывает это еще раз. Я терплю боль, удерживая ее взгляд. Шрам у меня останется, сомнений нет. Об этом она позаботилась.

Все это навевает воспоминания об этом утре: нежное прикосновение ее пальцев на моей шее, пока она кончала с моим членом внутри.

Она поднимает мою руку и скользит по ней своим языком, слизывая капающую кровь, пристально глядя мне в глаза. Я тут же отвожу взгляд, потому что начинаю заводиться, а так быть не должно. Делаю глубокий вдох и кусаю губы.

– Да, ты все так же хорошо пахнешь, – говорит она, облизывая губы, прежде чем отпустить мою руку.

Черт. Права была мама, когда решила назвать ее дьяволицей, потому что в ее взгляде полыхает ад.

Я грубо хватаю ее за руку. Кажется, хочу ее припугнуть, встряхнуть и сказать, что ее трюки здесь не сработают. Или же хочу убедиться, что она больше никогда не отведает моей крови. Но я всего лишь еще ближе прижимаю ее к себе. Она пахнет черной вишней, ее губы испачканы кровью, красные и влажные... И я тут же забываю, что собирался сделать или сказать.

Я со злостью смотрю на нее, тяжело дыша. Мы все так же удерживаем друг друга взглядом. Я чувствую всепоглощающее желание наброситься на ее губы. Самые опасные губы во всей вселенной, губы, которые мне запрещено трогать.

– Хадсон. – Голос моей матери пронзает барабанную перепонку, и я подпрыгиваю в уверенности, что она разберется со мной здесь и сейчас.

Потом убеждаюсь в том, что мы все еще одни. Вампирша, я... и мое сердце, которое чуть не выпрыгнуло из груди. Чертов наушник.

– Хадсон, ты где? – На этот раз я слышу брата.

Нажимаю на кнопку, чтобы ответить:

– Уже иду.

Затем убираю палец с кнопки. Не хочу, чтобы нас услышали. Смотрю на нее. Сердце все еще бешено колотится.

Я вижу раны от когтей и следы от укусов на ее плечах.

– Твоя одежда вся... разорвана. И грязная.

Она кивает. И без тебя догадалась, Капитан Очевидность.

– Тебе бы ее снять.

Она же вся такая шикарная, ей не очень идет ходить в лохмотьях.

– Если понадобится помощь...

Да, моя единственная извилина взяла слово.

Возможно, у нее все болит, и она не может снять одежду сама. В любой ситуации нужно оставаться джентльменом.

Дьяволица вскидывает бровь.

Наушник вновь оживает, на этот раз я слышу голоса брата и отца. Отключаю их.

– Мне кажется, тебя ждут, охотник.

Она разворачивается. Я хватаю ее за руки, пока она не ушла.

– Дай мне сорок пять минут, – прошу я ее. – Я угощу тебя чем-нибудь. И помогу с одеждой.

Так держать, мачо, твое отчаяние совсем не заметно.

– Но только не кровью, – уточняю я одну важную деталь. – Угощу тебя чем-то... Я имею в виду алкоголь. Я не буду... и ты не будешь...

– Ага, – прерывает она мой словесный понос.

– Только выпивка, – подвожу я итог. – И секс.

Все верно, Хадсон, не забывай о самом главном. А то она, поди, не догадалась о том, насколько ты ее хочешь.

– Если ты не против, – пытаюсь я сгладить ситуацию.

Твою мать, ну я и идиот.

Но дьяволице, кажется, нравится прямота, потому что она мне отвечает:

– По дороге Коулбрук в сторону Римса, в пяти милях от города. Там есть отель. Сорок пять минут, – предупреждает она меня, – ни секундой больше.

И исчезает как раз в тот момент, когда появляется мой брат с Постре.

– Ты совсем дебил? – бросает он, толкая меня в грудь. – Мы вообще-то не в прятки играем. Пошли, придурок, поможешь с мертвыми псами. А потом хоть всю ночь дрочи в лесу.

Пошли?

Существует длинный список причин, по которым мне не стоило приходить.

Но, по всей видимости, мой член еще длиннее. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, открываю дверь и выхожу из Jeepito, припаркованного у отеля.

Я направляюсь к входу, и гравий хрустит у меня под ногами. Прохладный ночной ветерок щекочет волосы на руках под кожаной курткой. Я тереблю деревянный кол в кармане.

Гномья борода, это очень плохая идея.

Я подумываю развернуться и уехать отсюда. Оборачиваюсь, чтобы взглянуть на свою машину, словно хочу убедиться, что она никуда не исчезла. Чувствую, как по спине бежит холодок, и когда снова смотрю перед собой, вижу дьяволицу. Она там. Наблюдает. Теперь я не могу повести себя как трус.

Я подхожу к ней, сжав челюсти. Мы обмениваемся взглядами, серьезны как никогда. И, не говоря ни слова, начинаем шагать рядом. Я толкаю дверь, на которой висит табличка «Добро пожаловать», и пропускаю ее вперед. Каблуки ее высоких ботинок стучат по полу тускло освещенного вестибюля.

По правую сторону коридор ведет в симпатичный бар с легкой музыкой.

Я прокашливаюсь и показываю в его сторону:

– Может, выпьем чего-нибудь?

– А ты предложишь мне интересную тему для беседы?

По ее тону становится понятно, что она в этом очень сомневается. В общем, раз мне придется не просто растопить лед, а скорее пробурить его, думаю, этот этап можно и пропустить.

Я качаю головой, а она кивает:

– Я так и думала. Номер оплачиваешь ты.

Она уходит, стуча каблуками, оставляя меня одного.

Я направляюсь к стойке, мои яйца поджаты. Честно говоря, не думаю, что теперь из этого что-то получится.

Поэтому я прошу ключ от номера и рюмку самого крепкого алкоголя, что у них есть. Осушаю рюмку залпом и, когда алкоголь перестает сжигать мне горло, прошу повторить.

Выдыхаю, расправляю плечи и иду к лифту. Когда он открывается, она появляется рядом со мной. Мы заходим, я нажимаю кнопку третьего этажа, и вдруг мы оказываемся заперты на одном квадратном метре с тихой музыкой и приглушенным оранжевым светом.

Я не решаюсь смотреть ей в глаза, потому что ее близость обжигает. Отвожу взгляд в зеркало и встречаюсь с ее глазами.

– Ты отражаешься, – констатирую я.

И этот факт противоречит всем известным мне нормам.

– Да.

И это ей хотелось интересной беседы.

– Поэтому мы не смогли тебя убить?

Она поднимает бровь, ее лицо принимает веселое выражение.

– Ты всегда так умело флиртуешь?

Эта фраза вызывает у меня смех. Ладно, полбалла в ее пользу.

– Для меня эта ситуация в новинку.

Я опускаю взгляд, откидываю волосы назад и массирую затылок. Мои уши покраснели.

– Когда девушка опаснее тебя, парень с татуировками?

Я разворачиваюсь к ней лицом. Мало того, что мы заперты вместе, так она еще и стоит в нескольких сантиметрах от меня. Я смотрю на ее губы идеальной формы. Хочу кусать их, пока не исчезнет этот темно-бордовый цвет, которым она их накрасила. Я кладу ей руку на шею, чуть ниже подбородка. Поглаживаю кожу пальцем, рисующим узоры около уголков ее рта. Она опускает веки, и я говорю себе, что в этот момент она не кажется опасной. По крайней мере, это не та опасность, которой стоит избегать.

Я вспоминаю, как она сражалась в лесу, танцевала с копьем под луной.

– Это ты убила гипорагну? – шепчу я, касаясь пальцем ее губ.

Мой сон из серебра и тумана.

Она поднимает глаза, чтобы взглянуть в мои.

– Кто же еще? – она тоже шепчет.

– А, ну... – Я в смущении снова чешу затылок. – Я просто думал, возможно, это сделал я, но никак не могу вспомнить.

На ее лице читается искреннее восхищение.

– Вау, да ты и правда считаешь себя очень крутым? – Восхищение моей невероятной тупизной. – Когда я тебя нашла, у тебя было буквально вот такое выражение.

Она изображает мое идиотское лицо с языком, застрявшим между зубов. И я молюсь Богоматери Божьего Провидения, чтобы в тот момент я не выглядел уж настолько глупо.

– Еще немного, и ее жало пронзило бы тебя. Как тебе только в голову пришло, что ты смог встать, убить ее, а потом снова прилечь в грязь с таким придурковатым видом?

Это меня смешит.

– Ну ладно... – пытаюсь я оправдаться.

Но она мне не дает:

– Возможно, я ошибаюсь и в этом заключалась твоя суперсекретная техника. Ты хотел, чтобы она подобралась поближе, и ты был уже готов, не знаю, убить ее, рассмешив до смерти.

Я снова хохочу, а затем пытаюсь сделать серьезное выражение лица.

– Слушай, я...

Нет, мою честь уже никак не спасти.

Я смотрю на нее:

– Значит, это была ты. На самом деле. Мне это не приснилось.

– Разумеется. Если в финале не было грандиозной постельной сцены, значит, это точно был не сон.

– Что ж, – я нависаю над ней с лукавым выражением лица, поставив руку рядом с ее головой, – это мне тоже не снится.

Она, ничуть не испугавшись, поднимает лицо и смотрит на меня. Ее губы в опасной близости от моих. Настолько близко, что каждый миллиметр, что нас разделяет, обжигает, предвкушая ее прикосновение.

– Уверен? А то раз тебе пришло в голову, что ты убил гипорагну...

Ее слова заставляют меня улыбнуться, в то время как ее милый ротик искушает меня. Полагаю, это и есть идеальная комбинация. Я хватаю ее за талию, наклоняюсь...

И останавливаюсь перед тем, как поцеловать ее.

Потому что, хоть я и сгораю от желания, но не могу не думать о ее клыках, о монстре, который живет у нее под кожей.

Она читает это в моих глазах. Отводит взгляд, обхватывает себя за плечи и отходит в сторону.

И в этой дистанции между нами можно услышать пощечину, которую я ей не дал.

Прокашливаюсь, говоря себе, что мне не нужно чувствовать себя виноватым из-за осторожности. Она такая, какая есть. Должна же она понимать, почему я не хочу ее целовать?

Дверь открывается.

– Ты еще можешь уйти, охотник.

Она не смотрит на меня. Между нами снова вырастает ледяная стена, такая же холодная, как и ее голос.

– И ты тоже.

– Да.

Мы стоим как вкопанные, глядя в пустой коридор, не встречаясь взглядами.

Дверь начинает закрываться. Я останавливаю ее рукой в последнюю секунду.

– Пошли? – предлагаю я.

И я не знаю, то ли мы оба просто сумасшедшие, а может, одинаково отчаянные, потому что она едва заметно кивает, и мы молча идем к номеру, звук наших шагов тонет в ковровом покрытии. Мы идем вместе, но не касаемся друг друга.

Без клыков

Я захожу, но она за мной не следует. Оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее. Она осталась в дверном проеме. Спрашиваю себя, вдруг она передумала. Мы смотрим друг на друга. Я кашляю. А вот сейчас мне уже как-то некомфортно.

Если ей хочется уйти, то пусть уже уходит.

Она смотрит на меня с выражением лица, означающим: «Ну ты и идиот». Снова.

Я в недоумении пожимаю плечами. Она права, конечно, но зачем уж так...

Она закатывает глаза.

– Ты должен пригласить меня войти. Помнишь? – В вопросе слышится насмешка.

– Серьезно? – Я смеюсь. – Сама не можешь войти?

Она не отвечает, а я снова хохочу.

– Ты не шутишь? Это же так просто, смотри. – Я машу рукой вперед-назад, за пределами комнаты и внутри комнаты, близко от ее лица. – Видишь? – Смеюсь громче. – Только не говори мне, что хладнокровная убийца гипорагны боится деревянного порога.

Я продолжаю дразнить ее, размахивая рукой через то, что для нее является некой границей. И очень рискую: ведь она может мне ее оторвать и оставить с культей.

Дьяволица разворачивается, как бы говоря мне «споки-ноки».

Я хватаю ее за руку:

– Ладно, ладно. Просто... ты отражаешься в зеркалах, ты не умерла, когда мы пронзили твое сердце. И все же ты не можешь просто зайти?

По ее взгляду понятно, что ответа на этот вопрос мне не дождаться.

– В отель же ты зашла, – замечаю я.

– Там висела табличка с надписью «Добро пожаловать». И ты меня пригласил, открыв дверь и пропустив вперед.

– Ух ты, так, значит, ты воспользовалась тем, что я джентльмен...

– Очевидно, не в достаточной степени. Иначе и тут бы пропустил вперед.

– Я понял...

– Ну что? – фыркает она.

Прислонившись к дверной раме, я чешу подбородок, ощущая свое могущество. Улыбаюсь и оглядываю ее с головы до пят. Она вновь надела юбку, но колготок я не вижу. Наверное, потому что ей никогда не бывает холодно.

– Давай сюда трусики. – Я протягиваю руку.

Она сначала смотрит на мою открытую ладонь, а потом и на меня, пытаясь понять, действительно ли я настолько инфантилен?

Ответ: конечно.

Я подтверждаю ее мысли, улыбаясь и побуждая выполнить мою просьбу тем же скупым жестом, который делала тетя Росита. Она протягивала ладонь, требуя свой выигрыш.

Возможно, в этот момент дьяволица и правда задумалась, а не оставить ли меня с культей вместо руки.

Она закатывает глаза, фыркает и снимает стринги так, что мне не удается ничего разглядеть под юбкой. Она стягивает их вниз, слегка покачивая бедрами, и кладет мне в руку.

Я с удовольствием их изучаю. Кружевные, темно-бордового цвета. Элегантные и сексуальные. Как она сама. Я довольно киваю, и моя висячая извилина тоже это делает. Ночь становится лучше.

– Так что?

Она начинает нервничать, скрещивает руки на груди, и этот жест подает мне еще одну идею. Я снова ей улыбаюсь:

– А теперь лифчик.

– Ну все, я ухожу.

Она разворачивается и уходит.

Я выбегаю за ней:

– Ладно, ладно.

Я притягиваю ее к себе, уводя в комнату. Похоже, для того, чтобы отбросить любые сомнения, нужно было просто увидеть ее стринги.

– Заходи. – Это звучит не как приглашение, а скорее как нетерпеливая мольба.

Я затаскиваю ее внутрь.

Кажется, сработало, потому что она здесь. Со мной. И мой складной кол между ног начинает выдвигаться, готовый вторгнуться на вражескую территорию.

Ногой я захлопываю дверь и прижимаю ее к стене, чтобы самому расстегнуть рубашку и лиф. Мне хочется ускориться. Я дотрагиваюсь до ее кожи и стону от удовольствия, распахивая глаза, когда хватаю ее грудь и ласкаю большими пальцами соски.

Сжимаю их и снова стону, закусив губу. Они затвердели из-за меня, и это заводит еще сильнее.

Я выдыхаю весь воздух из легких и всем телом прижимаю ее к стене еще сильнее, просунув ногу между ее бедер. Я вспоминаю, что на ней нет нижнего белья, и это еще сильнее разжигает мой огонь внутри.

Я захватываю одну ее грудь ртом. Посасываю и облизываю контур языком. Черт, я сейчас кончу. Потом перехожу к ее шее, пробегаюсь по ней языком, пока она тяжело дышит. Я поднимаюсь выше, ищу ее губы с безумным желанием, которое я не смог удовлетворить ни в лесу, ни в лифте.

Но едва мои губы касаются ее полуоткрытого рта, я останавливаюсь.

Останавливаюсь, потому что не могу забыть, что у нее, блин, там внутри пара скрытых клыков. Пара чертовых клыков, с помощью которых она высасывает из людей всю кровь и которые мне следовало бы вырвать и сжечь в серебряной кислоте.

Я делаю шаг назад, и мы смотрим друг на друга. Кол, который я всегда ношу с собой на ремне, обжигает меня.

Я должен ее убить. Какая-то часть меня этого хочет.

Но в то же время мои ладони так ухватились за ее грудь, словно без нее я утону. А мое тело ужасно жаждет ее, словно это единственный дом, который оно знает.

Я продолжаю смотреть на нее и понимаю, что ненавижу. Ненавижу эти чертовы клыки, из-за которых не смогу поцеловать ее. И ненавижу за то, что так хочу ее. Ненавижу, потому что она одновременно олицетворяет все то, что я мог бы любить, и все то, что мне так претит.

Вспоминаю, как она слизывала кровь с моей руки, и заставляю себя почувствовать отвращение.

– Без клыков, – рычу я в знак предупреждения.

Она кивает:

– Без кола.

Киваю в ответ.

Я веду ее к столешнице на небольшой кухне в номере и показываю, чтобы она оперлась на нее руками, чуть наклонившись, а я остаюсь у нее за спиной. Чтобы она не смогла меня укусить. Чтобы не смотреть ей в лицо. Чтобы она понимала, как сильно я ее ненавижу, несмотря на то что хочу слиться с ней телами.

Я расстегиваю ремень и ширинку, поднимаю ее юбку. Хватаю ее за волосы и в тот же момент просовываю руку между ее ног, касаясь ее, чувствуя ее. Кончики моих пальцев играют с ее складками, она дрожит, сжимая бедра.

Моя единственная извилина подпрыгивает от нетерпения, и поскольку я не могу потерять единственную мозговую ткань, которая у меня есть, я сдаюсь и поддаюсь его мольбам. Вхожу в нее с восклицанием чистого удовольствия. Черт, черт, твою мать. Я таю внутри ее, словно масло.

Придерживаю ее бедра, хорошенько прижимая к себе за задницу, давая волю своим движениям, изучая ее, овладевая ею, как требует того каждое нервное окончание моего тела. Наши стоны сливаются воедино.

Мои руки блуждают по ее телу, словно им всего этого недостаточно. Словно они хотели бы размножиться, чтобы обхватить ее всю.

Я сжимаю ее ягодицы, хватаю за грудь, ласкаю рукой между ног, чтобы она дрожала и сжимала мой пенис внутри себя, достигая оргазма снова и снова. Я ненавижу каждый звук, который она издает, с такой же силой, с какой ей удается заводить меня еще сильнее. Тусклый уличный свет, проникающий в окно, отражается на ее клыках, виднеющихся в ротике, раскрывающемся с каждым толчком.

С меня льется пот, и я снимаю футболку. Она избавляется от своей рубашки и расстегнутого лифа, и я прижимаюсь грудью к ее спине. Мы двигаемся в такт, я сжимаю ее так сильно, словно хочу стать с ней единым целым. И так, сливаясь с ее кожей, запахом, телом, я достигаю оргазма и в то же самое время стимулирую ее пальцами, чтобы она кончила еще раз. Сильнее, чем прежде. Возможно, потому, что сейчас она чувствует, как я растворяюсь в ней, яростно, бесконтрольно.

Когда все заканчивается, мы стоим, прижавшись друг к другу, пока я восстанавливаю дыхание.

Потом я отпускаю ее. Желание и эйфория испарились. Потому что ее прикосновение обжигает меня так же, как ее – серебро.

Я думаю об архангеле Михаиле, вытатуированном на моем затылке, чьи крылья прикрывают шею. О покровителе всех охотников. Думаю о надписи «Sein zum Tode» на моей груди, нашем девизе. О созвездии на сердце, о моей семье. Клятвы, навсегда запечатленные чернилами на моем теле. Моя суть. То, кем я являюсь.

Я тру лицо. Хватаю одежду и быстро одеваюсь. Не смотрю на нее. Не хочу ее видеть. Не хочу, чтобы она была здесь. Не хочу желать ее.

– Это ничего не меняет, – уверяю я, не в силах поднять глаза.

«Я убью тебя» – вот что это значит. Когда будет возможность, я убью тебя.

И с этим молчаливым обещанием я ухожу.

Открыл рот и облажался

– Но ты же трахался прошлой ночью? – Доме в бешенстве смотрит на меня, после того как я во второй раз врезал ему сильнее, чем следовало бы, во время тренировки.

На секунду я бледнею. Все тело напрягается. Они что, знают?

– Когда мы закончили с теми псами с кладбища, тебя уже и след простыл, и ты не взял с собой Постре, – отвечает брат на мой немой вопрос. – Ты всегда берешь ее с собой, если только не появляется другая сучка.

Он небрежно хрустит шеей и разминает плечи, а затем вновь принимает боевую стойку.

– Так что не знаю, почему ты сегодня такой взбешенный, прямо как мокрый гремлин. Обычно осчастливить мальчика не составляет особого труда.

Я снова нападаю, не показывая своего облегчения. Он знает, что я был с кем-то, и это его абсолютно не удивляет. Но он не знает, с кем конкретно.

Поскольку я сильно его разозлил, теперь Доме дерется по-настоящему. Он не глядя швыряет меня лицом на татами и прижимает своим весом, применяя рычаг локтя^[10]. А затем не торопится отпускать. Все может закончиться вывихом.

– Я понял. Кончилось все тем, что кошечка тебя продинамила, и тебе пришлось возвращаться поджав хвост, – бросает он, не слезая с меня, из-за чего мне приходится нюхать его вонючие потные ноги. – Поэтому сегодня ты ведешь себя более мерзко, чем обычно.

Я ничего на это не отвечаю, потому что он прав. Если под «более мерзко, чем обычно» мы понимаем: «Вчера я трахнул нашего смертельного врага и теперь не знаю, что по этому поводу чувствовать».

Мое настроение лишь немного улучшается, когда после обеда я еду в приют для животных. Официантка с рыжими кудряшками и большим бюстом, получившая несколько баллов в свою пользу, потому что ей, как и мне, нравятся собаки, уже уходит. Кокетливо опустив ресницы, она сообщает мне, что пораньше заканчивает свою смену в пабе и приглашает меня туда заглянуть, чтобы мы пропустили по стаканчику и уже предприняли что-то по поводу того танца, что я ей задолжал.

Офигенный план. Приятный вечер с красоткой, у которой нет клыков.

Если повезет, она поможет мне избавиться от мыслей о той, у которой они есть. И поднять настроение. Дома и так все на нервах, особенно мама, которая психует из-за того, что еще не прикончила дьяволицу.

Но сегодня я больше не хочу о ней думать. «Для этого ты сюда и пришел», – напоминаю себе, толкая дверь паба, в котором договорился встретиться с рыжей красоткой, и...

Все мои надежды отправляются на хер.

Мой взгляд тут же буквально примагничивается к ней, словно глаза знали, где ее найти. Она сидит на барном стуле. Не одна. В компании чувака, который, если судить по его армейской стрижке, раздутой, как у петуха, груди, и осанке, будто у него в заду кол, – полицейский. Без сомнения. Держу пари.

Неужели сеньор Деревяшка не мог купить себе рубашку по размеру? Да у него сейчас на хрен пуговица отлетит. И дело не в том, что он суперкачок, а я завидую. Нет. Просто его мышцы похожи на перетянутые неопреном сардельки.

Но она, совершенно не беспокоясь о том, что может ослепнуть, если пуговица выстрелит ей прямо в глаз, мило ему улыбается, слушает с доброжелательным лицом и кивает. Вы только посмотрите на эту дьяволицу! Может быть настоящим ангелом, когда захочет. По всей видимости, он как раз рассказывает о чем-то интересном. Но, скорее всего, не о том, как выбирать одежду по размеру.

Она снова надела свою облегающую юбку-карандаш. Волосы забраны в пучок, в ушах дорогие серьги. На этот раз на ней атласная блуза розового цвета, которая так и кричит: «Трахни меня!» – потому что именно из этого материала и шьют игривые пеньюарчики.

Мне поплохело от одного ее вида, а я ведь только вошел. Я знаю, что еще у нашего нового друга выглядит как сарделька в неопрене. Ну, вы поняли.

Пользуюсь моментом, когда он уходит в уборную – скорее всего, «облегчиться», – и непринужденно подхожу к барной стойке. Цокаю языком в знак неодобрения, и дьяволица бросает на меня раздраженный взгляд через плечо, а затем закатывает глаза с выражением лица, которое я уже научился распознавать.

«Опять ты?» – читается в нем на этот раз.

Я качаю головой:

– Ну надо же. Вчера один, сегодня другой... – Я снова цокаю языком. – Ты слетела с катушек?

– Эй, ты все-таки пришел!

Чьи-то руки обвивают мою шею. Мариам целует меня в щеку, и я чувствую банановый запах ее кондиционера для волос.

Улыбаюсь в ответ:

– Разумеется, зайка.

И дьяволица вновь закатывает глаза. Я использовал слово «зайка» специально и горжусь тем, что она хоть немного, но приревновала. Возможно, поэтому я с нежностью трогаю щечку Мариам, усеянную рыжеватыми веснушками.

– Сейчас закончу и вернусь, – говорит она. – Чего тебе принести?

Я заказываю пинту пива, и, когда девушка уходит, чтобы налить ее, дьяволица копирует мой жест – цокает языком, укоризненно качая головой.

– Ну и кто теперь прыгает с одного цветка на другой? Я бы спросила тебя, слетел ли ты с катушек, но это общеизвестный факт. Зайка.

Меня что, так легко раскусить?

Потом вспоминаю, что вчера мы сделали это дважды – один раз в ее кабинете, а второй в отеле – вопреки всем моим принципам. И к гадалке не ходи.

Я думаю, как бы ей ответить. Но она оказывается быстрее:

– В свою защиту скажу, что мой последний ухажер пытался пронзить мне сердце в лесной чаще.

– А моя девушка оказалась с острыми клыками, – парирую я.

– Я тебя понимаю.

Она рассматривает бутылку в своей руке, и это явный отвлекающий маневр, словно то, что она скажет дальше, не так уж и важно.

– У моего был невероятно маленький член, с мизинец новорожденного.

– Это не... Это не... – задыхаюсь я, раскрасневшись от негодования.

Не обращайте на нее внимания. Мало того что она кровопийца, так еще и настоящий тролль.

– И к тому же плакса. Маменькин сынок.

Мариам ставит мое пиво на стойку, наблюдая за нами:

– Вы знакомы?

Возвращается ухажер дьяволицы и обнимает ее за плечи, на его лице читается тот же самый вопрос.

– Нет, – отвечает она, собравшись отвернуться от меня и тем самым распрощаться.

– Да, – отвечаю я в то же самое время.

Она в раздражении смотрит на меня.

Я одариваю ее фальшивой ангельской улыбкой и обнимаю за плечи, отпихивая руку качка. Поворачиваю ее лицом к Мариам, словно представляя их друг другу.

– Это моя двоюродная сестра. Старшая двоюродная сестра, – подчеркиваю я. – Намного старше.

– Старшая?

До придурка, которого я намеренно вытеснил из нашего круга, сообщение не доходит, и он поднимает бровь с некоторым недоверием, потому что его подруге на вид не больше двадцати восьми. Но это лишь еще одна ложь.

Я улыбаюсь ему, а сам думаю: «Вот бы ты прострелил себе ногу и убрался отсюда, идиот». Эти умники расхаживают по городу, распушив свои павлиньи хвосты, в форме на два размера меньше, в то время как мы делаем за них всю грязную работу.

– Да-да, старшая. – Я подчеркиваю последнее словно и сжимаю плечо моей «двоюродной сестры». – Почему бы тебе не рассказать всем, сколько тебе лет? – хихикаю я.

Она не отвечает, и я обращаюсь к ее сопровождающему:

– Ты же знаешь, женщины всегда лгут о своем возрасте. Тебе бы стоило попросить ее показать права. Ты же из полиции, не так ли?

Он прокашливается:

– Так точно.

– Настоящий герой нашей страны. – Я хлопаю по его раздувшейся груди в надежде сломать пару-тройку ребер. – Серьезно, тебе стоит посмотреть ее права. Давайте все вместе на них взглянем.

– Извини. – Он поднимает руки. – Я сегодня в штатском. Этим вечером не работаю.

Он еще и пытается острить.

Мариам теряет полученные из-за любви к собакам баллы, потому что смеется над его репликой.

– А знаешь, что ты бы мог сделать? – перехватываю я инициативу. – Подарить моей сестренке красивое колье. Она же этого достойна? – Я легонько ее щипаю. – Серебряную цепочку. Но только из хорошего серебра! Она от него просто без ума. И после этого точно тебе даст.

Полицейский давится пивом, и ему приходится отойти в сторону, чтобы не забрызгать нас пеной. Ха! Наверняка он из тех, кто в туалете мимо унитаза мочится. Обрати внимание, дьяволица. За ним все время придется замывать.

Хотя, если подумать, у нее в гробу, наверное, и туалета-то нет.

Она поворачивается к нему с извиняющимся выражением лица, игнорируя тот факт, что он только что выплюнул пиво так, словно кончил через рот, а не через положенное природой место.

– Не слушай его, у меня на серебро аллергия.

– Еще какая! – встреваю я. – Кожа аж горит.

Она бросает на меня взгляд, полный угрозы, словно хочет увидеть, как в огне горю я. Но мы оба знаем, что так просто меня не остановить:

– Но больше всего тебе понравится, конечно же, ее улыбка.

Я хватаю ее за подбородок и сжимаю губы, пока они не становятся похожими на ротик рыбки, чтобы показать ее прекрасную улыбку.

– Ты только взгляни, такие белоснежные. Даже кажется, что она могла бы тебя... укусить. А? – Я по-дружески толкаю качка в печень. – Так что будь осторожен, а то вдруг она проснется посреди ночи голодная. И вонзит в тебя свои зубки.

Все трое смотрят на меня с неловким сочувствием, с которым вы обычно слушаете бред дедули, который остановил вас посреди улицы.

– И только гляньте, какая точеная фигурка, – добавляю я, проведя рукой сверху вниз, и поворачиваюсь к Мариам. – Тебе бы стоило спросить ее про диету.

И в эту же секунду я понимаю, что облажался, как бы сказала моя мама. Потому что Мариам тут же делает серьезное лицо и скрещивает руки на груди.

– Мне не нужна никакая диета.

Дьяволица ей улыбается, а качок, который, я уверен, нюхает руку, почесав свои яйца, маскирует смех кашлем.

– И ей тоже, – добавляет Мариам.

– Нет, нет, я не это... – пытаюсь спасти ситуацию, чтобы не выглядеть полным говнюком.

Дьяволица поднимает бутылку, словно хочет выпить за ее слова.

– Отлично сказано, сестренка. – Потом смотрит на меня: – А за меня не беспокойся, братик. Я слежу за тем, чтобы в моей диете было достаточно железа.

И она подмигивает мне, прежде чем отойти со своим кавалером, из которого, я надеюсь, она высосет все «железо» просто потому, что он настоящий идиот. Хотя, конечно, придется мириться с привкусом стероидов.

Я чувствую, как между мной и Мариам повисло напряжение, поэтому снова открываю рот...

– Ты великолепно выглядишь.

...чтобы облажаться еще раз.

– Я это и без тебя знаю.

И уходит обслуживать другого клиента.

Я чешу лицо и выдыхаю. Мои навыки флирта растоптаны дьяволицей.

Наблюдаю за ней краем глаза, вижу, как она смеется с тем качком, который слишком близко к ней наклоняется. И это во мне не ревность говорит, нет, а мой долг держать беззащитного смертного подальше от смертельной клыкастой угрозы. Пусть даже он и не так хорош, как я. Ну это так, для справки.

– Могу принести бинокль.

Мариам заставляет меня подпрыгнуть на месте, и я хватаюсь за сердце. Разворачиваюсь к ней, сделав вид, что вовсе за ними не шпионил. По ее скрещенным рукам и хмурому лицу я понимаю, что она на это не купилась.

Я прибегаю к своей лучшей улыбке и пробегаюсь взглядом по ее телу, от которого обычно все тают.

– Нет. Этим вечером я хочу смотреть только на тебя. И надеюсь, что ты будешь достаточно близко, чтобы бинокль мне не понадобился.

Выражение ее лица смягчается, и она хихикает. Уходит поменять музыку, и из динамиков звучит La bachata в исполнении Manuel Turizo. Она возвращается, закусив губу.

– Латиноамериканская музыка, верно?

Окей, она старается.

Я облизываю губы и протягиваю ей руку через барную стойку:

– Потанцуй со мной.

Потанцуй со мной

По окончании смены она снимает черный фартук, который носят все официанты, и с удовольствием берет меня за руку. Я веду ее в танце, чтобы она начала двигаться, и мое веселье тут же испаряется. За спиной невысокой Мариам я вижу, как полицейский что-то шепчет на ухо дьяволице, щекоча ее шею своим дыханием. Она соглашается с ним потанцевать.

Мариам поворачивает нас, и я спешу завершить этот поворот, чтобы снова наблюдать за этой парочкой. Ну вы поняли: всё из-за моей работы охотником – я же должен обеспечивать безопасность смертных. Только из-за этого.

Тухлое дыхание зомби! Они танцуют слишком близко, стреляют друг в друга глазами, улыбаются. Они портят мне всю песню, а это же настоящий хит.

– Ай!

Я наступил Мариам на ногу. Сгораю от гнева и стыда, потому что только что опозорил свою пуэрториканскую кровь. Я еще ни разу не наступал своей партнерше на ноги. Когда я качаю бедрами, на танцполе становится жарко. Взяв ситуацию под контроль, снова начинаю ее вести, но уже немного жестче.

Бросаю на них еще один взгляд. Да этот павлин даже ритм не держит! Не слышит музыку и тащит партнершу за собой без какой-либо грации. Она вот умеет танцевать, по крайней мере со мной умела.

Серьезно, его «танец» – настоящее оскорбление, как для глаз, так и для бачаты, для этой музыки, ее истории и чувственности. Кощунство. Непростительное святотатство.

Я направляюсь в их сторону и тащу за собой удивленную Мариам.

– Чувак, ты что вообще делаешь? – Я встаю между ними. – Это сложно назвать танцем.

Мне кажется, все думают, что я собираюсь ему врезать, таким злым я выгляжу. И есть только один способ все исправить.

– Смотри. – Я кладу руку Мариам в его, а сам прижимаюсь к дьяволице. – Повторяй за мной.

Я даже не добавляю «дубина» в конце фразы, но хотелось.

– Раз, два, три, точка, – отсчитываю ритм и утрирую свои шаги, чтобы эта бестолочь их поняла. – Раз, два, три, точка. – Я киваю, когда ему удается повторить. – Теперь поворот, – предупреждаю я, когда он уже отработал шаги, и своим движением показываю, как нужно закрутить партнершу.

Веду их еще пару аккордов.

– Ну все, отлично, – заключаю я, выдыхая и закатывая глаза.

Когда я их опускаю, встречаюсь взглядом с ней. С черными глазами дьяволицы, которая наблюдает за мной, насмешливо вскинув бровь.

Мое ответное выражение лица как бы говорит: «Разве в мой длинный список достоинств не может войти обучение бачате?»

Она смеется. Я тоже.

У нее светятся глаза.

Мой большой палец касается тыльной стороны ее ладони. Я притягиваю ее к себе. Мне нравится чувствовать ее кожу, нравится чувствовать ее тело. Я дарю ей свои лучшие шаги, растворяясь в музыке, а она с легкостью дает себя вести.

Я пытаюсь немного усложнить ей задачу, без подсказок требуя поворотов и более сложных фигур.

И вот мы снова оказываемся лицом к лицу. Ее бровь вновь самодовольно поднимается, требуя, чтобы я признал ее умение танцевать. И я отвечаю ей на это улыбкой, которая тут же отражается и на ее лице. Танцуем мы прекрасно.

Я еще ближе прижимаю ее к себе, не отводя глаз. Один ее взгляд мог бы затащить меня в самый ад. Поэтому мы сгораем, пока звучит музыка. Два танцующих в такт пламени.

Мы делаем вид, что не замечаем, как песня заканчивается, и продолжаем танцевать под следующую мелодию. И еще одну.

Которая снова подходит к концу, но я не хочу останавливаться. Мы так и стоим: вместе, наблюдая друг за другом, с бешено колотящимися сердцами, в ожидании следующей песни.

– Я ухожу.

Голос Мариам возвращает нас в реальность.

– Эм, я ее провожу, – встревает качок, в замешательстве почесывая затылок.

Он ждет, вдруг моя партнерша попросит его остаться. Она молчит. Так что он сжимает ее плечо и наклоняется, чтобы поцеловать в щеку.

– Увидимся.

«Только если я этому не помешаю», – думаю я, разумеется, из-за безопасности, пока сверлю взглядом его прямую спину.

Он придерживает дверь для Мариам, а потом они исчезают из виду.

– Мне тоже пора, – произносит моя партнерша.

– Что? Нет!

Она идет к своему пальто, а я следую за ней.

– Потанцуй со мной, – прошу я ее.

Начинается новая песня.

Но ее глаза больше не блестят, в них я вижу лишь ненависть.

– В последний раз все кончилось тем, что мне накинули цепь на шею, а сердце пронзили мачете.

– Ну а потом я эту неприятность компенсировал, пронзив тебя самым приятным образом.

На моем лице появляется выражение святой невинности.

Дерьмовый аргумент. Именно это говорят ее глаза, перед тем как она поворачивается спиной, даже не удостоив меня ответом.

– Слушай, постой. Постой.

Давай, соберись. Я преграждаю ей путь.

– Если тебе станет от этого легче, я ничего не знал. Не знал, что мачете окажется в твоем сердце и все такое. Я не пытался на тебя охотиться. В тот первый раз.

Она бросает на меня взгляд через плечо. Не верит.

– Клянусь. Я не...

«Я не знал, кто ты».

«Хотя и должен был».

«Я не собирался делать тебе больно».

«Хотя это должно было быть моей единственной целью».

«Той ночью я всего лишь хотел...»

«Хотя и не должен был».

Я качаю головой, чтобы прервать свой поток мыслей, сражаясь со своей единственной извилиной. Слава богу, она у меня лишь одна. И так доставляет мне достаточно неприятностей.

– Это не было ловушкой, – заканчиваю я фразу. – То есть если и была, то мы оба в нее попали. Я тоже не знал, что моя семья сюда нагрянет.

Она наблюдает за мной со скрещенными на груди руками. Думаю, решает, можно ли мне верить. Хотя это вовсе не значит, что я ей нравлюсь.

– Ну и каково оно, быть приманкой?

Я опускаю взгляд:

– Я пытаюсь... им это простить.

Мое унижение, кажется, ее веселит. Не могу сдержаться и тоже улыбаюсь.

И тут я вспоминаю, кто она и кто я. И теперь я уже не уверен, что хочу снова взять ее за руку.

Да блин, она же гребаный вампир! Я видел, как кровь стекала по ее когтям и клыкам.

Вампир, которого мне нужно убить.

– Не хочешь извиниться? – прерывает она мои размышления.

– За то, что испортил тебе свидание?

Нет. И не собираюсь.

Потому что я спас жизнь смертному.

Правда ведь?

– За то, что ошибся монстром.

Тут я вспоминаю об оборотнях. Вспоминаю, как обвинил ее в убийстве шестнадцатилетней девчонки.

– Ее убила не ты.

В ее глазах читается: «Ты сам пришел к этому выводу или тебе кто-то помог?»

– Ты, вообще-то, могла бы мне и сама сказать, – перевожу стрелки, потому что у охотника тоже есть гордость.

Она фыркает с явной издевкой:

– И ты бы мне поверил?

Я молчу.

– Именно. Я так и думала.

Она врезается в мое плечо, когда проходит мимо, берет пальто и уходит.

Даже не оборачивается. Когда дверь за ней закрывается, я понимаю, что музыка все еще звучит. Песня заканчивается, и по тому, как сжимается мой желудок, я понимаю, что мне бы хотелось станцевать под нее с ней.

В окне я вижу, как сеньор у-меня-в-заду-кол возвращается, проводив Мариам к ее машине. Они с дьяволицей встречаются, улыбаются друг другу и уходят вместе. Я кое-что чувствую. Но это не зависть.

Маффины с щекоткой

– Посмотрите, кто пришел. – Дружелюбная блондинка наклоняется к Постре, когда мы на следующее утро подходим к двери шикарного здания.

К счастью, она снова курит на улице, и моя малышка бежит трусцой в ее сторону с радостным лаем, когда женщина подзывает ее к себе и шлепает по бочкам.

– Хочешь? – Я показываю ей упаковку только что испеченных маффинов с черникой, и она с удовольствием берет один. – Я пришел...

Я показываю подбородком в приемную, и она показывает мне жестом, что все поняла.

– Да, да. – С ее губ срывается смешок.

Сейчас я показываю на Постре:

– Ты не могла бы?..

И вновь жест, говорящий, что никаких слов не нужно.

– Иди. – И снова озорно улыбается. А потом качает головой: – Эта девочка все время одна. Ей бы хорошего парня.

– Я не...

Хочу сказать, что я здесь не за этим. И я бы не стал называть ее «девочкой» таким материнским тоном. Эта «девочка» может показать зубы, сеньора.

Кроме того, понять не могу, как она увидела во мне «хорошего парня». Уж точно не в татушках с ног до шеи или в серебряных кольцах.

В общем, ее способность читать людей еще хуже, чем у вампира под полуденным солнцем. Но она не дает мне ничего сказать и кивает головой:

– Да, да.

Я решаю воспользоваться ее согласием и без промедления захожу в здание.

Когда я кладу свои вещи на ленту сканера, охранник делает такое лицо, будто уже устал от меня. Моя сережка и кольца снова звенят, когда я прохожу через металлоискатель. Мужчина тяжело вздыхает, когда понимает, как и в предыдущие разы, что ему придется встать с места и осмотреть меня с помощью ручного металлоискателя, убедиться, что я не проношу ничего опасного.

Ничего не пикает. Ну разумеется, ведь все оружие я оставил в машине, а деревянный кол такие аппаратики обнаружить не могут.

Я забираю свою упаковку маффинов и направляюсь в ее кабинет.

Дьяволица закатывает глаза и раздраженно вздыхает, увидев меня. Она сегодня не в духе. И я ее не виню.

– Слушай, охотник, я уже устала от твоих бесконечных: «Сейчас я тебе засажу, а теперь я тебе угрожаю». Некоторые из нас относятся к своей работе серьезно. Не мог бы ты...

– Да, да. – Я поднимаю руки. В одной держу кофе, а в другой – выпечку. – Я пришел с миром.

Ее знаменитая бровь поднимается в подозрении. Кладу свои дары на стол.

– Я принес тебе горячий ванильный кофе с пенкой и черничные маффины с пылу с жару. – Знаю, женщины их обожают.

С поднятыми руками отхожу на пару шагов. Жду.

Она разглядывает мое подношение. Потом меня. Ничего не говорит.

– Ты была права. – Произнести эти слова тяжелее, чем вытащить клык оборотня из кишок. – Я... Я пришел извиниться. – Неловко откашливаюсь и разглядываю носки своих ботинок. – За... ну, ты знаешь... за то, что обвинил тебя и все такое.

И за то, что был говнюком. Но этого я ей не говорю.

А еще я пришел, потому что хотел, чтобы она тогда осталась танцевать со мной, а не ушла с другим. И может, мне хотелось бы что-то сделать, чтобы в следующий раз все было по-другому. Но об этом я ей тоже не говорю.

– И в качестве извинения ты принес мне... еду.

– Да.

Я хлопаю ресницами, пытаясь найти причину упрека в ее тоне перед лицом такого искреннего раскаяния. Еда – это же прекрасно. Как настоящий Телец, я обожаю все земные удовольствия, и еда находится на втором месте в моем рейтинге вещей, ради которых стоит жить. После секса, конечно.

– Ты же тогда попросила меня принести кофе, помнишь? – улыбаюсь, пытаясь найти ее поддержку. – Поэтому я подумал, что будет забавно, если...

– Еду, – настаивает она.

Теперь обе ее поднятые брови говорят мне, что я идиот.

Я перевожу взгляд с нее на выпечку. С выпечки на нее. И наконец до меня доходит.

– Ох, блин, – хлопаю себя по лбу.

Да уж, я воистину идиот.

– Ты ведь не ешь маффины, правда?

– Нет.

– И уж тем более не пьешь кофе, – пытаюсь я отшутиться, чтобы отвлечь ее внимание от моей огромной ошибки.

– Знаешь, – она снимает свои очки сексуальной секретарши, – я вот честно не понимаю: ты издеваешься или...

– Нет. – Я делаю шаг вперед. – Просто я такой вот идиот. – Делаю вдох. – Круглый идиот.

Ведь очевидно же, что ни углеводы, ни кофеин в ее диету не входят. В ту самую, о которой я говорил Мариам. Диета, на которой нельзя есть почти ничего.

– Но клянусь, этот ванильный кофе очень вкусный.

– Придется поверить тебе на слово. – Ее серьезное лицо говорит, что так просто мне не выкрутиться.

Я чешу затылок.

– Вот же дерьмо, – бормочу себе под нос.

А затем улыбаюсь ей:

– Я явно не умею извиняться, да?

– Верно.

Ну ладно, на ее лице промелькнула небольшая улыбка.

– В общем, извини. Я немного туповат.

И мне хотелось бы, чтобы предыдущая ночь закончилась по-другому. Думаю, именно поэтому я и поддался импульсу и пришел сюда, хоть и знал, что выставлю себя дураком. В этом я виню недотанцованную бачату. Гребаная музыка и гребаная пуэрториканская кровь. Если бы я был горцем, как папа, со мной бы такого никогда не случилось. Я бы просто рубил деревья тупым топором и дрался голыми руками с дикими медведями в метель с непроницаемым лицом.

Она закатывает глаза, стараясь держать себя в руках, с видимым презрением к моей никому не нужной искренности.

– Не нужно мне ничего объяснять, охотник.

– Нет? – Я снова чешу затылок.

– Что есть, то есть. Нас тянет друг к другу, и мы время от времени будем наслаждаться этим влечением, пока нам не придется убить друг друга. – Она пожимает плечами. – Все просто. Ты предан своей семье, а я – самой себе. Перемирие не означает конец войны. И оно не означает, что нам обязательно ладить друг с другом.

– Ого, ничего себе.

Кажется, я уставился на нее с распахнутыми глазами. Потому что... ну правда... Вау. Наконец женщина понимает, что к чему, и не закатывает скандал из-за того, что я не оказался принцем на белом коне, которого она ждала и которым я должен был стать после волшебной первой ночи в ее постели. Лягушка так и остается лягушкой. Нужно это понимать. Дьяволица вот понимает.

– Супер, – улыбаюсь я. – Нет, правда.

Серьезно, у меня аж на душе полегчало.

– Я рад, что мы оба понимаем, что к чему.

Твою мать, я так счастлив, что мне хочется ее поцеловать, но в наш договор это не входит.

– Да. – Она снова надевает очки и переключает внимание на экран. Что-то печатает. – Осознание того, что ты идиот, значительно упрощает задачу.

Ну вот, желание ее поцеловать тут же испарилось.

– Ух ты, спасибо.

– Пожалуйста. – Она улыбается мне с ложной скромностью.

– Ладно, тогда я выпью твой вкусный ванильный кофе. – Я хватаю стаканчик и делаю глоток, не отводя от нее взгляда. – Мм, с пенкой и корицей.

Я обжег язык, но героически не подаю вида и продолжаю пить, не сводя с нее взгляда. Думаю, у меня будет волдырь на нёбе.

«Сдохни от зависти, кровопийца».

Допиваю кофе и шумно выдыхаю, вытираю губы тыльной стороной ладони.

– Класс.

Она вновь закатывает глаза и встает, чтобы поставить папку на полку перед собой.

– Доволен своей потрясающей демонстрацией превосходства? – насмехается она, проходя мимо меня.

– Более чем.

Она кладет бумаги на место, облокачивается на мебель, чтобы взглянуть на меня с выражением лица, полным...

– Ты же в курсе, что у тебя в арсенале целый набор взглядов и поднятых бровей, которые могут меня оскорбить и без слов?

– О, я еще могу вот что.

Да, леди и джентльмены, она показывает мне средний палец.

Я ошарашенно смеюсь. Серьезно?

– Ты мне только что фак показала?

В моем списке самых сюрреалистичных вещей... вампирша, показывающая средний палец, занимает первое место.

– О! – Она притворяется испуганной. – Да ладно! Я даже не заметила.

Еще и прикалывается.

Я с угрожающим видом приближаюсь к ней:

– Ты же знаешь, что это не очень красиво? Сеньорита «Я работаю в шикарном офисе и выгляжу как пай-девочка, хотя от пай-девочки во мне ничего нет».

Я продолжаю сокращать дистанцию, пока не подхожу вплотную и не упираюсь руками в шкаф, по обе стороны от ее тела, заключая ее в ловушку. Наклоняю голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Таких, как ты, дьяволица, я ем на обед.

– О да, это я уже видела. Прямо вся дрожу от страха.

Она смотрит мне в глаза, подняв подбородок:

– Упс, опять.

И показывает мне не один, а уже два средних пальца. Тыкает... ими... прямо... в мое гребаное лицо.

– Ну все, на костер тебя. – Я хватаю ее за талию и перекидываю через плечо. – Доигралась. Разожгу тебе костер из палисандра, отгороженный осиновыми кольями.

– Опусти меня немедленно, идиот!

Она пинается и бьет меня кулаками по спине. Но я знаю, что она недостаточно старается. Может бить гораздо сильнее.

– Сюда в любой момент может зайти кто-нибудь из важных шишек.

Так вот почему она не хочет включать свой режим суперниндзи. Она могла бы меня в два счета уложить на пол одним из своих приемчиков. Но нет. Все из-за шикарного кабинета и элегантной юбки. Ей нужно держать лицо.

– А, так, значит, я не важная шишка? – Делаю вид, что обиделся, и подхожу к двери. – Тогда нам лучше закрыть дверь на ключ.

Поворачиваю ключ одной рукой, потому что у второй есть дела поважнее – она все так же придерживает дьяволицу.

– Мог бы и раньше об этом подумать, – упрекает она меня.

– Почему?

Я опускаю ее обратно на пол и, чтобы она не сбежала, продолжаю придерживать за талию.

– А, дьяволица? Что ты хотела со мной сделать?

Я немного сжимаю ее и вижу, как она вздрагивает. В удивлении хлопаю глазами, и на моем лице появляется ехидная улыбка.

– Ты что, боишься щекотки, дьяволица?

– Нет.

Но она делает шаг назад и сжимает губы. И я понимаю три вещи:

она лжет,

она не умеет лгать,

и...

– Ты боишься щекотки, – злорадно утверждаю я, и она делает еще один шаг назад.

На самом деле это не так уж и удивительно, ведь из собственного опыта я знаю, что у нее есть и другие не менее чувствительные места.

– Нет.

Я прижал ее к двери, а значит, путей к отступлению у нее не так уж и много. Я безжалостно атакую ее, а она извивается, издавая тихие стоны. Прибавьте все это к прикосновению ее тела и магнетизму ее запаха и поймете, почему моя единственная извилина хочет выйти поиграть. Она всегда готова.

Видите? Мою бедную извилину провоцируют! Когда я сюда шел, у меня даже мыслей таких не было.

– Возможно, ты хочешь взять обратно слова о том, что я полный идиот, – предлагаю я, продолжая ее щекотать.

Она отрицательно качает головой и еще сильнее сжимает губы.

– Уверена? Возможно, тебе бы захотелось подумать о моих достоинствах и перечислить их вслух.

Она внезапно прекращает борьбу и поднимает голову с широко распахнутыми глазами. И в этот момент до меня доходит. Мое тело прижато к ее телу, а значит, она заметила то, что заметил я.

Она хихикает и качает бедрами, дразня мою эрекцию. Лукаво улыбается мне.

– Боюсь, у тебя только одно достоинство.

– Да? Ну что ж, сегодня я его с тобой не собираюсь делить.

С достоинством отхожу, а она снова смеется:

– Ты здесь вообще ни при чем.

Ее взгляд становится серьезным, в глазах читается пламя угрозы. Она тянет меня за рубашку, прижимая к себе:

– Уверен?

Гангрена на самом важном месте

Ее свободная рука касается улики, а затем решительно хватает ее. Мне нравится, что она сразу переходит к делу, как и я. Потому что если про меня и можно сказать, что я немного, самую капельку, болен, то эта девчонка не отстает.

Другой рукой она снова тянет меня за рубашку и дарит влажный и голодный поцелуй. Я замираю, а ее язык щекочет мое нёбо.

– Мм, а ты и правда на вкус как ванильный кофе, с пенкой и корицей, – шутит она.

И вдруг понимает, что я застыл. Я прочищаю горло и делаю шаг назад.

– Нет... не делай так.

Не нужно меня целовать. Потому что у нее во рту есть клыки, которыми она пьет кровь невинных, кровь всех тех, кого я должен защитить.

Она отводит взгляд и сжимает губы.

– Хорошо.

Проводит руками по одежде, чтобы привести ее в порядок и избавиться от любого моего следа на ней. И вновь передо мной бесстрастный и профессиональный прокурор. Она делает вид, что собирается вернуться к своему столу, и я хватаю ее за руку. Мне хочется что-то сказать.

Она останавливается, и я готов поклясться, что в ее взгляде промелькнула искра надежды. Что у меня есть решение сократить между нами дистанцию, причиной которой являюсь я сам.

Мне ничего не приходит в голову. Поэтому я просто тяжело вздыхаю. Мои пальцы расслабляются, и она стряхивает их со своей руки:

– Закрой за собой дверь.

Киваю и закусываю щеку изнутри, чувствуя, как по телу разливается горечь.

Я ухожу из кабинета и по ее просьбе закрываю за собой дверь. Аккуратно, чтобы не тревожить. Я и так за сегодня доставил ей достаточно неприятностей.

Снаружи, все еще держась за ручку ее кабинета, я тяжело вздыхаю. Вновь вижу себя одного в баре: звучит песня, под которую мне бы хотелось с ней потанцевать.

Зацепившись за суицидальный импульс, я вновь открываю дверь и закрываю ее за собой на замок.

– Слушай, дьяволица.

Она стоит у полки с папками, и я решительно направляюсь к ней:

– Может, сделаем это по-быстрому, а? Обещаю без глупостей.

Она закатывает глаза и улыбается. Окей, сделаем вид, что это «да».

Я поднимаю ее и сажаю на письменный стол.

– Мне нравится, что мы с тобой одинаково чокнутые.

Пока она не передумала, мои губы уже скользят по ее шее.

Она смеется и запускает пальцы в мои волосы, щекоча ногтями затылок. Я расстегиваю верхние пуговицы ее рубашки, чтобы добраться до груди, и провожу языком по краю лифа, на этот раз черного.

Богоматерь Божьего Провидения, покровительница Пуэрто-Рико, я с ума схожу от ее нижнего белья.

– А я смотрю, у тебя в гробу приличный гардероб. Он что, двуспальный?

– Ты вроде обещал не говорить ерунды.

– Верно.

Я замолкаю и возвращаюсь к начатому.

Оказывается, ее сегодняшний бюстгальтер с застежкой спереди.

– Ух ты, обожаю! – восклицаю я довольно, и с щелчком, который звучит подобно божественной музыке, лиф расстегивается, а передо мной открывается невероятная панорама ее груди, которая оказывается в моем полном распоряжении.

Я стону от удовольствия, а мои руки и рот отправляются туда, чтобы кусать, лизать, ласкать и сжимать. Она тяжело дышит, и из-за этого я еще сильнее начинаю сгорать от желания. Отклоняю ее назад:

– Ты ведь не особо дорожишь этими ручками?

Я сбрасываю со стола тот самый стаканчик, который уже опрокидывал раньше, чтобы освободить место и положить ее на стол.

Одной рукой я удерживаю ее ладони над головой. Другая задирает юбку и проскальзывает под колготки, пока я покрываю каждый сантиметр ее кожи поцелуями.

Святой кол, я бы съел ее всю, без остатка.

Она стонет в ответ на мои ласки и приподнимает бедра, требуя большего. И я не понимаю, как это происходит, но я стягиваю колготки, встаю на колени на ковер ее кабинета и... Ну, я же говорил, что хотел бы съесть ее всю.

Ванильный кофе с пенкой и корицей? Завидовать тут нечему. Потому что я нахожу свое любимое лакомство, как только мой язык скользит по ее складкам, а мои губы пропитываются ею.

Я наслаждаюсь ее вкусом, с каждой секундой возбуждаюсь все сильнее. Она цепляется за край стола, все ее тело дрожит. Пока она не успела достигнуть оргазма, я расстегиваю ремень и вхожу в нее, чтобы почувствовать, как она сжимает меня изнутри.

Я наслаждаюсь тем, как ее влажные стенки прижимаются ко мне, словно не хотят меня отпускать. Быстро двигаюсь, не в силах сдерживаться, впитываю ее всю без остатка. Мы тяжело дышим, и она дрожит, пока эта дрожь не перерастает в новый пик удовольствия. И когда я вижу, как она содрогается в экстазе и приоткрывает свой рот цвета вишни, я больше не сдерживаюсь.

Я откидываю голову назад с полузакрытыми глазами. Вдыхаю. Это было невероятно.

– Ну что, мы все еще не ладим, да? – тяжело выдыхаю я.

– Все верно.

Я улыбаюсь и смахиваю пот со лба.

– Ладно. Супер.

Я наклоняюсь и целую полоску кожи ее живота, виднеющуюся из-под рубашки. Вдыхаю ее запах, чувствуя прикосновение.

– Ненавидеть тебя – сплошное удовольствие.

Ее смех вибрирует на моих губах. Я отстраняюсь и подаю ей руку, чтобы она могла встать. Мы молча приводим себя в порядок.

– Слушай, я вот что хотел спросить... – Я разглядываю своего уставшего товарища. – Он же у меня не... отпадет?

Она моргает, приподнимая брови.

– Ну, ты знаешь... из-за... – «Его внедрения в смертельные глубины». – Ты же там внизу не ядовитая?

Гребаный яд, вызывающий привыкание. Это многое бы объяснило.

– Раз уж ты спрашиваешь... да.

С полным безразличием она ищет что-то в своей сумочке, достает зеркальце и поправляет помаду.

– У тебя разовьется гангрена, он сгниет, а потом развалится на мелкие кусочки.

Она закрывает зеркальце и улыбается мне:

– Может, хоть после этого к твоему мозгу поступит немного крови.

– Я вообще-то серьезно.

Прячу его в трусы, чтобы защитить от всего плохого.

– Не шути так, пожалуйста, это очень важно.

Она садится на стул и надевает очки. Смотрит на меня поверх оправы:

– Иди уже, охотник.

Pax tecum^[11]

– Вы только гляньте, кто-то прошлой ночью трахался, да? – Доме принимает боевую стойку после серии ударов в тренировочном зале вечером. – Наш мальчик доволен.

Я ухмыляюсь и решаю немного похвастаться:

– Этим самым утром.

Доме закатывает глаза:

– Надеюсь, не с какой-нибудь собакой.

Он так говорит, потому что по официальной версии я сегодня был только в приюте. Боюсь, если бы он знал правду, предпочел бы, чтобы это была собака.

– Подробности оставь при себе.

И тут же атакует.

– Мальчики, – прерывает нас мама. Кивает в сторону лестницы. – В гостиную, быстро.

Наш операционный центр.

Папа разложил на столе одну из своих игрушек, измеряющих темную энергию.

– На кладбище зафиксирована паранормальная активность.

Мы с братом переглядываемся, улыбаясь. Веселье началось.

Вы видели когда-нибудь рамки, которые лозоходы используют для поиска воды? Отец использует их для поиска нежити. Он читает песнь на латыни, прикрывает глаза и позволяет паре тонких проводов провести его двухметровую тушу горца по кладбищу.

Мы следуем за ним, ведь мы – дружная семья: когда один из нас начинает вести себя словно одержимый, остальные его поддерживают, а не смеются.

Мы заходим на одну из самых старых частей кладбища. Не там, где статуи праведных ангелов охраняют величественные пантеоны, нет, это скорее отдаленный уголок, где из черной земли торчат безымянные и побитые кресты.

Я отвожу взгляд в сторону зоны богачей, с большими и просторными мавзолеями, где мог бы поместиться целый гардероб красивого нижнего белья, и спрашиваю себя...

– Это здесь.

Папа останавливается на безопасном расстоянии от нашей цели. Ночь начинает поглощать весь небесный цвет. Вооружившись, мы встаем полукругом. Наши взгляды обращаются к простому каменному надгробию, едва доходящему до метра в длину.

Это все. Под надписью покоится венок из свежих ромашек.

– Их сюда точно не надуло. – Доме показывает на цветы дулом своей винтовки.

– Pax tecum, – бормочет мама.

«Мир с тобой». Пожелание. Пусть тебя найдет мир. Просьба. Мы используем эту фразу для тех охотников, которые, к сожалению, погибли, превратившись в одного из монстров.

Иногда такое происходит. Это самая горькая для нас смерть. Смерть, о которой должны позаботиться родные и друзья.

Укус оборотня в полнолуние, заражение вирусом зомби, превращение в вампира... А потом – серебряное оружие твоего брата, матери, мужа. Бесславная смерть. Без одежд и эмблемы Альянса, потому что ты больше не являешься одним из нас. И все же остается последняя надежда, pax tecum, надежда, что твой дух все так же чист. Если что-то от него и осталось, свет найдет путь к духу и покой поцелует его. Так ты сможешь обрести мир.

Однако, если то, что находится в земле, при жизни было охотником, тот, кто написал эту фразу на могиле, должен был убедиться, что охотник мертв. А если верить словам папы, это не так.

Постре обнюхивает местность, ее уши напряжены. Наши темные ботинки утрамбовывают землю, пока мы топчемся на месте. Металл оружия сияет в лунном свете. Мы готовы к тому, что будет дальше.

Тишину пронзает крик, и мы вздрагиваем. На кованую решетку садится авгур. Он еще раз каркает, распушает перья и с гордостью демонстрирует нам свою белую грудь. С ним рядом садится еще один.

Когда мы прекращаем их рассматривать и опускаем взгляд, то видим ее.

– Дьяволица, – шепчет мать.

Мы тут же принимаем боевую стойку. В моем случае... она немного напряженнее, чем обычно, словно мне засунули кол в задницу. Потому что, посмотрим правде в глаза, что я буду делать с вампиршей, которую трахнул этим утром? А она, возможно, пришла, чтобы убить всю мою семью. Вампирша, у которой во рту клыки и которая боится щекотки.

Вот видите? Потому-то и не стоит смешивать работу и личную жизнь.

Дьяволица выдавливает из себя улыбку:

– Этой ночью для вас здесь ничего нет, охотники.

– Ну а я вижу перед собой крупненькую добычу. – Мама заряжает пистолет и направляет его на вампиршу.

Папа встает чуть ближе к жене, готовый к контратаке, готовый ее защитить. Я активирую свое оружие, и два кинжала в моем халади раскрываются.

Потому что, если придется выбирать, я точно знаю, на чьей я стороне.

Она лениво вздыхает, не сводя глаз с моей матери:

– Мне это уже порядком наскучило.

Мама стреляет.

Ее цель проделывает свой фокус с исчезновением и появляется через секунду, увернувшись от пули. Достает украденный у нас пистолет и направляет его на маму в ответ.

– Хочешь поиграть в игру «Кто первый истечет кровью?» – Кажется, у нее заканчивается терпение. – Выстрели еще раз, и проверим.

Все делают шаг назад. Мы знаем, как увернуться от укуса, избежать царапины или нанести ответный удар, но пули мы останавливать не умеем. Наша защита в этом случае тоже не сработает, потому что ночные существа, как правило, огнестрельным оружием не пользуются. Это наша территория, и мамино недовольное лицо говорит о том, что ей совсем не нравится, что кто-то, блин, на нее зашел. Это вторжение на рабочее место.

Однако мама все же готова принять вызов на дуэль. Она снова заряжает пистолет.

Вдруг земля начинает дрожать, сотрясаемая загробным стоном, который разносится по всему кладбищу. От него стынет кровь. Постре начинает лаять как сумасшедшая. Мама переводит ствол вниз, на дрожащую под нашими ногами землю.

– Не стреляйте! – приказывает дьяволица.

Рядом с надгробием расползается трещина. Песок проваливается внутрь нее.

Брат поливает землю очередью из автомата, пока вампирша не вырывает из его рук оружие и не валит его на землю ударом ноги.

– Я же сказала: не стрелять.

Она обнажает клыки и раздраженно, очень раздраженно рычит. Ее пальцы превращаются в когти, блестящие в лунном свете.

Доме отползает от нее к зияющему в земле разлому, откуда появляется гниющая рука, а затем раздается жалобный крик.

Мне показалось или я услышал слово «мама»? Словно земля плачет, умоляя о приюте.

Пальцы обвивают ногу моего брата, и в этот момент на поверхности появляется лицо трупа. И вот теперь я отчетливо слышу, несмотря на весь жалобный тон надломленного голоса:

– Мама?

Доме кричит и бьет существо ногой по лицу. Его позвоночник с хрустом выворачивается, и голова запрокидывается назад.

Тишина.

Одна секунда, две, три.

И тут существо рычит и прыгает на моего брата, щелкая челюстью, все еще свисающей назад, вместе с кусками червивой плоти и гнилыми костями. Существо совсем крохотное, но яростное и очень быстрое.

В завязавшейся борьбе с Доме, на помощь которому первой бросается Постре, твари удается вернуть свою голову на место. Она кусает брата за плечо, в то время как собака своей сильной челюстью дергает существо за то, что осталось от его ног.

Я бегу к Доме на помощь и отбрасываю существо в сторону. Встаю между ним и братом, давая последнему время подняться, прикрываю его. Постре выплевывает оторванную малоберцовую кость и встает рядом со мной, готовая к контратаке.

Но лучшая защита – нападение. Так что я вскидываю оружие, готовясь атаковать эту жуткую нежить...

...И тут дьяволица преграждает мне путь.

Она хватает обеими руками центральную рукоятку моего халади, и я едва успеваю взглянуть на нее, как она уже бьет меня коленом под ребра. От этого удара я складываюсь пополам. Следующий удар прилетает мне в лицо, и пока она выхватывает оружие, я слышу, как хрустит мой нос.

Дьяволица отходит и вращает лезвиями в воздухе, очерчивая смертельный круг, который заставляет мою семью отступить.

– Назад! – угрожает она, направив на нас одно из острых лезвий.

Другой монстр пробегает мимо нее на четвереньках, несмотря на вполне человеческий облик.

– Вероника, – строго зовет вампирша монстра. – Вероника.

Полуразложившийся труп останавливается и растерянно наклоняет голову.

– Рони. – Теперь голос дьяволицы смягчается, она садится на корточки. – Рони, это я.

Существо поворачивается к ней.

– Мама? – хрипит оно. – Мне приснился страшный сон.

И с этими последними словами существо снова теряет контроль. Кричит в небо, царапает землю.

– Мама!

Когда оно опускает лицо, его взгляд абсолютно безумен, оно словно жаждет насилия. И его единственный в черепе глаз останавливается на нас.

– Рони. – Дьяволица пытается привлечь внимание существа. Она убирает оружие и медленно подходит к нему. – Рони, красавица.

Ну... как сказать, красавица...

У нее четыре жалких седых волоска, торчащие на черепе, на котором сквозь клочки кожи виднеется желтоватая кость. И я уже не говорю об истлевшем, полуразложившемся лице. Извините, если не могу разглядеть в этом существе красоту, пока зажимаю нос, чтобы остановить кровь. Не знаю, какие у нежити стандарты красоты, возможно, торчащая челюсть и червивая скула – это последний писк моды. Но, блин, мне кажется, дьяволица все же преувеличивает.

И спасибо ей большое за то, что сломала мне нос.

Потому что вот это существо она называет «красавицей», а я, значит, пошел на хрен. Видимо, не слишком-то ее удовлетворяю.

Кажется, ее совершенно не волнует тошнотворный запах смерти, источаемый существом, который я продолжаю чувствовать даже со сломанным носом. Дьяволица подходит к нему и нежно касается костлявой головы и прогнившей щеки.

– Рони...

Единственный глаз существа моргает и фокусируется на дьяволице.

– Сеньорита Миллер?

Она кивает, и трупик хватает ее за запястье с беспомощным выражением лица.

– Где мама? Мне приснился страшный сон.

По мере того как существо успокаивается и становится похожим на человека, мы понимаем, что это маленькая девочка. Ну, по крайней мере, то, что от нее осталось. На ней рваное коричневое платье, а ноги босые.

– Успокойся, все позади. – Дьяволица прижимает ее к груди. – Твоя мама ушла стирать белье. Скоро вернется, не беспокойся.

– К реке?

Девочка хватает выползшего из руки червяка и жует его.

Дьяволица кивает:

– Можем поиграть, пока ее ждем. Смотри, что я тебе принесла.

Она протягивает ей куклу, и девочка радостно ее берет:

– Какая красивая! Мы пойдем вместе собирать цветы!

Она убегает с ней в глубину кладбища.

Мама собирается последовать за девочкой, но дьяволица преграждает ей путь, рыча, обнажает клыки и смотрит на нее с вызовом.

– Гуль. – Папа с интересом наблюдает за удаляющейся фигуркой. – Беспокойный дух.

Дьяволица кивает:

– Ей было всего шесть лет, когда ее изнасиловали и бросили умирать в канаве у дороги. Ни прощания, ни могилы.

– И теперь она возвращается с того света, чтобы отомстить за такую же жестокую смерть, как у нее, – заключает мой отец.

Дьяволица вновь кивает и смотрит на него.

– Последний раз она просыпалась очень давно. Убийство Бет и то, что случилось с оборотнями на кладбище, разбудило ее.

– А мы усыпим ее навсегда.

Мама снимает с плеча винтовку. Вампирша останавливает ее руку.

– Не прикасайся ко мне, дьяволица! – шипит мама, сбрасывая ее пальцы и сплевывая на землю.

– Она не опасна, – отвечает дьяволица, игнорируя маму.

– У меня иные сведения о гулях.

– Да и мы успели увидеть кое-что другое, – встревает Доме, массируя плечо, где все его защитные пластины были сорваны одним лишь укусом.

Дьяволица равнодушно пожимает плечами:

– Я же говорила, что не нужно ее атаковать.

Потом ее лицо принимает серьезное выражение, и она испепеляет взглядом каждого из нас.

– Ей было всего шесть. Ее смерть была чудовищной. Я не позволю, чтобы ее убили еще раз.

Наконец ее взгляд останавливается на отце.

– Я постараюсь ее успокоить. Проблем с ней не будет.

Папа едва заметно кивает. Вампирша склоняет голову в знак признательности. Кажется, они заключили молчаливый договор.

– Это ты поставила ей надгробие? – спрашивает он.

Ну, разумеется. Любопытство не дает этому сеньору покоя. Я всегда подозревал, что, если однажды перед ним предстанет сам царь ада, вместо того чтобы достать оружие и задать ему жару, мой отец достанет блокнот и возьмет у него интервью. Вот мои подозрения и подтвердились. И это он еще старается сдержаться, чтобы не начать расспрашивать дьяволицу о том, как можно убить ее саму и почему она спокойно разгуливает под солнцем.

Она кивает:

– Я хотела дать ей место, где она смогла бы отдохнуть.

«И где, возможно, ее смог бы найти покой», – думаю я, потому что эпитафия об этом и говорит.

Молчание.

– Вы сами видели, как сильно она может напугать. Ищите добычу по силам, охотники.

Она уходит за гулем, но в последнюю секунду оборачивается, чтобы предупредить нас:

– Только попробуйте ее тронуть – и будете отвечать передо мной. Дважды повторять не буду.

Одиночество во взгляде

– Это что вообще такое было?! – Мама бьет своего мужа кулаком в грудь, едва мы остаемся одни.

Отец тяжело вздыхает, затем берет ее руку и прижимает к сердцу:

– Ты же видела, это всего лишь маленькая девочка...

– Это гуль, – обрывает она его. – А мы – охотники, а не благотворительная организация.

– Мы – семья! – резко отвечает отец. – А я все еще не понял, как ее убить.

Он кивает в сторону вампирши, которая присела на корточки, чтобы посмотреть, что маленькая нежить показывает ей своими изъеденными червями ручками.

– Если цена того, чтобы она не убила тех, кого я люблю, до того, как мы подготовимся, это позволить червивому ребенку играть на кладбище, я готов ее заплатить.

Папа говорит прямо и уверенно, но между строк я читаю страх и беспомощность. Глава семьи, привыкший все знать, теперь не может ответить на единственный волнующий его вопрос: как защитить свою семью?

– Не понимаю почему, но она дает нам время. Давайте не будем ее злить, а попытаемся использовать его с пользой. Когда наступит нужный момент.

Эта последняя фраза содержит обещание, что у нас будет голова вампирши, но для этого нужно набраться терпения.

– Или же мы можем запереть ее и пронзать ей грудь одним колом за другим.

Жадные до смерти глаза моей матери впились дьяволице в спину.

– Разумеется. Это же прекрасная идея: пригласить к нам домой разгневанную вампиршу, которая может обойти нашу защиту.

На данный момент они придерживаются гипотезы, что у нее есть силы, которыми она способна манипулировать электрической системой нашей бронированной комнаты. И я не буду их в этом разубеждать.

Мама с отвращением фыркает на неопровержимые доводы отца.

– Исабель, пожалуйста, оставь. – Он притягивает ее к себе. – Ради детей.

Кхм, мне, конечно, приятно, что они думают о моей возможной смерти, но дети... Не такие уж мы и дети!

Мама, стиснув зубы и сжав кулаки, кивает. Папа целует ее в лоб:

– Спасибо.

– Но мы установим наблюдение. – Она скрещивает руки на груди. – Если хоть одна из них будет создавать проблемы, я их обеих ликвидирую.

Папа смеется, потому что, как мне кажется, даже спустя все эти годы он все еще влюблен в мамино упрямство.

– Договорились.

Так что остаток ночи мы проводим, слоняясь по кладбищу на безопасном расстоянии, не сводя с дьяволицы и гуля глаз – или пушки, в случае моей мамы. Надо сказать, они не занимаются ничем интересным. Самая скучная в мире охота.

Ну серьезно, неужели я многого прошу? Просто хочется, чтобы какая-нибудь тварь из загробного мира попыталась меня убить или сожрать какую-нибудь жизненно важную часть тела.

Возможно, в этом и заключается коварный план дьяволицы: подтолкнуть нас к самоубийству от скуки.

Папа исследует могилу, из которой появился гуль. Он находит гнездо червей, и Доме направляется к этому месту с лопатой.

Замечательно, теперь наша работа охотников свелась к уничтожению червей и наблюдению за трупом девочки, которая собирает улиток. Да Альянс просто рассмеется нам в лицо.

Следующая ночь проходит не лучше. Мы с Доме отдыхаем, пока папа с мамой обходят кладбище. Никаких новостей.

Через день мы меняемся.

После нескольких часов, во время которых самое захватывающее событие – это как девочка-гуль ловит крысу и сжирает ее за два укуса, у меня уже закончились песни, чтобы напевать, а Доме... Доме грызет провод.

Не в прямом смысле, конечно, хотя он на это способен. Это просто такая пуэрториканская фраза, означающая, что кто-то помирает от безделья.

Так что в конце концов он сдается, садится на надгробие, достает свой ноутбук и начинает работать. Мне кажется, сейчас он взламывает медицинские базы данных, чтобы получить доступ к любой информации о странных ранах или заболеваниях.

Я уже устал бросать Постре трухлявую палку, и мы отправляемся на прогулку, чтобы немного размять ноги. Мы в тишине бродим среди могил, вдыхая влажный запах ночного ветра и выпуская его вместе с дыханием. Мне всегда нравилась ночь. Ее спокойствие. Ее объятия одиночества и отстраненности. Передышка, когда существуешь только ты.

Одним глазом я наблюдаю за углом, где дьяволица играет с девочкой, вслушиваюсь в каждый шорох. Я пробираюсь в зону мавзолеев и проверяю каждые ворота и каждую дверь, выискивая следы недавнего присутствия. Доступ к логову и его секретам.

Ничего.

Разочарованный, но не сломленный я все же сдаюсь... на какое-то время.

Мы возвращаемся, выбрав длинную дорогу. На одном из непримечательных надгробий что-то привлекает мое внимание. Луч света среди темноты.

Мы подходим ближе.

Это хризантема. Ее белые лепестки словно источают слабый свет.

Я поднимаю ее. Цветок свежий.

Кладу его обратно и смотрю на фамилию на надгробье.

Мой мозг хочет о чем-то мне сказать.

Золотая ручка двери шикарного кабинета.

«Сеньорита Миллер?» – спрашивала только что проснувшаяся девочка-гуль.

Я внимательно смотрю на надпись.

Я проверяю надгробие. Бетон твердый. Его невозможно поднять. Вокруг ни трещин, ни вскопанной земли.

Мы прогуливаемся по кладбищу, внимательно читая надписи на надгробиях. Других Миллеров здесь нет. Странно. Ведь обычно родственников хоронят рядом.

Мы поскорее возвращаемся, чтобы Доме не волновался, хотя, раз он сейчас со своим компьютером... сомневаюсь, что он по нам соскучился.

Наши две нежити начертили на земле классики и развлекаются, прыгая вместе. До нас доносятся их веселые голоса, и Постре начинает вилять хвостом и лает на меня, подпрыгивая, спрашивая разрешения присоединиться.

Я присаживаюсь, чтобы погладить ее, и качаю головой.

– Нет, девочка. Они нам не... друзья.

Я бросаю взгляд через плечо, и мы глазами встречаемся с дьяволицей на несколько секунд.

«Анжела Миллер?»

Я отвожу взгляд.

Снова качаю головой и встаю.

– Нет, они нам не друзья.

Мы возвращаемся к Доме, который до сих пор стучит по клавишам. Вот об этом я вам и говорил: ни на минуту не беспокоился о своем младшем братике – младшем, но выше его на две пяди. Это, между прочим, важная информация.

Постре сворачивается калачиком на одном из надгробий, а я кладу свою голову ей на спину. В полудреме смотрю, как мерцают звезды, и тут раздается возглас моего брата, от которого меня чуть инфаркт не хватил:

– Пердеж ликантропа!

– Что?!

Я тут же сажусь и тянусь к оружию.

– У меня зарядка садится.

– Да ты что!

Я испепеляю его взглядом, пытаясь восстановить пульс.

– Да, блин.

Он кажется довольно раздраженным.

Я вздыхаю:

– Ладно, иди домой.

– Ты о чем вообще?

– Иди. – Я киваю в сторону нежити: – За всю ночь они так ничего и не натворили, и рассвет уже скоро. Мы с Постре справимся. – Я похлопываю свою девочку.

– Уверен?

Киваю:

– Давай, ботан, проваливай, занимайся своими техническими делами. Нам тут особо высиживать нечего.

– Супер.

Доме не теряет ни секунды, собирает свои вещи и встает.

– Спасибо, братишка. Если что... – Он дотрагивается до пейджера, и я киваю в ответ. – Я забираю мотоцикл, так что в случае чего приеду быстро.

– Окей.

Я машу ему на прощание.

Дьяволица слышит, как он уходит, и поднимает на меня взгляд. Мы смотрим друг на друга. Затем девочка вновь привлекает ее внимание.

Я наблюдаю, как они играют, и время от времени мы встречаемся глазами. Она поступает так каждый раз, когда девочка просыпается? Занимает ее играми ночи напролет, только чтобы та не натворила бед? Как долго? Сколько лет она уже бродит среди могил?

Ни луна, ни тишина мне не отвечают. Но я знаю, что ночь умирает, потому что гуль возвращается в свое логово.

– Эй, дьяволица.

Я догоняю ее на машине, пока она в одиночестве приближается к лесу, окружающему кладбище. Величественная черно-серебряная фигура, как в моем сне.

Я опускаю окно, и она ждет, когда я с ней поравняюсь.

Вспоминаю слова дружелюбной блондинки: «Эта девочка все время одна».

И среди деревьев в лунном свете я отчетливо ее вижу: измученная, ожесточенная и да, одинокая. Ее одиночество древнее, оно из тех, что оставляет след во взгляде и мозоли на душе. Если она, конечно, у нее есть.

Может, поэтому она спит с таким козлом, как я?

С моей стороны все проще простого: я от нее без ума и поэтому бегаю за ней. Но почему же она это позволяет? Учитывая, что я вовсе не донжуан, добивающийся ее внимания.

– Красивый нос, – с сарказмом говорит она, когда я торможу рядом.

– Да, спасибо тебе за это.

Я трогаю свой фиолетовый опухший нос с парочкой белых скоб.

– Если моя красота тебя так пугала, могла бы просто сказать.

– Так ты мне кажешься гораздо симпатичнее, – улыбается она, и ее клыки блестят на свету.

Она подходит ближе. Думаю, пытается меня запугать.

И, кажется, это сработало.

Кашляю и нервно тереблю пальцы.

– Я подумал, ты должна мне дать свой телефон.

Она поднимает бровь.

Я и сам себя удивил. Если моя мать об этом узнает, она сделает из моей мошонки ароматическое саше. А из яиц – шарики для пинг-понга.

– Чтобы не беспокоить тебя на работе, – решаю я продолжить.

Мы уже два дня не оставались наедине, и не то чтобы я очень скучал. Совсем не думал об этом, пока наблюдал за ней этой ночью. Просто вдруг возникнет необходимость... не сейчас, конечно, а когда-нибудь потом.

– Ну чтобы, ты знаешь... – Я провожу пальцами по краю окна, глядя вниз. – На случай...

– Экстренной ситуации? – подсказывает она, вскидывая на этот раз обе брови.

В ее тоне читается удивление, а у меня, кажется, вспыхивают уши. Они, должно быть, напуганы, ведь все-таки перед нами вампир.

– Именно! Экстренная ситуация, требующая немедленного вмешательства прокурора.

– Ага.

И тут до меня доходит.

– Эм... это... у тебя же есть телефон?

Я ведь без понятия, насколько все эти современные штуки распространены в загробном мире.

Ее брови вновь изгибаются, чтобы показать, насколько высоко они оценивают мой уровень интеллекта.

– Я – самый важный человек в округе, – напоминает мне дьяволица. – Разумеется, у меня есть телефон.

Я включаю нагловатого Хадсона, который никогда ни перед чем не пасует, наклоняюсь к ней через окно и одариваю улыбкой.

– Ну так дай мне его.

Мой спектакль ее веселит. Я же вам говорил: как только я ее увидел, сразу понял – ей нравятся плохие мальчики. И, вопреки всем ожиданиям, она действительно дает мне свой номер. Диктует так быстро, что я еле успеваю записывать. Мне кажется, она наслаждается этим жалким зрелищем.

– Доброй ночи, охотник, – прощается она и уходит.

Я быстро набираю номер, и она останавливается. Достает телефон – ты посмотри, он действительно у нее есть – из кармана своих легинсов, смотрит на него, разворачивается и показывает мне экран.

– Это что такое?

Я отправил ей эмодзи с огоньком.

– Экстренный вызов? – строю из себя пай-мальчика. – Сеньорита прокурор.

Наша судьба в звездах

Я вздрагиваю, когда она тут же возникает рядом с окном, лицом к лицу со мной, и лунный свет блестит на ее клыках.

– Ты хоть знаешь, во что ввязываешься, охотник? – шипит дьяволица.

На заднем сиденье сладко дремавшая Постре настораживается и пытается просунуть морду между двумя передними креслами. Успокаивающе кладу ей на голову руку, притворяясь, что мои яйца в этот момент не сжались до критического минимума.

– Мы на рассвете, в лесной чаще, – продолжает она.

Обнюхивает мою шею. Ведет языком вдоль пульсирующей вены. Осторожно. Потом шепчет, едва касаясь губами моего уха:

– Я бы могла выпить тебя до последней капли.

Ладно, это даже слегка возбуждает. Ладно, не слегка, а очень. Потому что, по всей видимости, вся моя кровь жаждет стать ее и уже сама концентрируется в одном месте.

– Да, да.

Я пытаюсь спокойно ей улыбнуться, давая понять, что знаю, что она блефует. Потому что я, блин, на это надеюсь.

– Почему бы тебе не забраться в машину и не показать мне, какая ты плохая?

По крайней мере, меня успокаивает тот факт, что мой Jeepito полон серебра и брони. Мало ли что. Это самое безопасное место для подобных глупостей. По правде говоря, безопаснее, чем ее кабинет.

Она отходит с ухмылкой, чтобы я мог выйти. Я открываю заднюю дверь и выпускаю Постре.

– Давай, красотка, пора прогуляться.

Она тут же выпрыгивает. За мной стоит дьяволица, и собака останавливается и, навострив уши, на расстоянии обнюхивает ее и изучает.

Дьяволица присаживается и показывает ей ладони.

– Привет, – обращается к собаке так, словно это еще один человек.

Она не сюсюкает с Постре, как это обычно делают другие. И спокойно ждет.

– Не обольщайся, лизать она тебе их не будет, – говорю я дьяволице. – У нее безупречный вкус.

С поджатым хвостом и шерстью дыбом Постре обходит вампиршу несколько раз, пару раз рычит и пытается залаять, а та ничего не говорит и не меняет позу. В конце концов, собака осторожно подходит к ней, чтобы понюхать ее пальцы, готовая отпрыгнуть в любой момент.

Дьяволица позволяет обнюхать себя, и, когда Постре понимает, что никакой опасности нет, она дается погладить, а потом и вовсе довольно тявкает, когда вампирша чешет ее между ушей.

Дьяволица самодовольно мне улыбается.

Я фыркаю:

– У нее просто ужасный вкус.

– Именно, потому-то она и терпит такого хозяина.

– Напарника, – поправляю я. – Мы с ней – товарищи по приключениям.

Дьяволица встает, а я хлопаю Постре по спине.

– Давай, иди! – подбадриваю ее, чтобы она пробежалась.

Это единственный тип приключений, который мы с ней не делим. Она понимает меня без слов. Такие уж условия нашего брачного контракта.

– После вас, сеньорита, – приглашаю я дьяволицу внутрь.

И на всякий случай не поворачиваюсь к ней спиной.

Стоит мне закрыть за собой дверь, как наши тела уже начинают искать друг друга в темноте. Я кусаю ее шею, она стонет.

– По правде говоря, твоя одежда ужасно воняет.

Возможно, потому, что она всю ночь играла с мертвой девочкой.

Так что я быстренько ее раздеваю. Легинсы и спортивный лонгслив, и то и другое черное. И опускаю окно, чтобы без лишних церемоний их выбросить.

Я напрягаюсь, когда она пытается поцеловать мою грудь и приблизиться к шее. Я отталкиваю ее и решаю положить на заднее сиденье, придерживая одной рукой за горло, чтобы она не слишком двигалась. Обо всем остальном я позабочусь.

Сам целую ее грудь и скольжу ладонями по животу, оказываюсь сверху. Мой член уже знает, чего хочет. Он в нетерпении жмется к ее входу, намокая от него. Несколько мгновений я наслаждаюсь тем, что скольжу вверх-вниз, обещая нам обоим продолжение.

Я лишь на немного вхожу в нее, чтобы подразнить, и выдыхаю от удовольствия. Чувствую, как капли стекают туда, где она меня ждет. Не в силах больше сопротивляться, я надеваю презерватив и осторожно вхожу в нее, стиснув зубы, наслаждаясь каждым завоеванным сантиметром.

Когда я вхожу до конца, начинаю двигать бедрами по кругу, чувствуя, как мои яйца касаются ее ягодиц. Я выхожу так же медленно, а потом внезапно врываюсь.

Она выгибается назад с полузакрытыми глазами и стоном удовольствия. Ее клыки сияют в лунном свете, проникающем через лобовое стекло.

Я любуюсь ее силуэтом в полумраке. Одна секунда. Мои руки хватают ее грудь, и она вновь стонет и выгибается, когда я сжимаю ее соски.

И с того момента я теряю контроль, беру ее раз за разом, словно живу и дышу ради того, чтобы быть внутри нее. Я меняю ритм, чтобы услышать, как она кончила дважды, чувствуя, как она меня сжимает и заставляет закусить губу, чтобы не сразу последовать за ней. На третий раз меня уже не хватает. Ее тело заставляет меня кончить, и я тяжело дышу от мощи оргазма, чувствую, как отдаю ей свою душу.

После я остаюсь лежать измотанный и обессиленный.

– Видишь? Сегодня я с защитой. – Я показываю ей презерватив, когда у меня наконец получается откинуться назад.

Я же говорил вам, что мой Jeepito отлично оснащен.

Она смеется. И этот звук отражается в небольшом темном пространстве, которое мы делим на двоих. Почему-то этот смех звучит более интимно, чем тогда, в ее кабинете. И я думаю о странности этого смеха. Не о том, что он сам странный, нет. Странно то, что она может смеяться. И смеется вместе со мной. Она кажется живой. Теплой. Доступной.

– Защита против ядовитых смертельных глубин?

– Я это вслух сказал? Про смертельные глубины.

Я снова чувствую, как краснеют уши.

– Боюсь, что да.

Чтобы сменить тему, киваю в ее сторону:

– Эти тебе приходится скрывать с тем недоумком, да?

Которому я до сих пор ни капли не завидую. И неприязни тоже не испытываю, хоть я и не пошел проверить, как положено хорошему охотнику, жив ли он или пострадал после того, как ушел в ночь с вампиршей.

Я имею в виду ее клыки, и она это знает. Я заметил, что стоит нам лечь в постель, как они тут же появляются.

Дьяволица пожимает плечами и отводит взгляд. Не хочет развивать эту тему.

Я вновь спрашиваю себя, не потому ли она выбрала именно меня. Потому что со мной ей не нужно сдерживаться. Притворяться и лгать. Мы оба знаем, кем являемся на самом деле.

А может, она особо и не сдерживается...

– Ты их кусаешь? Мужчин. Когда спишь с ними.

Она снова пристально смотрит на меня. А затем вновь пожимает плечами:

– Только если они меня об этом просят.

– Да ты сама забота! – иронизирую я.

Очень сомневаюсь, что кто-то в здравом уме выбрал бы такую «услугу».

Так, значит, тот придурок тоже видел ее клыки? Я даже как-то расстроился, что это не только наш общий секрет.

Он попросил ее, чтобы она его укусила? Что-то липкое и неприятное сжимается у меня в животе.

Я смотрю на нее. На ее лицо, наготу, клыки. Качаю головой и решаю сменить тему и направление мыслей.

Засунув презерватив обратно в упаковку, натягиваю трусы и сдвигаю шторку панорамного люка. Над нами раскинулось ночное небо, розовеющее вдалеке из-за первых лучей рассвета.

– Не хочу жаловаться, но ты притащила меня в придорожный мотель, а я привел тебя в отель с миллионом звезд.

Она снова смеется:

– Ладно, зачтем тебе полбалла.

– Всего лишь полбалла? – возмущаюсь.

Она игнорирует меня. Разворачивается, чтобы сесть на край заднего сиденья и опереться на спинку водительского кресла. Запрокидывает голову, ее взгляд теряется в небосводе.

Ее клыки больше не видны.

Она молчит, погрузившись в свои мысли, а я вижу, как в глубине ее черных глаз отражаются созвездия. Расцветающее солнце подсвечивает пушок на ее нагом теле и очерчивает контур ее груди. И я спрашиваю себя, сколько человечности можно подделать.

– Как думаешь, наша судьба написана там наверху? – спрашиваю я, может, для того, чтобы перестать о ней думать.

Вспоминаю татуировки у своего сердца с созвездиями членов моей семьи.

– Когда-то давно я так думала. Думала, что моя судьба предопределена. Что у меня особое предназначение и я обязательно его исполню.

– И что случилось?

Она замолкает. Как же она, черт возьми, красива.

– Я оказалась недостаточно хороша, – шепчет она, когда я отчаиваюсь дождаться и слова. – Я оступилась. Пала. Мне говорили, что я лучшая... но я такой не стала. Я всех разочаровала.

Она протягивает руку и касается татуировок, покрывающих мой торс. Останавливается на одной в районе ребер, где теперь красуется фиолетовый синяк – след ее колена.

– И за это тоже спасибо.

Она улыбается моему сарказму.

– Amore, – читает она надпись готическим шрифтом.

– Это на итальянском.

– Любовь. – Она показывает, что понимает.

Поднимает бровь, которую обычно использует, чтобы посмеяться надо мной.

– Только не говори мне, что ты у нас, оказывается, романтик.

– Нет. Я тогда был подростком, настолько наивным и безумным, что мне казалось, что я могу...

«...найти своего Фрэнка».

– ...Влюбиться.

– То есть в кого-то, кроме себя самого?

Она заносит надо мной мачете, и я с удовольствием принимаю удар. Улыбаюсь.

– В кого-то, кто был бы мне ровней.

Она хохочет:

– Ты переоценил способность природы к повторению такого количества глупости, сконцентрированной в одном человеке.

Я пожимаю плечами:

– Похоже, что да. – «Поэтому я все еще здесь».

– И что случилось? – повторяет она мой же вопрос.

– А ты не видишь? – Я показываю на ушибленный бок. – Ты разбила мне любовь.

И, возможно, это утверждение слишком правдиво, но она со смехом игнорирует его и наклоняется, чтобы найти свое нижнее белье.

– Думаю, есть мечты, которые не для всех.

Я разговариваю больше с собой, чем с ней.

– И сапоги, у которых нет пары.

«Как я».

Она открывает дверь, чтобы забрать остальную одежду, но я ее останавливаю:

– Не стоит это надевать.

Сначала стоит хорошенько простирать.

Я роюсь в багажнике и достаю сменную одежду, которую держу на всякий случай для охоты.

– Держи.

Она колеблется, переводит взгляд с меня на протянутую одежду. Это можно считать подарком?

Потом она молча берет ее. Одевается, выходит из машины, и я следом, чтобы посвистеть Постре, которая появляется со счастливой мордой и запрыгивает на заднее сиденье.

Мы не прощаемся. Я сажусь за руль. Завожу машину, наблюдая за ней в зеркало заднего вида. Ее взгляд устремлен в мою сторону, поэтому я понимаю, что она тоже наблюдает за мной. До тех пор пока мы не скрываемся за деревьями.

Сколько бы мои глаза ни старались разглядеть ее фигуру, они находят лишь ее отсутствие.

Твоя подопечная

Вечером, после тренировки и до ночного обхода, я отправляюсь на поиски Доме – пусть развлекает меня, как и положено старшему брату.

Не поверите, но он снова сидит за компом и работает. Я запрыгиваю на его кровать, и Постре делает то же самое. Я глажу ее, смотря в потолок, пока Доме наконец не решает обратить на меня внимание и не снимает наушники.

– Что случилось?

Я пожимаю плечами:

– Да так, просто думал.

Его брови опасно сближаются.

– А ты умеешь?

Я игнорирую его издевку и продолжаю гладить Постре по голове с отрешенным видом.

– Братан, – обращаюсь я к нему спустя полминуты.

– Мм?

– Как думаешь, почему тебя выбирает определенный человек?

Он тут же поворачивается в кресле и глядит на меня в изумлении.

– Только не говори мне, что ты втрескался. Ты и так какой-то странный, даже стал думать... Тебе нехорошо? Вызвать врача?

– Да нет, дурачок, – цокаю языком. – Я про выбор в сексуальном плане.

– Вот это уже больше похоже на тебя.

– Тот, кто может заполучить кого угодно и кому ты, возможно, не очень-то и нравишься как человек, потому что, в общем-то, ничего не сделал для того, чтобы понравиться. Почему этот кто-то все равно?..

И я спрашиваю не потому, что пытаюсь получить преимущество перед одним известным нам качком-полицейским, ведь я не чувствую и капли неуверенности из-за его огромных мышц. Просто рядом с братом я всегда ощущал себя немного неполноценным. Ему нужны футболки размера XXL, иначе руки-базуки и грудные мышцы, которыми можно колоть орехи, не влезут.

– Ну, – вздыхает Доме. – Мы соглашаемся на то отношение, которого, как нам кажется, заслуживаем. Если тебе кажется, что ты не заслуживаешь ничего, кроме презрения... Даже если это происходит неосознанно. Девушкам кажется, что они не достойны любви... Поэтому такие скоты, как ты, и пользуются успехом.

Я вопросительно смотрю на него. Не знаю, правильно ли я все понял. Он вновь вздыхает.

– Это из-за низкой самооценки, – объясняет брат. – И потому, что у некоторых женщин есть материнский комплекс. В твоем случае это тоже актуально.

– Ага, то есть дело совсем не в том, что я чертовски хорош в постели?

– Ты сам спросил. Если твои ответы тебя устраивают больше, чем мои...

Он снова надевает наушники.

– Нет, – останавливаю я его. – Давай продолжай.

Третий вздох.

– Что ж... Я не могу сказать, почему тебя выбирает кто-то конкретный. Но в моем случае я бы искал того, с кем смог бы на сто процентов быть собой. Из-за кого я не буду чувствовать себя странным из-за моих странностей и глупым из-за моих глупостей. Ни плохим, ни виноватым из-за моих слабостей. Человек, который дает тебе свободу и возможность спокойно быть самим собой, и ты знаешь, что он не будет тебя судить, будет продолжать тебя любить или, в твоем случае, хотеть, несмотря на все твои недостатки. Ему будет плевать на все это дерьмо.

Он дотрагивается до пары клавиш на ноутбуке, но не нажимает на них.

– Не люблю притворяться. От этого устаешь.

– Эй. – Я опираюсь на локоть, чтобы заглянуть в его лицо. – Для компьютерного задрота ты неплохо стелешь.

Он усмехается краешком губ, без особой радости.

– Если ты задрот, то, полагаю, часто остаешься наедине со своими мыслями.

Затем он балуется со своим стулом, вращаясь туда-сюда. У него отрешенный взгляд, и я знаю, что он о чем-то размышляет, поэтому я терпеливо жду. Доме работает лучше всего, когда на него не давишь и просто сидишь молча. Таким образом, когда он наконец будет готов к разговору, он будет знать, что ты рядом.

– Поэтому я один, – выдает он спустя пару минут.

– Потому что ты задрот?

– Потому что я охотник, живущий среди обычных людей. Я не хочу лгать, понимаешь? И скрывать то, кем являюсь. Но я бы не стал затаскивать в этот мир теней любимого человека, я не хотел бы стать причиной его кошмаров. С нашей жизнью... нелегко смириться.

И опять это чувство, будто пощечина: если бы у него был выбор, он выбрал бы другую жизнь. И тут я понимаю, как ему одиноко. И это еще одна важная причина, по которой ему не очень нравится быть охотником. Он винит нашу работу.

– Если я и влюблюсь в кого-то, то только в какую-нибудь охотницу, – подводит Доме итог.

К сожалению для него, в этом районе их не так-то много.

– Получается, – говорю я медленно, желая убедиться, что понял правильно, – мы выбираем того, кто позволяет нам быть самими собой.

– Эй! – Доме хлопает меня по ноге, приятно удивленный. – Я вижу, что прилежный ученик сам сделал домашнее задание.

Снова пожимаю плечами, но мысленно награждаю себя медалькой за то, какой я хороший брат, звучат овации и аплодисменты. Получить от Доме одобрение – все равно что тройное сальто выполнить.

– Мне хочется понять тебя, братишка. И я читаю больше, чем ты думаешь.

– На форуме про машины?

Закатываю глаза, потому что... ну, возможно, он прав.

– Я не стану разглашать свои источники, – защищаю свою гордость.

К счастью, он продолжает о своем:

– Не понимаю, почему наша семья оторвана от других охотников, всегда работаем в одиночку. – Звучит как упрек. – Обычно охотники более стайные...

– Фрэнк! – Мама с криком заходит в дом. – Пойди посмотри, чем занимается твоя подопечная!

Примерно в тридцати минутах ходьбы от нашего дома, на окраине одинокой и мрачной проселочной дороги, окруженной лесом, стоит старый деревянный столб. На нем висят две ржавые цепи с металлической табличкой, на которой под ржавчиной и мхом едва можно разглядеть надпись «Мейтаун».

А рядом – девушка. Насаженная на кол.

Мама обнаружила ее во время пробежки и привела нас всех сюда.

Крови вокруг нет, потому что, когда девчонку притащили сюда, в ее теле уже не оставалось ни капли. На шее красуются следы, не оставляющие сомнений.

– Твою мать, – вырывается у меня.

Отец отказывается верить.

– Слишком очевидно, – бормочет он. – Зачем ей так поступать?

Мама не выдерживает:

– Потому что так поступает ее вид! Они – ночные существа! Безжалостные убийцы! Тебе нужны еще какие-то мотивы?

– А еще они умны, – упрямится он. – И так поступать глупо.

– Демонстрация силы! Вот, что это такое. Потому что мы ей дали карт-бланш.

– Труп находится недалеко от нашего дома, – рассуждает Доме. – И она говорила нам убираться отсюда. Поэтому оставила тело рядом с табличкой на выезде из города? Это намек или угроза?

– Это просьба пронзить ее колом, – заключает мама, с щелчком заряжая пистолет. – И на этот раз тебе меня не удержать, – тыкает она в отца пальцем. – Мы позволили этому случиться.

Он кивает, и мы все обращаем взгляд к небу. Октябрь уже наступил, а значит, скоро воцарится тьма. И когда она придет, мы будем готовы.

На этот раз сомнений быть не может: труп был укушен, обескровлен и убит вампиром.

Я вспоминаю ярость, которую почувствовал, когда посчитал ее виновной в преступлении оборотней. Мне бы хотелось почувствовать ее вновь. Я бы предпочел ее той серой, свинцовой и молчаливой боли, сжимающей мою грудь. У нее вкус разочарования. Эта усталость, которая въелась в суставы и не отпускает их.

Потому что я ведь знал. Всегда знал. И все же...

Я вспоминаю, как в ее глазах отражались звезды. И мне хочется спросить почему.

Я не должен был этого делать. Мне не должно быть так больно.

Думаю, так будет лучше. Покончить с этим раз и навсегда.

Вот почему, когда мы с первыми сумерками появляемся на кладбище, на моем лице отражается лишь решимость, заглушающая удары сердца. Я приближаюсь к ней, пока она ждет пробуждения своей подопечной. В моих руках обнаженное лезвие халади.

Наши глаза встречаются, и я знаю, что она читает в моем пустом взгляде прежде, чем заметить острый край оружия и мою семью, окружившую ее.

Она сжимает челюсть и недоверчиво сужает глаза. Больше на ее лице нет никаких эмоций. Безразличие того, кто знал, что рано или поздно это произойдет. Это... предательство?

С ее стороны или с нашей?

Но может ли она вообще чувствовать что-то, кроме безразличия?

Она же бессердечный монстр.

– Вы уже выяснили, как меня убить?

Я бы сказал, голос ее звучит измученно.

– С этим мы разберемся, – отвечает мама. – А если нет, я буду наслаждаться тем, что каждый день на протяжении всей своей жизни буду вгонять тебе серебряный кол в грудь.

– Ну, у каждого свои хобби, – дьяволица пожимает плечами и принимает боевую стойку, надгробие Вероники Шэллоу остается у нее за спиной.

– Кстати, маленький монстр отправится вслед за тобой, – с удовлетворением сообщает мама.

Дьяволица рычит, обнажая клыки.

Мама взводит курок:

– Надо было думать прежде, чем оставлять нам в качестве подарка труп девушки. Труп за труп.

Мама стреляет.

Вампирша уклоняется от пули. И от Доме, который нападает на нее с двумя ножами-когтями. Он пролетает мимо нее, а она отталкивает его ногой в спину, увеличивая дистанцию. Затем тут же поворачивается к моей матери.

– Мертвая девушка?

– Не разыгрывай тут святую невинность.

И мама бросается на нее, выставив вперед кастеты с лезвиями. Сегодня ей, кажется, хочется настоящей драки. Они сходятся в яростном столкновении: атакуют, уворачиваются от ударов и рычат.

Близость мамы и Доме, который присоединился к схватке, лишают папу возможности выстрелить из арбалета. Он внимательно наблюдает, готовый вмешаться в любой момент. А я, ну... не знаю, я как-то потерялся. Я хочу пронзить ей сердце, глядя в глаза. Чтобы она поняла, что натворила. Чтобы столкнулась с обломками той мечты, что украла у меня. Как будто это ее хоть каплю тронет.

Это должен сделать я. И все же я не могу пошевелиться.

Схватка развивается стремительно. Мама полоснула дьяволицу по щеке. Той удалось обездвижить маму: вампирша заломила ее руку таким образом, что малейшее движение может закончиться вывихом. Дьяволица делает шаг назад, используя маму в качестве щита, ее клыки на опасном расстоянии от шеи.

Она бросает взгляд на надгробие Вероники. Земля начинает дрожать. Времени у нее мало, и по ее взгляду понятно, что тратить его на глупости она не собирается.

– Где? – спрашивает она у отца, пристально глядя на него, в то время как его жена находится в одной секунде от вывиха и укуса.

– У дорожного знака на проселочной дороге.

– Рядом с лесом?

Папа кивает.

У вампирши меняется выражение лица. Она на секунду закрывает глаза и что-то бормочет себе под нос. Мама дергается, но дьяволица тут же сжимает ее сильнее, и у той вырывается болезненный стон.

Когда вампирша вновь бросает на нас взгляд, в ее зрачках вспыхивает решимость.

– Хотите поохотиться на вампира?

Призраки прошлого

– Ты можешь запечатать его, страж?

Вампирша оборачивается к отцу, закрыв дверь мавзолея, где она оставила Рони играть с принесенной деревянной игрушкой.

– Она же, кажется, безобидна? – насмехается мать.

– Только если ей не скучно.

Папа просит вампиршу отойти в сторону, положив ей руку на плечо, из-за чего мы все задерживаем дыхание. Затем он накладывает запирающее заклинание, которое препятствует побегу темных существ.

Мама обговорила условия соглашения: Доме останется здесь, будет наблюдать за гулем-заложником, пока мы отправимся к еще одному вампиру, жаждущему нашего кола. Если брат услышит что-то странное через наушники или кто-то отдаст ему приказ, он убьет гуля не раздумывая. Очевидно, это лучшее решение, которое пришло маме в голову, чтобы сначала разобраться с демоническим ребенком, а потом вернуться к схватке с дьяволицей. Ведь она уверена, что вся эта история с другим вампиром – ловушка.

– Вы должны разрешить мне поговорить с ним, – уточняет дьяволица. – Когда я закончу, он весь ваш.

– И зачем нам это? – возмущается мама.

Понятно, что она вовсе не хочет ждать.

– Потому что вы используете меня в качестве приманки. У вас аналогичный modus operandi, верно?

И я знаю, что в этот момент она смеется надо мной. Затем ее лицо снова становится серьезным.

– Он появится, стоит мне показаться. Все свое внимание он сосредоточит на мне, а вы в это время сможете занять позиции и проверить, не привел ли он еще кого-то.

Она поворачивается к отцу:

– Рассчитайте хорошенько свои силы, охотники, потому что это не моя битва.

– И это должно быть для нас проблемой? – иронизирует мама.

Дьяволица игнорирует ее и вновь обращается к отцу:

– Помните, вы должны подождать, пока я уйду. То, что случится потом, – ваше дело.

Разумеется, никто не предлагает подбросить дьяволицу на машине. Но ей, кажется, все равно: едва мы срываемся с места, она пугает нас до смерти, запрыгнув на подножку. Так она и едет всю дорогу, ухватившись за крышу машины, пока мы не приближаемся к месту встречи. Затем она спрыгивает и идет вперед. Всего секунда – и дьяволица уже пропадает из виду.

Мы паркуемся и оставшуюся часть пути идем молча, чтобы не выдать себя. Я попросил Постре остаться с Доме и позаботиться о нем. Я не хотел оставлять его одного, а ей лучше всех удается почувствовать неожиданные угрозы. Так что в этих лесных сумерках мы идем втроем... И есть еще та, которая наверняка нас подставит.

Останавливаемся на некотором расстоянии от дорожного столба, укрываемся в кустах. Папа, повелитель книг и заклинаний на латыни, достает планшет последнего поколения. На карте вспыхивает геометка, и до нас доносится звук:

– Ну и ну. Вы только посмотрите, кто пришел. – Незнакомый мужской голос, медовый, с хищными нотками. – Сколько лет, сколько зим.

– Уильям.

А вот этот голос нам знаком. В моем случае, даже очень. Только родителям не говорите.

– Кажется, ты хотел меня видеть.

– Ты дотронулся до ее плеча, чтобы прицепить маячок с микрофоном! – шепчу я, восхищаясь хитростью отца.

Теперь понятно, зачем он это сделал.

Он кивает и вытаскивает бинокль с функцией ночного видения. Я делаю то же самое, в то время как мама внимательно осматривается, чтобы предотвратить любую неожиданную атаку.

Сквозь линзы я наблюдаю за собеседниками, которых с нашей позиции невозможно как следует разглядеть. Я вижу лишь ее спину. И его старомодное длинное пальто из темного драпа, а также часть лица. Он соединил руки в притворном жесте довольного ангелочка.

– О, так ты получила мое послание? Честно говоря, я удивлен, что мой маленький креатив сработал и заставил тебя выйти.

«Заставил выйти»?

Я переглядываюсь с мамой. Откуда? Дьяволица ведь вроде бы и не прячется.

Замечаю, что он находится в одном шаге от столба, с которого начинается город. За пределами Мейтауна.

– Я знал, что моя девочка тебе понравится, – продолжает он. – Двадцать с лишним лет. – Он вновь складывает руки словно в молитве. – Такая молодая... Полная желаний и мечтаний... Возможно, ей было суждено стать лучшей в чем-то, тебе так не кажется? Лучшей из своих. Гордостью. Может, эта история тебе знакома.

– Что тебе нужно? – Дьяволица дает понять, что на глупости у нее времени нет.

Он же показывает ей, что торопиться ему некуда – он ведь все-таки вампир, которого впереди ждет вечность – и с ложной невинностью пожимает плечами.

– О. – Он рассматривает свои ногти. – Джеки удалось заметить сбой в твоем сигнале. Словно ты, знаешь ли... – улыбается и снова пожимает плечами, – умерла.

Ладно, вот это, кажется, наша вина. И кто такой этот гребаный Джеки? Звучит как панибратский вариант Джека.

На лице вампира появляется страдальческая гримаса. Его театральные жесты кого угодно заставят понервничать.

– Ты очень расстроила Джеки. Но я сказал, что плохая ведьма не может умереть. – Его улыбка становится шире, и он наклоняет голову, словно хочет в чем-то признаться. – По крайней мере, не дважды. Верно, моя бедная девочка?

Дьяволица не отвечает, и он цокает языком.

– Печаль, – вздыхает он. – Ну что ж. Меня послали, чтобы убедиться в том, что все в порядке и что ты все еще... принадлежишь Джеки. – Луна блестит на его клыках, когда он широко улыбается. – Ты – его любимая сучка.

Ладно, клянусь, этому Джеку достанется мой кол. Настоящий, деревянный. Ну, потому что он вампир. А вы что подумали?

– А ты – мальчик на побегушках, – наконец прерывает свое молчание дьяволица. – Каково это, оказаться на нижней ступени иерархии?

У горе-актера сразу пропадает желание шутить. Он напрягается и делает шаг вперед, обнажая клыки.

– Я свободен, а ты – рабыня. Не забывай, Виктория.

– По тебе так не скажешь.

– Я просто ищу свою выгоду, не забывай.

– Не сомневаюсь.

Они молча смотрят друг на друга. Я слышу, как мама топчется на месте. Она теряет терпение. Ее оружие требует действия.

А если говорить об отце, думаю, он в данный момент счастливее, чем зомби в мясном отделе, потому что может анализировать беседу двух неуловимых темных существ. Обычно между ударами ножа, уклонениями, расстрелом и обезглавливанием у нас мало времени.

Этот Уильям раскрывает свои объятия, обводя взглядом местность.

– Здесь-то мы и простились в тот раз. Ты помнишь?

Дьяволица не отвечает, и это, кажется, раздражает его, потому что в его тоне появляется обвиняющая нотка:

– Или, лучше сказать, – он опускает руки, – здесь ты меня вышвырнула. – Он делает шаг вперед. – Один из твоих грязных приемчиков.

Дьяволица напрягается, готовая обнажить когти. Вампир пытается стряхнуть с себя враждебность и вновь улыбается ей.

– Любой на моем месте ожидал бы чуть больше признательности с твоей стороны. Раньше мы были друзьями. – Он делает еще один шаг вперед, чтобы подчеркнуть свои добрые намерения. – Больше чем друзьями.

Из-за его похотливого тона я сильнее стискиваю зубы. Мои пальцы еще крепче сжимают кол на поясе.

Вот так дьяволица; да она похуже меня будет. Я бы даже сказал, что мы просто созданы друг для друга, но это было бы ложью. Потому что она – монстр, а я – охотник на монстров.

– Мы все еще могли бы быть ими...

Он приближается. Не думаю, что готов наблюдать за их игрищами. Мое тело напрягается. Когда нам уже можно будет вмешаться?

Продвигаясь вперед, вампир пересекает линию, отмеченную столбом. До нас доносится какой-то треск, и в то же мгновение он отступает назад, на его лице гримаса боли. Он встряхивает рукой так, словно обжег ее.

– Как видишь, тебе здесь все еще не рады, – говорит дьяволица с абсолютным спокойствием, и я мысленно аплодирую ей за то, что она подарила мне годы жизни, не слившись в поцелуе с этим дружком.

Вампир рычит на нее, обнажая клыки, и она отвечает ему тем же. Они наблюдают друг за другом, готовые вступить в бой.

– Из-за Джеки ты стала похожа на избалованного ребенка. Тебе позволили вести себя так, словно ты королева, когда на самом деле ты всего-навсего его сучка.

– Если это все, что ты хотел мне сказать...

Дьяволица разворачивается, чтобы уйти.

И тут я замечаю, что ее рука вышла за очерченную линию, потому что Уильям тут же хватает ее и притягивает к себе. Она выворачивается и тут же бросается в атаку, но вдруг застывает на месте, будто ударившись о невидимый щит. Он довольно улыбается и вытаскивает из-под пальто медальон.

– Подарочек Джеки.

Он подносит медальон к дьяволице. Она рычит, выпустив когти, готовая полоснуть его в любой момент, но вместо этого со стоном падает на колени на асфальт.

– Возможно, это научит тебя манерам.

Его когти оставляют след на ее лице.

– На коленях ты выглядишь гораздо лучше.

Он дергает ее за волосы, откидывая голову назад, и впивается клыками в шею.

Я вновь осознаю себя, когда уже бегу по лесу. Перепрыгиваю через канаву и вонзаю один из кинжалов моего халади в Уильяма, и он с криком отпускает свою жертву. Его плоть горит из-за серебра, а смотрящие на меня глаза отравлены яростью.

Я вытаскиваю лезвие, и темная густая кровь начинает стекать по его лицу. От этой раны сразу он не умрет. К счастью. Потому что мне бы хотелось насладиться процессом.

Он показывает мне довольно впечатляющие зубы и бросается в атаку, но я этого и ожидаю. Видите? Наконец-то вампир атакует так, как и должен: сразу же обнажает клыки. Его кожа бледная, с сероватым оттенком, напоминающая крылья уродливого старого мотылька. Не понимаю, почему дьяволица его трахнула.

Я уклоняюсь и направляю лезвие моего халади точно ему в шею. Он вовремя уклоняется, но все равно получает удар между лопаток. И я снова слышу чудесное шипение серебра, делающего свою работу, сопровождаемое адским воплем.

Резким движением выдергиваю оружие и ставлю его между нами, когда вижу, как вампир с дьявольской скоростью несется на меня. Я упираюсь рукояткой в его горло, чтобы он не смог меня укусить. Стискиваю зубы, напрягаю мышцы, чтобы не сдвинуться с места.

Понимаю, что дьяволица исчезла.

Она предупреждала, что вмешиваться не будет.

Выстрел. Вампир разворачивается и видит мою мать, стоящую на дороге с пистолетом наготове. Правда, она больше не стреляет – боится задеть меня.

За ней появляется папа.

Вампир шипит и отступает. Упирается в меня. Я ему улыбаюсь.

Его глаза лихорадочно ищут пути отступления.

– Виктория! – кричит он, вцепившись в свой медальон. – Виктория!

– И поражение^[12], – отвечаю я ему из вежливости.

Не хочу, чтобы бедняга разговаривал с пустотой. Я готовлюсь к новой атаке.

Он огрызается, показывая зубы, но в итоге бросается бежать. Направляется в лес на другой стороне дороги. Я бегу за ним.

– Хадсон! – зовет меня мама.

Но я не останавливаюсь. Пусть я и не самый умный в семье, зато самый быстрый.

Я бегу за сероватым пятном – моей добычей. С двумя полученными ранениями он не сможет просто так раствориться в воздухе, а этой головокружительной скорости, к счастью, хватает ненадолго. Даже так вампиров нелегко поймать, но появляется хоть какой-то шанс.

Я ускоряюсь, заставляю ноги работать на пределе, и благодаря усилиям мне удается ухватиться за край его пальто. Мы падаем.

Катимся по земле. Он избавляется от пальто, оставив его в моих руках, и бросает его на меня. Все вокруг погружается в темноту. Я быстро срываю ткань с головы, ожидая атаки. Сердце бешено колотится. Под моими коленями шуршат листья, я наблюдаю за лесом. Вампира и след простыл.

И вдруг, за секунду до атаки, я слышу шипение, а потом вижу над собой его глаза и блестящие клыки. Дистанции между нами хватает, чтобы вскинуть халади. От удара я падаю на спину, он оказывается сверху. Его зубы в опасной близости от моей шеи. Мы боремся. Я бью его коленом, и мне удается нас развернуть. В это же время он выхватывает у меня оружие и отбрасывает его. Мои два боковых бьют точно в челюсть, костяшки в крови, но мне наплевать.

Он хватает меня за горло и сжимает его. Бросает меня на землю, и я чувствую, что не могу дышать. Боль растекается по позвоночнику. Не выпуская меня из своих лап, вампир садится сверху. Улыбается.

Наклоняется со злобным удовольствием, готовый к укусу.

И тут я всаживаю кол ему в грудь. Наконец-то я дерусь с вампиром, чьи движения предсказуемы.

Его глаза распахиваются. Он пытается вырваться, но я крепко держу его за плечи и ввожу кол до упора. Ну, вы знаете: все как я люблю.

Вязкая субстанция капает на мой сжатый кулак. Его темная, густая, протухшая кровь.

Он подергивается в конвульсиях, и я отталкиваю его в сторону. Он падает. Его взгляд теряется в звездах, которые судят нас, поглядывая сквозь макушки деревьев. Мои родители прибегают как раз в тот момент, когда он рассыпается в пепел.

Я слышу, как мы втроем выдыхаем. Если бы и у этого вампира был иммунитет к кольям, мы бы сошли с ума.

У меня вырывается нервный смешок. Все еще на коленях, я запрокидываю голову и раскидываю руки, впитывая ночную прохладу. Восстанавливаю дыхание. Мама помогает мне подняться. Хватает меня за подбородок и внимательно осматривает. На моей шее следов нет.

Только потом она убирает мои потные волосы со лба и с гордостью улыбается:

– Молодчина.

Я беру ее за локти и улыбаюсь в ответ. У меня не очень ласковая мама, так что эти несколько секунд, когда мы просто смотрим друг на друга, значат много.

Она отпускает меня и присаживается, чтобы взять медальон вампира. Торжественно поднимает его вверх.

– Это сработает против дьяволицы.

Новый шип

Я только что принял душ после ликвидации одного из наших лучших клиентов. Удовольствие до сих пор бурлит в моих венах. Уверяю вас, нам не каждую ночь удается поохотиться на вампира. Особенно в одиночку.

Как только медальон оказался у мамы в руках, она тут же захотела отследить дьяволицу по чипу, который ей установил папа. Вдруг мы застали бы ее врасплох или поняли, где она скрывается. К разочарованию мамы, мы нашли геолокатор рядом со столбом раздора. Стало понятно, что дьяволица, похоже, все это время знала о чипе и избавилась от него, как только выполнила свою часть сделки.

И на данный момент лучшим решением было бы сбежать от плохого настроения моей матери.

Я сегодня не в настроении, охотник.

Я поясняю так, на всякий случай; мы ведь знаем, что мой член ей нравится. Возможно, он – единственная причина, по которой семья Мюррей-Веласкес до сих пор жива, особенно после того, как мы ее выбесили. Ха! А Доме еще и смеется. На данный момент моя единственная извилина – главная надежда этой семьи, он работает без выходных, под прикрытием ради ее выживания. Я знал, что однажды мое лучшее качество принесет мне огромную радость, именно поэтому я и посвятил столько времени его тренировкам и улучшению.

Если бы дьяволица могла услышать мой внутренний диалог, она бы точно вскинула бровь и назвала меня идиотом. Зуб даю.

Мы опять встречаемся в отеле. Я беру ключи от того же номера и поднимаюсь. Она появляется между веток дерева, растущего около окна. Мы наблюдаем друг за другом через стекло. Охотник и добыча. Но кто есть кто в этой игре?

Луна становится свидетельницей того, как я открываю окно и протягиваю дьяволице руку:

– Проходи.

Она берется за нее, и в тишине я помогаю ей попасть внутрь. Мы смотрим друг на друга. Слева на ее челюсти виднеются бледные шрамы, там, где в начале ночи мама поцарапала ее серебряными лезвиями. На правой стороне – алый след когтей ее коллеги. Настоящая дикая воительница, помеченная схваткой.

– Так, значит, ты и тот тип...

– Что? – заставляет она продолжать, просто чтобы подразнить меня.

– Были... любовниками?

Слова застревают в горле.

– Похоже, у меня зоркий глаз на всяких козлов.

И она подмигивает мне, вот чертовка!

– Э нет. Не надо меня сравнивать с этим.

– А, предпочитаешь, чтобы я тебя сравнивала с полицейским?

Сама невинность.

– Ну, для этого тебе не мешало бы подкачаться. Я видела, что он тебе приглянулся.

Качаю головой, не веря своим ушам:

– Эта игра мне не нравится.

Она смеется, а затем надувает губы, делая вид, будто сочувствует мне:

– Не раскапывай слишком глубокие для тебя могилы, охотник.

Я фыркаю и отвожу взгляд. Мои уши горят от ярости.

И я снова задаюсь тем же самым вопросом: почему я? Почему она выбрала меня? Меня – из всех остальных.

Прокашливаюсь, нервно теребя пальцы.

– А что насчет этого Джека?

Теперь она отводит взгляд. Сжимает челюсть.

– Ты говорил, у тебя есть причина, по которой мне стоит прийти.

– Да.

Раскрываю ладонь, показывая ей кольцо, которое вытащил из кучи пепла – все, что осталось этой ночью от моего клиента. Она тянется за ним, но потом испуганно отдергивает пальцы, смотрит на кольцо так, будто до сих пор не может поверить. Наконец берет его в руки. Она надевает кольцо на кончик указательного пальца и крутит, пытаясь свыкнуться с новостью. Ее взгляд теряется на поверхности украшения.

Затем на лице появляется улыбка.

– Так, значит, он...

Я закатываю рукав, чтобы с гордостью продемонстрировать ей розу на руке, где пленка закрывает новый шип. Он чуть крупнее других, потому что добыча была не из легких.

Ее зрачки пробегаются по доказательству моего подвига, в них читается удовольствие на грани с похотью, которое немного меня заводит. Мурашки спускаются в самый низ, когда кончики ее пальцев дотрагиваются до моей кожи, скользя по татуировке.

Она закрывает глаза и сжимает кольцо в кулаке. Вздох превращается в смех.

Открывает окно и бросает кольцо в ночь.

– Гори в аду!

Она спокойно закрывает окно.

– Ну спасибо. Могла бы и спросить, может, я хотел его себе оставить...

– Ой, заткнись!

Она хватает меня за грудки и страстно целует. Когда я оправляюсь от шока, то пытаюсь отойти. Хочу что-то сказать, наверное, что-то про ее клыки, чтобы она держала их подальше. Но она лишь отмахивается от меня, словно я какой-то назойливый комар, и вновь тянет за футболку:

– Не будь идиотом.

И после этого полного нежности признания в любви она вновь целует меня, запустив пальцы в мои волосы.

– Сегодня я покажу тебе, как это делается по-настоящему. Ты заслужил.

Кажется, я сопротивляюсь не дольше пары секунд. Начинаю задыхаться под чередой ее голодных поцелуев, и мое тело полностью расслабляется, отдаваясь ей.

Я уже и забыл. С той самой ночи в пабе, когда понял, что мы не созданы для того, чтобы быть вместе. С той ночи, когда ее кожа горела от моего прикосновения.

Я уже и забыл, как классно целуется дьяволица. Забыл, что от ее прикосновения и вкуса я мгновенно вспыхиваю. Это как глоток огня с щепоткой адреналина: мое тело поглощает ее, а я не знаю, смогу ли дожить до рассвета.

Я рычу и прижимаю ее к стене, запустив пальцы в ее волосы. Мы оба стонем и целуемся так, словно наши губы хотят рассказать друг другу историю мира со всеми его страстями, войнами и катаклизмами.

Отстраняюсь, чтобы взглянуть на нее. Свет луны и далеких уличных фонарей очерчивают линии ее лица и шрамы, появившиеся этой ночью. Она похожа на опасную тигрицу. Ее влажные губы поблескивают, и я не могу удержаться, снова целую их с лихорадочным жаром.

Черт, а ведь я и правда идиот, если хотел отказаться от всего этого.

Прижимаюсь к ней, медленно вращая бедрами. Ее тихий крик желания отзывается во мне сладким эхом. Я хочу большего. Хочу заставить ее стонать все ночь.

Ее руки расстегивают мой ремень. Мои же проскальзывают под ее футболку, сжимая каждый дюйм этого тела, сминая ткань, пока не срывают ее полностью. Она тоже снимает с меня футболку. Я с наслаждением играю с ее грудью, целую шею, в то время как она расстегивает мои брюки. Я избавляюсь от них по пути к кровати, не отпуская ее ни на секунду.

Я собираюсь лечь сверху, прижать ее своим телом, но она кладет мне руку на грудь и улыбается, усаживаясь сверху.

– Я же сказала, что сегодня покажу тебе, как это делается.

Смеюсь и закатываю глаза, потому что никто не может превзойти мастера. Ну, если ей так хочется попробовать...

Я поднимаю руки, показывая, что теперь полностью в ее власти. А потом завожу их за голову и в ожидании ложусь на спину.

Она снимает с меня трусы. Поигрывает с моим дружком, проводит большим пальцем по его кончику, а затем пробегается языком по моему прессу, груди и горлу, покусывает меня за подбородок. Она скользит по линии челюсти, направляясь к моему уху, от чего по всей коже бегут мурашки.

– Я сотру с твоего лица эту самодовольную ухмылку, – шепчет она.

И смех застревает у меня в горле, когда я чувствую, как ее клыки касаются мочки моего уха. Я застываю. Она медленно ведет ими по моей шее, затем дотрагивается до нее носом, а потом языком. Угроза висит в воздухе, и мои яички сжимаются от страха и желания. Мне следовало бы оттолкнуть ее, но эта игра слишком меня заводит.

Мои пальцы ласкают внутреннюю часть ее бедра, поднимаясь все выше, пока, наконец, не натыкаются на стринги. Я проскальзываю внутрь и погружаюсь в нее, вызывая небольшой стон, щекочущий мою и без того возбужденную кожу.

Я ощущаю, как ее влажное желание растворяется на кончиках моих пальцев, и завожусь еще сильнее. Двигаю пальцами в том же ритме, что и ее рука.

Ее губы касаются моей кожи, останавливаясь возле яремной вены, рот слегка приоткрыт. Она тяжело дышит, и я чувствую, насколько сильно она этого хочет. И на секунду прикрываю веки, позволяя этому случиться.

Но ничего не происходит, и я снова открываю глаза.

Она стоит в стороне. Снимает нижнее белье, а затем садится сверху. Не знаю, был ли я когда-нибудь настолько твердым. Едва чувствую, как она дотрагивается до меня, и этого достаточно, чтобы я задрожал.

Закусив губу и не отводя от меня своих глаз, темных, бросающих вызов, она медленно спускается вниз, принимая меня внутрь. Я хватаюсь за простынь, сжимая кулаки, в то время как все мои мышцы напрягаются, и приподнимаю бедра, чтобы войти еще глубже, жаждущий ее, нуждающийся в ней.

Когда между нами не остается ни миллиметра, она останавливается, сжимает мышцы, и у меня вырывается хриплый стон. Она ухмыляется, и я понимаю, что этой ночью она будет пытать меня и получать от этого удовольствие.

Она берет свои скомканные стринги и засовывает их мне в рот.

– Чтобы никто в Мейтауне не услышал, что ты стонешь как сучка, охотник.

Если боги и существуют, клянусь, они замирают, чтобы посмотреть, когда она начинает двигаться. Если кто-то и превратил секс в искусство, культ и религию, то это дьяволица.

Твою мать, надо было позволить ей делать со мной все что угодно с самого первого дня.

Когда она достигает третьего оргазма, я кончаю словно в первый раз. Офигеть.

Она улыбается мне и достает трусики, чтобы я мог восстановить дыхание.

Я все еще ощущаю приятные разряды, пробегающие по всему телу, кусаю губы и удерживаю ее бедра, прижимая крепче.

– В следующий раз, когда будешь трахать кого-то другого, помни, что ты вся полна мной, – бормочу я, пьяный от удовольствия, ведь меня совсем не уколол список ее любовников, обнаруженный сегодня.

Она смеется, шлепает меня по щеке и надувает губки, делая вид, что жалеет меня.

– Мало того что ты собственник, так еще и ревнивец. Что еще добавим к твоим положительным качествам?

Я не совсем в том состоянии, чтобы ей отвечать, поэтому издаю дурацкий и бессмысленный звук.

Она снова смеется и, со мной внутри, начинает двигаться. Кажется, из нас двоих именно она оказалась ненасытной.

Сначала я ничего не чувствую, но ей удается вновь довести меня до боевой готовности и подарить ей два оргазма, а затем и я кончаю во второй раз.

Теперь, будучи на самом деле удовлетворенной, она ложится рядом с моим измученным телом. Ее пальцы скользят по татуировкам на моей груди, вздымающейся от каждого вдоха. Я ловлю ее руку и переплетаю наши пальцы.

– Эй, дьяволица, а ты в этом настоящий эксперт, да?

Думаю, она поняла, о чем я, потому что рассмеялась. Она кладет голову мне на плечо, и мы лежим в тишине. На улице с первыми лучами солнца, лениво пробирающимися в окно, начинается дождь.

Я игриво улыбаюсь ей и прижимаю к себе. Я кусаю ее, и мои слова тонут в ее груди:

– Так сколько твоих бывших любовников мне нужно убивать в неделю, чтобы ты меня так трахала?

Ее смех сотрясает наши тела.

Она спрятала клыки, и я смотрю в ее глаза, прежде чем поцеловать. И между поцелуями и прикосновениями мой товарищ, храбрый солдат, оказывается вновь готов к битве. Я держу ее крепко в своих объятиях, начинаю медленно двигаться. Смотрю на нее, наши лица так близко, губы соприкасаются, моя рука все еще сжимает ее ладонь.

Иногда я чувствую странное покалывание, иногда почти ничего. Возбуждение приходит и уходит, но мне удается вызвать у нее тихий оргазм, который растворяется в ее продолжительном выдохе. Ее голова запрокинута, глаза закрыты. И моему члену все же удается оставить в ней пару капель. И да, может, я гребаный собственник, но меня заводит мысль, что она пропитана мной.

Тяжело дыша, я достаю своего товарища и мысленно благодарю за отличную работу. Сегодня он проявил себя как настоящий герой в самом трудном бою.

Так мы и лежим, обнявшись, укрытые рассветом. Шепот нежных и медленных ласк. Мурашки удовольствия. Я теряюсь в ее глазах, двух темных колодцах, в которые невозможно не броситься с головой.

– Как тебя зовут? – тихо спрашиваю я, уткнувшись в ее губы, дотронувшись своим носом.

В тишине слышно мое дыхание.

Ее губы ласкают мои, всего одно прикосновение, одно слово, которое я пью вместе с ее дыханием:

– Колетт.

«Колетт» – слово разливается эхом по моим венам. Мои пальцы все еще держат ее. Я легонько их сжимаю. «Колетт».

Я закрываю глаза и целую кончик ее носа. Улыбаюсь. «Колетт».

Бесшумно вывожу кончиком языка каждую букву, сжимаю губы, словно не хочу с ним расставаться. Пока нет. Послевкусие слогов ее имени, вибрирующего у меня на нёбе.

«Колетт». На вкус как маффины с щекоткой в шикарном кабинете, где смех отскакивает от стен. Как созвездия, отражающиеся в зрачках в наготе лунного света.

– Но... тот разве не называл тебя Викторией? – вспоминаю я.

Она отрицательно фыркает и возвращает мне вопрос:

– А тебя как зовут?

Я тут же открываю глаза.

Она наблюдает за мной, ждет.

Ответ застревает у меня в горле.

Щекотка и созвездия испаряются и сменяются двумя окровавленными клыками и рвущими плоть на куски когтями. Горлом моей матери в опасной близости от ее клыков. Дымом, исходящим от ее кожи при прикосновении к серебру. Шрамами на ее лице, исчезающими без следа.

А вместе с ними все то, что могло бы быть.

Сон из серебра и темноты.

Осколки ярости и одиночества.

Я откашливаюсь и привстаю, создавая между нами дистанцию.

Сухо хмыкаю.

И отворачиваюсь, когда вижу, как ее зрачки сужаются, принимая удар. Она обиженно кивает.

В тишине одевается и открывает окно.

Поток грозового ветра, раскачивающего деревья, пробирается между нами.

– Доброй ночи, охотник.

Когда она выпрыгивает, звук дождя заполняет оставшуюся пустоту. Запах размокшей земли смешивается с ее ароматом черной вишни, пропитавшим простыни и мою кожу.

Раскрываю и сжимаю ладони. Пустые. «Колетт».

За ее откровение я отплатил недоверием.

Я осмеливаюсь поднять взгляд, чтобы заглянуть за горизонт, чтобы эта сломленная девочка в костюме дьяволицы могла прочитать мысли в моих глазах.

Дело не в ней, а во мне.

Я перестал сомневаться в ней, но начал сомневаться в себе.

Потому что на один короткий миг... мне показалось, что я позволил бы ей это сделать.

Потому что на один короткий миг... я почувствовал, что хочу этого.

Хочу, чтобы она вонзила клыки в мою кожу.

Хочу тебя увидеть

После превращения вампира в пепел мы, кажется, немного утолили наш охотничий голод, и на душе стало чуть спокойнее.

Хоть микролокатор и вышел из строя, мама более чем довольна, потому что теперь в ее распоряжении имеется медальон, который вроде бы может каким-то образом нейтрализовать дьяволицу. Папа с головой ушел в его изучение в своей лаборатории. Говорит, это магия крови. Похожая на ту, что вампирша, по всей видимости, использовала, чтобы изгнать Уильяма из своих владений.

На данный момент наша самая большая угроза продолжает играть по ночам с гулем, игнорируя наши обходы по кладбищу. Так что мы решили совершить парочку выездов в соседние города для отслеживания возможных следов деятельности нежити. Учитывая, что Мейтаун совсем рядом – с его зашкаливающей концентрацией темной энергии и во власти вампирши, с которой не каждый захочет сразиться и которая не слишком-то любит непрошеных гостей, – совершенно логично, если бы в округе оказалось еще больше другой нечисти.

Ночи проходят и дни тоже, а курсор так и продолжает мигать на экране вотсапа. Я не решаюсь ей написать и в итоге закрываю пустой чат и убираю телефон.

Потому что я одновременно хочу с ней встретиться и нет.

Потому что ее имя опаляет мой язык, но страх обжигает все тело.

Пока однажды утром, после того как я помог отцу вновь загнать в бутылку джинна, обещавшего превратить самое большое желание своих жертв в их самый страшный кошмар, я не решаю отправиться на кладбище в компании Доме. Я радуюсь отлично проделанной работе и чувствую легкую усталость после столкновения: пока я отвлекал джинна и заставлял его тратить свою энергию, папа бормотал свои заклинания и рисовал на полу круги призыва и заключения.

Возможно, поэтому я и дал слабину: из-за этой опасной комбинации усталости и эйфории, которые притупляют мой ум.

Они играют в классики, и, когда я направляюсь к ним, брат шикает на меня.

– Хадсон, куда это ты собрался? – шепотом отчитывает он меня, чтобы не привлекать внимания. – Мы только наблюдаем, усек?

Я успокаиваю его жестом и потихоньку подхожу к ним.

Заметив мое присутствие, они останавливаются, и гуль рычит на меня, спрятавшись за своей няней и внимательно наблюдая за мной одним глазом. Я присаживаюсь, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и подавляю приступы рвоты из-за тошнотворного запаха.

– Можно мне тоже поиграть? – Я улыбаюсь ей и протягиваю цветочек, сорванный по дороге.

Она с подозрением изучает его. Я сохраняю дружелюбное выражение лица. Она бросает на дьяволицу нерешительный взгляд, та кивает, и девочка наконец решается выйти из-под ее защиты и принять подношение.

В качестве ответного подарка она кладет в мою ладонь кусочек челюсти, которая, надеюсь, провалялась на кладбище уже достаточное количество времени и не является одной из ее собственных недостающих частей лица.

Похоже, сейчас моя очередь, так что я перехожу к нарисованным полоскам на земле, бросаю кость и начинаю прыгать. Со своего места Доме закатывает глаза, садится на надгробие и открывает ноутбук.

Несмотря на некоторое напряжение, повисшее в воздухе поначалу, мы в конце концов играем все вместе, а один раз даже хохочем, когда я теряю равновесие и падаю ничком.

Услышав наш смех, Постре присоединяется к нам с радостным лаем, виляет хвостом и с энтузиазмом начинает облизывать мне лицо. Гуль пугается, когда та начинает ее обнюхивать, обнажает гнилые зубы, и Постре уходит.

Через некоторое время она возвращается и бросает гулю в ноги кусочек малоберцовой кости, той самой, которую она оторвала у девочки во время их первой встречи, а потом зарыла не пойми где. Гуль смотрит на кость, поднимает ее с земли, а потом с треском вставляет в нужное место. Улыбается и гладит Постре по голове.

– Собачка.

Постре радостно лает и виляет хвостом. В итоге они уходят вместе обнюхивать окрестности в поисках добычи.

Мы с дьяволицей обменивается взглядами – смесь веселья и удивления. Я подхожу к ней. Она присаживается, чтобы поднять челюсть, но я успеваю взять ее за руку.

Она удивленно смотрит на меня и бросает взгляд на моего брата. Я специально встал к нему спиной, чтобы он не смог нас увидеть. Кроме того, я и так знаю, что он сейчас пялится в свой экран.

Я наслаждаюсь прикосновением ее руки. Думаю, мне этого не хватало.

– Колетт.

Наконец ее имя срывается с моих губ. Шепот, который я так долго сдерживал. Он звучит как молитва. Ее глаза блуждают по моим губам, словно пытаются понять, почему я осмелился назвать имя вслух.

– Колетт. – Я улыбаюсь ей и сильнее сжимаю руку. – Хочу тебя увидеть.

Она кивает.

И хоть я и думаю, что ей не стоит идти на поводу у таких поганцев, как я, опутанных страхами и сомнениями, моя улыбка становится шире. Потому что я чувствую себя счастливчиком.

Мы встречаемся в лесу на рассвете. Нам не нужно искать друг друга, ведь наши судьбы связаны. Между нами притяжение, которое освещает темноту и указывает путь.

Я вижу, как она появляется среди деревьев, освещенная первыми лучами солнца. Она тоже замечает меня.

Слова не нужны. Наши тела зовут друг друга. Я прижимаю ее к себе и целую. Это так просто. Словно мои губы запомнили путь, чтобы затеряться в уголках ее рта.

Я скучал по ее прикосновению и вкусу. Хотелось бы думать, что и она скучала по мне.

Поэтому мы отдаемся друг другу прямо там – среди опавших листьев, мокрых от росы. И мне кажется, что секс был придуман для нас, как способ утолить то желание, которое вспыхивает внутри, едва мы оказываемся рядом.

После она остается лежать на земле. Ее не тревожит холод, и в этом ее преимущество. Кажется, сегодня я впервые увидел ее с распущенными волосами. Удивительное зрелище. Они свободными, слегка растрепанными волнами ниспадают на ее плечи, обрамляя шею и лицо. Я запускаю в них пальцы. А потом, уже в своей постели, перед сном, ее образ вновь возникает передо мной: с распущенными волосами, увенчанными осенью и рассветом.

Поддаться сну так же сладко, как и упасть в ее объятия. Потому что в моем воображении она мне улыбается, а я улыбаюсь ей в ответ.

Очевидные причины

– Прошлой ночью Хадсон играл с гулем.

Я припозднился с завтраком, сижу за кухонным островком, и тут Доме сдает меня со своего дивана. Из-за него пища попадает не в то горло, и молоко брызжет у меня через нос. Я сморкаюсь в платок кусочками шариков – это прямо противно, серьезно – и испепеляю его взглядом. Ну спасибо, братишка. Вот из-за таких выпадов лучше быть единственным сыном. От старших братьев один только вред.

Рядом со мной папа едва отрывает взгляд от книги, лежащей рядом с чашкой уже остывшего кофе.

– С гулем или... с ее опекуншей?

Я фыркаю. То есть теперь даже нельзя просто так поиграть с мертвой девочкой, пахнущей тленом? Обязательно должен быть какой-то скрытый мотив для того, чтобы провести время в хорошей компании?

Они меня слишком хорошо знают. Ненавижу это.

Материна оплеуха оказывается внезапной. И я второй раз за утро вдыхаю носом шоколадные шарики. Просто класс.

Не обращая внимания на то, что я задыхаюсь и кашляю, – какая нелепая смерть для того, кто посвятил жизнь охоте на монстров, – она грозит мне пальцем, обещая медленную и мучительную смерть.

Если, конечно, застрявшие в носу хлопья не прикончат меня раньше.

– Даже не вздумай приближаться к дьяволице. Ты меня понял, Хадсон Армандо?

– Да понял я, блин, понял.

Все еще задыхаясь, быстро наклоняюсь к тарелке, чтобы попить из нее молока и скрыть улыбочку, которая появляется на моем лице ровно тогда, когда уши начинает заливать краска.

– Я ведь ответственный взрослый человек.

Доме смеется так громко, что в итоге тоже начинает задыхаться. Похоже, мы вместе откинем копыта. Вот видите? Это грозит каждому, кто без повода стучит на других.

– А ты сам-то?

Я запускаю ему в грудь мандарин. Конечно, чтобы помочь прокашляться.

– Постре вон тоже играла с гулем. Они вместе чего-то там вынюхивали.

Все затихли. Никто в этой семье не ставит под сомнение чутье Постре.

– Она всего лишь про́клятая девочка, которая скучает без друзей, – заключаю я.

Мама фыркает:

– Нежить не заслуживает ничего, кроме смерти. Это то сострадание, которое мы можем им предложить.

Сглатываю и киваю, вглядываясь в светлые линии столешницы. Это то, кем мы являемся. То, кем являюсь я. Так ведь?

Но во рту остается горькое послевкусие. Даже шоколадные шарики не могут его подсластить.

Пока мой язык не начинает шептать про себя ее имя.

«Колетт».

Секрет, который знаю лишь я.

И мне приходится кусать внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбаться как дурак на глазах всей своей семьи.

С этого дня у нас выстраивается своего рода рутина. Я продолжаю ездить в свободное время в приют для животных, выхожу на охоту с семьей в близлежащие города, а по возвращении забегаю на кладбище, чтобы поиграть с Рони, которая оказывается именно такой, какой я ее и описывал: маленькой девочкой, нуждающейся в друзьях. Постре меня сопровождает и забавляет гуля своими милыми выходками; между ними устанавливается какое-то инстинктивное понимание. А Колетт надевает гулю короны из цветов, чтобы хоть как-то смягчить исходящий от нее запах тухлого яйца.

Иногда мы обмениваемся с ней мимолетными улыбками, порой едва заметно касаемся друг друга.

А затем мы встречаемся. На рассвете или в полдень. Или на закате перед обходом. Или вообще постоянно. Без меры и усталости. Потому что после удовлетворения это желание все равно никуда не исчезает, а лишь растет и растет, подобно головам гидры – чем больше голов отрежешь, тем больше у нее вырастет новых.

Мое тело взывает к дьяволице.

И время от времени, когда мы вместе, я позволяю себе произнести ее имя вслух, смакуя каждый слог. Просто потому, что мне это доставляет удовольствие. Потому что ее это забавляет, и мне это нравится. Потому что меня завораживает эта близость. И я, должно быть, выгляжу как полный дурак, ведь она каждый раз смеется.

– Так и сколько же у тебя любовниц? – бросает мне как-то Доме, когда мы встречаемся в коридоре – я вернулся домой удовлетворенный и с улыбкой на лице. – Будешь продолжать в том же духе, весь город спалишь.

Я снимаю куртку и облизываю зубы, улыбаясь:

– Всего одна.

Доме присвистывает, впечатленный моими словами:

– Мое уважение. Значит, выносливая. – И вдруг выдает: – Надеюсь, она совершеннолетняя.

Я закатываю глаза. Потом на меня нападает смех, потому что она еще какая совершеннолетняя. Проблема в том, что она на несколько веков старше меня.

Беру себя в руки и хвастаюсь:

– Наконец-то я нашел женщину, которая хочет того же, что и я.

– Еще больше женщин?

– Секса. – Я делаю вид, будто слушаю небесную мелодию, словно мой слух ласкают ноты этого прекрасного слова. – Постоянно.

Звучит великолепно. И это правда.

– Да уж, тогда женись на ней.

Я смеюсь:

– Это разрушит всю концепцию.

– Какую еще концепцию?

– Что нам обоим нужен только секс.

– И правда, ведь в брак вступаешь с тем, кто ищет не того же, что и ты, верно? – Доме уходит в ванную, качая головой. – По крайней мере, мне больше не нужно беспокоиться, что ты дрочишь на мои чистые полотенца.

И закрывает дверь перед моим носом.

Постре, услышав, что я пришел, выбегает меня поприветствовать. Мы остаемся вдвоем, и она внимательно меня изучает. Я цокаю языком.

– Не смотри на меня так. Он не понимает, – объясняю я ей. – Я на ней не женюсь.

По очевидным причинам – начиная от «клыков» и заканчивая «колом».

Линия, которую не стоит переходить

– Колетт, Колетт.

Ее имя превратилось в мантру. Она смеется.

Без новых жестоких убийств Рони больше не чувствует прилива сил и в последнее время просто вылезает из своей могилы и пару часов бродит по кладбищу. Так что этой ночью мы быстро разобрались с нашим домашним заданием.

В соседнем городке устраивают латиноамериканскую танцевальную вечеринку, и я предложил дьяволице съездить туда и зажечь на танцполе. Мне пришлось забрать ее из какой-то глуши, потому что я так и не признался, как меня зовут, а она так и не раскрыла, где прячется.

На ней белый топ с узлом, открывающий ее декольте и живот, а вместо привычной юбки-карандаш – короткая и свободная. С той самой минуты, как она села в машину, я не перестаю бросать украдкой взгляд на ее ноги в прозрачных колготках. Моя рука снова и снова скользит по ее бедру, сжимает его.

Она сделала более низкий и небрежный пучок, из которого выбилась пара волнистых прядей, обрамляющих ее лицо.

Ей чертовски идет этот расслабленный, но сексуальный образ, и я не могу отвести от нее взгляда. В какой-то момент она даже просит меня внимательнее смотреть на дорогу, потому что не хочет нести ответственность за мою смерть... Хотя, разумеется, только она и будет в ней виновата.

В конце концов мы делаем техническую остановку в нашем отеле. Потому что безопасность на дороге превыше всего. Нужно быть ответственным за рулем.

Мы выходим из машины, и я тут же беру ее за руку и прижимаю к себе, чтобы поцеловать еще до того, как мы окажемся в лифте.

– Колетт. Колетт... – снова и снова повторяю ее имя между поцелуями.

Она смеется.

– Ты так затрешь его до дыр.

Я обнимаю ее со спины, чтобы она почувствовала, как меня заводит.

– Сказать, что ты у меня скоро затрешь до дыр? – шепчу ей на ухо, а потом целую в шею, из-за чего она тихо постанывает.

Эта коварная женщина не надела лифчик, и ее виднеющиеся из-под топа соски угрожают моему эмоциональному равновесию. Я пощупываю их сквозь одежду, и, когда ее пронзает дрожь, она прижимается попкой к моему товарищу.

Ладно, сдержанность в лифте явно переоценена. Я провожу ладонью между ее ягодиц.

– Можно? – снова спрашиваю, закусывая мочку уха.

Отчаянно. Жадно.

Она кусает губы и кивает.

Я наваливаюсь телом на заднюю стенку лифта, слегка сгибая колени, притягиваю ее к себе за талию, стягиваю колготки и пробираюсь под юбку.

– Ах... Колетт... – постанываю, когда она раскрывается для меня, влажная и горячая.

И я орошаю ее каплями вырывающейся наружу спермы. Вы могли бы подумать, что к этому времени я уже научился себя контролировать, но нет.

Она вновь смеется. До тех пор пока моя права рука не пробирается под ее топ и не сжимает грудь; она продолжает скользить вверх, а я вхожу все глубже, чувствуя, как ее ягодицы прижимаются ко мне. Тогда начинает постанывать она.

– Теперь уже не смеешься, да?

Я облизываю кончики пальцев левой руки, запускаю ее между ног и рисую там круги, зная, как ей это нравится.

Она начинает дрожать, и я легонько кусаю основание ее шеи.

– Вот так, дьяволица.

Лифт останавливается, не доехав до нашего этажа. Дверь открывается, и я тут же убираю руки, делая невинное лицо. В лифт заходит технический работник отеля, и мы его встречаем самой вымученной улыбкой в истории.

Пусть мы и выпрямились, но мы все еще прижаты друг к другу. Я внутри нее. Ее юбка скрывает наш секрет.

Гость поворачивается к нам спиной и смотрит на экран телефона. Когда я начинаю медленно двигаться внутри нее, Колетт впивается в меня ногтями. Я сдерживаю смех и, не отводя взгляда от нашего гостя, продолжаю. Эта ситуация возбуждает и одновременно смешит меня. Нет, возбуждает все же больше. Поэтому, пусть я и почти не двигаюсь, но все прекрасно чувствую.

И когда мужчина выходит, я хватаю дьяволицу за талию, прижимаю к зеркалу, в котором виднеется наше отражение, и даю, наконец, волю своему желанию. Быстро и грубо.

Меня хватает всего на пару секунд.

– Теперь все внутри тебя, – тяжело дышу, запрокидывая голову назад.

Колетт смеется:

– Новый рекорд, охотник?

Сегодня мне своей выносливостью уж точно не похвастаться.

– Ты просто слишком меня завела.

И я снова завожусь, когда чувствую ее влажность... Ведь теперь угроза гангрены окончательно снята.

Моему товарищу так понравилось приключение в лифте, что, когда мы оказываемся в номере, он отказывается сотрудничать. Пару раз довожу Колетт до оргазма своими блестящими языковыми навыками, пока она помогает себе пальцами, а потом в смущении прощу прощения, понимая, что мой дорогой боец все же устроил забастовку.

Но она лишь улыбается, целует меня и поднимает с кровати.

– Поехали танцевать.

Ведь, в конце концов, изначальный план был именно такой.

Лучше эта ночь пройти не могла. Отличная музыка, классная атмосфера и лучшая на свете компания. Поскольку мы оказались на социальных танцах^[13], нам часто приходится меняться партнерами, чтобы научиться движениям и повеселиться с другими людьми. Но мы постоянно возвращаемся друг к другу. Прижимаемся сильнее, чем кто бы то ни было, потому что я не могу оторвать от нее взгляда.

Колетт все время смеется. Я кручу ее, наблюдая, как взлетает подол ее юбки, и спрашиваю себя: в какой момент она перестала быть дьяволицей и превратилась в Колетт? Когда она сменила оскал на смех? Когда я перестал надевать серебряные кольца, забросив их в самый дальний угол ящика, чтобы ласкать ее кожу сутки напролет, не обжигая?

Вопросы, которые не покидают мои мысли, пока мы танцуем в тусклом свете под аккорды сальсы, бачаты, кумбии и кизомбы.

Заметно, что Колетт не хватает практики и что она не знает всех шагов, но она отлично двигается и быстро учится. В моих руках она расслабилась, доверяет мне, и мне просто вести ее в танце. Я помогаю ей раскрыться, блистать как никто другой. Она надувает губы, бросает мне вызов одним лишь взглядом и поигрывает волосами, как это делают опытные танцовщицы, за которыми она наблюдает.

Ей удается меня рассмешить. Она заставляет меня обожать ее, и моя грудь наполняется радостью, потому что я вижу, что она прекрасно проводит время. Ей хорошо, и мне тоже. Мы дурачимся, подначиваем друг друга, находим тысячи оправданий, чтобы прижаться друг к другу.

Я думаю, что нахожусь здесь с самой красивой на свете девушкой. И мне не нужно смотреть на других, чтобы осознать это. И я понимаю, что счастлив. Очень. Здесь и сейчас. С ней.

Когда вечер подходит к концу, мы забираемся на заднее сиденье моей машины, потому что не можем оторваться друг от друга, целуемся и смеемся, как двое подвыпивших подростков.

Мои пальцы продолжают играть с ее волосами, которые она в конце концов распустила, а глаза внимательно за ней наблюдают, словно я пытаюсь запечатлеть в памяти каждую ее черту.

Я и не заметил, как мы стали снимать одежду. Или скорее как она стала снимать с меня одежду. А я... я в полном восторге. Не знаю. Словно плыву на облаке. Я и не думал, что счастье может быть таким.

– Хочешь? – спрашиваю я ее.

Она отрывается от моей груди и лукаво кивает.

Так что я, радуясь своим тонированным стеклам, позволяю ей расстегнуть брюки. Она садится сверху, а я просто наслаждаюсь тем, как наслаждается она.

– А ты? – спрашивает Колетт, видя, что я не двигаюсь.

Я пожимаю плечами и улыбаюсь.

– Сегодня я весь твой, – даю ей карт-бланш. Пусть насладится вдоволь. – Делай со мной все, что хочешь.

Я сейчас не в лучшей форме, все еще чувствую опустошение после лифта, ошеломление от такого количества эмоций. Но ей удается довести меня до нужного состояния, чтобы ввести внутрь. Она двигается, трогая себя и доставляя себе столько удовольствия, сколько нужно. Я помогаю ей своими ласками и просто на нее смотрю, смотрю и смотрю. На ее прикрытые глаза, откинутую назад голову, лицо, полное блаженства... Обнаженные клыки. Они выглядывают всегда, когда она возбуждена.

– Хочешь меня укусить?

Она стонет, впившись зубами в свою губу. Затем наклоняется к моей шее. Обнюхивает ее, трется носом о мою кожу, облизывает ее и влажно целует.

– Каждый раз. – Она тяжело дышит, в ее голосе звучит мука.

Затем она отстраняется, вновь прикусывая губы.

Чтобы не укусить меня.

В голове звучат слова брата: мы выбираем того, с кем можем быть самими собой, без необходимости прятаться.

– Давай.

Она широко раскрывает глаза и смотрит так, будто не понимает моих слов.

– Давай же, – подначиваю ее. – Хочу попробовать. Хочу увидеть, как ты наслаждаешься.

Я же уже сказал ей, что сегодня я весь в ее распоряжении. Пока плыву на этом странном облаке счастья.

– Нет.

– Не нет, а да.

Поскольку она остановилась, я двигаюсь, чтобы она вернулась в ритм.

– Давай же. Ты говорила, что делаешь так, если тебе разрешают.

И этой ночью я хочу позволить ей все, и даже больше.

– Но... – сомневается она.

– Ты же можешь укусить меня без последствий, правда? Совсем чуть-чуть. Я же не превращусь.

Мы оба знаем, как это работает: для этого мне нужно было бы выпить ее крови, а потом умереть. Но, даже несмотря на это, она качает головой.

– Иди сюда.

Я притягиваю ее к себе для поцелуя. Запускаю пальцы в ее волосы и двигаю бедрами, чтобы она вновь почувствовала удовольствие. Ее рот отвечает мне, и мы сливаемся в поцелуе.

– Колетт... – стону я в ее губы.

Она смотрит мне в глаза. В ее взгляде читается сомнение. Я дотрагиваюсь до кончика ее носа, а затем киваю:

– Сделай это.

Последствия

Клыки!

Я испуганно распахиваю глаза, из-за чего Постре мгновенно настораживается. Мы лежим в кровати, комнату щедро заливает солнечный свет.

Я чувствую тяжесть во всем теле, словно прошлой ночью изрядно напился. Но я уже давно усвоил, что охотникам нельзя позволять себе подобную глупость. Прошлой ночью я просто был пьян... ею.

Ох, черт.

Черт. Черт. Черт.

Я вскакиваю с кровати и тут же прислоняюсь к стене, потому что у меня ужасно кружится голова. Когда мутить перестает, я подхожу к зеркалу и осматриваю шею.

Твою ж мать.

Они там.

Воспоминание, которое меня разбудило.

«Сделай это».

И она вновь крепко целует меня, спускаясь вниз, к линии моей челюсти. Я вскрикиваю, когда чувствую укол в области шеи. Ее пальцы держат меня, а когда лицо вновь появляется передо мной, в нем читается блаженство.

А на ее губах – моя кровь.

Ее потемневшие, расширенные зрачки.

Я касаюсь ее губ, а она мне улыбается, целует пальцы, а затем прижимает их к своей груди и вновь кусает меня, не переставая двигаться. Она кончает с моей кровью на губах.

После я почувствовал головокружение, и мы так и остались лежать в обнимку на заднем сиденье машины, разглядывая звезды. Затем попрощались поцелуями, которым, казалось, не будет конца. Она довезла меня на Jeepito почти до самого дома, остановилась неподалеку, вышла, а дальше я уже сам доехал до гаража и дополз до кровати.

Я касаюсь лбом зеркала, и мое отражение размывается из-за дыхания. По крайней мере я все еще отражаюсь.

Какого хрена я вчера натворил?

Между обнимающими мое горло крыльями архангела Михаила, архангела правосудия, охотника, нашего проводника, спрятались две почти затянувшиеся точечки. Следы моего предательства. То, что не укроется от взгляда ни одного охотника. Метка вампира. То, чему я позволил случиться.

Смотрю на Постре, которая притаилась за моей спиной. Хранительница моего секрета. Я признаюсь ей в своих мыслях:

– Я в полной жопе.

Доме ржет над моим шарфом, когда видит, как я выхожу из дома. Я сказал, что простудился, и это никого не удивляет. Еще бы, с такими-то температурами. Для пущего эффекта я театрально хлюпаю носом.

– Ну а что ты хотел? Разгуливаешь с голым задом, – насмехается надо мной брат, когда я собираюсь закрыть дверь.

Папа предлагает заварить один из своих травяных отваров.

Надеюсь, встречи с мамой я избегу. Клянусь, она мгновенно чувствует, когда мне страшно, словно это написано у меня на лбу.

Быстро завожу машину. Не успеваю и глазом моргнуть, как оказываюсь напротив нужного здания.

Я прекрасно знаю, что охранник меня терпеть не может, но он выдавливает из себя нечто похожее на дружелюбную улыбку и открывает дверь.

– Прокурор сказала, вы можете проходить, – объявляет он, глядя на Постре так, что непонятно, кто из нас раздражает его больше.

Я хлопаю глазами. Я даже не успел подумать о том, что меня ждет дальше. Ехал словно на автопилоте. Ни о чем не думая. Ничего не чувствуя, кроме желания поставить точку.

Киваю и захожу.

И оказываюсь перед ее кабинетом, из которого выходит приятная блондинка с кипой бумаг.

– О! – Она улыбается, увидев меня, и оставляет дверь открытой, приглашая войти.

Блондинка подмигивает, проходя рядом, и гладит Постре по голове. Если бы у меня было хорошее настроение, я бы улыбнулся ей в ответ. Но сегодня не могу. Мое лицо застыло, эмоций нет. Мне просто хочется покончить с этим.

– Эй. – Колетт удивленно распахивает глаза, увидев нас.

Ее лицо озаряется улыбкой. Она подходит и целует меня в губы.

– И кто это к нам пришел? – Она присаживается, чтобы почесать Постре за ушами, а та радостно виляет хвостом.

Когда она поднимает лицо, чтобы взглянуть на меня, я вижу радостную искру в ее глазах. Я могу лишь думать о том, как она прекрасна. Когда она серьезна, она тоже красива, но стоит ей улыбнуться, как приходится придумывать новые слова для описания ее красоты. И это открытие словно пощечина.

– Что-то случилось? – Радость на ее лице сменяется беспокойством, когда она видит мое пустое, бездушное лицо. – Тебе нехорошо?

«Да, Колетт. Разумеется, мне нехорошо. Все это нехорошо».

Возможно, в ее имени действительно сокрыто заклинание. Потому что как только она перестала быть дьяволицей и стала Колетт... выстроенный нами хрупкий баланс был нарушен.

– Прошлой ночью ты меня укусила.

Это не вопрос.

Она стыдливо опускает взгляд. Затем ищет мой, словно ей нужна опора.

– Ты...

Ты сам меня попросил.

Ты сам мне разрешил.

Не позволяю ей произнести эти слова вслух. Резко прерываю ее:

– Я знаю.

Не хочу ничего слышать. Я и так в курсе, что случилось. В этом-то и кроется проблема.

– Я...

Она делает шаг мне навстречу. На ее лице сожаление, в рукаве заготовленное извинение.

Она пытается дотронуться до меня. Я отстраняюсь, не смотрю в глаза, делаю шаг назад.

Не могу ее слушать. Не могу позволить ей дотронуться до меня.

Я лишь передаю ей сообщение, ради которого пришел. Остальное не важно. И вот теперь я смотрю ей в глаза. Решительно, непреклонно:

– Больше не приближайся ко мне.

Она наблюдает за мной. Ее рот приоткрыт, на лице читается боль. Потом она прикрывает глаза и кивает. Когда вновь открывает глаза, ее взгляд собранный и надменный. В выражении лица появляется острота, на губах натянутая насмешливая улыбка.

– Как скажешь, охотник.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга в молчаливом поединке. Говорить больше нечего. Стиснув зубы, я сглатываю.

– Отлично.

И я ухожу, засунув руки в карманы. Моя грудь разорвана в клочья.

Хуже всего, что это причиняет боль, хоть и не должно.

Братья и колья

– Она тебя бросила?

Тишина.

Доме выводит меня из оцепенения, щелкнув пальцами перед носом.

– А?

Я хлопаю глазами, пытаясь понять, что он мне сказал. Брат смеется.

– Девчонка, с которой ты встречался. Она тебя что, бросила?

– А, – уныло пожимаю плечами.

Наши родители сказали собраться в гостиной, и мы ждем, когда они придут.

– Нет.

Он снова смеется:

– Ага. Ты просто уже неделю какой-то сдувшийся, ходишь мрачнее тучи. И все это время ты не уходил в загул.

Я снова моргаю:

– Всего неделя прошла?

И мой брат хохочет в третий раз:

– Вот видишь, значит, ты все-таки втрескался.

Лениво шлепаю его:

– Да ни хрена.

Он хохочет еще громче:

– Ладно, расслабься. Тебе потребовалось каких-то двадцать восемь лет, чтобы обнаружить у себя сердце. Все не так уж и плохо.

Заходит мама, мы тут же затыкаемся и встаем по стойке смирно. Секреты братьев. Она сканирует наши лица, на которых застыла невинная улыбка ребенка, который ни одной вазы в своей жизни не разбил... Но правда в том, что мы за свои годы наломали немало дров.

Она решает ничего не говорить и садится на свое место.

– А мне так нравилось видеть тебя счастливым, братишка, – шепчет Доме, наклонившись ко мне, пользуясь тем, что наш двухметровый папа встает между нами и мамой, чтобы тоже занять свое место.

Брат с улыбкой сжимает мое колено:

– Я не...

Я не был счастлив.

По крайней мере не больше, чем в другие моменты.

Дело не в ней.

Это был всего лишь секс. Опасный и страстный. Вот почему я и подсел.

Я по ней не скучаю. Это просто абстинентный синдром. И от него можно избавиться с помощью перепихона. С другой. С любой.

Я хочу ему объяснить, но он не оставляет мне шанса. Приподнимает бровь с улыбочкой, которая как бы говорит: «Серьезно? Ни за что не поверю». Типичное поведение старшего брата, которое меня ужасно бесит.

Поджимаю губы, а он тихонько хихикает. Мне хочется ему врезать, но тут папа начинает говорить.

Последнее время дует ледяной ветер. Днем он буквально режет кожу, а ночью стучит в окна, не давая уснуть, свистит в кошмарах. Деревья вырывает с корнями, крыши падают, из-за этого случаются неприятные происшествия. На улицах тут и там появляются замерзшие насмерть птицы.

Можно подумать, что это природный феномен юга Пенсильвании, характерный для этого времени года. Но есть во всем этом что-то сверхъестественное, от чего кровь стынет в жилах, а волосы на коже встают дыбом. Что-то тяжелое и темное нависло над городом. Оно шепчет тебе в ухо своим ледяным голосом о том, что лучше было бы умереть, чем терпеть еще один день. Два человека уже покончили с собой.

Я думал, только мне в эти дни было как-то не по себе. Но моя семья тоже почувствовала что-то нехорошее.

– Анзу, – предупреждает папа.

– Воздушный демон, – тут же откликается этот подлиза-ботаник Доме. Он чешет подбородок. – Будет трудно.

Папа кивает:

– И это мы еще не почувствовали всю полноту его силы. Он приближается, потому что его притягивают злые силы этого места.

– Он питается подавленной яростью, болью разбитых сердец.

Закатываю глаза, пока отец кивает на эту речь Доме из разряда «Я выучил свои записи, потому что хочу быть любимым сыном, хотя этому никогда не бывать».

Я в этом плане более практичный. Достаю полуавтоматический нож, раскрываю его и втыкаю в стол, за которым мы собрались.

– И как его убить?

– Эй. – Доме останавливает меня после окончания совещания. – Я просто хотел сказать, если тебе нужно выговориться...

Я фыркаю. Какой душнила. Да у меня все супер. Одна ушла – на ее место придет другая. В море много рыбы, зачем ограничиваться одной.

– Нет.

– ...или мы могли бы выйти потусить...

Теперь я поворачиваюсь к нему с улыбкой:

– А вот это уже интереснее.

Доме смеется:

– Я так и думал, братишка.

– Да начнется вечер братьев, – объявляю я с энтузиазмом, и мы обмениваемся нашим секретным рукопожатием, которое придумали еще в школе.

Разумеется, в итоге мы оказались в том самом пабе. Где я ее поцеловал, где обжег ее кожу, где приревновал, когда увидел ее в компании копа, и где мы танцевали всю ночь напролет. Потому что в этом чертовом городе больше некуда идти.

Когда вхожу и понимаю, что ее нет, я с облегчением выдыхаю, но в то же время чувствую, как горечь сжимает мой живот.

Всю ночь не могу ничего с собой поделать: каждый раз, когда открывается дверь, я поднимаю голову, чтобы проверить, кто вошел. А потом снова опускаю ее, словно побитый пес. Это не она, что одновременно плохо и хорошо. Если мой брат и замечает... то никак это не комментирует. Я всегда подозревал, что он видит гораздо больше, чем признаёт вслух.

– О, здоро́во! – приветствую я Мариам, когда она проходит мимо с подносом.

Я уже и забыл, что она здесь работает.

– Привет, – отвечает она и подходит поближе после того, как разносит напитки.

– Это мой брат, – представляю я Доме.

– Мариам. Очень приятно. – Она протягивает ему руку.

Если девушка и удивлена разным тоном нашей кожи, виду она не подает.

– Взаимно, – отвечает Доме.

И... после обмена неловкими улыбками она решает прекратить разговор:

– Ну что ж, – говорит она и, не прощаясь, возвращается к работе.

– Слушай, – дотрагиваюсь я до ее руки, – когда закончишь, если хочешь, можешь присоединиться к нам...

Она смотрит на меня, будто бы оценивая, а затем говорит:

– А твоя двоюродная сестра будет?

Она произносит это совсем тихо, и, думаю, из-за громкой музыки Доме не расслышал вопроса.

Я качаю головой:

– Нет. Точно нет.

Мариам расслабляется и улыбается нам:

– Ладно. Тогда скоро увидимся.

Она подмигивает:

– Супер.

Я тоже улыбаюсь. Но, похоже, недостаточно искренне, потому что, когда встречаюсь взглядом с братом, он оценивающе смотрит на меня.

– Предполагаю, что это не она, – заявляет он как ни в чем не бывало, попивая пиво.

Поджимаю губы и делаю вид, что не услышал его.

«А могла бы быть», – отвечаю я сам себе.

Должна была быть.

Потому что с ней все было бы просто. Потому что мое прикосновение ее бы не обжигало. Потому что она не угрожает ни моей преданности, ни разуму.

Она сдерживает обещание и по окончании своей смены присоединяется к нам. Смеется над шутками моего брата, разговор идет легко, и мы офигенно проводим время, играя в дартс. Наши родители отпустили нас на сегодня, потому что новый демон с ледяными пальцами еще не раскрыл себя во всей красе. И вечер проходит приятно, без сюрпризов. Без клыков, риска и предательства своей сути.

Доме объявляет, что собирается домой.

– Да, слушай... – И я бросаю взгляд на Мариам, которая делает вид, что ничего не замечает, хочет, чтобы я сам принял решение. – Я еще немного посижу, окей?

Брат кивает, и мы обмениваемся рукопожатием. Он пользуется моментом, чтобы притянуть меня к себе и прошептать на ухо:

– Ты же знаешь, что клин клином не вышибают?

Я отстраняюсь. Ненавижу, что из-за его слов мне становится стыдно.

– Я только так и умею решать проблемы.

Он терпеливо улыбается мне и хлопает по плечу:

– Тогда удачи.

И попрощавшись с Мариам, оставляет нас вдвоем.

Да, клин клином не выбить, но этой ночью улыбка Мариам и тепло ее тела помогут мне убедить себя в том, что я не скучаю по Колетт.

Ураган

Спустя две ночи мы стоим на кладбище, сражаясь с бешеным вихрем, ледяным и очень злым. Чертов сукин сын.

По правде говоря, вся эта история с анзу вышла из-под контроля.

Мы знали, что он появится, и папа подготовил территорию: хотел попытаться по максимуму сгустить его энергию, с помощью ритуалов заставив его стать более телесным, потому что... сами понимаете, бороться с ветром не так-то просто.

Несмотря на хмурое мамино лицо и тот факт, что она всю оставшуюся жизнь будет держать его в ежовых рукавицах, она все же позволила отцу переговорить с дьяволицей. Пока они беседовали, я наблюдал за ними издалека, стиснув челюсть. Отец попросил дьяволицу увести гуля на эту ночь с кладбища, чтобы мы могли использовать его в качестве поля боя, щедро снабженного защитными символами и сдерживающими пентаграммами без вмешательства посторонних злых существ.

Она согласилась помочь, и теперь мы остались на кладбище одни. По всей видимости, на нашего демона ей совершенно наплевать. Мы переглянулись после ее короткого разговора с отцом, затем она развернулась и ушла. На нас ей тоже совершенно наплевать.

И вот мы здесь: семья Мюррей-Веласкес и Постре сражаются с ледяными лезвиями, движущимися на всех пара́х и хлещущими ледяными потоками. Мне кажется, я успел разглядеть пару ледяных глаз. Насыщенного синего цвета, устрашающих, острых. Недосягаемых.

У демона нет ни одной более-менее твердой части тела, поэтому всадить оружие, как того требует Богоматерь Божьего Провидения, попросту невозможно. Его не за что ухватить. Некуда ранить. Нет того, что можно было бы отрезать. Закутавшись по самые брови, я чувствую, что просто борюсь с ветром, который пробирается под кожу, перехватывает дыхание, а вместе с ним забирает желание жить.

Это ужасно бесит. Он играет нечестно.

А, да, еще у этой твари есть зубы. Осколки ледяных сосулек, которые появляются из ниоткуда, режут твою кожу и вновь исчезают.

Я же говорил: та еще сволочь. Неуязвимый. Тот, кого невозможно убить.

Не знаю, в какой момент мы это поняли. Мне кажется, осознание сошло на всех нас одновременно. Мы не сможем с ним справиться. Он слишком силен.

Наши удары и ярость иссякают. Мы обмениваемся взглядами, в которых читается поражение. И страх.

Мы оказались в пасти у демона, и сейчас он нас сожрет.

Мы это знаем. Эту битву нам не выиграть. Мы прощаемся друг с другом, не говоря ни слова. Мы проиграем, но сделаем это вместе. Бежать смысла нет. Доме, мама и я понимаем это.

А вот папа – нет.

Думаю, он считает, что несет ответственность. Думаю, на его месте я поступил бы так же. Если бы я нашел своего Фрэнка и завел бы с ним семью.

Он хочет выиграть нам время. Шанс на побег. Поэтому отец встает в центр круга призыва и начинает твердить заклинания с удвоенной силой. Он использует гэльский – для обращения к ледяному демону этот язык эффективнее латыни, потому что он им ближе. Его голос звучит твердо, на лице написана решимость, но мы слишком хорошо его знаем. Видим, как напряжена его спина, как сильно он стиснул зубы, как капли пота стекают по виску, несмотря на то что здесь чертовски холодно.

Отец держит в руках морозильную камеру, которую мы подключили к генератору, установленному в машине.

Он тащит за собой кабель, и весь его образ древнего мага рушится, я знаю. Но лучшего контейнера для анзу мы не смогли придумать. Он должен напоминать природу демона, только так он сможет его привлечь.

Мы напрягаемся, когда видим, как отец выносит морозильник. Потому что, хоть он и продолжает декламировать заклинания и держит камеру так, словно в ней заключено спасение мира, мы-то знаем, что недостаточно ослабили демона для его поимки. Нам нужно было сначала истощить его силы, а уже потом доставать морозилку.

Отец спешит.

Он отвлекает демона.

Он приносит себя в жертву.

Это тут же срабатывает.

Демон слышит его зов и издает яростный рев, который режет наши барабанные перепонки. Он собирается в ледяную воронку. Его порывы ветра хлещут меня по лицу там, где маска не прикрывает кожу, и бешеный толчок ледяной энергии выталкивает нас из круга призыва.

Постре бежит ко мне с заливистым лаем и касается моего лица замерзшим носом. Я быстро моргаю, стряхивая кристаллики льда с ресниц, и сквозь метель, вынуждающую опустить лицо, вижу ее – ледяную лапу, которая обрушивается на отца, нанося ему сокрушительный удар.

– Папа! – кричу я, вставая на ноги.

Я вижу кровь, открытые раны на его теле. Но даже после этого отец не отступает. Держит морозильник и шепчет заклинания.

Мама тоже кричит и бросается на демона. Мы все бросаемся. Но он слишком силен, мы не можем добраться до центра воронки. Мы лишь царапаем его след, едва пробиваясь вперед.

Папа покачивается. Он теряет слишком много крови.

Мы удваиваем усилия, но все без толку. Порывы ветра с ледяными лезвиями отталкивают нас, нам не за что ухватиться, некуда бить. Мамины пули здесь бесполезны. Мои клинки тоже. Я понимаю, что плачу. Это слезы сына, не готового хоронить отца, пусть даже вся моя жизнь – это подготовка к собственным похоронам.

Мне необходимо сейчас же добраться до ядра анзу, сконцентрированного перед отцом, которое морозильная камера не сможет поймать, как бы похожа она не...

И тут меня осеняет.

Отец падает на землю. Демон нависает над ним, готовится насладиться победой, игнорируя нас, словно мы мухи, которых он отпугивает своими порывами ветра.

Я стою у него за спиной, начинаю двигаться так быстро, как могу. Когда понимаю, что дальше мне не продвинуться, я упираюсь ногами, чуть опускаю голову, чтобы защитить лицо, и достаю халади.

Выдыхаю. Резко, с силой всех тех чувств, что я держал под замком все эти дни, позволяя им расти в тени, чтобы в нужный момент они накрыли меня с головой. Я думаю о Колетт. О ее улыбке и глазах, полных звезд, о ее счастливом и игривом выражении лица во время бачаты. О ее серьезном, надменном, полном решительности лице, когда я сказал, что не хочу ее больше видеть. Ее сжатые кулаки, доля секунды перед тем, как она кивнула и приняла тот факт, что наши судьбы больше никогда не пересекутся. Без лишних вопросов. Одним лишь взмахом ресниц. Холод моей кожи, который больше не горит от ее прикосновения.

Мечта о серебре и черноте, превратившаяся в пепел.

Горечь ее воспоминания на языке.

Холод призраков наших совместных воспоминаний.

Кристаллы снега кружатся вокруг меня вихрем, заставляя закрыть глаза. Я открываю их – демон стоит передо мной. Он жаждет «боли разбитых сердец».

Ну что, братишка, я, как видишь, тоже не промах, учу конспекты. Ну или, по крайней мере, вспоминаю в нужный момент слова Доме.

И вонзаю клинок в ледяное сердце демона.

Ритуал

Ну то есть я пытаюсь это сделать.

Потому что демон не такой уж и дурачок. Он материализуется передо мной с жуткой улыбкой из сосулек, его грудь касается моего оружия. Все, как я и рассчитал. Но его ледяная рука хватает мою, удерживает ее.

Собираю все силы в кулак, но ледяная хватка демона останавливает кровообращение. Еще немного, и я лишусь конечности. Стиснув зубы, концентрирую все свои силы и направляю лезвие в его сторону. Еще чуть-чуть. Я словно пытаюсь сдвинуть глыбу льда.

На долю секунды я замечаю сквозь его полупрозрачное тело серебряный блеск. И он тут же выгибается назад, его хватка ослабевает, и вот теперь-то я вонзаю свой халади в его грудь.

И анзу взрывается.

Дальше все происходит слишком быстро.

Из последних сил папа читает заклинание, способное остановить кровотечение. Благодаря этому мы успеваем прижечь раны нитратом серебра, работая с точностью и хладнокровием людей, которые рождены, чтобы бороться за жизнь ночь за ночью. А потом, как самый быстрый водитель из всех, я несусь в госпиталь, и там врачам удается стабилизировать папино состояние.

Когда маму убеждают, что жизни ее мужа ничего не угрожает, она смотрит на меня глазами, полными гордости, хвалит за то, что я расправился с анзу. Доме тоже поздравляет меня, заключая в крепкие объятия. Сколько лет я сам смотрел на него так же, с восхищением, как хотел хоть немного быть похожим на него. А теперь – это в его глазах сверкает гордость за меня. От этого меня захлестывают эмоции.

И теперь у меня появился еще один шип. Крупнее других. Мама поиграла с линиями, чтобы придать татуировке особенный оттенок – ледяной. Не совсем шип, а скорее сосулька, чтобы я ни за что не забыл свой триумф, из-за которого мама целую неделю ходит с раздутой от гордости грудью и улыбкой, на которой написано: «Это мой сын». Она рассказала о том, что случилось, всему Альянсу, и до меня дошли официальные поздравления. И за вампира, с которым я разобрался в одиночку, тоже. Если уж хвастаться, то по полной программе.

И все же, когда я смотрю на этот шип, улыбнуться не получается. Я-то знаю, почему он появился у меня на руке. Из-за кого. Это память не о победе, а о потере. Подтверждение, что я оставил окно открытым, и в мое сердце пробрался холод.

Мне следовало получше закутать сердце. Я и подумать не мог, что оно способно простудиться.

И вот еще что: когда я разглядываю свою татуировку, я вспоминаю о серебряной вспышке, настигшей анзу чуть раньше моего клинка. Это тот самый удар, который его и обезвредил. Из-за метели было ничего не видно. Я думал, это Доме, но нет. Он бы сказал. Папа лежал на земле, мама была рядом с ним. Кто-то нас спас. Спас меня. А все почести достались мне.

Я чувствую себя самозванцем.

Замечаю, что папа пристально наблюдает за мной, стоит мне вести себя тише и не так активно, как обычно. Его светлые глаза умеют читать секреты, что не слетают с губ, и это ужасно меня нервирует.

Мы решаем взять несколько дней отдыха, чтобы физически и морально восстановиться. Папа, которому был прописан строгий покой, посвятил эти дни изучению сотни древних кодексов. Когда дело касается разгадки тайн, ему, кажется, всегда мало.

Несколько ночей спустя я сопровождаю его на первый после атаки демона обход, чтобы размять ноги и подышать ночным воздухом, который каким-то образом нас подпитывает. Охотнику просто необходимо чувствовать лунный свет на своей коже и оружие в руках.

В итоге мы оказываемся на кладбище. Полагаю, что и это нам тоже необходимо. Запах гранита и кипариса. Шепот смерти.

Вдруг отец направляется к дьяволице, и я понимаю, что, возможно, наш сегодняшний обход был не таким уж и обычным. Остаюсь в стороне и рисую носком круги на земле. Мой взгляд, полный стыда и страха, направлен в пол. Я делаю вид, что не обращаю на них внимания, а на самом деле прислушиваюсь к беседе.

– Я нашел ритуал для ее освобождения, – сообщает отец.

Они оба разворачиваются к девочке-гулю. После столь длительного отсутствия Постре встретила ее радостным лаем и виляющим хвостом, а потом обнюхала ее и начала облизывать. На лице гуля появляется подобие улыбки, и они вдвоем отправляются поохотиться на мелких грызунов.

Колетт поджимает губы и сглатывает.

– Она будет страдать?

– Не должна. Это мирный ритуал. Призыв к покою и вечному отдыху.

Несколько секунд она смотрит на него, а потом кивает:

– Когда?

– В новолуние.

– Значит, через два дня.

– Да.

Хоть в этом и нет необходимости, Колетт делает глубокий вдох и вновь кивает:

– Хорошо.

Папа чуть склоняет голову и уходит. Я пытаюсь сдержаться, но все же поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее, и по моему телу проходит разряд, когда мы встречаемся взглядами.

Ее – темный, бездонный, полный печали. Я понимаю, что она, возможно, скоро потеряет самого близкого друга.

Когда я следую за отцом и посвистываю Постре, чтобы она шла за нами, я чувствую, как мою грудь сдавили одиночество и печаль Колетт.

Две ночи спустя, как и обещано, папа, Постре и я приходим на кладбище. Стоим среди благовоний, рун и начертанных на земле знаков. Даже не спрашивайте, я все равно в этом ничего не смыслю, но я послушно следовал указаниям отца, помогая ему на закате с приготовлениями.

Сижу на корточках, ставлю зажженную свечу на вершину многоугольника, который мы нарисовали на земле, и вдруг чувствую, как сжимается живот. Я словно лечу по американским горкам. По спине пробегает приятное покалывание, из-за которого волосы на затылке встают дыбом. Я поднимаю взгляд. Бум. Мне даже направлять его не нужно. Он сам устремляется туда, куда надо. Словно магнит. Словно пуля. Она здесь. Колетт, дьяволица среди могил. Я понимаю, что смогу ее отыскать, даже если ослепну и оглохну, потому что чувствую ее внутри себя. Она – компас, направляющий мои чувства.

Ее глаза встречаются с моими, острые как стрелы. Думаю, она тоже чувствует эту связь. Ее просто нельзя избежать. Все потому, что мы – две стороны одной и той же бесконечно вращающейся монеты. Охотник и добыча, которые гонятся друг за другом, не понимая, кто из них кто.

Да, должно быть, это и есть заклинание, которое держит нас в плену.

По крайней мере, так я себе говорю. Говорю, что я не так глуп, а она не так красива, когда вижу, как она выходит из-за надгробий и последние лучи солнца подсвечивают ее силуэт. Распущенные волосы, увенчанные венком из белых цветов. Они волнами ниспадают на ее обнаженные и соблазнительные ключицы. На ней простое белое платье, чей подол танцует, скользя по ее ногам при каждом дуновении ночного ветра.

В нашей культуре белый цвет – цвет скорби. Поэтому всю жизнь мы проводим в черном, а белое бережем для прощания. Свет, призванный забрать страдание. Свет, призванный направить все те души, что посвятили себя борьбе с тьмой. Свет, призванный отличить себя от них, от нежити, наших врагов и палачей.

Ей не стоило его надевать. Ведь мы никогда не окажемся на одной и той же стороне.

Я сжимаю кулаки и отвожу взгляд.

Она прекрасна, но в этом лишь вина заклятья.

Я скучаю по ней, но в этом лишь вина заклятья.

Я ненавижу ее, но в этом лишь моя вина.

Потому что это не та ненависть, что чувствует мама – ненависть охотника к вампиру. Это ненависть, которая кусается и ранит. Жгучая боль в груди; желание кричать, застрявшее в горле. Потому что я хочу подойти к ней, но если сделаю это, то обожгусь и забуду, кто я и на чьей стороне.

Она приближается, и я отхожу, чтобы встать рядом с отцом. Он сидит на земле, его ноги скрещены, перед ним – раскрытая книга. Он обменивается с дьяволицей взглядами и кивает. Все готово.

Мы ждем, когда земля разверзнется и покажется Рони. Разложившаяся, гниющая, труп, избегающий смерти.

С бесконечной нежностью Колетт украшает цветами остатки ее волосков и надевает поверх лохмотьев новое красивое платье цвета охры с оборками. Девочка в восторге глядит на новую одежду, смеется и все кружится и кружится, глядя, как летит подол. А потом бежит за своей отвалившейся левой рукой и снова крепит ее к запястью.

Я подхожу к Рони. У меня тоже есть подарок. Это плюшевая собачка, похожая на Постре. Я протягиваю ей игрушку и смотрю в единственный глаз девочки. Улыбаюсь. Мы провели слишком много ночей, играя друг с другом, и я к ней привязался.

Настоящая Постре описывает пару кругов вокруг Рони, виляя хвостом, лижет ей лицо. Будто бы приветствует. Или же прощается. Мы оба делаем шаг назад и смотрим на отца. Он снова кивает. Время пришло.

– Необходимо, чтобы она оставалась в центре, – предупреждает он дьяволицу.

Я цокаю языком. Это будет непросто. У нашей маленькой нежити шило в заднице. Но Колетт кивает:

– Я ее удержу.

Она с нежностью берет ее за руку:

– Иди сюда, я расскажу тебе сказку.

Она заводит девочку в центр начерченного на земле рисунка. Садится и усаживает Рони между своими скрещенными ногами.

– Мы не знаем, как это повлияет на тебя, – предупреждает папа.

– Заклинание, чтобы обрести покой и мир?

Он кивает:

– Возможно...

Колетт перебивает его, усмехаясь уголком губ:

– Будь что будет.

Папа вновь склоняет голову, соглашаясь с ней, а у меня в животе появляется неприятное ощущение. Это не выброс адреналина. Больше похоже на спазм. Тяжелый, сдавливающий, полный страха.

А если Колетт уйдет? Если она тоже?..

«Значит, мы со своей работой справились», – напоминает мне голос. Тот, к которому мне стоило бы прислушаться.

Голос, который игнорирует моя нога, что делает шаг вперед. Она словно пытается остановить происходящее.

Мне удается вовремя удержать себя на месте. Я тихо стою у края круга, наблюдая за ней, хотя она не смотрит на меня даже украдкой. Она сконцентрирована на Рони. Ей удалось захватить внимание девочки историей, которую она нашептывает ей на ухо. Историей, полной магии и таинств. Отец начинает читать заклинание, призывая стихии.

Время от времени Колетт поднимает взгляд, смотрит на созвездия, и раз я не слышу ее голос, я представляю, что она рассказывает Рони о девочке, мечтавшей о звездах. Девочке в черном и серебряном, которая взлетала, танцуя под луной, думая, что ее судьба предначертана на небосводе. Пока не упала.

Из могилы вырывается порыв ветра, он шевелит мои волосы, плюется пылью в глаза. Листва кружится, пыль и песок поднимаются в воздух. Верхушки деревьев склоняются. Птицы улетают. Постре скулит, а Колетт еще сильнее прижимает Рони к себе.

Когда ветер утихает, наступает тишина. Папа умолкает. Он закончил. Я задерживаю дыхание, не моргаю, стряхиваю оставшиеся песчинки, мешающие мне видеть.

Фигуры в центре круга застыли. Сердце начинает бешено колотиться. Оно с силой ударяется о ребра, рвется наружу, требует бежать к ним.

Я делаю шаг вперед, тот, что не смог сделать раньше, и захожу за линию круга.

Колетт шевелится, и я останавливаюсь как вкопанный. Дышу, и только тогда понимаю, что все это время задерживал дыхание.

Она опускает взгляд на Рони. Девочка лежит у нее на руках, голова покоится на груди, глаза закрыты. Спокойная, умиротворенная, спящая в венке из цветов, в золотистом платье.

Колетт опускает голову. Одна-единственная кровавая слеза стекает по ее щеке.

– Иди навстречу к своей маме, Рони. Наконец это случится.

Затем она смахивает слезу и рассматривает ее на пальце. Алая. Она касается клыков, закрывает глаза, и под полузакрытыми веками проскальзывают еще две слезинки.

Она быстро берет себя в руки. Вытирает глаза и встает на ноги, крепко обнимая тело Рони. Направляется к могиле девочки, а я хватаю одну из двух лопат, которые мы принесли, и иду ей помочь. Мы не произносим ни слова. Даже когда папа вместе с Постре присоединяется к нам. Мы копаем землю, из которой гуль выбиралась каждую ночь, а Колетт все так же держит ее на своих руках.

Когда яма готова, Колетт осторожно кладет в нее Рони. Девочка свернулась калачиком.

Она улыбается, обнимая свою плюшевую игрушку. Так похожую на Постре.

Добро и зло танцуют вместе

– Папа. – Я пытаюсь привлечь его внимание, пока мы собираем ритуальные предметы.

– Мм?

– Говорят, что у стражей не лучшая репутация в Альянсе, да? Я имею в виду, вас зовут, когда это необходимо, но...

– Но не слишком-то жалуют?

Киваю, сматывая веревку, которую мы использовали в качестве циркуля.

– Видишь ли, существует множество историй.

– О чем?

– Обо всем на свете. Человеческая память туманна, а воображение слишком богато. Благодаря ему мы и заполняем пробелы в прошлом. – Он закрывает баул со свечами. – Но я имел в виду происхождение стражей. Нам, охотникам, необходимо уравнивать силы с нашими врагами.

– Поэтому боги наделили вас некоторыми знаниями, – повторяю я то, о чем мне рассказывала тетя Росита во время наших карточных игр. – Заклинания света, чуждые темной магии нежити.

– Мы используем руны, кости, свечи и круги для призыва на кладбище. Ты и правда считаешь, что разница так велика?

Я молчу, не зная, что на это ответить. Появившаяся на его лице улыбка напоминает мне о детстве, когда он так же улыбался, терпеливо рассказывая про окружающий мир. Мне стоило задавать больше вопросов. Мне еще столько нужно понять.

– Это официальная версия, – продолжает он наконец. – Касту стражей, выдающихся охотников, избрали боги.

– А что, есть еще и другие версии?

– Разумеется.

– И что в них говорится?

Я закончил сматывать веревку и смотрю на него с желанием утолить свое любопытство, отчего он снова улыбается.

– Что мы украли магию. У нежити. Отчаявшиеся стражи, у которых не получилось удержать свою добычу. Они решили проникнуть в ряды нежити, чтобы завладеть их секретами.

– И под «проникновением» ты имеешь в виду?..

– Установление связей. Дружеских, интимных...

– «Интимных» означает?..

Папа с лукавым видом приподнимает рыжеватые брови. Его взгляд будто бы говорит: «Да, это именно то, что ты думаешь. Наконец-то ты думаешь об этом в нужный момент...»

А я стараюсь не смотреть на дьяволицу, которая все еще стоит на коленях у могилы Рони. Не смотрю, не смотрю, не смотрю. Только, конечно же, я смотрю. Украдкой. Едва заметно. Невинный взгляд.

Мои уши вспыхивают, и я молюсь, чтобы отец ничего не заметил, и тут он продолжает:

– Но есть еще одна версия.

– Какая?

– Смешанная кровь. Охотники-люди, которые обладают способностями, имеющимися лишь у нежити. Что-то в этом есть.

На случай, если он заметил, что я смотрю на дьяволицу и краснею, я нарочито изображаю брезгливость и недоумение:

– Но это же просто отвратительно, нет? Я хочу сказать, кто?..

У меня вырывается нервный смешок.

Черт, похоже, уши снова покраснели.

Моя игра достойна, блин, «Оскара».

И если лжеца можно поймать из-за его коротких ног^[14], то меня можно поймать на лжи, потому что я запинаюсь о свой член. Ну, вы поняли, потому что он у меня очень большой.

– Отвратительно, – говорю я еще раз, на всякий случай.

Да я настоящий Иуда. Сначала предаю свою семью, а потом отрекаюсь от Колетт.

– Не вся нежить напоминает сгнившие трупы. У многих из них вполне себе человеческая внешность. Ведьмы, колдуны, суккубы, младшие демоны, джинны...

Слово «вампиры» повисает в воздухе между нами.

«Хадсон, не смотри на нее».

Но я все же бросаю на дьяволицу взгляд. Наблюдаю за тем, как она склонилась от боли под звездным небом. В белом платье, с распущенными волосами. Человечная. Такая же, как когда танцует и смеется. Человечная? В моем взгляде читается тот же самый вопрос, когда я смотрю на нее.

Папа прочищает горло, а я быстро моргаю и начинаю внимательно его слушать. Уши по-прежнему горят.

– В любом случае для многих членов Альянса мы запятнаны тенью нежити. Мы слишком на них похожи.

– Вас презирают?

– Иногда. – Он надевает рюкзак с вещами. – Как думаешь, почему мы не охотимся вместе с маминой семьей?

– Ты им не нравишься?

Мы вместе направляемся к его машине.

– Они так и не приняли наши с Исабель отношения. Ее семья – охотники, которые придерживаются консервативных взглядов, настоящие воины. Они не одобряют заклинания, предпочитают использовать оружие или то, что могут контролировать.

– Но... Когда ты использовал заклинания, чтобы очистить свои раны и не истечь кровью... Или сегодня, когда ты помог Рон... гулю обрести покой... Если ты творишь лишь добро, какая разница, откуда оно берет свои корни? Какая разница, течет ли в тебе кровь нежити? Разве не нужно принимать во внимание другие вещи?

Папа открывает багажник и бросает туда рюкзак.

– Ты сейчас о вампирше говоришь?

– Что? Нет. Нет, разумеется, нет.

Я делаю шаг назад, поднимая руки и издавая тот самый смешок оскароносного актера. А потом подхожу ближе и спрашиваю заговорщицким тоном:

– А что? Ты думаешь, что?..

Папа вздыхает и чешет подбородок, прежде чем оглянуться туда, где Колетт сидит у могилы девочки, умершей несколько столетий назад.

– Думаю, у нее было много шансов убить нас и очень мало – помочь, но она не воспользовалась ни одним из первых и не упустила ни одного из вторых.

Он показывает мне кое-что, что держал до этого в тайне. Кинжал. Он сверкает под светом фар.

– Серебро самого высокого качества! – восхищается отец.

Лезвие покрыто рунами.

– На нем заклинание против темных сил. В нем чувствуется мощь.

Я тут же его узнаю. Это тот самый кинжал, который упал к моим ногам, когда взорвался анзу. Оружие, которое добралось до демона и позволило мне его прикончить. Тогда я пробежал мимо него, спеша к отцу, а когда вернулся на его поиски две ночи спустя, кинжала там уже не было. Я думал, мне все это причудилось. Но нет.

– Ты тоже его увидел, – понимаю я.

Папа кивает:

– И ты вернулся, чтобы отыскать его.

Он снова кивает. Потому-то мне и не удалось найти кинжал. И поэтому мама чуть не сошла с ума, когда узнала, что ее муж решил прогуляться после того, как едва не умер. Ну что ж, если выходишь замуж за потомка горцев, нужно быть готовой вот к чему: он будет страдать благородным самопожертвованием, а инстинкт самосохранения у него будет напрочь отсутствовать.

– Кто-то спас нас от анзу, – заключает отец.

Я вновь перевожу взгляд на Колетт:

– Думаешь, она...

Папа пожимает плечами:

– Если у нас и есть ангел-хранитель, показываться он не спешит.

– А вдруг это и есть дьяволица? – предлагаю я с ухмылкой.

Больше-то кандидатов нет.

– Возможно.

Больше он ничего не говорит, потому что не особо любит строить догадки. Но у него отменное чувство справедливости, и я понимаю, что именно поэтому мы здесь: помощь за помощь. Он подозревает, что Колетт спасла его семью, поэтому он пришел подарить Рони покой. Так вот почему он тогда засел за свои книги.

– Она спасла меня от гипорагны, – признаюсь я. – Около реки.

Я поднимаю футболку, чтобы показать ему шрам, оставшийся от ядовитого жала. Папа кивает:

– Верю. – И бросает последний взгляд на Колетт.

Я смотрю на него и улыбаюсь, понимая.

– Она тебе нравится.

Глубокий смех.

– Только маме не говори. – Он качает головой.

Ну наконец-то подозреваемый не я.

– Так, значит, ты не думаешь, что она... плохая?

– Хадсон, я страж. Найдутся те, кто будет утверждать, что в моих венах течет черная магия. И да, я мог бы остановить человеческое сердце парой заклинаний.

– Но ты этого не сделал.

Моя уверенность дает трещину, когда он вдруг затихает, становясь очень серьезным.

Его взгляд встречается с моим. Он кажется далеким, погруженным в воспоминания, и я понимаю, что многого не знаю о своем отце. До меня у него была своя жизнь, и, как и я, он прошел обучение в темных и холодных коридорах института Альянса. В отличие от меня, проживавшего в Пуэрто-Рико со своими родителями и семьей мамы, он рос в США, замкнутый сирота, ни одного знакомого лица рядом. Одинокий страж, которого презирали и боялись товарищи. Готовый казнить, готовый убивать.

Мое сердце громко стучит, пока он наконец не говорит:

– Однажды я чуть это не сделал.

Я выдыхаю с облегчением. По крайней мере, небольшим.

– Если у меня больше сил, чтобы творить зло, чем у других, делает ли это меня плохим? Или же я лучше других, раз отказываюсь это делать? А может, я хороший лишь время от времени?

Он разводит руками, не в силах найти ответ.

– Мне думается, что иногда границы размыты, – заключает он. – Добро и зло идут рука об руку, они переплетаются в хрупком равновесии. Оступиться можно всегда.

Я в тишине перевариваю его слова. В последний раз мой взгляд устремляется к ней.

– И все же?.. – Я сглатываю. – И все же нам придется ее убить?

Папа становится серьезен. Делает глубокий вдох.

– Не знаю. Это зависит от множества факторов.

Он чешет затылок и резким движением закрывает багажник.

– Например, от того, смогу ли я найти способ это сделать.

Я уже собираюсь сесть в машину, но потом передумываю:

– Вернусь пешком, – сообщаю я. – Разомну ноги.

Папа кивает, будто бы знал, что этим все кончится. Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида.

– Будь осторожен, Хадсон.

Он поворачивается и протягивает мне кинжал. Я спрашиваю себя, почему у вампирши оказался серебряный кинжал, зачарованный против зла, и почему отец мне его отдает. Я сжимаю челюсть, прежде чем его взять, и киваю в ответ.

Открываю дверь, чтобы выпустить Постре. Она пойдет со мной.

– Кстати, папа. – Я заглядываю в салон через заднюю дверь. – То, что мы не сражаемся бок о бок с другими охотниками... Доме от этого тяжело, он просто не жалуется. Он не заслуживает одиночества.

Теперь очередь отца задумчиво кивать.

Разбитые сердца

Гравий хрустит под ногами, когда я возвращаюсь назад. Колетт сидит на том же месте, уставившись в пустоту. Там, где на щеках высохли слезы, остались кровавые следы.

Она даже не смотрит на меня, когда я сажусь рядом, но гладит Постре по голове, когда та об нее трется. Ей всегда достается больше любви, чем мне.

– Как ты? – спрашиваю я тихо.

– А что, это важно?

И вот теперь она бросает на меня презрительный взгляд, который придает ее словам оттенок: «Тебе разве не все равно?»

«Черт, Колетт, конечно, мне не все равно. Пусть даже так и не должно быть».

Вместо этого я просто пожимаю плечами, делая вид, что меня это не задевает.

– Вы долгое время были вместе.

– Да. Но я ведь монстр, помнишь, охотник? Злая, бесчувственная, презренная...

– Это не так.

В моем голосе нет и тени сомнения.

– Откуда тебе знать?

Я обращаю внимание на ее покоящиеся на коленях руки. На каждой – черная руна. Я узнаю этот рисунок: Альянс использует руны на официальных похоронах. Символы мира и вечного покоя.

И вдруг я понимаю: как спокойно и решительно она выглядела, когда папа предупредил, что смерть может призвать и ее тоже. Ее одежда – не только траурная, но и погребальная. Как она дотронулась до клыков, как только все закончилась. Она проверяла, не исчезли ли они, и тень поражения скользнула по ее лицу. Затем она закрыла глаза, и из них потекли кровавые слезы. Такими слезами вампиры плачут, когда их боль искренна и глубока.

Я вспоминаю ту ночь, когда она воскресла в моем доме, а я позволил ей ускользнуть. Она хотела утолить жажду водой: «Иногда... я просыпаюсь и... на мгновение... забываю. Словно это был всего лишь ночной кошмар».

Она плачет кровавыми слезами по Рони, но и по себе самой тоже. Потому что ничего не получилось. Как тогда, с водой. Потому что девочка, мечтавшая о звездах, спустилась в ад и никак не может из него вырваться.

Колетт хочет умереть.

Осознание словно пощечина. Во рту появляется привкус желчи, он обжигает горло.

Я кладу свою ладонь на ее. На тыльной стороне моей руки татуировка на латыни Ab imo pectore. «Из самых глубин сердца». Один из моих наставников по боевому искусству говорил, что в каждый выстрел и каждый удар необходимо вкладывать все свое сердце, стрелять из самого своего центра. Эта рука, смертоносная, никогда не ошибающаяся, словно продолжение моего тела, корнями уходящее в сердце. Я левша, поэтому татуировка сделана на левой руке.

Видя, с какой нежностью эти слова обнимают ее пальцы, я спрашиваю себя: вдруг «из самых глубин сердца» имеет другое значение? Вдруг эта рука может быть чем-то большим, чем рука воина?

– Ты не такая, – повторяю я.

Монстр, презренное существо. И я понимаю, что она позволила мне обращаться с ней так, как я делал, только потому, что уверена в обратном. Мы принимаем лишь ту любовь, которой, как нам кажется, заслуживаем. Кажется, так говорил мой брат? А Колетт не оставила для себя и капли любви.

Ее глаза встречаются с моими.

– А жаль, – заключает она.

«Бесчувственная». Она встает и стряхивает землю с коленей.

– Так тебе было бы проще меня ненавидеть.

Она уходит, и я быстро встаю, чтобы догнать ее. Хватаю за руку.

– Колетт, я не...

– Что? – Она в ярости смотрит на меня, вырывается из моей хватки. – Ты не что, охотник?

В ее взгляде читается боль, и я колеблюсь, утопая в ней.

– Ты меня не ненавидишь? – с издевкой вскидывает она свою знаменитую бровь.

Я не могу ответить, потому что это непросто. И да и нет. Потому что я разрешил ей себя укусить. Потому что это не должно повториться. Потому что рядом с ней все теряет ясность. Все, что я знал о себе, расплывается.

Из-за моего молчания она снова разворачивается.

– Подожди.

Я вновь беру ее за руку, а она обнажает клыки, предупреждающе рыча прямо в мое лицо.

Это напугало бы любого, но я сохраняю спокойствие. Она снова рычит, угрожающе скалит зубы. Я даже не вздрагиваю.

– Я тебя не боюсь.

Потому что меня пугает не Колетт, а то, каким я становлюсь рядом с ней.

Ее лицо искажается, плечи опадают.

– А следовало бы, – шепчет она.

Силы покидают ее, и она начинает плакать. Алые слезы, стекающие по щекам.

Я прижимаю ее к груди.

– Следовало бы, – повторяет она сквозь всхлипы, пытаясь вырваться, но слабо.

Я держу ее, пока она содрогается от рыданий. Жду, пока не утихнет буря, предлагая себя в качестве скромного убежища, чтобы она знала, что ей не нужно справляться с этим в одиночку, держа всю боль в себе.

Сам того не желая, я вдыхаю ее запах. В нем слишком много воспоминаний. Сглатываю и закрываю глаза. Возможно, я тоже нуждался в этом объятии. Потому что с теплом ее тела внутри меня развязываются узлы, о существовании которых я и не подозревал.

Черт, у меня явно какие-то проблемы.

Поэтому, когда она отстраняется, вытирая слезы, и смотрит мне в лицо, я сдерживаюсь и позволяю себе лишь прильнуть губами к ее макушке вместо того, чтобы отыскать губы.

Я заставляю себя сделать шаг назад. Отвожу взгляд.

– Ладно, – заключаю, сжав кулаки, увиливаю.

Если я уже помог ей настолько, насколько мог...

Не удерживаюсь и бросаю на нее еще один взгляд. Рука автоматически тянется вперед, касается ее щеки. Нежно провожу большим пальцем по ее скулам. Ab imo pectore. «Из самых глубин сердца» на ее бледной коже.

– Я приду завтра, ладно? – обещаю я. – В то же время, чтобы ты не оставалась одна без Рони, хорошо? Можем поболтать.

Она кивает и смущенно улыбается, будто благодарит. Я улыбаюсь в ответ, так мы и прощаемся.

Возможно... мы можем стать друзьями.

Как только остаюсь один, я пишу Мариам. Говорю, что хочу ее видеть, что соскучился.

Она отвечает краснеющим смайликом и поцелуем с сердечком.

Я чувствую укол вины.

Говорю себе, что не обманываю. Не совсем. Мои чувства реальны. Без сомнения, есть тот, по кому я скучаю. Просто я ищу там, где его не найти.

На десерт... ты

Я сдерживаю слово и следующей ночью прихожу на кладбище с Постре. Сажусь рядом с Колетт напротив могилы Рони. Мы смотрим перед собой в тишине, окруженные сверчками и танцующим в кронах деревьях ветром. Земля не дрожит. Ничего не происходит.

– Как ты с ней познакомилась? – интересуюсь я.

Вы уже поняли, что я не могу долго молчать и сидеть на месте. Я кидаю Постре палку, чтобы она ее принесла обратно.

Не глядя на меня, Колетт ухмыляется:

– Я пыталась убить ее.

Киваю:

– Да, так обычно и начинаются лучшие отношения.

– Ты так думаешь, охотник?

А вот теперь она разворачивается ко мне и смотрит с усмешкой.

Я смеюсь:

– Виновен.

Следующий взгляд, которым мы обмениваемся, чуть более теплый, доверительный, близкий. Я улыбаюсь. Колетт тоже. Затем она отводит взгляд и вздыхает.

– Я знала, что здесь появился гуль, и пришла его уничтожить. Но, увидев ее, я поняла, что ей просто не хватало тепла. Со временем мне удалось сложить ее историю воедино.

Она тонет в воспоминаниях, а я – наблюдая за ней.

– Хадсон, – вдруг говорю я.

– Что? – моргает она, сбитая с толку.

– Хадсон, – повторяю. – Меня зовут Хадсон.

Упс, я забыл сказать про Армандо. Какая глупая и неожиданная оплошность.

Она улыбается и кивает, благодаря за доверие. Еще одна стена между нами рухнула.

Чтобы разрядить ситуацию, я киваю в сторону моей девочки.

– А ее зовут Постре.

Она кивает и повторяет слово, пробуя его на языке.

– В переводе с испанского «десерт», – объясняю я, ведь она не говорит по-испански. – В ней, как и во мне, течет латиноамериканская кровь.

– Мда, я бы сказала, что в ней течет кровь бельгийской овчарки. Но тебе, папито, виднее, – пытается она произнести с мексиканским акцентом, вызывая у меня смех.

– У тебя ужасно получается.

– Я знаю.

А то я уж начал думать, что она все делает идеально.

– Почему «десерт»?

Понимая, что мы говорим о ней, Постре подходит ближе, и Колетт начинает чесать ее за ушами.

– А, ну потому, что это одно из величайших наслаждений в жизни.

Она весело смотрит на меня. Мой энтузиазм совершенно искренний и остается таким, когда я завожу свою речь:

– Видишь ли, еда необходима. Ты можешь наслаждаться ей в большей или меньшей степени, но она все равно будет лишь необходимостью. Чтобы выжить. Десерт же... Ах, десерт!

На моем лице отражается восторг, и я начинаю жестикулировать.

– Десерт – это каприз. Он может скрасить твою жизнь. Словно вишенка на торте. Когда ты кончаешь без сил. Просто потому, что тебе этого хочется.

– Ага, поняла. То есть, когда какая-нибудь ночная тварь вас съест, она может сказать: «Мне было необходимо съесть охотника, это же вопрос выживания. Но собака... Ах, эта собака! Это был просто сладкий каприз. Как кончить в изнеможении на лицо». – Она драматично вскидывает руки. – «Это был... десерт».

– Я же не говорил...

Я смотрю на нее обиженно. От моего восторга не осталось и следа. Теперь это имя уже не кажется мне таким гениальным.

– Что ж, ты только что все испортила.

А эта чертовка смеется. Гребаная дьяволица.

– Больше не буду с тобой любезничать, – заключаю я и встаю. – Давай поднимайся. Пошли побегаем. Это ты у нас мертва и бесчувственна, под стать своему беспощадному сердцу, а у меня от холода уже яички сжались.

– А мы знаем, насколько они важны для твоего любимого органа.

– Именно.

Я срываюсь с места. Постре радостно лает и следует за мной. Колетт, как обычно в черном спортивном костюме, который она надевает для визитов на кладбище, вскоре догоняет нас. Она немного ускоряет темп и самодовольно улыбается мне.

Не успеваю заметить, как мы начинаем бежать по-настоящему, подначивая друг друга, заставляя ускоряться с каждой секундой.

Она обожает соревноваться... но не так сильно, как я.

В итоге мы оказываемся на вершине холма, с которого открывается вид на кладбище. Запыхавшиеся, уставшие, но довольные. Обмениваемся веселыми взглядами и смеемся.

– Ты тоже устаешь? – любопытствую я, тяжело дыша.

– От тебя? Разумеется. Просто хорошо это скрываю. Воспитание, сам понимаешь, – и подмигивает мне.

Я же говорил вам: та еще штучка, ужасно бесит.

Думаю, именно это мне в ней и нравится. Потому что, с адреналином в крови и зашкаливающим уровнем дофамина, я вдруг встаю к ней лицом к лицу и смотрю с вызовом.

– Да что ты говоришь! А ну-ка!

Я выпячиваю грудь, и когда она решает толкнуть меня, чтобы защитить свое личное пространство, в которое я вторгся, я хватаю ее и целую.

Целую, потому что такой она мне нравится больше всего – растрепанной и счастливой. Потому что я сгораю от желания. Потому что я себя не контролирую и не хочу.

Она замирает, удивленная. Затем ее рот реагирует на мой поцелуй, и в течение нескольких секунд, когда наши губы встречаются, а языки сплетаются, все становится идеальным. По телу пробегает разряд удовольствия и активирует нервные рецепторы. И мою единственную извилину тоже, как же без этого. Она встает на дыбы, приветствуя Колетт.

Богоматерь Божьего Провидения, эти поцелуи – врата в ад.

– Черт возьми, Колетт! – стону я в ее губы, притягивая все ближе, чувствуя, как она прижимается к моей эрекции.

Вот он, мой десерт. Сладкий каприз. Последний оргазм.

Затем она отстраняется, а я лукаво ей улыбаюсь, думая, что она играет со мной, но потом замечаю ее серьезное лицо и потемневший взгляд. По моему изменившемуся лицу она понимает, что я стану ее умолять, пусть даже и без слов. Она не дает мне и рта раскрыть, хмурится и отходит на шаг назад.

– Мне начинают надоедать твои метания, охотник. Объяснись уже.

– Я...

Ладно, мне нет оправдания, нечем крыть. Я принимаю поражение и опускаю руки.

– Ты права. Прости. Я настоящий мудак.

Дьяволица удивленно улыбается, от чего черты ее лица смягчаются.

– Вся эта ситуация сбивает меня с толку, – признаю́сь.

Она кивает:

– Понимаю.

– Спасибо.

Я искренне ей улыбаюсь, а она закатывает глаза, противится, но уголки ее губ начинают подрагивать. Чуть-чуть.

Я делаю шаг вперед, сокращая между нами дистанцию.

– Значит... это означает, что?..

Я лукаво приподнимаю брови.

Она смеется и щелкает меня пальцем в грудь, прямо по соску.

– Нет.

– Ай, – ною я.

Хватаю ее за руку, когда она уходит, и делаю жалобное лицо. Она смеется, но все равно вырывается.

– Кстати, Хадсон.

– А? – Я смотрю на нее с надеждой.

– Ты же в курсе, что твое имя было в тех отчетах, которые вы мне принесли?

Я застываю на месте:

– То есть ты его знала с самого начала?

На ее лице появляется дьявольская улыбка.

– Не знаю, о чем ты, Хадсон... Армандо.

И, уходя, хохочет.

Я ни разу не отрекался от матери, но... кто-то должен был остановить ее у крещенской купели. Мы все знаем, что она не всегда обдумывает свои решения.

– Эй, дьяволица! – кричу я ей. – Завтра в то же время?

Она мне не отвечает, но улыбается.

Это было «да»

Я знал, что эта улыбка означала «да».

Ладно, я все-таки не был до конца уверен, поэтому пришел весь на нервах, задаваясь вопросом, не веду ли себя как идиот. Постре бросала на меня взгляды, мол, «Ты чего напрягся, бро, я не чую никакой угрозы», и терлась о бедро, пытаясь успокоить меня и продемонстрировать свою безоговорочную поддержку.

Но потом, пройдя пару тревожных кругов – ведь мы пришли раньше – и увидев, что она все же здесь, я улыбаюсь. Душа поет, и я понимаю, что все это того стоило. И сомнения, и ожидание, и поиски... или же разрешение, чтобы она меня нашла.

Не переставая улыбаться, я иду ей навстречу. Наши пальцы переплетаются. Случайно, ненароком.

Я поглаживаю пальцем тыльную сторону ее ладони:

– Ты пришла.

Она тоже улыбается. Пожимает плечами, будто не придает этому особого значения. Я смотрю на нее и... черт. Надо бы понять, когда я перешел от «Хочу трахать ее, пока у меня не отпадет член» к этому ощущению нежности, которое наполняет меня, от которого хочется крепко обнять ее, запустить пальцы в ее волосы, вдыхать запах, целовать в макушку... а потом, разумеется, трахнуть. Потому что это дивное тело в такой близости от моего ожидает лишь одно. Но сначала мне хочется ее обнять, убедиться, что улыбка никогда не сойдет с ее лица. С нежностью, с...

Я резко выпускаю ее руку и прокашливаюсь, отводя взгляд.

Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься.

Она не замечает, потому что как раз присела, чтобы поздороваться с Постре, погладить ее по голове. Хоть выражение моего лица и стало серьезным, я не могу не улыбнуться, глядя на них.

«Мои девчонки», – думаю я с нежностью.

И тут же снова становлюсь серьезным. Нет. Они не мои девчонки. Не во множественном числе. Дьяволица не...

Она поднимает голову, все еще сидя на корточках рядом с Постре, и улыбается мне. Ее глаза полны звезд. А я чувствую тяжесть всего мира на своих плечах.

Вновь трусливо отвожу взгляд. Сглатываю. Стоило бы сбежать, но я не хочу.

– Побегаем? – предлагаю я, все еще боясь на нее взглянуть.

Она кивает, и мы бежим. Я не могу собраться, смотрю на землю, и она пользуется моментом, чтобы столкнуть меня с дороги, как раз когда мы вбегаем в лес вокруг кладбища. Я моргаю, пытаясь понять, что произошло, пытаясь сосредоточиться. Она смеется и показывает мне язык.

– Будешь двигаться с такой скоростью – тебя черви сожрут, – издевается она и припускает дальше, а Постре рядом с ней, потому что моя собака обожает выпендриваться, ей нравится всегда быть первой.

Колетт удается меня рассмешить, и я бегу за ней. Она не собирается мне подыгрывать и, едва я до нее добегаю, тут же ускоряется. Я тоже ускоряюсь и пробегаю мимо.

Потом она обгоняет меня.

Так мы и бежим: обгоняя друг друга, подначивая, останавливаясь, чтобы понять, где соперник, пытаясь его обдурить и вновь обогнать.

Мы добегаем до поляны около речной заводи, чьи темные воды разливаются до самого горизонта, окутанные туманом под лунным светом.

Я не могу восстановить дыхание, но чувствую адреналин, дофамин, тестостерон и все эти гребаные гормоны, от которых может разгореться желание. Я прижимаю к себе Колетт, потому что эта нежность, которую я упоминал ранее, все еще внутри меня, но... желание взять ее оказывается сильнее.

Гораздо сильнее.

Потому что вид этой очаровательной попки, мелькающей передо мной, – настоящее преступление против моих яичек. Ее улыбка, тело в спортивной форме и грудь просто просятся ко мне в руки. Ее запах и близость...

Я наклоняюсь к ее губам и останавливаюсь в миллиметре от них. Соберись, соберись...

Она просила меня прекратить эти игры.

Я просил себя не подводить семью.

Наши взгляды встречаются.

Мы смотрим на губы друг друга.

Мы стоим, не двигаясь, чувствуя, как сгущается воздух.

Я вглядываюсь в ее лицо. Черт, она заслуживает большего. Заслуживает того, кто устелет ее кровать розами и гордо возьмет за руку.

А потом я пытаюсь вспомнить, что она такое. Ее клыки. Кровь, стекающую по подбородку. С каждым разом этот образ становится все более размытым. С каждым разом я все больше теряюсь.

«Добро и зло идут рука об руку».

Любовь и ненависть тоже.

Но я не хочу думать о любви. Не с ней. Не могу себе этого позволить.

Я отпускаю ее. Делаю шаг назад, мои челюсти сжаты.

– Твою мать! – Я в раздражении провожу рукой по волосам. – Это полная задница.

– Что?

– Ты – моя пицца или картошка, Колетт.

– Что? – повторяет она, с каждой секундой выглядя все более потерянной.

– Да, моя пицца или картошка, и этим ты меня просто убиваешь.

Она удивленно приподнимает бровь.

– Это из песни одной испанской группы, – объясняю я. – Пара придурков сняли видео в гараже и загрузили в Сеть, а я его нашел. Хотя, кажется, сейчас они стали популярными и даже поедут на «Евровидение». В песне они разговаривают с матерью, которая спрашивает, что они хотят на ужин: пиццу или картошку. А раз оба эти варианта ужасно вкусные, выбрать они не могут!

Я с чувством размахиваю руками, как и всегда, когда говорю о еде, чувствуя необыкновенное родство с этими несчастными музыкантами перед лицом одного из важнейших решений в жизни.

– И этот выбор их просто убивает. А ты, Колетт, убиваешь меня, – перед тем как воскликнуть в раздражении, я взъерошиваю себе волосы. – Потому что я хочу тебя съесть!

Мы смотрим друг на друга.

– Так заканчивается песня, – объясняю я.

– То есть... – хмурится она. – То есть они хотят съесть свою маму?

– Что? Нет! – Я смотрю на нее так, будто у нее крыша поехала.

– Но ты сам сказал, что они с ней разговаривали.

– Твою мать, Колетт, сосредоточься! Я говорю про тебя! Я хочу съесть тебя! Потому что ты – моя пицца или картошка.

Я наконец понимаю истинное значение песни, над которой хохотал с Доме, не понимая всю глубину чувств.

– Ты – и то и другое.

– Пицца... и картошка.

По ее лицу видно, что она изо всех сил пытается понять меня.

– Именно. Вместе. Удержаться невозможно. И ты, блин, убиваешь меня, просто убиваешь. Ты ведь знаешь, что я никогда не шучу насчет еды, правда?

Как истинный Телец, я горжусь своей страстью к еде.

– Класс, это лучший комплимент, что ты мог придумать.

Я хлопаю в ладоши:

– Именно!

– Ну да, потому что есть мужчины, которые дарят тебе цветы, а есть те, кто сравнивает тебя с... пиццей.

– Ты хочешь цветов?

Я с уверенностью делаю шаг навстречу и беру ее за руку:

– Я принесу тебе цветы.

– Нет, я...

– Все, что попросишь, – настаиваю, потому что, кажется, я совсем потерял голову.

Откровение из песни сильно меня поразило. Я задумчиво качаю головой.

– Я никому никогда не дарил цветов. – А сейчас мне даже хочется это сделать! – Разве что только тому, кто был при смерти. – Я вспоминаю тетю Роситу в больнице. – А потом эта гадина не умерла. – Она все еще на этом свете, живет-поживает и разводит неопытных юнцов в карты.

Колетт отпускает мои руки и закрывает лицо, хохоча.

– Хадсон...

– Святой кол, как же мне нравится, как мое имя звучит у тебя на губах.

Видите? Вот поэтому-то я и настоящий мудак. Потому что мне уже следовало ей обо всем рассказать.

Мы встречаемся взглядами. Ее губы чуть приоткрыты, словно просят, чтобы их укусили. Если у меня еще оставались какие-то сомнения, то теперь они улетучились.

– Ладно, хватит о цветах. – Я встаю перед ней на колени. – Клянусь всеми святыми клятвами Альянса, Колетт, я от тебя без ума. Хочу тебя прямо сейчас. В сию же минуту. Прямо здесь. Ты не хочешь цветов, и я уже понял, что приносить тебе еду тоже не стоит, но...

Я лукаво улыбаюсь ей и трусь носом о ее промежность.

– Я могу тебя съесть. – Приподнимаю брови. – Что скажешь, моя пицца или картошка?

Я вновь втыкаю нос и стону.

– Я же знаю, тебе это нравится. – Улыбаюсь ей с лицом полным фальшивой невинности. – Ужин в качестве перемирия?

Провожу языком по губам, а Колетт настолько ошарашена, что не может сдержать смех. Это хороший признак. По опыту могу сказать, что смех – это всегда хорошо. Означает: «Продолжай, мачо, мои трусики уже намокли».

– Ты невероятный.

– Знаю, – принимаю комплимент и улыбаюсь ей. – А мой рот еще лучше.

– Но не настолько хорош, как твое жонглирование метафорами для соблазнения, да ведь?

Она не отходит, поэтому я провожу тыльной стороной руки между ее ног и стимулирую ее большим пальцем. И понимаю, что ей это нравится, когда вижу, как она слегка прикрывает глаза и тяжело дышит, откинув голову назад.

Я снова улыбаюсь, приписывая себе полбалла... и потому что мне нравится смотреть, как она наслаждается. Я продолжаю ее трогать и понижаю голос:

– Ну так... что? Просто так. Не обязательно что-то делать потом. Все ради тебя. Первый шаг к тому, чтобы начала обо мне думать как о твоем любимом мудаке.

Немного отстраняюсь, ожидая ответа. Черт, да я уже весь завелся. Если она скажет «нет», то я буду мастурбировать до потери пульса, думая об этом моменте.

– Небольшая дружеская услуга, – резюмирую я.

Я ведь вам говорил, что хочу быть ее другом? Видите, я очень стараюсь.

Вопросительно смотрю на нее. Она смотрит на меня.

– Друзья? – поднимает бровь.

– Лучшие, – заверяю я ее.

Она в раздумье закусывает губу. А затем очень медленно, застенчиво кивает.

– Да! – радостно восклицаю я и прижимаю ее к ближайшему дереву. – Я с тобой, дьяволица, сотворю чудеса!

Она смеется над моим энтузиазмом и поспешностью, с которой я срываю с нее брюки и нижнее белье, оставив только кроссовки, чтобы ей не пришлось стоять босиком на земле.

Я вновь провожу по ней тыльной стороной руки и... м-м-м. Чувствую, что она вся влажная, и от этого по моему телу пробегает разряд.

Я прикусываю губы и молюсь всем тем богам, которые только захотят меня услышать.

– Не знаю, как ты это делаешь, дьяволица, но я в восторге.

И я прекращаю болтать, потому что для моего рта появились дела поважнее. На этот раз я не стану молоть чушь.

Я облизываю ее сверху донизу, надеясь, что ее губы раскроются для меня, и полностью отдаюсь этому удовольствию. Она дрожит и стонет, цепляясь за дерево, к которому прислонилась. Видите? Да я охрененный друг!

Отстраняюсь лишь на секунду, чтобы сказать, как сильно наслаждаюсь этим моментом:

– Черт, ты мое самое любимое лакомство.

– Ну, я уже что-то немного запуталась, – вырывается у нее сквозь стиснутые зубы, потому что я уже вернулся к своей работе. – Я вроде как была десертом? – Она испускает стон. – Ты же говорил, что лучше десерта ничего нет.

– Ладно, договорились, ты – десерт, – быстро заключаю я, чтобы не отвлекаться.

– Но десерт разве лучше, чем пицца и картошка, вместе взятые? – выдыхает она с удовольствием, ее ногти царапают кору. – Не хочется снижать свою категорию.

– Тогда ты будешь мороженым из пиццы и картошки.

Ее ноги начинают дрожать, и она запускает пальцы в мои волосы, просит продолжать.

– Ладно, – говорит она, тяжело дыша. – Мороженое из пиццы и картошки.

Клянусь вам, это самое оригинальное, что когда-либо говорила мне девушка во время оргазма.

Я все еще прижимаюсь ртом к ее телу, пропитанный ею, не могу сдержаться и начинаю хохотать. Смотрю на нее – она тоже смеется. Хохочет по-настоящему, смехом, который сотрясает все тело, не оставляя места изяществу. Наши глаза встречаются, пока мы хохочем от души. Учитывая ситуацию, это самая странная беседа из всех, что у меня были, в то же время она не лишена смысла и принадлежит лишь нам двоим.

Я встаю и провожу рукой по губам, чтобы вытереть их, а затем хватаю ее и целую, просто потому, что хочу этого. Потому что мне нравится тонуть в этих губах, зажимая ее тело между собой и деревом.

Отстраняюсь, чтобы отдышаться, и пробегаюсь взглядом и пальцами по ее лицу, убирая выбившиеся из хвоста волосы. Мне кажется, я могу смотреть на нее бесконечно. Каждый раз я обнаруживаю новую деталь, которая делает ее еще красивее. Черта, с которой я уже был знаком, но которая вдруг захватывает все мое внимание. Я хочу созерцать эту черту, изучать, познавать, а потом вновь вернуть ее в карту линий дьяволицы, моих любимых, чтобы потом пробегаться по узнаваемым тропам.

– Где ты родилась? – неожиданно спрашиваю ее.

Просто так.

Она отвечает не сразу, будто сомневается, будто ей сложно возвращаться в прошлое. Возможно, оно слишком далеко. Поэтому, когда она наконец шепчет ответ, он звучит как подарок:

– В Оттаве.

Логично, не так уж и далеко отсюда.

– Ты канадка?

Она кивает, и я дрожу. Целую ее в шею, заставляя извиваться от щекотки, и прижимаюсь еще сильнее к ее телу.

– Ох, детка, ты даже не представляешь, как меня это заводит, – стону я в ее кожу.

Она хихикает, пытаясь прикинуться невинной овечкой.

– И по-французски говоришь?

Я закусываю мочку ее уха, не отстраняясь ни на сантиметр.

Теперь она облизывает мне шею, от чего по коже бегут мурашки, а потом мурлычет в ухо:

– Oui^[15].

Я целую ее в губы, мои руки сжимают ее задницу.

– Блин, каждое новое открытие о тебе заводит меня еще сильнее, – бормочу я беспомощно.

Как то, что она оценивает мои кулинарные метафоры, а секс с ней может быть веселым, не теряя при этом дикости. Думаю, это-то и называется «союзом душ». Когда знаешь, что другой будет тебя поддерживать, какими бы сумасшедшими твои идеи ни казались другим. Когда вы находитесь в пространстве, где можете быть сами собой, без осуждения и упрека.

– Хадсон.

– А?

– Мне кажется, физически невозможно возбудить тебя еще сильнее, чем мне это уже удается.

И я бы мог сказать ей, что она слишком много о себе возомнила, если бы не тот факт, что моя эрекция в данный момент упирается ей в живот, умоляя взорваться внутри нее.

– Это может навредить твоему здоровью, – добавляет она, выписывая круги бедрами, доводя моего товарища до предынфарктного состояния.

Как и всегда, она права, потому что, скорее всего, одно из моих яичек вот-вот лопнет. А может, и сразу оба.

Даже спорить не буду.

– Так вылечи меня, – умоляю я, осыпая ее шею поцелуями.

Она замирает, словно обдумывает сказанное. Я отстраняюсь и провожу рукой по волосам, пытаясь успокоиться.

– Ладно, ладно. Я сам сказал, что после нам не обязательно делать что-то еще. – Я отступаю, подняв руки вверх, стараясь на нее не смотреть, потому что стоит мне это сделать... – Я человек слова.

Потому-то я никогда и не обещаю ни вечной любви, ни что секс повторится.

– Давай, иди сюда.

Теперь уже ее руки и губы зовут меня.

– Ты же понимаешь: то, что ты всегда, как и я, хочешь секса, означает лишь одно – ты больна, – говорю я, целуя ее в губы. – Ужасно больна.

И я знаю, что Колетт поднимет бровь, за секунду до того, как она это делает.

– А ты что, получается, здоров?

– Я к своему диагнозу привык.

Я пожимаю плечами и прижимаю ее к себе, чтобы снова поцеловать.

– Но не беспокойся, я принимаю тебя такой, какая ты есть. Со всей твоей нездоровой тягой к сексу. Даже несмотря на то, что мне тяжело с ней справляться.

Диагноз поставлен, лекарства нет, так что нам не остается ничего другого, кроме как отдаться нашему недугу. Мы целуемся, трогаем друг друга, одежда начинает мешать. Я и глазом не успеваю моргнуть, как уже пробираюсь внутрь, приподняв ее задницу, чтобы она обхватила ногами мои бедра, прижавшись к нашей верной опоре – дереву. У него мы так и не спросили, хочет ли оно быть частью нашего приключения.

Я стону от удовольствия, когда чувствую, как она, теплая и влажная, принимает меня. Сжимаю зубы, прижимаясь лбом к ее лбу.

– Боже, храни Канаду, – рычу. – Я сделаю себе татуировку с ее флагом.

– Кажется, у тебя уже не осталось свободного места.

– Найдем.

Без сомнения, Канада это заслужила.

Нежить не умирает

Татуировку я не сделал. Пока. Но даже и так она не выходила у меня из головы целый день. Я начинаю сходить с ума. Потому что мы уже оказывались в этой ситуации, и я знаю, чем все закончится. Я буду слишком растерян, мы оба будем ужасно рисковать, моя мама убьет нас обоих.

Это не может повториться. Не должно.

Дерьмо латмурское. Я слишком сильно тру лицо, когда умываюсь после тренировки. Смотрюсь в зеркало и вижу в своих глазах растерянность и страх. Закрываю их и выдыхаю. Как я уже и говорил: полная задница.

Прекрасная и сексуальная задница, от которой я схожу с ума. Потому что у нее глаза, полные звезд, милая улыбка, а еще она вскидывает бровь, как никто другой на этой планете. Да уж, это движение бровей задает ритм созвездиям, оно способно устрашить небесных титанов.

Я снова несу чушь. И именно поэтому, чтобы убедить себя, что это просто задница, ничего больше, до наступления ночи я встречаюсь с Мариам. Чтобы напомнить себе, что я никому не принадлежу. Что я остался тем же, кем всегда был: свободным ублюдком, ищущим удовольствия, подпитывающим свое эго, удерживая высокую планку.

«Вот он я», – говорю я себе, когда заставляю ее стонать, словно музыкант, годами оттачивающий свое мастерство.

Однако моих ушей музыка не достигает, потому что у поцелуев Мариам нет вкуса ни пиццы, ни картошки. И уж тем более мороженого. И пусть она милая и приятная девушка без заморочек, которая, я знаю, тоже посмеялась бы над моими кулинарными метафорами, мне не хочется ей их объяснять. Нет желания.

Поэтому я прощаюсь натянутой улыбкой и быстрым поцелуем в губы, когда она спрашивает, не хочу ли я остаться на ужин.

В наше обычное время я снова на кладбище.

Колетт улыбается, увидев меня. А потом удивленно моргает, когда видит, что я несу в руках.

– Как я и обещал.

Я протягиваю ей букет хризантем, собранных по пути. Скромных, небольших. Одни из немногих цветов, растущих в эти холодные месяцы. Предвестники зимы. Мои хризантемы мягкого розового оттенка, подчеркивающего их бледность. Мне они кажутся красивыми и нежными. Похожими на Колетт, когда она улыбается и говорит о своем прошлом, когда я забываю о ее клыках и темноте, что ее окружает.

Потому-то мне и не стоило приносить ей цветы.

Но, полагаю, уже слишком поздно, потому что она их принимает с той же осторожной робостью, с которой я их дарю.

– Спасибо, – шепчет она, изучая мое лицо, не зная, как реагировать, словно ей нужно сначала разгадать меня, найти недостающую частичку, чтобы сложить пазл, который мы никак не можем закончить.

Я прочищаю горло, потому что ее пристальный взгляд заставляет меня нервничать... или потому, что я чувствую себя глупо из-за этих цветов, или же потому, что я и сам не знаю, какой частички нам не хватает. Наверное, той, из-за которой мы бы не взорвались в конечном итоге. Если, конечно, это возможно, ведь когда мы вместе, мы словно огонь и бензин. Обречены гореть.

Я поворачиваюсь к Постре, чтобы снять удушающее напряжение.

– Смотри, она тоже принесла тебе подарок. – И снова кашляю.

Мне удалось сделать так, чтобы моя девочка удержала на своем носу открытку, которую я заметил на витрине в одном книжном магазине этим вечером. Именно открытка виновата в том, что я принес Колетт цветы. На ней нарисованы шарики и крупно написано «Поздравляю!», а рядом – пустое место, чтобы я мог дописать причину поздравления. Колетт присаживается, чтобы взять открытку, и чешет Постре за ухом. Потом читает надпись и поднимает не одну, а сразу же обе брови, и смотрит на меня.

– «Поздравляю! Ты не умираешь!»?

Моя правая нога беспокойно выводит круги на земле.

– Да, из-за цветов. Потому что я тебе их принес... но ты не умираешь. – Поднимаю большие пальцы вверх. – Это важно.

Одна из ее бровей вернулась на свое место, в то время как другая так и остается в приподнятом состоянии.

– Хадсон... не знаю, хуже это или лучше, чем когда ты принес мне еду.

Ну конечно. Она ведь нежить, а значит, не может умереть, потому что... с технической точки зрения она уже мертва. Застряла на ничьей земле.

Я выхватываю у нее из рук открытку и комкаю ее, чтобы спрятать в задний карман брюк. Надо было дать Постре заполнить открытку, у нее бы и то лучше получилось.

Колетт смеется и смотрит на меня с жалостью.

– Неудивительно, что ты редко это делаешь.

– Да уж, – смущенно киваю я.

Вдруг я чувствую, как ее рука касается моего лица. Я смотрел в пол, поэтому не заметил, как она подошла. Поднимаю глаза и вижу ее улыбку. Она поднимается на цыпочки и целует меня в щеку.

– Цветы чудесные. Спасибо.

Возможно, дело в окутавшей нас ночи и тишине, которой объявляют войну сверчки, но в ее прикосновении, поцелуе и словах ощущается привкус близости, родства... в эту самую секунду я бы отдал за нее жизнь. А это, черт возьми, нехорошо.

Я накрываю ее ладонь своей, чтобы она не убирала ее, ведь мне так нравится ощущать кожей ее прикосновение. Ab imo pectore. Я целую ее ладонь и закрываю глаза, чтобы вдохнуть запах черной вишни. Едва открыв их, я вижу ее глаза, и мое сердце, отмеченное созвездиями моей семьи, вздрагивает. Я чувствую, как оно стучит, и у меня внутри все сжимается.

Ее взгляд разбивает меня на тысячи кусочков, а потом собирает воедино, оставаясь внутри. Очень глубоко.

Я слышу слова брата: «Тебе потребовалось каких-то двадцать восемь лет, чтобы обнаружить у себя сердце».

«Не так уж и плохо», – добавил он.

Да ни хрена.

Да, Колетт не умирает, а вот я немного да.

Поэтому я притягиваю ее к себе, беру ее лицо в руки.

– Черт, Колетт, – стону я прежде, чем прижаться к ее губам, чтобы не утонуть в захлестывающих меня волнах.

– Ты в порядке?

Она убирает мои волосы, чтобы изучить мое лицо, беспокоясь об отчаянии, которое передалось ей вместе с поцелуем.

– Нет. – Я качаю головой, закусив губу. Меня выдает одна слеза. – Я не в порядке.

Голос предательски ломается, и она вытирает мои слезы.

Разумеется, я не в порядке. Мне до усеру страшно. Потому что я все понимаю. Все ясно как белый день. Потому что, возможно, я уже давно это знаю, но только сейчас позволил себе это принять. Или, точнее, мне уже некуда бежать, и не осталось никаких оправданий.

– Колетт, – шепчу я ей, смотря в глаза. – Ты мой Ф...

Порыв ветра прорывается сквозь кроны окружающих нас деревьев, кружит листья, и мы оба чувствуем это. Следы Мариам в моих волосах и на коже; послевкусие ее кондиционера с банановым запахом и ванильным кремом для рук.

Я четко ощущаю эти запахи и знаю, что Колетт тоже. Она отступает, и ее взгляд тускнеет. Она делает вдох, и ее развитое обоняние хищника улавливает все остальное. Ласки и поцелуи.

Она отводит взгляд. Сжимает челюсть и кулаки.

– Колетт.

Я подхожу к ней, открывая рот, чтобы произнести первое, что придет в голову.

Но она не дает мне шанса. Ее взгляд бросает мне вызов.

– Побегаем?

Она бросает цветы на ближнюю могилу и, не подождав меня, срывается с места.

Я бегу за ней.

На этот раз она со мной не церемонится. Сегодня нет ни шуток, ни улыбок, ни лукавых взглядов. Сегодня она заставляет меня попотеть. Я смотрю лишь вперед, концентрируюсь только на самом беге.

Я задыхаюсь, как загнанная лошадь, мышцы ног горят огнем, но ей все же удается выжать из меня еще пару метров, прежде чем мы добегаем до нашей привычной цели. Когда я оказываюсь там, то пытаюсь улыбнуться ей, задыхаясь. Пресвятая Дева, кажется, меня сейчас вырвет. Она отталкивает меня.

– Если бы я на тебя охотилась, ты бы уже был мертв, охотник.

– К счастью, мне нравится, когда ты на меня охотишься, – пытаюсь отшутиться, напустив на себя самый игривый вид, который только могу позволить себе в данных условиях.

Ее лицо мрачнеет еще сильнее. Наконец она взрывается и говорит то, что давно должна была сказать:

– Пошел ты в задницу, Хадсон!

– О, это тоже можно устроить, если тебе в кайф. Этого мы еще не пробовали.

На мою улыбку она отвечает очередным толчком в грудь, словно ей хочется вытолкнуть меня из поля зрения. В раздражении с ее губ срывается ругательство:

– Ты!.. Ты!..

Она рычит и поворачивается спиной, готовая уйти.

– Я что, Колетт? – требую ответа, идя за ней по пятам, потому что меня достало, что она все время молчит и убегает вместо того, чтобы высказать мне в лицо все, что я заслуживаю. – Давай же, скажи!

Я бью себя в грудь, чтобы она поняла, что я здесь и готов принять ее слова.

– Во имя бороды Мерлина, первого стража, разозлись ты уже на меня!

Думаю, я тоже злюсь. Ужасно. На себя самого. На нее. На всю ситуацию. На то, что люблю ее и не люблю, что облажался теперь, когда наконец это осознал.

– Давай, выскажи мне, черт возьми, все, что я заслуживаю! Хватит позволять мне обращаться с тобой как с грязью!

Потому что на самом деле тысячи девушек, которые и пальца ее не стоят, закатывали мне скандалы за меньшие проступки. Ее отсутствие любви к себе меня просто бесит. Она должна знать, что достойна гораздо большего, чем какой-то придурок, как я. Она должна любить себя так же, как я люблю...

Я тяну ее за руку и вдруг оказываюсь на земле. Она применила идеальный захват.

Смотрю на нее снизу, в моем взгляде боль. И в этот момент, увидев ее в лунном свете, силуэт в темной спортивной одежде, с забранными в хвост волосами, я все понимаю. Карусель изображений, словно вспышки, мелькает передо мной:

Она сражается с гипорагной, используя мое копье.

Принимает смерть, решительно произнеся Sein zum Tode.

Казнит двух оборотней за их преступления.

Ее манера драться, уворачиваться и использовать оружие. Ее хитрость, удары ногами, хорошо натренированные рефлексы и прямая спина.

Pax tecum на могиле Рони.

Руны смерти и прощания на ее руках.

Серебряный кинжал против демона.

– Ты – охотница.

На секунду даже ветер останавливается после этой фразы, произнесенной вслух.

– Ты принадлежала Альянсу, – настаиваю я.

Вдруг все кажется таким ясным...

– Ты была одной из нас.

Она не меняет позы, я вижу лишь ее профиль. Затем она медленно поворачивается, ее взгляд сливается с темнотой ночи.

– Нет. – Тишина. – Я была лучшей.

Я встаю, отряхиваясь от грязи. Она вонзает в ночь каждое слово, как кинжал:

– Лучшим оружием Альянса, Хадсон. Его главной надеждой. Его гордостью. Самым блестящим будущим.

А вот теперь я слышу ярость. Она вибрирует в ее голосе, видна в сжатых кулаках. Колетт встает на расстоянии вытянутой руки. Дрожит.

– Сметать ночных тварей с лица земли было смыслом всей моей жизни. Я собиралась выйти замуж за охотника, почти такого же хорошего, как и я. Мы хотели завести детей и тренировать новых охотников, сильных, умных и смелых, для нашей благородной миссии. Мы бы чтили мою родословную, мой народ, мою семью.

Кровавые слезы стекают по ее щекам. Ее голос становится ниже.

– Мстить за смерть моей матери, истребляя тварей, которых я всегда так ненавидела. Одну за другой. Пока бы не избавилась от них всех.

– И что случилось?

Она горько смеется:

– Что случилось? Взгляни на меня!

Она сжимает кулаки, закрывает глаза и трет лицо в гневе, в отчаянии, будто хочет стереть все воспоминания. Затем продолжает рассказ:

– Я не справилась. Победа осталась за Джеки. – Она вырывает каждое слово из груди, будто вонзенные в нее колья. – Но меня не убили, нет. По мнению Джеки, я оказалась слишком хорошенькой, чтобы умереть.

Она вновь безрадостно смеется и выдыхает:

– Меня обратили. Я стала принадлежать Джеки. В этом и заключалась месть вампира. Гениальный ход. Мы охотились на стаю прислужников Джеки, в Париже. Полноценная охота, даже война. Мы проникли в сердце вампирского дома. Я забрала многих из этой стаи. Древних, могущественных вампиров, находившихся на службе у Джеки. А Джеки досталась я. Лучшее оружие Альянса превратилось в его худшего врага. – Она с яростью пинает камень. – Пятно на моей родословной. Позор моего народа. Стыд для них всех, потому что они не смогли меня поймать.

Она смотрит на меня, и я сглатываю. Чтобы вселить в меня страх, клыки не нужны.

– Я их убила, Хадсон. Всех своих. Такова была месть Джеки. – Она отводит взгляд и смотрит вдаль. – И мое вечное наказание.

– Поэтому ты и хочешь умереть, – шепчу я.

У меня пересохло в горле.

Ее улыбка становится жестокой.

– И ты даже на это не сгодился, охотник.

– Но я же послужил для тебя покаянием, разве нет?

– О чем ты? – моргает она.

– Катализатор всего того презрения, что ты чувствуешь к себе. – В моем голосе слышен упрек.

Она, кажется, не знает, что на это ответить, поэтому я ей объясняю:

– Брат сказал мне, что мы принимаем лишь ту любовь, которой, как нам кажется, достойны. Позволяем обращаться с собой так, как нам кажется, с нами должны обращаться. Если я тебе и нравился, то лишь потому, что ты считала, что достойна презрения. Поэтому позволяла мне возвращаться к тебе снова и снова. Поэтому согласилась на наш своеобразный договор. Потому что...

– Потому что никто больше не сможет меня полюбить? – заканчивает она за меня.

Ее улыбка высокомерна. Бровь презрительно вздернута.

– Не переживай, я уже давно это приняла. Ты не открыл для меня ничего нового, охотник.

– Нет, Колетт. – Я пытаюсь взять ее за руку, но она отмахивается. – Не надо так. Это неправда.

Я спрашиваю себя, почему мы говорим о ней, но в итоге разбивается мое сердце. Почему от холодности, с которой она о себе говорит, мне так больно. Почему осознание того, через что она прошла и как сильно страдает, вызывает у меня ярость.

– Не надо строить из себя хорошего парня, Хадсон. Тебе не идет. Ты и сам прекрасно знаешь, что я есть и что мне положено. Вот поэтому-то я тебя и выбрала.

– Нет. – Я перегораживаю ей дорогу, потому что она вновь пытается ускользнуть. – Это тебе не идет такое поведение. Скажи, что это неправда?

– Что конкретно?

Я бы предпочел, чтобы она была в бешенстве, кричала, чтобы каждое слово можно было списать на ярость. Потому что холодность, с которой она со мной разговаривает, обжигает. Стена контроля, которую она возводит между нами.

– Что ты так не думаешь. – Черт, в глазах щиплет, хочется что-то ударить. – Что я был для тебя не этим – грязной тряпкой, о которую можно вытереться.

– Нет, Хадсон. – В ее улыбке нет ни нежности, ни радости. – Ты был тем, с кем можно заняться легким сексом. С тобой не нужно было скрываться. Контролировать клыки, придумывать персонажа и его жизнь... Так же было и с Уильямом.

Наши взгляды встречаются. На этот раз они словно пересекаются на замерзшей пустоши. В ее глазах больше нет звезд, лишь бездонная пустота. Упоминание ее бывшего любовника настроения не улучшает. Особенно когда она сравнивает его со мной. Эту отвратительную пиявку, которую я обратил в пепел. А ведь она этому так радовалась.

– Серьезно, Колетт? Да ладно, что за хрень.

Потому что я надеюсь, что был чем-то большим. Я не могу быть настолько ничтожным, если она для меня значила так много. Так много, что я был готов предать свою семью и все то, чем я являюсь.

Она вновь говорит, чтобы еще сильнее разбередить открывшуюся рану:

– А разве для тебя я была чем-то другим? Тебе не нужно было лгать и изображать любовь, которую ты никогда не сможешь почувствовать...

Я не отвечаю. Она разворачивается, бросает взгляд на меня через плечо:

– Помнишь, что ты мне сказал? «Не приближайся ко мне»? Теперь я говорю тебе то же самое. Посмотрим, сможешь ли ты хоть раз в жизни сдержать слово.

И вот теперь она действительно уходит.

Видите? Думаю, потому-то я и не люблю дарить цветы. Так себе инвестиция.

Наследие, которое тебе принадлежит

Ночью я не могу сомкнуть глаз. И все же встаю с кровати с четким решением в голове. Я захожу в библиотеку отца и встаю перед его письменным столом, за которым он сверяет информацию из разных кодексов.

– Я вынес свой вердикт.

Он снимает своей рукой размера XL очки размера XS, которые использует для чтения – да, я вам уже говорил, что это ужасно смешно, – щурится и, поморгав, внимательно на меня смотрит.

– Я про линию, которая отделяет добро от зла. И что важнее: наша сущность или же наши поступки. – Я делаю шаг вперед и расправляю плечи. – Я хочу быть фриком-задротом.

Бах. Произношу это с уверенностью.

Когда молчание затягивается и он не реагирует так, как ожидалось, я понимаю, что мне нужно прояснить для него кое-что:

– Я хочу помогать. Как ты. Как ты помог Рони. Как можно было еще помочь... Возможно... – Я развожу руки в стороны, стараясь придать важности своей речи. – Я хочу защищать своих так, как это делаешь ты. Как ты спас нашу семью при помощи заклинаний, которые не позволили тебе истечь кровью. Я не хочу больше видеть мир в черно-белом цвете. Хочу передвигаться в серой зоне. Потому что именно в ней и скрыта суть всего человеческого.

Я выдыхаю воздух, раздувший мои легкие, и смотрю отцу в глаза.

– Хочу, чтобы ты натренировал меня, как быть стражем.

А то вдруг он не до конца понял термин «фрик-задрот».

Папа встает. Чтобы посмотреть ему в лицо, мне приходится поднять подбородок. С другими людьми такого не происходит. Сделав это, я встречаюсь с удовлетворенной улыбкой, проглядывающей сквозь рыжую бороду. Он сжимает мое плечо, и меня накрывает волной гордости, которую излучают его глаза и этот жест. Я к такому не привык.

Я съеживаюсь, чувствуя себя маленьким мальчиком. Так всегда происходит, когда я рядом с ним. Вижу себя больше ребенком, нежели взрослым.

– Если я готов, конечно... – бормочу с поникшей головой.

Знаю, что не всем это дано. Вдруг я слишком много на себя взял. Вдруг я облажался, как бы сказала мама.

В конце концов, я всего лишь мальчишка, который думает одной-единственной извилиной. Что же я наделал? А что, если я его этим обидел? Ведь он ко всему подходит с особой серьезностью и скрупулезностью, учится всю жизнь. Как мне только в голову пришло сравнить себя с ним?

– Хадсон. – Он выдергивает меня из мыслей, вновь сжимая плечо.

Я поднимаю взгляд, боясь встретиться с его гневом. Но в его глазах я вижу лишь теплое приветствие.

– Ты готов.

– Потому что я твой сын? – сомневаюсь я. – Если это так, то я больше чем уверен, что эта часть наследства досталась Доме. Он гораздо более одарен. Он терпелив и умен, в отличие от меня. И ответственен. И...

Отец прерывает мой словесный понос:

– Потому что ты призвал анзу.

«Привлеченный болью разбитых сердец», – вспоминаю я слова брата.

– Что?

Я умудряюсь подавиться слюной и начинаю кашлять. Во-первых, из-за того, что мой отец может догадываться о том, что мое сердце разбито и, что еще хуже, из-за кого. А во-вторых, из-за его предположения, что именно я стал причиной того, что злющая ледяная метель с зубами оказалась здесь и чуть было не превратила нас в градинки.

Но папа почему-то улыбается:

– Я знаю, что ты его позвал. Ты спас мне жизнь.

– А! – Я с облегчением киваю.

Знаю, что вызвал его во время битвы. Я сконцентрировался на своей боли и... в этом и заключается «вызов», да ведь? Хотя это та же самая боль, которая привела его в этот город. Но, наверное, не я ведь один страдал? Если к этому прибавить боль одной могущественной вампирши...

Нет.

Не хочу думать о Колетт. Ни о том, больно ли ей. Ни о том, была ли наша общая боль настолько сильна, что вызвала ледяного демона, который смог бы разделаться с моей семьей и со всем городом.

Папа делает шаг мне навстречу и кладет руки на плечи:

– И потому, что ты чувствуешь силы тьмы.

Я в недоумении моргаю:

– Разве не все охотники это могут?

Он загадочно улыбается:

– Она привлекает тебя. Завораживает.

И вот теперь да: я снова думаю о Колетт. О том...

– Пульсирует в тебе.

Я отвожу взгляд и прокашливаюсь.

У меня зарделись уши, и я молюсь, чтобы отец говорил в общем, а не об одной конкретной дьяволице. Она настолько явно присутствует в моей голове, что я почти верю, что это можно прочесть у меня на лбу, что она звучит даже в моем молчании.

Но отец, кажется, ничего не замечает. Он поворачивается, чтобы оглядеть свои полки, возвращается с четырьмя толстенными книгами и кладет их на стол.

– Начнем?

Он радуется, как ребенок... Двухметровый ребенок с сильными ручищами, покрытыми рыжими волосами и веснушками. Я не могу не улыбнуться.

– Это делает тебя счастливым, правда?

Отец внимательно смотрит на меня:

– Я счастлив, когда ты счастлив, Хадсон. Когда счастливы мои дети. Неважно, что для этого потребуется.

Полагаю, в этом и заключается отцовство.

После того как я провел с ним, копаясь в книгах, рекордное количество времени, – думаю, за это мне могли бы вручить диплом магистра по задротству, – я встречаюсь с Мариам для того, ради чего я с девушками никогда не встречаюсь: поговорить.

И под «поговорить» я подразумеваю кое-что, чего ни разу не делал: сказать, что мне не хочется больше с ней встречаться в стиле «давай сегодня без одежды». Потому что это ненормально, потому что мое сердце и тело думают о другой.

И вот тут-то мы сталкиваемся с третьим пунктом, который тоже совсем не про меня: я не пускаюсь в объяснения. Обычно я позволяю счастливице самой решить, что она больше не хочет иметь со мной ничего общего.

Мариам все понимает. Особенно когда я говорю ей, что с той девушкой мы никогда не будем вместе, а значит, мы оба остаемся с разбитым корытом.

– Эм... Хадсон, это ведь не твоя двоюродная сестра? – спрашивает она и тут же себя поправляет: – Я имею в виду, что ты, разумеется, говоришь о ней. Но она ведь тебе не родственница? Не по-настоящему?

На ее лице появляется очень смешная гримаса отвращения, и я смеюсь:

– Нет, Мариам, она мне не родственница.

– Ну и слава богу.

Она с облегчением вздыхает, и это немного уязвляет мою гордость. Я, значит, решил с ней порвать, а ее беспокоит лишь мое возможное кровное родство, из-за которого я не смогу больше наслаждаться тем шикарным телом. В общем, мне не понять женщин.

Ну а если честно, я рад, что она так спокойно все восприняла. Мариам – чудесная девушка, и мы отлично провели вместе время.

Затем она предлагает мне утешительные объятия, и я ей за это благодарен. Честно.

Хотя это не спасает меня от холодного и одинокого возвращения домой. Как вообще люди живут без секса? Они мазохисты или как?

Когда я захожу домой, то вижу, как Доме в третий раз что-то хомячит на кухне. Да, с его телосложением быка, якобы зависимого от анаболиков, одним перекусом не обойтись. И лучше, чтобы в приемах пищи присутствовало много арахисовой пасты.

Я тоже щедро намазываю на хлеб пасту из открытой банки и сажусь рядом. Вздыхаю:

– Какое же говно.

– Арахисовая паста?

Он смотрит на меня с таким ужасом, словно я его капец как обидел. Клянусь, я начинаю беспокоиться за свое физическое здоровье. Он, похоже, только закончил тренировку, потому что все еще ходит с обнаженным торсом чернокожего игрока НБА, выставив на всеобщее обозрение отлично проработанные мышцы.

Если думаете, что я завидую, то, конечно же, нет. Не то чтобы я многие годы мечтал стать шкафом из красного дерева, как брат, вместо того, чтобы быть бледной книжной полкой.

– Да нет, не паста. Паста, как и всегда, хороша.

– А. – Он с облегчением вздыхает и расслабляется.

Да, несмотря на разный цвет кожи... все же мы братья. Еда важнее всего. Он оттяпывает приличный кусок от своего бутерброда.

– Так, а в чем тогда проблема?

Я снова вздыхаю:

– Да я про любовь.

Доме чуть не задыхается от хохота.

Вот и поделом ему, потому что потешаться над бедами несчастного младшего брата...

Когда он прокашливается, то улыбается мне, словно акула, с очень белыми и очень устрашающими зубами, заляпанными арахисовой пастой.

– Так, значит, ты все-таки влюбился...

– И совершенно зря. Влюбленность – тот еще отстой, – утверждаю я. – Смысла, блин, просто ноль.

Он снова смеется и хлопает меня по спине:

– Добро пожаловать в мир простых смертных, братишка.

Я показываю ему тот самый палец, который мама на полном серьезе грозилась отрезать и отдать на съедение зомби, если мы снова будем его использовать для демонстрации братской привязанности. Он хохочет еще громче.

– Так вот почему ты везде таскаешься с папой? Чтобы посмотреть, сможет ли он отменить заклинание?

– Я серьезно, кто вообще в добром здравии захочет чувствовать такое?

Доме качает головой и улыбается сам себе.

– А нам, что ли, дается выбор?

Я неохотно фыркаю и с ложкой набрасываюсь на пасту. Доме, видимо, понимает, что мне очень плохо, и даже не отчитывает за то, что я залезаю в его банку облизанной ложкой.

– А ты почему такой довольный?

Его улыбка становится еще шире.

– Я буду участвовать в экспедиции и поеду в Европу с другими молодыми охотниками со всего мира. Мы будем обмениваться знаниями и уничтожать всяких тварей. Папа нашел для меня эту программу.

Потому что «Я счастлив, когда счастливы мои дети. Неважно, что для этого потребуется» иногда предполагает разлуку с одним из сыновей. Я улыбаюсь. Доме и правда в восторге от этой идеи. И я еще более явно осознаю, насколько одиноко ему было, как сильно ему было нужно интегрироваться в большую группу и познакомиться с новыми людьми, пусть даже он ни на что никогда и не жаловался.

Теперь уже я хлопаю его по спине, рискуя вывихнуть себе палец.

– Очень рад за тебя, братишка.

Радуюсь, что поговорил тогда с отцом.

Но потом до меня доходит:

– Но это ведь значит, что вся ярость мамы, в ее худшие моменты, сосредоточится на одном из нас.

Акула с зубами, измазанными арахисовой пастой, вновь улыбается:

– Удачи с этим, бро.

Проблемы с запахом мертвечины

Да, вы угадали: папа счастлив, Доме счастлив, а я наконец-то начинаю взрослеть – или как лучше назвать все это дерьмо, когда ты поступаешь правильно, не подключаешься для подзарядки к чужому порту, – и вот тут-то и начинаются проблемы. Потому что кто-то там наверху решает сбалансировать весы.

Проблемы с запахом мертвечины.

Этими самыми глазами, что видят все через экран с помощью интернета, Доме уже пару дней следит за возможной нежитью в близлежащих городках. Уже вечер, а он все так же продолжает набивать брюхо, хотя это уже даже не шестой перекус, а полноценный ужин. Вдруг, глядя на экран планшета, он бросает жареный початок кукурузы на тарелку и подает сигнал тревоги:

– Зомби, зомби! – Доме вытирает рот и руки, чтобы увеличить картинку на экране. – В Маунт Джой. – Быстро что-то печатает для проверки. – В десяти минутах на машине отсюда. Какой-то придурок все стримит прямо с телефона. У этого дебила никакущий инстинкт самосохранения.

Большего не нужно; мы тут же выезжаем.

Мне не стоило бы радоваться, но... черт возьми, как же я люблю движуху!

Мы экипируемся и рассаживаемся по машинам быстрее, чем оборотень провоет. Те трое едут в машине с папой, а мы с Постре следуем за ними в Jeepito; вторая машина хороша на случай внезапного вмешательства. Зомби, конечно, не блещут интеллектом, но их появление может быть спланировано другой, более хитрой и могущественной тварью, которая, возможно, затаилась в тени. Так что мы с моей девочкой появимся чуть позже, посмотрим, как будут развиваться события. Папа настраивает свои устройства для обнаружения темной энергии, а мама ведет машину.

А я... а я поддаюсь импульсу и пишу Колетт.

Не знаю, зачем я это делаю. Постре, кажется, тоже задается этим вопросом и бросает на меня взгляд, когда я кидаю телефон на место рядом с водительским, на котором она восседает. Переводит взгляд с телефона на меня.

– Не надо на меня так смотреть, – отвечаю я. – Она же все-таки охотница, верно?

Или, возможно, меня просто разрывает от желания найти любой предлог, чтобы узнать, как она, но не бежать ни за ней, ни за ее задницей, ни за ее улыбкой. Улыбкой, которая временами может быть настолько нежной, что поселяется внутри тебя, а временами становится настолько жестокой, что обжигает и уничтожает.

– Что ж, возможно, она вообще меня заблокировала, – закрываю я вопрос.

И Постре, отличающаяся деликатностью, не настаивает.

– Кстати, нам предстоит серьезный разговор о смене твоей клички. Когда появится свободная минутка.

Я прекрасно понимаю, что ее рутина с восемнадцатичасовым сном и мыслями о еде в остальные шесть оставляет нам мало времени для принятия жизненно важных решений.

Рядом с перекрестком находится церквушка Кросс-Роуд^[16] – с названиями американцы не заморачиваются, – окруженная кладбищем, затерявшимся среди деревьев, ведущих к сельскохозяйственным угодьям.

Мама паркует внедорожник, и вся троица отправляется охотиться на зомби, которые рыщут по кладбищу в поисках ужина. Постре и я направляем Jeepito к задней границе поля. По мнению отца, в той зоне тоже могут быть зомби, но никакой другой могущественной твари он не заметил.

Последние уличные фонари остаются позади, поэтому я надеваю на лоб фонарь и включаю его, когда мы выходим из машины. В воздухе – гудение, несмолкающая вибрация. Похоже на мотор. Мы выглядываем из-за деревьев и замечаем работающий трактор, брошенный посреди поля.

Черт, придется выходить на открытую местность. Я заряжаю пистолет и, навострив уши, направляюсь к трактору с Постре, которая прикрывает меня сзади. Мы двигаемся быстро и бесшумно, пользуясь защитой деревьев, а потом и они остаются позади.

У трактора мне открывается прекрасный панорамный вид на кишки, кровь и лежащий на земле сотовый, который все еще продолжает вести стрим. А его хозяин? Тот умник, что снимал появление зомби вместо того, чтобы уносить ноги.

Я иду по следу, пока не натыкаюсь на его тело, спрятанное за кучей земли, в нескольких метрах от трактора. Им лакомится зомби. Едва он успевает пошевелиться, как его череп пронзает серебряная пуля. Чтобы убедиться наверняка, я убираю пистолет в кобуру и достаю халади, одним махом перерезаю ему шею.

Затем оборачиваюсь к Доме.

– Ты меня забрызгал, – упрекаю я его, увидев прилипшие к ботинкам кусочки мозга. Убираю оружие.

Он пожимает плечами.

– Ты слишком медленный. Всегда слишком близко подходишь, потому что тебе нравится резать, а не стрелять.

Он смеется, легонько пиная ликвидированную нежить, убеждаясь в том, что тот сдох и не шевелится. Теперь нам предстоит его сжечь.

Я смотрю на фермера. Ему уже не помочь. Его тоже нужно будет сжечь; а то вдруг решит проснуться, превратившись в подобие того, кто его сожрал.

Доме достает запасную канистру с бензином и поливает оба тела.

– Ты такой старомодн...

Из-за холма на нас выпрыгивает пара зомби. Доме оказывается к ним ближе и к тому же стоит спиной, поэтому они набрасываются на него. Брат рычит, когда один из них вонзает зубы ему в руку. Я стреляю из пистолета в другого – чтобы брат в следующий раз не говорил, что я медленно спускаю крючок – и тут же разворачиваюсь, уворачиваясь от третьего зомби, выбежавшего из-за деревьев. Я пинаю его в спину, едва он пробегает мимо, и срываю скальп.

Слышу, что Доме продолжает отбиваться, но прежде, чем я успеваю к нему подбежать, появляются еще два зомби, и Постре набрасывается с открытой пастью на одного из них.

– Зомби-засада у начала полей! – предупреждаю я родителей через наушник и снова стреляю. – Мы с Доме здесь.

Если брат пришел мне на подмогу, полагаю, ту зону они уже зачистили, и родители остались там, чтобы убедиться, что никого не пропустили.

– Твою мать, – бормочу я, увидев позади краем глаза еще троих зомби, пытающихся окружить меня.

Я разворачиваюсь, надеясь, что Постре разберется со своим противником. Они подобрались слишком близко, и я меняю пистолет на халади, потому что Доме прав: резать мне легче, чем прицеливаться. А на таком расстоянии это еще и быстрее, и эффективнее.

Я отражаю атаку и рублю головы, слыша, как Постре и брат заняты своим делом.

Первой появляется мама. Она держит автомат, но стрелять не может, боится попасть в нас, поэтому решает достать свой набор длинных ножей.

– Хадсон, сзади! – кричит она мне.

Зомби, с которым я сражаюсь, не дает мне повернуться, хотя краем глаза я вижу, как его товарищ набрасывается на меня со спины, снова со стороны холма. Он готов вцепиться мне в шею или плечи своими гнилыми зубами.

До того как он до меня добирается, между бровей ему вонзается копье с серебряным наконечником. Руки, держащие копье, принадлежат Колетт. Она в костюме охотницы, словно одна из нас. На ремне оружие, волосы забраны. Она вынимает копье и поверх моего плеча вновь вонзает его в зомби. Копье проходит слишком близко от моей яремной вены, в которую зомби пытался вонзить свои зубы. Признаю, у меня аж яички сжались.

– Ты слишком медленный, – ворчит она.

Это уже вторая подобная фраза за сегодня.

Я улыбаюсь.

Ей, а не какому-нибудь зомби. Легкой, мимолетной улыбкой, на которую она не отвечает. Затем мы встаем спина к спине, чтобы противостоять остальным.

И мне уже не нужно смотреть назад. Потому что я знаю – она там. Чувствую ее движения. Мы идеально синхронизируемся, чтобы прикрыть друг друга и прийти на помощь. Сражаемся так, словно мы единое целое. Будто делаем это всю жизнь.

Я же говорил: мне не нужно ее видеть, она живет внутри меня.

Две стороны одной монеты. Отец это имел в виду, когда сказал, что меня притягивает темнота? Потому-то мы и чувствуем это притяжение? Поэтому я все время возвращаюсь к ней? Или же я сам ее вызываю? Как тогда с демоном.

Единственное, в чем я уверен: она появилась здесь из-за меня, сомнений нет. И я этому очень рад. Потому что зомби слишком много. И потому что, когда я сражаюсь рядом с ней, я стараюсь как никогда. И наслаждаюсь так, словно все происходит впервые.

Я чувствую всем телом, что был рожден для этого. Мы оба. Вместе.

Папа появляется за спиной мамы, и вместе мы, тяжело дыша, разбираемся со всем батальоном зомби – необычайно многочисленным. Да, мы забрызганы их внутренностями, но мы победили.

Или... нет. Доме падает на землю, кажется, ему плохо. Он бросает взгляд на рану на плече и тут же поднимает голову. Он ищет меня глазами, в них читается страх. Он полностью раздавлен.

Выбор

– Братишка!

Я бегу к нему и проверяю то, из-за чего он так сильно испугался.

Кожа вокруг укуса на трицепсе начала гнить, превращаться в мертвую ткань. Превращая его.

Не все зомби являются переносчиками вируса, который может тебя обратить. Но если среди этих оказался один, способный заразить других, то понятно, почему их столько здесь развелось.

– Отрезай, – умоляет Доме, вытягивая руку. – Давай же.

Прежде чем заражение распространится на все тело, прежде чем вирус попадет в кровоток... Возможно, уже слишком поздно.

Мама подходит с ножом наготове. Слезы катятся по лицу брата, он весь дрожит. Доме хочет казаться стойким, но не может контролировать губы, с которых срывается стон.

У меня пульсируют виски.

Его рука. Правая рука. Которой он держит оружие и прицеливается. Рука охотника, который без нее уже никогда не будет прежним. Охотник, который всего час назад радовался своей поездке в Европу с другими охотниками. Смелый воин, полный мечтаний, которого ждало светлое будущее. Теперь он станет калекой.

Колетт встает на колени рядом со мной, и, щелкнув пальцами перед лицом, возвращает меня в реальность.

– Туго перевяжи вену. Чтобы зараженная кровь не текла дальше, – приказывает она мне.

Пока я достаю жгут, который мы все носим при себе, и перевязываю руку брата, я вижу, как она обнажает клыки и вонзает их в сочную вену на локте.

Мама издает такой вопль, словно это ее только что укусили. Душераздирающий крик матери, которая видит, как ее ребенку причиняют боль.

Она достает амулет, который мы украли у другого вампира и который она схватила как одержимая, и наводит на лицо Колетт.

– Отойди от моего сына, дьяволица!

Колетт смотрит на нее, даже не вздрогнув, и продолжает сосать. Затем она отстраняется, с отвращением выплевывает черную, вязкую и вонючую кровь и вновь вонзает клыки.

– Назад! – ревет моя мать.

Слезы текут по ее лицу, она еще ближе подносит амулет, но это не дает никакого эффекта.

Тогда она решает воспользоваться своим серебряным ножом. Отец хватает ее за локоть.

– Исабель, мне кажется, она хочет помочь.

Мама останавливается, и мы втроем смотрим, как Колетт вновь выплевывает отвратительную зараженную кровь.

Спазмы сотрясают ее тело, и она встает на четвереньки, чтобы ее вырвало. С исказившимся лицом, но твердым взглядом она вытирает уголки губ и вновь кусает Доме.

Я изучаю его рану. Края все так же гниют, но рана не расползается. Ей удалось остановить заражение.

Колетт подносит свое запястье к моему лицу, отступает чуть-чуть, чтобы сплюнуть, и отдает мне команду:

– Кровь вампира поможет с регенерацией.

Она вонзает клыки еще раз, и мы обмениваемся взглядом, прежде чем я вытаскиваю кинжал. Она рычит, когда я режу ее вены серебряным лезвием. Кровь, гораздо бледнее нашей и более жидкая, стекает на укус на руке брата. Наверное, она обжигает, потому что он стонет и корчится, почти теряя сознание.

Но я, похоже, решил ей довериться.

Поэтому я заставляю Колетт снова опустить запястье, чтобы кровь продолжила капать на рану Доме.

Она, кажется, находится в полуобморочном состоянии. Отходит еще раз, чтобы ее вырвало. Кровь теперь по большей части красная.

– Кажется, инфекции больше не осталось, – сообщает она, тяжело дыша.

По ее телу пробегает дрожь, она сотрясается от рвотных позывов.

Она не лгала: в коже и плоти начинается процесс регенерации.

– Хочу убедиться, что в основной поток ничего не попало.

Она ползет, пошатываясь, мама напрягается, и когда Колетт кусает Доме между шеей и плечом, папа чуть сильнее прижимает маму к себе.

– Чисто, – заключает Колетт после нескольких секунд.

И падает на землю. Дрожит от очередного рвотного позыва. Тем не менее она вновь протягивает мне запястье, на этот раз приближает его к лицу Доме.

– Пусть он попьет, – просит она, оставшись без сил. – Моя кровь закончит чистку и будет бороться с остатками инфекции.

Я пытаюсь подчиниться, но брат сжимает губы и отворачивается.

– Я не дам тебе обратить себя! – бросает он, испепеляя ее взглядом.

– Этого и не случится, если ты не собираешься в скором времени умирать! – рычит она в ответ.

Они пристально смотрят друг на друга. В конце концов Доме открывает рот, я держу его голову и помогаю ему пить.

Едва он заканчивает, Колетт встает и отходит. Держится за дерево, кажется, ее все еще мутит.

Мама тут же садится рядом с Доме и внимательно осматривает его. Он сжимает ее ладонь, давая понять, что все в порядке.

Поскольку Доме все еще лежит у меня на коленях, папа бежит до моей машины, потому что она припаркована ближе, чем его, и возвращается с аптечкой. Когда мы отправляемся на охоту, мы никогда не закрываем машины, чтобы при случае быстро достать все необходимое.

Папа промывает рану Доме, которая теперь выглядит гораздо лучше, и перевязывает ее.

Мама встает и подходит к дьяволице. На ее лице – смесь разных сильных эмоций, которые сложно прочитать. Я задерживаю дыхание.

– Ты спасла моего сына? – спрашивает она с сомнением и недоверием в голосе.

Колетт на это лишь открывает глаза, хмурит лоб и просто смотрит на маму. Ничего не говорит. Мама рычит.

– Держи! – Она бросает к ногам Колетт амулет. – Все равно он не работает.

И вместо благодарности разворачивается и направляется к нам. Мы помогаем Доме встать на ноги. Идем к папиной машине, подхватив брата под мышки, пока он медленно шагает.

Колетт смотрит на него, прислонившись к дереву. Боюсь, она просто прикидывается, что ей гораздо лучше, иначе ее бы здесь уже не было. Она не любит показывать слабость.

– Моя кровь поможет тебе излечиться, но постарайся не умереть до того, как твое тело от нее избавится, иначе мы встретимся по другую сторону нежизни, – улыбается она ему безрадостно. – Возможно, пару дней у тебя будет высокая температура. Это нормально. Возможно, будут галлюцинации. Может быть, ты будешь жаждать крови или почувствуешь связь со мной, но это не значит, что ты превращаешься. Эти симптомы быстро пройдут.

Доме кивает и сглатывает.

– Не отбросить коньки в ближайшие дни. Принято. Попытаюсь противостоять этому желанию. – Затем его челюсть напрягается. Он кивает ей с признательностью и тихо говорит: – Спасибо.

Колетт кидает нам медальон:

– Он работает. – Ее тело едва заметно дрожит. Рвотный позыв, который она пытается подавить, вынуждает сделать паузу. – Он бы остановил меня, если бы я решила вас атаковать. Он зачарован кровью создавшего меня вампира. Не позволяет мне причинить боль тому, кто его носит. Оставьте его себе.

Папа присаживается, чтобы взять медальон, и она кивает:

– Вдруг однажды вам придется защищаться от меня.

Сказав все, что было нужно, она соскальзывает спиной по стволу дерева и садится на землю, прислонившись к нему. Обхватывает ноги и прячет голову между коленей, словно маленькая девочка, потерявшаяся в темноте. Моя семья уходит, но я медлю, наблюдая за ней.

– Не останавливайся, Хадсон! – рычит мама, подталкивая меня. – Вперед.

Я стою как вкопанный, не решаюсь. Колетт чуть поднимает лицо, чтобы взглянуть на меня. Ее властный взгляд велит мне уходить со своими.

Думаю, она не понимает, до какой степени тоже является своей.

– Хадсон, – настаивает мама.

Они останавливаются. Ждут.

Смотрят на меня. Я смотрю на них. Потом на нее. Потом снова на них. По тому, как мама раздувает ноздри, я понимаю, что ее охватил гнев на грани с полным разочарованием.

Я делаю шаг по направлению к своей семье.

Но вдруг слышу, как скулит Постре, и оборачиваюсь. Она подошла к Колетт и теперь тычется в ее лицо носом, уши прижаты, словно спрашивает, как она. Колетт устало ей улыбается и чешет мордочку.

Я сжимаю кулаки и смотрю на свою семью. Молчаливо прошу прощения.

– Увидимся дома.

И разворачиваюсь, уходя к Колетт.

Не оглядываясь назад, я беру ее на руки и несу к своей машине. То, что она позволяет мне это сделать, говорит о том, насколько она ослабла.

– Что ты делаешь? – упрекает она меня, прижавшись к груди. – Возвращайся к семье, оставь меня.

Я ее игнорирую. Этот мальчишка вырос и больше не нуждается в том, чтобы мама говорила ему, что делать.

Сажаю ее на сиденье рядом с водительским и перед тем, как закрыть дверь, убираю волосы с ее лица, осматриваю, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Не сдерживаюсь и неспешно целую ее в лоб.

– Спасибо, что спасла моего брата, – шепчу я, прижимаясь к ее коже, вдыхая ее запах.

По щеке скатывается слеза, впитавшая весь тот страх, что я в себе сдерживал, и радость оттого, что я могу наконец его отпустить.

– Спасибо.

– Я сделала это не ради тебя.

Улыбаюсь и снова целую ее в лоб.

– Знаю. – И говорю ей без всяких недомолвок и прямо, потому что мне кажется, нет лучше момента, чем тот, когда ты просто это чувствуешь: – Поэтому я и люблю тебя.

Ух ты, у вампира есть свой дом

– Куда тебя отвезти?

Я сажусь за руль после того, как запускаю Постре на заднее сиденье.

Не знаю, нужно ли, но я на всякий случай включаю обогрев и укрываю Колетт пледом, который вожу в багажнике. Вдруг она перестанет дрожать. Она не отвечает, и я начинаю маневрировать, чтобы выехать на дорогу.

– Домой, – говорит она наконец неохотно.

Я так резко поворачиваюсь в ее сторону, что чуть не сворачиваю себе шею.

– У тебя есть дом?

Колетт сужает глаза, превращая их в две огненные щели.

– А у тебя? Потому что очевидно, что мозгов у тебя нет.

– Просто, просто...

– Ты и правда думаешь, что я храню всю ту одежду, в которой ты меня видел, обувь, компьютер в... каком-то гробу на кладбище? Что все то время, когда я не нахожусь с тобой, я отдыхаю в деревянном ящике на одну персону?

Она фыркает, принимая мою тупость как что-то само собой разумеющееся, и решает отвернуться к окну. Полезнее, чем смотреть на меня. Я решаю больше ничего не говорить. Чтобы снова не облажаться.

Когда мы въезжаем в Мейтаун, она направляет меня к очаровательному району с небольшими шале. Белые стены, черные двускатные крыши. Каждый домик окружен газоном.

– Вот здесь.

Я паркуюсь около дома номер двадцать четыре.

Открываю дверь Постре, и мы оба идем следом за Колетт, которая проходит через деревянную калитку, окружающую сад. Мы следуем по каменной дорожке, а затем поднимаемся по трем ступенькам на веранду. Когда она открывает входную дверь, я задерживаю дыхание, собираясь погрузиться в мир Колетт, вступить на ее личную территорию. А я ведь даже и не подозревал, насколько мне хотелось с ним познакомиться.

К счастью для меня, она не пытается нас выгнать, но и не приглашает зайти. Мы с моей девочкой просто пробираемся внутрь, как можно скорее, а то вдруг передумает.

Пройдя по небольшому коридору, мы сразу же попадаем в гостиную. Стены обшиты серо-жемчужной древесиной, мебели немного, окна занавешены тяжелыми темными шторами. Все здесь кажется мягким, цвета однотонные. Я также замечаю ванную комнату, кухню и лестницу, ведущую на второй этаж, где, как я понимаю, находятся спальня и, возможно, кабинет. Дом небольшой, но уютный и элегантный.

Колетт сворачивается калачиком на диване. Она слегка дрожит, поэтому я беру свернутый на пуфе плед и накрываю ее. В этот же момент Постре, радостно лая, решает залезть на диван и ложится, прижавшись к ней. Колетт улыбается, не открывая глаз, и обнимает ее одной рукой.

– Тебе что-нибудь нужно? – неуверенно спрашиваю я.

– В холодильнике.

Я подхожу к нему, открываю и... там нет ни пива, ни фахитас, ни шоколада. Только аккуратно разложенные пакетики с донорской кровью, как в больницах, с этикетками и все такое.

А чего я ожидал? Оладьи и торт?

По крайней мере, никаких трупов. Как хорошо, что моя девушка не зомби. Если подумать, я сделал не самый ужасный выбор.

Хотя, возможно, у женщины-оборотня в холодильнике нашелся бы отличный поросенок, которого мы смогли бы вместе слопать, предварительно обжарив на гриле.

Ладно. Хорошо. Я могу это сделать. Я выдыхаю и быстро хватаю три пакета. Чтобы закрыть холодильник, мне нужно прижать их к груди. Я стараюсь на них не смотреть и пытаюсь убедить себя, что это всего лишь пакетики с сыром.

– Вижу, кто-то обчистил неотложку, – возвращаясь в гостиную, шучу я, пытаясь унять собственный дискомфорт.

– Я – прокурор округа. У меня есть связи. – Она пожимает плечами. – Можешь их, пожалуйста, разогреть в микроволновке?

Я зажмуриваюсь и глубоко дышу. Ну разумеется, это же логично. Я делаю, что она просит, а потом встаю перед ней на расстоянии вытянутой руки, передаю один из пакетов и смотрю, как она вонзает в него клыки и начинает пить.

Постре совершенно не беспокоится по поводу того, что там рядом с ней едят, и продолжает лежать, положив голову на колени Колетт. Я тоже пытаюсь выглядеть безразличным. Потому что выбираю это. Выбираю ее. А значит, мне нужно быть достойным.

– Так, значит... людей ты не кусаешь? – говорю я, уставившись в пол, переминаясь с одной ноги на другую.

– Иногда.

– А.

Снова переминаюсь.

– Во время секса или если меня сильно бесит какой-нибудь подонок. Но я не убиваю.

Она вытирает уголки губ и убирает почти пустой пакет, чтобы взглянуть на меня.

– Какое-то время я так делала. Разбиралась с плохими ребятами. Насильниками, ворами, убийцами... Если я охотилась на темных существ, почему не могла охотиться и на этих тоже? Люди могут причинить столько же боли, иногда даже больше.

– Понимаю.

– Потом я поняла, что не имею права судить, и решила преследовать их с помощью закона. Потому-то я и выбрала эту работу.

– Возможно, мы тоже не имеем права судить и выносить приговор.

Я думаю о Рони и о самой Колетт; о том, что говорил отец про близость добра и зла.

– К сожалению, для нежити нет ни суда, ни присяжных, верно? – Ее взгляд становится острым. – Поэтому я стала различать тех, на кого я могу охотиться, а на кого – нет.

– Потому-то ты и задала вопрос оборотню.

Она кивает и делает еще один глоток, прежде чем заговорить снова.

– Если бы он сказал мне, что все вышло случайно, что он только что превратился и еще не знал, как себя контролировать, если бы ему было жаль...

– Ты бы простила его?

– И помогла бы адаптироваться. Быть самому себе хозяином в случае необходимости.

Она делает еще один глоток, а потом вновь смотрит мне в глаза.

– Я тоже убивала невинных, Хадсон. Тоже верила, что была обречена стать убийцей. И какое-то время я ею и была.

Я сжимаю веки и массирую переносицу, переваривая услышанное. Пусть сейчас у меня и скрутило живот, но я рад, что она мне обо всем рассказывает. Мне нужно знать. Понимать, что эта часть ее тоже существует. И я благодарен, что она всем этим со мной делится, позволяет оценить и принять решение. Без лжи и увиливаний.

– Возможно, я когда-то и сам ошибался, – говорю я в конце концов. – Возможно, убил того, кто этого не заслуживал. – Сейчас я это знаю, потому что: – Я почти убил тебя.

Я встаю на колени, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Убираю волосы с ее лица и оставляю там руку. Она порозовела и выглядит лучше. Я ей улыбаюсь.

– Я рад, что этого не случилось, Колетт. Рад, что у меня был шанс узнать тебя.

– Я монстр, Хадсон.

– Нет. Ты человек. Я наблюдал твою человечность. Раз за разом. Да, ты сложный и неидеальный человек, но мы все такие. С прошлым, с ошибками и обстоятельствами, которые лишь усложняли жизнь. И возможно, в прошлом было бы правильно охотиться на тебя. Но мне важно, какой ты стала сейчас. Какую жизнь построила, имея то, что имела.

Колетт качает головой. Отводит взгляд, и с ее ресницы падает одна кровавая слеза. Я нежно смахиваю ее.

– Они отвернулись от тебя? – Мой вопрос возвращает ее внимание ко мне. – Люди, которых ты любила, которым доверяла. Твоя семья, твои товарищи. – Я вспоминаю, что она говорила о предстоящей свадьбе, но не упоминаю об этом. – Когда ты обратилась.

Я вспоминаю о Доме меньше часа назад, о том, как он боялся превратиться в то, что мы ненавидим, как он вытягивал руку, просил, чтобы мы его спасли.

– Разумеется, они отвернулись от меня, Хадсон.

Я слышу гнев в ее голосе, но, боюсь, он направлен не на тех, кто от нее отвернулся.

– А что еще им было делать? Я на их месте поступила бы так же. Я – то, что я есть, Хадсон.

Слезы текут по ее щекам, и я смахиваю их с лица, окрашивая свою кожу красным.

– Они охотились на тебя, – понимаю я.

Как она может верить, что заслуживает любви, если она была так резко ее лишена?

– В этом заключалась их миссия.

Мой телефон вибрирует в кармане. Звонит мама. Я выключаю звук, и мне тут же приходит сообщение – она спрашивает, где я.

Я не отвечаю, потому что Колетт ищет мой взгляд, словно ей необходимо утонуть в моих глазах, словно она ищет укрытия и утешения. Я обнимаю ее, прижимая к груди. Глажу по волосам и целую в макушку, пока она плачет.

Телефон снова звонит, и во второй раз я делаю то, что может вылиться в прощание с яичками через кастрацию без наркоза: ставлю маму на беззвучный режим.

Я вздыхаю.

Колетт отстраняется и сама вытирает слезы.

– Тебе нужно идти.

Я удерживаю ее руку в своих ладонях.

– Посмотрю, как там брат, успокою семью и вернусь, хорошо? – Она ничего не отвечает, поэтому я настаиваю: – Договорились? Я тебя не оставлю.

Не после того, как я увидел, насколько она беззащитна.

– Так, Постре останется с тобой.

Мне в голову приходит идея. Я глажу свою девочку по голове и спрашиваю:

– Ты ведь о ней позаботишься, правда?

Колетт улыбается и не возражает. Думаю, это хороший знак. Значит, она откроет мне дверь, когда я вернусь. Она знает, что, если не позволит мне войти, я эту дверь снесу ради Постре. И я надеюсь, Колетт понимает, насколько я ей доверяю, если оставляю с ней собаку.

– Дай мне еще один, пожалуйста. – Она показывает на пакеты с кровью. – Группа А с отрицательным резус-фактором. – Улыбается как ребенок, увидевший мармелад. – Моя любимая.

– У меня такая же.

Ее улыбка становится еще более лукавой, когда она осматривает меня с ног до головы и игриво облизывает зубы.

– Я знаю.

Ладно, знаю, так быть не должно, но я от этих слов завожусь. Ну что ж, мой процесс взросления, которым я так горжусь, идет постепенно. Шаг за шагом.

Я качаю головой, выдыхаю и улыбаюсь в ответ, тоже пробежавшись по ней взглядом.

– Мы с тобой не можем не видеться друг с другом, да?

Потому что я бы занялся с ней любовью прямо сейчас.

Но мне бы не хотелось, чтобы мама застала меня без штанов, когда приедет сжечь этот дом дотла, если я не появлюсь у себя через три секунды. Так что с болью в сердце – и промежности – я прощаюсь с Колетт, целуя ее в лоб.

– Я вернусь, – обещаю я прежде, чем закрыть дверь. – Я от тебя не отвернусь.

А это еще кто, черт возьми?

Едва переступив порог дома, я сразу же иду к брату. Он в ванной, чистит зубы. Ему перевязали руку, и, кажется, он даже поужинал, потому что выглядит намного лучше.

– Как ты, братишка?

Доме умывает лицо, промокает полотенцем и с облегчением вздыхает.

– Хорошо. Правда, все в порядке.

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах следы страха. Глаза увлажняются, и мы оба бросаемся в объятия друг друга, как настоящие мачо. Мы не скоординировали движения и сталкиваемся как два снаряда, пытающиеся сбить друг друга, но нам все равно. Мы хватаемся друг за друга, и я чувствую на своем плече слезы брата.

– Все в порядке, – повторяет он шепотом, в котором сквозит облегчение.

Отстраняемся и снова смотрим друг на друга.

– Это ты ее позвал? – спрашивает он.

Думаю, это было бы менее очевидно, если бы никто не увидел, как мы вдвоем сражались – абсолютно слаженно.

Я киваю. Он тоже. В задумчивости отводит взгляд, потом вновь смотрит на меня:

– Спасибо.

– Хадсон Армандо!

От крика мамы я подпрыгиваю на месте. Скажем прямо – счастливой она не выглядит. И под «счастливой не выглядит» я имею в виду, что она рвет и мечет. Стоит, уперев руки в боки, чтобы не задушить меня ими.

– Пойду прилягу. Устал как собака. – Доме хлопает меня по спине. – Удачи, – шепчет он и убирается в свою комнату, жалкий предатель.

Минус сто баллов ему как старшему брату. Как он мог оставить меня в одиночестве перед лицом скорой смерти?

Мама ждет, пока мы не останемся одни в коридоре, и тут же взрывается:

– Хотелось бы знать, сколько времени нужно, чтобы сбросить паразитку в могилу?! – Она ударяет меня по груди.

Я хватаю ее за руку и спокойно говорю:

– Мама, понимаю, ночь была напряженная для всех нас, понимаю, что ты беспокоишься, но у нас все в порядке. Да ведь? Все у нас хорошо. Мы все живы. Как раз благодаря той паразитке, что спасла твоего сына.

Она вырывает свою руку, сжимает челюсть и кулаки.

– Это ничего не меняет! – шипит она. – Эта чертова дьяволица...

– Ты бы его убила? – прерываю я ее. – Доме. Если бы он превратился?

Мама распахивает глаза. Я думаю о семье Колетт. Идущей по ее следу, охотящейся на нее. Могли бы это быть мы?

– Хадсон, зомби – существо без воли и разума. – В ее глазах стоят слезы, но она сохраняет стойкость. – Во имя твоего брата, его памяти и чести нам пришлось бы разобраться с этим... – Она поджимает губы, чтобы сдержать рыдание. – Зараженным и изуродованным... Тем, что от него осталось.

Она хлюпает носом и сжимает кулаки.

– Это существо уже не было бы моим сыном.

– А если бы он стал вампиром?

Мама замолкает, но я давлю на нее:

– Если бы этой ночью или утром Доме умер с вампирской кровью в венах и вернулся обратившимся, мы бы стали на него охотиться?

Она отводит взгляд. Судя по ее виду, она закусывает щеки изнутри. Уверен, сильно, до крови.

– Ты бы его убила? – настаиваю я.

Она вынуждена встретиться со мной взглядом. Ее глаза полны ярости. Она выносит свой приговор:

– Это существо уже не было бы моим сыном.

Я делаю шаг назад, словно мне дали пощечину.

– Хадсон.

Она пытается дотронуться до моего лица, но я выворачиваюсь, отстраняюсь.

– Он не был бы твоим братом. Просто существо без души, раб жажды. Доменико не хотел бы стать таким.

Я качаю головой. Теперь мои глаза наполняются слезами.

– А если бы в нем осталась человечность, мам? Если бы это был он, но только с клыками?

– Это невозможно, Хадсон! – Она в ярости стучит ногой. – Вампир – испорченное существо. Вассал смерти, существующий для того, чтобы убивать и мучить. Внутри них есть лишь чистое зло, ничего больше.

– Колетт не...

– Колетт?!

Мама еще шире раскрывает глаза, полные удивления и ярости. Она делает мне навстречу два полных злости шага, на ее лице появляется выражение, обещающее мучительную смерть. Полагаю, мы оба сходимся во мнении, что имя – слишком интимная деталь, чтобы делиться ею с человеком, который собирается тебя убить.

– С каких это пор у нее появилось имя?

Я не отступаю, сжимаю челюсть и скрещиваю руки на груди.

– Можешь звать меня провидцем, но, думаю, оно появилось при рождении. – Я пожимаю плечами. – В общем, у всех свои странности.

Мама грозит мне пальцем, лицо зловещее, словно мы – двое заключенных во дворике тюрьмы, и охранники не смотрят.

– Не шути со мной, Хадсон Армандо. Клянусь пресвятой Богоматерью Божьего Провидения...

Нас прерывает покашливание папы.

– У нас гости.

Он отходит в сторону, показывая на старика. Два кольца с печатью Альянса, строгий костюм, дорогие часы, только что натертые воском ботинки сияют.

Прямая спина, строгое лицо, очевидно, что тело натренировано, а дух силен. Его зрачки пристально изучают меня, словно пытаются выпытать все мои секреты.

Хотя по внешности больше семидесяти двух ему не дашь, предполагаю, что на самом деле ему около девяноста. Мы, охотники, умеем красиво стареть. Особенно те, кто продолжает служить; я сразу понимаю это по жажде мести, блестящей в его глазах. Инстинктивно, спустя столько лет, его пальцы периодически сжимаются около ремня, пытаясь отыскать оружие.

– Это сеньор...

– Можете звать меня Питер, – обрывает он отца и делает шаг вперед, подавая мне руку. – Ты, должно быть, тот, кто убил анзу. Про тебя ходит много слухов. Случившееся кажется невероятным подвигом для столь... – Его глаза вновь скользят по мне через очки в золотой оправе. Я вижу в них осуждение. Ему совсем не нравится, что он перед собой видит. – Молодого человека.

Видимо, не решился называть меня в лицо «татуированным бандюганом».

Я отвечаю ему напряженной и не очень дружелюбной улыбкой:

– Спасибо.

Он поворачивается к своему черному широкому чемодану:

– Уверен, ты можешь поделиться силой и помочь старику добраться до комнаты.

Звучит как приказ, пусть даже он и пытается его смягчить.

Переглядываюсь с отцом, и тот кивает. Так что я стараюсь не фыркать и вновь улыбаюсь так, словно мне зажали яички:

– Разумеется.

Я беру чемодан и провожаю старика в комнату для гостей. Наш дом принадлежит Альянсу, а то, что принадлежит Альянсу, принадлежит всем охотникам. Мы никогда не отказываем друг другу ни в укрытии, ни в помощи. Кроме того, этот старикан, похоже, какая-то большая шишка.

Если вы думаете, что под его личиной могла скрываться нежить-шпион... Защита дома сожгла бы его дотла. Ни одно темное существо не смогло бы зайти сюда на своих двух.

Так что он именно то, чем кажется: дотошный старый охотник, которого Альянс послал похлопать меня по спине. Только вместо храброго воина, вышколенного, аккуратного и дисциплинированного, он встретил меня. Ну что ж, мне очень жаль.

Хотя в чем-то он прав: я не расправился с анзу в одиночку. Просто не смог бы.

– Ледяной демон... Та еще добыча, не так ли? – настаивает он, следуя за мной. – И дело даже не в этом... Я слышал, что ты убил вампира. Одного из важных. Древнего и могущественного.

Я ставлю его чемодан на пол и поворачиваюсь сказать, что если он закончил, то может засунуть себе голову в задницу в этой роскошной комнате, приготовленной для самых почетных гостей.

Он подходит ближе и снова устремляет на меня свои хищные глазищи, пытаясь найти ответы на незаданные вопросы. Пока не заданные.

– Странно, что вампир был один, обычно так не бывает... У него не было... компании?

Я расправляю плечи:

– Если бы у него была компания, они тоже были бы мертвы, сеньор.

– Разумеется. Разумеется.

Пробегает взглядом по шипам на моей руке. Ему не нужно ничего говорить, чтобы я понял, что их количество кажется ему незначительным.

– Ты прилежный мальчик.

Учитывая, что я в два раза выше его, он назвал меня «мальчиком» просто чтобы побесить. И ему это удалось.

Он отходит, давая мне передохнуть и выдохнуть.

– Исходя из отчетов, после вашего приезда сюда, вы были очень заняты.

– Охотник никогда не жалуется на лишнюю работу, – говорю я, пытаясь его задеть.

– Все так. Но умный охотник... – Его глаза впиваются в меня, давая понять, что он сомневается в моем интеллекте. – Всегда задает вопросы. Этот город столько времени существовал без защиты, но как только вы здесь появились, ваша помощь сразу же потребовалась. Кажется, над городом нависало напускное спокойствие. Он был слишком молчаливым. Словно его кто-то заткнул.

– Ага. Приятной ночи, сеньор... Питер. – Я тоже умею использовать подозрительный тон.

Он перегораживает мне путь прежде, чем я успеваю подойти к двери.

– Не дерзи мне, мальчик. – Его зрачки вновь пристально смотрят в мои глаза, словно гипорагна пронзает меня своей ядовитой иглой. – Ты уверен, что он был один?

– Кто?

– Уильям.

Я задерживаю дыхание. Мы смотрим друг на друга... потому что оба знаем. Имя вампира, которого я убил; детали, на которые мы обычно не обращаем внимания, когда охотимся.

Вопрос в том, знаем ли мы оба, кого он искал. Другое имя витает в воздухе. Вот на какой вопрос наши глаза требуют ответа.

Я отвожу взгляд и обхожу его.

– Доброй ночи.

– А это еще кто, черт возьми? – требую я ответа от отца, заглянув в его библиотеку сразу после того, как разместил нашего постояльца.

– Его прислал Альянс.

– Он мне не нравится.

Обожаю откровенничать с отцом. Нет необходимости ни сглаживать углы, ни ходить вокруг да около.

Он спокойно наблюдает за мной и размышляет, прежде чем ответить:

– Мне тоже.

Его поддержка подбадривает меня. Папа никогда не ошибается, хотя, будучи благоразумным, сначала всегда взвешивает каждое слово, прежде чем сказать что-то вслух или действовать.

– Не внушает доверия, – настаиваю я.

Отец мне улыбается:

– Инстинкт стража никогда не подводит.

Офигеть. Он только что назвал меня «стражем». Теперь у нас есть что-то общее. А еще он полностью доверился моим ощущениям, пусть даже они идут вразрез с тем, что диктует Альянс. Я выпячиваю грудь. Горжусь и благодарен быть сыном своего отца.

– Доме поправится?

– Да. Я его осмотрел.

На самом деле я поймал отца, когда он собирал некоторые вещи брата.

– Все случилось как надо и вовремя. Нам очень повезло. – Он закрывает глаза и вздыхает. – Хотя, боюсь, называть это «везением» было бы нечестно, учитывая факты.

Он смотрит на амулет, лежащий на столе. Я тоже смотрю на него, заинтригованный. Вспоминаю ее слова: «Оставьте его себе. На случай, если однажды вам придется защищаться от меня».

– Это же бессмысленно, – рассуждаю я вслух. – Кто бы отдал медальон, чтобы защитить от самого себя? Разве не стоило бы просто не атаковать, если нет такого желания? Или не предлагать нам защиту, если такое желание все же есть?

Я знаю, что папа много об этом размышлял, потому что у него готов ответ:

– Тот, кто не владеет своей волей.

Я хмурюсь. Какого черта это значит?

Не успеваю задать вопрос, потому что его взгляд загорается.

– Это дает мне подсказку...

Он поворачивается к своим полкам, начинает возиться с книгами, бормоча себе под нос, и я понимаю, что потерял его. Когда ему приходит в голову какая-то идея, лучше его не беспокоить.

Я вздыхаю и закатываю глаза.

– Спокойной ночи, папа, – говорю ему на выходе.

– Мм.

Это все, что я получаю в ответ. Но по какой-то причине вид двухметрового гиганта, настолько погруженного в мир слов, заставляет меня в умилении улыбнуться.

– Люблю тебя, папа.

Третий лишний

Я быстро принимаю душ и переодеваюсь, как и положено после стычки с зомби. Моя комната кажется холодной и одинокой без Постре. И без Колетт. Потому что мне совершенно понятно, где я хочу сейчас находиться.

Прислушиваюсь. В доме нет никаких признаков движения, только отец читает в своей библиотеке. Как можно тише я по-быстрому кидаю в спортивную сумку самое необходимое и выхожу из дома так осторожно, словно иду по битому стеклу. Бегу до Jeepito и трогаюсь с места, не теряя ни минуты, пока мама не обездвижила меня каким-нибудь удушающим приемом. Знаю, потом мне придется объясниться с ней, но сейчас я так измотан, что мне нужно немного спокойствия.

Спокойствия, которое чувствует мое сердце, когда я звоню в дверь и мне открывает Колетт.

– Как поживают мои любимые девочки?

Постре выходит за ней, и я глажу ее прежде, чем сконцентрироваться на Колетт, все еще стоящей у двери. На ней светлая пижама, а поверх нее – розовый атласный халат с кружевной отделкой. Она, кажется, только что вышла из душа и пахнет шампунем, чистым бельем и тем самым запахом – черной вишней и мягкой кожей.

Мое сердце замирает, когда я встречаюсь взглядом с ее черными глазами. Не в силах сопротивляться, я прижимаюсь к ней и беру ее лицо в ладони, нежно касаясь щеки и шеи. Знаю, нам многое необходимо обсудить, и мне нужно многое ей рассказать. Но в данный момент я могу лишь смотреть на нее. На нее и на эти нежные сладкие губы, которые я, кажется, не целовал целую вечность.

Все мое тело тает в присутствии Колетт, от ее запаха, вкуса и близости.

Я наклоняюсь к ее губам, провожу по ним пальцем, а затем прижимаюсь лбом к ее лбу и обнимаю ее.

– Скажи, что хочешь, чтобы я остался, – умоляю я ее шепотом, потому что в данный момент не существует никого, кроме нас двоих.

– Останься, – просит она таким же голосом. Жаждущим, интимным.

И все мои атомы взрываются, сливаясь с ее, когда я целую Колетт в губы, запуская пальцы в волосы, влажные и свежие, как зимние ночи. Ночи, в которых мы, охотники, обитаем.

Я толкаю ее внутрь дома и ногой закрываю за собой дверь. Не выпуская ее из рук, не теряя ни секунды.

В гостиной она встает на цыпочки, обнимая меня за шею, теряясь в моих поцелуях. Я сжимаю попку, которая так мне нравится, а в это время наши языки сплетаются в огненном танце.

Мои руки проскальзывают внутрь ее пижамных брюк, и я стону, прикоснувшись к ее обнаженной коже. Святой кол! Я прижимаюсь к ней еще сильнее, моя эрекция упирается ей в живот, и я чувствую, как набухла ее грудь. Я рычу, впиваясь пальцами в ее ягодицы, а потом пробегаюсь ими по всему телу, поднимаясь к груди. Кусаю ее губы и вновь рычу, лаская большими пальцами ее соски, чувствуя, как от моего прикосновения они становятся твердыми и чувствительными.

– Черт, Колетт, ты сводишь меня с ума.

Она тянет меня к себе, чтобы вновь поцеловать, прижимаясь ко мне всем телом. Так что я бы сказал, что тоже немного свожу ее с ума. Улыбаюсь сам себе, и моя левая рука вновь спускается под ее брюки, чтобы ласкать ее кожу, очерчивая медленные круги.

Она вздыхает, откидывая голову назад, закрыв глаза. Пользуясь моментом, я начинаю лизать ее шею, горло и край уха, пока она стонет, прижавшись ко мне, все больше увлажняя мои пальцы.

– Там наверху кровать найдется? – киваю я в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. – Потому что если там гроб, то нам двоим в нем будет тесновато.

Колетт смеется и кокетливо пожимает плечами:

– Поднимись и увидишь, охотник.

Я приподнимаю ее зад, чтобы она прижалась ко мне, и иду наверх, пока не натыкаюсь на спальню... Да! Кровать у нее есть. Не совсем двуспальная, но большая, накрытая бледно-розовым одеялом, с парой плюшевых игрушек, которые меня удивляют.

– Только не говори мне, Колетт, что ты, оказывается, хорошая девочка, – шучу я, вставая на колени, чтобы положить ее на кровать.

Я закрыл дверь, чтобы Постре за нами не бежала; у нас есть свой дружеский кодекс.

Погружаю в нее руку тыльной стороной, двигая ею вверх-вниз, о-о-о-о-очень медленно, пока она наконец не издает стон разочарования, вцепившись в одеяло.

Я улыбаюсь и вытаскиваю руку. Она злобно смотрит на меня, а я с наслаждением облизываю ту влагу, что осталась на моей ладони.

– Мне кажется, ты вовсе не хорошая.

Стягиваю с нее штаны и устраиваюсь поудобнее у нее между ног. Провожу носом по ее волоскам.

– М-м-м, ты тоже вкусно пахнешь, дьяволица.

Если она и хочет что-то сказать, то все слова застывают у нее на губах, когда я атакую, выпивая всю до дна. Если ее жажда высосать мою кровь хоть наполовину так же сильна, как мое желание поглотить ее... Что ж, надо признать ее титаническую сдержанность.

Она извивается, тяжело дыша, просит не останавливаться, а я продолжаю терзать ее языком, впитывая каждую каплю удовольствия. Она выдыхает, и я наслаждаюсь ее оргазмом.

Я, улыбаясь, выпрямляюсь и, вытерев руку, покрываю ее тело поцелуями, пока не добираюсь до губ. Нежно до них дотрагиваюсь, пока она продолжает дрожать.

– Привет, – приветствую я ее, когда она открывает глаза.

– Привет, – улыбается она мне.

Мы нежно целуем друг друга, я снимаю с нее халат и футболку, чтобы ласкать ее ладонями и губами. Потом снимаю свою одежду.

Если мой товарищ и расслабился немного, то стоит мне к ней приблизиться, как он тут же встает. На грани взрыва, не в силах больше сдерживаться, я тут же вхожу в нее, чувствуя, какое все вокруг влажное, а она стонет, раздвигая ноги, принимая меня. Я тяжело дышу, точно болен от удовольствия. Она мягкая, теплая и...

– Черт, кажется, я уже кончаю.

Колетт смеется и двигает бедрами, чтобы насладиться мной.

– Иди сюда.

Я накрываю ее своим телом. Она в ловушке, полностью моя, и я, не торопясь, занимаюсь с ней любовью, медленно двигаюсь, чувствуя, как в нее проникают капли, орошая каждый ее уголок, в то время как сам таю внутри нее. Каждое прикосновение вызывает у меня тысячи разрядов чистого удовольствия.

Прижавшись лицами, мы не перестаем смотреть друг другу в глаза, чувствуя каждый сантиметр наших тел, наблюдая, как сливается воедино наше дыхание. Я переплетаю свои пальцы с ее пальцами. Целую ее улыбку и вновь тону в этих глазах.

– Я люблю тебя, Колетт.

Ну и что, я ведь уже это говорил.

– Хадсон...

Она отводит взгляд и качает головой. После пары секунд тишины решает пошутить:

– Ты же знаешь, что во время секса это не считается?

– Ну, мы с тобой, дьяволица, никогда не играли по правилам.

Я кусаю ее губы и разгоняюсь, полностью отдаваясь своему желанию. Она царапает мне спину, и мы вместе кончаем.

Колетт прижимает меня к себе, поглаживая плечи и волосы. В приятной тишине мы отдыхаем в объятиях друг друга. И этот момент может длиться минуты или часы.

Пока ее ласки не становятся более игривыми. Я все еще внутри нее, и ей нужно всего лишь начать двигаться и сжать мышцы, чтобы мой товарищ пришел на зов. Она победно улыбается, когда я выхожу и снова аккуратно захожу. Она заставляет нас повернуться и садится сверху. Руки на моей груди, волосы растрепаны, на лице написана решительность и игривость, которые так мне нравятся. С этого момента я полностью в ее власти.

Она ездит на мне, трогает себя и наслаждается, хвастаясь передо мной, трогая волосы и сжимая грудь, не отводя от меня взгляда, кончая несколько раз, все больше и больше заводя меня.

А потом и я наконец возвращаюсь к жизни и испытываю невероятный оргазм вместе с ней.

Я стону, когда она слезает и ложится рядом. Хватаю своего недвижимого и измотанного товарища. Он, кажется, даже уменьшился на пару сантиметров.

– Черт, ты убила сеньора Игнасио.

Колетт поднимает брови:

– Сеньора Игнасио?

– А я что, не говорил? Ну, кажется, вас уже поздно знакомить, но...

– Хадсон. – Она пристально смотрит на меня. – Ты назвал свой член Игнасио?

– Нет-нет, извини. – Я поднимаю палец, требуя уважения. – Его зовут сеньор Игнасио.

Колетт опирается на локоть и пробегает по мне оценивающим взглядом. А потом еще раз, пытаясь понять, шучу ли я.

– Так звали моего наставника по боевому искусству в Альянсе. Это в честь него. Великий мужик.

– Ты серьезно?

Она хлопает ресницами, ее брови вот-вот сольются с линией роста волос.

– Да. Ну смотри... Он был лысый и невысокого роста. Но очень сильный и жилистый. Всегда вытягивался, чтобы казаться выше... Понимаешь? И у него был всего один глаз, потому что ведьма в молодости лишила его второго... – Я показываю на член. – Мне кажется, сходство очевидно.

Похоже, я ее не убедил, поэтому настаиваю:

– Он говорил о том, что всегда нужно попадать в яблочко. Идти твердо вперед, не отклоняться от цели. А потом он умер.

– А ты ему даже цветов не принес.

– Нет. И я его очень любил и уважал, так что...

– Ты решил назвать его именем свой любимый орган?

– Бинго!

– Ага. И... думаешь, он был бы доволен... оказанной тобой... честью?

– Ну... Ты не можешь отрицать, что мой товарищ – упорный воин, – говорю я с гордостью.

– А еще слепой на один глаз и лысый.

– Видишь? Ты начинаешь догонять.

Она кивает и умолкает, пытаясь переварить услышанное. Смеется:

– Ты не перестаешь меня удивлять, Хадсон Армандо.

– О, на то и расчет. – Я нападаю на нее со щекоткой в качестве наказания за «Армандо».

– Скажи мне, что у него тоже есть второе имя, – просит она сквозь смех.

– Нет, – отвечаю я серьезно. – Только «сеньор Игнасио». Вполне себе солидно.

– Ты прав, он слишком незначительный для двух имен.

– Да как ты смеешь...

Я наказываю ее с еще большим желанием. Знаю, как надавить на слабое. Она извивается и кричит, зажатая между мной и матрасом.

– Думаю, мой наставник был бы очень горд тем, как я использую сеньора Игнасио – многократно протыкая такую дьяволицу, как ты. Как думаешь? Он посвятил этому всю свою жизнь. А теперь, благодаря мне, может продолжать дело всей жизни.

Я ухватил ее за кисти рук и положил их на подушку, пытаясь обездвижить. Наши лица слишком близко, мы смотрим друг на друга и... Что ж, мы не можем устоять перед поцелуями, и к тому же я сказал «проткнуть», так что сеньор Игнасио, похоже, снова готов броситься в бой, защищая честь моего блестящего наставника. Колетт чувствует это и в удивлении широко распахивает глаза.

Я поворачиваю ее спиной к себе, пойманную между моим телом и кроватью, и рукой развожу ее ноги, прежде чем даю ей почувствовать его твердую головку около ее влагалища.

– Видишь? Не стоило над ним смеяться, дьяволица.

Она смотрит на меня и закусывает губу, делая невинное лицо, следуя игре:

– Да я бы не посмела. – И приподнимает ягодицы, чтобы я почувствовал, как они прижимаются к моему телу.

– Поздно, – мурчу я ей на ухо и вхожу в нее.

Кровать на троих

Ладно, вот теперь мы точно убили сеньора Игнасио. Снова. И даже цветов не принесли.

Я обнимаю Колетт в изнеможении и закрываю глаза.

– Мне кажется, уже хватит, да? – тяжело дышу. – Ты высосешь из меня все, что есть, и для этого тебе даже не придется пить мою кровь.

Она смеется, и я прижимаю ее к себе в позе «ложечки», осторожно убирая волосы с лица.

– Предупреждаю, в этом я новичок, – признаюсь я стыдливо.

В постели я чертов бог, но в том, что происходит после, – настоящий девственник.

– В том, чтобы спать? – смеется она надо мной.

– В том, чтобы быть влюбленным.

Ну что ж, раз уж мы строим из себя камикадзе, то по полной.

Она не отвечает и задерживает дыхание, которое, как по мне, ей не требуется.

Но у меня нет времени подумать об этом, потому что сон в компании кое о чем мне напомнил...

– Постой.

Я быстро вскакиваю и открываю дверь.

– Мы уже закончили, малышка, – сообщаю я в коридор, вдруг Постре хочет зайти. – Она не любит спать в одиночестве, – объясняю я Колетт, когда вновь ложусь с ней рядом. – Ты же не против, если она прибежит?

И я убеждаюсь в своем выборе, когда она улыбается.

– Зная тебя, я бы и не подумала, что ты ограничишься одной девушкой, когда их может быть сразу две.

Я смеюсь, а потом становлюсь серьезным.

– Кстати, я бросил... Имею в виду, что у меня есть только ты.

Колетт кивает и еще сильнее прижимается ко мне.

– Хочу, чтобы была только ты, – подчеркиваю.

Она поворачивается, чтобы поцеловать меня в губы. Вновь устраивается поудобнее, а я закрываю глаза, удовлетворенный и измотанный, но...

– Эм, слушай, а ты спишь?

Ее хохот эхом отдается в моей груди.

– Если меня оставят в покое и не будут дышать в затылок... я постараюсь. – Отпустив колкость, она объясняет мне: – Почти не сплю. Около четырех часов, чтобы восстановиться, хотя могу один-два дня совсем не спать, если нужно. Но обычно я стараюсь спать днем, а не ночью. Ночью я более активна.

– Да уж, не надо лишних слов. Сеньор Игнасио, да будет ему земля пухом, может это подтвердить.

– Я чувствую сильную усталость в полдень, когда солнце светит ярче всего. Я стараюсь не выходить, когда на улице слишком светло.

– И то верно, в это время лучше закрыться в офисе.

Я ее не вижу, но чувствую, что она закатила глаза, чтобы показать, насколько ее «насмешил» мой комментарий.

– Поэтому ты выбрала это место? – спрашиваю я. – На севере. Не думаю, что здесь много солнечных дней.

– Кроме всего прочего.

По ее молчанию я понимаю, что делиться другими причинами она со мной не собирается.

– Так, значит, ты любишь сиесту... – возвращаюсь я к теме сна. – Да ты настоящая латиноамериканка, дьяволица.

Она хохочет.

– Отличный план, – продолжаю я. – Трахаться всю ночь, а потом спать в полдень.

– Тебе придется выписывать сеньору Игнасио премию.

– Без сомнения.

Просыпаться в объятиях Колетт, которая в свою очередь обнимает Постре, это просто офигенно. Настоящее чудо. И я говорю это не потому, что после нежных поцелуев мы идем в душ и Колетт решает «официально засвидетельствовать свое почтение сеньору Игнасио» и делает мне охрененный минет, пока горячая вода стекает по нашим телам. Хотя это, конечно, тоже вносит свою лепту.

Она смотрит на меня снизу с лукавой и триумфальной улыбкой, а я опираюсь на стену душевой кабинки, тяжело дыша:

– Почему мы раньше этого не делали?

Колетт бросает на меня взгляд, который говорит «я тебя прощаю».

– Хотелось бы напомнить, что вначале ты даже целовать меня не хотел. Что уж говорить о том, чтобы позволить дотронуться клыками до твоего главного сокровища.

– Ты права: я идиот.

Я приподнимаю ее за подмышки, чтобы поставить на ноги.

Смотрю на нее, и мне кажется, что в этот самый момент я готов просить ее руки и сердца. На что она бы ответила, что после минета это, конечно, не считается.

И тут мой желудок громко урчит, забегая вперед.

– Что, смертные живут не одним сексом? – усмехается Колетт и хватает меня за руку, приглашая на завтрак.

После того как мы оденемся, разумеется. А то вдруг вы что-то там себе напридумывали. Это был бы тот еще спектакль. Мы не хотим травмировать человечество.

К счастью, сегодня воскресенье, и ей не нужно работать.

Знаете, что еще мне кажется офигенным чудом? Наши переплетающиеся пальцы. На улице. Идти за руку, смотреть на нее и понимать, что рядом со мной самое прекрасное в этом мире существо, потому что ее улыбка сияет ярче, чем когда-либо. Пусть это видят все. Что я с ней, а она со мной. От гордости и удовлетворенности я раздуваю грудь.

Она подводит меня к дайнеру^[17], но останавливается на пороге и тревожно на меня смотрит.

– Хадсон!

– Что? – отвечаю я испуганно.

Она сжимает ладонями мое лицо, всматриваясь в глаза, как умалишенная.

– Ты уже решил, что будешь заказывать?.. – Она кладет руку на грудь с театральным вздохом звезды мыльной оперы. – Пиццу или картошку? О, нет! Этим решением ты меня убиваешь!

Она кричит в небо, а я дергаю ее, чтобы она прекратила этот спектакль, хотя сам хохочу без остановки. Прижимаю ее к себе и целую в кончик носа.

– Лучше съем тебя. Мы уже убедились, что ты превосходишь их всех, вместе взятых.

– Мороженое из пиццы и картошки? – игриво приподнимает она обе брови.

– Именно.

Я целую ее и наслаждаюсь вкусом этих губ.

– М-м-м. Лучшее мороженое в мире.

Потом набираю воздуха и говорю:

– Хотя с группой А с отрицательным резус-фактором это не сравнится, конечно.

Колетт замирает, а я задерживаю дыхание.

Потихоньку. Очень медленно. Она улыбается.

А потом хохочет, бросая на меня благодарный взгляд. За то, что я смог над этим пошутить. Что каким-то образом мне удалось нормализовать ее суть. За то, что показал, что могу это принять.

Она быстро целует меня в щеку и дергает за руку, уводя внутрь кафе:

– Видишь? Мне гораздо легче выбрать, что я хочу.

Я чувствую себя еще лучше, когда мы возвращаемся домой, сытые до отвала.

– Пальчики оближешь, – настаиваю я, когда мы заходим домой. – Обещаю.

Колетт закатывает глаза, снимая пальто.

– Да-да, ты уже раз сто это повторил. – Она вешает шарф на крючок. – Не понимаю, почему тебе до такой степени нравится еда?

– Я – Телец, мамита.

Я гордо ей подмигиваю, обгоняя по пути в кухню. Открываю холодильник, отодвигаю ее богатую железом пищу, чтобы поставить еду на вынос, которую заказал в кафе. Вдруг захочу остаться у Колетт подольше.

Потому что, оказывается, моя девушка – девушка? – не держит еды в холодильнике. И если вы не прочитали эту фразу с раздражением, то вернитесь и прочтите снова.

– И что это значит?

– Ну что я – земной знак, привязанный к телесным удовольствиям. Мы поклоняемся еде и делаем из секса искусство. В постели нам нет равных, – подмигиваю я ей. – Считай, тебе повезло.

Она скептически на меня смотрит. Какая наглость.

– Ты же знаешь, что гороскоп нельзя подгонять под себя?

– Да нет же, все так. Посмотри сама.

Она взглядом бросает мне вызов и достает телефон.

– Лучший знак зодиака в постели, – объявляет она вслух, печатая слова.

Кликает на ссылку и быстро пробегает взглядом по тексту.

Я улыбаюсь, уверенный в себе.

Колетт поднимает лицо, чтобы взглянуть на меня и вынести вердикт, который я уже праздную в душе...

– Скорпион.

– Что?

Победоносное выражение сползает с моего лица.

– Скорпион, – она показывает мне экран.

– Нет. Это неверно. Кликни на другую ссылку.

Она снова закатывает глаза, но повинуется.

– Скорпион, – выносит приговор.

– Что? Да ну на хрен.

Я достаю свой телефон и сажусь на диван, готовый докопаться до истины.

– Хадсон, ты серьезно?

– Да, это уже личное, – отвечаю, не поднимая взгляда от экрана, занятый борьбой за свою честь.

Колетт вздыхает и садится рядом, готовая подождать.

Я в досаде рычу, читая одну статью за другой.

– У тебя фиговый вайфай, – заключаю я.

Она цокает языком.

– Ну разумеется. Или Телец – знак неудачников.

Я фыркаю, скрещиваю руки и вдавливаюсь в диван.

– Чертовы Скорпионы.

Колетт улыбается.

– Да нет же, серьезно, – настаиваю я. – Быть того не может.

Снова достаю телефон, не желая сдаваться.

– Кто лучше в постели: Телец или Скорпион? – сообщаю я ей о моем новом запросе. – О, смотри: «Скорпион – лучший любовник среди всех знаков зодиака, а Телец идет следом, занимая заслуженное второе место. Это страстные, преданные и ненасытные знаки. Поскольку их созвездия расположены друг напротив друга на небосводе, их столкновение будет взрывным и притягательным. Безусловно, лучший союз в постели. Искры полетят... только если им удастся преодолеть взаимную ненависть».

Я в задумчивости чешу подбородок:

– Значит, мне стоило попробовать со Скорпионом... Черт! Всю жизнь то с одной, то с другой, и только сейчас я об этом узнаю! Когда уже слишком поздно, потому что хочу быть только с тобой и...

Колетт рядом со мной едва сдерживает смех.

– Что? – упрекаю я ее. – Теперь я уже не смогу...

Она дерзко на меня смотрит, проводя языком по зубам, из-за чего я замолкаю.

Быть не может.

Я с подозрением смотрю на нее:

– Ты?..

Ее улыбка не оставляет сомнений. Я показываю на нее пальцем.

– Ты!

– Скорпион?

Она разглядывает свои ноготки, а потом кокетливо хлопает ресницами и впивается в меня взглядом:

– Разумеется. Мы же выяснили, что это лучший знак, правда?

– Ладно.

Я встаю, и она вскрикивает, когда я закидываю ее себе на плечо.

– Пойдем займемся делом. Нужно убедиться в этой информации на собственном опыте. Нельзя же просто так утверждать что-то без доказательств.

– Ты и правда считаешь, что нам еще что-то нужно доказывать?

– Да.

Я уже поднимаюсь по лестнице с ней на плече.

– Потому что раньше я не знал, что ты Скорпион-предатель, хотя яда у тебя, конечно, и так много. А сейчас мы научным способом проверим эту теорию космического союза. Раньше мы просто трахались, теперь у нас есть миссия. Репутация сайта твойгороскоп. com зависит от нас.

Когда я кладу ее на кровать, вижу, что она смеется. Дотрагивается до моего лица и целует меня. Потом смотрит в глаза:

– Ты – настоящий идиот.

– Ух ты, спасибо.

– Но ты прав: ты мой любимый идиот.

– Я так и знал.

И мы вновь целуемся.

Я падаю на нее. Да, сеньор Игнасио ответил на зов. Я смотрю на Колетт, прося разрешения, потому что... ну, мы уже сделали это несколько раз подряд за последние часы.

– Что ж, мы же признали, что оба больны, да?

– Да. – Я быстро киваю, уверенный на все сто.

– Ни слова больше.

Она снимает с меня футболку одним движением.

– Больному нужно принять лекарство.

И вдруг... их стало много

– Ты куда? – жалуюсь я, когда она высвобождается из моих объятий и встает с кровати.

Секс был офигенный. Намного более дикий и необузданный, чем ночью. Надо же было приложить все усилия, чтобы не посрамить твойгороскоп. com.

Колетт возвращается с маркером в руке.

– Хочу наградить сеньора Игнасио медалью. – Она снимает колпачок и начинает рисовать на моем члене. – Он заслужил.

– О, ну наконец-то кто-то оценил его по достоинству.

– За второе место.

И эта гадина рисует большую цифру два в центре начерченного ей круга.

– Эй! – возмущаюсь я.

– Прости, – улыбается она невинно. – Первое место только для Скорпионов. Но, слушай, он отлично постарался! Самое главное – это ведь участие, верно? Нет победителей без проигравших.

Я вздыхаю:

– Теперь, когда ты со мной рядом, я больше не смогу быть победителем, верно?

– Разумеется.

Снова вздыхаю, принимая поражение, и тяну ее за руку. Она падает мне на грудь, и я заключаю ее в объятия.

– Ладно. Но только потому, что, когда мы вместе, мы – лучшие во всем.

Она целует меня, и ее взгляд падает на мою шею. Она гладит две красные точки. Там, куда она меня укусила. Когда я предложил ей и настоял, обещая, что в этот раз все будет иначе. Потому что мне хотелось видеть, как она наслаждается. Потому что я хочу ее всю.

– Ты как?

Она переживает, взгляд затуманен тенью вины.

Я беру ее пальцы и целую их.

– Лучше не бывает.

После трех поцелуев мне удается ее в этом убедить.

– Что ж... в таком случае нам бы стоило одеться и снова притворяться людьми, не одержимыми пороком и похотью, что скажешь?

– Пороком и похотью? Ты из какого века?

И этот вопрос не риторический.

– Ты бы удивился.

Вот и весь ответ. Она бросает мне одежду:

– Пошли. Мне нужно просмотреть несколько отчетов.

В гостиной она надевает очки и садится за компьютер.

– У вампиров бывает плохое зрение? – любопытствую я.

– Это не очки с диоптриями, в них фильтр для света. Меня раздражает его яркость, – объясняет она, сосредоточенно печатая.

Я киваю; логично. Мой взгляд падает на огромную картину на стене. На белом фоне под стеклом сохнут сотни лепестков роз, формируя спирали. Некоторые из них выглядят древними и коричневыми, похожими на пергамент, другие же – новые, они еще хранят свой цвет. Кроме них есть еще и другие, разных оттенков.

Я тут же понимаю:

– Это твои шипы.

– А? – Она поднимает глаза от экрана.

Я показываю на картину, а затем на татуировку на руке. Любопытно, что у меня тоже роза.

– Это твои шипы. Твой охотничий счет. Ты продолжила его вести.

Потому что она охотница и всегда будет ею.

Она опускает голову:

– Самых важных здесь нет.

Те, кого она любила и кого убила.

И тут же я вижу, как грусть накрывает ее волной, отдаляя от меня. Я беру ее за руку, пытаясь вернуть в настоящее, но сталкиваюсь в ее взгляде с темной, непроходимой пустотой.

Мне в голову приходит другой вопрос:

– Ты его любила? – Знаю, мне не следовало ревновать к тому, кто, вероятно, отбросил коньки несколько веков назад, но... – Мужчину, за которого собиралась выйти замуж?

И слава богу, что я послушал ее, когда она сказала одеться, потому что едва Колетт открывает рот, как Постре начинает громко лаять: кто-то срывает замок и выбивает входную дверь.

– Хадсон!

Мама врывается в дом со зверским выражением лица, автоматом наперевес и жаждой убивать, омрачающей ее взгляд.

Увидев меня, она резко останавливается. Моя рука все еще держит руку Колетт, наша близость очевидна. По тому, как мы сидим рядом, по повседневной интимной обстановке.

Я, конечно, рад, что мама не увидела сеньора Игнасио за работой, но она нас все равно застукала.

Мама опускает оружие, и в каждом сантиметре ее лица читается разочарование.

– Скажи, что это неправда, – умоляет она, впившись взглядом в наши переплетенные пальцы.

Колетт отпускает мою руку и отворачивается.

– Братишка!

На входе возникает Доме с оружием наготове. На его лице появляется облегчение, когда он меня видит.

– Братишка!

Затем он смотрит на Колетт, не в силах скрыть удивления. Папа появляется последним.

– У меня было видение, – объясняет Доме. – Я видел... видел тебя... – Он кивает в сторону Колетт. – Я почувствовал ее жажду, ты лежал, а она нависала над тобой...

– Твою же мать! – Я провожу ладонью по волосам и поворачиваюсь к Колетт. – Мой брат за нами шпионил?!

Пока мы испытывали на прочность теорию с сайта твойгороскоп. com?

– Он выпил мою кровь... – Она пожимает плечами. – В этом случае ментальная связь возможна.

Я закрываю руками лицо, и у меня перед глазами пробегают лучшие моменты. Абсолютно дикие.

– Ты, что ли... смог читать ее мысли? – уточняю я у Доме.

Он сомневается.

– Да, типа того. – Он подходит ко мне. – Я думал, ты в опасности. Я ее видел... Видел вас...

Колетт молчит, но ее гримаса, когда она отворачивается и щелкает языком, говорит обо всем, и я заливаюсь краской до самых кончиков волос.

На лице моего брата появляется отвращение.

– Да ну на хрен!

Он отходит, наклонив голову, пытаясь выкинуть из нее привидевшиеся картинки.

– Черт! – Зажмуривается. – Пожалуйста, брызните мне хлоркой в глаза. И в мозг. Я хочу это развидеть. Сделайте мне лоботомию!

Учуяв напряжение в воздухе, Постре спрыгивает с дивана и подбегает к Доме, радостно виляет хвостом, прыгая на него, как бы говоря: «Братишка, все окей, не переживай. Эти двое просто трахались всю ночь и утро напролет, но, знаешь, Хад притащил мне целый гамбургер с картошкой, пусть и без пиццы».

Мама направляет оружие на меня:

– Я жду объяснений, Хадсон.

Ух, она даже не добавила «Армандо». Значит, ситуация серьезная.

– Ну что ж... эм...

Я жестом приказываю всем успокоиться и бросаю взгляд на Колетт.

Чудовищная ошибка. Потому что теперь маме открывается панорама моей шеи.

– Она тебя укусила!

Она поднимает автомат и наставляет на Колетт.

– Нет! Ну... вообще-то, да. – Я начинаю лихорадочно жестикулировать, не зная, куда деть руки. – Но это было добровольно. Я ей разрешил. Ясно, мама? Я сам ее попросил.

Теперь дуло наставлено на меня, и я чувствую, как внутри все сжалось.

– Ты околдован? – Она делает шаг вперед, ее палец на гребаном спусковом крючке. – Скажи, что ты околдован!

– Да нет же, мама, черт, опусти ружье! Ты же меня застрелишь!

– А может, и стоит!

Колетт встает. На случай, если мама будет в меня стрелять.

На секунду мама переводит дуло на Колетт:

– А ты не двигайся.

Автомат вновь направлен на меня, она еще и покачивает им. Я не двигаюсь.

– Ты выпил ее кровь?

– Нет, мама. Я не обращусь, хорошо? Это был всего лишь маленький укус. – Я поднимаю руки в знак мира. – Пожалуйста, опусти этот гребаный автомат.

Папа подходит к ней и кладет руку на плечо, и, клянусь вам, она смотрит на него краем глаза так, будто хочет откусить ее.

– Исабель, – умоляет он. – Давайте все успокоимся.

Мама рычит, но неохотно опускает автомат. И в этот самый момент я бы поцеловал папу в задницу. Потому что он только что спас мою.

– Ладно, что ж... – Полагаю, настала моя очередь. – Раз уж вы все здесь...

Я смотрю на свою семью, потом на мою девушку-вампиршу. Мы это, правда, еще не обсуждали, но после нам придется пожениться, потому что только так я смогу смириться с отсутствием волос и голосом на октаву выше. Я хлопаю в ладоши.

– Представляю вам...

– Колетт.

В дверном проеме с триумфом появляется сеньор Питер и опережает меня. Я смотрю на него и вздыхаю.

– Твою мать, его еще не хватало, – ворчу себе под нос.

Что ж, добро пожаловать на семейное собрание. А как же иначе.

Его взгляд прикован к Колетт. А ее – к нему. Она хлопает глазами, не в силах пошевелиться. Потом прикрывает открытый рот ладонью. Делает шаг вперед.

– Колетт, – сеньор Питер вновь называет ее по имени и направляет на нее пистолет.

Да уж, этим утром мы все на взводе.

Она тут же останавливается. Они смотрят друг на друга. Колетт опускает руки и разводит их в стороны.

– Я не буду с тобой драться.

Ладно, здесь что-то происходит, а мы не в курсе. Кто-нибудь, введите нас в курс дела.

Но какое там. Сеньор Питер нажимает на спусковую скобу, и серебряная пуля входит в грудь Колетт. Ее тело вздрагивает от удара. Она пошатывается и закрывает рану рукой. Кровь начинает сочиться, окрашивая ее свитер.

После нескольких секунд, на которые мы все задержали дыхание, она поднимает голову и смотрит на него – обиженная, уставшая, живая.

– Ты же знаешь, что это не сработает.

– Тогда я буду продолжать пытаться, пока не сработает.

Он наводит дуло ей на голову.

– Эй! Хватит!

Я выбиваю у него оружие резким ударом по запястью и отбрасываю подальше ногой, когда оно падает на пол.

– Наглый мальчишка!

Он пытается ударить меня, и я его отталкиваю. Он врезается в стену, картина падает, приземляясь ему на голову. Стекло разбивается, и осколки осыпают его дождем.

– Папа!

Колетт бежит к сеньору Питеру с тревогой на лице.

– Папа? – повторяет Доме.

– Папа? – повторяю я.

– Папа! – настаивает она, игнорируя нас, потому что мы с Доме ведем самую умную и разнообразную беседу в мире.

«Молодец, Хадсон! Ты только что атаковал своего будущего тестя. Учитывая это и тот факт, что мама чуть не разорвала тебя на кусочки, твои первые серьезные отношения начинаются просто офигенно. Сразу было понятно, что у тебя все пойдет как по маслу, чемпион».

Колетт пытается помочь ему, но он отталкивает ее, отряхиваясь от осколков.

– Не трожь меня, тварь! Клянусь, я упеку тебя в ад, пусть даже это будет последнее, что я сделаю. Ты забрала у меня все!

Она отходит, пытаясь его успокоить. В ее взгляде читается боль.

– Папа...

– Ты не моя дочь! – ревет он. – Ты просто поселилась в ее теле.

Он достает серебряный нож и направляет на нее.

– И я не успокоюсь, пока не дам ей тот покой, которого она заслуживает. – Слеза катится по его глубоким морщинам. – Моя бедная девочка...

– Это я! – взрывается Колетт. – Я здесь!

Она бьет себя в грудь и делает шаг навстречу.

– Взгляни на меня! Взгляни!

Они пристально смотрят друг на друга в тишине. Питер сжимает нож с такой силой, что у него трясутся руки.

Колетт вздыхает и пытается успокоиться.

– Если я не твоя дочь, то почему я выбрала город, в котором родилась мама? Почему я каждый день ношу цветы на ее могилу?

И тут я вспоминаю. Свежие цветы на могиле: Анжела Миллер.

«Пусть твой свет ведет нас в темноте», – гласила надпись.

Семья охотницы, умоляющая о защите с того света.

– Мою жену убила гарпия! – с ненавистью выплевывает Питер. – Существо, похожее на тебя.

– Да. Мне тогда было семь. А той ночью, когда мне исполнилось шестнадцать, я сбежала и не вернулась, пока не принесла тебе голову этой гарпии две недели спустя, – утверждает Колетт. – Я отомстила за маму и бросила убийцу к твоим ногам! Ты был так горд... И даже несмотря на это, все равно наказал за то, что я ослушалась тебя, что действовала в одиночку. Ты избил меня плетью на глазах всей академии, которой управлял. В Оттаве. Дома. В единственном доме, который я знала. Я не проронила ни слезинки, с моих губ не сорвалось ни стона. А потом я плакала в одиночестве в своей комнате, промывая раны. Но мне было все равно. Я несла их на своем теле с гордостью, потому что они доказывали мой успех.

Браво, сеньор Питер. Вот так и нужно воспитывать дочь. Публичными порками. По сравнению с ним моя мама с автоматом кажется мне благословением.

Кровавые слезы, единственные, какие может пролить вампир, наполняют глаза Колетт, и она тут же вытирает их. Но он их замечает. Замечает и сжимает нож с еще большей решимостью.

– Ты проклята.

Но Колетт не намерена останавливаться:

– Я тренировалась как никто другой! Старалась больше всех! Чтобы заполнить пустоту, оставшуюся у тебя после смерти мамы. Чтобы избавить тебя от боли. Чтобы ты, наконец, взглянул на меня и смог увидеть не ее, а свою дочь. Чтобы, когда мы встречались взглядами, в твоих глазах появлялась гордость, а не жалость. Я была лучшей! Твоей лучшей ученицей, твоим лучшим солдатом. Твоей единственной дочерью, хотя ты всегда был больше генералом, нежели отцом.

Она делает шаг вперед и вытирает слезы.

– Я собиралась выйти замуж за того мужчину, которого ты для меня выбрал. Была готова отдать свое будущее, жизнь, тело, целое поколение лучших воителей. Я убивала не только тех монстров, о которых ты меня просил, но делала гораздо больше. – Она показывает на свою картину с лепестками роз. – И я продолжаю это делать! Пусть ты от меня и отрекся, но я продолжаю быть той охотницей, которой ты научил меня быть. В течение многих лет я защищала этот город и его окрестности. Ради мамы. Где бы я ни оказалась, я везде выслеживаю, преследую и охочусь. Я продолжаю это делать ради тебя! Потому что не знаю другой жизни. Все ради тебя!

– Есть кое-что еще, что ты бы могла для меня сделать.

Питер делает шаг вперед, нож в руке, в голосе ни капли сострадания.

– Умереть. Отпустить душу моей дочери, чтобы она могла упокоиться с миром.

Ладно, думаю, я не единственный в этой гостиной, кто хочет врезать ему хорошенько в нос. Может, хоть так он придет в себя. Но у меня не то положение: я ведь хочу получить его благословение. Вот так ситуация.

Колетт закрывает глаза. Когда она начинает говорить, ее голос надломлен, в нем чувствуется усталость.

– Я пыталась. Клянусь тебе, что пыталась. – Она открывает глаза, чтобы пристально на него взглянуть. – Я сама вонзала себе кол в грудь. Один раз, два... десять. Поджигала себя. Отрезала голову, и мое тело вновь с ней соединялось. Каждый раз, когда я пыталась свести счеты с жизнью, Джеки придумывал для меня все более страшные наказания. Меня собирали по кусочкам, ждали, пока я не залечу раны, а потом мучили за неповиновение. За то, что я сломала любимую игрушку Джеки. Но я терпела. А потом пыталась вновь. Я бросилась в Сену и провела тридцать семь дней и тридцать семь ночей, закованная под ее водами. Одна. В ожидании. Я думала о тебе. Что ты сможешь жить спокойно. Что ты, возможно, найдешь мое тело во время охоты и обнимешь его с гордостью перед тем, как похоронить.

Она останавливается и вздыхает:

– Но и это не сработало. Ничего не сработало. – Она касается раны на груди, которая уже перестала кровоточить. – Мне жаль, что я не смогла умереть ради тебя. Ведь ты и сам знаешь, что я всегда была готова это сделать. Отдать тебе мою смерть, точно так же, как отдала жизнь. Мне жаль, что Джеки не удалось убить меня той ночью, когда погибло столько наших. Мне жаль, что я стала твоим главным разочарованием.

Она поворачивается к нему спиной. Рассматривает картину с лепестками.

– Все равно, вампир я или нет, правда?

Она бросает на него взгляд поверх плеча. Отблеск измученной души в глазах и сдавленный голос.

– Тебе всегда будет недостаточно. Тебе всегда будет недостаточно меня.

Питер молчит. Он уже какое-то время просто стоит, дрожа всем телом, его лицо напряжено. Слишком много эмоций во взгляде. Лицо краснеет, вены раздуваются от напряжения. Бедняге бы присесть на пару секунд. И выпить чайку с травами. Чтобы переварить услышанное.

Колетт смотрит на него с жалостью:

– Взгляни на себя, папа. Ты слишком много лет посвятил службе. Постарел. Я должна о тебе заботиться. Держать тебя за руку и прогуливаться вместе по вечерам. Не спрашивать себя каждый день, жив ли ты или уже умер, пока мы играем в кошки-мышки.

Она вздыхает и решает подойти к нему.

– Папа...

У сеньора Питера случается технический сбой. Он одновременно пытается сделать шаг назад, атаковать, отойти в сторону и заговорить, но вместо этого лишь бормочет какую-то бессмыслицу и странно двигается. В конце концов нож выскальзывает из его ладони на пол, а рука взлетает к сердцу, на лице гримаса боли. Он сжимает грудь, в глазах мольба о помощи, он пытается на что-то опереться, но его колени подгибаются.

– Папа! – Колетт хватает его прежде, чем он падает на пол, кладет его голову себе на колени. – Инфаркт! У него инфаркт!

Она пытается его реанимировать, чтобы завести сердце, и смотрит на меня.

– Вызывай скорую!

– Да, сейчас!

Я достаю телефон, пока она продолжает свои манипуляции.

– Папа, папа... Пожалуйста, – умоляет она его, а потом начинает рыдать.

Она замирает на секунду, чтобы наклониться к его груди и послушать. А затем закрывает глаза и всхлипывает.

– Если я не твоя дочь... Почему я все еще тебя люблю?

Никогда не смогу тебя полюбить

До приезда санитаров Колетт попросила у меня толстовку, чтобы прикрыть испачканный кровью свитер, а потом забралась в машину скорой помощи вместе со своим отцом, и они уехали в больницу.

Я смотрю на свою семью и хлопаю в ладоши.

– Что ж... кажется, знакомство отменяется.

Не то чтобы я был этому рад.

Выломанная дверь, пуля в грудь и скорая помощь... Можно сказать, наше знакомство с родителями прошло не так уж и плохо.

Когда через пару часов нам разрешают пройти в палату, сеньор Питер уже подключен к аппаратам, на его лице кислородная маска. Колетт сидит на безопасном расстоянии с потерянным взглядом.

Папа заявляет о нашем приходе, постукивая костяшками пальцев по дверной раме, и первым шагает в палату. Мы следуем за ним. Потому что семья Мюррей-Веласкес всегда передвигается в стае. Не хватает, правда, Постре, которую пришлось оставить в машине.

– Как он? – интересуется наш патриарх.

– В порядке, спасибо. Врачи говорят, он восстановится без проблем. Ничего серьезного.

Взгляд Колетт пробегает по каждой морщине отца. Она вздыхает и тихо говорит:

– Он так постарел...

Потом вспоминает о нашем присутствии и поворачивается к нам.

– А ты как? – спрашивает она брата.

Доме поднимает два больших пальца.

– Все супер.

За исключением того, что у него было эротическое видение с младшим братом в главной роли, о чем мы никогда больше не будем вспоминать. Никогда.

Мама стоит у двери, нервно барабаня пальцами по бедру, так что я прохожу вперед. Все затихают и смотрят на нас. Я сглатываю и иду к Колетт, сдержанный и неловкий.

– Цветы? – Она смотрит на мой букет с лукавым выражением лица.

– Ну, ты знаешь: чтобы он не умер. Мои цветы всегда работают.

Колетт смеется, а я подхожу еще ближе и прижимаю ее к груди. Слышу, как мама задерживает дыхание. Но когда Колетт обнимает меня в ответ, я кладу подбородок на ее голову, закрываю глаза, и все вокруг нас перестает существовать.

Я целую ее волосы, пытаясь передать всю свою поддержку и нежность.

– Я не знал, что твой отец жив.

– Я и сама не была уверена. С нашей последней встречи прошло слишком много времени. Я думала, мое местонахождение было слишком очевидно: в этом городе родилась мама. Думаю, несмотря на то, что я скрывалась, на самом деле я хотела, чтобы он меня нашел. А он не...

– По правде говоря, я думал, ты гораздо старше. На пару веков. Надо бы тебе крем против морщин поменять, а то этот не работает.

Мне удается ее рассмешить.

– Ах да, это... – встревает Доме, прокашливаясь, и мы отстраняемся. – Когда ты родилась?

– В шестьдесят третьем. В тысяча девятьсот шестьдесят третьем.

Доме присвистывает и бросает взгляд на наших родителей. Они ненамного моложе.

– Меня обратили, когда мне было двадцать шесть лет.

– Черт, это случилось в восемьдесят девятом. Всего за два года до моего рождения.

Доме быстро считает и одновременно что-то печатает на компьютере, сидя на подлокотнике дивана для посетителей... потому что он именно из тех, кто тащит ноутбук в больницу и не стесняется там работать.

– Так, значит, охотница, да? Ага! А вот и ты! Колетт Миллер.

Он показывает ей экран, и она, заинтригованная, подходит ближе.

– Да быть того не может, – смеется она.

Я подглядываю. На экране старое видео с шумом и черными полосами.

– Это же я! – показывает она с энтузиазмом на себя.

На ней кимоно, она передвигается по татами, сражаясь с партнером.

Доме гордо кивает:

– Архив Альянса, отдел в Оттаве.

– О Господи, это ведь!..

Она с нежностью проводит пальцами по изображению другой студентки. Снова смеется.

– А это Рокс и Нико!

– Ох, это, наверное, было больно, – хвалит мой брат ее последний удар. – А ты была хороша, да?

– Я до сих пор хороша.

Она делает высокомерное лицо, и Доме поднимает руки в жесте капитуляции, а потом показывает ей еще одно видео и фотографию на выпускной доске.

– Ни фига себе. Ты выпустилась в девятнадцать?

Колетт выпрямляется. Обычно охотники заканчивают учебу в двадцать один – двадцать три года.

Я не могу отвести от них взгляда: от нее и моего брата, сидящих рядом, совершенно спокойно копаясь в прошлом. Мне нравится. Видеть их такими расслабленными, в обычной жизни, и думать, что это возможно, что таким и может быть мое будущее. Колетт и моя семья.

– Слушай... а что это за пышная прическа и подплечники? – подначиваю я ее.

Она меня пихает.

– А ты, миллениал, молчи. Вы о моде ничего не знаете.

– Неудивительно, что твое поколение такое странное; тяжело было справиться с тем, что я вижу.

– Колетт? – беспомощный голос отца с блуждающим взглядом зовет ее, прерывая наш разговор.

Она встает, но не двигается, не решается.

– Колетт? – снова зовет он, поднимая руку с датчиком пульса.

– Я... я здесь, – отвечает она осторожно.

Его зрачки фокусируются на ней, и... он облегченно улыбается:

– Моя девочка.

Он жестом просит ее подойти поближе. Она подчиняется, все еще сомневаясь. Думаю, мы все задерживаем дыхание в ожидании.

– Я здесь, папа. – Она с нежностью берет его протянутую руку и подносит к груди.

Он закрывает глаза:

– Мне приснился кошмар... – Он медленно поднимает веки и озирается по сторонам. – А твоя мать? Анжела? Анжела?

Колетт берет его лицо в ладони, чтобы он посмотрел на нее и перестал шевелиться, пытаясь выглянуть в коридор.

– Она вышла пройтись с бабушкой. Скоро вернутся.

Сеньор Питер успокаивается и похлопывает ее по руке.

– Ладно, ладно. – Он вздыхает и, кажется, вот-вот провалится в сон, но вновь открывает глаза и смотрит с нежностью на Колетт. – Моя девочка... Как же ты выросла.

Он поднимает трясущиеся пальцы, и она, сдерживая слезы, нагибается, чтобы он смог дотронутся до ее лица.

– Красавица, вся в мать. В тебе всегда был ее свет. И вся моя ярость.

Держу пари, его губы чувствуют себя очень странно и неуклюже, когда расплываются в улыбке. Похоже, ему вкололи что-то очень сильное.

– Я так горжусь тобой, мой маленький серебряный кинжал.

Колетт всхлипывает, вытирает не успевшие пролиться слезы и сжимает руку отца, целуя его ладонь.

– Папа, мне так жаль.

– Ты о чем?

Она молчит, и он снова ей улыбается. Неуклюже гладит ее волосы:

– Моя девочка... Ты всегда была моей главной радостью в жизни.

Он зевает, хлопает глазами и перестает гладить ее волосы. Закрывает веки, и его голова наклоняется вбок. Он заснул.

Колетт отстраняется со звуком, напоминающим смесь стона и всхлипа, и закрывает руками лицо. Поворачивается к нам спиной, чтобы поплакать. Потом выпрямляется, вытирает лицо и целует отца в лоб, не торопясь, с любовью.

Затем отходит от него, и на ее лице появляется серьезное выражение. Воительница готова к сражению. Она идет к двери и окидывает нас взглядом.

– Пожалуйста, позаботьтесь о моем отце. Постарайтесь убедить его, что он уже слишком стар для этого.

– Эй, стой! Ты куда собралась? – Я подпрыгиваю, словно пружина.

Она смотрит на меня с жалостью:

– Исчезнуть. Как и всегда.

– Что? Нет!

– Хадсон. – Ее голос пытается меня остановить, едва я направляюсь к ней. Она качает головой и взглядом показывает на моих родных: – Это твоя семья. И мне в ней нет места. – Она переводит взгляд на своего отца и шепчет: – Даже в моей семье для меня нет места.

– Это не так!

Я беру ее за руку и поворачиваюсь к своим, умоляя о поддержке:

– Скажите ей!

Доме наблюдает за родителями. Они не говорят ни слова, а у него становится такое лицо, будто он что-то съел, и не знает, то ли в туалет бежать, то ли его вырвет прямо здесь.

– Хадсон...

Колетт пытается вырваться. Я не выпускаю ее руку, и ее взгляд просит ее отпустить.

– Из-за меня вы будете в опасности.

– Да ни хрена! Ты на хорошей стороне, Колетт. Ты только и делала, что прикрывала наши задницы!

– Что не отменяет всех тех ужасных вещей, что я сотворила. – Я пытаюсь прервать ее, но она не позволяет. – И я снова так поступлю. Поступлю, если Джеки того потребует. И вы станете первыми.

Джеки. И вновь это имя повисло между нами.

– Это еще что за хрень?

Дело не в том, что я ревную, просто не понимаю, как она может перестать быть собой и быть со мной из-за этого типа.

– Ты серьезно? – Я, значит, тут вывожу свою маму из себя, а она со мной вот как поступает. – Да брось, Колетт, что за фигня.

Она вырывает свою руку из моей ладони и с мольбой смотрит на моего отца.

– Объясните ему, – просит она.

Я перевожу взгляд с нее на него.

– Что объяснить?

– Вы же знаете, да? – она хочет удостовериться, и папа кивает.

– Что знает? – Я начинаю сходить с ума.

Колетт сжимает губы.

– Что я несвободна. – Она смотрит на меня и с жалостью улыбается. – Всю жизнь меня тренировали быть оружием. Оружием я и стала.

Она делает шаг навстречу мне и убирает челку с лица. На две секунды погружается в мои глаза. Потом закрывает свои.

– Поэтому я никогда не смогу тебя полюбить.

Она целует меня в губы.

Когда я хочу отреагировать, ее уже нет. Она исчезла. Передо мной осталась лишь пустота.

«Я никогда не смогу тебя полюбить».

Эти слова ранят больнее, чем пуля.

Выхода нет

– Подсказку мне дал амулет, – объясняет отец, сидя на диване рядом с матерью.

Доме расположился на подлокотнике с другой стороны, а я стою посреди больничной палаты с потерянным лицом.

– Колетт – вампир victorius.

– Тот вампир называл ее «Виктория», – вспоминаю я.

Папа кивает.

– А еще он сказал, что она рабыня.

– И что такое victorius? – не терпится узнать маме, и я спрашиваю себя, не вызван ли ее интерес неисчезнувшим желанием узнать, как убить Колетт.

– Есть одна легенда.

– Ну разумеется, – усмехается Доме.

– Да, а мы ошибочно полагаем, что легенды всего лишь выдумки, ничего больше.

– Ну ладно, давай уже рассказывай свою сказочку, – просит брат, как и я, нуждаясь в ответах.

– Вампиры – умные и амбициозные существа, и им не нравится, когда мы на них охотимся.

– Ну надо же, какие мы нежные.

Кажется, тот факт, что он не превратился в зомби, поднимает Доме настроение.

– И какое же у них самое слабое место?

– Серебро? – предполагаю я.

– Колья, – отвечает брат-ботаник.

– Солнце, – без колебаний поправляет нас мама. – В светлое время суток они превращаются в растения, становятся абсолютно уязвимы.

Любой может подойти к их гробу и пронзить сердце.

– Поэтому у самых могущественных вампиров есть целые войска, призванные их защищать, – заключает Доме.

– Которые не слишком умны и тоже становятся уязвимыми с восходом солнца, – продолжает отец. – Поэтому вампиры создали другой вид стражей, наделенных качествами вампира и человека. Гибридное существо. Способное свободно гулять в светлое время суток и отражаться в зеркалах.

– Потому что они те еще нарциссы, – бросает Доме. – И это гибридное существо?.. Они переспали для этого с людьми? – Он бросает на меня лукавый взгляд. – Не так уж и безумно, правда, братишка?

Мама рычит, и я к ней присоединяюсь. Брат поднимает руки в воздух, сама невинность.

– Еще слишком рано шутить на эту тему? – Он смеется в одиночестве, а затем вновь бросает на меня взгляд и качает головой. – С вашим ритмом сразу было понятно, что она не человек.

Я испепеляю его взглядом. Вы только посмотрите, он дождался, пока несущая смерть вампирша уйдет, и только потом затеял обмен колкостями.

– Гибридизация с человеком – именно так их появление и пытались объяснить. Или же считали, что это колдовство, да. – Отец возвращает беседу в нужное русло. – Но я так не думаю.

Мы все замираем в ожидании объяснения.

– Слишком просто. Если любой вампир мог бы создать victorius, мы бы уже привыкли к их существованию, потому что их было бы намного больше. Однако в книгах про них почти ничего не написано, есть пара случаев, которые всегда связаны с древнейшими и самыми могущественными вампирами.

– И? – спрашиваю я.

Папа улыбается:

– Думаю, они не сами создали victorius, им не удалось отыскать свое идеальное оружие – оно возникло по ошибке.

– По ошибке? – удивляется Доме.

– Полутрансформация. Результат попытки сломить слишком сильную волю. Воина, который владеет собой. Одного из нас. Кого-то, кто уже обладает определенным контролем над тьмой. Душа, сопротивляющаяся власти вампира сильнее, чем прочие смертные. Она сопротивляется трансформации и остается между двумя мирами.

– Это имеет смысл в... ее случае, – заключает мой брат.

Шутить по поводу ее сексуальных аппетитов – это всегда пожалуйста, а вот назвать Колетт по имени у него до сих пор не получается.

Отец кивает:

– Охотница, которую почти невозможно подчинить. Битва титанов. Вот почему только вампиры, обладающие огромной силой, могут создать этот феномен. Возможно, если бы такого сильного человека попытался обратить обычный среднестатистический вампир, его жертва бы просто умерла.

– Не говоря уж о том, что не каждый вампир охотится на одного из наших, – хвастается Доме.

– Их называют victorius, потому что собой они олицетворяют победу вампиров над собственными ограничениями. Над солнцем и охотниками. Их идеальное оружие.

– Звучит так, словно они почти боги, – вновь встревает мой брат.

– Дьяволы, – фыркает мама.

– Да. А вселенной нравится равновесие, – продолжает папа, напоминая мне о словах тети Роситы. – Нет света без тьмы. Невероятно могущественное существо, ограниченное великой слабостью: своей волей. Той, что восстала против обычного хода событий и создала то, чего не должно было существовать. Она остается связанной со своим создателем. Victorius по природе обязан всегда ему подчиняться. И остается в живых, пока жив его создатель, потому что единственный способ убить их обоих – это расправиться с вампиром-создателем. И вот это как раз удалось задокументировать.

– Тот, кто не дал себя подчинить, превратился в идеального раба... Универсальный и поэтичный принцип справедливости, – говорит Доме.

– Так, стоп. Значит... – Я пытаюсь соединить все части мозаики в голове. – Колетт обязана подчиняться этому типу?

– Даже если это будет противоречить ее собственным желаниям.

– Но если мы убьем ее создателя... она тоже умрет?

Отец кивает. По его сочувствующему выражению лица я понимаю, что он знает, какие меня в этот момент охватывают чувства.

Я нервно провожу рукой по волосам.

– Черт. Это... Это...

Хожу кругами. А затем ищу взглядом отца, умоляя его найти решение.

– Это заведомо нечестная игра. Выхода нет.

Отец качает головой и вздыхает.

– Колетт никогда не будет свободна. Только если станет пеплом.

– И поэтому она поступает правильно, держась подальше от нас, – заявляет мама, пристально на меня глядя, убеждаясь в том, что я понял смысл ее слов. – Злодейка она или нет, но она не хозяйка своей жизни.

Я чувствую, что меня предали, когда отец кивает, соглашаясь с мамой.

– В какой-то момент она перестанет управлять своими действиями, и мы не сможем ни предвидеть это, ни контролировать.

Я наблюдаю за ними. За всеми тремя. Доме опускает взгляд. И я их понимаю, правда, понимаю. Даже Колетт на их стороне.

Все просто: вампир-психопат может в любой момент отдать ей приказ, а мы не сможем убить его, потому что она тоже умрет.

Так что проще некуда: Колетт уходит, и я не могу ее остановить. Ради всех нас.

Но какая-то внутренняя сила не желает отрекаться от того, что я искал всю свою жизнь.

– Как бы не так!

Вот мы все и собрались

– Колетт!

Когда я врываюсь в ее дом, солнце уже садится, и гостиная залита оранжевым светом уличных фонарей и синеватым отблеском потухшего неба. Она разворачивается ко мне, рядом с ней – полусобранный чемодан. Пятна высохших кровавых слез виднеются на ее щеках и вокруг глаз, следы скорби разбросаны по всему лицу. На ней все еще моя толстовка.

– Хадсон...

В ее взгляде столько всего. Боль, страх, сомнения. У нее дрожат губы.

– Чертов упрямец.

Но она все же бросается в мои объятия, и я прижимаю ее к груди:

– Колетт. – Глажу ее волосы, пока она всхлипывает.

– Хадсон!

Ну разумеется. Моя семья последовала за мной. Я же вам говорил: семья Мюррей-Веласкес все делает вместе и, конечно же, самый важный момент в моей жизни не стал исключением.

Я игнорирую их, сосредоточившись на ней.

– Колетт, – шепчу я. – Ты – мой Фрэнк.

Она поднимает голову, чтобы взглянуть на меня. Я дотрагиваюсь ладонями до ее лица и вытираю слезы.

– Пожалуйста, останься со мной. Мы найдем выход.

Да, Колетт сказала «я никогда не смогу тебя полюбить», но такая умная и смышленая женщина, как она, не стала бы терпеть такого идиота просто так, не влюбившись. Пусть и самую малость.

– Смотри, что я тебе принес... – Я показываю ее серебряный кинжал. С зачарованными рунами, которые она использовала против анзу и который мне давно стоило ей вернуть. – Чтобы ты не забывала, кто ты есть. Потому что в этом ты вся, Колетт. Охотница до кончиков ногтей. Да, ты не идеальна, как и все мы, но мир становится лучше, если в нем есть ты. И именно там, в этом мире, я и хочу жить.

Ладно, возможно, в моей голове эта речь звучала получше, потому что Колетт напрягается, отходит назад и смотрит на меня взглядом, полным чистого ужаса.

Я слышу лай Постре – мои родители опять оставили ее в машине, проследовав за такси, на котором я сюда приехал. Лай глубокий, долгий. Предупреждение, от которого у меня волосы встают дыбом.

Фонари мигают. Раздается щелчок, и предохранители вылетают.

Колетт смотрит на нас взглядом, полным паники. Бледная, она словно пытается сжаться и исчезнуть.

– Она здесь, – стонет Колетт. – Вам нужно уходить. Сейчас же! – кричит она.

Доме пытается схватить меня за плечо и потянуть к выходу.

Но времени не хватает.

Нам удалось сделать всего пару шагов назад, когда звонкий, нарочито сладкий, почти игривый голос начал просачиваться в каждый уголок этого дома, он словно выполз из-под фундамента и выпустил весь пригодный для дыхания воздух.

– Коле-е-е-е-ет. – Густой, липкий, стекающий по стенам, обволакивающий нас мед. – Коле-е-е-е-ет.

Фонари снова начинают мигать. Холодный и влажный воздух превращается в сквозняк.

Смех. Детский, звонкий. Неестественный.

Все двери с хлопком закрываются.

Я поворачиваюсь к Колетт, но она сосредоточила все свое внимание на пороге кухни.

– Жаклин.

Помните, как Колетт поставила меня на место, когда я предположил, что она всего лишь секретарша, и попросил поговорить с ее начальником? Что ж, кажется, никакого урока я не извлек, раз все это время считал, что знаменитый босс всея вампиров был Джеком.

Потому что, когда Колетт называет это имя почти с почтением, в дом входит девочка двенадцати лет с бледной кожей, хрупкой, как древний пергамент. Она улыбается. И эта улыбка, в которой всего два клыка, напоминает оскал акулы.

– Моя Колеттита.

Ростом не выше метра пятидесяти. У нее рыжие, растрепанные, спутанные волосы. Она идет босиком, одетая в пышное, изодранное платье, с которым, похоже, не церемонилась по дороге. Платье столь же неуместно, как и она сама. Линия декольте испачкана кровью, следы которой стекают с измазанных губ. Она прижимает к груди потрепанного плюшевого медведя, грязного и одноглазого.

– Колеттита... – Вампирша смеется и вприпрыжку подбегает к Колетт. Танцует вокруг нее, играя с подолом платья, ожидая похвалы. – Ты рада меня видеть? Прошло столько времени. – Она берет ее руку и трется об нее. Потом надувает губы. – Ты совсем не навещаешь меня. – Ее личико тут же искажает злость. – Ты говорила, что вернешься! – Она впивается когтями в руку Колетт, раздирая кожу до крови. – Говорила, что Уильям не давал тебе дышать, что тебе нужно побыть одной... Ты была так грустна... – Она снова надувает губки и зализывает нанесенные ею же раны. – Я хочу, чтобы ты была счастлива. Довольна. – Вдруг она улыбается какой-то озорной идее. – Я отправила свое войско зомби, чтобы ты меня ждала. – Она хлопает в ладоши, отчего ее медведь начинает пританцовывать в воздухе. – Зомби такие смешные, не правда ли?

– Да, Джеки. Смешные.

Девочка с отвращением показывает язык.

– «Да, Джеки», – передразнивает она Колетт. – Ты всегда говоришь мне одно и то же: «да, Джеки», «нет, Джеки».

Она топает ногой и из-за злости еще сильнее сжимает шею медведя, у которого вот-вот отвалится голова.

– Я не ребенок! Я живу гораздо дольше тебя. Взгляни на меня!

Она кокетливо поигрывает юбкой своего платья. Я замечаю, что вампирша накрашена, и очень сильно. Как ребенок, который в первый раз стащил мамину косметичку. Как тот, кто не может увидеть себя в зеркале и понять, идет ли ему этот оттенок помады.

– Я нарядилась для нашей встречи. Видишь, как я на тебя похожа? Ты меня любишь, Колетт?

Колетт с нежностью убирает волосы с ее лица:

– Конечно, я люблю тебя, Джеки.

Девочка хлопает Колетт по руке:

– Ложь!

Она вновь топает ногой, и уличные фонари взрываются. Звенит сигнализация какой-то машины.

– Ты не вернулась! Я позволила тебе уйти, чтобы ты соскучилась по мне, чтобы захотела вернуться! – Она начинает рыдать. – Уильям предупреждал меня. Ты и его обманула. Заставила думать, что любишь, но это не так.

Колетт открывает рот.

– Замолчи! – приказывает Джеки и вдруг затихает. На ее лице появляется злобная улыбка. – На колени!

И Колетт подчиняется.

Девочка наблюдает за ней, качая головой. Цокает языком.

– Колеттита, Колеттита. – Нежно гладит ее по лицу, а потом царапает. – У тебя было все! – Улыбается и проводит языком по клыкам. – Ты была такой приятной на вкус... – Она вновь лижет и целует раны Колетт. – Такой красивой, пока умирала... Я должна была спасти тебя. Ты была слишком красива, чтобы отдавать тебя смерти. Словно принцесса из сказок, которые мне когда-то рассказывали. Все принцессы прехорошенькие и такие нежные. С ними рядом так хорошо. И ты... ты создала нечто потрясающее. Мы обе создали. – Она берет Колетт за руки и подносит к груди, рядом с плюшевой игрушкой, которую душит у локтя. – Victorius. Мое идеальное творение. Моя прислужница. Чтобы я больше никогда не была одинока. Ты должна была стать моей лучшей подругой, Колетт. Моим доверенным лицом и опекуном. Навсегда связанным со мной. Чтобы тени, наконец, отступили. Ты должна была рассказывать мне смешные сказки. Отпугнуть всех монстров, которые только и делают, что говорят, говорят, говорят, – она закрывает уши, сжимая веки. Потом на ее лице появляется ярость. – А Уильям? Где он? Я приказала ему выяснить, скучаешь ли ты по мне. Он остался с тобой? Он нравится тебе больше меня? – Она со злостью оборачивается. – Уильям?! Иди сюда!

Обернувшись, Джеки видит нас. Должно быть, она знала о нашем присутствии все время, потому что вампиры слышат пульс и чувствуют запах человеческой крови, но еще никогда ни один вампир нас так не игнорировал.

Ее безумные глаза изучают нас.

Колетт решает заговорить:

– Это наши человеческие слуги. Я привела их тебе.

Джеки поворачивается к ней, довольная.

– Мне? – Улыбается и крутится.

Это срабатывает, потому что, на наше несчастье, мы приехали прямо из больницы, куда захватили цветы, а не оружие. Хотели хоть раз в жизни казаться нормальными.

Когда Джеки вприпрыжку направляется к нам, мы вчетвером застываем под ее любопытным взглядом, задерживаем дыхание. Доме вживается в роль и склоняет перед ней голову. Я не могу видеть родителей, но решаю делать то же, что и брат, чтобы не злить Джеки, как это делает Колетт.

Она смотрит на брата и хлопает в ладоши:

– Какая экзотика!

Она, улыбаясь, хвалит выбор Колетт. Подходит ближе, чтобы дотронуться до темной кожи Доме.

– Грязный раб, – ущипнув, оскорбляет его.

Затем ее глаза жадно расширяются, и я едва заметно поворачиваюсь, чтобы увидеть, как она изучает мою мать.

– А она умеет расчесывать волосы, не дергая? – Смеясь, Джеки подпрыгивает поближе.

Плохая идея. Мы все напрягаемся. Краем глаза я вижу его. Блеск серебра. Нож, который мама достает из куртки, направлен прямо в грудь девчонки. Она ищет ее сердце, чтобы вонзить лезвие в центр, обратить Джеки в пепел.

И ей бы удалось...

Если бы не я, вставший между ними. Я подлетаю и хватаю маму за кисть:

– Нет!

Удерживаю нож в сантиметре от цели.

Потому что смерть Джеки означает смерть Колетт. А я не могу этого допустить. Не могу.

Мама непонимающе смотрит на меня. Я ее предал. Мои глаза молят о прощении.

– Прости, – качаю я головой. – Прости.

Но я не могу этого допустить.

Оружие падает на пол, и его серебряное лезвие стучит по полу, разрывая тишину, пронзая ее.

Джеки широко открывает глаза:

– Охотники!

Презрение и ярость искажают ее черты, от чего они становятся устрашающими. Она отходит и указывает на нас.

– Убей их.

Джеки не повышает голос. Не придает ему угрожающий тон. Просто произносит слова. С уверенностью, что ей подчинятся, с уверенностью того, кому все дано.

Я их предал. Всю мою семью.

Колетт не двигается, Джеки смотрит на нее.

– Убей их всех. Одного за другим, – улыбается она. – Как и твоих друзей. Твоих товарищей. Которые пришли охотиться с тобой, а потом стали охотиться... на тебя. – Ее улыбка становится шире и острее. – Я помню того парня... он не мог с тобой сражаться. Умолял тебя на коленях, хотел, чтобы ты вспомнила, кем была... Но ты и его никогда не любила, правда, Колетт? Ты просто хотела быть дочерью своего отца, а я у тебя эту возможность отняла. Думаю, и у меня когда-то был отец. Но я его уже и не помню.

Она смеется и топает ножками по полу:

– Убей их! Убей их!

Доме достает пистолет, целится, и пуля пронзает ее лоб. Голова Джеки запрокидывается, шея изгибается под неестественным углом. Она обхватывает ее руками и возвращает в нормальное положение. Из черной дыры в центре ее лба не вытекает ни крови, ни жизни. Внутри обитает лишь смерть.

Джеки шипит, обнажая клыки и когти. Ее лицо превращается в адскую маску, которая впервые отражает, насколько она стара на самом деле, показывает монстра, обитающего в этом детском тельце.

Но сражаться ей не нужно.

– Не дай им меня тронуть, Виктория! – требует она. – Защити меня!

Доме снова целится, и перед ним появляется Колетт, использует свое тело как щит. Брат качает головой, стиснув зубы.

– Отойди, – просит он ее.

– Не могу.

По напряжению ее лба и сжатой челюсти можно понять, как сильно она сопротивляется.

Доме заряжает пистолет, Колетт кивает, и мой брат отвечает ей тем же жестом, соглашаясь. Потому что он тоже молил, лежа на полу, ампутировать ему руки, не дать превратиться в ненавистного себе монстра. Он понимает молчаливую просьбу Колетт.

Убить девчонку. Нейтрализовать сначала ее. Попрощаться с обеими. Не дать Колетт превратиться в монстра, которого она так ненавидит.

Он делает вид, что собирается снова выстрелить, а Колетт вытягивается, чтобы послужить щитом. Доме наклоняется, поворачивается и сбивает ее с ног ударом по ногам. Воспользовавшись падением Колетт, снова стреляет в Жаклин. Но девочка исчезает и появляется в полуметре от прежнего места. Пуля летит мимо. Ее звук отдается эхом.

– Виктория! – ревет Джеки. – Соберись!

Не давая Доме еще раз прицелиться и выстрелить, Колетт хватает его за руку и сбивает с ног. Они борются, и мои родители приходят на помощь с тем небольшим запасом оружия, что захватили с собой.

– Уничтожь их, уничтожь!

Джеки смеется одновременно презрительно и яростно. Когтями потрошит своего медведя, с удовольствием доставая его наполнитель.

– Чтобы от них не осталось и следа.

Пока Доме и мама разбираются с Колетт в совсем не дружеской битве, папа пытается обездвижить девчонку, вызывая теллурические линии и одновременно разворачивая топор, целясь ей в шею.

И, возможно, в данном случае главный монстр – это я, потому что такую цену я не готов платить.

Мой халади сталкивается с оружием отца. Душераздирающий скрип. Металл против металла. Отец против сына. Самое ужасное предательство.

Я смотрю ему в глаза, во взгляде опустошение, молю о прощении.

На большее у меня нет времени. Я поворачиваюсь к нему спиной, и Джеки впивается в меня когтями. Я кричу и вижу ее ровно в тот момент, когда она на меня прыгает. Отталкиваю ее рукояткой халади, удерживая на расстоянии, чтобы она не смогла добраться до меня клыками. Отпихиваю ее ударом в живот.

Колетт ревет от боли, как если бы получила удар стократной силы. Приказ ясен: не дать причинить вред Джеки. И стоит мне моргнуть, как уже Колетт стоит напротив меня.

Она цепляется за ручку халади, которая нас разделяет. Ее руки настолько напряжены, что я не совсем понимаю, чего она хочет: оттолкнуть ее, сломать, забрать... Полагаю, она и сама не знает, в то время как разум сражается с телом.

– Он пахнет тобой! – восклицает Джеки. – Охотник пахнет тобой!

Лампочки взрываются, и на нас обрушивается дождь из осколков.

– Ты любишь его больше меня?

Жаклин издает вопль, вынуждая нас зажать уши. Она царапает себе грудь, разрывая плоть и платье.

– Убей его! Убей сначала его! – Она снова топает ногой и кричит: – Сейчас же!

Колетт открывает рот, словно собственные клыки тянут ее ко мне. Она вопит и плачет кровью. Ей удается вырвать у меня халади. Она отбрасывает его в сторону, ее руки тянутся ко мне. Она дрожит, когда ее ладони оказываются на моей шее и начинают ее сдавливать. Кричит так, словно сошла с ума.

С диким ревом мама пронзает грудь Колетт упавшим халади и впечатывает ее в стену. Возможно, это ее не убьет, но уж точно остановит. Мама оставляет Колетт там, достает кол и направляется к Джеки, которая, как и большинство вампиров, быстра в атаке, но очень неуклюжа в защите.

– Умри, дьяволица! – ругается она по-испански и со всей яростью вонзает кол в сердце.

Но сегодня не мамин день.

Потому что пуля попадает ровно в деревянный кол, разрушая его прежде, чем он достигает своей цели.

Мы все оборачиваемся.

Сеньор Миллер появляется на пороге гостиной. Одной рукой держит пистолет, а другой держится за стену, тяжело дыша.

Он тоже просит взглядом у мамы прощения.

– Мне нужно немного времени с дочерью. – И теперь молит о прощении Колетт, в его глазах, затуманенных слезами, читается абсолютное благоговение: – Мне нужно попросить прощения. – Он падает на колени. – За все мои ошибки.

– Папа!

Колетт достает из груди халади, чтобы подойти к нему. Но прежде, чем ей это удается, розовая тень сбивает его с ног. Джеки нависает над сеньором Питером, разрывая его лицо когтями.

– Папа!

– Молчать! – приказывает Джеки, и Колетт останавливается как вкопанная.

Удовлетворенная результатом, вампирша концентрирует внимание на мужчине.

– Она не твоя дочь! Она моя, моя, моя! И я тебе это докажу! – Джеки вновь поворачивается к Колетт. – Убей их уже! И начни с него! – Она указывает на меня, а затем обращается к Питеру: – Ты не умрешь. Нет, ты станешь свидетелем. Как стал свидетелем того, как я ее у тебя отняла. А потом будешь страдать все оставшиеся годы. – Она говорит тише: – И она вместе с тобой.

Колетт вновь разворачивается ко мне, делает шаг вперед и отступает, рычит, обнажает клыки. Ревет, держась за голову, дергает себя за волосы. Рвет когтями грудь, плачет кровью.

– Хадсон!

Мама бросает мне защитный медальон. Как раз тогда, когда Колетт появляется передо мной, на ее лице гримаса немого ужаса. Я держу медальон прямо перед ней, в то время как ее когти пытаются меня зацепить, затем она падает на пол с новым воплем. Приказ против приказа.

Она рыдает, кровь не перестает литься из ее глаз. Рвет на себе кожу, сжимает виски, кричит:

– Убей его, это приказ!

Я тоже встаю на колени, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и убираю руки с лица. Заключаю их в свои ладони. Ab imo pectore. Потому что сеньор Игнасио, мой наставник, всегда говорил, что эти руки созданы для охоты, сражения и убийства. Но, возможно, они созданы для чего-то еще: поддержки и заботы. Для нежности и любви. Из самой глубины моего сердца.

– Колетт.

Я ищу ее взгляд, потерянный, измученный, чтобы она взглянула на меня, забыв об остальных. Она с мольбой смотрит на меня. Ее когти, которые были запрограммированы убить меня, впиваются мне в кожу, пытаясь причинить вред. Я терплю.

– Колетт, ты мой Фрэнк. И я люблю тебя. Я думал, что не умею любить, что я не такой. А я всего лишь ждал тебя. Или, возможно, это тебе пришлось меня подождать. На протяжении многих лет, пока я, наконец, не родился и не повзрослел. Прости, что это заняло так много времени. И я благодарен тебе за то, кто ты есть, потому что это позволило нам встретиться во времени, когда мы можем быть вместе. Поэтому я люблю твои клыки, богатую железом диету и легкую аллергию на серебро.

Мне удается ее рассмешить, хотя ее тело и разрывается изнутри, дрожит, пытается атаковать меня и одновременно противится этому.

Жаклин снова вопит, и все падают на землю, зажимая уши. Вокруг бьются и осыпаются окна.

Я продолжаю говорить с Колетт:

– Знаю, я тот еще эгоист, но все те обстоятельства, через которые тебе пришлось пройти, привели тебя сюда, ко мне. И я этому рад. Не хочу, чтобы ты себя ненавидела. Прими тот факт, что ты влюбилась в идиота, и прими, наконец, саму себя.

Она стискивает зубы и вопит. Я прижимаю ее лицо к груди и продолжаю шептать:

– И я надеюсь, что тогда, впервые в жизни, ты сможешь принадлежать только себе.

– Хадсон, – стонет она в изнеможении.

Ее рука опирается на мое бедро и дотрагивается до кинжала на моем ремне. Ее кинжала.

– Ты – лучшая охотница, с которой я когда-либо встречался, Колетт. Но как человек ты еще лучше. Потому что в тебе достаточно сил быть человечной.

Когда она пытается вытащить оружие, ее кожа горит от прикосновения к росписи, украшающей кинжал.

– Убей его! – продолжает приказывать Джеки.

Колетт поднимает кинжал, встает напротив меня. Ее рука дрожит, сопротивляется, но траектория оружия ясна.

Я смотрю ей в глаза и улыбаюсь. Потому что именно так это и случится: глядя друг другу в глаза, одна из ее ладоней все еще в моих руках. Так все и закончится. И почему-то мне этот финал не кажется таким уж ужасным. Ведь у меня, по крайней мере, была возможность выяснить, что я не был сломан, что я тоже умел любить.

Колетт делает глубокий вдох, выдыхает и сдается. Напряжение в ее теле исчезает. Во взгляде появляется спокойствие.

– Хадсон... – шепчет она, и ее рука начинает двигаться.

Быстрая. Точная. Смертельная.

Но в последнюю секунду Колетт исчезает и появляется перед Джеки. И древний зачарованный серебряный кинжал пронзает сердце вампирши.

Джеки удивленно стонет. Колетт пронзительно кричит, словно ее режут.

Джеки отшатывается назад и в недоумении хватается за ручку кинжала. Ее плоть шипит. В груди начинает разрастаться черная дыра. Из нее выходит густой воздух, спертый, словно после нескольких веков открывается древняя гробница. Наконец Джеки исчезает, превратившись в пепел.

– Нет! – теперь уже я кричу.

Колетт неуклюже шагает, ее ноги подкашиваются. Она дотрагивается до груди, где расплывается багровое пятно.

– Я свободна.

Она с улыбкой падает.

Смерть

Я ловлю ее, чтобы она не ударилась при падении. Сажусь и прижимаю к себе:

– Колетт...

Плачу как ребенок.

Она слабо улыбается мне и гладит по щекам.

Гримаса боли появляется на ее лице, и она дотрагивается до своей груди.

– Колетт, что ты натворила? – Я качаюсь, обнимая ее.

Цепляюсь за ее тело, и у меня перехватывает дыхание. Подо мной лишь пустота. И я падаю, падаю, падаю.

– Хадсон.

Я чуть отстраняюсь, чтобы взглянуть на нее.

– Что?

– Я запуталась. Разве я не была твоей пиццей или картошкой? Почему я теперь стала твоим отцом?

Я хлюпаю носом и набираю воздуха, прежде чем ответить:

– Нет, ты не мой отец. Ты мой Фрэнк.

– А разве Фрэнк – не твой отец?

– Не-е-ет. То есть да. Короче, Фрэнк – мой отец. Он мой отец. Но ты тоже Фрэнк, из-за всего того, что значишь для меня.

Колетт вскидывает бровь. Блин, она ничего не поняла.

– Ну смотри, я всегда был больше похож на маму, – объясняю я. – Она была жесткой, одинокой, говорила, что никогда никого не полюбит. Пока не появился он. Они влюбились, и именно это ей и было нужно. Стелька, проскользнувшая внутрь, идеально подошедшая для ее сапога, или как там говорится. Пусть даже этот сапог был странный, ни на что не похожий.

– Так я твоя стелька?

Я киваю:

– Да.

– Для странного, ни на что не похожего сапога?

– Именно. – Я снова плачу. – И только друг с другом, вместе, мы обрели смысл.

Руки Колетт неуклюже гладят меня, вытирая слезы.

– Знаю, как тебе нравится проскальзывать внутрь, но, если говорить о том, кто тут более жесткий... я бы сказала, что твоя мать – это я, а ты – мой Фрэнк.

– Ладно. – Я на все согласен, лишь бы она оставалась со мной подольше. Целую ее и плачу. – Ладно. Как скажешь.

Мы улыбаемся, не отводя взгляд. Одна минута. Две...

– Слушай, а почему ты не умираешь?

Да, я именно так и сказал.

– Ой, ну не будь таким романтиком.

– Я серьезно.

Колетт тоже открывает глаза, удивленная тем, что я прав.

Наши руки дотрагиваются до ее груди, где багровое пятно уже успело высохнуть.

Мы вместе поворачиваемся к отцу.

– Почему она не умирает?

Он в задумчивости чешет лоб.

– Потому что она разорвала свое проклятье, – встревает мама.

Она смотрит на Колетт, и, готов поклясться, в ее взгляде и голосе мелькает тень восхищения.

– Victorius не может восстать против своего создателя, не может причинить ему вред. Она разорвала узы своего рабства, нить, которая их соединяла, за секунду до того, как убить своего создателя и уйти вместе с ним, когда вонзила кинжал в его сердце.

Теперь уже папа с гордостью смотрит на свою жену, восхищаясь ее выводами. Он подходит, чтобы обнять маму и поцеловать в макушку. А потом смотрит на нас:

– В битве титанов наконец-то появился победитель. Самая сильная воля. – Он кивает. – Victorius со всеми своими преимуществами, но свободный. Victorius, способный создать таких, как он, без хозяина, которому нужно было бы служить.

Я моргаю, пытаясь осмыслить услышанное. Колетт прижимается ко мне и устало закрывает глаза, цепляясь за это слово, вкушая его: свободна. Я вижу, как она улыбается, обхватив себя руками.

– Хадсон, – шепчет она с закрытыми глазами.

– Да?

– Все метафоры, особенно романтические, чудовищно у тебя выходят.

Эпилог

Необычная семья

А этот ублюдок ничего такой. Змей – пожиратель детей. Я притормозил свой Jeepito у пешеходного перехода и едва его не сбил.

На часах три утра, на улицах никого. Змей с шипением отшатывается, его ядовитый язык скользит между губ. Я опускаю стекло, и моя латиноамериканская музыка, пуэрториканский реггетон, заполняет ночь.

– Эй, приятель, – зову я его. – У меня есть две цыпочки, которые очень хотят с тобой познакомиться.

Я показываю на заднюю часть машины и опускаю затемненное стекло.

Я научил их двигаться в такт. Так что мои девчонки смотрят на него, двигая туда-сюда шеей под музыку, не снимая солнечных очков. Обе очень серьезные. Одна из них – бельгийская овчарка малинуа, а другая – прекрасная дьяволица, на чьих коленях собака и расположилась.

– Что за...

И тут нас забрызгивают его мозги.

– Мама!

Я жалуюсь на женщину, которая только что выстрелила в тварь из-за моей спины. Трясу рукой, чтобы сбросить остатки попавшего на меня мозга.

– Ты мне всю обивку испачкала.

Она даже не реагирует.

– Слишком долго собираешься стрелять.

– К главному проспекту!

Голос сеньора Миллера раздается в наших наушниках. Доме ввел его в курс дела по части гаджетов, и сейчас он командует нами в окружении экранов и приборов ночного видения, удобно расположившись на заднем сиденье отцовского внедорожника.

Я вдыхаю ночной воздух, и мои инстинкты стража становятся острее. О да, я предчувствую отличную охоту.

Прикасаюсь к медальону из палисандра, который сам вырезал для усиления заклинаний и призывов. Он покоится на сердце, где созвездия маминого Льва, Девы Доме и папиного Козерога окружают новое, доселе неизвестное созвездие: союз Тельца и Скорпиона, переплетенных друг с другом, образующих бессмертный круг. Когда мы все будем готовы, именно там и исчезнет мой пульс. Начнется новое приключение: я не оставлю свою любимую дьяволицу в одиночестве.

Просто потому, что она утверждает, что романтические метафоры выходят у меня чудовищно, а это значит, если мы будем вместе вечно, мне не придется использовать их, покоряя кого-то еще.

А сейчас я улыбаюсь маме:

– Теперь посмотрим, кто из нас медленный. – И жму на газ.

Мы замечаем цель: еще больше человекоподобных змей в поисках добычи.

Машина не успевает остановиться, как Колетт уже выпрыгивает через окно. Кувырком приземляется на асфальт и принимает боевую стойку.

Далее выбегаем мы с Постре, вооруженные лаем и халади. После к нам присоединяются все остальные. Мама с автоматом, папа с арбалетом и Доме с новым роботизированным оружием на стадии тестирования. Питер управляет дронами, которые летают над головой, во избежание неприятных сюрпризов.

А, вы хотите знать, откуда взялась эта китаянка, размахивающая ножами со скоростью ветра?

Я тут ни при чем. Ее привез мой брат из своей поездки по Европе и настаивает, что та филиппинка.

Ну что я могу вам сказать. Говорит она мало, сражается отлично, Доме выглядит счастливым.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся, гордимся своей командой. Хватаем оружие и с криком бросаемся в бой под саундтрек лучшей пуэрториканской музыки, громкой и отчетливо звучащей из приоткрытых окон моего Jeepito.

Клинки, выстрелы и кишки, разлетающиеся в такт музыке моей родины. Ох уж эти чудесные семейные традиции.

Есть семьи, которым нравится играть в «Монополию», другие предпочитают смотреть телевизор и вместе оскорблять команду противника, некоторые устраивают барбекю по воскресеньям. А семья Мюррей-Веласкес-Миллер-и-как-там-фамилия-той-китаянки охотится на монстров.

И наша работа уже не кажется такой одинокой.

Потому что в самом разгаре сражения моя спина сталкивается со спиной моей партнерши по танцам. Мы деремся плечом к плечу, прикрывая друг друга, действуя слаженно.

Одним ударом я сношу голову монстру и поворачиваюсь к Колетт:

– Эй, дьяволица.

Она бросает на меня недовольный взгляд, приканчивая другую рептилию. Колетт со всей серьезностью воспринимает свои новые татуировки и не любит, когда ее отвлекают.

– Что?

Я бросаю на нее самый игривый взгляд:

– Ты свободна этой ночью? Не знаю, чем мне хочется полакомиться на ужин: пиццей, картошкой... или и тем и другим?

Колетт фыркает, и ее бровь изгибается, словно называя меня «идиотом», а потом она с яростным видом протыкает шипящую тварь, которая собиралась напасть на меня со спины.

Я улыбаюсь. Она у меня на крючке. Правда-правда.

Ну вы же знаете: она мой Фрэнк.

Благодарности

Если вы читали мои книги, то заметили, насколько этот роман отличается от всего того, что я раньше публиковала. Я начала его писать 22 июля 2022 года и закончила 12 марта 2023-го. В моей жизни тогда был странный, запутанный и сложный период, и мне хотелось написать что-то легкое и смешное. Книгу, на страницах которой можно было скрыться от всего, с которой можно было отвлечься и хорошо провести время. Не более того. Мне кажется, мы не до конца понимаем, насколько ценны такие истории и какое волшебство скрывается в их умении заставить нас улыбнуться.

Когда я печатала этот роман, именно такую историю мне и хотелось подарить себе и вам. Кроме того, я бросила вызов самой себе в попытках создать главного героя, от лица которого ведется повествование, хотела, чтобы он звучал как настоящий парень. Безо всяких подсластителей.

Хочется верить, мне это удалось. Надеюсь, Хадсон звучал как настоящий Хадсон. И в особенности надеюсь, что ему удалось вас рассмешить. Если это так, значит, я справилась с поставленной задачей.

Меня же Хадсон смешил, пока я сочиняла этот роман. Поэтому, хоть так и не принято, сначала я хочу сказать спасибо этой истории. Нашему любимому идиоту и его единственной свисающей извилине.

Спасибо за обретенное спокойствие и смех.

И вот я подхожу ко второй БЛАГОДАРНОСТИ: моей сестре. Спасибо за прогулки, во время которых мы, хохоча, обсуждали этот роман, и спасибо за то, что подарила мне лучшую оценку за всю историю оценок. Поэтому именно своей сестре я и посвящаю эту книгу.

«Давно пора», – говорит она.

Но те, кто уже знаком с моим творчеством, прекрасно знают: я посвящала сестре каждое из моих слов. Ведь она – моя вторая половинка в творчестве.

Музыкальная группа, которую я упоминаю, – с песней про пиццу или картошку, из которой Хадсону удается извлечь такой глубокий смысл, – появляется в одном из романов моей сестры, пока еще не опубликованном. Когда вы увидите книгу про группу, которая едет на «Евровидение»... знайте, это про них.

И до того, как мы расстанемся, хочу раскрыть вам один секрет.

Читатели всегда хотят знать, есть ли в каком-то персонаже что-то от самой писательницы или ее знакомых? В моем случае это не так, но признаюсь: как Хадсон, так и дьяволица – персонажи, которые больше всего на меня похожи. Да, сразу оба. Хадсон напоминает меня натурой Тельца и постоянным поиском. А дьяволица – перфекционизмом, бесконечной борьбой с самой собой («Меня всегда будет недостаточно»), мыслью о том, что она заслуживает любви только через жертвенность.

Мы над этим работаем.

Ну а теперь переходим к главной БЛАГОДАРНОСТИ. Вам всем.

Потому что этот роман, как я уже говорила отличается от всех остальных моих произведений, и если он и появился на свет, то только благодаря вашей любви: вы не переставая просили его написать, пока он, наконец, не стал реальностью.

Спасибо, что с радостью отправляетесь со мной в каждое новое приключение. Благодарю своего редактора Эстер за такую же, как и у вас, сильную любовь к этому роману. Спасибо, что сделала на него ставку и решила опубликовать.

Очень надеюсь, что я смогла оправдать все надежды.

Я всегда говорю вам одно и то же, но знайте: именно вы придаете смысл моей страсти и усилиям.

Пусть у нас будет еще много совместных историй, бесконечное вам спасибо.