Ричард Суон

Испытание империи

Richard Swan

TRIALS OF EMPIRE

Copyright © 2024 by Richard Swan

First published in the United Kingdom in the English language in 2024,

by Orbit an imprint of Little, Brown Book Group.

Перевод с английского Расима Прокурова

Иллюстрация Виталия Аникина

Карта 7Narwen

© Р. Прокуров, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

На виселицу летним утром

Помню, однажды мне довелось наблюдать, как вешали человека. Это случилось в маленьком городке, в десяти милях к северу от Лайенсвальда, и я могла думать лишь о том, какая это жестокая участь – столь дивным летним утром оказаться на виселице.

Человек, чье имя стерлось из моей памяти, как и название городка, обвинялся в убийстве. История, как это часто бывает, нелепая: уличная перебранка, которой бы следовало завершиться спустя пару часов в ближайшей таверне. Но вместо этого от ругани спорщики перешли к действиям, и один ударил другого ножом в грудь. Затем преступник сбежал, но Брессинджер выследил его меньше чем за день: убийца не придумал ничего лучше, как спрятаться на дереве.

Я сидела с Вонвальтом в одной из комнат на втором этаже таверны и наблюдала, как рабочие под руководством плотника возводили виселицу. Вонвальт сидел за столом, просматривая какие-то бумаги, среди которых было и обвинительное заключение. Убийца тем временем исповедовался в городской тюрьме неманскому священнику.

– На что вам все это? – спросила я, небрежно указывая на бумаги.

Вонвальт поднял глаза, ничуть не раздраженный моим вмешательством. Как правило, он охотно пользовался возможностью обучить меня чему-то, даже если я бывала непочтительна или груба.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Бумаги. Это...

– Обвинительное заключение.

– Ну да. К чему это все?

Я мгновенно осознала свою ошибку. Вонвальт откинулся на спинку, достал трубку и закурил. По его губам скользнула улыбка.

– Тебе стоит поработать над порядком судопроизводства.

– Пусть бы и так, – я пожала плечами. – Просто мне все это кажется пустой тратой времени. Вы все равно его повесите. Результат один. Так к чему эти... бюрократические проволочки?

Вонвальт обдумал услышанное с тем раздражающе-насмешливым видом, какой обычно принимал, будучи в хорошем настроении.

– Давай поразмыслим над этим. Что произошло? – Он кивнул в направлении окна, имея в виду убийство.

Я недоуменно нахмурилась. Вонвальт и сам знал, что произошло.

– Убийство. Поножовщина. Повздорили из-за... Нема, каких-то инструментов? Один полоснул другого, тот умер – получается, это убийство. Куча народу видела это, так что у нас полно очевидцев, и это не подлежит сомнению.

– Ага, верно, – тихо проговорил Вонвальт. Затем глубоко затянулся и выдохнул струйку дыма. – Все так. А что было потом?

– Убийца сбежал, и Дубайн его выследил.

– А дальше?

Я недовольно фыркнула.

– Вы его допросили, применили Голос Императора, и он во всем сознался. И вместо того, чтобы обезглавить его там же, вы сидите за писаниной, вынуждая других тратить время и силы на возведение виселицы, от которой завтра не будет никакого проку!

Вонвальта явно позабавило мое негодование.

– Давай на миг представим, что меня здесь не оказалось, – сказал он. – Что я не смог применить к нему Голос Императора и добиться от него признания. Что бы тогда произошло?

– Горожане забили бы его до смерти.

– Серьезнее! – одернул меня Вонвальт, так что я вздрогнула.

– Начался бы судебный процесс, – сказала я через секунду.

– Верно. Его бы допросили законники, а возможно, и староста. А теперь представь, будто во время допроса выяснилось, что преступник лишен рассудка. Что тогда?

Я раскрыла и закрыла рот, ибо уже ступила на зыбкую почву.

– Ну... это кое-что поменяло бы.

– Точно. Оправдывает ли общее право душевнобольных?

– Да.

– Почему?

– Не знаю.

– Подумай!

Я задумалась.

– Потому что это не их вина.

– Совершенно верно. Вина рождается из умысла. «Тот, который не осознает природы своих деяний, не может отвечать по тем же правилам, что и тот, который действует в сознании». Катерхаузер. По той же причине мы не судим детей или собак, – сэр Конрад постучал по виску. – Они не понимают, что творят.

Несколько мгновений я переваривала услышанное.

– А что, если погибший убил жену преступника? – спросил Вонвальт.

– В каком смысле?

– Я спрашиваю: что, если убитый сам в то утро убил жену убийцы? Или, быть может, его ребенка? Что, если преступником двигала месть? Что тогда?

– Тогда... он в любом случае совершил убийство.

Вонвальт улыбнулся и одобрительно кивнул.

– Да. Но справедливо ли будет его повесить в этом случае?

Я задумалась и покачала головой.

– Полагаю, что нет.

– Верно. И что нам остается?

– Отправить его в тюрьму?

– Мы могли бы отправить его в тюрьму. Посадить его на всю оставшуюся жизнь или на несколько лет. Быть может, его бы даже не осудили. Человек зарезал убийцу своей жены. Много ли в Денхольце нашлось бы таких, кто стал бы его винить?

– Думаю, немного, – согласилась я.

Вонвальт откинулся на стуле и в молчании сделал несколько затяжек.

– Казалось бы, простое дело об убийстве, но как легко в нем запутаться. Если бы мы схватили преступника в тот миг, когда он зарезал жертву, и обезглавили его, не удосужившись даже спросить, почему он это сделал, правосудие бы восторжествовало?

– Очевидно, что нет, – ответила я, раздосадованная, как это часто бывало после уроков Вонвальта.

– Разумеется, нет. – Сэр Конрад погасил трубку и убрал в карман, после чего вновь пробежал взглядом обвинительное заключение. Удовлетворенный, он сложил лист пополам и поднялся. – Знаю, судебные процедуры кажутся нудной, сухой и бессмысленной работой – и зачастую так оно и есть. Но мы следуем им не просто так. В особенности когда приходится решать вопросы жизни и смерти. Кто знает, какие детали откроются по ходу дела?

– Я поняла.

Вонвальт кивнул.

– Хорошо. Понимаю, Хелена, юриспруденция кажется тебе скучной, но верь мне, когда я говорю: мало что в этом мире сравнится по важности с процедурой следствия.

Я не сдержалась и фыркнула. Вонвальт окинул меня строгим взглядом, но отповеди не последовало. Он посмотрел в окно, на почти готовую виселицу. День был по-настоящему чудный.

– Ну, пошли, – сказал Вонвальт и махнул в сторону двери. – Покончим с этим.

I

Естественный порядок рушится

Когда пришел враг, я спала и видела во сне Мулдау.

Впрочем... сон не самое подходящее слово. Это был кошмар. В то время кошмары преследовали всех нас. Иногда нам снилось одно и то же, и видения эти были полны знамений, а в иных случаях нам являлись лишь бессмысленные картины ужаса. Но мы видели их постоянно, и это неизменно вселяло страх. По прошествии десятков лет я молюсь о тихой и бессонной ночи. Мои молитвы редко бывают услышанными.

Мне снился Мулдау. Я нечасто вспоминала родной город. Первые семнадцать лет моей жизни трудно назвать счастливыми. Холод и голод, опасность и одиночество были моими неизменными спутниками. Но случались и проблески хорошего, хоть в то время я их и не ценила.

В Мулдау хватало храмов, при которых существовали всевозможные благотворительные ордены. Многие из них представляли собой нечистые на руку заведения, созданные с единственной целью – отмывать незаконно добытые деньги. Но оставались и такие места, как Храм Святой Гримхильты, что хранили верность заявленным принципам.

Во сне я попросилась в приют, как порой случалось и в жизни. Подмести в галерее, вытряхнуть пыль из алтарных покрывал, начистить серебряную утварь, и все ради горячего ужина и ночлега. Я как раз собралась поесть, и матре, женщина, чье имя давно стерлось из моей памяти, отвела меня в сторону, желая наставить в Главных Добродетелях.

Только вскоре она сама же о них и позабыла. Матре сидела в молчании и бесплодных раздумьях, внутри меня вскипала досада. Я хотела спокойно поесть. Слушать эту женщину само по себе было неприятно, а ждать, когда же она заговорит, было еще хуже.

Через какое-то время я стала подсказывать ей, но матре по-прежнему молчала. Я становилась все настойчивей и скоро начала кричать, потом вопить на нее как умалишенная, но так и не смогла ничего добиться. Она лишь смотрела на меня пустым, отрешенным взглядом, словно разум ее заволокло туманом.

Женщина заплакала, ее рассудок угас, и мозг лишился способности породить связную мысль. Пока я воплями требовала рассказать мне о Добродетелях, матре была поглощена абсолютным ужасом, не в силах думать о чем-либо вообще, не говоря уж об учении Немы. Когда остатки ее разума рассеялись, как пар над остывающим кипятком, она взглянула на меня широко раскрытыми, полными ужаса и паники глазами. Потом она принялась кричать, возмущенная несправедливостью своего безумия, своей немощью перед лицом внезапного и неизлечимого упадка. Матре визжала, как животное или младенец, как существо, не сознающее ни себя, ни своего места в мире.

На этом сон обрывался. С того первого раза я видела его еще не раз, и всегда он оканчивается примерно одним тем же: матре кричит, я кричу, просыпаюсь и слышу собственный крик.

Я не знаю, что значит этот кошмар. До сих пор не знаю. И десятилетия раздумий не дали никакого вразумительного ответа.

Но я по-прежнему размышляю о нем. Я думаю о многом, что случилось в то время.

* * *

Что-то зажало мне рот и нос. Это была рука сэра Радомира. От его перчатки пахло старой кожей и спиртом.

– Тише ты, ради Немы, – прошипел бывший шериф.

От него разило вином. Он давно топил в нем кошмары, но эта череда загадочных видений оказалась непосильной даже для него.

Я замолчала. Машинально попыталась сесть, но сэр Радомир не дал мне этого сделать.

– Нет, – прошептал он и помотал головой.

Он огляделся. В зал попадал лунный свет, и я разглядела белки его глаз.

Дом стонал и скрипел на ветру.

Я различила в сумраке маркграфиню храмовников Северину фон Остерлен, облаченную в кольчугу и черно-белое сюрко ордена. Она стояла, прислонившись к стене у входа в зал, ее рука покоилась на эфесе короткого меча, на лице читалось выражение напряженного ожидания.

Я осторожно повернулась. По другую сторону зала в похожей позе стоял Вонвальт. Но если фон Остерлен казалась встревоженной, то сэр Конрад выглядел спокойным, даже задумчивым. Мне стало любопытно, о чем он размышлял.

Сэр Радомир медленно отступил от меня и вернулся в свой угол. Мне стало понятно, что я была единственной, кому удалось поспать.

Мы притихли. Снаружи ветер ворошил кроны деревьев, свистел в ветвях и шелестел листьями. Деревянные балки скрипели, точно корабельная палуба да пропитанные соленой водой канаты. Сквозь тростниковую крышу, поднимая пыль и труху, задувал холодный воздух.

В этом шуме что-то двигалось.

Я прислушивалась, так что кровь застучала у меня в ушах. Что бы это ни было, оно двигалось медленно и осторожно, выжидало, когда поднимется ветер, стараясь скрыть свои шаги за шелестом травы... Все это говорило о наличии разума и позволяло исключить случайности вроде забредшей косули.

Я нахмурилась и склонила голову набок. Теперь до меня доносился странный звук... падающих капель? Но снаружи было сухо. Я огляделась, но не заметила никаких струек, и, похоже, никто, кроме меня, этого не слышал. Услышанное напоминало стук, как если бы вино из опрокинутого кубка просачивалось сквозь доски стола и капли падали на пол.

Ramayah.

Слово прозвучало ниоткуда, всплыло из глубин моего сознания.

И вот новый звук: что-то задело дощатую стену с той стороны, где стоял Вонвальт, вырвав его из задумчивости.

Я машинально потянулась к мечу. Остальные плотнее сжали рукояти. Я поочередно взглянула на Вонвальта, сэра Радомира и фон Остерлен, но нам ничего не оставалось, кроме как и дальше притворяться спящими в надежде самим застигнуть нападавших врасплох.

Что-то глухо стукнулось в доски, и этот звук невозможно было списать на ветер. Трое непрошеных гостей? Или, может, четверо? А то и вовсе разведчики впереди целой армии? В лучшем случае это могли быть бандиты, задумавшие нас ограбить, в худшем – некое воплощение наших ночных кошмаров. Выяснить это наверняка не было никакой возможности. Прорваться за дверь и скрыться в темноте казалось безумием. Оставалось только ждать и молиться.

Звуки за дверью изменились. Теперь казалось, кто-то скребет когтями по доскам и принюхивается, точно кабан. На какую-то секунду я понадеялась, что так оно и есть, что наши страхи и паранойя довели нас окончательно. Я повернулась к Вонвальту, готовая криво усмехнуться, закатить глаза и, быть может, понимающе подмигнуть. Он бы, в свою очередь, улыбнулся, убрал руку с меча и жестом велел мне спать дальше.

Вонвальт действительно выпустил рукоять меча. Но затем достал из кармана медальон Олени и повесил на шею.

У меня заколотилось сердце.

– Нет, – выдохнула я.

– Что? Что там? – шепотом спросил сэр Радомир.

Я посмотрела на дверь. Скрежет когтей стал громче и настойчивей.

Я перевела взгляд на Вонвальта. Наши глаза встретились, и сэр Конрад чуть заметно покачал головой. Лицо его было мрачным.

– Что?! – прошипел сэр Радомир.

– Наверное, мы умрем, – только и сумела я сказать.

Дверь с треском распахнулась.

* * *

Утро выдалось бодрящим. Небо над нами было чистым и голубым, воздух – прозрачным и холодным. Изо рта у нас валил пар, и мы плотнее кутались в плащи.

Мы стояли вымотанные, потрясенные, но невредимые. Снаружи ничто не указывало на вторжение чужаков: ни отпечатков на покрытой росой траве, ни поломанных стеблей, ни разбросанных бочек или ящиков. Во дворе не было ничего примечательного, если не считать следов, которые оставили мы сами.

Это была типичная для той части Хаунерсхайма деревня. Я позабыла ее название, помню только, что располагалась она милях в двадцати к северу от Хофингена и представляла собой последнее крупное поселение на нашем пути, а дальше тянулись обширные необитаемые земли, которыми славилась Северная марка. Вдали, если смотреть на восток, горы Хассе переходили в предгорья Лиендау, еще достаточно высокие, чтобы на вершинах оставались снежные шапки. На западе угадывались начатки необъятных древних лесов, простиравшихся до Северного моря и Толского побережья.

Перед нами раскинулась россыпь из примерно пятидесяти домов с тростниковыми крышами, такими высокими и крутыми, что дома походили скорее на большие шалаши. На первый взгляд деревня как будто вымерла.

– Сэр Радомир, – позвал Вонвальт.

– Да?

– Будьте любезны, приведите барона.

– Ага.

Мы втроем дожидались, пока сэр Радомир прошел к большому дому в четверти мили от нас и скрылся внутри. Спустя пару минут он вышел, и за ним – горстка людей, возглавляемых престарелым лордом, напомнившим мне сэра Отмара из Рила. Такой же сутулый, болезненный, он, вероятно, правил этими местами лет с двадцати и пережил несколько поколений соратников.

Старый лорд приблизился к нам в сопровождении своей челяди.

– Наша проблема разрешена? – спросил он.

Вонвальт молчал несколько секунд, после чего ответил:

– Полагаю, что да.

Барон хмыкнул.

– Хотите пополнить припасы, прежде чем уйдете?

– Да, – сказал Вонвальт. – И еще получить сведения, вы обещали поделиться.

Старый барон подмигнул мне, но я была не в том настроении, чтобы улыбнуться в ответ, как он того ждал. Впрочем, не было похоже, что его это задело.

– Пойдемте. Поедим, и я расскажу, что мне известно.

Слуги водрузили в зале стол на козлах и принесли немного хлеба и кувшин вина, который мы охотно разделили на четверых. Хозяин пить не стал.

– Итак, сэр Довидас, – произнес барон, обращаясь к Вонвальту. – У вас есть предположения, что за тварь наводила страх на моих людей?

Вонвальт задумчиво кивнул.

– Полагаю, редкий вид дикой кошки. Редкий здесь, в хаунерской Долине. Их куда больше водится за Ковой, в северных землях Конфедерации.

– Большая кошка? – переспросил барон. В его голосе сквозили нотки недоверия.

– Ага, – небрежно ответил Вонвальт. – Гевеннанская саблезубая. Они почти незаметны благодаря окрасу и охотятся исключительно по ночам. Мы все видели ее.

– Да, мы слышали шум. – Барон демонстративно взглянул на сломанный засов, на который прежде запирались двери зала.

Вонвальт склонил голову.

– Безусловно, это грозный хищник. Но у меня две хорошие новости. Первая – других таких не будет, поскольку эти кошки охотятся в одиночку. А вторая – вероятно, мы прогнали ее навсегда.

– Почему вы так говорите? Откуда такая уверенность?

– Мой опыт подсказывает, что эти существа весьма рациональны и выбирают легкую добычу. Они сразу покидают охотничьи угодья, если им дают отпор. Скорее всего, вы ее больше не увидите.

Казалось, барон принял эту ложь с облегчением.

– Что ж! Выпьем за это! – Он поднял кубок. – Я перед вами в долгу, сэр Довидас!

Вонвальт тонко улыбнулся, чуть приподняв бокал.

– Я был бы признателен, сир, если бы теперь вы поделились сведениями, которые у вас имеются.

Старый лорд кивнул.

– Да, вы это заслужили. – Он оглянулся через правое плечо и крикнул в сторону двери: – Анхельм! Сведения!

Вонвальт нахмурился. Дверь в зал снова с треском распахнулась. Но на этот раз вошли пятеро крепких на вид мужчин, вооруженных чем попало.

– Какого хрена это значит? – воскликнул сэр Радомир, вскакивая.

Мы с фон Остерлен последовали его примеру и обнажили клинки.

Вонвальт остался сидеть. Он жестом указал на вошедших.

– Вы не могли отправить этих людей изловить дикую кошку? – спросил он со скучающим видом.

– Только ведь не было никакой кошки, не так ли? Правосудие, сэр Конрад Вонвальт.

На сей раз Вонвальт взглянул на старого лорда с интересом.

– Итак, вам известно, кто я.

Барон рассмеялся.

– А вы-то считали меня деревенским идиотом? – Он осклабился. – У меня отличная память на лица, сэр Конрад, – и ткнул себя большим пальцем в грудь. – Я был на вашем посвящении в Сове. Да уж, оба мы были тогда помоложе, а?

Вонвальт не смог скрыть удивления.

– С тех пор прошло больше двадцати лет.

Барон постучал себя пальцем по виску.

– И все же я помню, как будто это было вчера.

Вонвальт поморщился.

– И что теперь? Вы же задумали убить меня, верно?

– Вы в немилости, сэр Конрад. Думаете, до нас не доходят новости из Совы? Вас разыскивают лорды всех земель, за вашу голову назначена щедрая награда. Достаточно, чтобы на долгие годы обеспечить деревню продовольствием и товарами. Это будет моим наследием, и никто не скажет, будто я не заботился о своих людях и не был верен Аутуну.

Повисло молчание.

– Я надеялся избежать кровопролития, – проговорил Вонвальт.

Барон снова рассмеялся.

– Крови не будет. Я же сказал вам, вы будете арестованы и возвращены в столицу.

– Я говорил не о нашей крови.

Барон хмыкнул, демонстративно оглядывая гостей.

– Пьянчуга, женщина и малолетняя служанка. Ваша репутация героя Рейхскрига, возможно, опережает вас, сэр Конрад, но даже вам не одолеть пятерых. Уж определенно не с такой плюгавой свитой. Бросайте оружие, отныне вы осужденный, и не более того.

– Старый ты хрен, – процедил сэр Радомир и сплюнул на пол. В его голосе сквозили злость и разочарование. – Пустая трата времени и жизней. Нам и впрямь придется перебить вас всех?

– Выбора нет, – с досадой отозвалась фон Остерлен и кивнула на барона. – Ему известно, что это сэр Конрад.

Впервые за все время барон утратил самообладание.

– Довольно! Бросайте оружие, или мне придется принудить вас силой. И имейте в виду, – он указал на меня, сэра Радомира и фон Остерлен, – что мне нужен только сэр Конрад.

– Готовы? – спросил через плечо Вонвальт, не обращая внимания на барона. – Вы должны действовать быстро.

Мы синхронно кивнули и рассредоточились, выставив перед собой клинки в классической сованской позиции.

– Да ради Немы, о чем вы толкуете? – со злостью и недоумением воскликнул барон. – Кровь богов, Анхельм! Хватайте их!

– Бросьте оружие! – прогремел Вонвальт Голосом Императора.

Все пятеро немедленно побросали оружие, словно ими управлял невидимый кукловод. Вытаращив глаза, разинув рты и пошатываясь в немом ужасе, как пьяные, они наблюдали за собственными действиями. На доски со стуком попадали дубинки, топорики и примитивно сработанный моргенштерн.

Все происходило стремительно. Я едва двинулась, как сэр Радомир и фон Остерлен прикончили каждый по два человека. Безжалостно, колющими и рубящими ударами, словно продираясь сквозь заросли. Я занесла меч, но моему противнику хватило духу подставить под удар предплечье. Он отшатнулся, и следующим выпадом я вогнала меч ему точно в глаз. Я целилась не в лицо – скорее в уязвимую шею – но мой меч легко вошел ему в мозг, даже не задев костей глазницы. Бедняга рухнул замертво.

В тот же миг рядом оказался сэр Радомир и перерезал мертвому горло, после чего вытер клинок о его одежду. Это была бойня. Кровь хлестала из ран, заливая доски пола, точно вино из порванного меха. Кто-то верещал, оглушительно громко, прерываясь лишь на вдох, и я не сразу сообразила, что это барон.

Вонвальт так и не сдвинулся с места. Он молча сидел, дожидаясь, пока барон не умолкнет. Как знать, возможно, на глазах у старого лорда убили его сына.

– С минуту назад вы спрашивали, не считаю ли я вас идиотом, – произнес Вонвальт. – И ответ: да. Считаю. И своими действиями вы лишь утвердили меня в этом мнении.

– Как у вас... что вы сделали? Как у вас получилось? Что вы натворили?! – бестолково верещал барон.

Вонвальт наконец-то извлек свой меч из ножен и положил на стол перед собой.

– Сведения. Вопросы, которые мы обсуждали с вами вчера. Я бы хотел услышать ответы. Вы знаете, я могу вытянуть их из вас, хотите вы того или нет, поэтому сберегите мне время и силы.

Вонвальт сидел и терпеливо ждал, пока барон успокоится настолько, чтобы связно говорить.

– С какой стати мне говорить вам что-либо? – спросил старый лорд. – Вы все равно убьете меня.

– Верно. Вы подстрекали других к убийству, и наказанием за это преступление является смерть.

– Не в вашей власти казнить меня. Вы больше не Правосудие. Нет больше Правосудий.

– Формально я не был лишен своей власти.

– Вы изменник, – прошипел барон.

– Обвиняюсь в измене, – поправил Вонвальт, словно эта мелочь могла переубедить собеседника. – Вы зря растрачиваете мое время. Мне применить Голос на вас? Могу заверить, это не самый приятный опыт.

Барон выглядел жалко.

– Хотите знать о «языческой армии»? – спросил он с ядом в голосе. – Драэдистах и северных бандитах, обитающих в лесах? Под предводительством жрицы-воительницы? Так? Об этом вы хотели узнать?

– Вы говорили, будто до вас доходили некие слухи. Якобы вам кое-что известно.

– Верно, я слышал о них. И все, что слышал, сейчас рассказал вам.

– Я хочу знать о происхождении и местонахождении этой армии.

– Понятия не имею, где сейчас эта армия. Даже не уверен, существует ли она! По мне, так это все чепуха какая-то.

Вонвальт нахмурился.

– Вы говорили...

Барон яростно указал на дверь:

– Я сказал вам, потому что хотел, чтобы тварь, которая наводила страх на деревню, была убита, и я знал: если у кого-то и хватит на это сил, то, конечно, у вас, Правосудие. Опытный мечник, владеющий магией... пусть и изменник Короны – слишком уж ценная возможность, чтобы упускать, – с неясным выражением то ли злобы, то ли отчаяния он обвел взглядом трупы на полу. – Теперь-то я понимаю, что совпадение не такое уж удачное.

Вонвальт откинулся на спинку стула. Я видела, с каким трудом он сдерживает гнев.

– У вас ничего нет. Вы просто заманили меня в ловушку. Чтобы использовать.

Барон пожал плечами. Я услышала, как у меня за спиной сердито засопели сэр Радомир и фон Остерлен.

Вонвальт поднялся и взял меч со стола.

– На вашем месте, сир, я бы не выражал столь открыто свою преданность Аутуну. Не теперь.

– Я принял Высшую марку и не питаю любви к Двуглавому Волку, – барон усмехнулся. – Но я также знаю цену деньгам. Я сдал бы вас и за одно лишь вознаграждение.

– Ну что ж, пусть так. Поскольку Моргард остался без гарнизона, полагаю, вскоре вам придется присягать на верность этой самой «жрице-воительнице». И едва ли в Хофингене хватит людей, чтобы отправить к вам на подмогу.

Барон растерянно помотал головой.

– В Моргарде есть гарнизон.

Вонвальт перехватил рукоять меча, готовый зарубить старого лорда.

– Но какое это имеет значение? Вам есть что еще сказать? Каждое слово, которое вы произносите, чтобы помочь мне, продлевает вашу жизнь на лишнее мгновение.

Барон снова помотал головой, но скорее в замешательстве, чем из желания поспорить.

– В Моргарде разместился Шестнадцатый легион. Князь Гордан самолично привел их в город.

Вонвальт выдержал паузу.

– Шестнадцатый легион уничтожен, солдаты мертвы все до одного и князь Гордан вместе с ними.

Барон снова замотал головой, на этот раз куда решительнее.

– Не знаю, что и сказать. Но легион не уничтожен. Солдаты расквартированы в крепости.

Мгновение Вонвальт обдумывал услышанное. Он опустил меч, и я уже подумала, что он пощадит старого лорда. Но затем он обрушил на него всю мощь Голоса Императора, задавая один за другим вопросы – о языческой королеве-воительнице, о природе нападавшего на деревню существа, о том, какие новости доходили до них из Совы о Вонвальте и князе Гордане, и еще о многом другом.

Может, барона и нельзя было назвать честным человеком, и все же он говорил правду – по крайней мере, в том, что касалось его неведения. Он не знал ничего, кроме тех же слухов, что мы слышали сами. Но и в том, что князь Гордан и Шестнадцатый легион находились в Моргарде, он был твердо убежден.

В конечном счете барона убил не меч, а допрос. Мучительный спазм сжал ему горло, у него закатились глаза, он повалился вперед, и его сердце остановилось.

Рукой в перчатке Вонвальт вытер пот со лба. Мгновение он смотрел на барона, после чего вложил меч в ножны и поднялся.

– Идем, – сказал он и, перешагивая через трупы, направился к выходу.

Мы последовали за ним. Я задержалась лишь на миг, взглянуть на маленькую руну изгнания, которую Вонвальт начертал на дверном косяке.

* * *

– А счет уже солидный, – сказал мне сэр Радомир.

Мы забрали лошадей и двинулись на север по старой тропе, почти заросшей шиповником. Вонвальт не разговаривал с тех пор, как мы оставили мертвого барона.

– Вы это о чем? – спросила я с раздражением.

Я была вымотана, замерзла и еще не вполне оправилась после жутких событий прошедшей ночи.

– Об убитых тобой людях, – пояснил сэр Радомир и хлебнул вина из меха, который пополнил из запасов барона.

– Что за дикость так говорить, – проговорила фон Остерлен позади нас. – Вы что, ведете счет?

Сэр Радомир пожал плечами.

– Я лишь имею в виду, что прежде Хелена была предана своим возвышенным идеалам. И спешила судить тех, кто идет на убийство.

– Довольно, – точно усталый учитель, проворчал Вонвальт, едущий во главе нашей колонны.

– Я могу говорить за себя, – сказала я, на что Вонвальт лишь пожал плечами.

– Ага, – согласился сэр Радомир. – Это ты умеешь.

– Нет ничего противозаконного в том, что мы сделали. Эти люди собирались арестовать нас.

– Хех! – воскликнул сэр Радомир, ткнув мне пальцем перед носом. – Но эти-то люди действовали в рамках закона. Император назначил за голову сэра Конрада законную награду.

– Это была самозащита, – ровным голосом проговорила фон Остерлен.

– В самом деле? А может, пятерых бедолаг зарезали за то, что они пытались обеспечить соблюдение общего права? Конечно, нам-то оно больше ни к чему.

Я почувствовала, как меня захлестывает волна негодования.

– К чему этот разговор? Чего вы добиваетесь? – Я всплеснула руками. – Или что, нам следовало сдаться, чтобы нас доставили в Сову и публично казнили, в то время как Клавер собирается напасть? Кровь богов, если вам просто хочется поспорить, лучше держите свои мысли при себе. Видит Нема, нам и без того хватает трудностей.

Сэр Радомир помолчал, потом криво и неискренне улыбнулся.

– Просто хотел поупражняться в юридическом диспуте. Думал, вам это нравится.

– Хватит, сэр Радомир, – устало повторил Вонвальт.

Некоторое время мы ехали молча. Как это часто бывало в те дни, я невольно стала думать о Дубайне. Вонвальт и фон Остерлен были немногословны, сэр Радомир – просто сварливым дурнем, и я как никогда тосковала по Брессинджеру с его непринужденным нравом. Да, он был ворчливым и замкнутым, но также нередко создавал контраст настроениям окружающих. Когда Вонвальт хранил молчание, Дубайн пел, а если Вонвальт бывал мрачен – Дубайн болтал без умолку. Будь он в эти минуты с нами, то упражнялся бы в каламбурах на разных языках – излюбленное его занятие, – или затеял бы игру в слова с сэром Радомиром, или пытался бы вызвать улыбку на устах фон Остерлен. И непременно добился бы своего. Брессинджер мог быть – и был – неукротимым.

Я улыбнулась своим любимым воспоминаниям о нем и прикусила губу, стараясь не расплакаться. Мне так его не хватало.

Так, в молчании, прошло примерно полчаса. Я мысленно вернулась к прошлой ночи и залу, где мы спали. Вопрос завертелся на кончике языка, но я была еще слишком взбудоражена, чтобы озвучить его.

– Они вернутся? – спросила я наконец и почувствовала, как напряглись сэр Радомир и фон Остерлен. – Эти... существа?

Я старалась не думать о них. Это были жуткие твари вроде тех, что мы с сэром Радомиром видели в Кераке.

Твари, что словно преследовали нас.

– Скорее уже демоны, – пробормотал сэр Радомир.

– Да, – тихо согласилась фон Остерлен.

Вонвальт мельком оглянулся. Лицо у него выглядело усталым и землистым.

– Нет. Во всяком случае, не туда.

Я вспомнила руну, которую он начертал на дверном косяке, и как визжали другие существа, наткнувшись на нее, – словно их обдало кипящей смолой.

– Но... в этих краях что-то происходит. Я это чувствую. Ткань между мирами тонка и становится все тоньше. И пока это так, боюсь, мы будем и впредь сталкиваться с этими... «существами».

– Ну да ладно, – проговорил сэр Радомир. Ему явно хотелось переменить тему. – А что насчет Шестнадцатого легиона? Каждый отсюда и до Совы уверен, что легион уничтожен. Как так вышло, что они обосновались в Моргарде?

– Могу вас заверить, сэр Радомир, – сказал Вонвальт, отворачиваясь, – я намерен это выяснить.

* * *

Мы проехали еще немного. Заросли шиповника стали расступаться, и вскоре крестьянские угодья остались позади. Мы приближались к обширным болотам. Наползли тучи, и в зыбком свете позднего утра пейзаж казался серым и убогим.

У самой окраины нам на глаза попалось жалкое зрелище – почти затерявшееся в зарослях дрока старое святилище Немы. Алтарь просел, олений череп валялся на земле, и на камнях были видны лишь пятна расплавленного воска. Судя по обвивающим алтарь зарослям, за ним давно никто не ухаживал.

– Нужно сказать жителям, чтобы привели его в порядок, – сказала фон Остерлен.

Вонвальт окинул взглядом святилище.

– С чего это должно меня волновать? – проговорил он и погнал коня дальше по этим суровым, неприютным землям.

II

Перебирая варианты

Это был мой последний визит в Моргард.

Для меня это место всегда было олицетворением ужаса, продажности, предательства, насилия и смерти. Прежде здесь была вотчина маркграфа Вестенхольца, уже несколько месяцев как повешенного. Теперь же город находился под управлением коменданта до прибытия князя Гордана Кжосича, третьего императорского сына, и Шестнадцатого легиона.

Нам довелось повстречать князя Гордана на Баденском тракте, по пути в Сову, и он запомнился мне приятным человеком, не слишком озабоченным превратностями имперской политики. Князь должен был занять пост маркграфа Моргарда к наступлению лета, когда Северное море успокаивалось настолько, что пираты из северных королевств могли совершать набеги на побережье.

С тех пор поползли слухи, будто легион уничтожен и князя уже нет в живых. Впервые мы услышали об этом от сенатора Тимотеуша Янсена в тайном убежище хаунерской крепости Остерлен, но с тех пор мы слышали это едва ли не в каждом поселении, где бывали.

Легионы были окутаны некоей аурой таинственности. Конечно, такое убеждение активно насаждалось и культивировалось сованцами, но в этом не было нужды. Свидетельства их военной мощи находились повсюду. За свою жизнь я ни разу не слышала, чтобы имперский Легион был разбит. И до опрометчивого вторжения в Ковоск и распространения по всей территории Конфедерации черного пороха как орудия мятежей и саботажа едва ли нашлись бы сведения о сколь-нибудь значимом поражении Легиона за последние полвека.

На то было много причин, и я не вижу необходимости подробно останавливаться на этом. Подготовка, снаряжение, стратегия и тактика, как и фанатизм вкупе с недостатком слаженности и сплоченности со стороны многих противников – все играло свою роль. Вот почему в то время никто и помыслить не мог, чтобы Легион был разбит, и уж тем более уничтожен вплоть до последнего солдата. Но, как и во многих других сферах в Сованской Империи, превосходство Легионов шло на убыль. Черный порох находил все больше применения на боле боя, и сованцы, в отличие от своих врагов, не спешили его осваивать, преданные короткому мечу и отжившей свое тяжелой коннице.

Поэтому известие, будто Шестнадцатый легион не только не был уничтожен, но и благополучно прибыл в Моргард под предводительством князя Гордана, вызывало у нас смешанные чувства. Убеждение, что легионы были непобедимы, перекликалось с нашими собственными представлениями о естественном порядке вещей и поэтому служило странным утешением. А поскольку нашей целью все еще оставалось сохранение Империи – или хотя бы того законного мира, который она установила, – эта новость казалась благом.

Но в то же время в этом было что-то... странное. Многие из тех, кто от природы не отличался доверчивостью, признавали, что Легион разгромлен. Поэтому столь внезапный поворот воспринимался не как хорошая новость, а как нечто по сути своей неправильное и зловещее.

Во многом так оно и было.

И скоро я расскажу почему.

* * *

Мы приближались к Моргарду с юго-востока. Путешествие было долгим и трудным. Мы не могли передвигаться по хорошим дорогам, пролегавшим в этой части Хаунерсхайма, из страха быть обнаруженными и поэтому были вынуждены довольствоваться древними тропами, что вели через леса и болота этих необжитых земель.

Наконец мы вышли к побережью. В воздухе пахло солью, холодный ветер гулял по пескам и шелестел в сухой траве. Теперь нам не приходилось пробираться через лесные чащи и можно было двигаться быстрее, но мы оказались беззащитны перед пронизывающими порывами.

В пути мы по большей части молчали. Вонвальт, как и следовало ожидать, был мрачен и меланхоличен, а сэр Радомир зачастую пил до отупения. Я уже начала задумываться, почему он оставался с нами. Это был простой человек, для которого предпочтительнее блюсти закон в маленьком городке, нежели разбираться в политических интригах. Ночные кошмары и таинственные явления пугали его сильнее, чем он показывал. Но, как и Вонвальт, он воевал в Рейхскриге и на собственном опыте познал все ужасы войны. Возможно, бывший шериф держался из желания не допустить возвращения тех страшных дней. В конце концов, он был ревностным служителем закона, с моральными принципами такими же черно-белыми, как и сюрко фон Остерлен.

Что касается самой маркграфини, то я гадала, не сожалеет ли и она, что примкнула к Вонвальту. Я была этому только рада, поскольку фон Остерлен отличалась взвешенностью и прагматизмом, а кроме того умело сражалась. Но и она поддалась тому унынию, что охватило нас. Маштабность нашего дела могла ошеломить кого угодно, а маркграфиня была набожна и серьезно относилась к своей миссии в Зюденбурге.

Но при всем этом я не думала, что фон Остерлен покинет нас. Она сознавала, какая угроза исходила от Бартоломью Клавера. И хоть Империя Волка имела множество недостатков и была воздвигнута на костях и крови, едва ли приход к власти фанатичного тирана исправил бы положение.

– Каков ваш план? – спросила она, когда мы разбили лагерь в последний раз, прежде чем добраться до Моргарда. Мы расположились у края древнего и мрачного леса, в двух шагах от широкого, продуваемого всеми ветрами берега. Наши лошади, такие же несчастные, как и мы, осторожно щипали сухую траву.

– Приближаться следует осторожно, – ответил Вонвальт, лениво вороша костер палкой. – Наверное, лучше Хелене и сэру Радомиру сначала разведать обстановку. Они привлекут меньше внимания.

– И что нам искать? – спросила я.

– А ты как думаешь? Я хочу знать, действительно ли Шестнадцатый легион в городе.

– И как я узнаю?

– Их пять тысяч человек! – воскликнул Вонвальт. – Хорошо, если внутри поместилась хотя бы половина.

– Не обязательно говорить таким тоном.

– Да. Но я сказал.

– Нема, не будьте же таким хмурым козлом, – воскликнул сэр Радомир. – Это моя обязанность.

Мы невольно рассмеялись, но затем повисло молчание.

– Меня это все беспокоит, – проговорил наконец Вонвальт. – И потому я так раздражителен.

– Старый барон мог ошибиться. Уверена, это самое вероятное объяснение, – сказала фон Остерлен.

Вонвальт медленно покачал головой.

– Нет, он говорил правду или, в крайнем случае, думал, что говорит. До самого конца.

– «Конец» очень подходящее слово, – проворчала фон Остерлен. – У него не выдержало сердце, верно?

– Хм-м, – протянул Вонвальт.

– Вы сказали ему, что вы по-прежнему Правосудие.

На этот раз Вонвальт вскинул голову и посмотрел ей в глаза.

– Так и есть, я Правосудие.

– Нет, это не так. И хоть я не блюститель закона, но, насколько мне известно, противоречить вам – не преступление.

Вновь повисло молчание.

– Что ж, ладно. Я чувствую, вас что-то тревожит. Давайте разберемся с этим здесь и сейчас.

Фон Остерлен хмыкнула.

– У нас есть миссия, да, и притом важная, я это понимаю. Я доверилась вам, сэр Конрад, и это стоило мне репутации – и карьеры, осмелюсь добавить. Но будем откровенны: справедливо это или нет, но вы больше не агент Короны. И если мы хотим одолеть Клавера – а я согласна, что его замыслам нужно помешать, – то нам не следует прибегать к его методам. Клавер гнусный, вероломный человек и извращает учение Немы в свою пользу. Ни один человек, верный учению Немы, не стал бы поступать так же, как он. Пользуясь тайным драэдическими знаниями в своих целях – мало того, убивая людей с их помощью, – вы ничем не лучше Клавера. Вы ведете себя как разбойник. И я не могу этого терпеть.

Вонвальт терпеливо ее выслушал.

– У меня к вам одна просьба: поразмыслите немного, – ответил он.

Фон Остерлен нахмурилась.

– Поразмыслите, прошу вас. Представьте империю, где Клавер становится императором. Что, по-вашему, он сделает?

Маркграфиня на мгновение задумалась, но затем покачала головой, не желая продолжать этот разговор.

– Перебьет своих врагов, – подсказал сэр Радомир.

– Верно, – согласился Вонвальт. – В Сове пройдет большая чистка. Полагаю, будут перебиты члены бывшего Ордена Магистратов и все законники, преданные Императорскому Суду. Все, что имеет отношение к обеспечению общего права, будет упразднено и уничтожено. Дальше?

– Сенаторы, – сказала я.

– Сенаторы. Каждого Хаугената бросят в тюрьму, подвергнут пыткам и казнят. Каждый член Императорского дома, включая детей, будет предан мечу. Итак, оборвутся тысячи жизней, и это за первые несколько дней. После этого Клавер восстановит верховенство второй головы Аутуна – канонического права. Неманской церкви вернут былое могущество и – боги упаси – драэдические знания. И там, где прежде были Правосудия, появятся неманские инквизиторы. Вам известно, какое наказание предусмотрено каноническим правом для еретиков?

– Смерть, – ответила фон Остерлен.

– Сожжение, – поправил Вонвальт, – худшая из смертей. Вам известно, чем карается супружеская измена?

Фон Остерлен помотала головой.

– Обвиняемый лишается зрения. Воровство?

– Я поняла.

– Вору отрубают руку. Богохульство?

– Я же сказала, что поняла.

– Таким отрезают язык. Оскорбление священника?

Фон Остерлен промолчала.

– Конфискация жилья. Пропуск причастия? Конфискация скота. Прелюбодеяние до свадьбы? Таких следует утопить. И, – он указал на нее пальцем, – это коснется не только тех, кто преступит закон. Подумайте о своих правах. Что вам сейчас позволено? Согласно общему праву, вы можете ходить куда вам угодно, говорить что вам вздумается, выйти замуж за кого вы захотите. Вы можете есть и пить что вам хочется, оскорбить кого сочтете нужным оскорбить. Да, учение Немы – единственно признаваемая религия в Империи, но какое наказание вам грозит за ересь? Штраф, да и тот несущественный. Открыто признаваемая ересь наказывается костром, но любой Правосудие, из тех кого я знаю, приложит все усилия, чтобы избежать этого. Вы можете свободно заниматься своими делами, сознавая, что вы свободны по праву, и даже если вдруг совершите преступление, вашу виновность придется еще доказать. В большинстве случаев худшее, что может ждать вас, – это тюремное заключение. И так должно быть. – Он резко щелкнул пальцами, отчего фон Остерлен вздрогнула. – Все это будет забыто. В одночасье. Если то, что было до Аутуна, кажется вам скверным, подождите и увидите, что будет после него. И это при условии, что Клавер будет хотя бы придерживаться общепринятых норм канонического права, а не станет править исключительно по своей прихоти. «Остерегайтесь тирана, ибо он облачен в доспехи невежества».

– Да, – сказала фон Остерлен, – всякому человеку до́лжно подчиняться одним принципам и процедурам. Даже вам, сэр Конрад.

– Безусловно. Итак, я описал вам, что случится, если Клавер одержит верх, – и поверьте, это в лучшем случае. Какова же приемлемая цена, чтобы избежать этого?

– Я не законник. Мне кажется, вы можете изворачивать факты и аргументы в свою пользу, и многое в ваших устах станет правильным и честным.

– Я бы не был блюстителем закона, если бы не мог этого делать.

– Я серьезно.

– Как и я. Ну же, Северина, это важно.

Она закатила глаза и вздохнула.

– Я замерзла и устала. Заканчивайте свой урок, и я наконец лягу спать.

– Задумайтесь о принципах общего права. Подумайте о своих правах и свободах. Давайте представим на мгновение, будто сованцы вели свои завоевания с одной лишь целью – навязать общее право. Как по-вашему, Рейхскриг был приемлемой ценой за это?

– Тысячи погибли.

– Да, но еще больше осталось в живых. И теперь их жизнь лучше. И если смотреть в целом, от Рейхскрига выиграло больше людей, чем пострадало от него.

– Хорошо, пусть для вас это и аргумент. Многие с вами не согласились бы. В особенности из числа порабощенных.

– Не будьте же так упрямы, Северина. Подумайте хорошенько. Ведь истина в моих словах очевидна.

– И я не сомневаюсь, что вы в это верите.

Впервые за время этого разговора – если это можно было так назвать – я заметила, что Вонвальт теряет терпение.

– Теперь подумайте, какая у нас есть альтернатива. Абсолютная теократия под управлением фанатиков. Десятки, а может, сотни тысяч людей погибнут, если не больше. Мрачное, безрадостное будущее, в котором миллионы живут в страхе за свои жизни, в ужасе оттого, что малейшее нарушение может закончиться для них увечьем или смертью. Какую цену можно заплатить, чтобы избежать этого? Жизнь одного человека? Тысячи... десятка тысяч?

Северина фон Остерлен досадливо, даже театрально пожала плечами.

– Что вы хотите услышать от меня?

– Мне все равно, что вы скажете. Важно, чтобы вы поняли. – Вонвальт вытянул руку так, словно держал что-то между большим и указательным пальцами. – Не имеет значения, владею ли я драэдическими знаниями. Как не имеет значения смерть одного провинциального лорда. И жизни пятерых крестьян, зарубленных в большом зале. Я мог бы сжечь ту деревню дотла вместе со всеми ее жителями, и все равно это была бы приемлемая цена. Понимаете? Мы даже не приблизились к нижней границе допустимого в нашем стремлении помешать Клаверу взойти на трон. – Вонвальт глубоко вздохнул и глотнул эля из меха, после чего продолжил, глядя на огонь: – Порой мы вынуждены выйти за рамки закона, чтобы защитить этот самый закон. Вы правы, называя Клавера гнусным и вероломным человеком, но заблуждаетесь, утверждая, что я не лучше него. Я лучше. И всегда буду лучше. Клавер нарушает закон, дабы убедиться, что он так и останется растоптанным. Я же преступаю закон лишь затем, чтобы его можно было уберечь. Время высоких идеалов прошло. Впереди нас ждут лишь черные дела, и, если вы к этому не готовы, лучше уходите сейчас.

– Лучше умереть, служа закону, чем служить режиму, который им пренебрегает, – прошептала я.

– Бликс, – машинально пробормотал Вонвальт, перехватив мой взгляд.

Фон Остерлен покосилась на меня.

– Ты мне больше нравилась, пока молчала.

– То же самое можно сказать и про вас, – парировала я.

Сэр Радомир хмыкнул, потом захихикал и в конце концов засмеялся, и вскоре смеялись уже все, готовые ухватиться за любую возможность сбросить напряжение.

Вонвальт вздохнул.

– Спите. Я первым несу вахту. А завтра попытаемся выяснить судьбу Шестнадцатого легиона.

* * *

Мы с сэром Радомиром приближались к Моргарду, одетые как простолюдины. Полагаю, в то время мы таковыми и были.

Моргард, этот гигантский обсидианово-черный замок, возведенный среди утесов Северного моря, вздымался в серое рассветное небо. У его подножия раскинулось предместье, оживленные рыбацкие и торговые поселения, выросшие здесь вопреки всем имперским указам и запретам. Как бородавку невозможно свести раз и навсегда, так и маркграфы с течением поколений оставили всякие попытки избавиться от этих построек.

Было холодно и сыро, в воздухе стоял запах соли и рыбы, а над головой безумолчно кричали морские птицы. Обычно в гавани, где стояли на якоре боевые карраки громадного Имперского флота, был виден лес мачт. Но в тот день мы не заметили ни одной.

Мы старались идти с беззаботным видом людей, которым нечего скрывать, но, когда впереди показалось предместье, я ощутила волнение. Мы условились, что немного побродим по окрестностям, расспросим насчет соленой рыбы, будто хотим наладить поставки для одного купца в Сове. Однако на окраинах нам никто не попался, так что пришлось пройти дальше, чем мы собирались.

Только вот и там никого не оказалось.

– И куда все подевались, Казивар их забери? – пробормотал сэр Радомир, озираясь.

До этого я дважды бывала в Моргарде, и оба раза в поселении хоть и маленьком, но кипела жизнь. Теперь кругом царило такое же безлюдье, как и в необитаемых частях Северной марки. Не было заметно и признаков присутствия в городе армии. Моргард не мог вместить всех солдат Легиона, и значительная их часть неизбежно разместилась бы за крепостными стенами и по окрестностям.

– Не представляю, – отозвалась я недоуменно.

Мы оглядывали разбросанные как попало дома, которые из временных жилищ постепенно превращались в постоянные. Какие-то были построены из кирпича или дерева, другие представляли собой глинобитные хижины. Но людей нигде не было.

Я окинула взглядом высокие черные стены Моргарда, освещенные мглистым утренним светом. Там тоже никого не было, ни единого часового. Казалось, это все здесь поразила некая болезнь, отрезала Моргард от Империи и бросила загнивать.

– Это место мертво. Что бы здесь ни случилось, от нас это ускользнуло, – проговорил сэр Радомир, лениво распинывая мусор под ногами.

Я не видела следов сражения, копоти, зарубок на досках или брызг крови. Пиратский набег многое объяснил бы, пусть даже серьезной армии потребовались бы месяцы – если не годы, – чтобы взять Моргард, но я не слышала, чтобы столько пиратов когда-либо пересекало Северное море.

– Не нравится мне это, – продолжал бывший шериф. – Надо возвращаться. Все как мы и предполагали: Шестнадцатый легион разбит, а барон ошибался.

Я разделяла его беспокойство. Тревогу вызывало не столько отсутствие людей – было что-то еще. Казалось, сам воздух пропитан чем-то зловещим, противоестественным, словно пришли в действие некие таинственные силы. Я в прямом смысле ощущала на себе чей-то взгляд. И это лишь отчасти можно было объяснить крайним нервным напряжением.

Ramayah.

Я резко обернулась.

– Вы это слышали? – спросила я.

– Слышал что?

– Шепот. У меня над самым ухом.

– Нет, не слышал, – ответил сэр Радомир, скрывая за раздражением страх. – Идем. Здесь нам делать нечего.

Я охотно согласилась и уже готова была развернуться и поскорее унести оттуда ноги, как вдруг уловила краем глаза движение.

– Там! – воскликнула я, указывая на участок стены.

Сэр Радомир долго щурился, глядя против серого, мглистого света.

– Ага, – пробурчал он затем, но страх в голосе остался.

Судя по силуэту, это был солдат. Он шагал вдоль стены, не глядя по сторонам, а дошагав до башни, повернул на север и скрылся из виду. Стена была слишком высокой, а часовой – слишком далеко, и судить мы могли лишь о самом факте его существования. Солдат двигался странной походкой, ритмично и неестественно, как будто маршировал. Через какое-то время он появился вновь и повторил свой маршрут. При этом он даже не пытался окликнуть нас, хотя мы были единственными людьми в поле видимости.

Мы долго стояли, не проронив ни слова. Я заметила, что сер Радомир положил руку на эфес меча.

– Идем, – сказал он, не сводя глаз со стен.

– Кто это? – Я попыталась разглядеть расцветку сюрко на часовом. Казалось, это были цвета Императорского дома – красный, желтый и голубой, – но расстояние скрадывало детали.

– Не знаю, но в замке кто-то есть, – сказал сэр Радомир. – Это мы и хотели выяснить.

Мне хотелось уйти не меньше, чем ему, но какая-то сила удерживала меня на месте.

– Мы не знаем, кто это.

– Люди Аутуна. Может, и не из Легиона, но из имперских солдат – а значит, нам не друзья.

Несколько секунд я молча разглядывала крепостные стены.

– Ты прав, – сказала я наконец. – Пойдем.

В этот миг стали открываться ворота.

Створки, составленные из массивных дубовых досок и окованные железом, стонали и скрипели, открываясь внутрь.

– Идем, Хелена! – прошипел сэр Радомир и ухватил меня за руку.

– Нет, – сказала я, не сводя глаз с ворот.

Мы так никого и не увидели, никто не потрудился выслать патруль, чтобы перехватить незваных гостей. Створки двигались так же, как солдат на стене, – медленно и механически, словно по принуждению.

– Идем. – Я двинулась в направлении крепости.

– Нужно привести сэра Конрада, – сказал сэр Радомир.

Я высвободила руку из его хватки.

– Так приведи.

– Хелена, тебе нельзя идти туда. Тебя убьют.

Я помотала головой.

– Нет. Если бы нас хотели убить, то давно бы это сделали. Нас еще за сотню шагов достали бы лучники.

Сэр Радомир заглянул мне в глаза.

– Хелена, что-то не так. Мне это не нравится. Идем отсюда. Мы должны привести сэра Конрада и леди фон Остерлен.

Я отвела взгляд и вновь двинулась к воротам.

– Идите. Приведите их. Встретимся внутри.

Я не стала дожидаться его ответа.

– Хелена! – крикнул он.

Я шагнула во внешний двор.

– Хелена! – в последний раз прокричал сэр Радомир.

Ворота сами по себе сомкнулись за моей спиной.

* * *

Навстречу мне никто не вышел. В Моргарде никого не было, как и в предместье за его стенами.

Я была встревожена и напугана, но не настолько, чтобы стоять без действия. Направившись к каменной лестнице, что вела на стену, я быстро взбежала по ступеням, а добравшись до верха, выглянула между зубцами и различила в отдалении сэра Радомира. Бывший шериф возвращался к тому месту, где укрывались Вонвальт и фон Остерлен. Это было немного неожиданно: я полагала, что сэр Радомир, как бы он ни был напуган, останется под стенами.

Солдат приближался к восточной оконечности южной стены и, когда дошел до угловой башни, повернул в мою сторону. Этот участок стены имел в длину ярдов пятьдесят, и часовой, облаченный в доспехи и сюрко, шагал словно понукаемый невидимой рукой.

– Эй? – окликнула я его.

Часовой даже не моргнул. Он глядел прямо перед собой, словно в пустоту. Руки безвольно болтались, и походка казалась странной и неестественной.

Я достала меч из ножен и выставила перед собой.

– Эй ты! – крикнула я ему.

Если бы я не шагнула в сторону, солдат налетел бы прямо на меня. Он просто прошел мимо, к следующей башне, затем повернул и пошел дальше, пока не достиг северной оконечности стен. От него исходило странное зловоние. Я уже наблюдала нечто подобное, когда столкнулась с одержимой монахиней в коридорах Керака. Но если монахиня говорила со мной и задавала вопросы – и даже напала, – солдат оставался ко мне совершенно безразличным. Он был скорее одурманен, нежели одержим.

– Хелена, – произнес голос.

Я резко обернулась. Голос как будто прозвучал у меня за спиной, но рядом никого не оказалось. Внизу, во дворе, тоже никого не было. Меня пробрала дрожь. Казалось, замок пустовал, и даже бродивший вдоль стен солдат был не в счет, поскольку будто бы спал на ходу.

– Хелена. Главный зал.

Снова этот голос. Женский. Он показался мне знакомым, только я не могла вспомнить, где его слышала.

Страх вновь напомнил о себе. Скованная глубоким ужасом, я все же спустилась по каменным ступеням, прошла под опускной решеткой и оказалась во внутреннем дворе. Уже знакомая деревянная лестница слева от меня вела к единственному входу в донжон. Я поднялась, толкнула узкую, тяжелую дверь и вошла в помещение, где следовало оставлять оружие. Но и там никого не оказалось, так что я оставила меч при себе.

В приемном зале никого не было, и я просто прошла его насквозь. Мне были знакомы планировки сованских замков, так что я представляла, где должен располагаться главный зал. Но ощущение страха нарастало. Внутренности скрутило, а кожа покрылась мурашками. Я чувствовала, как по спине сбегает холодный пот. Меня словно тянуло в главный зал, и в то же время я понимала, что не хочу здесь находиться.

Убранством главный зал ничем не отличался от многих других. Высокие арочные окна, внушительный камин, гобелены и ковры, полированное дерево и собрание охотничьих трофеев. Мебель вынесли, оставив пустое пространство, продуваемое сквозняками. И на возвышении – резное деревянное кресло, в котором маркграф обычно принимал просителей.

В кресле восседала пожилая дама.

– Здравствуй, Хелена. Давно не виделись.

Это была леди Кэрол Фрост.

III

Плод ядовитого древа

– Быть этого не может, – выдохнула я. И медленно, с опаской, приблизилась.

Я часто видела леди Фрост в кошмарах, и всякий раз она, как мне казалось, душила двуглавого волка. Но чтобы вот так, во плоти? Ни разу с тех пор, как Рилл был предан огню, – и, как я полагала, леди Фрост вместе с ним.

– Вас убили Клавер и Вестенхольц.

К горлу подступила тошнота. Я наблюдала спиритические сеансы, во время которых допрашивали умерших. Встречала души недавно умерших, скитающиеся по Равнине Бремени. Но я ни разу не видела, чтобы убитый человек был возвращен к жизни.

– Нет, не убили. Подойди ближе.

Я послушалась. Это была далеко не та старая жрица, что я видела в лесу близ Рила. Да, она была стара, как я сейчас, – в морщинах и с сединой в волосах, – но назвать ее хрупкой едва ли повернулся бы язык. Напротив, в ней, несмотря на возраст, ощущалась физическая сила. Она стала заметно крупнее, как если бы обуздала свой гнев и обратила его в рост.

Облик представшей передо мной леди Фрост не имел ничего общего с той сожженной женщиной, что я видела в своих снах. Не было обожженной кожи, расколотых зубов или запекшихся глазных яблок. Нет, она выглядела здоровой и невредимой. Единственными отметинами на ее коже были языческие татуировки, темно-синие линии вокруг глаз и рта. Их тоже недоставало в моих видениях.

– Что произошло? – спросила я шепотом. – Здесь? Куда все подевались?

Но я уже знала. Глядя на леди Фрост, восседающую с властным видом, точно хаунерский лорд, я стала догадываться. Шестнадцатый легион действительно был разгромлен.

– Вы жрица-воительница. Языческая королева, о которой все толкуют. Это вы.

Леди Фрост тонко улыбнулась.

– Ваш наставник скоро будет здесь. Я расскажу, когда он явится.

* * *

Больше всего в произошедшем меня поразила реакция Вонвальта. Казалось, он ничуть не удивился.

– Итак, – произнес он, когда вошел в зал в сопровождении сэра Радомира и фон Остерлен. Лицо его было мрачным. – Вы живы.

– Да, – не стала отрицать леди Фрост.

Я взглянула на Вонвальта, не в силах скрыть изумления.

– Вы знали об этом? – Я бесцеремонно показала на леди Фрост.

Вонвальт помотал головой.

– Нет. Но у меня давно были смутные подозрения. Помнишь, ты рассказывала о встречах с Августой в Эдаксиме – и как она упоминала неких «помощников». Но не только это, кое-что еще заставляло меня задуматься в последнее время, и только теперь все прояснилось, – он повернулся к леди Фрост. – Вы пытались связаться со мной через Хелену. В Линосе.

Мне вспомнились жуткие кошмары в той рыбацкой деревушке у Кормондолтского залива – как я проснулась и увидела Вонвальта в изножье кровати, с медальоном Олени в руке, а у его ног лежал раскрытый Гримуар Некромантии. В ту ночь, будучи в забытьи, я попыталась убить Правосудие Розу – вернее, Басю Яск, ковосканскую шпионку-полукровку.

– Вы пытались через меня убить Розу, – произнесла я, потрясенная открытием. – Вы знали, что она подослана к нам, и пытались остановить ее.

– Кто-нибудь соизволит объяснить, что все это значит? – спросил сэр Радомир. – И прежде всего, кто вы?

У леди Фрост дрогнули уголки губ, точно кукловод дернул за ниточки.

– Я леди Кэрол Фрост. Теперь я известна под другим именем и титулом, но пока не будем об этом. Воды и без того достаточно мутны.

– Это уж точно, – проворчал сэр Радомир.

– Сэр Конрад, – спросила фон Остерлен, – эта женщина чем-то примечательна?

Вонвальт вздохнул.

– Я рассказывал вам эту историю, правда, без подробностей. Когда-то давно мы заезжали в деревню Рилл на севере Толсбурга.

Он поведал фон Остерлен о произошедшем: как мы впервые увидели леди Фрост и прервали драэдический ритуал в лесу, как наложили штраф на местных жителей... и как люди маркграфа Вестенхольца по наущению Клавера сожгли деревню вместе с ее обитателями.

Фон Остерлен задумчиво кивала. Оставалось лишь гадать, что она думала обо всем этом. В конце концов, она принадлежала к храмовникам, и, хоть у храмовников назначение маркграфов оставалось делом скорее политическим, в их среде хватало и воинствующих фанатиков. Я провела не так много времени в обществе фон Остерлен, чтобы распознать ее суждения на этот счет, но долгие годы в Приграничье, бок о бок с язычниками, несомненно, ожесточили ее в отношении драэдистов. Конечно же, фон Остерлен с пренебрежением воспринимала магические практики, считая их колдовством. И вмешательство леди Фрост в дела Вонвальта внесло бы осложнения в их сотрудничество, я была в этом убеждена.

– Не терпится узнать, каким образом вы оказались здесь.

– Не сомневаюсь.

– Как вы избежали смерти в Рилле?

– Просто оказалась в другом месте в нужное время, – ответила леди Фрост. – И никакой... «языческой магии».

– Ваш муж...

– Отмар убит, это так. Я не желаю говорить об этом, в особенности с вами.

– Пусть так.

– Вы Связанные, – заключила леди Фрост.

– Как и вы, – сказал Вонвальт.

– Да.

– Вы снились мне. Всем нам.

– Я польщена.

– Мне не до шуток, – раздраженно проворчал Вонвальт. – Знамения. Видения грядущих событий. Краха Империи.

Леди Фрост склонила голову набок.

– Мне снится то же.

Повисло молчание.

– К чему столько скрытности? – Вонвальт обвел жестом зал. – Наша встреча явно была предопределена.

Леди Фрост окинула его оценивающим взглядом.

– Потому что, Правосудие сэр Конрад Вонвальт, я не знаю, на чьей вы стороне. И, – добавила она, опережая Вонвальта, – полагаю, вы сами этого не знаете.

– Вздор, – небрежно возразил Вонвальт.

Леди Фрост покачала головой.

– Нет. Вы еще боретесь с собой, – тут она кивнула на меня. – И не только это. Что-то держит тебя в цепкой хватке, девочка.

Теперь все взоры были обращены ко мне. Мне захотелось, чтобы каменный пол подо мной разверзся и поглотил меня.

– Что? – просипела я. Муфрааб. То была моя первая мысль, и меня пробрала дрожь.

Леди Фрост обратила ко мне долгий, пронизывающий взгляд.

– Покажи грудь, – потребовала она.

На миг воцарилось молчание, тотчас прерванное возгласами возмущения.

– Что это, ради Немы, значит? – воскликнула фон Остерлен.

Леди Фрост закатила глаза.

– Богиня-Мать, дай мне сил, я же сказала «грудь», а не «груди».

– С какой стати? Для чего? – спросил Вонвальт.

– Хорошо, – проговорила я в надежде, что моя уступчивость поможет поскорее покончить с этим спектаклем.

Я расстегнула несколько верхних пуговиц блузки и оттянула вниз ворот киртла, оголив часть своей малопримечательной груди. Вонвальт и сэр Радомир демонстративно отвели взгляды.

– Кровь Креуса, – проговорила фон Остерлен, глядя на мою обнаженную кожу.

Вонвальт и сэр Радомир снова повернули головы ко мне. Я тоже взглянула на себя.

– Князь Преисподней, – вырвалось у меня.

– Нет, это не Казивар, – сказала леди Фрост, глядя на метку в виде двуглавой змеи у меня под ключицей. – Эгракс. – Она вскинула голову, в задумчивости подперев пальцем подбородок. – Плут и в самом деле оставил на тебе свою метку.

* * *

Если я надеялась избежать спектакля, то меня ждало разочарование. Когда всеобщее волнение наконец-то улеглось, мы поднялись в покои, прежде служившие кабинетом маркграфу Вестенхольцу. Это место ничуть не изменилось с моего прошлого визита, и главным его достоинством оставался великолепный вид на Северное море, открывавшийся из двустворчатых окон. Мы расположились поудобнее, и Вонвальт, как будто потрясенный меньше остальных, достал трубку и задумчиво закурил.

– Когда я впервые увидел вас, леди Фрост, то принял за шарлатанку. Но теперь очевидно, что вы неплохо управляетесь с драэдической магией.

– Какая честь, – приторным голосом промолвила леди Фрост, – слышать это от служителя Империи.

– Я не служу Империи, – возразил Вонвальт. – Во всяком случае, не выступаю на стороне Императора.

– Однако вы поддерживаете дальнейшее существование Империи, – заметила леди Фрост.

– Я считаю, что дальнейшее существование Империи значительно лучше альтернативы. Клавера необходимо остановить.

– О, в этом мы сходимся, – леди Фрост пренебрежительно махнула рукой. – Этот человек – орудие хаоса и смерти. А то и хуже, – добавила она мрачно. – Но, боюсь, в вопросе выживания Империи мы решительно расходимся.

– Что вы имеете в виду?

– Вы явились в надежде заручиться моей поддержкой, – сказала леди Фрост. – Ради общего дела. И я отвечу, что условием моей вам помощи будет разрушение Империи Волка.

Вонвальт откинулся назад и выпустил густое облако дыма.

– И что вы предлагаете? Еще один Рейхскриг?

– Разумеется, нет. Всего лишь самоуправление для народов.

Вонвальт усмехнулся.

– И ради чего? Какая вам от этого польза? Хаунерсхайм с тем же успехом можно назвать «Большой Совой». Большинство живущих здесь людей знают лишь Империю. Вы надеетесь, он волшебным образом превратится в некий... драэдический рай?

– Драэдизм под запретом в Сове. Ни в хаунерской Долине, ни в Толсбурге его не запрещали.

– Так вот в чем цель! Уничтожить плоды полувекового слияния? Думаете, этим все и закончится? Вернем Хаунерсхайм хаунерцам, Толсбург – толцам, и Йегланд – йегландцам, и все заживут мирной жизнью?

– Именно.

Вонвальт фыркнул.

– При всем уважении, леди Фрост, это маразм.

– Это было грубо.

Вонвальт закатил глаза.

– Вы совсем не знаете истории? Уверяю вас, Толсбург был далек от единства, прежде чем явились сованцы. Как и Хаунерсхайм или любая другая провинция. Каждая представляет собой миниатюрную империю, внутри которой столетиями объединялись разрозненные народности. Казивар, жители Рилла и Колста готовы были перегрызть друг другу глотки, при этом от одной деревни до другой – два шага.

– Ваш отец принял Высшую марку, неудивительно, что вы смотрите на это сквозь призму Аутуна.

Вонвальт медленно покачал головой.

– Рейхскриг унес жизни тысяч людей, и лишь малая часть из них – солдаты. Давайте начистоту: это была череда кровопролитных завоеваний, в которых насаждение общего права и светских свобод стало хоть и побочным, но крайне желанным результатом. И даже если эти права достались нам таким образом, это не делает их порочными. Потому что в сути своей это благо. Упразднение Империи ничуть не лучше, чем восхождение на трон Клавера. Результат один – смерть, разорение и разруха, время скверных слов и деяний. На смену пусть и несовершенной, но работающей системе придут хаотичные, разрушительные законы. Сомнительный выбор.

– Есть и такие, кто скажет, что добро не может происходить от зла. Такое добро запятнано.

– Таким людям недостает мозгов, – отрезал Вонвальт, и я знала его достаточно долго, чтобы понимать, сколь оскорбительным он считал подобное заявление.

– Итак, – леди Фрост откинулась на спинку стула. Разочарование было написано у нее на лице. – Вы стоите за Империю.

– Я стою за то, что считаю верным! И если выживание Империи позволит сохранить права и свободы для большинства, это стоит того, чтобы побороться.

– И как далеко вы готовы зайти? В своей борьбе? За сохранение текущего положения дел? Многие готовы пойти на кровопролитие, если это посулит самоуправление.

– Я пойду так далеко, насколько потребуется. Я служу естественному закону, естественному праву. Если для этого придется выйти за рамки права общего, так тому и быть.

– Не сомневаюсь в вашей вере, – сказала леди Фрост, на что Вонвальт вновь раздраженно фыркнул. – Можете злиться, сколько вам угодно, сэр Конрад, но как мне кажется, вы упустили из виду важную истину. Есть мир, и есть справедливость, и это не одно и то же. И пусть Империя принесла мир, где справедливость для тех, кто погиб в борьбе за это?

– Вы приравниваете справедливость к возмездию.

– Иногда это одно и то же.

– Да в немину щель! – взорвался сэр Радомир. – Мы что, во Дворце Философов? – он указал на леди Фрост. – Кто вы такая? Куда девался Шестнадцатый легион? Откуда у Хелены колдовская метка на груди? И какого черта нас на каждом шагу преследуют гребаные демоны?! Я сыт этим по горло. Давайте уже искать ответы, а не препираться, как безусые студенты. Кровь богов!

Воцарилось молчание. Леди Фрост казалась невозмутимой, хотя Вонвальт сверлил ее взглядом и покусывал трубку, как бывало всякий раз, если ему перечили.

– Что ж, мы расходимся во взглядах, – первой прервала молчание леди Фрост. – И вы уже не тот человек, которого я знала в Рилле. И это досадно. Но, – добавила она, прежде чем Вонвальт успел вставить слово, – мы оба понимаем, что Клавера нужно остановить. И я полагаю, ради этого мы можем, и должны, действовать сообща.

– Да, – согласился Вонвальт. По крайней мере, политического прагматизма он еще не растерял.

– Итак. Кое-какие ответы, пока у вас не вскипели мозги. На вопрос об участии Шестнадцатого легиона ответить проще простого. Его больше нет. Мы устроили им засаду в лесах Великшумы. Забрали их форму и снаряжение и вошли в Моргард, не встретив сопротивления. После чего вырезали гарнизон и сожгли корабли в порту.

Мы сидели, утратив дар речи, не в силах поверить в услышанное. Невозможно просто перебить целый Легион. Нельзя так запросто взять неприступную крепость вроде Моргарда. Немыслимо спалить дотла крупнейший Имперский флот, оставив трупы гнить на дне морском.

Но свидетельство тому было у нас перед глазами.

– Как? – спросил наконец Вонвальт. – Нет, я не отрицаю... все и так очевидно. Но чтобы столь малым числом превзойти легион, да еще с таким результатом. А князь Гордан... он убит?

– Волчонок мертв, да. И Легион побежден не одной лишь силой оружия. Не стану врать.

– Значит, магия?

Леди Фрост склонила голов набок.

– Ваши «демоны», сэр Радомир. В последние недели стало проще прорвать брешь в ткани, отделяющей их мир от нашего. И она истончается изо дня в день. Наши шаманы много об этом говорили.

– Так значит, среди вас есть и другие, кто посвящен в тайные знания?

Леди Фрост кивнула.

– Да. Так было всегда.

– Если ткань между мирами истончается, это объясняет наши видения... и встречи, – проговорил Вонвальт.

– Не сомневаюсь. Особенно зная о вашей Связанности.

– Какой еще Связанности? О чем вы? – спросила фон Остерлен.

– Задумайтесь о том, что происходит, – сказал Вонвальт. – Князь Гордан, третий сын Императора, убит. Почему?

Фон Остерлен кивнула на леди Фрост.

– Потому что попал в засаду в лесах Великшумы.

– И почему так произошло?

Не скрывая досады, фон Остерлен откинулась на спинку стула. Вонвальт явно раздражал ее своим поучительным тоном, который нередко граничил со снисхождением.

– Потому что Император отправил его в Моргард.

– Почему?

– Потому что маркграф Вестенхольц мертв.

– Почему?

– Мы можем перечислять причины вплоть до начала времен, если это ваш единственный вопрос.

Вонвальт подался вперед.

– Именно. Это череда причин и следствий, что тянется к началу всего, что нам известно. Кейн описал, как эти событийные потоки, подобно рекам, движутся сквозь пространство и время. Как и реки, они могут ветвиться, сворачивать в сторону и перекрываться плотинами. Значительные, формирующие мир события подобны широким, глубоководным рекам. Они пронизывают земли, разделяют горные массивы, размывают почву, подтачивают скалы и свободно впадают в моря. Но, как и на всякую реку, на них можно воздействовать, просто для этого требуется больше усилий и последствия хуже поддаются контролю.

И сейчас мы оказались в эпицентре катастрофических событий, каждое из которых несет угрозу существованию Империи. Потоки времени приходят в состояние великих, бурных перемен. И мы, вследствие наших действий, оказались втянуты в них и можем значительным образом изменять их и формировать. Полагаю, именно поэтому мы и привлекли внимание некоторых существ из потустороннего мира.

– Привлекли не то слово, – заметила леди Фрост.

Я вдруг ощутила, как болезненно пульсирует метка у меня на груди. Страшно хотелось взглянуть на нее, но если до того я показала ее с напускным безразличием, то теперь меня удерживало странное чувство стыдливости.

– Вы говорите, у вас были видения и даже стычки с существами из потустороннего мира, – продолжала леди Фрост. – Расскажите мне об их природе.

Мы принялись рассказывать о всевозможных встречах с обитателями иного мира. Я поведала, как повстречала Эгракса в странном парящем замке, где он предстал передо мной в облике обитателя Южных равнин. Даже Вонвальт, вопреки моим ожиданиям, не стал отмалчиваться и подробно рассказал о том, что довелось пережить ему, в том числе о Муфраабе. И не потому, что он чувствовал себя обязанным леди Фрост или она произвела на него впечатление. Скорее всего, он просто догадывался, что ей и без того многое известно. Уже который месяц леди Фрост играла не последнюю роль в священных измерениях, помогая Правосудию Августе скрываться от Гессиса и пытаясь направлять руку Судьбы в собственных интересах.

– Благодарю за откровенность, сэр Конрад, – сказала леди Фрост. – Конечно, мне известно о ваших трудностях в зиккурате Амбира, – она говорила об обиталище Муфрааба. – И о том, что мисс Седанка вернула вас к жизни. Мы с Правосудием Августой сделали все, что было в наших силах.

– Так это были вы, – прошептала я. – В Мьочваре.

Я вспомнила, как вызволила Вонвальта из зиккурата Амбира. На нас тогда что-то напало – и что-то нас защитило. Теперь я понимала, что вторым «чем-то» была леди Фрост.

Та наклонилась вперед.

– Верно. Правда, не одна.

– И кто еще был там? Кто вам помогает? – спросил Вонвальт.

– Кто, как не сам Эгракс?

Вонвальт недоверчиво нахмурился, но леди Фрост лишь отмахнулась.

– Но даже при совместных усилиях события застигают нас врасплох. В загробном мире что-то происходит. Давно не секрет, что Эгракс проявляет интерес к людским делам, но он исключение, подтверждающее правило. Да и все. Меня более тревожит – и немало пугает, – что Бартоломью Клавер пользуется поддержкой некой сущности из астрального мира. Злонамеренной сущности.

– Он хвалился, что получает поддержку от кого-то могущественного, – сказал Вонвальт. – Заявлял мне об этом в лицо.

– Не сомневаюсь, – произнесла задумчиво леди Фрост. – Клавер сумел навязать свою волю князю Амбира, одному из вождей Казивара. Быть может, это он?

– Пожиратель душ с головой мотылька? – проворчал сэр Радомир.

По губам леди Фрост скользнула улыбка.

– Хорошо сказано.

– Одно дело – наложить на меня проклятие, и другое – заручиться его поддержкой. Определенно Муф... – он осекся, не успев произнести имя, и прокашлялся. – У этого паразита есть дела поважнее, чем наставлять Клавера в смертельной магии.

Леди Фрост на мгновение задумалась.

– Чего он хочет? Клавер. Что им движет? Он мог бы наслаждаться жизнью среди богатств и привилегий. Ему бы не потребовалось для этого вступать в Зал Одиночества, не говоря уж о том, чтобы восходить на трон.

– Поначалу мне казалось, что он стремился лишь вернуть Неманской церкви драэдические знания, – задумчиво проговорил Вонвальт. – И, полагаю, когда он заручился поддержкой церкви и храмовников, то сам уверовал в собственный миф. И вот он уже зарится на императорский трон. Вопрос в том, кому это выгодно? Клаверу и его подельникам? Несомненно. Возможно, храмовники продвинутся еще дальше на юг и завладеют богатствами Южных равнин. Но это неизбежно произошло бы и при правлении Хаугенатов, – он покачал головой. – Этот же вопрос касается и сущностей в загробном мире. Ради чего они так настойчиво вмешиваются в дела Империи? Если Клавер пользуется поддержкой некой злобной сущности, очевидно, что ей это выгодно. По своему опыту взаимодействия с обитателями священных измерений могу сказать, что они слишком могущественны и чужды, чтобы по-настоящему интересоваться делами смертных. Какая им польза от покровительства Клаверу?

– Им видно то, что сокрыто от нашего взора, – сказала леди Фрост. – Для них потоки времени протекают иначе. Мы способны воспринимать события лишь после того, как они произойдут. Сущности в загробном мире воспринимают события еще до их наступления и могут сообразно направлять настоящее.

– Значит, у Плута на мой счет какие-то планы? – спросила я.

– Надо полагать.

– А каков ваш план? – спросил Вонвальт. – И какими располагаете средствами для его воплощения? Говорите, у вас есть шаманы?

Некоторое время леди Фрост хранила молчание, не вполне уверенная в том, стоит ли принимать Вонвальта в свои ряды.

После затянувшейся паузы она все же сказала:

– Идемте. Вы должны кое-что увидеть.

IV

Языческая магия

Хоть я и не знала, чего ждать, но меньше всего рассчитывала провести полдня в пути на юг – по холодным, безлюдным землям, кутаясь в вощеные плащи, в попытках укрыться от непрерывно моросящего дождя. К тому времени, как показались первые признаки лагеря языческой армии, опустилась ночь, и все мое внимание занимало урчание в животе и вымокший насквозь плащ.

Лес казался древним, большим и необитаемым, темные чащи мокрых деревьев и мха, что простирались на сотни миль в каждую сторону. Великшума, древнее хаунерское слово, которому саксанцы так и не нашли лучшей замены, означало нечто до нелепости прозаичное вроде «огромный темный лес». Но недостаток в поэтичности восполнялся точностью.

Если прежде я ощущала лишь смутную тревогу, то здесь, в лесах Великшумы, страх сгустился и растекался по венам словно яд. Виной тому были не только часовые по периметру лагеря, в грубых масках и в боевой раскраске, хотя и это выглядело достаточно устрашающе, – это был зловещий шепот, тени на задворках сознания и ощущение, что пары-тройки ошибочно произнесенных слов хватит, чтобы распахнуть врата загробного мира. И если, как выразилась леди Фрост, ткань между миром смертных и священными измерениями неумолимо истончалась, то здесь от нее осталось лишь несколько рваных нитей.

Теперь обратной дороги не было. Путь от Моргарда до окраин Великшумы пролегал по открытой, хоть и унылой местности, и мы с легкостью могли... Ну, конечно, не сбежать от леди Фрост – все-таки она не имела над нами власти, – но разойтись с ней в разные стороны. Присоединиться к ней хоть и казалось целесообразным, все же мы сомневались, правильно ли поступаем. В том, что Клавера нужно остановить, сомнений не возникало, однако оставался вопрос, как это сделать. Возможно, в этом вопросе я была наивной и гордой, такой же, как и Вонвальт в свое время.

Впрочем, даже будь оно так, я была не одинока. Сэр Радомир, старый пьяница и ветеран-хаунерец, недолюбливал толцев и ненавидел язычников – не потому, что исповедовал учение Немы, а потому, что те язычники, которых он знал, существовали в хаунерских народных сказках и представляли собой сборище кровожадных пожирателей младенцев. Человеку со столь узким взглядом на мир было совсем непросто отбросить предрассудки и объединиться с людьми, которых он на дух не переносил. Да, сэр Радомир был из тех, кто хотел остановить Клавера, но он хотел сделать это во главе имперской армии, а не горстки еретиков.

В сомнениях, хоть и иной природы, пребывала и фон Остерлен. Я ничуть не сомневалась в ее преданности Неме. Она выступала против применения драэдических знаний и уж точно не могла поддержать действий язычников в Хаунерсхайме. Люди в армии леди Фрост по сути своей ничем не отличались от язычников Приграничья. Последние не исповедовали драэдизм, они были саэками, но представляли собой побеги одной ветви, и только расстояние не позволяло им объединиться. Фон Остерлен провела много лет, сражаясь против саэков, – и теперь по просьбе Вонвальта должна была помочь языческим отрядам двинуться к Сове.

Мы шли по тропе. Я то и дело замечала воинов, мужчин и женщин, облаченных в кольчуги. Их доспехи были украшены подвесками, а лица – то ли разукрашены, то ли татуированы. В сумерках воины имели внушительный, пугающий вид; неподвижные, как статуи, они лишь глазами провожали нашу маленькую процессию.

Леди Фрост вывела нас на поляну. Мы увидели несколько шатров, сооруженных из полос грубой промасленной материи и замаскированных ветками. Вокруг не горело ни одного костра, и не было ничего, что могло бы выдать языческую армию. Хорошенько присмотревшись, можно было различить еще десятки холмиков среди деревьев, каждый, очевидно, был замаскированным шалашом, но оставалось лишь догадываться об истинных масштабах собранных здесь сил. Я подивилась стойкости этих людей: без костров у них не было ни света, ни тепла, ни горячей пищи. Лишь унылый вечер во мраке и сырости.

Вслед за леди Фрост мы вошли в самый большой шатер. Внутри было устроено некое подобие штаб-квартиры, удобной и хорошо обставленной. Нашлось даже место для мягкой мебели. Хоть леди Фрост была сильной женщиной, возраст давал себя знать. Ей требовалось чуть больше, нежели солдатам под ее началом.

На стульях сидели два человека. Когда мы вошли, никто не поднялся – нас явно ждали. Первый, по всем признакам, был шаманом: его тело было так густо покрыто татуировками, будто его окунули в чан с темно-синей краской. Его голову опоясывала черная полоса, поверх синих отметин на лице и коже головы были нанесены черные. А еще от него так резко пахло травами, что в воздухе, казалось, стоял приторный аромат мускуса.

Рядом с ним сидела женщина средних лет, облаченная в надетый поверх кольчуги лакированный черный нагрудник, отделанный бронзой. Волосы, некогда огненно-рыжие, поблекли, как осенняя листва, и от подбородка к уху тянулся безобразный шрам – очевидно, результат неудачной попытки перерезать горло. Женщина сразу напомнила мне фон Остерлен.

– Это кунагас Ульрих, – сообщила леди Фрост, указывая на шамана.

Я знала, что словом «кунагас» обозначался титул, нечто сходное с «патре» в Неманской церкви.

– Хм, – пробормотал шаман.

Он оглядел нас всех, но задержал свой взор на мне. Он смотрел так долго, что мне стало не по себе.

– Io restas proksime de si, – произнес он, не сводя с меня глаз.

– Jes. Ankaū mi sentas gin, – ответила леди Фрост.

– Kiu portas la kronon de sango?

– Ni esperu ke ne...

– Ты слышишь? – спросил Ульрих на саксанском. Я не сразу сообразила, что он обращался ко мне.

– Слышу что? – спросила я в ответ.

Ульрих пошевелил пальцами, словно изображая маленький водопад.

– Кап-кап-кап.

Я недоуменно оглянулась на Вонвальта, но его лицо выражало лишь неприязнь.

– Нет.

Ульрих пожал плечами.

– Хм, – повторил он.

– Кто она? – нетерпеливо спросил Вонвальт, указывая на женщину. Та сидела с непринужденным видом, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу.

– Капитан Ллир кен Слейнедаро, – представила ее леди Фрост.

Капитан Ллир окинула нас взглядом.

– Seen dier wolfen? – спросила она леди Фрост.

– Да, – ответила та.

– Вы из северных королевств, – заметил Вонвальт.

– Вы из южных королевств, – ответила капитан Ллир на низком саксанском с легким акцентом.

Я вдруг осознала, что впервые в жизни повстречала кого-то из-за Северного моря. Это все равно, как если бы она прилетела с луны. Сованская империя была обширна в географическом смысле, так что ничего не стоило затеряться среди просторов, даже не подозревая о существовании других империй и королевств за ее пределами. В конце концов, Сованская Империя оставалась всего лишь лоскутком на мировой карте – хоть и оставалась для меня целым миром, – и легко было забыть, что сованцы представляли собой лишь один народ в числе многих.

Или, вернее, множество народов среди других.

– Какие силы здесь собраны? – спросил Вонвальт, обращаясь к леди Фрост. – Я не собираюсь поддерживать вторжение.

Капитан Ллир хмыкнула, на что леди Фрост неодобрительно цокнула.

– Здесь? Пять сотен, – сообщила капитан Ллир. – Шестая часть всех наших сил. По большей части хаунерцы и толцы, верные своим предкам. Впрочем, осмелюсь заметить, что у нас больше общего с бергалийцами, нежели с сованцами.

– Осмелюсь заметить, что вы правы. Но я здесь, чтобы предотвратить резню, а не затевать ее. Пираты северных королевств десятилетиями грабили Хаунерсхайм – в том числе из Бергалии. – Вонвальт грубо указал на собеседницу. – Мы отнюдь не друзья друг другу.

Капитан Ллир попыталась было вскочить, но к ней тут же метнулась фон Остерлен и рывком усадила обратно.

– Сиди, если не хочешь лечь, – прошипела маркграфиня.

Капитан Ллир зарычала и выхватила из-за пояса нож.

– Нет! – прогремел Ульрих.

По шатру словно прокатился бесшумный раскат грома. Я с шумом втянула воздух. Мы, как вассалы Вонвальта, были невосприимчивы к Голосу Императора, но чувствовали его.

Воцарилось молчание, мы осознавали произошедшее. Если кто-то из нас еще задавался вопросом, действительно ли драэдисты владеют древним знанием, то сейчас прозвучал явный ответ.

– Сэр Конрад, вы на редкость нахальны, учитывая ваше положение, – заметила леди Фрост. – Вы, как никто другой, понимаете, что требуется в противостоянии с Клавером. Люди, искушенные в магических познаниях, безусловно. Но вам также потребуются воины, мужчины и женщины, способные одолеть его храмовников здесь, в мире смертных. Я предлагаю объединить усилия, помочь вам в борьбе против злейшего врага. Вы с Клавером как свет против тьмы, как день против ночи. Вас привела сюда сама судьба, я в этом убеждена. Неужели вам не хочется склонить ее длань в свою пользу?

– Все так, – осторожно ответил Вонвальт. – Но я не собираюсь достигать этого любой ценой. Я не буду останавливать Клавера лишь затем, чтобы усадить на императорский трон какого-нибудь... хаунерского язычника или северянина. Я стремлюсь к мирному разрешению конфликта, а не к кровавому перевороту.

– Я уже говорила, что не ставлю перед собой таких целей. Сованский обрубок останется нетронутым и может жить в грызне и управляться по своему усмотрению.

– И вы готовы поручиться за капитана Ллир кен Слейнедаро? – спросил Вонвальт, взглянув на бригалийку.

– Я сама ручаюсь за себя, – отозвалась Ллир, еще взбешенная после стычки с фон Остерлен. – Я здесь затем, чтобы оградить древние знания... и священные измерения... и проследить, что лишь достойные имеют возможность постигать их тайны. Клавер представляет угрозу. А Неманская церковь презренна. Многим из нас придется действовать сообща, дабы не допустить возвышения того и другого. А что до имперского трона... – она сплюнула на землю. – Хоть дерьма собачьего в него навалите, мне все равно. Как только Клавер будет мертв, я вернусь домой.

Повисло молчание – не в первый раз за этот вечер, но я почувствовала, что Вонвальт смягчился. Не стоило удивляться, что поначалу он был настроен столь враждебно. Вонвальт был тщеславным и гордым, и лишение судейских полномочий серьезно задело его. И эта необходимость иметь дело с людьми, которых он, по всем правилам, должен был предать суду, больно уязвляла его.

– Итак, у вас три тысячи человек. И... – Вонвальт кивнул на Ульриха, – некоторое число шаманов. Какими способностями вы обладаете, помимо Голоса Императора? У Клавера два десятка жрецов, способных применять его с той же эффективностью, а теперь, возможно, и больше.

Ульрих надменно взглянул на Вонвальта.

– Мы его так не называем, и вам не следует.

– Сейчас не время спорить о терминологии, – резко возразил Вонвальт. – Ну так что?

Я заметила, как Ульрих переглянулся с леди Фрост. Они сносили грубость Вонвальта только потому, что он был частью их замыслов – куда более важной, чем могло показаться на первый взгляд, но я расскажу об этом позже. В те же минуты их угодливость пробуждала любопытство.

– Я должен кое-что показать вам, – продолжил Ульрих. – Это касается природы наших сил и того, как мы собираемся вести эту войну в мире смертных и в священных измерениях, – поскольку эта война, несомненно, потребует того и другого.

– Отлично. – Вонвальт неопределенно указал в сторону леса. – Показывайте.

* * *

Мы уходили все глубже в лес. Морось собиралась на листьях в тысячи крупных капель, и те падали, словно тут и там бил дождь, чья дробь сопровождалась хрустом веток и шорохом местных зверушек – оленей, лис, грызунов, – а сам лес представлялся огромным ворочавшимся великаном.

Теперь я без труда распознала в холмиках шатры, накрытые дерном, листвой и ветками. То и дело до меня долетали приглушенные голоса, обрывки разговоров, но я не могла ничего разобрать. Драэдисты разговаривали на своем языке – собственно, во многом по этой причине драэдизм и был объявлен в Империи вне закона; отдаленно похожий на древнесаксанский, их язык был более образным и мелодичным.

Лагерь остался позади, наш дальнейший путь пролегал вверх по склону. Землю изрыли овраги, и нам пришлось карабкаться, перелезая через замшелые камни и скользкие ветки.

Меня не покидало чувство страха, умело разожженное в шатре Ульрихом. Я постоянно слышала капель – хоть это, конечно же, был всего-навсего дождь. Но во мне проснулось любопытство. Определенно леди Фрост не собиралась нас убивать: за то время, что мы пробыли здесь, такая возможность представлялась ей десятки раз. Что же такое нам собирались показать? Невзирая на обстоятельства, я не могла не задаваться этим вопросом.

Наконец мы вышли на прогалину на вершине холма. Здесь дул безжалостный ветер, капли дождя хлестали нас по лицам, а ветви деревьев раскачивались, словно в агонии.

Посреди прогалины возвышалась сложенная из каменных глыб арка.

От одного ее вида мне стало не по себе: тревога поселилась в моем сердце. Это было явно рукотворное сооружение, притом весьма примитивное. В камне были высечены руны, и в пределах пары шагов вокруг основания ничего не росло. Голую землю устилали кости мелких зверей.

Даже Вонвальт выглядел обеспокоенным.

– Это то, о чем я думаю? – спросил он.

– Если вы о портале отчаяния, то да, это он, – отозвалась леди Фрост.

Вонвальт искоса взглянул на нее.

– Быть этого не может.

– Отнюдь.

– Что за портал отчаяния? – спросила я.

Вонвальт ответил не сразу. Несколько секунд он разглядывал древнее сооружение.

– Считалось, что они давно разрушены. – Он сделал робкий шаг вперед, чтобы осмотреть арку. – Врата в иное бытие.

– В загробный мир? – уточнила я.

Вонвальт покачал головой, за него ответила леди Фрост:

– Иное место. Пространство между измерениями, пограничный уровень, известный как Изместье.

Вонвальт оглянулся на леди Фрост и кивнул в сторону портала.

– Вы же им не пользовались?

Самообладание леди Фрост дало слабину.

– Мы применяли тайные знания задолго до того, как Аутун отнял их у нас.

– Леди Фрост, когда я встретил вас впервые, вы собирались впечатлить своих последователей, подвесив деревянную маску на нитку, – напомнил Вонвальт, озвучив мои собственные мысли.

Леди Фрост сердито хмыкнула.

– Вы понятия не имеете, что должно было произойти в тот вечер, – проворчала она, внезапно осознав, что рядом стояли кунагас Ульрих и капитан Ллир. – Во время этих ритуалов многое может пойти не так. Да, в них могут вмешаться злые сущности и все испортить, но это не отменяет существования иного населенного богами мира. Нитка была... на всякий случай. Чтобы жители не растеряли веру, если бы ритуал прошел не по плану.

– Торговая гарантия?

– Понятия не имею, что это. Называйте как хотите.

Некоторое время все молча смотрели на портал.

– Я не так много знаю об этих порталах, – признался Вонвальт. – Но что мне точно известно, так это то, что при неосторожном обращении эти порталы опасны.

– Ты напрасно тревожишься, – сказал Ульрих. – Мы имеем с ними дело уже много лет, а наш народ – с незапамятных времен. Тебе незачем волноваться. Показывая портал, мы оказываем тебе честь.

– Не говоря уж о том, какое делаем одолжение, – съязвила капитан Ллир.

– Не начинай, – одернула ее леди Фрост и кивнула Ульриху.

Тот с некоторой неохотой повернулся к порталу и стал нараспев произносить слова, приводившие врата в действие. Вскоре руны замерцали тусклым розовым светом. Воздух задрожал, начал закручиваться и сгущаться, превращаясь в обсидианово-черный диск, не имеющий ничего общего с земной материей.

Вдруг я услышала демонический шепот – зловещий и в то же время манящий шелест голосов, безумную неразбериху слов, что доносились из глубин моего сознания. Вокруг нас тоже что-то изменилось: стало тихо.

Я огляделась. Вонвальт, чуть прищурив глаза, наблюдал за ритуалом. Происходящее было ему явно не по душе, однако он не предпринимал попыток прервать сие действо. Сэр Радомир и фон Остерлен тоже были не в восторге, как того и следовало ожидать. Даже капитан Ллир, истинная язычница, выглядела обеспокоенной.

Когда портал между измерениями стал устойчив, Ульрих замолчал и кивнул леди Фрост. Та повернулась к нам.

– Изместье – странное место, – пояснила она ровным голосом. – Непохожее на тот загробный мир, что вы знаете. Это связующее звено между миром смертных и священными измерениями. Вы испытаете странные чувства, и вам откроются диковинные виды.

– Нам это не впервой, – ответил Вонвальт, и я услышала нетерпение в его голосе. – Займемся делом.

– Как скажете.

Она шагнула к порталу, но, прежде чем переступить порог, что-то вполголоса сказала Ульриху. Тот взглянул на нас и кивнул.

– Идемте же. И я покажу вам то, ради чего мы пришли.

* * *

Мы шагнули в иное измерение. Мне трудно оживить в памяти ощущения, что я тогда испытала. Это место запомнилось мне воплощением небытия – место, лишенное звуков, движения, чувств. Изместье в чем-то напоминало Равнину Бремени, Мьочвару: то же чувство ожидания и пограничного, промежуточного состояния... И вместе с тем ощущалось полное отчуждение, свинцовая тяжесть и гнетущая неподвижность – сродни тому, как знойным летним днем сидеть в пустом обеденном зале.

Моему восприятию открылась лишь чернильная мгла, как если бы мы пробирались сквозь почву, среди корней гигантского леса. Но чувства вернулись, и скоро мрак рассеялся. Мы оказались на зеркальной равнине. «Земля» у нас под ногами представляла собой бескрайнюю плоскость из полированного стекла. Перед нами росло громадное дерево, уходящее корнями в зеркальную поверхность. На его ветвях, словно листья, качались окровавленные и нагие мужские тела.

– Немино вымя, – произнес у меня за спиной сэр Радомир.

Его голос прозвучал глухо, как будто воздух здесь, подобно одеялу, поглощал звуки.

Рядом с ним застыла в ужасе фон Остерлен.

– Мы называем его Древом смерти, – сказала леди Фрост. Она говорила с трепетом, словно эта мерзость, представшая нашим взорам, была чудом света. – Скажите, сэр Конрад, как вы входите в священные измерения.

– Полагаю, вам это известно, – с отвращением отозвался Вонвальт.

– Да. Вам нужен труп, и притом свежий. И если труп пролежит день или два, в качестве сосуда он уже непригоден, – она указала на Древо смерти. – Здесь же, в Изместье, смерть замирает. Эти тела пригодны до тех пор, пока древо само их не сбросит.

Я присмотрелась к трупам и только тогда заметила на них метки, татуировки и распознала в телах убитых солдат Шестнадцатого легиона.

– Непрерывный доступ на Равнину Бремени, – проговорил Вонвальт.

– Именно, – подтвердила леди Фрост. – Можно переходить туда и обратно по своему усмотрению. Без некромантии, не подвергая себя опасности и не затрачивая сил. Мы можем попасть в Мьочвару так же просто, как... в соседнюю комнату.

– Ага, и какой ценой? – спросил сэр Радомир. – Такой участи я бы не пожелал даже злейшему врагу.

– И не поспоришь, – пробормотал Вонвальт.

Но от меня не укрылось, что при всем омерзении Вонвальт признавал такой подход по-своему привлекательным.

– Вам еще не доводилось заглядывать на ту сторону, сэр Радомир? – спросила леди Фрост. – В загробном мире много частей, так же как в нашем мире много народов. Вы бы поставили на кон свою бессмертную душу, возможно, обрекая самого себя на вечные муки в Чертогах Преисподней? – Она вновь повернулась к дереву и кивнула на тела. – Эти люди пребывают в блаженном небытие, безразличные ко всему и вся, – она пожала плечами. – А могло быть гораздо, гораздо хуже.

– И как долго у вас это получается? – спросил Вонвальт, прежде чем сэр Радомир успел возразить.

– Мы давно знаем о портале, десятилетия, но впервые за долгое время смогли воспользоваться его мощью таким вот образом. – Леди Фрост набрала в грудь... нет, не воздуха, а скорее того, что заменяло его в Изместье. – На самом деле многое из того, что уже сделано, нам удалось совсем недавно. Эфир истончается. Мы стоим на пороге великого катаклизма. И вы, сэр Конрад, в его эпицентре.

Повисла пауза.

– Вы это хотели мне показать? – спросил наконец Вонвальт.

Леди Фрост покачала головой.

– Это лишь часть. Нам следует пойти дальше.

* * *

Никогда прежде переход в Мьочвару не давался нам так просто. И все же мы как будто поступали неправильно, проникая сюда без платы, словно дети в незапертый кабинет. Вонвальт говорил, что переход в загробный мир не всегда был сопряжен с таким ужасом, и Древо смерти являло собой не самое приятное зрелище – но живым людям здесь вообще не место. Поэтому раньше плата казалась необходимой.

Ульрих произнес несколько отрывистых, гортанных слов, накладывая на нас защитное заклятие, после чего, чтобы попасть в Мьочвару, нам оставалось лишь коснуться любого из трупов, висящих на ветвях. Переход был мгновенным – а если и нет, то я этого не запомнила. Когда мы оказались на Равнине Бремени, среди безбрежных мертвых топей, я почувствовала какую-то перемену и едва ли могла назвать это ощущение приятным. Воздух словно был заряжен ожиданием. То же ощущение я испытала в Изместье, но здесь оно как будто усилилось.

Вдали послышался глухой стук – то ли удары гигантского кузнечного молота, то ли шаги, то ли биение огромного сердца.

– Для чего вы привели меня сюда? – спросил Вонвальт.

– Идемте, – отозвалась леди Фрост.

Я полагала, что Мьочвара бесконечна, ведь топи, лежащие под огромной воронкой в небе, простирались во всех направлениях до самого горизонта. Но в какой-то момент мы добрались до предела, где материя священного измерения вновь обретала плотность, и снова оказались в лесу. Но вместо привычных деревьев, травы и жизни нам открывалась картина разложения: деревья из потемневших костей, множество ключей били из-под земли, покрытой жуткими, похожими на грибы наростами. Над головой клубились черно-серые облака, пронизанные тошнотворным зеленым свечением. Это место напоминало скорее чистилище, Эдаксим, обитель многих существ загробного мира – в том числе Муфрааба.

И вдруг осознала, что ощущение возникло потому, что это именно то место.

– Нам не следует здесь находиться, – предостерег Вонвальт, когда, как и я, понял, что мы забрели в Эдаксим. – Вы играете с силами, вам неподвластными. Это опасно.

Леди Фрост шла дальше, словно и не слышала нас. Нам ничего не оставалось, кроме как следовать за ней. Мы шли, пока не оказались на узкой прогалине, посреди которой на каменной плите лежал обнаженный человек. Его руки и ноги давно окостенели и как будто вросли в породу. Его шею опоясывал безобразный лиловый кровоподтек, а глаза, налитые темной, как ночь, кровью, почернели. Тело его беспрерывно дергалось, голова болталась из стороны в сторону, а дыхание вырывалось наружу жуткими, натужными хрипами.

– Кровь богов, – проговорил Вонвальт, приблизившись к человеку. Он резко повернулся к леди Фрост. – Это же...

– Маркграф Вальдемар Вестенхольц, – бесстрастно произнесла леди Фрост.

Я невольно простонала. Это и правда был он.

– Немыслимо. Вестенхольц уже несколько месяцев как должен был покинуть чистилище, – отрезал Вонвальт.

– Мы держим его здесь, – сказала леди Фрост, и я только теперь заметила множество рун, словно корона, тускло светящихся у Вестенхольца над головой. – Его нельзя выпускать отсюда. Время еще не пришло.

На моих глазах Вонвальт почти вплотную приблизился к Вестенхольцу. Их разделяли всего несколько дюймов. Было очевидно, что Вестенхольц испытывает глубокие экзистенциальные муки. Маркграф никогда мне не нравился – более того, я ненавидела его. Во многом это он был повинен в том хаосе, что творился вокруг. При других обстоятельствах я бы, возможно, обрадовалась, если бы узнала, как он страдает. Но не сейчас. Его муки были ужасны.

– Что с его сознанием? – спросил Вонвальт.

Он изучал Вестенхольца, а я его. Я ждала, что зрелище возмутит Вонвальта, но тот разглядывал маркграфа с интересом ученого. Негодование уступило место любопытству. Он отметил руны над головой и даже дошел до того, что грубо схватил его за подбородок, словно мог вернуть в чувство. Могло даже показаться, словно Вонвальт доволен результатом.

– Мы этого не знаем. Однако он в некотором смысле сознает, что привело его сюда. Как и вы, он Связанный, и его смерть исказила течение времени. Мы не позволили его душе перейти в загробный мир. Пока он остается в чистилище, наши враги не могут в полной мере воспользоваться его смертью.

– Кто вам это сказал? – спросил Вонвальт. – Откуда вам известно о течениях времени?

– Вы говорите так, будто магистраты открыли секреты загробного мира, а не отобрали знания у Неманской церкви – которая отобрала их у нас! – рассердилась леди Фрост, но быстро взяла себя в руки. – Впрочем, в этом вопросе вы правы, – она отступила на полшага. – Нам действительно помогли.

– Здравствуй, Конрад, – раздался голос позади нас.

Я обернулась. Из-за костяных деревьев появилась Августа.

– Пропади моя вера, – прошептал Вонвальт и отступил на шаг. – Реси.

И вдруг события стали сменять друг друга с невероятной скоростью.

Сначала перестало биться в конвульсиях тело Вестенхольца. Он стал неподвижен, как и каменная плита под ним, словно само время остановилось. Его свирепый взгляд был прикован к Вонвальту.

– Все ищешь способ остановить меня, а, сэр Конрад?

Мы все уставились на труп. Вестенхольц говорил не своим голосом.

Его устами говорил Клавер.

Руны над головой Вестенхольца вспыхнули, разгораясь все ярче и ярче, как если бы солнце пробивалось сквозь ткань измерения. Это продолжалось несколько секунд, после чего руны пришли в движение и стали меняться. От одного взгляда на них к горлу подступила тошнота. Перед глазами все поплыло, как будто мозг пытался отторгнуть увиденное. Я услышала, как сэр Радомир и фон Остерлен задохнулись от ужаса и боли.

Впервые Вонвальт не нашелся что сказать.

– Я иду за тобой, Правосудие, – проскрипел Вестенхольц голосом Клавера, и черная слизь выступила у него на губах. – Осталось недолго. Недолго!

Он истерически засмеялся, из его глаз и рта хлынуло пламя. Тело вновь забилось, и Вестенхольц умер окончательно.

Когда мы решили, что ужас уже позади, ритмичный стук, пульс этого мира, что до сих пор звучал фоном, стал вдруг нарастать и усиливаться.

– Гессис! – воскликнула Реси и, обратившись в грача, взмыла в небо.

Через мгновение нечто огромное ворвалось на прогалину – голый, алебастрово-бледный гигант, размером втрое больше Вонвальта, сплошная гора мышц в гротескной железной маске. Он сорвал тело Вестенхольца с каменной плиты, так что приросшие руки и ноги остались там, как пригоревшие остатки пирога, в лужах темно-коричневой крови.

После этого гигант повернулся к нам и взревел.

– Во имя Немы, бежим! – закричала леди Фрост, утратив всякую видимость контроля.

И мы побежали.

V

Портал отчаяния

Я помню, как мне снилось Древо Смерти – пригрезилось, пока мы покидали Мьочвару.

Нет. Это был не сон. Даже «кошмар» – слово слишком мягкое. Это было видение, притом вероломное, оно пронзило мое сознание, как меч шерифа, вогнанный в щель между дверью и косяком.

Древо росло посреди широкой площади, на краю которой Клавер короновался на титул нового правителя Империи Волка. Вокруг него выстроились храмовники Савара в черных сюрко.

Это был уже не тот Клавер в лохмотьях, из прошлого. Теперь на нем были богатые одежды кремовых оттенков, отделанные золотом. Плечи покрывал пурпурный палантин, с вышитой на одной стороне Белой Ланью и Пламенем Савара – на другой. Его голову венчал золотой венец, но мне в глаза бросалось то, что было над его головой. Как в случае с Вестенхольцем, над ним, словно высеченные в воздухе, мерцали розовым несколько рун пленения. Это был не столько Клавер, сколько его демоническое воплощение, прикованное к миру смертных.

За кольцом храмовников выстроились лояльные млианары, и в первый миг мне привиделось самодовольство на их лицах. В действительности же это были мертвецы, землисто-серые трупы, подвязанные к деревянным жердям. На лице у каждого застыла восторженная ухмылка.

За млианарами толпились сованцы, сборище мертвенно-бледных автоматонов. Тоже мертвых. Вся площадь наводнена была бескровными трупами, и каждое лицо искажено в гримасе восторга.

Едва коронация подошла к завершению, поднялся тихий гул.

Сложно сказать, как долго я пробыла там незримой участницей этого жуткого действа. С одинаковой вероятностью могли пролететь и несколько мгновений, и тысяча лет. Но в какой-то момент Клавер, единственный огонек жизни в море смерти, устремил на меня взгляд со своего трона, пристально посмотрел, и...

Меня подхватило, вновь увлекло за собой течение времени и понесло обратно в мир живых.

* * *

Дождь обрушился на меня тысячью плетей. Оглушительно ревел ветер. Я вернулась – услышала, как скрипят и трещат деревья и сучья, как ветви и листья рассекают воздух. Крупные холодные капли били меня по лицу, словно пощечины. Плотные черные тучи закручивались громадной воронкой, и где-то там внутри зелеными всполохами сверкали молнии.

Десятки, сотни рук обрамляли портал, растягивали брешь в ткани реальности, тянулись сквозь черный эфир. Увитые сухожилиями пальцы скребли по мокрому от дождя камню. В первую же секунду мне стало понятно, что происходит. Это были те же твари, что я случайно вызвала в Кераке: кошмарные, безлицые, зубастые, тупые демоны, каждый из которых мог играючи растерзать десяток вооруженных солдат.

Эти твари пытались пробиться в наш мир.

Мои спутники распластались вокруг, словно разбросанные взрывом черного пороха. В нескольких шагах от меня лежал Вонвальт, и за ним тянулась взрытая полоса земли. Остальные тоже прорыли своими телами борозды.

– Кунагас! – услышала я крик леди Фрост.

Оглянувшись, я увидела, как она выбиралась из переплетения сломанных веток, лицо ее было в грязи, а глаза широко раскрыты.

Я повернулась обратно к порталу. Одна из рук была видна уже по локоть, и лишь множество иных тварей не давало этой сущности пролезть в наш мир целиком. В своем нетерпении демонические существа закупорили брешь, словно пробоину в тонущем корабле. Но это не могло продолжаться долго.

На поляне появились и другие люди, языческие воины и северяне капитана Ллир. Размахивая копьями и мечами, они в безрассудном порыве устремились к порталу. Я оглянулась на леди Фрост, но та не обращала на них внимания, а бросилась туда, где лежал Ульрих. Только тогда я заметила, что синие метки на голове шамана исчерчены струйками алой крови.

Я услышала пронзительный вопль и вновь обернулась к порталу.

– Стой! – закричала я.

Один из воинов ткнул копьем в брешь, так что острие погрузилось в массу извергающейся плоти. В следующий миг он был затянут следом и разорван, как перезрелый апельсин.

Первый из демонов уже частично пробился сквозь переплетение рук. Из портала просунулось черное массивное рыло с тремя кровоточащими глазницами и разразилось жутким, пронзительным воплем, лишившем меня всякой воли. Я могла лишь пятиться, лихорадочно перебирая руками и ногами, пока не уперлась спиной в пень рухнувшего дерева. Правая рука ткнулась во что-то жесткое, и то, что я приняла поначалу за камень, оказалось нагрудником фон Остерлен. Маркграфиня лежала на спине и, приподняв голову, следила за происходящим с нескрываемым выражением ужаса.

– Во имя Немы, – едва различимо сквозь завывания ветра прошептала фон Остерлен.

Несмотря на чудовищную гибель соратника, еще несколько язычников попытались зарубить демона, пока тот целиком не выбрался из портала. Один воин потерял меч, но остался жив. Второму удалось нанести удар, прежде чем в его груди образовалась дыра величиной с голову.

– Боги, оно здесь! – услышала я крик фон Остерлен.

Она была права. Демон выбрался на свободу. Резво извернувшись, он, как новорожденный теленок, вывалился на выжженную траву в луже зловонной околоплодной жидкости. Ужас сковал меня, когда я осознала, что все мы вот-вот будем разорваны на части...

И в этот миг что-то произошло. Дождь и ветер внезапно стихли, листья, до того лезвиями рассекавшие воздух, осыпались на землю. Буря, при всей своей ярости, мгновенно улеглась. Воздух, словно камертон, загудел от переполняющей его энергии. Я в который раз уже оглянулась. Кунагас Ульрих стоял, раскинув руки, и его глаза побелели как мрамор. Я посмотрела на демона и увидела, что портал исчез. Перед нами снова была лишь каменная арка, сквозь которую был виден участок леса. Алчущие руки, бездонная тьма – все исчезло.

Однако демон остался.

– Кристийан! – прокричала леди Фрост. Один из воинов обернулся к ней. – Убей его! Теперь можно!

Воин подчинился с крайней неохотой: он стал приближаться к демону, стиснув меч и выставив перед собой щит.

Демон прыгнул на него подобно кошке. Кристийан закричал и занес было меч – но вдруг застыл на месте. Ульрих произнес несколько отрывистых заклятий, и воздух вокруг как будто потяжелел. Над головой воина вспыхнули руны, вырезанные словами шамана в ткани мироздания, в то время как демон забился в конвульсиях, скованный незримой, но могучей силой.

Демон взорвался облаком темного пара. Вопль разнесся, казалось, по всем измерениям. Затем пар закружился вихрем и устремился застывшему воину прямиком в рот, наполняя того, словно пивную бочку. Его тело вздулось, распираемое существом, захрустели кости, сквозь кожу выступила кровь и эктоплазма, а в глазах вспыхивали и потрескивали зеленые молнии.

Когда кошмарное зрелище окончилось, а воин прекратил биться в судорогах и снова замер – Ульрих воспламенил его.

– Нема! – простонала я.

На наших глазах человека, который теперь был всего лишь ловушкой для демона, объяло магическое пламя. Воин корчился и верещал, размахивал руками и выгибался, пока наконец не рухнул на колени и не упал лицом в сырую траву. Холодный ночной воздух наполнился запахом горелого мяса и шипением растопленного жира.

В конце концов пламя погасло. Мы сидели, глубоко дыша и пытаясь осмыслить то действо, свидетелями которого стали. Я видела, как леди Фрост торопливо переговаривается с Ульрихом. Сэр Радомир, давно отчаявшийся постичь эти ужасы, прибег к единственному имеющему для него смысл средству – приложился к меху с вином. Фон Остерлен потрясенно молчала рядом со мной. Мне не хотелось даже думать о том, каково ей было в ту минуту.

Вонвальт был в бешенстве.

– Кровь богов! – рявкнул он, вскакивая, и указал сначала на портал, а затем на леди Фрост и шамана. – Дураки! Будьте вы прокляты! Профаны! Мы все могли погибнуть! Вы ничуть не лучше Клавера, такого же безрассудного дилетанта! – Он принялся вышагивать по поляне, сжимая и разжимая кулаки. – Нема, дай мне сил. У меня были сомнения, но я и подумать не мог, что вы совершенно не понимаете природу сил, с которыми пытаетесь...

– Замолчите! – огрызнулась леди Фрост. – Вы невыносимы! Неужели вы не видите, что творится? Загробный мир выходит из равновесия! Мы делаем все возможное, чтобы вернуть ему устойчивость, чтобы помочь силам добра...

– Нет никаких «сил добра» в загробном мире, тупица! – прорычал Вонвальт. – Как не бывает сил зла! Есть только хаос, миазмы бесплотных эмоций, создания и сущности, озабоченные лишь собственным существованием!

Леди Фрост не дала себя смутить.

– Вы хоть на секунду можете признать свое невежество? Вы слышали из уст вашего же секретаря, что Эгракс стремится привести в равновесие потоки времени. Вы видели красную руку Казивара, орудующую посредством Клавера! Видели, как Гессис охотится за душами в Эдаксиме! И тупица – вы, раз неспособны усмотреть в этом злой умысел, милорд Правосудие!

Повисло напряженное молчание. Ульрих бесстрастно наблюдал за перепалкой. Остальные язычники, включая капитана Ллир, казалось, готовы прикончить Вонвальта на месте – а заодно и нас, его свиту. Глядя на сэра Радомира и фон Остерлен, я могла бы поручиться, что эти двое только рады такому исходу.

Вонвальт вытер пот со лба и сплюнул на землю.

– А что насчет Реси? Теперь она в их руках.

– В их руках Вестенхольц. Реси в порядке, она может о себе позаботиться. И, видит Нема, это удается ей на удивление долго.

– Да, и долго ли еще будет удаваться? И что вообще, Казивар его забери, там делал маркграф?

– Я вам уже сказала. Если он покинет пределы чистилища, то для нас врата закроются. Время искажается, потоки делятся и множатся...

– Ох, Нема, дай мне сил, – повторил Вонвальт, махнул на нее рукой и отвернулся.

Ирония была в том, что Вонвальт и так все понимал. Никто не назвал бы его глупцом. Он видел все собственными глазами. Просто предпочел бы прочесть это в каком-нибудь учебнике по юриспруденции, либо услышать на лекции от Правосудия или признанного философа-правоведа. Все сводилось не к новости самой по себе, а к ее источнику. К тому обстоятельству, что он услышал ее от леди Фрост.

Вонвальт широким жестом обвел поляну.

– Итак, каков же ваш план? Я увидел то... безумие, что вы хотели показать мне. Расскажите, как вы намерены обернуть это в свою пользу? Если вы вообще что-то можете.

Леди Фрост вздохнула и опустила руки. Вновь напомнили о себе усталость и преклонные годы.

– Здесь раненые. Вернемся в лагерь. Обсудим наши дальнейшие шаги, и потом можете идти своей дорогой.

* * *

Мы еще долго приходили в себя, так что в лагерь вернулись не сразу. К тому времени, как мы вновь собрались в шатре леди Фрост, начало светать, и воздух внутри стал спертым.

Состав был прежний: леди Фрост, кунагас Ульрих, капитан Ллир, Вонвальт и мы трое. У леди Фрост, как и у капитана Ллир, не оказалось карт, поскольку хорошие карты непросто достать и дорого изготавливать. Впрочем, в картах и не было нужды: обе женщины, в особенности леди Фрост, превосходно знали Хаунерсхайм.

– Как вам уже известно, у нас три тысячи человек, – начала леди Фрост. – Наши воины и шаманы сильны, испытаны в боях и ничем не уступают Имперским легионам, – она взглянула на Вонвальта, как будто намеренно вызывая на спор. Но на этот раз он смолчал. – Наше войско способно передвигаться по лесам так же быстро, как по Хаунерской дороге. Мы постараемся избегать имперских поселений, но знайте: если нас атакуют, мы ответим тем же. – Вонвальт на это лишь кивнул. – Каждое имперское святилище, которое попадется нам на пути, будет уничтожено. Мы предадим огню все неманские церкви, но сохраним каждую жизнь, какую только сможем сохранить, включая священников. Мы такие же, как и вы, сэр Конрад. Мы стремимся сберечь жизни.

Вонвальт прикусил язык и несколько секунд молчал.

– Каков же ваш маршрут? Чем ближе к Сове, тем сложнее вам будет скрываться. Когда вы пройдете Остерлен, лес поредеет, притом очень скоро.

– Лучше вам не знать, как мы намерены двигаться, – ответила леди Фрост. – Немалые силы как в этом мире, так и загробном попытаются расстроить наши планы.

Вонвальт не мог не согласиться с услышанным и снова кивнул.

– Я разошлю письма лордам Южной марки. Барон Хангмар, граф Майер, герцог Гофман. Я разъясню ситуацию и добьюсь, чтоб они оказали вам поддержку, – он потер подбородок. – Конечно, после мятежа Вестенхольца имперские свидетельства на частные отряды отозваны. Но, думаю, они способны предоставить вам еще несколько тысяч воинов.

Леди Фрост улыбнулась, и довольно сдержанно, хотя предложение Вонвальта действительно могло показаться нелепым.

– Благодарю, сэр Конрад, но ваша уверенность в поддержке этих «южных лордов» кажется мне чрезмерной.

Вонвальт терпеливо покачал головой.

– В Южных марках повстанцы-язычники не пользуются той репутацией, какая закрепилась за ними на севере. А если учесть, что произошло в Сове за последние недели, лорды будут сговорчивее и на многое пойдут, лишь бы сохранить шаткий мир. Память о Рейхскриге еще свежа. Война не выгодна никому, кроме дьявола. И если ваши люди сами не устроят бесчинства и не настроят против себя местных, вы удивитесь тому, сколь прагматичными могут быть хаунерцы юга.

Леди Фрост как будто согласилась.

– Будь по-вашему.

– Я попрошу их собраться под Вольфенсхутом, скажем... Нема, какой сегодня день?

– Пятнадцатый день Цервенкара, – подсказала я.

– Значит, пятнадцатого Галенкара. Через месяц.

– Слишком быстро, – возразила леди Фрост.

– Дольше мы не можем себе позволить, – спокойно ответил Вонвальт и повернулся к сэру Радомиру. – Вы останетесь с леди. Я отдам вам письма и свою печать.

Бывший шериф вскинул голову.

– Чего? Нет уж!

Вонвальт покачал головой.

– Мне нужен кто-то, кому я смогу довериться. И что важнее – кто-то, кому доверятся лорды. Вы урожденный хаунерец, подданный Совы, с головой на плечах и незапятнанным прошлым. Вы, как никто другой, осознаете угрозу и способны говорить напрямик. К вам прислушаются. Кроме того, вы уже встречались с бароном Хангмаром, в Долине. Вы сможете придать необходимый вес моим требованиям. Боюсь, ваш отказ я принять не могу.

Сэр Радомир оглянулся на леди Фрост и ее свиту.

– Ну да, – проговорил он.

Он явно колебался, да и мне жаль было расставаться с ним. Но я не могла не признать прозорливость в решении Вонвальта.

– Хорошо, – сказал шериф после недолгого молчания. – Не хочу никому досаждать жалобами. Если это лучшее применение моим способностям, так тому и быть.

Вонвальт похлопал его по плечу.

– Ох, если бы все рассуждали так же.

– Тогда в мире было бы куда спокойней, – проворчал сэр Радомир.

Вонвальт вновь повернулся к леди Фрост.

– Я тем временем двинусь на юг.

– Куда вы направитесь?

Вонвальт сделал глубокий вдох.

– Я намерен привлечь на нашу сторону казаров – ну, или постараюсь привлечь, – проворчал Вонвальт. – Учитывая исторические связи между казарами и Империей, думаю, попытаться стоит.

Леди Фрост кивнула.

– Казарам хорошо ведомы секреты драэдической магии, куда лучше, чем нам. Киарай расположен гораздо ближе к Морскому оку.

Морским оком назывался портал, через который, согласно преданиям, магия проникла в наш мир. Он располагался на дне Нефритового моря и считался эпицентром наибольшего скопления магических существ – казаров, стигийских водяных и многих других. Некоторые из них шли на контакт с людьми, а некоторые избегали всяких контактов.

– Конечно, я рассчитываю направить их способности нам на пользу, – сказал Вонвальт. – Но в первую очередь я бы предпочел заручиться их боевой мощью. Даже несколько сотен казаров значительно укрепили бы наши силы.

Леди Фрост кивнула.

– Согласна. Хотелось бы как-то помочь вам, но мы мало взаимодействуем с нашими собратьями на юге.

Вонвальт поднялся, и мы тоже встали.

– Значит, решено. Будем действовать сообща, только так одолеем Клавера.

Леди Фрост снова кивнула, но на лице читалось напряжение. Она закрыла глаза и несколько минут обдумывала ответ. Первым молчание нарушил Ульрих.

– Девочка, – обратился он ко мне. – Ты что-то видела.

Теперь все взоры были прикованы ко мне. Внутри у меня все сжалось.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

Ульрих прищурился.

– Когда мы возвращались из Мьочвары. Ты что-то видела. Я вижу это в твоем сознании.

– Я видела Клавера, – призналась я. – Видела, как он коронуется.

По воздуху разлилось напряжение.

– Ты видела смерть.

– Там было много трупов, да.

– Ты видела... – начала леди Фрост.

– Ne parolu pri Ramayah, – оборвал ее Ульрих.

Я не поняла значения слов, но само их звучание внушало мне тревогу.

Ramayah. Где-то в недрах моего сознания послышался звук падающих капель.

Леди Фрост посмотрела на шамана, затем перевела взгляд на меня и Вонвальта.

– Нам довелось многое повидать за время наших странствий. И хоть мы пытались следить за течением времени, всякое вмешательство как будто мало что меняет, лишь вносит сумятицу.

– Порой лучше не знать, – ответил Вонвальт с сомнением в голосе, что было для него редкостью.

Леди Фрост задумчиво кивнула, но ей стоило больших усилий побороть себя и не поделиться с нами увиденным.

– Думаю, будет разумно поискать помощи у казаров, – сказала она. – Но...

– Ne parolu pri la Princo de Sango! – рявкнул Ульрих.

Слова застряли у нее в горле.

– Просто будьте осторожны, – продолжила она. – Я готова признать, сэр Конрад, что мы не вполне понимаем природу того, с чем нам приходится иметь дело. Но я знаю одно: в эфире действуют темные силы. И я имею в виду вовсе не Клавера.

* * *

Нам троим удалось несколько часов поспать. Вонвальт между тем написал несколько писем лордам Южной марки, которые, по его мнению, могли поддержать нас. Затем пришло время отправляться в путь.

К сэру Радомиру приставили одного из воинов капитана Ллир, крупного рыжеволосого северянина по имени Модрон. Шерифу как будто было не по себе в его обществе, но, как мне показалось, Модрон принадлежал к числу тех добродушных людей, что едва ли можно назвать восприимчивыми.

Вонвальт отдал сэру Радомиру письма, мешочек с монетами и свою печать.

– Двигайтесь по Имперской Эстафете до Эспы, – сказал он. – На оставшиеся деньги возьмите лошадей. Будьте настойчивы в разговорах с лордами, но не рискуйте жизнью понапрасну. Я предпочел бы вновь увидеть вас одного, потерпевшим неудачу, у Волчьих ворот, нежели на виселице за стенами Ольденбурга.

Сэр Радомир кивнул.

– Сделаю что в моих силах.

– Не сомневаюсь. – Вонвальт положил руку ему на плечо. – В последние месяцы я многого требовал от вас. Знайте же, я ценю вашу преданность.

Сэр Радомир робко улыбнулся, ему явно было неловко. И без того красное от выпивки лицо совсем зарумянилось.

– Ну, идем, старый волк, – поторопил Модрон.

Он уже сидел верхом на белом иноходце, облаченный в одежды, снятые с солдат Шестнадцатого легиона. Ему, насколько могли, придали «саксанский» облик, и маскировка могла сработать, если бы он сам не выдал себя картавым бригалийским говором.

Сэр Радомир закатил глаза.

– Ага. – Он повернулся ко мне и подмигнул. Я вдруг почувствовала ком в горле. Казалось, мы прощались навсегда. – Удачи, Хелена. Пообещай, что будешь осторожна.

– С ней все будет в порядке, – проворчал Вонвальт.

Я побоялась заговорить и просто заключила шерифа в объятия. Когда мы попрощались, сэр Радомир положил руку на предплечье фон Остерлен, и оба кивнули друг другу в знак взаимного уважения. Наконец он вскочил в седло, и вместе с Модроном они направили коней на запад, к Имперской Эстафете.

Вонвальт повернулся к нам.

– Что ж...

Я обратилась мыслями к предстоящей миссии, и у меня сжались внутренности.

– Нам нужно найти корабль.

VI

Враждебный прием

Нам предстояло еще одно долгое путешествие. Мы продвигались на юго-восток и как могли сторонились главных дорог. Эта часть Хаунерсхайма была для меня совершенно незнакомой, хотя представляла собой тот же безлюдный ландшафт: необъятные леса, уходящие за горизонт невозделанные луга и обширные, непроходимые болота.

Мы провели в седлах много дней, прежде чем добрались до реки Ковы и границы с Хассе, где Вонвальт договорился с владельцем небольшого корабля. Капитан был на мели и поэтому назвал высокую цену. В иных обстоятельствах Вонвальт оштрафовал бы его без раздумий, но в этот раз смирился с форменным грабежом, довольствуясь хотя бы тем, что остался неузнанным.

Так или иначе, мы устроились в дальнем углу подозрительно пустого трюма, и я смотрела сквозь щель в борту, как мимо проплывали земли Конфедерации Ковы, чья территория могла бы составлять часть Империи – если бы не условная линия на карте.

Реки извечно считались скорейшим способом перемещения, и даже сумасшедшая скачка по Имперской Эстафете не могла сравниться с силой ветра и течения. Кова, наряду с Гейл и Саубер, была одной из крупнейших рек Империи. В действительности ее составляли две реки, Северная и Южная Кова, берущие начало в гигантских озерах гористой местности Хассе. Для жителей восточных земель Кова представляла первую линию обороны против Аутуна – широкий и глубокий канал, пролегающий вдоль западной границы Конфедерации и впадающий в Северное и Нефритовое моря.

Мне почти нечего рассказать о том плавании, хоть первая его часть и прошла в напряжении. Пока мы плыли вдоль оккупированных земель Ковоска, где все напоминало о присутствии Легионов – от простых стоянок и временных фортов, обнесенных частоколом, до мощных замков в окрестностях Кольштадта и громадной имперской крепости Ройссберг. На одной из застав корабль даже остановили для досмотра. Но трюм был явно пуст, а досмотр формальным, так что нас не обнаружили.

Мы двигались на юг, до юго-восточной границы Эстре, и далее взяли курс почти строго на восток, к Нефритовому морю. Оттуда наш путь пролегал вдоль Пограничья, и нам оставалось лишь держаться восточного берега.

Опасность быть обнаруженными миновала, так что мы вновь поднялись на палубу. По правую руку были видны скалистые берега Пограничья, а за ними в необъятные дали простирались луга полевых цветов и травы. Но если от чего и захватывало дух, так от вида Нефритового моря, его пенистых и неглубоких изумрудных вод. Вдали сквозь дымку угадывались очертания громадного полумесяца скалистых островов, известных как Радужные острова.

– Я еще никогда не бывала на море, – сказала я Вонвальту. – Ну чтобы вот так, – добавила я, припомнив ожесточенный абордаж в чернильно-темных водах Кормондолтского залива.

– Нет, – отозвался Вонвальт и с наслаждением вдохнул теплый, напитанный солью воздух.

Я давно не видела его таким довольным и расслабленным. Это было неожиданно приятно. И обезоруживало. Мы с Вонвальтом до сих пор испытывали неловкость друг перед другом после той провальной попытки сблизиться. В результате этого неуклюжего шага и в стремлении уберечь наши чувства Вонвальт упорно держал дистанцию. Но это уничтожало те непринужденные отношения, что связывали нас до того, как зародилась мысль о романтических отношениях. Кроме того, в глубине души я спрашивала себя: осталось ли оно, это сокрытое чувство, что можно было – а точнее, стоило ли – оберегать и взращивать?

Некоторое время мы стояли молча. Вонвальт щурился, всматриваясь в горизонт, и я проследила за его взглядом. Я знала, о чем он думал: как просто было бы двинуться дальше. Оставить позади Империю со всеми ее бедами. Позабыть о Клавере, уступить ему Аутун и исчезнуть.

Не будь у Клавера возможности обращаться к силам загробного мира и вечно преследовать Вонвальта, последний мог бы просто скрыться. Искушение было велико. Здесь, всего в паре миль от берега, все казалось таким незначительным. Аутун представлял собой лишь одну нацию среди множества других, небольшой лоскут необъятного мира. Как знать, что за драмы разыгрывались в иных землях, иных империях, о существовании которых мы даже не слышали? Быть может, где-нибудь за океаном другой Вонвальт противостоял такому же перевороту, с каким столкнулись мы, а может, и более масштабному?

Нечто в море навевало подобные мысли. Грандиозная и неизведанная империя соленой воды, холодная пучина, такая же непостижимая и неизмеримая, как глубины загробного мира.

– А мы увидим водяных? – спросила я неожиданно.

Не дождавшись ответа, я взглянула на Вонвальта. Его взгляд по-прежнему был устремлен к горизонту. Он покачал головой.

– Нет.

Вновь последовала пауза.

– И все же они там, где-то.

* * *

Только следующим утром мы миновали южный рубеж Пограничья. Последним бастионом Империи был Грюнхейвен, укрепленный портовый город храмовников. Я едва могла разглядеть его сквозь утреннюю дымку, передо мной поднимались лишь каменные стены и башни песчаного цвета с пестрыми вкраплениями гербов. Я лениво подумала, где мог бы быть Клавер со своими храмовниками.

Теперь мы плыли вдоль побережья совершенно чуждых для нас краев – казар Киарай, страна изумрудной зелени, густых тропических лесов и знойных равнин, окаймленная с запада горной цепью, известной как Южная Гряда, отделяющая Киарай – и его воды – от сухой и бесплодной земли Кареша.

Впереди нас ждала столица казаров, Порт-Талака, и меня охватило странное, тревожное чувство. Конечно, я провела какое-то время в обществе Кимати, Императорского Стража, и достаточно хорошо знала историю отношений между Аутуном и Киарай. Оба народа были связаны символическими и экономическими узами. Такое положение было заведено еще предками императора Хаугенатами, принявшими систему правления Двуглавого Волка, и видели в казарах естественных и многообещающих союзников – не говоря уж об их познаниях в драэдической магии. Я не сомневалась, что Аутун, продвигаясь на юг и подчиняя земли язычников-саэков в Пограничье, рано или поздно упрется в Кареш и Киарай, и тогда следующим логичным шагом станет подчинение самих казаров. Но до тех пор они оставались союзниками, и, хотя путь в эти земли был полон опасностей, в городах волколюдей встречалось немало сованских рыцарей. В конце концов, сенатор Янсен служил там оруженосцем, а мы направлялись туда в поисках его друзей.

Мы обогнули отрог суши, и нам открылся вид на Порт-Талаку, громадный город-крепость, что возвышался над устьем широкой реки, которая, как я выяснила позднее, была частью дельты Яро.

– Боги, – очарованно промолвила я.

Сильнее всего меня поразили храмы – громадные, украшенные причудливой резьбой пирамиды из серо-коричневого камня. Они, как и многие другие здания, были расписаны небесно-голубой, изумрудно-зеленой и лимонно-желтой краской. Внутри зданий и между ними были разбиты висячие сады, всюду зеленела листва, а воды Яро были забраны в каналы, что геометрически выверенными формами огибали улицы и площади. И если архитектура Совы была призвана подавлять и внушать трепет, а государственные учреждения являли собой скопление монолитных надгробных памятников, то Порт-Талака производил впечатление пестрого и жизнерадостного города. Для меня это стало полной неожиданностью, поскольку я судила об этом месте лишь по Кимати, что представлялся мне свирепым телохранителем-гигантом. Но рассуждать в таком духе было неразумно. С тем же успехом можно было составить представление обо всех жителях Совы, повстречав одного-единственного рыцаря.

Меня так захватил вид города, что я не сразу заметила тела повешенных храмовников. Вокруг, обрывая висельникам конечности, кружили гигантские птицы без перьев. В следующую секунду мой оптимизм испарился, и внутренности налились тяжелым, свинцовым ужасом.

Я была в этом не одинока. Можно было физически ощутить, как изменилось настроение на корабле.

– Капитан, – позвал Вонвальт.

Мы стояли у фальшборта. Я проследила за взглядом Вонвальта и увидела группу казаров на пирсе. Высокие и мускулистые, как и Кимати, они стояли в одеждах из невесомой белой материи, прихваченных на талии замысловатыми яркими поясами с медными застежками. Но мое внимание оказалось приковано к их мечам: ятаганы с широким лезвием в могучих руках волколюдов казались поистине грозным оружием, способным запросто перерубить человека пополам.

– Они здесь, только чтобы принять швартовы, – отозвался капитан, хотя он тоже видел тела, качавшиеся над пенистыми водами Яро.

Вонвальт повернулся к фон Остерлен. Мы все тревожно переглянулись.

– Вы видите другие корабли? – спросил он, озираясь.

В отличие от сованских портов, где всегда царило оживление, в Порт-Талаке корабли можно было пересчитать по пальцам. Я заметила лишь несколько судов – каррак причудливой конструкции и пару-тройку суденышек поменьше, но, если Сову и Киарай связывали крепкие торговые отношения, здесь на это мало что указывало.

– Нет, – ответила фон Остерлен, холодно глядя на виселицы.

Волколюдов на причале стало заметно больше. Наши матросы принялись перебрасывать им канаты, и казары без усилий подхватывали их и крепили к металлическим столбам на причале.

– Не такого приема я ждал, – проговорил Вонвальт, потный от удушающего зноя.

Его неуверенность передалась и мне. Я не рассчитывала понять казаров, и, насколько мне было известно, Вонвальт тоже не владел их наречием. Однако враждебность угадывалась даже в их движениях. Я чувствовала растерянность и среди команды, как будто матросы жалели, что перебросили канаты. Капитан прокричал что-то с мостика на языке, который напоминал гортанную форму ломаного саксанского. Вскоре я выяснила, что это наречие сложилось в среде торговцев и называлось креольским.

Но никто из казаров не отозвался.

– Не нравится мне это, – произнес Вонвальт.

– Если они собираются напасть, у нас нет шансов на спасение, – сказала фон Остерлен, не сводя глаз с виселиц. – А все к этому и идет.

Вонвальт цокнул языком и вцепился в ограждение.

– Нема, – проговорил он, скорее разочарованно, чем испуганно.

– Нужно вооружиться, – сказала фон Остерлен.

– Нет, – возразил Вонвальт. – На этом все и закончится. Посмотрим, как пойдет дальше, и будем надеяться, что нам дадут объясниться...

Его прервал странный шум, донесшийся с носовой части корабля. Мы повернули головы и увидели, как матросы во главе с капитаном лихорадочно рубят швартовы. Я в ужасе оглянулась на причал. Казары рычали и перекрикивались, а один из них подавал знаки лучникам на крепостной башне.

– Ох, зараза! – выругалась фон Остерлен.

Казары вскинули луки и выпустили по морякам первые стрелы. Один получил стрелу в лицо и умер на месте, другому стрела попала в живот, и несчастный с воплями рухнул на палубу.

– В трюм, живо! – скомандовал Вонвальт.

Если до того на палубе царила паника, то теперь воцарился хаос. Капитан, по всем признакам человек не военный, схватил топор и принялся в отчаянии рубить канаты. Его пронзили три стрелы. Еще одна вонзилась в доски рядом с Вонвальтом – редкий промах в тот день, – пока мы искали укрытия в трюме.

Кровь стучала у меня в ушах, и сердце выпрыгивало из груди. Разумеется, мы вооружились, но в тех обстоятельствах это не имело значения. Можно было забаррикадировать проход и задержать атаку, но лишь на пару минут. А что потом? В конце концов, казары могли просто поджечь корабль.

Корабль подтащили к причалу, а остатки команды перебили. От одних лишь воплей моряков можно было сойти с ума.

– У нас ни единого шанса против них, – сказала фон Остерлен, перехватив меч.

– Знаю! – отозвался Вонвальт.

Он вышагивал по трюму как загнанный зверь и не оставлял попыток найти выход из положения. И готов был думать над этим вплоть до того мига, когда казарский клинок перерубил бы ему шею, я в этом не сомневалась.

Корабль с глухим стуком соприкоснулся с причалом, и мы переглянулись. Затем послышался топот множества ног, когда казары ступили на палубу.

Я посмотрела на Вонвальта. Он вдруг стиснул зубы и отшвырнул меч.

– Бросайте оружие, – скомандовал он. – Живо!

Фон Остерлен была явно не в восторге, но отбросила меч в сторону. Я последовала ее примеру. Хоть скверно было чувствовать себя такой уязвимой, в действительности мы не могли одолеть казаров. С тремя короткими мечами едва ли можно было повлиять на исход. Лучше показать свою благонамеренность и отдаться на их милость.

– Встань за мной, – велела мне фон Остерлен, и я охотно подчинилась.

Долго ждать не пришлось. Вонвальт не стал закрывать дверь в наш маленький отсек трюма, чтобы дать казарам возможность понять, что мы не представляли угрозы. Идея была хорошая, хоть в тех обстоятельствах и не имела большого значения.

– Мир! Мир! – стал выкрикивать Вонвальт, когда появились казары – четыре крупных волколюда, им приходилось пригибаться под низкими балками трюма.

Мы все вскинули руки, и можно было представить, как мы выглядели. Мало что в мире смертных могло по-настоящему напугать Вонвальта, и в отваге фон Остерлен сомневаться не приходилось. Но в те минуты страх был почти осязаем.

Я не сдержалась и вскрикнула. Каждый мускул в моем теле напрягся, я вцепилась пальцами в сюрко фон Остерлен в ожидании, что меня вот-вот разрубит один из чудовищных ятаганов.

– Мир! – продолжал кричать Вонвальт, стоя с поднятыми руками.

Волколюд ростом футов в семь навис над ним, но на миг замешкался.

– Мир! – в последний раз взмолился Вонвальт. – Боги, прошу вас!

Казар разглядывал Вонвальта. Затем гневно зарычал, грубо схватил его и потащил прочь из трюма.

– Нет! – закричала фон Остерлен и завела руки за спину в попытке защитить меня.

Но ее схватили за сюрко и поволокли вслед за Вонвальтом, так что я осталась одна.

Я вжалась в борт, стараясь отодвинуться как можно дальше от захватчиков, но то был скорее инстинкт, и едва ли это могло спасти меня. Третий казар одним прыжком преодолел разделявшее нас расстояние. Я зажмурилась и почувствовала, как мои ноги оторвались от пола.

Казар перебросил меня через плечо, словно мешок с пшеницей, и понес за остальными, обратно на свет.

* * *

Плечо казара больно врезалось мне в живот. Впереди другой волколюд точно так же нес фон Остерлен. Должно быть, ей разбили лицо, поскольку время от времени она сплевывала кровь на раскаленные камни причала. На меня она не смотрела.

Нас несли по широкой, мощеной улице вдоль одного из рукавов Яро. Поглазеть на жалкую процессию собрались десятки казаров, карешцев, выходцев с южных равнин и загорелых сованцев. Воздух был пропитан враждебностью. Казары злобно выли и рычали, в точности как обычные волки. Куда проще было распознать эмоции людей – от сочувствия до безразличия и презрения.

Пот градом катился по лбу и резал мне глаза. Моя одежда годилась для хаунерской весны и холодных гор Хассе, но точно не для удушающего зноя Порт-Талаки. Раскаленный, влажный воздух был как будто вдвое тяжелее обычного. У меня кружилась голова, а к горлу подступала тошнота.

Нас притащили на просторную площадь. На каменных постаментах стояли пестрые статуи хищных зверей, а брусчатку и отдаленные стены украшала замысловатая резьба. Кругом преобладали тусклые оттенки красного и желтого. Здесь собралось еще больше казаров и южан. Мы как будто оказались на рыночной площади, только не в базарный день.

Меня пронесли через всю площадь, после чего мой конвоир стал подниматься по каменным ступеням.

– Нет, – просипела я сквозь пересохшие губы.

Мы поднимались к вершине одного из храмов, которые я видела с корабля. На камнях под ногами нетрудно было различить пятна крови, как старой и спекшейся, так и свежей, алой. Я выгнула шею в поисках источника и увидела по обе стороны ступеней тела, подвешенные через равные промежутки на жердях. Одежды саварских храмовников ни с чем нельзя было спутать.

Я простонала от ужаса. Храмовники выглядели чудовищно. Некоторые были давно иссушены безжалостным солнцем. Других терзали хищные птицы. И лишь немногие остались нетронутыми. Перерезанные глотки, недостающие конечности, выколотые глаза, вырванные языки и сердца. Жуткая смерть настигла этих людей.

Меня потрясло осознание: казары думали, что мы храмовники. Нас ждала та же судьба, что и этих несчастных.

Я обмякла на плече волколюда. Лишенная сил, спекшаяся в своей чересчур теплой одежде, растерянная и напуганная, я утратила всякую надежду.

Умереть – это одно дело, и совсем другое – сгинуть столь прискорбным образом. А нас, очевидно, ждал бесславный конец. Хоть представление и обещало быть зрелищным, на площади у подножия собралось не так уж много народу. В их лицах читалось едва ли не безразличие, и я задалась вопросом, сколько же людей было здесь убито, что горожане вели себя столь сдержанно.

– Прошу! – молил хриплым голосом Вонвальт. – Отпустите их! Император охотится за мной! Мои спутники не имеют к этому отношения! Они лишь исполняли мои приказы! Освободите их! Вам нужен только я! Нет нужды убивать других, умоляю!

Вонвальт не замолкал ни на секунду. Очевидно, он полагал, что весть о его опале достигла Киарай, и казары – будучи в союзе с Аутуном – намеревались казнить его самостоятельно. Однако казары либо не понимали саксанского, или им было все равно. Так или иначе, его мольбы остались без ответа. Но я была благодарна ему за эти попытки.

Нас отволокли в угол и швырнули на каменные плиты. Через мгновение откуда-то из строения позади нас вывели саварского храмовника. Он был до того жестоко избит, что глаза заплыли и почти не открывались. Я против собственной воли прониклась к нему сочувствием. Несчастного подвели к каменному блоку и приковали цепями. Он едва мог сопротивлялся, с тем же успехом он мог бы попытаться сдвинуть с места гору.

Теперь кричали мы все. Хоть храмовник и служил нашим заклятым врагам, мы очень быстро поняли, что противостояние между светскими и религиозными силами перешло в противостояние между людьми и волколюдами. Мы просили и умоляли отпустить несчастного, но куда проще было бы уговорить солнце не всходить. Ближайший к храмовнику казар в черном одеянии по многим признакам отличался от других – в том числе стальным нагрудником тонкой работы. Он произнес несколько гортанных слов, занес ятаган и быстрым, мощным ударом обезглавил пленника.

Ошеломленные зрелищем, мы все замолкли. У подножия храма бессвязно заголосила толпа. Голова казненного покатилась вниз по ступеням, разбрызгивая кровь и путаясь в волосах, как оторванное от телеги колесо.

Рядом со мной фон Остерлен вполголоса молилась за его душу.

Привели еще одного храмовника. Тот рвался столь яростно, что в глотке у него словно что-то надорвалось, и голос звучал сипло и пронзительно.

– Клавер-отец, дай мне сил! – были его последние слова.

Его повалили на каменную плиту и убили.

Я сидела в оцепенении, глядя, как кровь сбегает по камням.

– Поверить не могу, – пробормотала я.

Голову второго храмовника отшвырнули в сторону, с таким пренебрежением, что внутри меня вскипела злоба. Меня вдруг захлестнуло чувство несправедливости. Мы ничего – ничего – не сделали, а нас убивали одного за другим, на потеху публике.

Мой гнев вырвался наружу.

– Князь преисподней, хватит! – закричала я на казара. Как это часто бывало в такие моменты, я вновь ощутила себя сиротой из Мулдау. – Как вы... смеете! По какому праву?!

Это привело лишь к тому, что меня выбрали следующей жертвой.

Казар схватил меня за плечи и без труда подтащил к каменной плите. Кровь стучала у меня в ушах – кровь, которая вот-вот заструится по ступеням. Плита мало чем отличалась от неманского алтаря. Тело второго храмовника спихнули в сторону, чтобы позднее нанизать на жердь, как цыпленка на вертел, и выставить на ступенях.

Я была слишком потрясена, чтобы кричать. Мы пробыли в Киарай не больше часа, и вот нас уже собирались убить. Это не укладывалось в голове. Когда меня стали приковывать к плите, я почувствовала, как кровь храмовника пропитывает мне волосы. Я взглянула на Вонвальта. Он рвался с такой яростью, что на мгновение мне показалось, будто он действительно сумеет высвободиться. Но случись оно так, что с того? Его прикончили бы на месте. Для этого казарам, семи футов ростом, даже не понадобились бы мечи.

Я подняла глаза к небу, затянутому желтой дымкой, прислушалась к собственному хриплому дыханию. Надо мной навис казар в черном одеянии. Стальные сегменты нагрудника лязгнули – он занес ятаган.

Потрясение было столь велико, что я не могла даже злиться. Разум словно впал в оцепенение. Но я так устала от всего, что предшествовало этому моменту – от схваток, постоянного страха, непосильного груза нашей миссии, – что испытала нечто сродни облегчению. Я не зажмурилась и не пыталась увернуться от клинка. Меня пугало лишь осознание того, что это конец.

Ятаган со свистом рассек воздух...

VII

Империя казаров

В последний момент клинок отклонился и с ужасающим лязгом врезался в плиту. Из-под лезвия разлетелись осколки камня и оцарапали мне щеку.

Сначала я даже подумала, что мертва. Вонвальт рассказывал, как однажды обезглавил человека настолько быстро, что казненный еще несколько секунд вращал глазами. И я подумала, быть может, меня постигла та же участь, и ятаган так быстро и виртуозно отделил мою голову от тела, что мозг еще не успел этого осознать.

Затем раздался крик. Кричал не Вонвальт, а кто-то другой. Голос доносился от подножия пирамиды, на том самом гортанном наречии купцов. Человек кричал громко и протяжно, снова и снова, и – судя по нарастанию звука – поднимался по ступеням.

Я вытянула шею, пытаясь заглянуть за край пирамиды, и наконец-то увидела его. Это был сованец, но за годы жизни под палящим солнцем Киарай его кожа, некогда светлая, приобрела красно-коричневый окрас, и теперь он походил скорее на уроженца Эстре, как фон Остерлен. С виду он был старше Вонвальта лет на десять, а может, и больше. Волосы выцвели и стали бледно-золотистыми. На мужчине была туника, достававшая до колен и перехваченная поясом, на котором висел казарский ятаган. Кто бы это ни был, он полностью перенял образ жизни волколюдов, а те, в свою очередь, приняли его как своего.

Он поднялся на площадку, раскинув руки в мольбе. С него ручьями лил пот, и ему понадобилось время, чтобы перевести дух. Затем он повторил свою просьбу, на сей раз спокойнее. Мы втроем ловили каждое слово, хоть для меня это была скорее череда бессвязных звуков. Мне удавалось выхватить отдельные слова на ломаном саксанском, но точный смысл сказанного уловить не получалось.

Ясно было одно: этот человек просил пощадить нас. Также было очевидно, что казары, хоть и неохотно, но уступили. Так или иначе, меня расковали лишь после того, как появились еще два волколюда, вероятно, высоких чинов. Фон Остерлен тотчас бросилась ко мне, в то время как Вонвальт кинулся к нашему спасителю.

– Что, во имя Немы, происходит? – возмутился он, указывая на каменную плиту. – Нас могли убить!

– Я все объясню, – ответил мужчина на саксанском, с причудливым акцентом. Он был явно взволнован. – Идемте, быстрее. Вас не должны видеть.

* * *

Нас привели на окраину города в большую каменную резиденцию, изящно облицованную деревом. Мы расположились на просторной террасе с видом на обширные сады. Потрясенные и одурманенные, мы только и могли, что пить сладкий чай со льдом из запотевших бокалов. За садами простирались пашни, где трудились казары в широкополых плетеных шляпах.

Вскоре к нам присоединился и наш спаситель. Он держал в руке письмо, которое молча протянул Вонвальту. Тот бегло ознакомился с его содержанием и вернул мужчине.

– Вам повезло, что оно попало ко мне, – сказал незнакомец. – Теперь немногие имперцы отваживаются пересекать Пограничье, и еще меньше проплывают по Нефритовому морю. Порт-Талака закрыт для сованских кораблей.

Вонвальт снял верхнюю одежду и остался в одной рубашке и бриджах.

– Сэр Анцо Амальрик, – произнес Вонвальт, и мужчина склонил голову. – Это мой секретарь Хелена и наша соратница, маркграфиня Северина фон Остерлен.

Мы поклонились. При этом фон Остерлен сделала это весьма сдержанно, но я до сих пор не оправилась после пережитого на вершине пирамиды и готова была сколько угодно благодарить нашего спасителя.

– Я сожалею, что до этого вообще дошло, – мрачно сказал сэр Анцо.

Вонвальт смахнул пот со лба.

– Что произошло? – спросил он. – Почему нас хотели казнить? Неужели весть о моем отречении дошла до Киарай?

Сэр Анцо покачал головой.

– Это все храмовники. Саварцы из Цетланда и Керака.

Я заметила, как напряглась фон Остерлен.

– Вообще-то храмовники старались не лезть в Киарай и ограничивались тем, что терзали Кареш. Но в последние месяцы стали многое себе позволять на окраинах, – сэр Анцо пожал плечами. – Казары решили, что с них довольно, и закрыли границы для сованцев. Они убивают всякого храмовника, что попадется под руку. К сожалению, это касается и всякого, кто похож на храмовника, хоть им и не является.

– То есть мы едва не расстались с жизнью по недоразумению? – с горечью уточнил Вонвальт.

Но сэр Анцо не дал себя смутить.

– Полагаю, что так. Впрочем, я удивлен, что вас повели прямиком на мордплаак. Возможно, вы их как-то спровоцировали?

– Наш капитан с командой запаниковали, когда бросили швартовы, и попытались перерубить канаты.

– Что ж, теперь все ясно.

Вонвальт хмыкнул.

– Едва ли это тянет на смертный приговор.

Сэр Анцо кивнул.

– Согласен. Но казары сыты по горло набегами храмовников, и вообще устали от Совы. А время такое, что достаточно одной искры, чтобы полыхнуло пламя, – он кивнул на письмо, которое, как я уже догадалась, было от сенатора Янсена. – Вы ставите перед собой непростую задачу.

– Когда начались эти набеги? – тихо спросила фон Остерлен.

– Не могу сказать точно, но это продолжается уже какое-то время, – ответил сэр Анцо. – По меньшей мере несколько месяцев. – Он вдруг взглянул на нее так, словно заметил только сейчас. – Я слышал о вас. Вы маркграфиня Зюденбурга.

Фон Остерлен кивнула.

– Не уверена, могу ли я теперь зваться таковой. Но да.

Больше она ничего не добавила, и сэр Анцо вновь повернулся к Вонвальту.

– Не сомневаюсь, у вас множество вопросов. Проходите внутрь, помойтесь, поешьте, а потом вместе подумаем, как нам лучше поступить.

* * *

Я была рада побыть в одиночестве. Произошедшее на мордплаак потрясло меня до глубины души. За время службы у Вонвальта я не раз заглядывала смерти в лицо, но смерть от руки палача таила в себе нечто особенное. Сочетание бессилия и страха оказывало ни с чем не сравнимый эффект. Час, отведенный на то, чтобы привести себя в порядок, я просидела в состоянии, близком к ступору. Страх, засевший в моем теле, развеялся, и меня захлестнула волна облегчения.

Наконец я опомнилась и помылась в холодной, пахнувшей цветами воде. Слуга принес мне одежду, доставленную по приказу сэра Анцо, – одеяние ничуть не походило на киртл, но было сработано из тончайшей материи. Я оделась. Эти простые действия помогли мне прийти в себя, и, несмотря на утренние потрясения, в конце концов мне действительно стало легче.

Когда я привела себя в порядок, меня отвели в обеденный зал. Над блюдами с едой были подвешены сетки и полотна, и над столом кружили полчища жирных черных мух. На моих глазах другой слуга открыл клетку и выпустил шесть крошечных ярко-зеленых птичек. Те устремились к потолку, но затем стали стрелами срываться вниз и ловить мух на лету.

– Казары называют их флигфангерами, – раздался у меня за спиной голос сэра Анцо. – Мухоловки. Видит Нема, в таком месте, как это, без них нельзя.

– А что значит мордплаак? – спросила я, припомнив еще одно словечко казаров.

– Пирамида. Когда-то это был храм, лет сто назад. Теперь это... что-то вроде главного надзорного органа в Сове, на казарский манер. Кстати, кто там теперь шериф? Все еще Келлер?

– Сэр Герольд Бертило.

Сэр Анцо покачал головой.

– Не знаю такого.

Повисло молчание.

– А вы давно здесь? – спросила я.

Он подошел к столу, снял сетки и принялся накладывать на тарелку свежие фрукты.

– Ох, слишком давно, – небрежно ответил сэр Анцо. – Я служил оруженосцем сэру Станиславу Перичу. Мы с Тимотеушем ровесники, а Империя и казары были куда ближе при Кжосиче III.

Я невольно раскрыла рот. Казалось, невозможно представить на имперском троне кого-то иного, кроме Лотара Кжосича IV. Но сенатор Янсен и сэр Анцо были старше Вонвальта на десять-пятнадцать лет и застали время, когда империя была еще не такой громадной, но куда более алчной.

– Что произошло? – спросила я, подбирая с тарелки ломтик сладкого мяса.

– То же, что и всегда. Времена меняются, отношения портятся, – сэр Анцо отправил в рот виноградину. – Сова никогда не воздавала должного казарам. И фактически отдала Пограничье под контроль храмовников. Император слишком привязан к Кове, чтобы всерьез обращать внимание на происходящее здесь, – он постучал пальцем по столу. – Им не следовало возводить Цетланд. Одной лишь Немее ведомо, от кого должно защищать этот замок. Зюденбург и Керак, по крайней мере, охраняют паломнический тракт. Я не вижу иного применения Цетланду, кроме как плацдарма в предстоящей экспансии, – он съел еще одну виноградину. – Очевидно, так рассуждают карешцы. И я не могу сказать, что они ошибаются.

Так странно было находиться здесь, в Киарай, и видеть в Сове лишь часть общей картины, а не ее центр. Я не надеялась распутать клубок обязательств, которым подчинялись эти земли – земли, что не уступали размером Хаунерсхайму и являлись домом для тысяч казаров и жителей Южных равнин. Я едва разбиралась в хитросплетениях политической жизни Совы. И казалось, в моем мозгу не осталось пространства, чтобы постичь нравы и обычаи иного народа.

– До сих пор не уверена, что понимаю природу отношений между Империей и казарами. Вот, например, я знаю, что Императорский Страж казар...

– Кимати! Как он там, старый пес? – оживился сэр Анцо. – Он ведь один из лучших.

Я нахмурилась.

– Что вы имеете в виду?

Сэр Анцо помедлил.

– А что вы имеете в виду?

– Кимати – страж, телохранитель Императора, – сказала я.

Сэр Анцо хмыкнул и покачал головой.

– Что? – возмутилась я.

– Да, это так, – сказал сэр Анцо. – Но Кимати также лучший из шпионов, подосланный казарами к императорскому двору.

Я не знала, как реагировать на услышанное.

– Зачем казарам шпионить за императорским двором? – спросила я.

Сэр Анцо пожал плечами.

– Почему нет? Вы бы разве не стали?

Я выпятила нижнюю губу и помотала головой.

– Мне бы такое и в голову не пришло.

Сэр Анцо снова хмыкнул. Его явно забавляло мое простодушие.

– Казары – крупные и жестокие звери, и не стоит питать иллюзий. Но все же это наполовину люди, и, как всяким людям, им присуще коварство. Глупо отрицать их физическую мощь, но и в изворотливости казары не уступают сованским сенаторам. А вот Кимати... в последние несколько лет он выведал не так уж много. По крайней мере, насколько известно мне.

– Почему?

Сэр Анцо пожал плечами.

– Кто знает? Причин может быть множество. Быть может, он слишком стар и устал от придворных интриг?

– Прекрасно его понимаю, – пробормотала я.

Сэр Анцо фыркнул.

– Мирская скорбь! Вам ведь не больше двадцати?

В обеденный зал вошел Вонвальт, и мы замолчали. На нем была чистая туника вроде той, что носил сэр Анцо, а мокрые волосы зачесаны назад. Он окинул взглядом стол, затем взял блюдо и принялся выбирать фрукты.

– В каком качестве вы здесь находитесь? – спросил он без предисловий.

– О, я уже не посол, если вы об этом. Просто старый сованский рыцарь, который злоупотребил местным гостеприимством, – беззаботно ответил сэр Анцо.

– Богатый старый сованский рыцарь, – уточнил Вонвальт.

– Я извлек пользу из пребывания здесь и не скрываю этого.

Вонвальт оглядел зал.

– И пользу немалую.

У сэра Анцо дрогнули уголки губ, как будто кукловод дернул за нитку.

– Верно.

Вонвальт едва заметно усмехнулся и переключил внимание на еду. Ясно было, что сэр Анцо не собирается распространяться о характере своих дел или о том, как он достиг такого богатства. Скорее всего потому, что эти дела располагались где-то на стыке коммерции и политики. «Теневой люд», как называл их Вонвальт – шпионы, посредники, торговцы запрещенными товарами и информацией. Армия подобных ему существовала как внутри Сованской Империи, так и за ее пределами, приводя в движение шестеренки экономики.

– Сенатор Янсен считает, что вы можете помочь нам, – сказал Вонвальт.

– Думаю, Тимотеуш переоценивает мои возможности, – мгновенно отозвался сэр Анцо. – Я бы ему... не доверял сверх меры. В последнее время он завел привычку дружить с кем ни попадя. Распускает канаты, если вы понимаете, о чем я.

Но мы не успели оценить его намека, потому что вошла фон Остерлен. На ней был легкий киртл, облегающий ее мускулистое тело. Весь ее облик радовал глаз.

Вонвальт вновь обратился к сэру Анцо:

– Скажу начистоту. Я ищу аудиенции с теми, кто сможет предоставить мне армию. Армию волколюдов.

Сэр Анцо покачал головой.

– Никто не предоставит вам армии. Потому что предоставить нечего.

– Что это значит? – резко спросил Вонвальт. Он вел себя так всякий раз, когда знал меньше других, – занимал оборонительную позицию, на грани грубости.

– Казары не похожи на сованцев. Никто здесь не тратит время, деньги и силы на содержание регулярной армии вроде Легионов. Между ними нет единства в нашем понимании. Киарай населяют пятьдесят династий, каждая из которых восходит к Катаклизму, и каждая по праву занимает свое место в Казарад.

– Вздор, – возразил Вонвальт, к удивлению и потехе сэра Анцо. – Кто же тогда защищает границы?

– Разумеется, у каждой династии имеется вооруженная свита, а в Порт-Талаке есть отряд, отвечающий за безопасность в городе, – но это скорее стража, нежели армия. Единственная более-менее сплоченная сила – это Грасфлактекраг, но им не до вас.

– И где же они?

– На северной границе Киарай, откуда рукой подать до Рандсхута. Если кто и отвечает вашим запросам, так это они. Казарад распорядился сформировать отряд, когда храмовники стали вторгаться на земли казаров.

Вонвальт потер виски.

– И как они в бою? – спросил он, не скрывая разочарования. Начинало казаться, что мы напрасно проделали весь этот путь на юг.

– Вы видели, на что способен Кимати?

– Я видел, как Кимати разрубил человека пополам, – заметил Вонвальт.

Сэр Анцо откинулся на спинку стула.

– Что ж, хоть одна хорошая новость... и, полагаю, в том числе поэтому Тимтоеуш отправил вас ко мне. Один казар стоит полудюжины сованских рыцарей в доспехах, десятка вооруженных воинов – и сотни ополченцев из крестьян. Это звери войны, сэр Конрад, прирожденные убийцы. На наше счастье, им есть дело лишь до Киарай, в настоящей армии они превзошли бы любой Легион.

Вонвальт потер подбородок.

– Нема, это мне и нужно, – проговорил он с грустью и ударил кулаком по ладони. – Вы должны помочь мне, сэр Анцо. С мощью казаров, этих «грасфлактекраг», у нас бы появилась хоть какая-то надежда.

Старый рыцарь покачал головой.

– Казарад на это не пойдет.

– Если я объясню им, что к чему, докажу, что храмовники – наши общие враги...

– Дело не только в вашем красноречии – вы лишены полномочий, сэр Конрад. Вы больше не Правосудие, и при сованском дворе объявлены персоной нон-грата.

– Казарам это неизвестно.

– Я бы на это не рассчитывал.

Вонвальт на мгновение задумался.

– Должен быть кто-то еще.

– Простите?

– Здесь должен быть представитель Совы. Кто-то, кто сможет выступить от моего имени как доверенное лицо. Придать сказанному законность.

– Видимость законности, – поправил его по-прежнему недовольный сэр Анцо.

Вонвальт лишь досадливо отмахнулся.

– Вы смотрите на это слишком уж косно.

– Нечасто меня обвиняют в подобном.

– Сэр Анцо...

– Я... понимаю, к чему вы клоните, – старый рыцарь благоразумно прервал Вонвальта, пока тот не наговорил лишнего. – Я не говорю, что это невозможно, но вам придется как-то подтвердить свою историю. Никто не пойдет за вами просто так. Если вы сумеете убедить их, что это не уловка, что Империи угрожают злонамеренные силы из иных измерений, что Грасфлактекраг не спровоцируют Легионы на военную агрессию под предлогом самозащиты...

– Демонстрация. Им нужны свидетельства. Я понимаю, к чему вы клоните.

Мы с фон Остерлен переглянулись. Маркграфиня едва заметно закатила глаза.

Сэр Анцо вздохнул и задумчиво поцокал языком.

– Есть у меня одна идея, как бы вы могли подкрепить свою просьбу, и, возможно, Казарад откликнется, – он снова задумался. – Только не уверен, разумно ли это в нынешних обстоятельствах...

– Говорите, – потребовал Вонвальт.

– Кимати. Если они сумеют связаться с ним, проникнуть в его сны посредством магии...

– Кто эти «они»? Говорите конкретнее.

Старый рыцарь явно не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, и поведение Вонвальта его определенно раздражало. Тем не менее он ответил:

– Казары не столь религиозны, как сованцы. Но у них имеет место нечто наподобие неманской церкви – или скорее Коллегии Прорицателей. Это... духовное объединение, группа казаров, которые взяли на себя обязанность по сохранению языческих практик в Киарай. Их называют Спирит-рад. Подобно сованской Коллегии, их объединение окутано тайнами.

– И вы полагаете, они могут связаться с Кимати? Проникнув в его сны? И как именно им это удастся?

– Как именно? Я не знаю. И не уверен, ведомо ли это кому-то вообще. Даже Магистрату, – добавил сэр Анцо и, прежде чем Вонвальт успел возразить, продолжил: – Но я знаю, что на саэкском сон известен как кльяда, то есть...

– ...малая смерть, – проговорил Вонвальт. – Вы говорите о Спящем городе.

Сэр Анцо склонил голову набок.

– Вы о нем слышали?

– Довольно смутно, и скорее в академическом смысле.

– Правосудие Августа связывалась со мной в моих снах, – сказала я. – Обращалась ко мне сквозь измерения, используя загробный мир как связующее звено.

Сэр Анцо кивнул в мою сторону.

– Ну вот.

– Что за Спящий город? – спросила фон Остерлен.

Вонвальт взглянула на сэра Анцо, но тот лишь пожал плечами.

– Мне известно лишь название.

– Это пограничное измерение, – ответил Вонвальт. – Преддверие. Располагается где-то на стыке загробного мира и нашего, там же, где и Древо смерти.

– Вы там не бывали? – спросила фон Остерлен.

– Не будучи в сознании. Мне объясняли, что мы все попадаем туда, когда засыпаем. Но я никогда не касался этого в своей практике. Некоторые в нашем Ордене считают его существование невозможным, – он жестом указал на сэра Анцо. – Очевидно, они неправы.

– Я могу лишь повторять то, что говорят мне шаманы, – ответил тот уклончиво.

Вонвальт задумчиво погладил бороду. Вид у него был недовольный.

– Как вы намерены склонить этих «спирит-рад» на свою сторону? С чего бы им прислушиваться к вам? Кто вы для них?

Было видно, что сэр Анцо тщательно взвешивает свои слова.

– Так получилось, что я имею уникальный доступ к самому сердцу Спирит-рад. Недавно я разговаривал кое с кем из их числа о возрастающей активности в загробном мире. Шаманы убеждены, что происходит нечто... как уж они выразились?.. нетривиальное.

Мы втроем обменялись тревожными взглядами. Неужели отголоски наших злоключений на севере Хаунерсхайма ощущались даже здесь, в Киарай?

– Пользуется ли этот духовный совет каким-то влиянием в Казарад? – спросил Вонвальт.

– Не должны, но пользуются. Спирит-рад не лишен сторонников. Но в Киарай магия считается опасной, и применение ее не приветствуется. Казары стремятся забыть о своем происхождении, во многом случайном, и желают двигаться вперед. Храмы по-прежнему стоят, но теперь это светские сооружения. Казары открыты для новых культур. Здесь немало выходцев с Южных равнин, циран и карешцев. В конце концов, здесь проживало множество сованцев, хоть теперь число их сократилось.

– Но вы остались. И не только остались, но и пользуетесь немалым уважением и доверием, – заметил Вонвальт.

– В силу моих связей в Спирит-рад, да, – согласился сэр Анцо.

– И как вы к этому пришли? Кажется, вы не входите в число посвященных практиков, – сказал Вонвальт, с легким ударением на слове «посвященных».

И вновь сэр Анцо задумался, взвешивая свой ответ.

– Я в некотором роде посредник. Занимаюсь делами, в которые казарам не хотелось бы влезать. Вопросы, заниматься которыми они считают ниже своего достоинства.

Вонвальт хмыкнул. Его явно забавляла эта игра в таинственность. Впрочем, к тому моменту это раздражало уже всех нас.

– Кровь богов, прекращайте!

Но сэр Анцо оставался непоколебим.

– Возможно, будет проще показать вам. Но предупреждаю, сэр Конрад: это не для слабых духом.

Вонвальт сдержанно улыбнулся.

– Сэр Анцо, едва ли что-то еще в мире смертных способно меня напугать.

– Что ж, увидим.

* * *

Мы разместились в роскошной повозке с навесом, призванным защищать пассажиров от полуденной жары. В повозку были запряжены громадные существа с рогами, похожие на лошадей, каких я прежде никогда не видела. Существами правил уроженец Равнин, в то время как сэр Анцо, привыкший к роскоши, достойной сованских сенаторов, устроился позади.

Мы миновали укрепления из красного камня, высокую привратную башню, которую стерегли казары-лучники. Далее наш путь лежал по зеленым долинам, обильно орошаемым и превращенным в пахотные земли. В полях трудились казары и люди с Равнин, они с интересом и настороженно оглядывались на группу бледнокожих чужеземцев. Кем бы ни был для них сэр Анцо, доверием он среди них не пользовался.

Дорога заняла примерно час. Полуденное солнце нещадно жгло Киарай, этот край необъятных пастбищ, населенных несметными стадами диких животных. На горизонте угадывались приземистые строения из глины и бревен. Время от времени я замечала и ступенчатые пирамиды, но то были младшие собратья гигантской мордплаак, которую мы видели в Порт-Талаке, – скорее святилища, нежели храмы. Я задумалась, на что теперь казарам эти реликты, если они действительно отошли от религий своих предков.

Через некоторое время мы выехали на участок растрескавшейся земли. Пастбища рассекала скалистая расщелина, незаметная издалека среди естественных трещин в земле. У ближайшего к нам склона двое казар играли, передвигая по доске причудливые костяные фигурки. Игра чем-то напоминала сованский шах. При нашем появлении казары вскочили и выхватили ятаганы, однако сэр Анцо жестом их успокоил. Он сошел с повозки и заговорил со стражами на казарском, и те отвечали ему, не сводя при этом своих волчьих глаз с нас троих.

Я заметила, что по склону прорублена узкая, ненадежная лестница. Сэр Анцо перекинулся еще парой слов с казарами, после чего повел нас вниз, ко дну этой темной расщелины. У меня появилось дурное предчувствие.

– Что это за место? – спросил Вонвальт.

– Скоро сами все увидите, – ответил сэр Анцо.

Это место напоминало чумные колонии, какие можно увидеть на прибрежных островах Гралльского моря. Сюда помещали тех, кто подхватил чужеземную заразу, и оставляли гнить. Впрочем, все оказалось намного хуже.

Звуки стали слышны еще при спуске. Сначала они походили на волчий вой, но затем мне будто послышался плач младенцев. Я не угадала ни с первым, ни со вторым, но и не ошиблась в полном смысле слова.

Когда мы спустились и глаза привыкли к сумраку, правда предстала нашим взорам.

– Ох, Нема, – прошептала фон Остерлен позади меня.

На дне расщелины оказались десятки то ли полулюдей, то ли полуволков. Мутации были случайными и несуразными: неподвижное человеческое дитя с волчьими ногами, ребенок пяти-шести лет с безволосой человеческой головой, но жуткой формы, близкой к волчьей, и еще десятки других сочетаний. Какие-то из них жалобно выли, другие лежали или сидели в оцепенении.

– Кровь богов, – проговорила я.

– Катаклизм породил казаров, но не всем его созданиям повезло в той же мере. В большинстве своем мутанты вымерли довольно быстро, но дурная кровь никуда не делась, – сказал сэр Анцо, словно демонстрировал нам собрание диковин в парадном зале.

Вонвальт оглядывал уродцев с нескрываемым отвращением и старательно обходил кучи экскрементов.

– И вы их выхаживаете, – догадался он.

– Да, – сэр Анцо указал в ту сторону, где расщелина делала изгиб. – Там впереди имеются загоны для скота, запасы корма и всякое такое. Я распоряжаюсь, чтобы им позволяли как можно больше времени проводить на воздухе.

Я готова была разрыдаться, глядя на этих жалких существ.

– Ради чего? – в смятении спросила фон Остерлен.

– Как вам известно, единственный путь в загробный мир лежит через сеанс некромантии, – ответил сэр Анцо.

Казалось, он и не считал это деяние преступным. Быть может, это и не было преступлением по законам Киарай, но преступлением против природы – однозначно.

– Это ваши маяки в Нирсанар Нави, – сказал Вонвальт.

Ему это было явно не по вкусу, но и наше с фон Остерлен негодование он как будто не разделял.

– Верно, – подтвердил сэр Анцо. Он наклонился и поднял одного из уродцев так же буднично, как фермер взял бы теленка.

– Но сеанс некромантии требует разрушения человеческого сознания, – заметил Вонвальт.

Он не смог скрыть любопытства в своем голосе. Впрочем, чему тут было удивляться? Вонвальт убил заключенного в Стромбурге только ради того, чтобы натаскать меня в Нирсанар Нави. Но тот человек был трусом и дезертиром. А это было... нечто другое. Меня, сироту, выросшую лишь по милости других людей, возмущала его бессердечность в отношении этих созданий.

– Их разводят таким образом, чтобы сохранить сознание в зачаточном состоянии. Я хочу, чтобы уровень осознанности едва превышал нижний предел человеческого мышления. Потребовалось много лет, чтобы получить устойчивый результат, но я достиг такого уровня, что девять из десяти жертв пригодны для Спирит-рад.

– Какая участь ждет десятого? – спросила фон Остерлен.

– Находятся покупатели.

– И вам щедро платят за услуги, – заметил Вонвальт. – Спирит-рад.

Старый рыцарь кивнул.

– Не к тому я стремился в жизни, но так уж получилось. Казары хорошо платят и обеспечивают мне безопасность. Тогда как многие сованцы были изгнаны из Порт-Талаки, я сумел остаться. И преуспеть, осмелюсь добавить.

– Не знаю, доводилось ли мне видеть что-то более отвратительное, – сказала фон Остерлен, окинув уродцев беспомощным взглядом. – Сам Казивар приложил к этому свою красную лапу, – она указала на ближайшего из уродцев. – Это происки зла.

Сэр Анцо принял упрек с видом человека, который давно смирился со своим позором. Тогда я увидела в нем лишь заложника обстоятельств. Некогда благородный рыцарь Аутуна, ныне занесенный течением времени в тупик, закованный в золотые цепи поставщик мерзостей. Богатства и положение в Киарай ничего для него не значили, но ему не хватало решимости избавиться от оков.

– В них нет разума, – сказал сэр Анцо. – Они не чувствуют боли. Каждое утро им дают отвар, который притупляет их чувства. Не воспринимайте их как осознанных существ.

– Я бы и со скотом не стала так обращаться! – выкрикнула фон Остерлен, и ее голос эхом прокатился по склонам.

– Держите себя в руках, – одернул ее Вонвальт. – У нас и без того хватает забот. Кроме того, лучше было бы вместо них принести в жертву живого человека или казара?

– Но какой в этом смысл? Зачем вообще это делать? Это ужасно!

– Зачем северяне слушают землю у подножия огненных гор? Почему стигийцы ныряют глубоко под воду, когда волны вдруг отступают от берегов? Мудрые непрестанно наблюдают за окружающим их миром. Так почему в загробном мире должно быть иначе?

– Лучше бы вообще бросить эту скверную затею, – сердито проговорила фон Остерлен.

Сэр Анцо пожал плечами, ободренный рассудительностью Вонвальта.

– Могу заверить вас, миледи, что грядут явления куда как хуже.

– Есть лишь один человек в мире, кому я пожелала бы такой же участи, и это вы, – сказала фон Остерлен, глядя ему в глаза, после чего развернулась и зашагала к лестнице.

Вонвальт посмотрел на меня, вероятно, в поисках поддержки, но я отвела взгляд. Я полностью разделяла мысли фон Остерлен. Жаль только, увиденное не могло потрясти меня столь же глубоко. Некромантия всегда была для Вонвальта сложным и мучительным занятием и отнимала много сил. Поэтому он рассматривал подход сэра Анцо лишь с практической стороны.

– Мы не можем брезгливо отмахиваться от доступных нам средств, если хотим одолеть Клавера, – сказал Вонвальт, обращаясь к сэру Анцо, но было ощущение, что слова адресованы мне.

Сэр Анцо кивнул, хотя, казалось, уже жалел, что привел нас сюда. Он так и держал в руках уродца, и мы стали подниматься обратно следом за фон Остерлен. Маркграфиня сидела на заднем сиденье повозки, сложив руки на коленях, и до конца дня ни с кем из нас не разговаривала.

Старый рыцарь завернул уродца в покрывало и чем-то накормил, отчего существо стало послушным, точно кукла. Он уложил его в специальный короб с отверстиями подле себя. Невозможно было и помыслить, сколько ужаса уготовило нам предстоящей ночью это маленькое жалкое создание.

Мы тронулись в обратный путь.

– Я не хочу в этом участвовать, – тихо проговорила я, когда мы ехали по зеленым равнинам, залитым послеполуденным солнцем.

– Нема, думаешь, я хочу?! – внезапно огрызнулся Вонвальт, и воцарилось молчание.

VIII

Смерть и ужас в Спящем городе

Несколько часов мы промучились от жары и тревог в доме сэра Анцо. При первой же возможности я отлучилась в отведенную мне комнату и упала на кровать, тщетно пытаясь забыть о тех несчастных созданиях, что лежали в оцепенении на дне расщелины.

Я была измотана и, несмотря на дурное настроение, не заметила, как задремала. Помню, что мне снились волчата-мутанты, а когда через несколько часов я проснулась, уже опустились сумерки. В окно тянуло знойным воздухом, и где-то завывали волки.

– Мисс Седанка, вас ожидают, – вежливо произнес слуга через дверь.

– Иду, – заспанно отозвалась я.

Я вспотела, и у меня пересохло во рту.

Когда я наконец пришла в себя и спустилась вниз, то обнаружила, что Вонвальт, сэр Анцо и фон Остерлен готовятся к выходу.

– Что происходит? – спросила я.

– Мы идем к Спирит-рад, – ответил сэр Анцо.

– Сейчас?

– Да. Нет смысла откладывать, – сказал Вонвальт.

– Я говорила, что не хочу участвовать в этом, – напомнила я.

– Никто не хочет! – рявкнула фон Остерлен. – Соберись, девочка.

– Когда это вы переменили свое мнение? – огрызнулась я. На меня вдруг накатила волна злости.

Фон Остерлен застыла на месте. Для нее – как и для остальных – эта вспышка с моей стороны стала неожиданностью.

– Что ж, – проговорила она в повисшей тишине, избегая моего взгляда. Голос ее был исполнен горечи. – Днем сэр Конрад как мог попытался убедить в необходимости этого предприятия.

– Что б вас... – проворчала я.

Но мне уже стало стыдно за собственную резкость, и я была рада, что спор на этом прекратился.

– Хелена, ты сама прекрасно знаешь, у нас нет времени на эти спектакли, – устало произнес Вонвальт, но прозвучало это натянуто. – Без вас у меня ничего не выйдет, – он постучал себя по груди. – Наберитесь мужества.

Тем самым он, сам того не желая, напомнил о метке Эгракса у меня под ключицей. Возможно, это было частью его непостижимого плана? Я была фигурой на бесплотной доске, и предстоящая встреча со Спирит-рад – лишь очередной ход? Мне вдруг стало любопытно, что такого Вонвальт сказал фон Остерлен. Был он при этом настойчив или подбирал слова аккуратно? Обращался к ее чувству логики? Политическому прагматизму? Или подобрал аргументы, взывавшие к ее благочестию? Я представила, как он читает ей нотации, как тогда в Хаунерсхайме. Напоминает, как важно отбросить на время высокие идеалы. Прибегает к фразам, что давно стали для него избитыми: каменное сердце, суровые деяния в суровые времена, неоднозначные вопросы и неоднозначные ответы. Уступила ли фон Остерлен потому, что приняла его доводы, или ей просто надоели его речи?

Так или иначе, я лишилась своего единственного союзника, а вместе с ним пропало и желание спорить. Вонвальт еще мог держать меня в подчинении – не буквально, Голосом Императора, но эмоционально. Хоть пропасть между нами росла, я по-прежнему оставалась в его власти. Кроме того, хоть и в глубине души, но я чувствовала то же, что и Вонвальт: для терзаний и сомнений не было места. И, чтобы выжить, мы должны быть готовы окунуться в грязь этого мира, с осознанием, что лучше замараться, но победить, чем проиграть, оставшись с чистыми руками. Что прибегнуть к методам и орудиям нашего противника будет правильно, если это делается ради высшего блага. Это была наша жертва. Мы поступались собственными душами, чтобы другие могли смотреть на мир взором, не замутненным нравственными коллизиями.

Как бы там ни было, я понимала, что, если бы отказалась идти, они бы пошли и без меня. Тогда наши пути разошлись бы окончательно. О таком я не могла и помыслить.

– Ладно, – сказала я.

– Ладно? – переспросил Вонвальт.

– Ну да. Разве есть выбор?

Вонвальт раскрыл было рот, но ничего не сказал. Затем повернулся к сэру Анцо:

– Что ж, идемте.

* * *

Мы разместились в той же повозке, что и днем, и отправились в Порт-Талаку. Наш путь лежал на запад, через множество протоков Яро. Город поражал своей архитектурой. Его геометрические формы вкупе с висячими садами и каменными идолами складывались в одну гигантскую пирамиду, словно сам город был метахрамом.

В центре Порт-Талаки возвышались две массивные пирамиды из красного камня. Первая, увенчанная удивительным сооружением из белого мрамора, словно кровью, залитого последними лучами закатного солнца, звалась Казарад и служила домом для конклава династий, правящих в Киарай. Вторая, расположенная по другую сторону мощеной площади шириной в четверть мили, именовалась Спирит-рад. Храм представлял собой громадный обсидианово-черный купол, чью вершину венчало «Кровавое Око», самый крупный в известном мире рубин.

Сэр Анцо переговорил со стражами у подножия Спирит-рад, и нас пропустили без возражений.

– Вы не говорите на казари, так что вряд ли выкинете какую-нибудь глупость, – сказал сэр Анцо, пока мы поднимались. – Если засомневаетесь, просто поклонитесь и выкажите почтение, они воспринимают это как знак уважения со стороны людей. В крайнем случае можете просто повторять за мной.

Казары от природы были гораздо выше людей, поэтому и ступени имели соответствующую высоту. Восхождение на вершину оказалось тяжким испытанием, и даже поздним вечером в Киарай стояла изнуряющая жара. Нам потребовалось полчаса, чтобы подняться к храму, и к этому времени пот катился градом не только с меня. Из всех нас лишь фон Остерлен, закаленная годами военной службы, могла преодолеть подъем без остановок.

Я взглянула на храм: причудливое, похожее на барабан сооружение из мрамора и обсидиана – гораздо более массивное, чем казалось, когда мы только подъезжали. Я вытянула шею, но не смогла разглядеть «Кровавое Око» с того места, где мы стояли.

И снова сэр Анцо заговорил со стоящими у входа в храм стражами. Поверх тяжелых церемониальных доспехов и белых шелковых одеяний они накинули черные плащи. Когда сэр Анцо показал им уродца, я заметила, с каким отвращением они взглянули на него. Один из них скрылся внутри и вскоре вернулся в сопровождении третьего казара. Даже моего неискушенного взгляда хватило, чтобы распознать в нем жреца.

– Идемте, – тихо скомандовал сэр Анцо, и мы вошли в храм.

Внутри пол был выложен полированными плитами кремового оттенка с изумрудными прожилками. Невероятных размеров купол поддерживали резные идолы, каждый высотой в тридцать футов. Центр храма занимала громадная статуя из оникса – закованный в доспехи казар в причудливой железной маске, вооруженный гигантской алебардой. Я пыталась понять, чем эта статуя так меня поразила – помимо неоспоримых художественных достоинств, – пока меня не осенило, что передо мной точная копия Имперского Стража.

– Как будто статуя Кимати, – пробормотала я.

– Не исключено, – отозвался сэр Анцо. – Имперский Страж восходит к Хьернкригер, стражникам Спирит-рад. Это статуя Саламату, прославленного воина-полубога из казарских легенд.

– То есть, эти хьерн... кригер, – я с трудом выговорила слово, – вроде казарских храмовников?

При упоминании саварцев сопровождающий нас казар сердито зарычал. Я задумалась, насколько хорошо они понимают саксанский. Как выяснилось позже – лучше, чем я полагала, и хуже, чем я надеялась.

– Сравнение не самое уместное, но меткое, – вполголоса ответил сэр Анцо.

Нас провели в небольшую часовню. Мы прибыли без предупреждения, поэтому никто не озаботился приготовлениями. Сэр Анцо велел нам ждать и вышел вместе со жрецом – очевидно, чтобы собрать всех, кто нужен был для связи с Кимати.

– И снова в бездну, – проговорил сэр Конрад и беззаботно уселся, вероятно, на ларь с реликвиями. – По крайней мере, любопытно будет поглядеть, как это делают казары.

Я не успела толком обдумать его слова. Вскоре появилась небольшая группа казаров. Согбенные и суетливые, с проседью в шерсти и с умудренным видом – нетрудно было распознать в них праведников. За разговором с сэром Анцо жрецы достали из ларца принесенного уродца, действуя проворно и в чем-то даже буднично. Если наше внезапное появление как-то смутило их или рассердило, никто не подал виду. Наверное, они были рады возможности применить свои умения. Вполне логично, что сэр Анцо сокращал число жертвенных существ и мог завышать цену.

Один из казаров положил уродца в широкую металлическую чашу на алтаре в центре часовни. Существо жалобно заскулило, и я ощутила прилив отвращения и жалости.

– Двелшпрекерин говорит, что... краблийан... – сэр Анцо нетерпеливо щелкнул пальцами, пытаясь подобрать слово на саксанском. – ... ткань мироздания, вот, она истончается, они наблюдают это последние несколько недель, особенно ярко в Пограничье.

– То же было и в Хаунерсхайме, – сказал Вонвальт. – Вторжение Клавера и его демонических покровителей пробуждает силы, долгое время дремавшие.

Поджав губы, сэр Анцо прислушался к жрецам.

– Они встревожены, – проговорил он, и внутри у меня все сжалось. – Что-то не так.

– Вы им растолковали, что нам нужно? – спросил Вонвальт.

– Да, установить связь с Имперским Стражем и убедиться, что в Сове действительно неспокойно, – ответил сэр Анцо.

– Не только это. Мне нужна армия, чтобы остановить храмовников, – нетерпеливо напомнил Вонвальт.

Сэр Анцо вскинул руки.

– Я помню, – сказал он. – Позже. Шаманы вам в этом не помогут.

– Важно это уточнить!

– Успокойтесь, сэр Конрад. Все под контролем.

Вонвальт поджал губы. Между тем полным ходом шли приготовления к спиритическому сеансу. Это была не та отточенная, скучная процедура, что я обычно видела в исполнении искушенного магистрата. Церемония была исполнена суеверия и священного трепета – такое можно увидеть скорее в исполнении шарлатана. Шаманы зажгли свечи и благовония, а сэр Анцо велел нам взяться за руки и встать в круг. Двелшпрекерин произносила нараспев заклинания, в то время как другой казар держал медальон, как это делал в свое время Брессинджер. При мысли о старом друге я опять впала в уныние.

Двелшпрекерин – очевидно, старшая в конклаве – что-то сказала сэру Анцо, и тот повернулся к нам.

– Нельзя размыкать круг...

– Мы знаем, – проворчал Вонвальт, разозлившись, как бывало всякий раз, когда он чувствовал снисходительное отношение.

Сэр Анцо вздохнул и кивнул двелшпрекерин. Жрица повторила заклинание и острым, изогнутым кинжалом рассекла уродцу горло. Одно уверенное движение, и существо мгновенно испустило дух.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как умирает несчастное создание, но затем почувствовала, что пол уходит из-под ног. Когда я открыла глаза, Сприт-рад уже исчез. Вопреки словам Вонвальта, я ожидала увидеть Равнину Бремени – но Кимати, конечно же, не был мертв, и мы не могли туда попасть.

Мы оказались в ином месте.

Я прищурилась и смогла различить очертания. К своему удивлению, я действительно увидела город – унылое однообразие серого, коричневого и черного камня, погруженное в полное, абсолютное безмолвие. И всюду торчали черные обелиски, вздымавшиеся на две или три сотни футов в мглисто-желтое небо. Когда мы опустились ниже, я увидела в каждом из них по молочно-белому глазному яблоку. Эти глаза вращались и неистово дергались – немые, мерзкие стражи неусыпно надзирали за Спящим городом.

В этом измерении не было места пробужденному сознанию. Один из астральных миров, куда каждую ночь отправлялись миллионы спящих душ. Куда отправлялась и я. Царство кльяда, как именовали это казары, «малая смерть», пограничное измерение между миром живых и миром загробным. В каждом из строений внизу – а городу, казалось, не было края – содержалась спящая душа.

Сила заклинаний направила нас вниз, в сумрачный чертог, где покоился призрачный образ Кимати. Вместо кровати его ложе представляло собой каменную плиту, испещренную рунами, которые мерцали тусклым розовым светом. Мы встали вокруг его распростертого тела, точно убийцы. Становилось как-то не по себе от осознания, что я сама каждую ночь бывала так же беззащитна, стоило лишь закрыть глаза. Даже Вонвальт, настолько сведущий в драэдической магии, насколько это вообще возможно – по крайней мере, с позиции Имперского Магистрата, чьи подходы казались все менее адекватными, – знал об этом месте очень немного.

Двелшпрекерин положила руку на грудь Кимати и негромко заговорила. Страж не вздрогнул, как я того ожидала. Все то время, пока жрица говорила с ним, он как будто пребывал в состоянии транса. Я не знала, о чем они говорили, но это продолжалось довольно долго.

Время шло, и мое беспокойство нарастало. Я чувствовала себя шпионом во вражеской крепости.

– Вы это слышите? – спросила я фон Остерлен.

Во всеобъемлющей тишине послышался низкий, пульсирующий звук, который я поначалу приняла за биение собственного сердца.

Двелшпрекерин бросила взгляд через плечо, неодобрительно поджав волчьи губы.

– Тсс! – прошипел сэр Анцо. Я покосилась на него, и он прижал палец к губам. – Не разговаривать, – прошептал он.

Я посмотрела на Вонвальта, но тот сосредоточенно следил за разговором с Кимати.

Мне вдруг захотелось убраться оттуда. Внутри меня все сжалось от этого непреодолимого стремления. В попытке отвлечься я повернула голову и увидела квадратное окно, прорезанное в стене. Смотреть было особо не на что: просто мощеная улица и ряд безмолвных, серых строений. Я стала разглядывать их, стараясь найти какую-нибудь деталь, на которой смогла бы сосредоточиться...

И тогда я услышала еще что-то. Как если бы кто-то вздохнул или собрался заговорить.

Я нахмурилась и перевела взгляд на сэра Анцо.

– Вы должны уйти! – послышался настойчивый шепот.

Я резко повернулась, готовая увидеть призрака в оконном проеме, но там ничего не было.

У меня мороз пробежал по коже. Чувство тревоги, подспудного, едва ощутимого страха, что не покидало меня с момента нашего появления здесь, усилилось десятикратно.

Я снова повернулась к Вонвальту, но он не смотрел на меня. Он не понимал языка казаров, но с интересом наблюдал за происходящим. Непохоже было, что он или кто-то еще слышал голос.

Я уже собралась заговорить вопреки запрету сэра Анцо, как вновь прозвучал бесплотный шепот, на этот раз более настойчиво.

– Вы должный уйти! Он идет!

На миг мне вдруг показалось, будто за окном пролетела птица. Я бросилась туда и устремила взгляд наверх, к крышам этого жуткого, мертвого города. В отдалении возвышался один из черных обелисков.

Его глаз смотрел прямо на меня.

– Бегите! Сейчас же! Он близко! – прокричал голос.

Я отпрянула от окна и повернулась к Вонвальту.

– Мы должны уйти! – выкрикнула я.

Остальные устремили на меня сердитые взоры, но затем гулкий звук шагов наполнил тишину улиц.

– Бегите! Прочь! – надрывался голос.

Я увидела алебастрово-бледную фигуру Гессиса, бегущего к нам по мощеной улице.

Мы словно оказались перед лицом неминуемой катастрофы. Я напрягла все мускулы и зажмурилась в ожидании неизбежного.

А в следующий миг заклинание унесло меня прочь из чертога. Я взмыла в воздух, позади надвигался Гессис. Его гигантское тело не находило препятствий среди строений. Он издал звериный рев, от которого в жилах застыла кровь, словно из-под устрашающей железной маски раздался рокот прибоя.

Но сколько бы мы ни летели над этим жутким городом – безграничным некрополем дремлющих душ, что походил больше на чистилище, нежели сама Равнина Бремени, – Гессис гнался за нами.

Казары исступленно кричали на своем гортанном наречии. Вонвальт выкрикивал указания сэру Анцо, чтобы тот передал их шаманам, но рыцарь оцепенел от ужаса, с тем же успехом можно было обращаться к полену. Фон Остерлен, ветеран десятков сражений и стычек, маркграфиня одного из важнейших оплотов Пограничья, онемела от страха. Даже после злоключений в Изместье с леди Фрост мы оказались не готовы к новому ужасу.

Вокруг начали возникать и другие сущности. В пространстве появились прорехи, и существа как мухи ринулись в Спящий город, тысячами они прорывались сквозь бреши мироздания, эти бескрылые и безликие черные твари прогрызали себе путь и царапали воздух, словно некую субстанцию.

Вонвальт обернулся ко мне.

– Хелена! Я отправлю тебя назад!

– А вы что собираетесь делать? – прокричала я.

– Я не могу оставить здесь казаров, я должен удостовериться, что они вернутся! Без них нам не остановить Клавера в мире смертных!

– Нет! Не остановить! – прозвучал до боли знакомый голос и безумно захохотал.

Мы обернулись. И в самом центре демонического роя увидели Бартоломью Клавера. Мертвенно-бледный, он парил в эфире, словно король-чародей, и над его бритой головой сверкали руны. Сквозь брешь в ткани пространства за его спиной открывался пугающий и завораживающий вид – огромный ансамбль обсидианово-черных зиккуратов и храмов, хаотично расставленных в немыслимые геометрические комбинации посреди пейзажа из крови и костей. Из этого измерения хлынул поток темных, враждебных энергий, окружив Клавера короной черного света.

– Чтобы остановить меня, сэр Конрад, горстки псов недостаточно, – произнес Клавер.

Его голос звучал у нас в головах, как рой мух в гниющем трупе. Демоны неслись сквозь пространство, и Гессис был уже рядом. Казалось, еще мгновение, и все будет кончено – и нас вышвырнет в адское измерение за пределами Спящего города. Или же нас просто развоплотят без следа. Сложно сказать, что было бы желанней.

– Прекратите это безумие! – закричал Вонвальт. – Есть еще время все прекратить!

– Время? Временные потоки сходятся! Стекаются в одной-единственной точке. Взгляните сами! – ответил Клавер.

Мы посмотрели вниз: внезапно улицы наводнила армия, колонны закованных в доспехи воинов, чуждых к безумию преследующих нас тварей. Армия демонических солдат, хмурых и озлобленных.

Гессис в очередной раз издал неистовый рев. Нас разделяли уже какие-то десятки футов. Казалось, ему стоило лишь протянуть руку, и я могла целиком поместиться на его ладони. Я завопила от ужаса...

* * *

...и оказалась совсем в другом месте. Мне уже доводилось там бывать. Покои в замке, где за окнами простиралось лишь голубое небо в хлопьях белых облаков. Судя по медовым отсветам, день клонился к вечеру – насколько уместно там было судить о времени.

У окна спиной ко мне стоял Эгракс. В этот раз на нем была тога из белой, расшитой золотом парчи. Одеяние вступало в яркий контраст с его глянцево-черной кожей. Я заметила у него на шее серебряную цепочку и подумала о медальоне Олени, который Вонвальт использовал в своих сеансах. В покоях царило запустение, как если бы замок разграбили.

– В какую же передрягу вы ввязались, – произнес Эгракс, не оборачиваясь. В тяжелом, свинцовом воздухе его голос звучал столь ясно, словно зарождался у меня в голове.

Я огляделась, затаив дыхание от страха и растерянности. Рассудок еще не вполне оправился от пережитого, и нервы были натянуты до предела.

– П-почему я здесь? Что произошло?

Я невольно коснулась того места на груди, где Эгракс оставил свою метку. Внутри что-то болезненно пульсировало. Возможно, это был некий маяк в пространстве? Ярлык, потянув за который Эгракс мог перенести меня в свой чертог, когда ему вздумается?

– Твой наставник переправил тебя из Спящего города. Я хотел поговорить с тобой, прежде чем ты вернешься в мир живых. Должен предупредить: в Спирит-рад тебя ждут не самые приятные минуты.

Я тряхнула головой, пытаясь стряхнуть оцепенение.

– Прошу вас, я... не понимаю...

– Клавер прав. Течение времени сужается, и потоки его сходятся. Его могущество растет с каждым днем.

– Какое это имеет значение? – спросила я беспомощно. – Какая разница, кто правит в Империи Волка, когда надвигается целая армия демонов?

– Мир смертных и священные измерения связаны между собой, причудливо и неразрывно. Я не могу объяснить тебе: высок риск превратного исхода. Но знай, Хелена, что в лице Бартоломью Клавера наш противник получил союзника уникальной энергии и таланта. Течение времени постоянно стремится к слиянию своих потоков, и Судьбе нет дела, принесет ли это благо или зло нашим измерениям. Судьба своенравна.

– Гессис? Наш противник? Вы говорите о нем?

Эгракс покачал головой.

– Гессис – лишь Привратник чистилища. Он будет преследовать тебя, пока ты находишься там, где тебе быть не следует. Это своего рода сторожевой пес. Нет. Есть нечто гораздо хуже, сущность несравнимо более злобная.

– Сэр Конрад говорил, что в загробном мире не бывает ни добра, ни зла. Есть лишь сущности, столь значительные, что их невозможно познать.

– Что ж, сэр Конрад ошибался, – небрежно ответил Эгракс и вытянул вперед руку.

В окно влетел грач и сел ему на палец. Эгракс прошел на середину комнаты, и через мгновение передо мной предстала Правосудие Августа.

– Леди Августа! – выдохнула я.

– У нас мало времени, – сказала Реси. У нее был взволнованный вид, лицо раскраснелось. Она быстро заговорила с Эграксом: – Противник делает ход, они прорвались в Изместье. Клавер был в Городе.

– Знаю, – тихо произнес Эгракс. – Не ожидал такого развития событий. Его покровитель весьма щедр на дары.

– Клавер следует за Гессисом. Он знает, что должен убить меня, чтобы...

– Тише. – Эгракс вскинул руку и кивнул на меня. – Я не хочу нарушать течение времени. Выход еще есть, я его вижу.

Теперь на меня смотрела и леди Августа.

– Мы не можем ничего ей сказать? Наша госпожа совершает приготовления. Риск видится мне небольшим.

– Хелена, – заговорил Эгракс, обращаясь ко мне, – помощь скоро придет. Вы не одиноки. Клавер движется к Сове, но тебе это и так известно. Вам следует вернуться туда, и как можно скорее. Путь откроется сам – через книгу тайных знаний, давно позабытую.

Я нахмурилась.

– Книга тайных знаний?

Эгракс переглянулся с Августой.

– Это все, что я готов сказать. Нельзя нарушать ход времени.

– О чем вы говорите?

– Ответы ждут вас в Сове. А теперь ступай. И приготовься: тебя поджидает новый кошмар.

– Постойте! – воскликнула я, но в груди болезненно запульсировало, и я переместилась обратно.

* * *

Я очнулась и обнаружила, что Вонвальт взвалил меня на плечо и вынес из часовни обратно в главный зал Спирит-рад.

– Что происходит? – пролепетала я.

В голове все перемешалось, словно меня растолкали от сна посреди ночи.

Вонвальт немедленно поставил меня на ноги, и я ударилась стопами о мраморный пол. Я заметила в его руке меч: лезвие было испачкано кровью. И только тогда мое внимание привлекли крики, доносящиеся из часовни.

Вонвальт посмотрел на меня, глотая ртом воздух. По его лицу струился пот, волосы были всклокочены.

– Клавер! – ответил он.

Дверь часовни с треском распахнулась. Я резко повернула голову и увидела в дверном проеме уродца, убитого во время Нирсанар Нави. Это был уже не беспомощный младенец, а громадный казар, монструозное существо – бугристое, неправильной формы тело в жгутах сухожилий и вздутых вен. Где-то на груди, пониже разинутой пасти и промеж уродливых конечностей, я разглядела голову Клавера, пролезающую из клокочущей плоти, словно богомерзкий выродок.

– Ох, Нема, – выдохнула я.

Тварь вспыхнула ярким светом и бросилась на нас. Вонвальт оттолкнул меня и сам откатился в сторону. При этом он постарался достать мутанта мечом, но не сумел. Тот пронесся мимо, царапая пол когтями и пытаясь остановиться. Не успели мы с Вонвальтом опомниться, как он снова ринулся в атаку.

Вторая голова – голова Клавера – изрыгала проклятия. Я не представляла, какая сила могла породить эту тварь, пародию на жизнь, но было очевидно, что ею управляет Клавер, и скорее всего – с большого расстояния. Недоростка, точно переполненный бурдюк с вином, распирало от темной энергии загробного мира. Его конечности выросли и удлинились. Из жалкого, скулящего детеныша он превратился в безумного, разъяренного зверя.

Мутант вновь налетел на Вонвальта и снес бы ему голову, но тот неуклюже пригнулся и даже рубанул мечом по руке величиной с блюдо. Срубленный коготь отлетел в сторону, разбрызгивая гной. Кровь шипела и пузырилась на священных камнях Спирит-рад, ибо такая тварь оскверняла храм одним лишь фактом своего существования.

Существо завизжало, зажимая рану, и несколько раз нескладно кувыркнулось, после чего врезалось в одну из колонн. Через мгновение из часовни высыпали казары, и среди них двелшпрекерин с магическим фолиантом в руках. Она произносила заклинания в попытке изгнать бестию.

И это почти сработало. На моих глазах монстра захватила зловещая сила, словно невидимая гигантская рука стиснула его мертвой хваткой. Но Клавер что-то выкрикнул. Его слова, словно раскат грома, рассекли воздух, и тварь на один-единственный миг вырвалась из оцепенения. В одно стремительное движение бестия вспорола жрице брюхо от паха до грудины, и на мраморный пол вывалились кишки. Книга выпала у нее из рук. Другой казар бросился было к ней, но поскользнулся в крови и неуклюже повалился на бок. Монстр мгновенно оказался над ним и разорвал его.

Вонвальт грубо ухватил меня за плечо, и мы побежали к выходу – но монстр бросился нам наперерез. Разбрызгивая кровь казара, он врезался в проем с такой силой, что расщепились балки. В складках плоти вновь проступило лицо Клавера и ухмыльнулось, истекая жировой слизью.

– Есть лишь один способ покончить с этим, сэр Конрад, – процедил Клавер и внезапно стиснул зубы, словно в борьбе за собственное обличье. Лицо корчилось как в припадке. – Тебе не ускользнуть от меня ни в этом мире, ни в загробном.

– Боги, что вы с собой сотворили? – изумился Вонвальт.

Кроме злости и омерзения в его голосе угадывались нотки недоумения. Превращение ревностного и вздорного священника во вместилище воплощенного зла оказалось столь резким и всеобъемлющим, что не могло не пробудить любопытства.

Клавер не ответил. Его голова стала погружаться в вязкую плоть. Вонвальт внезапно сделал выпад, пробив череп острием меча, словно яйцо. Из отверстия хлынул шлейф черного дыма, послышались вопли тысяч измученных душ и сердитое жужжание трупных мух.

Монстр издал пронзительный визг и выбил меч из руки Вонвальта. Клинок со звоном стукнулся об пол, и мы отскочили назад, словно подброшенные взрывом черного пороха. Мне отчаянно хотелось вооружиться хоть чем-нибудь, но времени на поиски оружия не было. Вместо этого я вцепилась в одежду Вонвальта и пряталась за ним, как за щитом.

Двери за спиной монстра вдруг распахнулись, и в храм ворвалась группа хьернкригеров в черных нагрудниках и белых юбках – пятеро воинов, вооруженных алебардами. Одновременно из часовни появилась фон Остерлен с коротким мечом в руке. Одежда ее была забрызгана кровью, а волосы, как и у Вонвальта, растрепались и слиплись от пота.

– Северина! На помощь! – прокричал Вонвальт.

Сбитые с толку хьернкригеры вступили в бой с разъяренной тварью. Даже в одиночку против шестерых это демоническое отродье отнюдь не было в меньшинстве. Существо бросилось на ближайшего казара, отбив пятерней удар алебарды. Мутант наскочил на хьермкригера и вырвал ему правую руку, разметав ошметки плоти и осколки костей. Казар с хрипом рухнул на колени, и монстр одним движением оторвал ему голову.

Леди фон Остерлен с криком бросилась на мутанта. Она орудовала мечом так, словно рубила дрова, ударила раз, второй, третий, и каждый удар оставлял на спине монстра глубокие раны. Он походил на труп, вскрытый цирюльником, плоть разваливалась надвое от чудовищных порезов. Но в следующий миг из ран хлынули фонтаны крови. Мерзкие потоки черной эктоплазмы и гноя обдали храмовницу в нечестивом крещении. Существо развернулось и с силой ударило фон Остерлен уцелевшей лапой. Затем его атаковали хьеркригеры, вонзая алебарды глубоко в плоть. Гнусная тварь наконец-то скорчилась.

Сражение перешло в казнь. Оставшиеся в живых казары и фон Остерлен бросились добивать существо, неистово колотя и рубя, рассекая плоть и кроша кости. Темная энергия, наполнявшая тварь и питавшая ее, истекала, часть расплескивалась по мраморному полу, но в значительной мере просто испарялась. Воздух наполнило гнусное, тлетворное зловоние, от которого к горлу подступила тошнота.

В конце концов тварь была убита. В остатках крови – и среди ошметков внутренностей и сухожилий, очевидно, уже бесполезных, – лежал недомерок, которого сэр Анцо принес для ритуала. От мерзкой головы Клавера не осталось и следа.

Я взглянула на фон Остерлен. Покрытая с головы до ног кровяной слизью, она как будто онемела от ужаса.

– А где сэр Анцо? – спросила я.

Храмовница посмотрела на меня так, будто не ожидала увидеть. Она молча указала мечом в сторону часовни.

Пока хьернкригеры обходили храм и осматривали трупы жрецов, мы с Вонвальтом бросились обратно в часовню, где проходил сеанс. Стены внутри были окрашены кровью. Сэр Анцо сидел в углу без движения, и в первую секунду мне показалось, что он жив. Потом я увидела, что на месте глаз зияют провалы, а верхняя часть головы почернела, опаленная огнем.

– Нема, вот так дерьмо, – проговорил Вонвальт, убирая меч в ножны.

Меня вырвало на пол.

IX

Обретение

Мне сложно описать тот хаос, что разразился после битвы. Не только потому, что я оцепенела от ужаса и потрясения. Причина была во многом банальна: я просто не понимала, о чем говорили казары, – а наш единственный переводчик лежал на полу в ошметках собственных мозгов.

Хьернкригеры были теперь повсюду. Уже в первые минуты после боя их собралось не меньше двадцати, а то и тридцати. Воздух по-прежнему был пропитан мистической энергией, и призрачная тень Клавера и его зловещего покровителя черной завесой укрыла храм. Больше всего мне хотелось просто сесть и заплакать, но еще столько предстояло сделать, что на остальное просто не оставалось времени. И это было даже к лучшему.

Казалось, были убиты либо лишились рассудка все старшие члены совета жрецов. Вонвальт и фон Остерлен пытались объяснить казарам, что произошло. Медленно и громко проговаривая слова, жестикулируя и припоминая известные им фразы языка, они пытались убедить казаров в невозможном: что жертвенный детеныш оказался вместилищем для демонической сущности и, управляемый безумным священником, прорвался сквозь ткань пространства в мир смертных – не говоря уж о том, что расправился с цветом их духовенства. Не будь на полу останков этого отродья и тех хьернкригеров, которым посчастливилось прикончить его, подозрение запросто пало бы на нас. В конце концов, мы провели в Порт-Талаке всего пару дней, а наше прибытие и пребывание здесь не принесло ничего хорошего.

Нам не позволили уйти, и мы вынуждены были ждать в тесной нише. Отовсюду доносились разговоры на казарском, и с каждой минутой прибывало все больше волколюдов. Мы пытались по их одеждам определить, кто это: некоторые явно были из хьернкригеров, в то время как другие, очевидно, принадлежали к местным сановникам. То и дело кто-нибудь недовольно указывал в нашу сторону, а я была так поглощена мыслями об отвратительном исчадии Клавера, что не вполне сознавала, какая над нами нависла опасность.

– Думаете, нас казнят? – спросила я тихо.

Вонвальт пожал плечами, глядя в пол.

– Как знать? – только и ответил он.

Еще через некоторое время фон Остерлен, перемазанная кровью, точно дегтем, прервала молчание:

– За последние недели с вами я повидала больше ужасов, чем за все годы службы в Пограничье.

Храмовница говорила в точности как Вонвальт – как человек, уставший от жизни и от всего, что эта жизнь могла предложить. И разве можно было ее винить? В конце концов, ей довелось повидать такое, чего никому видеть не следовало. Это все равно что увидеть собственные внутренности. Мысль, что после жизни ничего нет, страшна сама по себе, но еще страшнее – обнаружить, что по ту сторону что-то есть. Много чего.

– Да, – отозвался Вонвальт. – Не сомневаюсь.

Фон Остерлен хмыкнула.

– Сочувствия от вас не дождешься, да?

Вонвальт по-прежнему смотрел в пол.

– О, я сочувствую, – проговорил он. – И если для вас это что-то значит, то и сожалею. И, – добавил он, – полагаю, должен поблагодарить вас за то, что помогли прикончить это существо. Чем бы оно ни было. Это требовало немалого мужества.

Храмовница кивнула.

– Да, не стану прикидываться, будто для меня это не стало испытанием на прочность.

– И для меня. Боюсь, в учебных классах Магистрата мне мало поведали о природе угрозы, с которой мы столкнулись. И... – он поколебался, но затем продолжил: – Признаюсь, я чувствую себя... немного не в своей тарелке.

Мы с фон Остерлен переглянулись.

– Редкое откровение, – заметила храмовница.

– Да, пожалуй.

– Так вы полагаете, это демон?

Вонвальт пожал плечами.

– Кто бы еще это мог быть? Сеятель хаоса, несомненно. Едва ли это сущность, указанная в Книге Креуса. С чего бы подобному существу тратить время на Клавера? Я бы поставил на какого-нибудь самолюбивого духа, жаждущего натворить бед в мире смертных. Некая сущность, искусная в магии смерти и искушенная в глупости смертных. Так или иначе, пока Клавер пользуется ее покровительством, я не знаю, есть ли у нас возможность разорвать его связь с загробным миром.

– Есть, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Вонвальт.

– Эгракс, – ответила я. – И Правосудие Августа. Когда я покинула Спящий город, они встретились со мной. И... у меня возникло ощущение... – Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить, что мне довелось увидеть и услышать. При всей важности этих встреч позабыть их невероятно легко, как давний сон. – ...Движения... борьбы. Противоборствующие силы загробного мира как будто пытаются направить течение времени в свою пользу.

– Он что-нибудь сказал? – удрученно спросила фон Остерлен. – Что нам поможет? Что мы действительно можем сделать?

– Он говорил про какую-то книгу в Сове. Что мы должны вернуться в столицу. И на этом все, – я покачала головой. – Они боятся вмешиваться прямо, ищут окольные пути. Я не вполне это понимаю, но мне кажется, они не все могут сказать, иначе последствия будут непредсказуемы.

Вонвальт погрузился в раздумья.

– Наше возвращение в Сову было предопределено, но упоминание книги интересно. Все ценные книги, что приходят мне на ум, содержались в Хранилище Магистров, и самые ценные из них, конечно, забрал Владимир фон Гайер. И теперь они сгорели в Кераке, – он пожал плечами. – У нас есть Кодекс изначальных духов, но обращение к изначальным духам вряд ли нам поможет. И мне бы не хотелось даже пробовать. Кто знает, что я могу впустить в этот мир?

– Раньше вы не были столь осторожны, – заметила я.

– Вам ничего не известно о природе этого «течения времени»? – спросила фон Остерлен, прежде чем Вонвальт успел возразить.

Вонвальт чуть выпятил нижнюю губу, при этом уголки рта сползли вниз, а плечи, наоборот, приподнялись. Он вдруг напомнил мне Брессинджера.

– Кое-что известно. Реси знает куда больше – и всегда знала. Именно это мы и обсуждали с леди Фрост. Мы как обломки в реке, чье имя «время», или «течение времени». Порой своими действиями мы можем повлиять на поток, и малейшие изменения могут вести к значительным последствиям. Это и есть теория Связанности Кейна. Полагаю, ни Эгракс, ни Реси не хотят что-либо говорить нам, опасаясь направить нас не в то русло. Это и есть равновесие...

– Равновесие? – фон Остерлен фыркнула. – Нас на каждом шагу преследуют неудачи.

– Нет, – возразил Вонвальт. – Поймите же, мы имеем дело с замыслом, что складывался на протяжении многих месяцев – если не годами. Это правда, что Империя Волка недооценила Бартоломью Клавера. Но со своей стороны Бартоломью Клавер недооценил меня. И мы сбили его с толку. В его попытках помешать нам я вижу знак, что мы успешны в своих действиях. Иначе с какой бы стати ему вообще обращать на нас внимание?

Фон Остерлен покачала головой и указала на устрашающую картину в храме.

– Я не разделяю вашего оптимизма.

– Подумайте хорошенько. Клавер полагается на свои познания о загробном мире. Он привел в действие целую вереницу событий, но в делах столь многогранных шансы на провал возрастают кратно. Его планы увенчаются успехом, только если удачно сложатся множество отдельных событий. Ему необходимо захватить Зюденбург, добыть черный порох из Ковоска, избежав при этом столкновения с Легионами, и ликвидировать оппозицию внутри столицы – причем под корень. Теперь ему придется иметь дело еще и с армией леди Фрост, что явно не входило в его планы. А если казары дадут нам воинов, ему придется иметь дело еще и с ними.

– Думаю, нас скорее повесят. Это вы хорошенько подумайте. Представьте, в Сову прибывает группа казаров, требует аудиенции в Коллегии Прорицателей, призывает демона и обезглавливает Неманскую церковь – и все это меньше чем за два дня? Чем не повод для войны.

– Или повод обратить внимание на природу угрозы, с которой мы все столкнулись? Мы должны убедить казаров, что Клавер в своих планах не ограничивается одним лишь Аутуном.

– Нема, до чего вы упрямы.

– Я не упрям, это вы отказываетесь рассмотреть вопрос со всех сторон.

– Но как быть с его покровителем? – спросила я. – Мы до сих пор не знаем, кто это, или что.

Вонвальт пожал плечами.

– Хелена, честно, я не знаю. Но я знаю, что, спалив книги в Кераке, ты нанесла Клаверу сокрушительный удар. У него осталась лишь пара страниц Кодекса изначальных духов...

– Но вы не видели, что можно сотворить с этой парой страниц, – перебила я. Как и фон Остерлен, я не разделала его оптимизма. – Я была там, сэр Конрад. Видела, кого может призвать Клавер.

– Но и демонов можно убить. Да, они сильны и могут стать проблемой даже для казаров. Но стоит им переступить порог, и они становятся смертными, точно так же, как мы становимся бессмертными по ту сторону.

– Но их легионы!

– Легионы можно разгромить. Мы сами это видели.

– Сэр Конрад...

– Послушайте! Вы обе. Я не глупец. Пока что успех видится нам весьма зыбко. Долгое время мы пребывали в невыгодной позиции, реагировали на действия Клавера, подстраивались под условия, вместо того, чтобы диктовать их. Пришло время исправить это. Хелена, ты сожгла книги в Кераке. До того момента Клавер имел в своем распоряжении практически весь объем тайных знаний. Теперь же ему доступна лишь горстка. Мы собрали армию на севере и, будь на то воля Немы, соберем и на юге. По расчетам Клавера, мы трое должны быть мертвы вместе с остатками Ордена. Вместо этого он вынужден иметь дело по меньшей мере с одним войском, а если повезет – с двумя. Ему приходится считаться с этим.

Долгие месяцы мы лишь реагировали на действия врага, но не должны этим ограничиваться. Мы способны и к нападению. Это станет нашей задачей. Пока бьется мое сердце, я не дам врагу покоя, – он постучал пальцем себя по виску. – Это требует определенного образа мыслей. Можно спотыкаться на каждом препятствии и твердить «это безнадежно», но требуется немало мужества, чтобы переиграть противника. Знаете, что меня больше всего раздражает? Это моя репутация «героя Рейхскрига», умелого фехтовальщика. Люди не видят во мне мыслителя, не ценят меня за острый ум. Не рассуждают, что я сделал для насаждения общего права в нашей стране. Сколько часов умственного труда я посвятил искусству формирования государства, построенного на правовом фундаменте. Что ж, теперь я пущу в ход свое главное оружие. Разум.

Мы все повернули головы. К нам подошла женщина, уроженка Равнин, с коротко остриженными черными волосами, облаченная в эффектный плащ из оранжевой с золотом парчи. На ее скулах, казалось, можно ковать мечи. На вид ей было не больше тридцати.

– Сэр Конрад Вонвальт? – не скрывая презрения, спросила она на саксанском с легким акцентом.

– Это я.

– Придется вам дать объяснения.

* * *

Нас вывели из Спирит-Рад, и мы спустились к подножию храма, где нас ожидала повозка. В Порт-Талаке стояла глубокая душная ночь, воздух был теплый и влажный, а небо затянуто облаками. Если не считать передвижений хьернкригеров, в городе царило спокойствие, и, пока мы ехали по спящим улицам, не возникало ни малейшего ощущения, что зараза потустороннего мира покинула пределы Спирит-рад.

За всю дорогу наша спутница не проронила ни слова, и мы тоже молчали. По-прежнему вооруженные, перепачканные кровавой слизью, мы сидели, погруженные в раздумья.

В какой-то момент повозка остановилась перед городской виллой, в стороне от мостовой, посреди опрятного сада. Дом из белого камня имел форму куба. Строение венчала небольшая пирамида с горгульями, окруженная фигурной балюстрадой. Фасад представлял собой ряд колонн, между которыми висели знамена с гербом Аутуна. Дорожку, ведущую к парадному входу, охранял одинокий казар в доспехах и с алебардой в руках.

Сойдя вместе с остальными с повозки, я услышала плеск воды и жужжание насекомых. Женщина молча повела нас к дому. По обе стороны от тропы располагались два бассейна. Сам же дом изнутри представлял собой со вкусом оформленное просторное и минимально обставленное помещение с белыми стенами.

Нас встретили двое слуг.

– Воды и чистую одежду. Надеюсь, комнаты для гостей готовы, – негромко произнесла женщина.

– Да, Ийаса, – ответил один из слуг, и оба скрылись.

Женщина повернулась к нам.

– Мое имя Данаи Игейир, но вы можете обращаться ко мне «ваше превосходительство». Как я могу обращаться к вам?

– Сэр Конрад, этого достаточно.

– Хелена.

– Северина. Я маркграфиня Зюденбурга, но нет нужды обращаться ко мне по титулу.

Несколько мгновений Данаи оценивала нас с явной неприязнью.

– Вам следует знать: сэр Анцо не представляет интересов Аутуна в Порт-Талаке. Прибегать к его услугам было ошибкой.

– Что ж, за эту ошибку он поплатился жизнью, – бесцеремонно отозвался Вонвальт. – Полагаю, это вы представляете Императора?

Данаи склонила голову.

– Не знал, что Империя держит в Киарай полномочного эмиссара.

Данаи обвела жестом пространство вокруг.

– Однако мы здесь.

Вновь повисло молчание.

– Может, вы лучше объясните, что происходит? – предложил Вонвальт.

Данаи улыбнулась, но взгляд ее по-прежнему был холоден.

– Сэр Конрад, я как раз собиралась попросить вас о том же.

* * *

Нам позволили утолить жажду, помыться и переодеться в чистое, а также предоставили место для доспехов и оружия. Спустя полчаса мы сидели в личных покоях Данаи, на втором этаже резиденции, и каждый держал в руках по керамической чаше с охлажденной мятной водой. В углу тлела палочка благовоний, чтобы отпугивать насекомых. В гнездах под стропильными балкам дремали пестро-зеленые флигфангеры.

– Я здесь шесть лет, – сообщила Данаи. – Моя семья из Цирах, но мать скопила денег на торговле парчой, и мы перебрались в Сову, когда мне было десять. Мой отец преподавал языки, обучал торговцев и их отпрысков наречиям Южных равнин – балабрийскому, эребийскому, саэкскому и казаршпреку. Им хотелось учиться, чтобы иметь возможность торговать, и это работало.

– Минутку, Рамачани Игейир случаем не ваш отец?

Данаи кивнула, и на краткий миг черты ее смягчились.

– Да. Вы его знали?

Вонвальт улыбнулся.

– Я как-то слушал его лекцию во Дворце Философов. Он рассказывал о балабрийской этике – и, должен добавить, весьма толково.

Это пересечение в прошлом пришлось весьма кстати. Данаи была явно польщена, что в значительной мере разрядило обстановку в комнате. Если Вонвальт делал это намеренно, то играл он очень ловко.

– Время шло, наша семья разбогатела и обросла связями. – Данаи пожала плечами. Теперь она держалась куда проще, налет официозности спал. – Я свободно изъясняюсь на пяти языках, и, когда встал вопрос, кто должен представлять интересы Империи в Киарай, ответ был очевиден.

– Я разговаривал с сенатором Тимотеушем Янсеном, – Вонвальт покачал головой. – Он вас не упоминал.

– Тимотеуш, – досадливо повторила Данаи. – Я о нем знаю. Он служил здесь оруженосцем у Станислава Перича. Как и сэр Анцо. Разумеется, до моего прибытия. Эти двое по возрасту ближе к моему отцу.

– Насколько я понимаю, они здесь пользуются... пользовались репутацией?

– Да, и притом дурной, – невозмутимо ответила Данаи. – Я не удивлена, что сенатор Янсен не упомянул обо мне. Подозреваю, вас нарочно направляли сюда в обход меня. Если вы обратились к сэру Анцо ради того, о чем я думаю, не сомневайтесь, я бы приложила все силы, чтобы не допустить этого. Сложно переоценить тот бардак, что вы учинили. – Она говорила так, словно излагала перечень фактов и совсем не питала злобы.

– Если бы ваше превосходительство объяснили...

Но Данаи вскинула руку, и Вонвальт, к собственному изумлению, замолчал.

– Сначала вы.

Вонвальт не стал возражать. Он говорил довольно долго, и слуги дважды подливали нам напитки. Он рассказал Данаи о Клавере, о положении дел в Пограничье, о сожжении книг в Кераке и вызове демонов. Также он поведал о роспуске Магистрата и брожении в Сове, и наших злоключениях на севере с леди Фрост. В завершение он разъяснил, что произошло с нами по прибытии в Порт-Талаку, о чудесном спасении стараниями сэра Анцо, о нашем визите на ферму уродцев и, наконец, о нашей попытке связаться с Кимати в надежде придать вес нашим просьбам о военной помощи.

Данаи слушала с невозмутимым видом, и, только когда Вонвальт заговорил о демоническом отродье в Сприт-рад и убийстве двелшпрекерин, самообладание ее подвело. Когда Вонвальт закончил рассказ, в покоях воцарилось молчание.

– Ясно, – произнесла наконец Данаи и поцокала языком, после чего поднялась и стала задумчиво расхаживать по комнате. – До меня доходили слухи о... делах сэра Анцо. Мне известно о его связях в Спирит-рад, но я не считала это своим делом и не лезла. Сэр Анцо ведет... вел прелестную жизнь в Порт-Талаке, но и врагов у него хватало. Человеку вроде него нужно уметь удерживать равновесие. Как только трудности, которые он создал, перевесили пользу, его убили. Я ничуть не удивлена, что его постигла столь жестокая смерть.

– У вас с ним были какие-то дела? – спросил Вонвальт.

– Не то чтобы, – ответила Данаи. – Сэр Анцо прожил в Порт-Талаке не один десяток лет. Его связи куда шире моих. Я представляю здесь интересы Империи, но моя роль представляется мне... – она на мгновение задумалась, – формальной. В значительной мере. Как и мой отец, я обучаю языкам наследников династии, – она пожала плечами. – Присутствую на церемониях, участвую в официальных мероприятиях. Я регулярно отчитываюсь о действиях храмовников. А в последние месяцы я несколько раз едва не лишилась своего положения – и, не побоюсь сказать, головы – за их выходки.

– Да, мы слышали, сэр Анцо нам рассказывал.

– Казарад теряет терпение. Там считают, что Империя намерена расширяться на юг, поскольку экспансия на восток не увенчалась успехом. Разубедить их в этом было непросто, и то, что вы сейчас рассказали, многое проясняет.

Вонвальт подался вперед, сомкнув руки в замок.

– Скажу напрямик, ваше превосходительство. Я здесь затем, чтобы просить у Казарад армию. Мне нужны солдаты. Могучие воины, знакомые с драэдической магией и способные применить ее. Мне нужны все, кто есть, чтобы встретиться с Клавером на юге, как можно дальше от Совы.

Данаи долго смотрела на Вонвальта.

– Думаю, сэр Анцо был прав.

– Прав в чем?

– Думаю, вам будет непросто выпросить у них солдат. Здесь нет армии в привычном смысле, как у Империи...

– Я знаю, сэр Анцо рассказал нам о Грасфлактекраг. И кажется, это именно то, что нам нужно. В сущности, их задача останется прежней: они все так же будут оборонять северные границы, только на сотню-другую миль севернее.

Данаи вновь опустилась в кресло, обдумывая его слова.

– Мне сложно представить условия, при которых казары позволили бы вам завербовать их северный гарнизон. Представьте себя на их месте, будь ситуация обратной. Кроме того, вы теперь не представляете интересов Империи. Магистрат распущен, и вообще мне бы следовало отдать приказ о вашем аресте и казни. Вы, формально выражаясь, изменник.

– Теперь вы послушайте!

Я повернула голову – фон Остерлен вмешалась в разговор, и, должно быть, ее решимость была подкреплена словами Вонвальта в Спирит-рад.

– Сэр Конрад говорит правду. В Сове идет брожение, Император слабоволен и бездействует, а Клавер все равно что рана, оставленная гнить. Прежде мы могли отделаться лишь стопой. Теперь же придется отсечь ногу целиком. Время деликатных суждений прошло, пора принимать решительные меры. Вам придется выбрать ту или иную сторону, ваше превосходительство.

Данаи выслушала эту тираду с видом человека, которому преподнесли порченый апельсин.

– Ваше слово имеет вес, – продолжала фон Остерлен. – Вы уполномочены выступать от имени Императора, при полной свободе действий в интересах Империи. Что ж, я заявляю вам, что сейчас в интересах Империи остановить Клавера. По счастью, это и в интересах казаров, поскольку теперь, я могу вас уверить, Клавер не потерпит, чтобы кто-то еще владел драэдическими знаниями. Сначала он будет стремиться нарастить силы, а затем – сосредоточить власть в своих руках. Он уже сговорился с Илианой Казимир, что Ковоск и земли Конфедерации оставят в покое в обмен на черный порох. Как только он отведет Легионы и устранит всех, кто откажется примкнуть к нему, что, по-вашему, он намерен делать с этими солдатами?

Данаи неуверенно поерзала.

– Вы не представляете Империю.

– В отличие от вас, – непреклонно заявил Вонвальт. – Кроме того, свидетельство тех хьернкригеров из Спирит-рад должно подкрепить вашу просьбу.

– Мою просьбу?

– Да. Вы ведь взяли нас под стражу, чтобы выслушать наши объяснения?

– Если я и взяла вас под стражу, то ради вашей же безопасности. Чудо, что вы вообще до сих пор живы.

– Да, но я задал вам вопрос, – отрезал Вонвальт. Данаи одарила его суровым взглядом. – Ваше превосходительство, – добавил он.

Данаи тяжко вздохнула.

– Мне ясна ваша позиция, сэр Конрад. И, признаю, ваши заявления соотносятся с тем, что доходило до моего сведения – пусть и обрывочно.

– То есть вы передадите мою просьбу? Будете отстаивать нашу позицию? Можете сказать им, что их цель – перебить как можно больше храмовников. Им это придется по душе.

Данаи хмыкнула.

– Сделаю все, что в моих силах. Но должна предупредить: шансы не так уж велики. Казары несговорчивы и склонны к распрям.

– Видно, у них много общего с Сенатом.

– Да, возможно. Скоро мы это выясним.

* * *

Мы провели остаток ночи и значительную часть следующего дня в посольской резиденции. Нам посоветовали отмежеваться от сэра Анцо, и Данаи послала слуг, не привлекая внимания, забрать наши вещи из дома старого сованца.

Следующим утром Данаи ушла довольно рано и направилась в сопровождении охраны в Спирит-рад. Нам было велено дожидаться в доме, так что мы рассеянно угощались фруктами, что приносили слуги, и напитком под названием кафе, вроде горячего чая из обжаренных и молотых зерен, который полагалось медленно потягивать. На вкус напиток показался мне горьковатым, от него кружилась голова и учащался пульс, хоть я выпила лишь половину своей порции.

Слуги с сожалением сообщили нам, что не смогли счистить пятна крови с нашей одежды, и принесли новую на замену, во многом схожую с той, какую дал нам сэр Анцо, – свободные, легкие ткани, призванные защищать кожу от солнца и не допускать перегрева. Мне достался еще один белый критл с оранжевым поясом на талии.

Утро выдалось напряженным. Мы привыкли находиться в постоянном движении, иметь перед собой четкую цель. Неопределенность выводила нас из равновесия. Я пребывала в подавленном настроении. Фон Остерлен проводила значительную часть времени в молитвах. Я присоединилась к Вонвальту на балконе, откуда открывался вид на улицу, и мы вместе наблюдали, как просыпался Порт-Талака.

– Удивительно, – проговорил Вонвальт.

Он потягивал кафе из керамической чаши. Напиток сразу пришелся сэру Конраду по вкусу, хоть и делал его еще более взвинченным. Но вид и в самом деле завораживал: извилистые каналы дельты Яро переливались в лучах восходящего солнца, древние пирамиды, серые, терракотовые и горчично-желтые, возвышались над городом, словно шипы моргенштерна. Озера геометрических форм, висячие сады и плавильный котел культур: выходцы с Южных равнин, карешцы, циране, эребанцы и балабрийцы – и даже белокожие сованцы – вперемешку с казарами шли по своим делам, в точности как в самой Сове.

– Целая империя, миллионы людей живут, трудятся, торгуют и просто устраивают свою жизнь. Заставляет задуматься. Сколько еще таких империй на свете? Много ли еще стран и целых народов, о которых мы даже не имеем представления? Какие там живут существа? Кто сказал, что Катаклизм породил лишь казаров и стигийских водяных? Какие еще разумные существа населяют наш мир?

– Голова идет кругом от одной мысли об этом, – сказала я рассеянно.

– Да, и у меня. Если мы останемся в живых, если одолеем Клавера и восстановим хотя бы подобие порядка в Империи, я не прочь отправиться исследовать этот мир. Просто... исчезнуть.

У меня перехватило дыхание. Мне даже не приходило в голову, что Вонвальт мог покинуть Империю. Он ничуть не преувеличивал, называя себя архитектором современности. В своем повествовании я сосредоточена на восхождении Клавера, но не стоит обходить вниманием и многочисленные заслуги Вонвальта перед Аутуном. Оттачивая судебную практику, он строил и формировал империю наравне с государственными деятелями.

– Вы бы ушли? – спросила я.

Вонвальт кивнул, глядя на город.

– Мир меняется. Магистрат распущен. Даже если мы исполним свою миссию, не думаю, что он будет восстановлен. Не думаю, что в мире осталось место для Правосудий. Люди нам не доверяют. Мы наделены такой властью... слишком много для одного человека.

У меня учащенно забилось сердце. Вонвальт никогда прежде не говорил о таком.

– И куда вы?..

Он пожал плечами.

– Сюда. Дальше на юг? Кто знает. Может, стоит двинуться на восток, через степи. Выяснить, где же Ковоск добывает этот черный порох.

Он хмыкнул.

С минуту или две мы молчали.

– А мне что делать? – спросила я тихо.

Вонвальт повернулся ко мне.

– Ты юна, Хелена, умна и красива. В Сове перед тобой будут открыты все двери.

Я не ожидала, что меня это так заденет, но ничего не могла с собой поделать. В то время я еще размышляла о Вонвальте и о том, что он для меня олицетворял. Порой он казался несносным, а в иное время я страстно тянулась к нему, словно была им одержима. Наши жизни переплелись столь тесно и неразрывно, что невозможно было не думать о нем ежеминутно. Кроме того, он признался мне в любви – ну, или в некоем чувстве, сопоставимом по силе. Я не забыла письмо, которое он написал мне на смертном одре в Зюденбурге. Письмо, которого мне не следовало видеть – и которое фон Остерлен все же подсунула мне. Поэтому его откровения, притом высказанные столь буднично, причиняли почти физическую боль.

– И вам бы не хотелось, чтоб я сопровождала вас?

Вонвальт печально покачал головой.

– Мне бы не хотелось приковывать тебя к себе, Хелена. Ты знаешь, что небезразлична мне...

– В самом деле? – спросила я запальчиво. – Вам есть до меня дело?

Вонвальт удивленно вскинул брови.

– Конечно, как иначе! Но...

Он не договорил. Его внимание привлекло движение на улице. Это была Данаи, и на этот раз, помимо стражей, с ней шли несколько казаров в свободных одеждах. Их пояса были украшены орнаментом, каждый на свой лад, и мне представилось, что эти узоры указывали на принадлежность к той или иной династии.

Вонвальт поднялся. Данаи, очевидно, заметила нас и жестом велела спускаться.

– Вернемся к этому позже, – пообещал Вонвальт.

Мы направились вниз по лестнице, и по пути к нам присоединилась фон Остерлен. Если до того мое сердце колотилось от мыслей о чувствах Вонвальта – или отсутствии таковых, – то теперь оно билось от ужаса. Я столько раз заглядывала смерти в лицо и все равно не могла перебороть страх перед ней. Для меня оставалось загадкой, как другим, вроде Вонвальта, сэра Радомира или фон Остерлен, это удавалось. Как у них получалось преодолевать этот страх гибели. Я прошла немало схваток и поединков, даже побывала в сражении, но это не помогло избавиться от страха.

Данаи вошла в дом одна. Казары остались дожидаться снаружи.

– Есть новости? – спросил Вонвальт. – Они готовы сражаться?

– Боюсь, об этом говорить преждевременно. Я здесь, чтобы доставить вас в Казарад. Там вас допросят. От ваших ответов зависит, что предпримут казары.

– К вопросу, дадут нам армию или нет?

Данаи помотала головой.

– К вопросу, казнят ли вас этим вечером.

X

Казарад

И снова нас куда-то вели, в чужих одеждах и без оружия. Пребывание в далеких краях само по себе порождало смятение в душе. От родного языка мало проку, твои обычаи никто не разделяет, и сам ты бросаешься в глаза. А мы учинили в Киарай такой переполох, наворотили столько бед – и за такой короткий промежуток времени, – что смятение обострилось во сто крат. Наши шансы остаться в живых виделись мне крайне размытыми.

Вонвальт и фон Остерлен всю дорогу хранили молчание. Солнце поднялось достаточно высоко и сквозь дымку светило на город, но облака затягивали небо, и день обещал быть пасмурным. Однако было тепло, в воздухе витали ароматы диковинных специй и благовоний, и в иных обстоятельствах то, что происходило, могло бы стать приятным приключением.

Мы вернулись в центральную часть Порт-Талаки, где возвышались пирамиды Спирит-рад и Казарад. В очередной раз нам пришлось карабкаться по ступеням, слишком высоким для человека, и к тому времени, как мы добрались до вершины, все обливались потом. Даже легкие одежды не спасли нас.

– Мало кто из людей наблюдал, как заседает Казарад, – сказала Данаи уже на вершине. – Кое-что может вас смутить, но это естественно. Там будут говорить на казари, вместо казаршпрек, так что мне придется сосредоточиться. Я постараюсь передать вам суть, насколько это возможно, но это может затянуться, так что будьте готовы. Я взяла на себя труд и подготовила почву, и у вас есть поддержка, хотя многие по-прежнему не могут – или не желают – отделить вас от храмовников.

– Нам дадут возможность высказаться? – спросил Вонвальт.

– Вас выслушают. Но не заговаривайте, пока я вам не скажу. Изобразите раскаяние – казары в достаточной степени, знакомы с людьми, чтобы разбираться в наших эмоциях, и это тоже внесет свою лепту. Я буду переводить, когда это потребуется, так что говорите не слишком быстро. – Данаи понизила голос: – Я кое-что утаила от них. Во-первых, не сказала, что вы отречены, и во-вторых, что Северина – храмовница. Знаю, вы не принадлежите к Ордену Савара, но... – она пожала плечами. – Для них разница невелика.

– Благоразумное упущение. – Вонвальт склонил голову в знак благодарности.

– Я приложу все усилия, сэр Конрад, и буду просить о помиловании, если до этого дойдет. Но вы должны быть готовы умереть.

– Что ж, надеюсь, ваших усилий окажется достаточно.

– Я тоже. Идемте, они ждут.

* * *

Хоть в присутствии Вонвальта, фон Остерлен и Данаи я чувствовала себя увереннее, но меня переполняли эмоции. Мы прошли по короткому коридору в главный чертог. Там собрались представители казарских династий, по одному от каждого дома – всего их насчитывалось пятьдесят, но казаров было несколько сотен. Судя по орнаментам и расцветке поясов, каждого из представителей сопровождала небольшая свита.

Чертог имел удивительное сходство с сованскими залами – собственно, он таковым и являлся. Его план зарисовал сованский архитектор почти столетие назад, поэтому плавные изгибы, столь характерные для Сената, так выделялись среди геометрических форм Порт-Талаки. Форум имел разделение по ярусам, занимаемым по старшинству: каждый последующий уровень занимала младшая династия. В общей сложности было три яруса, включая тот, что находился на уровне пола. За скамьями верхнего яруса тянулось кольцо высоких окон, в которые лился солнечный свет. Каждый ярус поддерживали нефритовые колонны в виде каких-то зверей, вероятно, из казарских легенд.

Когда мы появились, в зале поднялся гул. Нас поместили в самом центре деревянной ложи, напоминавшей свидетельскую кафедру для дачи показаний в сованском суде – уместное сравнение, если учесть, что нам предстояло пережить. Что же до самих членов Совета, то они являли собой весьма разнородное сообщество. Я не заметила каких-то особых черт, которые указывали бы на некие социальные привилегии, вроде оттенка шерсти. Казары представляли собой помесь людей и степных волков, а не сованских, отчего у многих шерсть была пятнистой или полосатой. В одинаковой мере наличествовали черные, коричневые, янтарные, серые и рыжие масти. Но было что-то и от людей: у самок грудь была прикрыта – впрочем, это единственное, что отличало их от самцов. Если их что-то и объединяло, так это преклонный возраст: у многих на мордах проступала седина.

Признаюсь, я мало что понимала из происходящего. Казари, естественный язык казаров – в отличие от казаршпрек, гибридного языка, на котором они разговаривали с людьми, – представлял собой причудливое сочетание людских звуков и утробного, разнотонного рычания, чего и следовало ожидать от существ, сочетающих в себе людей и степных волков. Грубое, устрашающее наречие, одним своим звучанием порождавшее смятение в душе.

В течение часа мы наблюдали, как казары говорили, перекрикивались, указывая друг на друга и на нас. Затем в зале появились хьернкригеры, и Данай коротко пояснила, что речь зашла о схватке в Спирит-рад. Впервые за все время казары почтительно замолчали, и даже я поняла, что хьернкригер пользовались уважением.

– Они выступили с докладом, – сказала вполголоса Данаи, когда замолчали хьернкригер. – Исходя из того, что вы мне рассказывали.

– Где родичи Кимати? – спросил Вонвальт.

Данаи украдкой кивнула на одну из групп, занимающих нижний ярус, в поясах причудливой расцветки из оранжевого, черного и коричневого. Примечательные сами по себе, казары эти были примечательно богаты – судя по их кольцам, браслетам и ожерельям с драгоценными камнями. По всему было видно, что в Казарад они пользовались авторитетом.

– Династия Вестерайх, – сообщила Данаи.

– А кто из... – начал было Вонвальт, но Данаи шикнула на него. Спор разгорелся с новой силой, и на сей раз жарче прежнего, поскольку перешел в религиозную сферу.

В какой-то момент что-то изменилось, и голоса смолкли. В зале появился еще один казар, престарелый волколюд – или скорее волколюдица, если это различие имело значение, – с седой шерстью, в поношенной мантии, перехваченной выцветшим желтым поясом, тяжело опираясь на черную лакированную трость.

– Это Старшая Дознавательница, – сказала нам Данаи. – Говорите прямо и откровенно. Я буду переводить, хоть она немного и понимает по-саксански.

– Позвольте мне говорить, – обратился Вонвальт к нам с фон Остерлен, как будто у нас был иной выбор.

Дознавательница о чем-то спросила Данаи на своем утробном наречии. Я затаила дыхание.

Данаи наклонилась к Вонвальту.

– Она спрашивает, с какой целью вы прибыли сюда.

– Просить о помощи, – ответил Вонвальт.

Если я ждала проникновенных речей, то, очевидно, напрасно.

Данаи старательно перевела его слова на казаршпрек. По залу прокатился гул, но Старшая Дознавательница явно пользовалась уважением, и стоило ей поднять руку, как воцарилось молчание.

– Помощи в чем? – спросила Данаи и добавила вполголоса: – Вам следовало ожидать этого.

– В защите Киарай от уничтожения.

Данаи посмотрела на него с опаской и перевела. На этот раз казары отреагировали предсказуемо, и даже Дознавательнице пришлось несколько раз рявкнуть, чтобы добиться тишины.

– Что это значит? – перевела Данаи вопрос.

– Судьбы наших народов тесно переплетены. И так было испокон веков. С тех пор как Вален Саксанский пригласил Залисана стать Императорским Стражем, с тех пор как Аутун стал символом Хаугенатов, с тех пор как мы вместе освоили те редкие магические знания, предложенные миром, – с тех пор у нас, племени людей и племени волков, общая Судьба со всеми ее превратностями. Преуспеваем мы – преуспеете и вы. А когда угаснет наша звезда, померкнет и звезда Киарай.

Вонвальт выдержал паузу, чтобы Данаи перевела его проникновенную речь в неблагозвучный поток слов на казаршпрек.

– Вам известно, что саварские храмовники задались целью расширить южные границы Империи. Хоть долгое время их главной заботой оставались коренные народы саэков, я знаю, они обратили свой взор на северные поселения казаров. Тот факт, что их действия не получили одобрения от Императора, мало вас утешит, но это так.

За последние несколько месяцев во главе храмовников встал человек по имени Бартоломью Клавер. Клавер – злодей. Он представляет угрозу естественному порядку вещей. Этот человек преследует две цели: во-первых – занять Имперский трон, и он пойдет на все, чтобы достичь этого. Во-вторых, он стремится стать единственным хранителем и практиком древних знаний.

Клавер близок к достижению первой из своих целей. И если это уже произошло, то мы полагаем, что он поведет войско храмовников на север, прорубаясь сквозь армии, что встанут у него на пути между Пограничьем и Залом Одиночества в Сове. Эти армии малочисленны и не готовы к магическим ударам, что обрушатся на них. Так и было задумано: Клавер многие месяцы трудился над тем, чтобы отборные войска Империи завязли вдоль реки Ковы.

Мне выпало собрать все силы, какие только возможно, чтобы дать ему отпор. Есть некоторые успехи на севере Империи. Но этого по-прежнему недостаточно.

Вонвальт чуть помедлил, чтобы Данаи успела перевести. Но, судя по тишине в зале, непохоже было, что кто-то из членов совета, даже самые упертые, попытается прервать его.

– Я должен принести вам извинения и делаю это с готовностью и от чистого сердца. Мы явились в ваш великий город за помощью, но принесли с собой смерть и ужас. Убиты почтенные и мудрейшие члены Спирит-рад, и, хоть они погибли от руки Клавера, это я создал обстоятельства, навлекшие на них беду. Но это наглядно показало, сколь опасен Бартоломью Клавер и какую угрозу он несет вашему народу.

При этих словах я все же взглянула на Вонвальта с сомнением: зачастую он переоценивал способность окружающих принимать то, что он сам считал логически обоснованным и неизбежным.

– Вы слышали от своих Хьернкригеров о гнусных деяниях Клавера в Спирит-рад. Мы трое обязаны им жизнью. И, надеюсь, я смогу отплатить вам этим предостережением. Вам следует ударить на север. В Сове разброд, силы хаоса одерживают верх. Я обратился к Спирит-рад лишь затем, чтобы донести весть до Императорского Стража и передать вам его совет, ведь, насколько я понимаю, он мудр и почитаем. Решительный удар с юга в сочетании с натиском с севера еще может уберечь тысячи жизней, людей и казаров.

Я смиренно прошу Казарад о помощи и с готовностью отвечу на ваши вопросы, если таковые возникнут.

Данаи перевела его слова. Дознавательница хранила молчание. И в зале никто не подал голоса.

Очевидно, такого никто не ожидал.

Наконец Дознавательница что-то сказала Данаи, и та повернулась к нам.

– Вопросов нет. Сейчас вам лучше уйти. Пойдемте.

* * *

Несколько часов мы дожидались в аванзале, пока совет придет к решению. Порой дискуссия принимала поистине ожесточенный характер, и мне представлялось, каких острых вопросов они касались в эти минуты. Временами в зале, наоборот, воцарялась тревожная тишина. В конце концов к нам вышла Данаи и сказала, что мы можем идти.

– Что это значит? Это хороший знак? – спросил Вонвальт с несвойственным для него беспокойством.

Данаи пожала плечами.

– Честно, сама не знаю. Но, полагаю, если бы вас хотели непременно казнить, то уже взяли бы под стражу.

Нас вывели наружу, и мы снова оказались перед ступенями из красного камня.

– Я сделала все, что было в моих силах. Они закончат еще не скоро, им захочется выслушать все мнения и досконально все обговорить. Редко какой из домов отказывается от предоставленного слова, даже если это ничего не добавит к сути. – Она кивнула на город у подножия пирамиды: – Дожидаться можно и с удобствами.

Мы прошли по улицам Порт-Талаки и вернулись в резиденцию Данаи. Нам предложили фруктов, а также немного мяса и охлажденного травяного чая, хотя аппетита ни у кого не было. И все же во мне окрепла надежда, что нам удастся покинуть Киарай живыми. Даже если бы ничего больше не добились, я была бы счастлива такому исходу.

Данаи оказалась права, и до конца дня мы не получили никаких известий. Слуги наведались в дом сэра Анцо и принесли наши вещи. Данаи раздобыла для нас лошадей и совершила кое-какие приготовления, чтобы мы могли покинуть город.

Это был долгий, жаркий день. В иных обстоятельствах мы бы отправились осмотреть город, насладиться его видами. Но, при всей дипломатической осмотрительности Данаи, не было сомнений, что нас держали под домашним арестом.

Мне хотелось поговорить с Вонвальтом, вернуться к нашему утреннему разговору. Но Вонвальту было ненавистно состояние неосведомленности, поэтому он потребовал от Данаи обучить его основам казаршпрек. Однако у Данаи не было времени, и она перепоручила это слуге, который свободно говорил на обоих языках. Я с сочувствием глядела, как бедолага направился со стопкой книг в покои Вонвальта.

В конечном счете остаток дня я провела с фон Остерлен. Мы расположились, как и с Вонвальтом утром, на балконе и, хоть его горечь не пришлась мне по вкусу, выпили еще немного кафе. Я как будто начинала понимать прелесть этого напитка, который можно было потягивать на протяжении часа.

– Что думаете? – спросила я фон Остерлен.

Храмовница выглядела весьма эффектно в своем киртле: шелк переливался на солнце и гармонировал с ее оливковой кожей и черными волосами. Я же в своем наряде выглядела скорее восково-бледной – или могла бы выглядеть, если б моя кожа докрасна не обгорела на солнце.

Фон Остерлен на меня не смотрела. Прищурив глаза, она осматривала город, как инженер осматривает вражеские укрепления. Даже в такой непринужденной обстановке мне было не по себе рядом с ней. У нее был тяжелый характер, выкованный в горнилах Пограничья и чуждый добродушию и радости.

– Не думаю, что нас убьют, но сомневаюсь, что нам дадут этих «гласфлактекраг», или как их там.

– Кажется, вы правильно произносите.

– Хм, пожалуй, предоставлю это сэру Конраду.

– У него чуткий слух. Он быстро освоится с их языком.

Теперь фон Остерлен все-таки посмотрела на меня. Мои слова как будто позабавили ее.

– Ты о нем высокого мнения, не так ли?

– А разве можно иначе? Что бы я к нему ни чувствовала – а я испытываю к нему множество чувств, часто противоречивых, – невозможно отрицать, что он выдающийся человек.

Храмовница вновь устремила взгляд на город.

– Думаю, сэр Конрад во многом хороший человек. Но он вытравил из себя все то, что делает его хорошим. Вытянул, как яд из раны, – в ее голосе сквозила горечь. – Но я не хочу делать вид, будто есть иной способ действий, который позволил бы нам уберечь наши добродетели.

– Его нет, – согласилась я, как бы тяжело это ни было. Произнося это вслух, мы все равно что признавали поражение.

– Лучше очернить душу, но остановить Клавера. Мне это не нравится, но один лишь исход имеет значение. Однако эта история с уродцами вызывает у меня отвращение. Сэр Анцо... – она покачала головой. – Люди вроде него делают мир только хуже.

– Это так, – я сделала маленький глоток кафе. – Теперь он мертв.

На этот раз фон Остерлен посмотрела мне прямо в глаза. Вид у нее был озлобленный, и я почувствовала, что мы добрались до истинной причины ее беспокойства.

– В самом деле мертв?

– Что вы имеете в виду? – спросила я уклончиво.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Он мертв? Разве кто-нибудь умирает по-настоящему? Или нам суждено вечность маяться в адских мирах, оставленными на милость непостижимых сущностей? Неужели вся наша жизнь сводится к этому? И все это... – она жестом обвела городской пейзаж, – бессмысленно.

Я вздохнула, тяжело и протяжно.

– Я не знаю.

– Не надо так говорить, – вдруг разозлилась фон Остерлен. – Князь тьмы, Хелена! Ты словно земное воплощение святого Креуса. Видения, общение с демонами и ангелами, разговоры о... Нема, о «течениях времени»... союзы с язычниками! Ты разбираешься во всем этом лучше самого сэра Конрада, и не пытайся убедить меня в обратном. Твои видения, эти... – она всплеснула руками, – встречи с Эграксом! Ты разговариваешь с треклятыми богами, девочка! Так что нечего тут болтать, будто ты не знаешь!

Потрясенная ее словами, я молчала. Мне еще не доводилось видеть фон Остерлен такой гневной. Храмовница отвела взгляд, мгновенно устыдившись этой вспышки. Она закусила губу и долго глядела куда-то вдаль. В конце концов она поднялась.

– Я ухожу, – проговорила она.

– Стойте, Северина, прошу вас. – Я тоже вскочила и ухватила ее за предплечье.

Словно повинуясь инстинкту, фон Остерлен развернулась, и на миг мне показалось, что она ударит меня. Вместо этого она сделала глубокий вдох и как будто совладала с собой.

Я выпустила ее руку.

– Пожалуйста. У нас и без того много трудностей. Не будем создавать их еще и друг другу.

Она вздохнула и растерла лицо ладонями. Затем снова села.

– Прости, Хелена, – произнесла она тихо. – Я не в себе.

Я отмахнулась, смущенная тем, что вынуждена принимать извинения.

– То, через что нам довелось пройти, способно сломить даже самый крепкий дух.

Фон Остерлен горько усмехнулась.

– Я маркграфиня, ветеран. Под моим началом тысячи воинов. Я должна быть в состоянии совладать с собой. И ты, девочка вдвое младше меня и вдвое добродетельней. Не стоит меня оправдывать.

Именно это и было у меня на уме, но я удержалась.

– Не будем зацикливаться на этом.

Мои слова оказались уместными.

– Всю свою жизнь, ну или значительную ее часть, я сражаюсь против саэков. Защищаю паломников. Управляю землями Пограничья. Я поклоняюсь Имперским богам и верна Неманской церкви. Двадцать лет я служу мечом Аутуну, – она горько вздохнула. – А теперь оказывается, что моя жизнь прошла впустую. Мы молимся богам, которым до нас нет дела. Почитаем святых, которые и не святы вовсе. Все то, чему мы поклоняемся, было недостойно поклонения. Веками мы взывали к ним в слепом невежестве, как неразумные дети. Мы выдумывали сказки и притчи, сплетали истории из ничего, а потом воспринимали их как непреложную истину, – она взглянула на меня, и я прочла в ее глазах усталость и злость разочарования, исходящего от нее, как жар – от солнца Киарай. – Все, что я делала с малых лет, я делала во имя Немы. А ей не было никакого дела. Если молитва и бывала услышанной, это не более чем случайность. Дурацкое совпадение, – она стиснула кулаки. – Мы убивали и калечили тысячи людей во имя богини, которой нет до нас дела.

– Не думаю, что богам нет до нас дела, – тихо сказала я.

Фон Остерлен посмотрела на меня, скрестив руки.

– А что ты думаешь?

– Что они не боги.

– Они обладают силой богов. И вмешиваются в дела людей.

– Да, изредка. Но их бесполезно молить о милости. Боги своенравны, – я пожала плечами. – Вы сами это утверждали. Нет разницы между услышанной молитвой и простым совпадением.

– Если не говорить о содействии.

– О содействии, к которому они неспособны. Во всяком случае, не в том смысле, – я устремила взгляд к горизонту. – Я даже не уверена, слышат ли они наши молитвы. В том смысле, как это представляет церковь.

Храмовница поднялась и встала у каменной балюстрады.

– Знаешь, что страшит меня больше всего, Хелена? Что в загробной жизни нет... морального разделения, когда добрые возносятся на небо, а злые низвергаются в преисподнюю. Что, если все происходит... в случайном порядке? Пространство хаоса, куда душа отправляется не по какой-то причине, а в отсутствие причины. Место, куда мы попадаем независимо от того, кем являлись, будучи людьми... просто так. Пожалуй, я бы предпочла абсолютное ничто. Ты можешь себе это представить?

– Мне не нужно это представлять. И вам тоже. Мы там были.

– Да, были, – проговорила фон Остерлен. – Мы сами, но не наши души.

Вновь повисло молчание, заполнявшееся лишь городским шумом.

– Прежде у меня были схожие мысли, – проговорила я. – Схожие чувства. Как будто... почва уходит из-под ног. Теперь я стараюсь смотреть на вещи так же, как видит их сэр Конрад. Мы делаем все это, открываем перед собой эти истины, чтобы простые люди жили и не знали войн. Сберечь столько жизней, сколько получится. Дело не в сохранении Империи, а в сохранении людей, что составляют ее.

– Сберечь людей, чтобы они могли умереть и их души стали игрушками в руках неизвестно кого. Быть может, богов и нет, Хелена, но демоны определенно существуют.

Я не знала, что сказать. У меня не было ответа – по крайней мере, такого, который я могла бы дать, помимо уже озвученных ею мыслей.

– У меня нет точного ответа. Но одно я знаю.

– И что же?

– Если постоянно раздумывать над этим, сойдешь с ума.

Она фыркнула.

– Да. С этим трудно спорить.

Храмовница вздохнула и некоторое время смотрела на город. Я поняла, что продолжать этот разговор она не намерена.

– Приму ванну, – сказала она. – Увидимся за ужином.

– Увидимся, – ответила я, и фон Остерлен ушла.

Я просидела остаток вечера на балконе, в молчании, наедине с собственными мыслями, потягивая кафе и глядя, как солнце медленно заходит над Киарай.

* * *

В ту ночь мне приснилось, будто я проснулась в Спящем городе. За окном маршировали колонны солдат-демонов. Их сапоги ритмично чеканили шаги по брусчатке. Безумолчно трубили рога, и звук их походил на низкий гортанный зов.

В чертоге на каменной плите неистово совокуплялась обнаженная пара.

Вонвальт.

И я.

Со смешанным чувством очарования и ужаса я смотрела, как он навис над моим телом. Но если он, казалось, двигался механически и без удовольствия, и лицо его искажала гримаса боли, то вторая «я» театрально извивалась и стонала.

Где-то в чертоге капала вода. Кап-кап-кап, непрерывно.

Я решила подойти ближе, не обращая внимания на марш за окном. Тогда мне бросились в глаза некоторые странности. Тело и волосы женщины были не того цвета. Другая «я» была крупнее, а ее кожа – грубой и мозолистой от долгого ношения тяжелых доспехов.

Та вторая повернулась ко мне. Вонвальт продолжал натужно пыхтеть, как олень во время гона, и как будто даже не замечал меня.

– Здравствуй, Хелена, – проговорила женщина.

Затем она со смехом сорвала мое лицо и отшвырнула в стену, где оно и прилипло, точно мокрая бумага.

Это была фон Остерлен.

Я потянулась дрожащими пальцами к собственному лицу и обнаружила, что оно срезано.

Фон Остерлен улыбнулась, после чего из ее рта хлынула струя кровавой рвоты и ударила мне в лицо.

Когда я проснулась, уже брезжил рассвет.

Я осторожно ощупала лицо, и оно, конечно же, было в порядке.

Остаток ночи прошел без сна.

XI

Возвращение в Пограничье

Новости пришли следующим утром. Без лишнего шума нас разбудили слуги, а в главном зале дожидалась Данаи.

Мы трое старались не встречаться взглядами.

В зале же оказались и несколько волколюдов. Один был крупным, с седой шерстью, в одних лишь панталонах, перехваченных поясом оранжево-коричнево-черной расцветки. Я распознала цвета династии Вестервайх, на представителя которой указывала Данаи, – родича Кимати. У него был казарский ятаган в богатых ножнах, покрытых черным лаком и украшенных замысловатым серебряным узором.

Вторым казаром оказалась Старшая Дознавательница, хоть я и не сразу узнала ее. На ней была мантия, а капюшон скрывал морду.

Данаи заговорила с ними на казаршпрек, и я заметила, как Вонвальт внимательно к ним прислушивается, пользуясь случаем отточить навыки. Чуть погодя Данаи повернулась к нам.

– Казарад готов удовлетворить вашу просьбу. Это Ран-Джирика, представитель той же династии, что и Императорский Страж.

– Он... брат Кимати? – уточнил Вонвальт.

– Да. Он отдал за вас свой голос, что говорит о его вере в вас и вашу миссию. Вам следует проявить благодарность, – с нажимом добавила Данаи.

Вонвальт напрягся, явно уязвленный, но сумел изобразить легкий поклон в направлении Ран-Джирики.

– Ган-кур, – произнес он на казаршпрек, после чего вновь обратился к Данаи: – Вы передадите мою благодарность и признательность?

– В этом нет нужды.

Мы разом повернулись. Слова прозвучали из уст Старшей Дознавательницы, притом на саксанском.

– Вы говорите на нашем языке? – спросил Вонвальт.

– Я вам говорила об этом, – напомнила Данаи, встревоженная враждебными нотками в его голосе.

– Вы говорили, что она немного знает язык.

– Я говорю совсем мало, – ответила Дознавательница.

Она говорила с сильным акцентом и с трудом произносила некоторые звуки, в особенности когда требовалось сомкнуть губы или приставить язык к зубам, что неудивительно, учитывая форму пасти казаров. Но это, несомненно, был саксанский.

– Примите мою признательность от имени...

Но Дознавательница снова его прервала:

– В этом нет необходимости. Это я должна вас благодарить. Многие в Казарад уже давно ищут способ обезопасить наши северные границы. Ваша вчерашняя речь, грубая, нахальная и непрошеная, на самом деле произвела должный эффект – по крайней мере, в том, что касается вас. Должна сказать, многие хотели казнить вас только за то, что вы говорили вне очереди.

Мы с фон Остерлен беспокойно переглянулись.

– Казарад не отличается проницательностью и умением приходить к единогласию. Дома ставят свои интересы выше интересов Киарай...

– Политика везде одинакова, – заметил Вонвальт.

Дознавательнице явно не нравилось, что ее перебивают.

– Проблемы, о которых вы так горячо говорили, конечно же, нам известны. Но мы боялись, что развяжем войну с Империей. В свете того, что поведали вы и смогли подтвердить наши жрецы и Хьернкригеры, мы согласны, что необходимо срочно действовать, чтобы предотвратить катастрофу в мире смертных.

– Я рад, что сумел помочь.

– Хм... Храмовники представляют угрозу. Мы сдержанно отвечали на их агрессию, но, по правде говоря, нам трудно удержаться, и мы готовы уничтожить их, что бы они там ни представляли. И не стоит обманываться неудачами наших соседей в Кареше. Войска храмовников занимают северные равнины только потому, что мы их терпим.

Я восприняла ее слова с долей сомнения. Легко было критиковать храмовников, потому что мы их ненавидели. Но правда была в том, что они представляли собой эффективную боевую силу и имели в своем распоряжении самые крупные и мощные укрепления из когда-либо построенных Империей. С трудом верилось, что неудачи казаров на поле боя объяснялись исключительно их сомнениями.

– Ваше появление здесь стало удобным предлогом тому, что, скорее всего, уже произошло, – продолжала Дознавательница. – Жаль только, что двелшпрекерин пришлось заплатить за это жизнью. Но порой решительные действия начинаются с жестких шагов.

На Вонвальта явно произвела впечатление эта истина.

– Я рад, что вы с нами. Впервые за долгое время в моем сердце затеплилась надежда.

– Что ж, – промолвила Дознавательница. – Я бы приберегла громкие слова, – она кивнула в сторону двери. – Идемте, нас ждет долгий путь.

* * *

Мы вышли на улицу. Данаи велела слугам вынести наши вещи, и те ловко взгромоздили их на громадных лошадей, подобных тем, что были впряжены в повозку сэра Анцо. Эти крупные, мускулистые звери с черными рогами походили скорее на громадных оленей, нежели привычных саксанских коней, и были известны в Киарай как равнинные лошади. Неудивительно, что казары предпочитали на них ездить, ведь средний волколюд был семи футов ростом и в полтора раза тяжелее взрослого человека.

Мы выдвигались на север вшестером: наша троица, Данаи, Ран-Джирика и Салана, Старшая Дознавательница. Я не могла без посторонней помощи взобраться на равнинную лошадь, так что фон Остерлен пришлось подсадить меня. Животное как будто не возражало, а может, и вовсе было радо нести столь невесомого ездока. По счастью, эти создания слушались тех же команд, что и обычные лошади.

Мы двинулись по знойным, пыльным улицам Порт-Талаки. Порой прохожие оглядывались на нас, но мы почти не встречали препятствий. Многие из кожи вон лезли в попытках выразить свое почтение Салане, и я задумалась, какую роль она играла в жизни Киарай.

К тому времени как западные укрепления Порт-Талаки остались позади, мы провели в пути уже почти час. Широкие ухоженные каменные мостовые, выложенные геометрическими узорами, уступили место запыленной дороге из утоптанной красной земли. В нескольких милях от города движение оставалось оживленным, но этот поток довольно быстро иссяк. Салана рассказала, что с тех пор, как храмовники продвинулись на юг, торговля на севере практически сошла на нет, и карешцы предпочитали труднопроходимые, но хорошо известные тропы через горы Южной гряды.

Порт-Талака был подобен многим другим крупным городам той эпохи, и стоило нам совсем немного отдалиться от укреплений, как мы оказались посреди открытого пространства. В пределах нескольких миль земля орошалась под нужды сельского хозяйства, но далее дорога пролегала меж открытых, невозделанных пастбищ. Это была северная оконечность Киарай, северо-восточной страны Южных равнин. Последние представляли собой тысячи миль открытого пространства, хоть и пересеченные Южной грядой, отчего в Кареше было сухо и знойно, а в Киарай произрастали густые влажные леса под названием Реенвунд. Мне отчаянно хотелось увидеть их, но в тот раз мне не повезло. Когда мы приближались к южным рубежам сованского Пограничья, вокруг на многие мили не было ничего, кроме высокой, достающей до пояса и шелестящей на ветру травы, а в воздухе были слышны лишь крики птиц и гул насекомых. Уже в который раз я мысленно поблагодарила Данаи за легкую одежду, что она выдала нам.

Равнинные лошади, крепкие и выносливые, передвигались уверенной рысью. И это было весьма кстати: нам предстояло преодолеть немалый путь. В скором времени от Порт-Талаки осталось лишь далекое воспоминание, и нам не повстречалось никого, кроме пары смелых купцов, не побоявшихся саэков и пересекавших Пограничье.

Всю дорогу Вонвальт был занят тем, что упражнялся в казаршпрек. Я слышала, как он старательно проговаривал гласные и согласные. Данаи оказалась на удивление терпеливым учителем, и Салана, казалось, была рада помочь и поправляла, когда возникала необходимость. Но очень скоро потребность в этом почти отпала. Вонвальт вбирал знания с пугающей быстротой – впрочем, удивляться этому не стоило. Вонвальт был Правосудием, и ему хватало беглого взгляда, чтобы ознакомиться со сложным юридическим документом. К тому же казаршпрек имел в себе немало элементов саксанского.

Под конец дня у меня невыносимо болели бедра. Спина у равнинной лошади была намного шире, чем у обычной. Пусть эти животные были крепче и быстрее, ногам от этого легче не становилось. И все же, когда мы разбивали лагерь на ночь, Данаи и казары выглядели довольными. Я же, будучи изможденной, быстро и молча поела, чтобы поскорее улечься спать, хоть и с ужасом ждала очередную порцию кошмаров.

Но в ту ночь я наконец-то спала без снов.

Едва ли мне есть что рассказать о том путешествии. Днем мы передвигались, ночью вставали лагерем, скудно ели, постоянно пили воду и слушали, как Вонвальт упражнялся в казаршпрек.

Столь длительные путешествия дурно сказывались на моем душевном состоянии. Со смертью Брессинджера в моем сердце образовалась пустота, и в эти часы безмолвного самокопания ее заполняла глубокая тоска. Вонвальт много для меня значил, но не смог бы заменить Брессинджера – бывшего мне и другом, и братом, которому я могла открыться во всем. Мне недоставало его компании. И его любви.

Сэр Радомир поддержал бы меня в эти трудные минуты, но его не было рядом. И шанс увидеть его вновь был не так уж высок. Бывший шериф порой несомненно раздражал своим черно-белым видением мира, и все же это по-своему облегчало жизнь в компании Вонвальта с его слепой верой в разум. В компании сэра Радомира я чувствовала, что могу быть собой, говорить что думаю и не бояться осуждения.

Примечательно, что в это непростое время я вовсе не искала общества Вонвальта. Я по-прежнему не могла толком разобраться в природе наших с ним отношений, но одно понимала точно: в них не было ничего здорового, и с каждым днем становилось только хуже. Я действительно любила его, в том смысле, что испытывала к нему глубокую привязанность. Но вместе с тем и зависела от него. Я была привязана к нему не только по собственной воле, но также и по принуждению. Многие из его поступков казались мне лицемерными и достойными порицания, но в минуты спокойствия я шла на всяческие умственные ухищрения в попытках оправдать его и простить. Я упрямо усыпляла совесть и оставалась с ним, потому что не могла иначе. Мне пришлось пройти суровую школу и рано повзрослеть, поэтому я всем своим существом жаждала постоянства и определенности. В периоды затишья и спокойствия я отдалялась от Вонвальта и искала общества других, но в случае опасности снова бросалась к нему, остро нуждаясь в его утешении и наставлениях. Этот непрерывный круговорот изматывал меня и выводил из равновесия, и настроение мое бывало переменчивым. Пожалуй, в те дни нашего долгого путешествия я была не лучшим спутником.

– Как вы стали маркграфиней Зюденбурга? – спросила я как-то фон Остерлен в попытке отвлечься от навязчивых мыслей.

Я вдруг осознала, что за все время, проведенное вместе, толком о ней ничего и не узнала. Все наши помыслы были заняты великими, поворотными событиями. Простые разговоры о чем-то приземленном давно казались роскошью, которой можно и пренебречь.

Фон Остерлен посмотрела на меня искоса. Храмовница в чем-то походила на Вонвальта. Временами она бывала угрюмой, особенно в длительных путешествиях: тогда они оба имели привычку подолгу хранить молчание.

– Это долгая история и, откровенно говоря, не очень-то интересная, – ответила наконец фон Остерлен.

Она отвернулась, и я украдкой присмотрелась к ней. Это была женщина из числа тех, кого Вонвальт назвал бы «статной». Примерно одного возраста с ним, а то и моложе лет на пять, но эмоциональное напряжение и тяготы управления крепостью в Пограничье оставили неизгладимую печать на ее чертах. Как и Реси Августа, фон Остерлен казалась суровой и редко снисходила до непринужденной болтовни, во всяком случае, со мной. При этом едва ли кто-то стал бы отрицать красоту ее темных волос и оливковой кожи. От фон Остерлен так и веяло загадочностью и силой, не только физической – а это особенно бросалось в глаза, когда на ней не было доспехов, – это была женщина несгибаемой воли. Я мечтала стать такой же, как фон Остерлен.

– У нас уйма времени, – сказала я. – Почему бы его не скоротать?

По губам храмовницы скользнула улыбка.

– Я вступила в орден святой Саксанхильды примерно в твоем возрасте. Сколько тебе, двадцать?

Я хотела поправить ее, как вдруг осознала, что мне и вправду двадцать лет. Более того, мне двадцать лет вот уже как шестую неделю.

– Проклятье, – выругалась я.

– Что такое?

– Мой день рождения. Я совсем про него забыла.

– Что ж, это упущение, – согласилась фон Остерлен. Повисла неловкая пауза. – И долгих лет жизни, – добавила она.

– Спасибо, – я рассеянно поблагодарила собеседницу.

Я попыталась вспомнить, что делала в этот день. Едва ли это имело значение, но Вонвальт обычно старался купить мне небольшой подарок – но в этот раз он тоже позабыл. Я поняла, что именно это задело меня больнее всего.

– Полагаю, тебе было не до того. Я часто воздерживаюсь от торжеств, хотя... – фон Остерлен улыбнулась, вглядываясь в горизонт. – ...но мои люди всякий раз ухитрялись что-нибудь устроить. – На мгновение она унеслась мыслями в прошлое и даже хмыкнула себе под нос. – Я тревожусь за Зюденбург. За своих людей. За Лютера.

Я задумалась, как там Лютер де Рамберт, правая рука фон Остерлен. Он помог нам с сэром Радомиром бежать из Керака, но я не видела его с тех пор, как мы покинули Зюденбург. Как и маркграфиня, он был немногословен, стоек и благочестив.

– Вы вступили в орден святой Саксанхильды, – напомнила я в попытке переключить ее мысли.

– Да, – отозвалась фон Остерлен. – Я получила хорошее воспитание, но была далеко не единственной в семье. Мои сестры избрали для себя ремесла, один из братьев служит в Легионе, командует гарнизоном в Йеликабурге, второй брат погиб в Рейхскриге. До полного набора оставалась лишь церковная служба – это была старая шутка: в Сове, особенно в кругах знати, считалось престижным, если кто-то из детей осваивал ремесло – аптекаря, лекаря или законника, другой поступал в Легион, а третий служил церкви. Это называлось пьолни, «полный набор». – Она пожала плечами. – Орден святой Саксанхильды – боевой орден, но, полагаю, тебе это известно.

Я кивнула.

– И мне пришлось по душе. Я проявила себя в воинских рядах, но еще лучше – в роли командующей. И в храме я сумела произвести должное впечатление.

– Я думала, вы искренне верили, – обронила я.

Я немедленно пожалела о сказанном, потому что фон Остерлен услышанное явно пришлось не по нраву, а мне так хотелось поговорить еще. Но после нашего разговора на балконе Данаи мне трудно было понять ее настроение. Тем более это вполне соотносилось с тем впечатлением, какое она производила на меня. В конце концов, фон Остерлен была умной и расчетливой женщиной. Такие люди редко проявляли религиозное рвение сверх того, что от них требовалось.

– Это было неуместно, – заметила фон Остерлен.

– Простите, – проговорила я с раскаянием. – Просто...

Храмовница досадливо отмахнулась.

– Я поняла, о чем ты. На самом деле я всегда находила утешение в вере. Как ты знаешь... – она вздохнула, явно не желая исповедоваться мне, но, очевидно, не в силах остановиться. – ...последние недели оказались для меня крайне трудными. Сэр Конрад столь обыденно, беспечно рассуждает о мраке загробной жизни, словно существование в вечности – всего лишь в качестве добычи для злонамеренных сущностей – не исполнено священного ужаса. По трезвом размышлении я понимаю, почему эти знания недоступны широким кругам.

Я пожала плечами.

– Нам известна лишь малая часть, – сказала я в попытке дать ей какое-то утешение, чего не смогла сделать в Порт-Талаке. – Кто сказал, что не существует в некой форме священных сфер, где обитают Нема или Дети? Быть может, они сокрыты глубоко в пространстве или в ином измерении. То, что мы видели, не назвать приятным, но это единственное, что мы видели.

Фон Остерлен печально улыбнулась.

– Ты рассуждаешь как он, замечала? – Она кивнула в направлении Вонвальта.

– Неудивительно, – согласилась я. – Я провела в его обществе больше времени, чем с кем-либо еще, за исключением разве что Дубайна, – добавила я с ноткой уныния.

– А что же ваши... отношения? – Фон Остерлен недвусмысленно приподняла брови.

Я пожала плечами.

– Я не знаю, что происходит у него в голове. По правде говоря, я и в собственных мыслях не разберусь. Он уже не тот человек, каким я знала его пару лет назад. И даже пару месяцев назад. Каждый день, проведенный с ним, готовит новые ужасы. Я почти не сплю, боюсь проснуться и увидеть какого-нибудь злобного духа у кровати. Или демонов, жаждущих разорвать меня на части. Иногда я с трудом заставляю себя поесть. И кажется... нам этого не преодолеть, и конца этому не видно. Не уверена, хватит ли мне сил на ближайшие недели и месяцы – едва ли это все разрешится быстрее. И мои мысли о нем неотделимы от... – я обвела рукой вокруг. – Всего этого. От нашей миссии. Нашей цели, нашей единственной цели. Сэр Конрад поглощен мыслями о Клавере. И ни на что иное места не остается. И, скажем прямо, так, наверное, и должно быть. Но я не сэр Конрад. Мои мысли скачут с одного на другое, как лягушка по кувшинкам.

Фон Остерлен медленно покачала головой.

– Сомневаюсь, Хелена. Мы должны находить время и потакать своим слабостям. Своей человеческой природе. Мы же люди. Даже в Зюденбурге, самом суровом месте, какое только можно найти в Империи, есть место веселью и радости, музыке и плотским утехам. Без этого жизнь и не жизнь вовсе.

– Я думала, в ордене храмовников соблюдают обет безбрачия.

– О, только не в ордене Саксанских рыцарей, – фон Остерлен криво усмехнулась. – После сражения главный зал напоминает сцену «Падения Гевенны» Клинкера.

Клинкер был одним из самых почитаемых сованских художников, но я не поняла отсылки.

Остаток дня фон Остерлен рассказывала мне о своем пути от посвящения до титула маркграфини. Я задала ей этот дурацкий вопрос и была довольна тем, что дала ей возможность высказаться, – а она рада была поведать свою историю. Прежде никто не просил ее об этом.

* * *

Я не помню, как долго продолжалось наше путешествие. Уверена, виной тому был однообразный пейзаж. Конечно, нам попадались редкие поселения, но по большей части север Киарай представлял собой необъятные пастбища, устланные ковром полевых цветов и уходящие на сотни и сотни миль в каждую сторону. Так или иначе, Вонвальту хватило времени, чтобы существенно продвинуться в освоении казаршпрек. К тому времени, как мы добрались до стана Грасфлактекраг, он изъяснялся почти с той же легкостью, что и Данаи, и мне даже стало любопытно, не прибег ли он к каким-то магическим ухищрениям, чтобы обострить восприимчивость.

– Язык не такой уж сложный, каким кажется, – поделился Вонвальт. Едва ли он пытался умничать, но из уст новичка, каковым он и был, это звучало именно так. – Главная трудность в правильной постановке гортани. У волколюдов такая форма пасти, что в произношении они вынуждены во многом полагаться на горло. Но казаршпрек сводит эти звуки до минимума и заменяет их подобием согласных, удобных для нашего речевого аппарата. Сравните казаршпрек и казари – в последнем гортанных звуков куда больше...

Он продолжал в том же духе, но мое внимание было приковано к отдаленным очертаниям, напоминающим укрепления. Наше путешествие подходило к концу, и все мы – за исключением, пожалуй, Вонвальта – устали, были взвинчены и страдали от жажды, поскольку запасы воды были строго рассчитаны, чтобы не перегружать лошадей.

Это и в самом деле оказались укрепления. Крутые валы из утрамбованной красной земли, увенчанные зубчатыми стенами из розового камня. В центре возвышалась пирамидальная башня, симметрично украшенная горгульями. Под стеной ютились еще десятки строений, в основном прямоугольных, с узкими окнами-бойницами и такими же зубцами по периметру, характерных для всех сованских укреплений. Какие-то были разрушены, другие заросли и требовали ремонта. И все-таки при всей хаотичности – а фортификации занимали с полдюжины акров – в полуденном мареве это выглядело внушительно.

Рядом раскинулось небольшое поселение, мешанина построек от самых примитивных – скорее лачуг с односкатной крышей – до крепких каменных строений, оштукатуренных и украшенных причудливым орнаментом. Я заметила невзрачную пирамиду, которая, по всей видимости, еще служила местом поклонения, в отличие от столичных. Подобные места органично развивались на протяжении десятилетий, от маленького укрепления и временной стоянки странствующих купцов до примитивного форта и стихийного поселка, а затем и постоянной крепости и обнесенного стенами города. В Империи таких была уйма. Этот носил название Калегосфорт, так звались и укрепления из покрытых пылью розовых камней, и поселение, раскинувшееся к югу от них.

Проезжая мимо, мы привлекли к себе немало внимания. Как и Порт-Талака, Калегосфорт служил домом для казаров и для людей, хотя присутствие сованцев было куда заметней – вероятно, из-за близости к Пограничью. В сущности, Калегосфорт становился первым пристанищем для сованских купцов после Цетланда, самой южной крепости храмовников.

Калегосфорт был словно отрезан от мира, как остров посреди моря. Это был крайний форпост казаров на севере, и от ближайшего сколь-нибудь крупного города его отделяли много дней пути. Здесь же по необитаемым равнинам гулял ветер, а в траве стрекотали насекомые.

Ран-Джирика проскакал вперед нас. Из-под копыт его равнинной лошади поднимались клубы рыжей пыли там, где трава была скошена и земля за многие десятилетия утоптана людьми и волколюдами. Дозорные на стенах давно заметили нас, и ворота – опускная железная решетка – со скрежетом поднялись перед Ран-Джирикой.

– Что будет дальше? – спросил Вонвальт Данаи.

– Честно, сама не знаю. Но присутствие Ран-Джирики и Саланы заметно все упростит, – она пожала плечами. – Впрочем, не думаю, что Грасфлактекраг придется долго упрашивать. Трудность была скорее в том, чтобы удержать их здесь в повиновении.

Когда мы подъехали ближе, я заметила, что своей северной частью крепость стояла на крутом уступе, откуда открывался прекрасный вид на юг Пограничья. Ближайшее сованское поселение, путевой форт Рандсхут, располагался в нескольких десятках миль, и, вероятно, в ясную погоду его можно было разглядеть. Он представлял собой всего лишь укрепленный лагерь для купцов, и там никогда не содержалось серьезного гарнизона благодаря близкому расположению Кареша. С другой стороны, это делало его легкой добычей для саэков.

Я подняла глаза к стенам и насчитала дюжину казаров в доспехах. В отличие от хьернкригеров солдаты Грасфлактекраг были облачены в длинные кольчуги и сюрко. На поясе у каждого был пристегнут ятаган, и каждый держал в руках алебарду длиной в собственный рост.

Мы вошли в крепость и двинулись к мощенной камнем площадке. Здесь было еще больше солдат, помятых и суровых на вид, тела многих украшали шрамы. Солдаты носили расшитые казарским орнаментом сюрко того же оттенка, что и земля под ногами. И хоть в воздухе повисло напряжение, враждебности я не ощущала. А на Салану и вовсе взирали с почтением, когда она спешилась и присоединилась к Ран-Джирике в разговоре с казаром, вероятно, здешним командиром.

– Это краагсман, – вполголоса пояснила Данаи, указывая украдкой на казара, с которым говорили Ран-Джирика и Салана. Он был без доспехов и обнажен по пояс, с черной шерстью и серой мордой. Я заметила у него на животе жуткий след от ожога: шерсть в том месте облезла, и кожа была бугристой и бледной.

– Предводитель, я полагаю, – отозвался Вонвальт.

– Верно. Кажется, сержанты у них зовутся «скарлы», а отдельные роты – «скарлсгруп».

– И сколько их, говорите? Четыре сотни?

– Да. – Данаи кивнула, затем прислушалась к разговору и вновь обернулась к нам. – Нас просят спешиться.

Мы повиновались.

Краагсман подошел к Вонвальту. Тот не двинулся с места, но я видела, что ему не по себе.

Он вздрогнул, когда краагсман хлопнул его по плечу, едва не повалив на камни.

– Мы рады приветствовать тебя и твоих спутников, Конрад-саксанец, – произнес краагсман на безупречном казаршпрек и приложил руку к груди. – Я Цубери, предводитель Грасфлактекраг.

– Благодарю, Цубери, – ответил Вонвальт, переводя дух. – Вижу, меня уже представили. Спасибо вам за гостеприимство, и надеюсь, что вы примете как добрый знак мое появление и мою цель.

Вонвальт говорил на казаршпрек с запинками, но вполне сносно, судя по реакции окружающих.

Волчья пасть Цубери растянулась в широком оскале.

– Поохотимся на храмовников! – прогремел он, и воины у него за спиной одобрительно заголосили.

Нас провели во внутренний двор, чтобы составить план продвижения на север.

XII

Цена ошибки

Несмотря на всю волокиту с внутренними делами – Грасфлактекраг не могли просто взять и оставить Калегосфорт, – уже на следующий день мы были готовы выдвигаться. Данаи и Салана – и я уверена, многие другие – оказались правы: краагсман Цубери не нуждался в долгих уговорах, чтобы двинуться на север. С получением формального одобрения Дознавательницы его ничто не сдерживало. Теперь, к вящему удовольствию Вонвальта, дело продвигалось стремительно.

Я хорошо помню, какая развернулась деятельность, когда волколюды занялись сборами. Осматривали равнинных лошадей, заменяли подковы, кормили и грузили на них поклажу. Из кладовых в огромных количествах несли припасы: вяленое и соленое мясо, высушенный хлеб, особую пасту из перетертых полевых трав, клубней и масла, которая могла пережить саму Империю и остаться съедобной, – проворно складывали и грузили. Точили клинки и заостряли рога лошадям, пристегивали ножны, зачехляли алебарды в кожу и крепили к седлам, проверяли и чинили доспехи, и все это делалось хоть в спешке, но с большим мастерством.

Когда мы наблюдали за приготовлениями, к нам подошла Данаи.

– Дальше вы двинетесь без меня, – сообщила она Вонвальту.

Мы и не ждали, что Данаи будет сопровождать нас, и все-таки жаль было расставаться с ней.

– Да. – Вонвальт отвлекся от наблюдений за казарами. – Я перед вами в неоплатном долгу.

– Не спорю. – Данаи чуть усмехнулась. – Я постаралась во всех подробностях объяснить Ран-Джирике суть и цель вашей миссии, но вам стоит помнить о природе казаров. Порой они... неуправляемы. Им не хватает дисциплины сованских легионеров, с которыми вы привыкли иметь дело.

– Я имел дело со всякими, – проговорил Вонвальт.

– И все-таки, – с ноткой нетерпения возразила Данаи, – это свирепые воины, но они сродни черному пороху. Стоит поджечь фитиль, и ничего не остается, кроме как отступить и смотреть.

– Приму к сведению.

Повисло молчание.

– Жаль, что мы достигли этого лишь после таких... неприятностей, но я рада, тому, как все сложилось, – сказала наконец Данаи.

Несколько секунд Вонвальт молчал. Казалось, его внимание вновь занимали приготовления.

– Нет, – сказал он. Я заметила, как бездумно подношу руку к метке Плута на груди. – Я не уверен, что могло выйти иначе.

* * *

И вновь мы двинулись на север. Ран-Джирика остался с нами как волеизъявитель Казарад. Цубери вел Грасфлактекраг. Он оставил в Калегосфорте лишь небольшой гарнизон в двадцать солдат. Остальные, примерно четыре сотни волколюдов, отправились в Пограничье. Верхом на громадных лошадях и с внушительным обозом казарское воинство являло собой впечатляющее зрелище.

В дороге Вонвальт взялся поднатаскать меня и фон Остерлен в азах казаршпрек. Хоть он, казалось, и не воспринял всерьез предостережение Данаи, думаю, это обеспокоило его в той мере, чтобы обучить нас некоторым словам, вроде «подожди», «стой», «да», «нет» и так далее. Вонвальт этого не говорил, но я подозревала, что он тревожился за жизни невинных. Пусть казары представляли цивилизованную расу, Грасфлактекраг были солдатами, а солдаты на многое способны, когда вскипает кровь.

На этот раз наш путь лежал на северо-восток. Вонвальт рассчитывал первым делом подойти к Грюнхейвену и объяснил это краагсману. Но на второй день нашего путешествия произошло нечто непредвиденное.

– Что там такое? – спросила фон Остерлен, ни к кому конкретно не обращаясь, когда ее внимание привлекло странное оживление во главе колонны.

Вонвальт, погруженный в раздумья, вскинул голову. Волколюды указывали куда-то на северо-запад. Там, в отдалении, возвращался один из дозорных, и, к своему удивлению, мы увидели перекинутого через его седло человека.

Не проронив ни слова, Вонвальт погнал лошадь наперерез волколюду с пленником. Я напрягла зрение, стараясь разглядеть, не храмовник ли это. Но когда они приблизились, стало ясно, что это всего лишь купец.

Я смотрела и слушала, как Вонвальт говорит с дозорным, а затем и с Ран-Джирикой и Цубери, когда те подъехали к ним. Затем, после непродолжительной дискуссии, Вонвальт знаком велел нам с фон Остерлен приблизиться, что мы и сделали.

Купца бесцеремонно стащили с лошади и поставили на ноги, но мужчина сразу повалился на спину. Вонвальт вытащил кляп у него изо рта.

– Воды, – тотчас проговорил купец, и Вонвальт дал ему глотнуть из своего бурдюка.

Я разглядывала купца, пока тот утолял жажду. Средних лет, лысый, голова обмотана полосой ткани для защиты от солнца, хотя лицо было обветрено, а губы пересохшие и в трещинах от недостатка воды. Одежда на нем была вполне подходящей для долгого перехода через Пограничье.

– Не расскажете, кто вы и что с вами случилось? – спросил Вонвальт, когда мужчина пришел в себя. Однако тот не сводил глаз с вереницы конных казаров, уходящей вдаль.

– Вы меня убьете? – был его первый вопрос, и прозвучал он скорее как сдавленный вздох. Он говорил с явным сованским акцентом. Судя по всему, это был хаунерец.

Вонвальт нетерпеливо мотнул головой.

– Нет. Ответьте на мои вопросы и можете быть свободны.

Это как будто успокоило купца, но скорее присутствие людей среди Грасфлактекраг.

– Мое имя Бертран Кауфманн, – представился он. – Я из Ольденбурга.

Я усмехнулась, довольная тем, как уловила акцент. Кауфманн кивнул в направлении Калегосфорта.

– Я держу путь в Порт-Талаку, – он помедлил мгновение. – Боюсь, это мое личное дело.

Вонвальт покачал головой.

– Боюсь, что нет.

Кауфманн вздохнул.

– Я намереваюсь навести справки по продаже кое-каких ценных товаров.

Вонвальт прищурился.

– Я не собираюсь вас грабить, – сказал он, хотя казалось, уже потерял интерес к делам этого человека. В конце концов, какое это имело значение?

– Я гражданин Совы и имею право беспрепятственно передвигаться... – начал Кауфманн, ободренный мягкостью Вонвальта, но тот жестом велел ему замолчать.

– Довольно. Лучше расскажите, что случилось, – с этими словами он кивнул на дозорного.

Вид у Кауфманна сделался недовольным.

– Было бы о чем рассказывать. Я шел по тропе на Рандсхут, направлялся к границе, – он пожал плечами. – Увидел ваш караван на горизонте и решил, что это снова храмовники.

Мы втроем переглянулись.

– Снова храмовники?

– Ну да.

– Где? – требовательно спросил Вонвальт.

Вопрос как будто застиг купца врасплох.

– П-п-римерно день пути к северу.

– Нема, нельзя точнее?

Кауфман задумался на мгновение.

– Боги, кажется, я видел их... Пламя Савара, наверное, милях в двадцати к востоку от Цетланда. Радовансбург.

– В каком направлении они двигались?

Кауфманн снова замешкался.

– Думай! – рявкнул Вонвальт, но фон Остерлен вскинула руку.

– Полегче, – проговорила она.

Вонвальт явно был недоволен вмешательством, но здравый смысл все-таки перевесил.

– На восток. Они двигались на восток. Я запомнил, потому что в часовне Радовансбурга есть витраж, и я помню, как в нем отражалось солнце на восходе. А храмовники, значит, двигались слева направо, – он пожал плечами. – Не знаю, куда они направлялись. Цетланд в противоположную сторону, а оттуда рукой подать до побережья...

– Грюнхейвен, – хором произнесли Вонвальт и фон Остерлен.

– Сколько их? – спросил Вонвальт.

Кауфманн пожал плечами.

– Не знаю. Сотни, а может, и тысячи.

Вонвальт резко повернулся к нам.

– Клавер намерен двигаться к побережью, а затем вверх по Кове. Готов поспорить, там его будет ждать Илиана Казимир с флотом Конфедерации и доставит их в княжество Кжосич. Он ударит по столице с востока.

– Если поспешим, сможем перехватить его, – согласилась фон Остерлен.

Мы выпрямились. Фон Остерлен подала Кауфманну руку и помогла подняться. Пока Вонвальт разговаривал с Ран-Джирикой, она дала купцу пару советов.

– Будьте осторожны в Порт-Талаке. Сованцы, даже состоятельные купцы, уже не столь желанные гости в том краю.

Кауфманн благодарно кивнул.

– Времена меняются. Я не помню такого хаоса с последних дней Рейхскрига, – он еще раз окинул взглядом конных казаров. – Похоже, готовится что-то недоброе. Не припомню, чтобы казары забирались так далеко на север.

– Так и есть. Мы здесь с особой целью.

– Что ж, тогда удачи вам, – почти буднично сказал Кауфманн.

– И вам.

Купец направился обратно за своей лошадью и вскоре скрылся из виду.

Через пару минут мы тоже продолжили путь.

* * *

Мы шли на Грюнхейвен, но уже с новой целью. Но при всей выносливости и выдержке равнинных лошадей их силы следовало беречь, как в случае с простыми лошадьми. Велик был соблазн пустить их галопом до самого побережья, но приходилось довольствоваться рысью.

Вонвальт и фон Остерлен рассуждали о перемещениях Клавера, но с учетом того, что мы знали о его связях с Илианой Казимир и ковосканскими мятежниками, эти предположения по большей части представляли собой новые варианты гипотез Вонвальта. Мне казалось, что в пылу дискуссии мы упускали главный вопрос: что мы собирались предпринять, оказавшись там? Под началом Клавера и маркграфа фон Гайера было по меньшей мере пять тысяч храмовников, а общая численность их войска, вероятно, приближалась к десяти тысячам. В нашем распоряжении были четыре сотни казаров. Даже если каждый убил бы по пять человек – а после всего, что я слышала об их способностях, сомневаться в таком исходе не приходилось, – это была пятая часть от числа наших врагов. И что потом?

К моему великому удивлению, Вонвальт не разделил моего беспокойства, когда я поделилась с ним опасениями во время нашей последней трапезы перед тем, как мы достигли Грюнхейвена. Стоял полдень, но солнце скрывалось за низкими облаками, и воздух, тяжелый и влажный, был пронизан предвкушением битвы.

– Пусть тебя не смущает большая численность, Хелена, – сказал Вонвальт. – Чтобы одолеть армию, не обязательно убивать всех солдат до последнего. Да, скорее всего, они превосходят нас числом, но ты полагаешь, что там все войско Клавера. Вероятнее всего, это лишь часть. В конце концов, для переправки десяти тысяч человек потребуется огромное множество кораблей. И, – продолжал он, увлеченный рассуждением, – даже если их десять тысяч, есть множество способов разбить такую силу. Если удастся сжечь их корабли и обоз, половина армии, возможно, вымрет от жажды. Для начала следует к ним присмотреться.

У меня не было аппетита, но фон Остерлен убедила меня поесть для поддержания сил. Когда с едой было покончено и лошадям дали отдохнуть, казары вновь расселись по седлам, и мы двинулись на Грюнхейвен.

В ожидании скорой стычки я почувствовала, что нервы снова начинают сдавать, и потому, улучив момент, поравнялась с фон Остерлен.

– Наверное, мне всегда будет страшно, – призналась я. Вонвальт ехал во главе колонны, совещаясь с Ран-Джирикой с Цубери. – Не важно, сколько раз я побывала в сражении, страх меня не покидает. Он возвращается всякий раз, когда возникает угроза насилия.

Казалось, фон Остерлен искренне удивилась моему предположению, будто могло быть иначе.

– Страх никуда не девается, – ответила она, не вполне уверенная, что целиком уловила смысл моих слов. – Он никогда тебя не покинет.

Я нахмурилась в замешательстве.

– Как это понимать? Вы тоже боитесь?

Храмовница усмехнулась, что было исключительной редкостью.

– Само собой, Хелена. Я всего лишь человек. И как всякий человек, не хочу, чтобы меня зарезали. Это чертовски больно, – добавила она.

– И как же вы с этим справляетесь?

– А как ты с этим справляешься?

Я ненадолго задумалась.

– Потому что должна?

Фон Остерлен пожала плечами.

– Вот и ответ. К тому же ты и в самом деле привыкнешь. Страх останется, но будет проще.

Я оглядела горизонт.

– Надеюсь, привыкать не придется, – проговорила я с сомнением.

– Да, – согласилась фон Остерлен. – Может, и не придется.

В этот момент нас отвлекло какое-то оживление во главе колонны. Впереди показался Грюнхейвен, всего лишь отдаленное пятно в послеполуденной дымке. Но внимание казаров привлекла не крепость, а группа солдат к северу от нас.

– Вот зараза, – выругалась я.

К такому я была не готова. Я готовилась к ночным вылазкам, как рассчитывал Вонвальт, наблюдению за врагом под покровом темноты, саботажу и обману. Вместо этого мы столкнулись в открытом поле.

– Так и есть, – согласилась фон Остерлен и присмотрелась к отряду.

Даже на мой неискушенный взгляд едва ли это походило на сплоченное войско, и уж точно там не было десяти тысяч человек. В лучшем случае десятая часть.

– Гляди, они в беспорядке. Будь готова, все пройдет очень быстро.

Она оказалась права. Едва новость облетела колонну, казары на моих глазах начали перестраиваться, стягивая кожаные чехлы с алебард и лошадиных рогов, бесцеремонно сбрасывая на землю все лишнее, чтобы забрать после сражения. Те, кто снял доспехи на время перехода, поспешно облачались в кольчуги, пристегивали ножны, проверяли, не застревают ли в них ятаганы.

Храмовники, от которых нас отделяло не больше полумили, тоже строились в подобие боевого порядка. Из них лишь четверть составляли конные воины, и я не заметила признаков обоза. Прежние мои опасения были смыты волной воодушевления. Казары, и без того крупнее и сильнее всякого человека, при этом отдохнувшие, сытые и готовые к бою, превратили бы отряд Клавера в фарш.

Вонвальт поравнялся с нами, в то время как Цубери отдавал команды на казари.

– Держитесь позади, – сказал он.

Я приняла его приказ с затаенным облегчением, а вот фон Остерлен скривилась от досады. Но Вонвальт опередил ее возражения.

– Со мной, – добавил он. – Пусть солдаты занимаются своим делом. Наша миссия слишком важна, чтобы рисковать жизнями в какой-то стычке.

Казары выстроились в две шеренги. Я видела, на что способен сованский боевой конь, но даже этот зверь едва ли мог сравниться с равнинной лошадью. Каждый казар держал алебарду поперек седла, острием в сторону. Я понимала, что одна их атака могла стать разрушительной – и даже решающей. У меня перехватило дыхание. Все эти дни и недели наш замысел виделся мне совершенным безрассудством. Теперь же я осознала его гениальность.

Цубери протрубил в рог, знаменуя атаку, и казары заревели. Лошади устремились вперед, и я почувствовала, как под ногами содрогнулась земля.

– Слишком далеко для атаки. – Вонвальт старался перекричать свист ветра в ушах. Мы следовали за атакующими чуть медленнее, но все же довольно стремительно. – Лошади выдохнутся задолго до построения храмовников.

– Вас предупреждали об их буйстве, – отозвалась фон Остерлен.

Сама она, казалось, пребывала в приподнятом настроении, что было неудивительно в той обстановке. Храмовники ордена Савара соперничали с Зюденбургом задолго до того, как стали врагами Империи.

Но в следующий миг она переменилась в лице.

Она прищурилась, всматриваясь в ряды храмовников, и ее воодушевление развеялось, как пыль под порывом ветра. На смену ему пришло выражение глубокого ужаса.

– Ради Немы, Конрад, отзовите их! – закричала фон Остерлен.

Вонвальт был совершенно сбит с толку.

– С чего вдруг? – изумился он. – У нас не будет такого шан...

– Это Лютер! – завопила фон Остерлен и пустила лошадь во весь опор. – Это не Клавер, это саксанские рыцари! Зюденбург!

– Нет! – воскликнула я.

Я присмотрелась к построениям храмовников и поняла, что фон Остерлен права. У них были другие сюрко. Саварцы носили белую звезду на черном поле. И хоть черные одеяния были в изобилии, я отчетливо различила цвета ордена саксанских рыцарей – черный крест на белом поле с головой лани по центру.

– Князь преисподней, – выругался Вонвальт, пришпоривая лошадь вслед за фон Остерлен.

Он кричал казарам, но их было не остановить. Грохот копыт и воинственный рев не оставляли ему шансов быть услышанным.

Я последовала его примеру. Вонвальт, словно предвидев подобную ситуацию, обучил нас слову «стой» на казаршпрек, и я вопила его, подгоняя лошадь, хотя шансов перекричать шум у меня было еще меньше, чем у Вонвальта или фон Остерлен. Оставалось лишь с ужасом смотреть, как конница храмовников устремилась в ответную атаку – разве у них оставался выбор? – всадники врезались друг в друга, и мне стало дурно.

– Нет! – закричала я в очередной раз, надрывая горло.

Строй храмовников распался надвое. Алебарды казаров прошивали их доспехи, словно бумагу. На моих глазах кого-то разрубили надвое. Одному из коней отсекли голову, а другой перевернулся в воздухе, поддетый рогами равнинной лошади, и ударился о землю, сломав себе хребет, – та же участь постигла и всадника.

Вонвальт и фон Остерлен носились как одержимые, кричали и на саксанском, и на казаршпрек, но теперь им приходилось перекрикивать еще и грохот битвы, лязг доспехов, ятаганов, коротких мечей и копий.

В глубоком, неизбывном отчаянии я взирала на поле боя. Впрочем, едва ли это можно назвать боем. Это была бойня. Тот факт, что храмовники вообще устояли под натиском, громче всяких слов говорил об их невероятном мужестве, потому что казары внушали ужас – и в пылу битвы теряли рассудок. Если в них сливались две сущности, людская и волчья, то на поле битвы человеку не было места.

На поле брани оставались лишь звери.

Я миновала храмовника с прорубленной головой и верхней частью груди. Другого насадили на острие алебарды и подняли в воздух, как зажаренного вепря. Выбитый из седла казар отшвырнул алебарду и с такой силой ударил храмовника по лицу, что проломил кости черепа, словно яичную скорлупу.

Трудно сказать, сколь долго продолжалась битва. Возможно, пару минут. Свирепость казаров, их неистовый натиск и кровожадность сокрушили боевой дух саксанцев. То была демонстрация боевой мощи и трагическая ошибка, не имеющая себе равных.

Храмовники обратились в бегство. Пешие солдаты бросали все, что могло их замедлить, – мечи, щиты и даже кольчуги. Уцелевшие всадники разворачивали коней и уносились прочь. Только когда Вонвальт и фон Остерлен докричались до Цубери, краагсман достал тот же самый рог, что и перед атакой, и снова протрубил – несколько отрывистых звуков, которые вызвали замешательство среди казаров. Причина была очевидна: казары хотели перебить храмовников всех до единого. В их глазах это были саварцы, люди, напавшие на их земли, покушавшиеся на их имущество и слуг лишь затем, чтобы в конце концов самим пролить кровь. Если бы нападавших не остановили, они бы оставили от храмовников лишь кровавые ошметки.

Даже после сигнала некоторые казары добивали своих жертв. На моих глазах растерзали еще по меньшей мере дюжину человек. Хоть казары пускали с ход когтистые лапы и клыки.

Лишь когда прекратилась резня, я поняла, что плачу. Цубери безостановочно трубил в рог, на его морде я прочла напряжение. Равнинные лошади одна за другой останавливались, некоторые принимались невозмутимо щипать траву, равнодушные к разыгравшейся трагедии. Один из казаров спешился и собрался добить раненого храмовника, но я крикнула «стой» на казаршпрек, и казар перевел взгляд на меня.

Я спрыгнула с лошади и, не рассчитав высоту и едва не подвернув ногу, бросилась к храмовнику. Волколюд недовольно зарычал на меня, но пропустил.

– Вы ранены? – спросила я мужчину.

Это был темнокожий грозодец, с сединой в бороде и усталым, изборожденным морщинами лицом. Я узнала его.

– Лютер, – выдохнула я. – О, боги.

– Хелена? – произнес Лютер де Рамберт, тяжело дыша. Его глаза были широко раскрыты от ужаса и растерянности. – Что ты здесь делаешь? Что происходит?

Мои слезы капали ему на сюрко.

– Простите, – только и могла я выговорить. – Простите нас.

XIII

Обратно в Сову

Мы дотащились до Грюнхейвена. Как и в случае с Калегосфортом, рядом с крепостью выросло небольшое торговое поселение. Туда мы и привезли выживших.

Сама крепость храмовников пустовала. Едва ли местные жители могли объяснить отсутствие гарнизона, однако, по их словам, такое происходило не впервые. Как один из южных форпостов, Грюнхейвен находился в ведении Цетланда, и вполне объяснимо, что Клавер оставил крепость пустовать и увел за собой всех находящихся там солдат. Хоть истинную причину мы так и не выяснили, нам по крайней мере было где остановиться.

Вонвальт созвал всех, кто был в состоянии оказать помощь. Меня отправили на поиски лекаря. Я разыскала двоих и привела в крепость. Нам несли в огромных количествах болотный эль и воду из притока реки, впадавшего в Нефритовое море в паре миль к северу. В то время как лекари занимались тяжело раненными, многим из которых не суждено было выжить, немногочисленные обитатели городка, по большей части рыбаки с семьями, а также купцы и команды с их кораблей таскали воду, вино с уксусом и бинты или все, что могло бы пойти на перевязку.

Как ни странно, я испытывала жалость и к казарам. В пылу битвы мне открылась их звериная сущность, когда же им объяснили их ошибку, волколюды словно преобразились. Когда пыл угас и кровь остыла, наступило раскаяние. Я видела это по их движениям, в их чертах. Их поведение не отличалось от человеческого. Казары точно так же чесали затылки, закрывали пасти ладонями и потирали морды. Некоторые как будто утешали друг друга. И оказывали помощь как могли: поднимали раненых храмовников на лошадей, поили из своих бурдюков... Но исправить содеянного не мог никто. Нам оставалось лишь постараться облегчить последствия.

Посреди хаоса, царящего в полевом госпитале, я разыскала Вонвальта и фон Остерлен. Оба скинули доспехи, Вонвальт расстегнул рубашку до пупка и закатал рукава по локоть. Фон Остерлен и вовсе осталась в одной лишь нагрудной повязке – свою тунику она разорвала на полосы, и пропитывала их в уксусе, ожесточенно, словно не замечая ничего вокруг. И явно избегая разговора с Вонвальтом.

Я стала помогать. Вонвальт давно обучил меня основам первой помощи, и я делала что могла. Но не успела я начать, как он остановил меня.

– Хелена, – произнес он чуть слышно. – Разыщи Лютера. Выясни, как они здесь оказались. И объясни нашу ошибку, если он захочет слушать.

Я ждала, что фон Остерлен захочет пойти со мной, но та целиком была поглощена своим занятием. Трудно было представить, какие душевные муки ее терзали. Это были ее люди, ее солдаты. Она оставила их под опекой своего помощника, Лютера де Рамберта. И вот они здесь, в сотнях миль от своей крепости, являли собой жалкое зрелище еще до того, как их разметали казары. Наверняка фон Остерлен пребывала в ужасе и горе, но, насколько мне довелось узнать ее, я подозревала, что сильнее других ее мучило чувство вины.

Я двинулась по залитым кровью улицам. Многие храмовники лежали прямо на дороге. Казары по распоряжению Вонвальта отправились в крепость, чтобы устроить там лагерь. Я не знала, как долго мы собирались пробыть там, но вряд ли дольше пары дней. Я разыскала Лютера де Рамберта, по-прежнему в доспехах и сюрко, но уже без шлема. Он держал за руку другого храмовника, глаза их были закрыты, и де Рамберт шевелил губами в беззвучной молитве. Я дождалась на почтительном отдалении, пока он закончит, и, когда рыцарь поднялся, храмовник, которого он держал за руку, остался лежать на земле.

Он взглянул на меня.

– Хелена.

Я заметила в его глазах слезы.

– Могу я с вами поговорить? – спросила я. Мне пришлось повторить свою просьбу, чтобы рыцарь услышал меня, потому что охрипла от воплей во время битвы. – Наедине?

Де Рамберт тоскливо оглянулся на своих людей, после чего кивнул. Мы поднялись на запыленные, песчаного цвета стены форта и прошли вдоль укреплений, пока не открылся вид на Нефритовое море. Лучи закатного солнца косо падали сквозь полог низких облаков, и поверхность воды переливалась зеленоватыми бликами, за что море и получило свое название. Внизу разбивались о скалы и пенились волны.

– Что произошло? – спросила я. – Как вы здесь оказались? Мы приняли вас за саварцев.

– Саварцев здесь не осталось, – ответил де Рамберт, глядя на море. – В Кераке тоже никого.

У меня сжалось сердце.

– Так они ушли? Клавер и его люди?

Де Рамберт кивнул.

– Они явились в Зюденбург. Маркграфиня фон Остерлен предупреждала, что такое вполне возможно, хоть я к своему стыду не верил в это, – он неожиданно взглянул на меня. – И все же я принял все необходимые меры, как она предписывала, – добавил он, словно вынужден был оправдываться передо мной.

– Не сомневаюсь, – промолвила я неуверенно.

Рыцарь вздохнул и от этого словно обмяк.

– Нет, я никогда по-настоящему не верил в это. Даже после того, что случилось в Кераке, – с этими словами он покосился на меня так, словно я была помечена демонами, что обрушились на саварскую крепость. Едва ли его можно было винить, меня саму не раз посещали те же мысли. – Уж если на то пошло, я полагал, что эта бесовщина убедит их оставить свои замыслы. Меня удивляет, что люди до сих пор считают обенпатре Клавера благочестивым человеком, хотя он, очевидно, утратил всякое представление о благочестии.

Я лишь кивнула. Ирония состояла в том, что Клавер в своем стремлении вернуть авторитет Неманской церкви оказался во власти ее же исконных врагов. Любопытно, на какие умственные ухищрения шел этот человек, чтобы оправдать это все в собственных глазах?

– Маркграф фон Гайер – человек выдающихся стратегических способностей, – с горечью продолжал де Рамберт. – Зюденбург – большая и мощная крепость, но не лишен слабых мест. Враг о них не знал, во всяком случае, так подробно. Но ничто не мешало фон Гайеру изучить чертежи. Впрочем, это и не требовалось.

– Что вы имеете в виду?

– Несколько месяцев назад на нас напали саэки. У них был черный порох. Они атаковали с двух направлений: отвлекающий маневр с севера и основной удар с юга. При помощи черного пороха им удалось пробить брешь во внешней стене – толстой по любым меркам, но возведенной за сотню лет до появления пороха. – Он подобрал камешек с крепостного зубца и рассеянно бросил в бурлящие зеленые воды. – Саэки пробили ее, как яичную скорлупу. Но мы отбили атаку, и каменщики заделали брешь.

Я поняла, о чем речь. Мы были там, когда это случилось. Я помню, как наблюдала за сражением с вершины уступа, а после видела дыру в стене.

– Хотите сказать, все это было спланировано за несколько месяцев?

Де Рамберт сплюнул через край стены.

– Да. Стену пробили снова, в том же месте. Но в этот раз рухнул целый участок стены. Мы готовились к длительной осаде, но не к такому прорыву, – он снова вздохнул, судорожно. – Это была резня.

Повисло молчание. Мне казалось неправильным вновь начинать разговор.

– Силы, которыми обладает Клавер и его жрецы, превосходят все, что я когда-либо видел. Им удалось... – Он запнулся, слова как будто застряли у него в горле. Я не знала, как тут быть, и повела себя по-совански – сделала вид, что не замечаю заминки, пока рыцарь не совладал с собой. – Им удалось заставить людей... – он как будто боролся с собой, – ...убить себя, – сумел он наконец-то произнести. – Им известны заклинания, что позволяют управлять человеческим сознанием. По их воле мы обратили против себя же собственные мечи. На моих глазах люди перерезали себе горло...

Он снова запнулся, ухватившись за каменный выступ. Я не удержалась и положила руку ему на плечо, и, к моему удивлению, де Рамберт он сжал ее в своей руке. Если до того меня грызло чувство вины, то теперь я чувствовала себя несчастной. Этим людям столько пришлось пережить лишь ради того, чтобы угодить в эту резню в Пограничье.

– Как вы спаслись? – спросила я.

Де Рамберт напрягся, словно ему в поясницу вонзили кинжал.

– Мы бежали, – промолвил он со злобой. – Те из нас, кому удалось, бежали как трусы. И в конце концов нас настигло возмездие... эти демоны.

– Мне жаль, что так вышло, – сказала я и объяснила, что произошло.

Он удрученно кивнул.

– Что ж, возможно, у нас еще есть шанс искупить вину.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

– Само собой, мы должны примкнуть к вам. Сколько бы нас ни осталось. Мы должны отомстить Клаверу. Я больше не стану называть его обенпатре. И сделаю все, чтобы прикончить и его, и всех, кто зовет его господином.

С этими словами де Рамберт развернулся и направился обратно к раненым.

* * *

Вечером Вонвальт собрал военный совет в стенах Грюнхейвена. Присутствовали фон Остерлен, де Рамберт, Ран-Джирика и Цубери. Салана была стара и нуждалась в отдыхе и поэтому отправилась на покой.

Обитателей поселения представляла женщина по имени Йелена Ковач. Первым делом Вонвальт поблагодарил ее за помощь. Женщина благосклонно приняла благодарность, хоть явно чувствовала себя не в своей тарелке. После Вонвальт обратился к де Рамберту.

– Лютер, для нас этот день – один из наихудших. И от себя, и от лица моих друзей-казаров хочу сказать, что меньше всего мы желали бы вот такого исхода. Во времена Рейхскрига мне доводилось попадать в подобные ситуации, и ничто не сравнится с муками, что приходится испытывать, перебив союзников. Не уверен, что наше искреннее раскаяние чем-то вам поможет, но, если это вас хоть как-то утешит...

Де Рамберт с печальной улыбкой вскинул руку.

– Благодарю, сэр Конрад. Но я вижу, что Судьба вершит свое дело.

Вонвальт замолк, сбитый с толку. Вечером, перед советом, фон Остерлен успела поговорить с де Рамбертом и предупредила нас о его склонности к фатализму. Если фон Остерлен в противостоянии с Клавером стала отдаляться от Неманской церкви, то на старого рыцаря эта история произвела обратный эффект. Его набожность достигла пугающего накала.

– Людские ошибки свершаются людскими руками, Лютер, – печально произнес Вонвальт. – Хотелось бы мне списать все на происки обитателей эфира.

Де Рамберт укоризненно покачал головой, но промолчал. Это тоже вывело Вонвальта из равновесия, но все-таки он продолжил:

– Хелена сказала, что вы с уцелевшими людьми примкнете к нам. Отрадно это слышать. Некоторое время я раздумывал, как нам быть дальше, ибо многое поставлено на карту. Но прежде я бы попросил вас лично рассказать, что произошло. И прошу вас сделать это во всех подробностях.

Де Рамберт повторил все то, что рассказал мне на крепостной стене, но если мне он поведал лишь суть, то Вонвальт выпытал у него все до мельчайших подробностей.

– Десять тысяч человек, – задумчиво проговорил он, откинувшись на спинку стула. – А этих жрецов по меньшей мере сотня – каждый сам по себе стоит сотни солдат. После того как Хелена сожгла их библиотеку в Кераке, они лишились своих драэдических знаний, но Клавер все еще способен вызывать и заклинать демонов.

– И это самое опасное, так? – спросила фон Остерлен.

Вонвальт взглянул на нее:

– Верно.

Вновь повисло молчание, мы переваривали эту жуткую мысль. Ковач, фактический мэр Грюнхейвена, понятия не имела, что к чему. Должно быть, она считала всех нас умалишенными.

– Мы полагали, что Клавер и саварцы придут в Грюнхейвен, а отсюда двинутся вверх по Кове, – продолжил Вонвальт. – Нам известно, что Клавер сговорился с Илианой Казимир о поставках черного пороха. Я думал, они заберут его по пути и двинутся на восток через княжество Кжосич. Но вы, – тут он повернулся к де Рамберту, – полагаете, они пойдут на север через Эстре?

Старый храмовник кивнул.

– Да, так я думал. У них большой обоз, с таким можно передвигаться только по суше. Зная саварцев, могу предположить, что они растащат в Эстре все, что смогут. Возможно, разграбят Саксанфельд.

– Думаете, им хватит смелости? – усомнился Вонвальт.

Де Рамберт горько усмехнулся.

– Клаверу нужна Сова, ведь так?

– Да, дурацкий вопрос, – признал Вонвальт.

– Если князь Гордан убит, а князя Тасу убьют в скором времени, остается лишь князь Лука. Думаю, Клавер попытается выманить его из Саксанфельда и убить, тем самым истребив род Хаугенатов под корень. И после того, как он низвергнет Императора, некому будет отстаивать трон.

– Это займет недели, а скорее, месяцы, – сказал Вонвальт. – Главный союзник Клавера – скорость. Чем дольше он продвигается, тем больше времени есть у Совы на сбор Легионов. Может, они и рассредоточены вдоль Ковы, но, если над столицей нависнет угроза, они двинутся туда.

– И тогда их перебьют, – сказала фон Остерлен. – Конфедерация Ковы только этого и ждет. Как только Легионы покинут крепости и растянутся на многие мили по пересеченной местности, их просто вырежут. Если несколько тысяч язычников сумели провернуть такое в Хаунерсхайме, представьте, на что способны закаленные в боях ковосканцы числом в сотню раз больше.

Вонвальт обдумал ее аргументы.

– На мой взгляд, Клавер сможет попасть в Сову лишь двумя способами. Первый из них – тот же, каким он попал в Зюденбург: разрушив стены огромным количеством черного пороха. Как нам известно, это по меньшей мере часть его плана.

– А второй способ? – спросила фон Остерлен.

– Второй – войти через открытые ворота, – привыкший выступать в залах суда, Вонвальт выдержал паузу. – Подумайте. Когда мы покидали Сову, там был разброд. Новостей о положении дел в столице мало, но мы знаем, что Великая Ложа сожжена, а Магистрат распущен. Это значит, что враг сделал свой первый ход. И если на этот ход не последует ответа, Клаверу, возможно, и вовсе не потребуется прорываться в город силой.

– Полагаю, тут вступите в игру вы, – сказала фон Остерлен.

– Верно. Пока леди Фрост, капитан Ллир и сэр Радомир не приведут языческую армию – и я надеюсь, несколько тысяч хаунерцев, – нечего и рассчитывать одолеть Клавера в открытом сражении. Мы должны собрать силы и сберечь их до решающей битвы. Десять тысяч не представляют собой великую силу, но следует помнить: это десять тысяч закаленных в боях солдат под началом блестящего и беспощадного командира в лице маркграфа фон Гайера. Их боевой дух на высоте, а их жрецы владеют драэдической магией. Пожалуй, они способны опрокинуть любую армию, с которой столкнутся. Поэтому нам нужны люди, и нам требуется смекалка. Я думаю вот о чем...

Последовало напряженное молчание. Мы сами долго гадали, что же задумал Вонвальт, а он не спешил озвучивать свои планы.

– Я намерен вернуться в Сову. И раз Хелена теперь играет роль... посредницы между мирами, она отправится со мной. Я должен переговорить с Императором. Мой план состоит в том, чтобы свести на нет все беды, что натворили в столице млианары. Тогда, если Клавер одолеет князя Луку в Саксанфельде – и надо полагать, что так и будет, – по крайней мере, когда он дойдет до Совы, ворота будут закрыты и под защитой.

Вторая часть моего плана заключается в саботаже. Нельзя допустить, чтобы черный порох попал в Сову. Северина, вы с Лютером и Грасфлактекраг двинетесь вверх по Кове, найдете и уничтожите их склады. Это жизненно важно, поэтому я не могу доверить такую миссию кому-то иному. Если вам это удастся, направляйтесь к Сове, и мы вместе уничтожим Клавера на Эбеновых равнинах.

Должно быть, фон Остерлен уже поняла замысел Вонвальта или по крайней мере свою роль в нем. Она кивнула.

– Нам потребуются корабли, на веслах и с буксирными канатами. Южная Кова все еще подвержена приливам, но это поможет лишь отчасти. Остаться незамеченными будет непросто.

– Знаю. Поэтому я и пригласил мисс Ковач.

Наше внимание переключилось на маленькую женщину.

– М-мы торговцы и рыбаки, а не солдаты, – начала она, но Вонвальт вскинул руку, призывая к молчанию.

– Боюсь, эта война всех нас сделает солдатами. Вы кажетесь мне умной и рассудительной женщиной, – это была неприкрытая лесть, поскольку ни на кого из нас она такого впечатления не производила. – Вы сами все слышали и всецело понимаете природу моей миссии, – снова ложь. – От вас мне нужны корабли, как уже сказала маркграфиня. Они двинутся вверх по течению, так что им потребуются весла и буксирные канаты. Казары могут грести, а саксанские рыцари отдохнуть. Видит Нема, они этого заслуживают, – добавил Вонвальт, бросив взгляд на де Рамберта.

Ковач прокашлялась.

– В торговых галерах недостатка нет.

– Хорошо. Думаю, нам понадобится три. Хотя четыре было бы разумнее.

– Я посмотрю, что можно сделать, – неуверенно проговорила Ковач.

Вонвальт кивнул.

– Благодарю, – он оглядел собравшихся. – Все мы понимаем, что поставлено на карту. Этот план потребует храбрости и немалой доли везения. Но я убежден, мы можем одержать верх. Пока мы не разошлись, есть ли у кого-то вопросы?

Вопросов не последовало.

– В таком случае отправляйтесь спать. Утром соберемся снова.

* * *

Мы провели в Грюнхейвене два дня, занятые приготовлениями. За это время стало ясно, кто из храмовников сможет присоединиться к нам, а кто останется в этом маленьком прибрежном поселении – залечивать раны или умирать. В конечном счете нам удалось вооружить и снарядить – и, что важнее всего, убедить – немногим больше шестисот саксанских рыцарей. Это была половина тех, кто покинул Зюденбург, и после нашей роковой ошибки нам еще повезло, что набралось так много.

Невозможно было избежать враждебности между храмовниками и казарами. Невзирая на бесконечные оправдания и извинения, по меньшей мере сотня солдат, способных держать оружие, отказались присоединяться к нам. Некоторые и вовсе отрекались от присяги Ордену, что в теории каралось смертью, но в нынешних обстоятельствах находило понимание.

История с храмовниками отразилась и на фон Остерлен. Она стала угрюмой и замкнутой. Наверное, ей хотелось обвинить в произошедшем Вонвальта, однако фон Остерлен не могла себе этого позволить и потому избегала нашего общества. Впрочем, чужая душа – потемки, и я чувствовала, что мы с Севериной только начали понимать друг друга. И вот она покидала нас с чрезвычайно опасной миссией. Как и при расставании с сэром Радомиром, мне казалось, что нам не суждено больше увидеться, и эта мысль ввергала меня в уныние.

Мы забрали излишки воды и пищи, какие только имелись в городке. Кроме того, мы взяли огромный запас фуража для равнинных лошадей. Хоть они создавали массу неудобств при передвижении на кораблях, сложно было переоценить их пользу на поле боя, так что усилия себя оправдывали.

В итоге мы снарядили небольшую флотилию из торговых галер. По счастью, нам нашлось из чего выбирать, хотя путешествие, пусть и короткое, сулило массу неудобств, тем более что на первом месте была скрытность. Кроме того, было сделано все возможное, чтобы казары и храмовники разместились на разных судах. Мы с Вонвальтом делили галеру с казарами, поскольку иначе ни одна команда не соглашалась принимать их на борт.

На рассвете третьего дня мы покинули Грюнхейвен и двинулись вдоль побережья. Пока все наше внимание занимали приготовления – в конце концов, передвижение имело решающее значение, – я не задумывалась над тем, что нам предстояло. Но стоило нам войти в устье Ковы, как я вдруг осознала всю опасность нашего предприятия. После злополучного сеанса в Спирит-рад Клавер знал, что Вонвальт жив. В какой-то момент его почти наверняка считали мертвым. Теперь же Клаверу стало известно, что Вонвальт не только жив, но и сговорился с казарами. Так что в Сове явно готовились к нашему появлению.

Как-то за скудным ужином среди бочек в трюме я поделилась с Вонвальтом своими опасениями. Нас приглашали в капитанскую каюту, но Вонвальт из солидарности предпочел остаться с казарами. Мы ели и разговаривали при дрожащем огоньке свечи, и вокруг нас так же тихо переговаривались на своем утробном наречии наши спутники.

– Знаю, – сказал Вонвальт, надкусывая жесткий хлеб. – Но вряд ли я сумею развеять твои тревоги.

– И как вы рассчитываете попасть в город? – спросила я.

Вонвальт задумчиво пожевал хлеб.

– Пока не знаю. Остается надеяться, что нам представится такая возможность.

– Мне страшно, – призналась я. – Не только оттого, что мы делаем. Что будет, если мы потерпим неудачу?

Вонвальт кивнул.

– Мне тоже, Хелена. Мне тоже. Я до сих пор не понимаю, что представляет собой наш противник в загробном мире, но это, несомненно, существо исключительной силы. На это указывает природа тварей, с которыми нам уже приходилось сталкиваться.

Я подумала о том, что видела и пережила. Странный звук падающих капель, слышимый только мне, шепот и видения, знамения и ночные кошмары. Я бы многое – почти что угодно – готова была отдать, лишь бы это исчезло.

– Думаете, Правосудии Августа права? – спросила я тихо.

Мгновение Вонвальт хранил молчание.

– Очень на это надеюсь, – сказал он.

– А Северина? С ней все будет в порядке?

Вонвальт снова задумался.

– Думаю, Северина сознает природу нашей миссии и сделает все, что в ее силах.

– У нее такой несчастный вид.

– Совершенно несчастный, – согласился Вонвальт. – Но этого следовало ожидать. Северина посвятила жизнь служению в ордене. Прежде это считалось благородным призванием, во всяком случае, для сованцев. Теперь же она видит лишь вероломство. Когда рушится привычный мир, пережить такое непросто. Нужен особый характер, чтобы среди руин разглядеть что-то еще.

Я припомнила наш с ней разговор, и меня посетила странная мысль.

– А что такое «Падение Гевенны» Клинкера? – спросила я.

Вонвальт нахмурился.

– Почему ты спрашиваешь?

– Северина упоминала об этом. Говорила, что главный зал после сражения напоминает сцену из «Падения Гевенны».

Вонвальт фыркнул.

– Это сцена оргии.

– О, – промолвила я.

Это должно было развеселить меня, но миг оказался испорчен, потому что мне сразу вспомнился тот несуразный, пугающий кошмар, в котором Вонвальт совокуплялся с фон Остерлен в Спящем городе. Вопреки всему я ощутила прилив беспричинной, неутолимой ревности.

– Думаете, нам с вами...

– Нам нужно отдохнуть, – торопливо проговорил Вонвальт. – Впереди долгий путь.

Мне стало любопытно, что, по его мнению, я собиралась сказать. Возможно, он подумал, будто я собираюсь предложить ему что-то непристойное. Внутри у меня все сжалось, и я ощутила острое желание все прояснить. Но, по правде говоря, я не вполне понимала, к чему вообще ворошить прошлое. Я хотела, чтобы Вонвальт оставался в моей жизни, но вместе с тем я стремилась освободиться от него. Хотелось, чтобы он пожелал видеть меня в своей жизни, но лишь ради того, чтобы я могла вновь обрести свободу выбора в наших отношениях. И стоило мне подумать, будто остатки романтического чувства угасли, какое-то нелепое событие вновь раздувало тлеющие угли. Всякий раз, когда заходил разговор о Реси, я ревновала его к ней – завидовала той глубокой, непреходящей любви, которую сама не смогла бы затмить. А теперь еще эта дурацкая сцена его совокупления с фон Остерлен – которого в действительности-то не было и которое, по моему убеждению, составляло часть бесплотной войны против моего сознания.

Но, несмотря на эти отравляющие чувства, что изводили мой разум точно гнойный фурункул, при мысли об ухаживаниях со стороны Вонвальта я внутренне содрогалась. Я желала его и в то же время страшилась своего желания. Нуждалась в нем, и вместе с тем без него мне было бы гораздо легче. Я понимала, что нам стоит разойтись, но думать об этом было невыносимо. Я хотела всего этого и одновременно не хотела ничего. И едва ли стоило разговаривать об этом в тесном и душном трюме.

– Хорошо, – только и сказала я.

Вонвальт задул свечку, прежде чем мы успели сказать что-то еще.

XIV

Старые друзья

Мы с Вонвальтом сошли с галеры у границы Эстре, купили пару колченогих кобыл и продолжили путь по суше.

Восточную марку Эстре покрывали преимущественно леса, и поселения встречались довольно редко. Я не ощущала опасности, поскольку западную часть Ковоска контролировали сованские Легионы, и все же Вонвальт сторонился главных дорог, и, несмотря на опасность увечить лошадей в темноте и покалечиться самим, мы часто передвигались по ночам.

Мы почти не говорили. Как и фон Остерлен, Вонвальт держался замкнуто, тяжесть миссии вытравила из него всякую тягу к разговорам. Не знаю, сколько дней мы провели в пути, но к тому времени, как мы добрались до Эбеновых равнин, прошло не меньше недели. Был конец весны, и в Сове стояла жара. Золотисто-зеленая трава шелестела и колыхалась как море, по небу плыли пушистые облака, а по земле ползли их тени.

Я испытала облегчение, когда увидела Сову нетронутой, но вид громадного города-крепости производил устрашающее, гнетущее впечатление. Да, Сова была огромна, однако Вонвальт не упоминал каких-либо тайных лазеек, и нам предстояло миновать главные ворота с одной из четырех сторон. При мысли об этом внутри у меня все сжималось от ужаса.

Мы двигались по тракту Александры Доблестной посреди беспорядочной застройки, за долгие годы расползшейся за пределы города. В результате этого бесконтрольного роста появились доки, ремесленные кварталы и стихийные рынки, но с южной стороны застройка большей частью была жилая. В этом хаосе построек река Саубер разделялась на два рукава, что вновь сливались в десяти милях к югу от города, и мы ехали по тракту между этими двумя рукавами, срезая путь на восток по мосту Нищего короля. Вонвальт намеревался попасть в Сову через Солнечные врата, где бывало меньше всего горожан.

Но Солнечные врата оказались запертыми.

– Черт, – выругался Вонвальт.

Мы медленно двинулись обратно к мосту. Вонвальт разглядывал встречных простолюдинов, но не говорил мне, что собирается делать, да и я не спрашивала. Спустя примерно полчаса он как будто нашел, что искал – грузного торговца средних лет с возами зерна у обочины.

– Доброе утро, – вежливо поздоровался Вонвальт.

Торговец с завистью покосился на лошадей.

– Не особо-то, – ответил он.

– Меня давно не было в городе. Какие новости? – спросил Вонвальт, переходя на родной йегландский акцент. – Не ожидал, что Солнечный врата будут закрыты.

– Как и врата Креуса. Теперь в город только два пути. Там случился какой-то переворот, – с горечью ответил торговец и кивнул на громадные стены. – Лорды и леди опять затеяли свои игры. Трудно сказать, кто сейчас в выигрыше.

Вонвальт изобразил изумление.

– Нема. Мне нужно попасть внутрь по делам, но я не хочу угодить в самое пекло.

Торговец хмыкнул.

– Тогда лучше вам забыть о своих делах, добрый человек.

– А что же вы? – полюбопытствовал Вонвальт. – Какие у вас дела в Сове?

– Такие, что других не касаются, – ответил торговец. – Не дело это – открыто говорить подле стен, – добавил он недвусмысленно.

Вонвальт небрежно почесал бороду. Следовало признать, выглядело это весьма убедительно. Распознать его смог бы только близко знающий человек.

– Вот был бы способ проникнуть туда незаметно, – проговорил он.

Торговец смерил нас долгим взглядом.

– А что у вас за дела такие, позвольте спросить?

Вонвальт не ответил. Вместо этого он кивнул на возы торговца.

– Вы торгуете зерном.

– Должен бы торговать, – при всей скрытности, его раздражение давно искало выхода. – Я пытался проехать через врата Креуса, а те, как я уже говорил, закрыты. Мне сказали проезжать с юга, но перед вратами Победы гвардейцы толпой проверяли документы. Я решил попытать счастья в Солнечных вратах, а те тоже закрыты к хренам собачьим, – он сделал глубокий вдох и изобразил улыбку. – А потом какие-то солдаты конфисковали моих мулов, как и всех зверей, что попались им под руку. И вот я застрял тут, жду, пока... князь преисподней, пока меня старость не доконает.

– Похоже, нас свела судьба, – тихо произнес Вонвальт. – Мне нужно попасть в Сову, а вам нужны лошади...

Торговец сощурился.

– Предлагаете одолжить мне лошадей?

– Предлагаю отдать вам лошадей, если смогу положиться на ваше содействие, – от йегландского акцента не осталось и следа, Вонвальт снова говорил на безупречном высоком саксанском, что выдавало в нем знатного лорда, путешествующего инкогнито.

Торговец растерянно кивнул.

– О, к-к-онечно, вы можете положиться на меня, – пролепетал он. Нужда и желание заполучить награду перевесили чувство самосохранения. – Только не могу гарантировать, что они не станут проверять груз, – добавил он, понизив голос.

– Этот риск мы берем на себя, – сказал Вонвальт к моему великому огорчению. – Спрячьте нас среди мешков, это будет нетрудно. Куда вы повезете зерно?

– В южной части города есть бункеры, откуда зерно поступает в амбары.

– Они под охраной?

– Формально нет, но теперь-то кто знает.

Вонвальт обдумал это.

– Хорошо. Попробуем перед самыми сумерками. Пока раздобудьте упряжь и займитесь остальными приготовлениями.

* * *

Мы провели долгий, исполненный тревог и в конечном счете утомительный день, присматривая за повозками торговца, пока тот в спешке искал все необходимое. В Сове было непривычно тихо, и Вонвальт предположил, что в городе, скорее всего, действовал комендантский час. Мне же казалось, что Вонвальт переоценивал риск, если бы мы просто попытались пройти через ворота, выдав себя за простолюдинов. В скромной одежде, с длинными, давно не стриженными волосами и неухоженной бородой, он легко мог бы сойти за любого жителя Совы.

И все же дело сдвинулось с мертвой точки, как в переносном смысле, так и прямом. Вскоре мы прятались под мешками – наполненными наполовину, чтобы не раздавить нас, – и катили по тряской дороге. Мне казалось, Вонвальт слишком легко доверился случайному торговцу, но его это как будто не беспокоило.

– Нет лучшего стимула, чем личный интерес, – только и ответил он.

Мы подъезжали к вратам Победы, повозку нещадно трясло, колеса скрипели, и мое сердце колотилось так громко, что я боялась, как бы не услышали стражники. Почти час мы прождали в очереди к воротам. В это время самую большую опасность представляла смерть от теплового удара. В моем убежище из мешков с зерном становилось невыносимо жарко, воздух стал тяжелым и вязким. У меня закружилась голова, и я чувствовала, как мною овладевает паника.

– Что там у тебя? – услышала я оклик с сованским акцентом.

– Зерно. Я должен был доставить его еще вчера, за что вам спасибо, – проворчал торговец.

– Надо же догадаться таких кляч запрячь в повозки, – другой голос, тот же акцент.

– Кое-то забрал моих мулов! – огрызнулся торговец.

– Нема, да успокойся ты, – произнес первый голос.

Трудно сказать, сердился ли торговец искренне, давая выход раздражению, или он так искусно играл, но это был идеальный способ отвести от себя подозрение. Люди, которым было что скрывать – и не умели этого делать, – нервничали и юлили, не вступали в споры и старались не привлекать внимания.

– И сколько весит мешок?

– Шестьдесят фунтов, – ответил торговец.

Я ощутила, как качнулась повозка, и затем ее резко тряхнуло.

– Ох, Нема, а он не шутит, – натужным голосом проговорил второй стражник, бросив мешок обратно.

– Ладно, проезжай, – произнес первый голос, и повозка снова пришла в движение.

Я вознесла благодарственную молитву Неме, как вдруг второй стражник крикнул:

– Стой!

Повозка резко остановилась, и у меня сердце подскочило к самому горлу.

– Ну что еще? – проворчал торговец.

Я зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, безошибочно уловив лязг доставаемого из ножен меча. Затем повозка накренилась на левый борт под весом стражника, и я почувствовала, как один из мешков вокруг меня свалился со своего места и придавил мне ноги. Я старалась дышать ровно, однако меня снова охватила паника. Или меня обнаружат, или я задохнусь под тяжестью зерна, исход был один.

Я услышала звук, словно лопату вонзают в песок.

– Да что ты делаешь?! Ты же все рассыплешь! – закричал торговец.

– Тебе все равно ссыпать его в бункер, – отозвался стражник, и я поняла, что он пронзает мечом мешки надо мной.

Я напрягла каждый мускул в ожидании, что мои внутренности прошьет клинок. Зерно с шорохом высыпалось из дырявого мешка.

– Сначала отбираете мулов, так теперь еще и это, – возмущался торговец.

Повозка снова качнулась, стражник спрыгнул на дорогу. Теперь я безошибочно угадала звук затрещины.

– Захлопни пасть, – рявкнул стражник. Одна из кобыл заржала, когда и ее шлепнули по крупу. – Проваливай к хренам, старый козел.

Итак, мы оказались в Сове.

* * *

Нас вместе с зерном сгрузили в бункер где-то в юго-западной части города. Торговец был рад увидеть нас невредимыми, хоть это и стоило ему подбитого глаза и смертельного риска.

– Спасибо за лошадей, – сказал он.

Он говорил вполголоса, хотя в этом не было нужды: в бункерах никого не было. И вообще в этой части города стояла пугающая тишина, и это несмотря на ночной час.

– Спасибо вам за помощь, – ответил Вонвальт. – И удачи.

– И вам, – сказал торговец, и они пожали друг другу руки.

Когда громыхание повозки затихло вдали, вновь воцарилось безмолвие, доселе неведомое в Сове.

Мы отыскали укромный угол и улеглись. Даже в это время года в зерновом бункере царил жуткий холод, и нам приходилось жаться друг к другу, чтобы согреться. В этом не было и намека на близость. В иных обстоятельствах я бы пролежала всю ночь без сна, раздумывая над этим, тогда же я слишком устала, замерзла и боялась разоблачения, чтобы думать о чем-то еще.

Я думала, что не смогу заснуть, но в какой-то момент, вероятно, провалилась в сон и проснулась лишь рано утром. Сквозь щели в черепичной крыше проглядывало молочно-бледное небо, розовое с голубым, еще усыпанное звездами. От холода у меня все онемело. Я с трудом поднялась с жесткого пола. У нас не было ни еды, ни питья, впрочем, я слишком нервничала, чтобы думать об этом.

– Нам нужно попасть в Императорский дворец, – сказал Вонвальт. – Караул еще не сменили, а те, что сейчас на посту, сонные и ленивые.

Следуя этой логике, он провел нас через врата Победы, и это красноречиво говорило о его отношении к городской страже.

Мы вышли наружу. Эта часть Совы была мне малознакома, поскольку мы проводили многие часы на северо-востоке города. Отсюда открывался вид на южную стену Библиотеки Закона, и слева от нее виднелось разрушенное и сожженное здание Великой Ложи.

Больше всего тревожило то, что мы находились всего в полумиле от казарм имперской гвардии, угловатого сооружения с колоннами из белого мрамора, увешанного вымпелами и флагами. Оно возвышалось над остальным городом. Там тоже угадывались следы разрушений: пятна копоти после пожара, обломки стрел на крыше и останки баррикад.

– Что же здесь произошло? – проговорил Вонвальт, как и я, захваченный видом.

В то утро мы столкнулись с той же проблемой, что и ночью: вокруг никого не было. Мы двинулись вверх по улице, стараясь, как могли, держаться в тени зданий, пока не дошли до перекрестка, и замерли как вкопанные. Там была застава, люди в доспехах имперской гвардии: черная сталь с отделкой из золота и гамбезоны насыщенного пурпурного цвета с замысловатой вышивкой. Но помимо этого, к своему ужасу, я заметила у каждого на груди грубо намалеванную звезду саварских храмовников. За ними тянулся ряд виселиц, на каждой висел труп. На балках дрались и каркали вороны, расклевывая плоть и глаза мертвых, и никто из солдат даже не пытался их разогнать. На мостовой тоже лежали тела, многие были просто свалены в сточные канавы. Некоторые сильно обгорели и были черными, как куски древесного угля.

– Черт, – прошипел Вонвальт и грубо толкнул меня в проулок.

Я вжалась в тень и двинулась дальше, но вдруг почувствовала, как Вонвальт придержал меня за ворот киртла.

– Шагай быстрее, держись левой стороны, – проговорил он чуть слышно позади меня.

От страха к горлу подступила тошнота. Хотелось снова спрятаться, отыскать место, где можно было укрыться и дождаться темноты. Но Вонвальт все подталкивал меня, и мы торопливо, но осторожно пробирались по лабиринтам сырых переулков. Больше нам никто не попадался. Казалось, все население Совы испарилось, как вода с горячей сковородки.

Мы шли вдоль Петранской улицы в восточном направлении. Вонвальт объяснил, что собирался пересечь восточный рукав Саубера, но план сорвался, когда на мосту Мирана мы увидели очередную заставу. Там тоже дежурили солдаты имперской гвардии, отмеченные звездой Савара, и теперь невозможно было отрицать, что гвардейцы переметнулись на сторону врага.

Вонвальт начинал терять самообладание. Он завел меня в очередной проулок, и мы присели за грудой старых винных бочек на заднем дворе трактира. Нужно было перевести дух.

– Ни души кругом, – проговорил Вонвальт, не в силах скрыть недоумение. – Я надеялся, мы сможем... – он неопределенно махнул в направлении улицы, – ...слиться с толпой. А тут никого.

– Может, стоит дождаться темноты, – предложила я с надеждой.

Если бы нас поймали, нам лишь оставалось надеяться на быструю смерть. В худшем случае нам грозили пытки и казнь. Вонвальт рассчитывал импровизировать и добраться до Императорского дворца, но идея – если можно ее так назвать – успехом не увенчалась. Глупо было и дальше столь безрассудно рисковать жизнями.

Вонвальт, к моему ужасу, покачал головой.

– Нет. Нужно двигаться дальше.

– Нас убьют, – процедила я сквозь зубы. – Светает с каждой секундой.

Вонвальт покусал нижнюю губу.

– Если добраться до Саубера, никто нас не увидит.

– Это вряд ли!

– Хелена, послушай...

– Нет, это вы послушайте, – отрезала я. Мне надоело это безумство. – Это безрассудно. Это глупо. Ясно, что здесь случился какой-то... мятеж. Если продолжим вот так шастать по городу, нас обоих убьют. И что потом? Глупый, нелепый и бесславный конец. Так далеко зайти, только чтобы умереть от рук идиотов-солдат.

Вонвальт уставился на меня. Не уверена, что я когда-то прежде разговаривала с ним в подобном тоне.

– От ваших действий зависят многие жизни. Моя жизнь зависит от вашего благоразумия. Князь преисподней, мы можем подумать хотя бы минуту? Можем взглянуть на суть происходящего, вместо того чтобы метаться как безмозглые курицы?

Вонвальт примирительно вскинул руки.

– Ты права, прости меня. Давай все обдумаем.

– Да, давайте обдумаем, – съязвила я. – Кровь богов.

Несколько секунд мы молча сидели на сырой, грязной брусчатке.

– Хорошо. Ты права. В городе что-то происходит. Вопрос лишь в том, все ли гвардейцы переметнулись или только часть из них?

– Разве есть разница? – проворчала я, хотя ответ был очевиден.

– Если переметнулись все, то Император, скорее всего, мертв, – подчеркнул Вонвальт. – Если это так, то у нас серьезные неприятности, – он задумался на секунду. – Если это так, нечего и думать о победе.

– Но если это просто мятеж? – предположила я в попытке удержать Вонвальта от уныния.

– Значит, еще остались верные Императору люди, и они охраняют Императорский дворец. Пока есть верные солдаты, у нас остаются шансы дать отпор этим... – он поморщился. – Изменникам.

– В таком случае какая-то часть города еще безопасна. – Я жестом предложила ему развить мысль.

– И да, и нет. Я все еще персона нон грата, и меня по-прежнему могут убить на месте. Но это не значит, что император не станет отзывать решение, – напротив, это более чем вероятно, учитывая скудное число его союзников. Но какой-нибудь ретивый солдат может посмотреть на это иначе.

– Хотите сказать, наши враги остаются врагами, но и наши друзья тоже могут оказаться врагами?

– Да. По крайней мере, сейчас.

– Лучше б я осталась с Севериной и казарами. – Я попыталась мрачно пошутить, но в моем голосе прозвучали горечь и злость.

Вонвальт собирался что-то сказать, как вдруг с другого конца переулка донеся окрик. Я машинально вскинула голову, чтобы посмотреть, но Вонвальт обхватил мое лицо ладонями и поцеловал.

Я растерялась. Мне еще не доводилось ни с кем целоваться, кроме как с Матасом в Долине Гейл. Конечно, я представляла, как мы с Вонвальтом поцелуемся, и, возможно, больше, чем следовало бы, но теперь, когда это произошло, все было совсем не так, как я воображала. Его борода царапала мне лицо, ладони пахли землей, а дыхание отдавало табачным дымом. И все-таки у меня захватило дух, сердце забилось чаще и кровь взбурлила от желания. Это был огромный шаг в наших отношениях, и в иных обстоятельствах из этого могло бы что-то зародиться – чего мы оба избегали уже долгие месяцы. Но мне вдруг представилась фон Остерлен в Спящем городе.

Поначалу я приняла это за порыв страсти, которому Вонвальт поддался, прежде чем нас обнаружат и убьют. Но в следующий миг он отстранился и шепнул мне на ухо:

– Прикинься шлюхой.

– Чего? – возмутилась я.

– Просто целуй меня и сделай вид, будто пьяна.

Разочарованная, злая и напуганная, я все же послушалась и на этот раз почувствовала, как его руки шарят по моим ребрам. Вонвальт старательно избегал касаться моих грудей, и это к лучшему, иначе наш спектакль провалился бы. Мне оставалось лишь делать вид, будто я получаю удовольствие от происходящего. По крайней мере, это оказалось несложно.

– Эй, вы чего здесь забыли? – к нам приближался гвардеец.

Он был старше меня лет на десять, светловолосый и белокожий. Как и у других изменников, на его нагруднике была нарисована белая звезда, притом неумело и вблизи выглядела совсем жалко. На нем не оказалось шлема, но в правой руке он держал короткий сованский меч. Не будь он имперским гвардейцем, Вонвальт обезоружил бы его Голосом.

– Скройся, – невнятно бросил через мое плечо Вонвальт, после чего оттянул ворот моего киртла и принялся целовать в шею. Его борода царапала мне кожу как метелка.

– Здесь комендантский час! – отрезал гвардеец.

Нас разделяли всего несколько шагов, и я уже чувствовала спиной его меч.

– Тоже хочешь, приятель? – Вонвальт встал и левой рукой потянул меня за собой. Я уже знала, что правой рукой он взялся за рукоять собственного меча.

– Да твою ж... – выругался гвардеец, когда Вонвальт швырнул меня к нему.

Я взвизгнула в ожидании, что его меч пронзит мне живот. Но гвардеец машинально опустил его и попытался подхватить меня.

– Пригнись, – рявкнул Вонвальт.

Я повалилась на брусчатку, и гвардеец потерял равновесие. Что-то полилось мне на шею и плечи. Я подняла голову и увидела, что меч Вонвальта пронзил гвардейцу шею. Он выпучил глаза и не успел издать ни звука – Вонвальт зажал ему рот ладонью и осторожно опустил наземь.

– Быстрее, помоги стащить с него вещи, – сказал Вонвальт и принялся расстегивать пряжки нагрудника.

Я стояла, глядя на Вонвальта.

– Вы толкнули меня прямо на него.

Он поднял на меня голову, красный от напряжения.

– Да. Но я знал, что делал.

– Он мог заколоть меня.

– Да, но не заколол, и это главное.

Сдерживая досаду, я помогла ему раздеть труп и облачиться в гвардейские доспехи. Это заняло время. Пришлось повозиться со множеством пряжек и ремешков, Вонвальт давал мне указания, но его терпение было на пределе, поскольку мы оба понимали, что приятели убитого очень скоро хватятся своего друга.

– Как я выгляжу? – спросил Вонвальт, когда все было готово.

Я отступила на шаг и смерила его взглядом. К счастью, на пурпурном гамбезоне кровь была не так заметна.

– Кажется, вполне себе.

– Тесновато, – проворчал Вонвальт, оправляясь. – Но это и нужно лишь для отвода глаз.

– И куда вы намерены идти дальше? – спросила я, не в силах скрыть сарказм.

– Так и будем двигаться к реке, – ответил он. – Попадем в Императорский дворец так же, как сбежали из него.

– По туннелю?

– По туннелю.

– Я даже не знаю, где его искать.

– Что ж, – Вонвальт вложил меч в ножны. – Я знаю. Теперь прикинься моей пленницей.

– Сначала уличная девка, теперь пленница, – проворчала я. – Что дальше?

* * *

Важнее всего было избегать баррикад на западной оконечности Миранского моста. Спрятав труп, мы прокрались до конца проулка, и Вонвальт выглянул из-за угла. Там стоял отряд из пяти или шести гвардейцев и кругом угадывались следы жестоких расправ. С ними также был неманский священник в фиолетовой мантии, который что-то тихо говорил солдатам.

– Нет смысла рисковать, – решил Вонвальт. – Попробуем пройти берегом дальше на юг.

Мы двинулись в противоположном направлении, обратно к вратам Победы. Храмовый колокол прозвонил восемь раз, вероятно, возвещая окончание комендантского часа, поскольку на улицах стали появляться люди. Многие старательно отводили глаза, но кое-кто все же украдкой поглядывал на нас. В их взглядах сквозило сочувствие, и поначалу это сбивало с толку, но затем я поняла, что меня принимают за пленницу Вонвальта.

Наконец мы добрались до юго-восточной части города, где преобладала жилая застройка. К небу вздымались многоэтажные дома с видом на Солнечные врата и Эбеновые равнины. Здесь обитали зажиточные горожане, трущобы остались позади – у западной границы между вратами Креуса и Ареной. Это была единственная часть города, где нам не попалось следов разрушений. Находясь здесь, вообще невозможно было представить, будто что-то произошло.

Мы продвигались к югу, где набережная была ниже, и вдоль реки тянулась полоса глинистой, каменистой земли. Там нас еще можно было заметить, но дальше к северу насыпь местами поднималась на добрых пятнадцать-двадцать футов, и, если держаться вплотную к каменной стене, увидеть нас могли бы лишь самые назойливые преследователи.

Но по мере того, как поднималось солнце и город просыпался, становилось очевидно, сколь безумна наша затея. И хоть Вонвальту хотелось двигаться дальше, даже он осознал, что это глупо.

– Думаю, ты права, – сказал он, на редкость уступчиво, хоть я и уловила досаду в его голосе. – Лучше найти укрытие и дождаться темноты.

– Отлично. Теперь нам сидеть посреди грязи и камней и надеяться, что никто не посмотрит в нашу сторону, – съязвила я.

Внутри меня закипала злость. Я понимала, что пробраться в Сову будет непросто, но мы как будто делали все самым глупым из доступных способов.

– Двигаться вдоль реки под покровом темноты совсем не то, что идти по улицам. Здесь нас не увидят. Идем.

Мы отыскали нишу в насыпи. Там было сыро и пахло водорослями, зато нас никто не видел, что было важнее всего.

Прошел еще один день в напряженном ожидании. Время от времени до нас доносились крики и лязг мечей. Мы слышали вопль, по которому Вонвальт, будучи опытным Правосудием, определил, что где-то заживо сжигали человека. Мы гадали, обнаружил ли кто-нибудь убитого гвардейца и отправлены ли отряды на поиски, но Вонвальта это не беспокоило.

– Нас никто при этом не видел, – сказал он. – Даже если идут поиски, нас никогда не найдут. Сова огромна, и они понятия не имеют, куда мы пошли.

Это мало меня утешило, но в конечном счете он был прав. К тому времени, как сгустились сумерки – а поздней весной ждать этого пришлось невыносимо долго, – меня одолела усталость, мышцы затекли и болели, сырость заполняла легкие, и я чувствовала, как пульсирует каждый нерв.

И все-таки мы были живы и нас до сих пор не обнаружили.

Наконец под покровом темноты мы выбрались из укрытия и осторожно двинулись вдоль набережной. Мы промочили ноги в холодных грязных водах Саубера, то и дело поскальзывались в грязи, и я вконец изрезала себе руки о мокрые камни.

На Сову вновь опустились тьма и безмолвие. В этом было что-то зловещее, словно целый город представлял собой мавзолей. Сова запомнилась мне местом непрерывного карнавала, калейдоскопом видов, звуков и запахов. Теперь же здесь было тихо как в могиле.

Путь вдоль набережной оказался небыстрым. Вход в туннель располагался к западу от Дворца Философов, а мы проникли в город через врата Победы. Мы шли так быстро, насколько позволяли условия, но оказалось, что недостаточно быстро. Когда мы проходили под мостом Креуса, нас засек патруль гвардейцев, которые подняли крик и бросились в погоню.

Мы побежали, отбросив всякие предосторожности, по берегу Саубера. Но вместо того, чтобы бежать по вязкой грязи, что задержало бы нас, несмотря на все наши лихорадочные усилия, мы взбежали по каменным ступеням слева и продолжали бегство по мощеной улице.

Меня охватил ужас. Я понимала, что нас сожгут живьем, если поймают. Хоть я ничего не ела почти два дня, у меня откуда-то нашлись силы. Ничто не придает столько прыти, как страх смерти.

Теперь мы бежали по Баденской улице, далеко от потайного туннеля во дворец, наши движения сковывал холод и налипшая грязь. Но впереди я увидела еще больше имперских гвардейцев, отмеченных белой звездой, еще больше трупов, виселиц и баррикад. Вся Сова представляла собой смертельный лабиринт, а мы, как загнанные крысы, искали единственный безопасный путь.

– Туда! – прокричал Вонвальт, хватая меня за локоть и увлекая к рынку. Вымощенный булыжником, рынок имел несколько конструкций, за которыми можно было укрыться. Но мы бежали дальше, кровь шумела в ушах, а горло саднило. Нас преследовала большая группа солдат.

Мы оказались в обезлюдевших ремесленных кварталах. Я не могла представить, чтобы в столь оживленном месте было бы так тихо. Когда мы проносились между литейными цехами и кузницами, оружейными и металлургическими мастерскими, я видела напуганные лица в окнах и дверях. Никто из обитателей не предложил нам помощи.

Я не знала, куда Вонвальт надеялся добежать. Вскоре мы уперлись бы в стену Эстре, и там наш выбор был невелик: мы могли повернуть к северу, к вратам Волка, или к югу, где путь нам вновь преграждал Саубер. Бежать было некуда.

Впрочем, это не имело значения. Наши преследователи были полны сил и решимости, мы же – слишком измотаны и ослаблены. Вонвальт свернул не туда, и мы оказались перед стеной.

– Встань сзади меня, – распорядился Вонвальт, выставив перед собой короткий меч.

– Вот еще, – огрызнулась я, доставая собственный меч.

Я была так измотана, физически и душевно, что даже видела избавление в смерти – или могла бы видеть, если бы не знала, сколь унылое существование ожидало меня в загробном мире. Но возможность освободиться от всего этого, не знать происков и интриг, мыслей о войне, жестокости и смерти, о некромантии, Связанности и драэдической магии, не терять больше друзей и не видеть, как новые города предают огню, а людей убивают и держат в страхе, – все это наполняло меня глубоким чувством фатализма. «Пусть это останется позади, – думала я. – Пусть это все закончится, тем или иным образом».

Из-за поворота показались преследователи. Несколько человек имели при себе арбалеты, и мы ничего не могли им противопоставить.

– Бросайте оружие! – произнес старший из гвардейцев.

– Мы не станем бросать оружие лишь затем, чтоб вы могли увести нас и сжечь живьем, – ответил Вонвальт.

Солдаты вскинули арбалеты, и я невольно охнула в ожидании, что меня вот-вот прошьют болты.

– Постойте, – произнесла женщина-гвардеец, проталкиваясь вперед.

Она прошла по проулку, пока не оказалась на полпути между нами и своими товарищами.

– Вы лорд-префект, – сказала она, прищурившись.

Меч в руке Вонвальта дрогнул.

– Был им, – ответил он. – Император лишил меня титулов и приговорил к смерти.

Я не ожидала, что он скажет такое, но у него были причины выразиться именно так.

Женщина помедлила.

– Я думала, вы мертвы, – проговорила она неуверенно.

– И все же вот он я.

– Что вы здесь делаете? Почему крадетесь в темноте... и в этих доспехах? Вы украли их, не так ли?

Я готова была поспорить, даже в таких обстоятельствах Вонвальта покоробило столь неуважительное обращение.

– Я здесь, потому что здесь все. Я не намерен отсиживаться в глуши и хочу все исправить.

– Каким же образом? На чьей вы стороне?

– На своей собственной, – прорычал Вонвальт.

Женщина обдумывала услышанное.

– Отведите его к сенатору, – распорядилась она затем. – Он решит, как с ними поступить.

– Какому сенатору? – спросил Вонвальт.

– Сенатору Янсену, кому же еще?

Вонвальт сумел сохранить каменное выражение, но от меня не укрылось его удивление.

– Если вы решитесь бежать, – бросила через плечо женщина, – мы вас и в самом деле сожжем.

XV

Новые враги

Нас вели по темным улицам Совы, и в голове у меня вихрились мысли. Сначала мы шли на запад по улице Креуса до самого храма Немы и оттуда повернули на юг, к храму Савара. На пути нам попадалось множество предателей-гвардейцев. Мы привлекали к себе немало внимания, и молва о возвращении и поимке лорда-префекта разошлась довольно быстро.

Спереди храм Савара почернел от копоти в тех местах, где пламя коснулось мраморного фасада. Всюду был разбросан мусор, сломанные стрелы, части доспехов, забытый щит соле – и красноречивые ржаво-красные пятна на брусчатке. Схватка здесь была беспорядочной и кровавой.

Двери храма оказались распахнуты, и нас ввели внутрь. В последний раз, когда я была в храме Савара, мы помешали незаконному сеансу некромантии. Но в этот раз вместо ужаса загробной жизни нашим взорам предстали ужасы человеческого бунта. Какие бы семена измены Клавер ни посеял в столице – они дали и всходы, и плоды.

Пламя Савара по-прежнему горело в гигантской жаровне, наполняя теплом громадный сводчатый атрий. Нас провели по крытой галерее и по узкой каменной лестнице – в просторный, округлой формы мезонин с видом на статую бога-отца Савара. Дальше мы прошли по коридорам в ту часть храма, где прежде, вероятно, располагались кабинеты обенпатре. Дверь был открыта, и мы увидели хорошо освещенное и с нарочитой вычурностью обставленное пространство.

За столом сидел сенатор Тимотеуш Янсен.

– Что такое? – спросил он, не поднимая глаз от бумаг на столе.

– Сир, у нас сэр Конрад Вонвальт и его... гм, спутница.

Изумление на лице сенатора – человека, который как никто другой мог скрывать столь предательские эмоции, – хорошо врезалось мне в память.

– Что ж, – ядовито произнес Вонвальт. – Не думал, что меня еще может что-то удивить. Примем это как наказание за высокомерие.

Я никогда прежде не видела Янсена таким растерянным. До того он всегда был находчив и имел наготове шутку или колкое замечание. Пожалуй, это был самый умный человек из всех, кого я знала, после Вонвальта. И видеть его сбитым с толку все равно что видеть сбитым с толку Вонвальта – это внушало глубокую тревогу.

На нем были те же черные доспехи имперской гвардии, а на плечах пурпурный плащ, скрепленный двумя крупными застежками в виде волчьих голов.

Янсен взглянул на гвардейцев.

– Благодарю. Можете нас оставить.

Солдаты грубо усадили нас в кресла перед столом – вдвойне неудобные, поскольку руки у меня были стянуты за спиной – и вышли, захлопнув дверь.

– Почему, Тимотеуш? – спросил Вонвальт спокойнее, но по-прежнему со злобой в голосе. – Ради Немы, почему?

Янсен протяжно вздохнул. Он взял графин вина и наполнил три бокала, после чего встал и обошел вокруг стола.

– Я намерен развязать вам руки, – сказал он. – Или это будет неразумно?

– Крайне, – огрызнулся Вонвальт, и все же Янсен распутал веревки.

Вонвальт лишь потер запястья, и Янсен шагнул ко мне.

Как только мои руки оказались свободны, я со всей силы отвесила ему пощечину.

– Чтоб тебя! – выругался Янсен и попятился назад, пока не врезался в стол, сбив все, что там было, на пол, – чернильницы, безделушки и украшения.

– Кусок дерьма, – прорычала я и встала, чтобы ударить его еще раз. Но в этот раз он перехватил меня за предплечье и силой усадил обратно в кресло.

Дверь распахнулась, и мы все повернули головы. В проеме застыл гвардеец, на его лице читалось беспокойство.

– Все в порядке, сир? – спросил он, неуверенно озирая кабинет.

– Все в порядке, проваливай! – рявкнул Янсен. На щеке у него вырисовывался отпечаток ладони. – И хватит шастать у меня под дверью!

Гвардеец скрылся. Янсен вернулся на свое место и указал на вино.

– Мы не хотим, – сказал Вонвальт, даже не взглянув на бокалы. – Мы не ели два дня и почти не пили.

– Я велю принести воды, – проворчал Янсен.

Повисло молчание. Столько вопросов и столько возможных ответов. И совершенно непонятно, с чего начать. Я могла думать лишь о том, как сэр Анцо и Данаи предостерегали нас насчет Янсена, хоть и туманно.

– Вы не ответили на мой вопрос, – промолвил наконец Вонвальт.

– Нет, не ответил. – Янсен тронул покрасневшую щеку. – У вас тяжелая рука, Хелена.

Я лишь свирепо уставилась на него.

– Что ж, справедливо будет сказать, что за время вашего отсутствия произошло многое. – Он взял перо и обмакнул в чернила, после чего принялся что-то записывать и одновременно продолжал: – Какое-то время назад Император получил сообщение – вернее, Императорский страж получил сообщение. По слухам, с ним связались шаманы из Спирит-рад, что в Киарай. Проникли в его сон. Можете такое вообразить?

Вонвальт хранил молчание, и Янсен продолжал что-то записывать.

– Должен вам сказать, это наделало шуму. В сообщении говорилось, что Бартоломью Клавер и маркграф Владимир фон Гайер прибрали к рукам Керак. Клавер якобы натаскал жрецов в драэдической магии и замышлял двинуться на север и свергнуть Императора. Необычное сообщение, хотя, видит Нема, вполне обыденное – в некоторых кругах, – с этими словами он взглянул на Вонвальта. – И разом произошли десятки событий. Событий, назревавших довольно давно, – он закончил писать и отложил перо. – Вы умны и, несомненно, догадались, что здесь произошло.

– Переворот, – сквозь зубы процедил Вонвальт. – Руками Клавера и его союзников внутри города.

Неужели это возможно? Клавер мог войти в Сову, не встретив сопротивления, как того опасался Вонвальт? Его опасения всегда казались несколько преувеличенными. В конце концов, лишь немногие в столице – да и во всей Империи – извлекали выгоду от восшествия Клавера на трон. Почему же на улицах не было беспорядков? Да, были солдаты имперской гвардии, но даже они не могли перебить всех. Наши усилия оказались бы напрасными, если бы Сова перешла в руки врага до прихода наших сил.

– Да, переворот. Но преждевременный. Это послание Императорскому Стражу – и мне было бы крайне любопытно узнать, каким образом оно было доставлено, – вызвало немалую панику. И в некоторых кругах эта паника... подогревалась. То, что должно было стать свершившимся фактом, едва не оказалось задушено в зародыше. – В его тоне было нечто странное, чего я пока не могла уловить. Янсен откинулся на спинку стула и продолжал: – Млианары и саварцы захватили примерно треть города, значительную часть к западу от главного канала Саубера. При содействии Милены Бартош мы убедили половину имперской гвардии примкнуть к нам.

Я уже слышала это имя, когда мы с Брессинджером наблюдали за дебатами в Сенате. Бартош была префектом Легионов, возглавляя сованские Легионы и имперскую гвардию в мире политики. Она была известна своей приверженностью млианарам.

Янсен подвинул к Вонвальту листок бумаги. Вонвальт взял его так, чтобы и я могла прочесть написанное. Сенатор между тем продолжал говорить, словно ничего не произошло.

Далее был указан адрес, который нам следовало запомнить. Вонвальт вернул записку Янсену. Сенатор многозначительно взглянул на него, после чего поднес листок к пламени свечи и бросил на пол.

Вонвальт не растерялся.

– Не ожидал, что вы отметите себя белой звездой. Я-то всегда полагал, что вы окажетесь по правильную сторону истории.

Янсен иронически хмыкнул.

– Вы еще не поняли, сэр Конрад? Я намерен быть по правильную сторону истории, потому что пишет ее Клавер.

– Бесхребетный ублюдок, – со злостью процедил Вонвальт.

Сенатор фыркнул.

– Бесхребетный ублюдок не достиг бы того, чего достиг я, – и выжил. – На краткий миг маска сползла с его лица, он поморщился от мимолетных воспоминаний. Мне стало любопытно, на что он пошел, чтобы сидеть сейчас здесь, в этом кабинете. – Но не стоит беспокоиться. Через несколько дней мы соберем достаточно сил, чтобы взять штурмом Императорский дворец. Уверен, у вас остались прекрасные воспоминания об этом месте.

– Император жив? – спросил Вонвальт.

– О да, – ответил Янсен, неотрывно глядя Вонвальту в глаза. – Думаю, всем нам хотелось бы вскрыть ему череп и разузнать его мысли, – он многозначительно вскинул брови. – Прежде всего, мне интересно, как он рассчитывает выйти из этого положения.

Еще раз многозначительно взглянув на нас, Янсен шагнул к дальней стене. Он продолжал разглагольствовать о восстании, словно и не вставал из-за стола, и нажал на секцию деревянной обшивки. Часть стены сместилась, открывая проход к потайной лестнице. Сенатор жестом велел нам с Вонвальтом уходить по ней, но перед этим сунул Вонвальту кинжал.

– Вас же убьют, – прошипел Вонвальт, когда мы оказались рядом с Янсеном, но тот предостерегающе помотал головой и продолжал говорить, как если бы выступал с речью в Сенате. Даже когда мы прошли в сырой коридор и дверь за нами закрылась, я слышала его голос, словно все мы по-прежнему сидели за столом.

Хоть я недоумевала, каким образом Янсен вдруг оказался во главе вооруженного мятежа, смотреть в зубы дареному коню было неразумно. Мы стали спускаться по холодным сырым ступеням. Нас окружала кромешная тьма, но вдоль лестницы тянулись железные поручни, и мы шли довольно быстро. Одолев спуск, мы оказались в узком изогнутом туннеле. Мы двинулись по нему.

Мы дошли до конца туннеля. Приставная лестница вела к люку, устроенному в полу неприметной комнаты. Забравшись в комнату, мы опустили крышку люка, вышли из комнаты и оказались в пустом доме. Несколько минут мы молча стояли в ожидании, что кто-то появится, но при ближайшем рассмотрении показалось, будто дом... ненастоящий, как декорация. Возле окон стояла какая-то мебель – стекло в окнах было мутным и полупрозрачным, – но на этом все. Снаружи в комнату падал тусклый оранжевый свет уличных фонарей.

Вонвальт сдвинул засов с двери и выглянул наружу. В комнату повеяло знакомым теплым запахом сованских улиц.

– Никого. Пошли, – вполголоса скомандовал Вонвальт.

Мы вышли в узкий мощеный переулок, стиснутый двумя высокими зданиями. Я торопливо огляделась и увидела на юге Арену. Значит, мы оказались посреди жилого квартала, занимавшего западную часть города и протянувшегося от врат Креуса, вдоль Гуличской стены до самых врат Победы. Встреча с имперской гвардией здесь казалась маловероятной, поскольку этот лабиринт улиц был слишком обширен и едва ли имел стратегическое значение.

Дом, что указал в записке Янсен, находился в другом квартале, ближе к центру города, недалеко от Дворца Философов. Путь был неблизкий – следовало пересечь половину города, – и, хоть это отнимало время, Вонвальт выбирал дорогу со всей осторожностью. Это была временами страшная и мучительно долгая прогулка, но прошла она без происшествий.

Примерно на полпути мы остановились на западном берегу реки Саубер, чтобы посмотреть на пешеходный мост, устроенный для удобства обитателей Вершины Префектов. Я окинула взглядом это естественное плато, чья южная оконечность представляла собой скалистый утес, из которого как будто вырастала россыпь богатых вилл.

– Интересно, кто сейчас занимает ваш дом, – проговорила я.

Мне вспомнился персиковый сад на заднем дворе старой виллы и тот странный, неловкий момент, когда мы с Вонвальтом едва не открылись друг другу.

– Возможно, он пустует, – ответил Вонвальт. Он со вздохом подобрал камешек с земли и бросил в реку. – Не знаю, что и думать насчет Тимотеуша.

– Это же обман, так? Его измена.

– Да. Или новое предательство.

– В каком смысле?

– Быть может, он заманивает нас в очередную ловушку.

Я задумалась.

– Интересный подход.

– Согласен. Но Янсен думает иначе, он мыслит как Клавер. Он способен удерживать в уме множество различных комбинаций и исходов и в соответствии с ними выстраивать свои планы. Да, он освободил нас, но я не удивлюсь, если это окажется частью иного замысла.

– Ума не приложу, как он добился такого положения, – сказала я, пытаясь отыскать взглядом дворец префекта. – Если он и в самом деле хаугенат, ему наверняка пришлось выдержать суровую проверку верности саварцам.

– О, можешь не сомневаться. – Вонвальт сощурился, всматриваясь в темноту, и я проследила за его взглядом, но ничего не увидела.

– Я правильно поняла его намеки? Он хочет, чтобы вы поговорили с Императором?

– Да. И попали во дворец по туннелю. Тому, что проходит под улицей Креуса. По которому мы сбежали из подземелья, – добавил он, словно я знала несколько туннелей, ведущих из Императорского дворца под улицей Креуса.

Несколько минут мы хранили молчание. Ночь стояла теплая и ясная, в воздухе Совы витали пыль и возмущение. Мы так долго планировали битву против Клавера и его храмовников в столице, что даже не рассматривали вероятность битвы за столицу. Имперская гвардия была продажна, об этом в Сове знал каждый, но это вопрос денег, не религии – впрочем, зачастую то и другое оказывалось неразделимо, учитывая богатство Неманской церкви.

– По всей видимости, наше послание Кимати оказалось во многих отношениях удачным. Вооруженные восстания для Совы не редкость – об этом скажет любой студент-историк. Но те, что увенчались успехом, достигали этого успеха стремительно. Чем дольше затягивается восстание, тем быстрее мятежники теряют запал. Люди начинают дезертировать, когда их позиции становятся все более шаткими. Первое условие переворота – стремительность. И если Янсен втайне саботирует интересы саварцев, скорее всего, он будет призывать к осторожности. Удержание мостов и возведение баррикад, на первый взгляд, выглядит оправданным, но... – Вонвальт покачал головой, втягивая воздух сквозь зубы. – Каждый день, пока Сова остается во власти Хаугенатов, приближает мятежников к провалу. У них был неплохой шанс захватить Императорский дворец – в первый день.

– Думаете, они дожидаются, пока прибудет Клавер? – спросила я.

Вонвальт кивнул.

– Скорее всего. Все, что им требуется, – это удерживать под контролем какие-то из ворот. За стенами десять тысяч человек – ничто. Чтобы осадить Сову, понадобится сотня тысяч. Но десять тысяч на улицах... – он вздохнул. – В общем, это уже совсем другое дело.

Мы снова двинулись в путь и за час до рассвета добрались до места, которое указал Янсен. Это был добротный дом из кирпича и балок, с приятным видом на Саубер. В таком доме мог бы жить состоятельный купец – но не человек, которому некуда девать деньги.

Прежде чем подойти, мы убедились, что вокруг безопасно. Мы не увидели ни света в окнах, ни какого-либо движения внутри. Когда мы приближались, у меня возникло недоброе предчувствие.

– Если что-нибудь случится, если что-то пойдет не так, если почувствуешь хотя бы намек на опасность – беги. Ты меня поняла? Помнишь, что я говорил тебе насчет денег, которые оставил для тебя? Имя, на которое открыт счет, и секретное слово?

Я сглотнула и кивнула.

Вонвальт постучал в дверь.

Долгое время ничего не происходило. Стояла непроницаемая тишина, и тишина эта казалась неестественной, словно сам город затаил дыхание. Затем Вонвальт постучал снова, и на этот раз мы услышали какое-то шевеление в доме.

Когда за дверью послышались шаги, у меня заколотилось сердце. Судя по шороху, кто-то посмотрел в глазок, затем я различила звук сдвигаемых засовов, и наконец дверь отворилась – но не чуть, а сразу настежь.

– Чтоб меня, как я рад вас видеть, – произнес знакомый голос.

Перед нами стоял сэр Радомир.

XVI

Нежданная встреча

Казалось, мой мозг вот-вот взорвется. Но как бы мне ни хотелось услышать ответы, человеческие потребности оказались сильнее.

Шериф провел нас внутрь и запер дверь на засов, и мы первым делом напились болотного эля. Сэр Радомир достал пирог, черствый и холодный, но в тот миг я была рада любой пище.

– Наверху есть вода, если хотите помыться. Одежда тоже есть, только не знаю, подойдет ли вам, – сказал сэр Радомир.

В отличие от Янсена, он был в простых бриджах и дублете, без саварских атрибутов. Вид у него был усталый как никогда.

– Позже, – ответил Вонвальт с набитым ртом.

– Как бы ни стало слишком поздно, – тихо проговорил сэр Радомир.

– Что вы здесь делаете, – спросил Вонвальт. – Я рад вас видеть, но ваше присутствие здесь может возвещать лишь дурные вести. Прошу, не говорите, что наша языческая армия разбита.

К нашему счастью, шериф покачал головой.

– Нет, с ними все хорошо. Больше того, есть пополнения. По крайней мере, в этой части ваш план сработал. Несколько сотен из Ольденбурга, еще сотня из Эспы. Барон Хангмар обещал полтысячи солдат. Возможно, даже удастся привести часть Легионеров из Кольштадта, хоть это и маловероятно. Все движутся к Вольфенсхуту, как вы и велели, но это займет время. Недели две, не меньше, а потом еще неделя, чтоб прибыть сюда.

Вонвальт облегченно вздохнул.

– Слава Немее. Отличная работа, сэр Радомир. Отличная работа! – Он похлопал шерифа по плечу. – Я в неоплатном долгу перед вами.

– Рано благодарить. Все еще может обернуться не в нашу пользу. Эти язычники неуправляемы, и наш союз пока держится лишь на вере. Но я не удивлюсь, если до нас дойдут вести, что все рухнуло, – он махнул рукой, словно пытался развеять мрачные мысли. – В любом случае, события нас опередили, – он обвел рукой вокруг, имея в виду Сову. – Как вы здесь оказались?

Вонвальт поведал ему обо всем, в том числе о катастрофе, постигшей нас в Спирит-рад, и злополучной резне на Южных равнинах, о намерении фон Остерлен уничтожить запасы черного пороха, прежде чем он достигнет Совы, и новость о том, что Клавер уже движется на Саксанфельд.

– Да, – задумчиво произнес сэр Радомир, глотнув вина. – Он собирается убить князя Луку. Пресечь род Хаугенатов.

– Расскажите, что здесь произошло. Вы наверняка поддерживаете связь с сенатором Янсеном. Что он задумал? Какие цели он преследует? Расскажите мне все с самого начала.

– Мне известно не так уж много...

– Просто расскажите, что вам известно, – нетерпеливо потребовал Вонвальт. – Нема, никогда в жизни меня так не тяготило неведение.

Шериф закрыл глаза и поджал губы в попытке сдержать раздражение.

– До меня доходили новости, что вдоль Ковы прошла череда нападений. Это произошло согласованно, в определенное время в конкретный день. Легионы в смятении, какие-то в осаде, какие-то разбиты. Я даже слышал, будто некоторые полностью уничтожены. Как по мне, так это явно уловка леди Илианы, чтобы помешать Императору укрепить Сову.

Вонвальт поморщился.

– Продолжайте.

– В то время я был в Вайсбауме. На фоне таких новостей я решил отправиться на юг, в столицу, и разыскать здесь ваших союзников. Мне известно, вы близки с сенатором. Я хотел подготовить почву к подходу язычников. Последнее, что нам нужно, – это чтоб имперская гвардия двинулась на север и разбила нас в поле. – Вонвальт кивнул, это был разумный шаг. Его решение оставить шерифа здесь полностью себя оправдало. – Но не успел я приехать, как случился этот проклятый мятеж. По слухам, до Императора дошли новости, будто храмовники двинулись на север, намереваясь захватить Зюденбург, а затем вторгнуться в Сову. Потом со Стражем случился какой-то припадок или еще какая хрень – из того, что вы рассказали, думается мне, вы знаете, что произошло.

– Верно.

– Так вот, потом все происходило очень быстро. Саварцы и примерно половина имперской гвардии во главе с Миленой Бартош, да еще... Нема... безумная толпа, поднятая патрициями, несущими всякую чушь... – Он глотнул эля и подлил себе еще. – ...В общем, они попытались взять дворец штурмом и получили крепкую взбучку. Такого нелепого бунта вы еще не видели. На этом бы все и кончилось, но мятежники укрылись в храме Савара и вновь собрали силы. А на следующий день снова атаковали и сумели отбить часть территории. Ввели комендантский час, – он пожал плечами. – И с тех пор отлавливают хаугенатов и тех Правосудий, что остались – а таких немного, – и сжигают их.

– Но вы говорили с сенатором Янсеном.

– Да, я говорил с ним. Рассказал, чем вы заняты и чего мы добились на Севере. Хоть он сам и предложил этот план еще тогда, в крепости Остерлен, он как будто не ожидал, что у нас получится. А на следующий день я увидел его в гвардейских доспехах, с белой звездой на груди. Я думал, что своим длинным языком погубил всех нас, и уже собирался убраться из города, пока оставалась возможность. Но дня три назад он послал кого-то разыскать меня, и мы встретились на площади Победы, возле таверны, ну, той, где над входом еще малый в мантии.

– Философ, – немедленно сообразил Вонвальт.

– Точно. Так вот, мы встретились и поговорили. Он сказал, что к нему пришли в самом начале, и для него это не стало неожиданностью, учитывая, кто он. Признаюсь, я тоже думал, что его убьют первым делом, но этот Янсен – как угорь. Он давно пустил в ход все свои средства – всюду забросил удочки. Должно быть, он предвидел все это: вопрос «когда», а не «если». Тайно устраивал свое положение среди саварцев, играл на обе стороны. Он не стал говорить, каким образом добился этого, но думаю, по его вине были убиты некоторые из его людей, чтобы уловка удалась. Он безжалостный человек.

– Так и есть, – согласился Вонвальт.

– Я бы не стал доверять ему ни на грош, но, как бы там ни было, думаю, он по-прежнему действует в интересах Императора. В конце концов, он вас отпустил.

– Это так.

Несколько секунд мы задумчиво молчали.

– И что же дальше? – спросил затем Вонвальт. – Янсен дал вам какие-то указания?

– Но перед этим еще кое-что, – мрачно проговорил сэр Радомир. – Я давно хотел выбросить это из головы... какая-то языческая чепуха...

– Говорите же, ну.

Шериф прокашлялся.

– Эта леди Фрост – непростая женщина. Всю дорогу на юг они проводили ритуалы с этим шаманом Ульрихом, «черпали здоровье из загробного мира». Она считает, что Клавер замышляет что-то гнусное – нечто более гнусное, чем обычно. После неудачи в Кераке.

– Продолжайте, – сказал Вонвальт, потирая переносицу.

– Леди Фрост говорит, что Клавер создает... сосуды. Автоматоны. Не такие, каких она держала в Моргарде... а вроде тех, что Клавер создавал в Кераке. Эти жуткие часовые.

– Хотите сказать, он использует их в качестве дозорных? – уточнил Вонвальт.

– Нет. Способ тот же самый, та же руна пленения, или как там его, но Клавер поднимает убитых и превращает их в солдат. Мне неведома их природа, – добавил он поспешно, – но если это те же творения, что встретились Хелене...

– Нема, – выдохнула я. – Одного мне хватило. Это все равно что отбиваться от бешеного волка.

Мгновение Вонвальт обдумывал услышанное.

– Страница из Кодекса изначальных духов, что ты оставила ему, – сказал он затем, и я не сразу сообразила, что его слова обращены ко мне. – Там содержалось руководство по созданию таких сосудов.

– Да, – произнесла я медленно. Что-то в голосе Вонвальта заставило меня принять защитную позицию.

– Это то немногое, что у него осталось, после того как ты сожгла книги в святилище.

Я не уловила вопросительного тона в его голосе и не стала отвечать. Повисло неловкое молчание.

– Если бы вы видели этих... – начала я, но Вонвальт сменил выражение лица.

– Нет-нет, Хелена, я тебя не виню, – сказал он, хотя, как мне показалось, именно это и происходило. Но прежде чем я успела что-то сказать, он продолжил: – Нам лишь остается подумать, как справиться с ними.

– Вы неукротимы, – с уважением проговорил сэр Радомир. – Признаюсь... я давно оставил надежду на благополучный исход.

– Знаю, – ответил Вонвальт. Шериф посмотрел на него так, словно получил пощечину. – Именно поэтому мне нельзя сдаваться. И раз уж на то пошло, я тоже должен признаться, что устал от этого... всего. От Клавера, храмовников, патрициев... и еще много от чего еще. Не сомневаюсь, в этом испытании мне придется отдать жизнь. И я был бы рад такому концу, если бы только не знал, какие ужасы ожидают меня по ту сторону, – он как будто выражал мои собственные ощущения. – Из одного ада в другой. Прекрасный выбор.

Сэр Радомир налил эля и передал Вонвальту. Тот не стал отказываться.

– Вы спрашивали, какие указания дал мне сенатор Янсен, – заговорил шериф. – Он что-то замышляет. Мятеж плохо организован и разрознен, и мне кажется, Янсен преднамеренно руководит им так, чтобы потерпеть неудачу. Не знаю точно, что у него на уме, но думаю, он положил глаз на Коллегию Прорицателей. Там есть группа неманских заговорщиков, что получают указания от Клавера и передают их дальше. Ходят слухи, будто они тоже к чему-то готовятся. А глядя на все это языческое дерьмо, я не сомневаюсь, что готовится нечто ужасное.

Вонвальта эта новость явно встревожила.

– Какая роль отводится вам?

– Пока никакой. Я жду здесь на случай, если понадоблюсь. А вы что будете делать?

– Мне нужно поговорить с Императором, и поскорее. Пройдем тем же путем, что и в прошлый раз, – вы, конечно, помните.

– Да, – устало проговорил сэр Радомир и кивнул Вонвальту. – Вы едва на ногах держитесь.

– Так и есть. – Вонвальт огляделся. За окном понемногу светало. – Переждем здесь, отдохнем, – сказал он к моему великому облегчению. Еще одна попытка попасть во дворец при свете дня была бы безумием. – А когда стемнеет, отправимся в Императорский дворец.

Мы встали, и Вонвальт ушел. Я услышала, как он поднимается по лестнице.

Я развернулась к сэру Радомиру и немедленно заключила его в объятия.

– Нема, я думала, что больше вас не увижу, – прошептала я, уткнувшись ему в плечо. Я ужасно по нему скучала.

Сэр Радомир ответил на объятия, после чего взял меня за плечи и чуть отстранил.

– Как он с тобой обращался? – спросил он вполголоса и поднял взгляд к потолку. – Наш хозяин и повелитель.

– Хорошо. Ну... как обычно. У него хватает забот.

– Как у всех нас, – проговорил сэр Радомир и несколько мгновений изучал мое лицо. – Береги себя, Хелена. Ты меня поняла?

Я кивнула.

– Хорошо... обещаю.

Шериф не сводил с меня глаз.

– Если я понадоблюсь, неважно зачем, я приду по первому зову. Ты понимаешь это?

Я печально улыбнулась и еще раз обняла его.

– Знаю, – прошептала я ему на ухо.

И отправилась поискать себе место, где могла бы поспать.

* * *

Ночью мы вышли из дома, оставив сэра Радомира на случай, если у Янсена появятся для него указания. Отдых пошел нам на пользу. Я выспалась, досыта наелась и переоделась в чистую одежду. И все-таки нас ждала еще одна напряженная ночь, когда за каждым углом подстерегала смертельная опасность.

Вновь мы пробирались по городу. В тех кварталах, которые, по словам Янсена, были свободны от саварских отрядов, мы продвигались чуть быстрее и увереннее, но отсутствие лояльных Императору гвардейцев бросалось в глаза. При всей нашей осторожности путь был недолгий: небольшой отрезок по улице Креуса и оттуда снова к набережной. На противоположном берегу в небо вздымался храм Немы.

На поиски потайного входа в подземелье ушло гораздо больше времени. Никому из нас не приходило в голову, что его могли обнаружить и засыпать, но, к счастью, этого не произошло. Окажись так, не знаю, что бы мы делали. Казалось, время уже работало против нас.

В туннеле шириной меньше трех футов царил непроглядный мрак. Это был долгий путь, ползком и в тесноте, по зловонной земле, пропитанной сточными водами – «что грязь, что дерьмо», как выразился бы сэр Радомир, – и не хватало пространства, чтобы развернуться. И все это меркло в сравнении с тем, куда он вел: мы оказались в имперских катакомбах. Нас могли убить на месте, едва мы выбрались бы из туннеля.

На службе у Вонвальта мне не раз приходилось рисковать, но этот туннель я запомнила исключительно хорошо. Мне представлялись самые ужасные сценарии смерти: попасть под обвал, захлебнуться грязью, утонуть при подъеме воды в реке... Конечно же, ничего такого не случилось, и мы лишь долго и монотонно ползли по грязи.

Наконец мы выбрались в катакомбы. Впрочем, это были не вполне катакомбы, а скорее пустой склад или что-то в этом роде: низкие сырые коридоры и камеры, где попадались лишь кипы старой бумаги и пропахший ветхостью хлам. Мы стояли и пытались отдышаться. Нам пришлось преодолеть ползком полмили, и нас трясло от усталости. Мы вымазались в грязи, от нас воняло, и все наши попытки очиститься и переодеться в чистое ни к чему не привели.

– Будет обидно, если это не сработает, – проговорила я.

Вонвальт рассмеялся и грубо хлопнул меня по плечу.

– Идем. Будем надеяться, что я прав. Видит Нема, нам должно повезти.

Мы ощупью продвигались по пустым, заброшенным коридорам и камерам. В первый раз, когда нам довелось проделать этот путь, мы прошли через пытки, и нам на головы надели мешки. Мы двигались вслепую, полагаясь лишь на внутренние ощущения.

Наконец мы набрели на каземат, далеко не такой внушительный – и внушающий ужас, – как главная тюрьма, где располагался Извлекатель истин. Это было сырое, ничем не примечательное место, большей частью пустое. Вдоль стен тянулись камеры, отделенные железными решетками, но единственным источником света служил факел в конце помещения.

– Держись за мной и делай то же, что и я, – сказал Вонвальт, пока мы шли по проходу.

Повернув за угол, мы наткнулись на одинокого стражника, с длинными волосами и бородой, в простом дублете и бриджах. Он изучал какие-то бумаги при тусклом свете факела. Рядом с ним к стене были прислонены меч в ножнах и нагрудник.

Вонвальт кашлянул, и стражник вскинул голову. При виде нас он непроизвольно раскрыл рот.

Вонвальт поднял руки, показывая, что не собирается нападать, хотя меч убитого гвардейца оставался при нем.

– Прошу, выслушай меня, – сказал он. – Мне нужно поговорить с Императором.

Стражник потянулся за мечом.

– Не двигаться, – произнес Вонвальт Голосом Императора.

Стражник замер и повалился на пол. Вонвальт забрал его меч и передал мне, после чего наклонился и помог стражнику усесться обратно за стол. Тот пребывал в оцепенении.

– Вот. – Вонвальт подал ему кружку с болотным элем, стоявшую на столе.

Уставившись на Вонвальта, стражник послушно взял кружку и сделал глоток.

– Слушай меня внимательно, – сказал Вонвальт. – Я не причиню тебе вреда. Мне нужна помощь. Мое имя сэр Конрад Вонвальт. Тебе известно, кто я?

– Вы б-были лордом-префектом, – пролепетал стражник, широко раскрыв глаза. – Я думал, вы мертвы. Все так думали.

– Что ж, это не так, – сказал Вонвальт. – Император во дворце?

Стражник кивнул.

– Мне нужно поговорить с ним. Он захочет выслушать меня. Ты сможешь это устроить?

У стражника был встревоженный вид.

– А вы что намерены делать? – спросил он.

– Будем ждать здесь, – небрежно ответил Вонвальт.

Пару секунд, показавшихся мне вечностью, стражник думал, как ему быть.

– Хорошо, – сказал он настороженно и ушел.

Казалось, мы прождали час, хотя, скорее всего, прошло не больше пятнадцати минут. Стражник вернулся, но на этот раз в сопровождении двух гвардейцев, темнокожей уроженки Южных равнин и белой сованки. Обе поморщились, едва уловив исходящее от нас зловоние.

– Император готов выслушать вас, – сказала белая женщина.

Вонвальт выдохнул и убрал руку с меча.

– Хорошо, – ответил он.

Женщина наклонилась ближе, хоть это явно было ей неприятно.

– Император может повелеть нам убить вас, – сказала она многозначительно. – Знайте, если он отдаст приказ, мы не повинуемся.

Вонвальт как будто не вполне понимал, как реагировать на это, и все же склонил голову.

– Что ж, крайне признателен вам.

Гвардейцы двинулись обратно.

– Вы сами поймете. Идемте.

* * *

Я полагала, что нас отведут в личный кабинет Императора, где обсуждались личные и крайне деликатные вопросы, подобные нашему. Но, к моему удивлению, нас привели в Зал Одиночества.

Если прежде зал внушал благоговение своим величественным видом, то теперь он казался мрачным и словно уменьшился в размерах. Огонь в жаровнях, что раньше разгонял тьму, был погашен. Лишь оранжевые отблески уличных фонарей освещали зал сквозь громадные окна.

Тут же нашелся ответ на вопрос о том, куда девались верные Императору гвардейцы: все оказались во дворце. По меньшей мере несколько десятков толпилось вокруг, и еще больше их было в комнатах между залом и главным входом во дворец. Вонвальт смотрел на них с презрением. Я знала, о чем он думал: почему эти люди здесь? К чему им толпиться внутри, выполняя работу Кимати, вместо того чтобы отвоевывать город?

Кимати тоже был там, как всегда неподвижный. Теперь я отмечала детали, прежде ускользнувшие от моего внимания. На нем были такие же доспехи, как у солдат Грасфлактекраг. И пояс в расцветке династии Вестерайх. Странно было видеть в нем брата Ран-Джирики. Да что там, у него в Киарай была целая семья, притом благородная во всех смыслах.

Император, ссутулившись, сидел на своем троне. Он исхудал, кожа отдавала восковой желтизной, борода и волосы были неухожены. Ничто: ни Аутун из кованого золота, ни гобелены Клинкера за его спиной, ни мраморный постамент трона, ни вышитые золотом одежды – не могло возвысить этого дряхлого, удрученного старца, каким он, собственно, и был. Его преображение в это жалкое, убогое существо не могло не удивить.

– Сэр Конрад Вонвальт, – промолвил Император. Его голос тревожным эхом разнесся по залу. Теперь все взоры были прикованы к нам. В грязных, зловонных лохмотьях мы являли собой поистине жалкое зрелище, и даже в таком виде Вонвальт выглядел куда внушительнее.

– Ваше Величество, – сдержанно произнес он.

Вонвальт не поклонился и не дал сделать это мне. Император наблюдал за нами с усмешкой.

– Что ж, ты решил проявить дерзость.

– Вы изгнали меня, – ледяным голосом произнес Вонвальт. – Вы упразднили орден Магистратов и приговорили меня к смерти. Боюсь, вам придется стерпеть немного дерзости.

Усмешка на лице Императора перешла в ухмылку, а затем он от души рассмеялся.

– Кровь богов, Конрад, ты ведь никогда не смыслил в политике, не так ли?

Вонвальт демонстративно огляделся.

– То же самое можно сказать о вас, Ваше Величество.

Смех Императора резко оборвался. Советники, что кучковались возле дверей, дружно охнули. Я бросила взгляд на Кимати, чтобы оценить его реакцию, но громадный казар стоял неподвижно, как статуя.

– Ты до сих пор жив, Конрад, только потому что я заинтригован. В высшей мере заинтригован. Как ты попал сюда? И главное, где ты был? И как ты проскользнул мимо гвардейцев? Как только я получу ответы, будьте уверены, вы умрете.

Казалось, Вонвальта это ничуть не тронуло. Он ткнул себя большим пальцем в грудь и прорычал:

– Я был занят тем, что следовало делать вам. К чему я призывал вас не один месяц. Противостоял Бартоломью Клаверу. Созывал союзников. Собирал силы. Пытался сорвать планы врагов. А в столице готовы встретить храмовников с распростертыми объятиями. Вы должны...

– Должен? Я должен? Казивар, князь преисподней, я поверить не могу своим ушам! Я. Не могу. Поверить. – Император подался вперед, на его губах выступила слюна, лицо исказила гримаса ярости. Казалось, его хватит удар, пока он перебирал различные варианты. – Во имя Немы, Райнер, убить их. Убить обоих, сейчас же!

Никто не двинулся с места. Кимати даже не шелохнулся. Имперские гвардейцы стояли как вкопанные. Остальные – а там хватало и других людей, от советников до придворных – взирали на все это с изумлением.

– Я сказал, убить их! Кровь богов, выполняйте. Сейчас же!

Женщина-гвардеец, предупредившая нас о таком исходе, выступила вперед.

– Стойте, где стоите, – велела она своим подчиненным.

Император с удивительным спокойствием воспринял ее неповиновение, как будто ожидал подобного. Он откинулся на троне и мрачно усмехнулся.

– Изменники снаружи, изменники внутри. А что насчет тебя, Страж? – обратился он к Кимати. – Готов ли ты по-прежнему подчиняться моим приказам, как того требуют данные тобой клятвы? Убьешь ли ты сэра Конрада?

Кимати хранил молчание. Император скривился.

– Я не враг вам, – сказал Вонвальт. – Хотя, видит Нема, должен был им стать.

– Так почему не стал? – огрызнулся император.

– Потому что кто-то из нас должен быть выше этого, если мы хотим сохранить государство. Я не раз говорил, что хочу сберечь жизни простых людей. Ваших подданных. Что в этом мой единственный интерес. И только по чистому совпадению сохранение Императорского трона способствует достижению этой цели.

– Тебе известно, сэр Конрад, что ты самый нахальный человек, какого мне доводилось встречать?

Вонвальт раскрыл рот и тут же закрыл. Он пристально посмотрел на Императора, а когда заговорил, в его голосе сквозило замешательство.

– Ваше Высочество... кто-нибудь... – Он опять замолчал и сделал несколько шагов вперед. Люди вокруг всполошились, но никто не попытался остановить его. – Я вас не узнаю.

Император уставился на него в не меньшем замешательстве.

– Что ты такое несешь?

Вонвальт прищурился.

– Вам что-то показали. Это сломило ваш дух. Вас окружает аура отчаяния... я даже... – он потер большой и указательный пальцы, словно трогал некую маслянистую субстанцию, – ...как будто вижу ее.

Император поерзал на троне.

– Да, я кое-что видел, – признался он. – Во сне. В кошмарах, – добавил он с горечью.

Вонвальт сделал еще шаг.

– Что вы видели? – спросил он осторожно.

Черты Императора ожесточились.

– Чего смертному видеть не следовало бы! – со злостью проговорил Император. – Пойми, сэр Конрад! Твоя миссия обречена на провал. Все мы обречены. Остается только ждать, когда время остановит свой ход. Я это видел, ты это видел. Даже твоя треклятая девчонка это видела!

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Теперь все внимание оказалось приковано ко мне. Метка Плута на груди болезненно пульсировала как старая рана. Откуда-то из глубины зала донесся звук падающих капель.

– Ваше Величество, еще не все потеряно. Сова уже пережила мятеж и при должном руководстве переживет еще один. Народ ввели в заблуждение обещаниями... разного рода, но суровые реалии религиозной диктатуры очень скоро станут очевидны. Но нельзя терять время. Я готов изложить вам свой план – наедине.

Император долго смотрел на Вонвальта. Его выставили дураком – вялым, неумелым и, что хуже всего, оскверненным после видений, превративших его в жалкого, удрученного старика, – и Вонвальт не собирался давать ему возможность сохранить лицо. Я полагала, он ответит отказом и будет стоять на своем, но, к моему и всеобщему удивлению, Император согласился.

– Хорошо, – проворчал он. – Я тебя выслушаю, – он тяжело встал и спустился с мраморного постамента. – Поговорим в кабинете.

– Вы. – Вонвальт бесцеремонно указал на женщину-гвардейца, что минуту назад сохранила ему жизнь. – Как ваше имя?

– Сержант Райнер, – ответила она.

– Пойдете с нами.

Император покосился на Вонвальта, но ничего не сказал.

Таким образом, Вонвальт стал фактически правителем Совы.

Мы вошли в лифт, приводимый в движение лошадьми. Это был единственный способ попасть в императорские покои – во всяком случае, известный мне. Когда мы оказались наверху, я окинула взглядом темный, погруженный в безмолвие город и поежилась. Невыразимое предчувствие беды нависло в ту ночь над Совой.

Мы расселись у стола. Император прошел вдоль стола с картой, откупорил бутыль вина и, не жалея, налил всем по бокалу. Райнер, не привыкшая к подобной роскоши, как будто чувствовала себя не в своей тарелке.

– Что случилось, Ваше Величество? – мягко спросил Вонвальт.

– Что случилось? Нема, да чего только не случилось. – Император рухнул в кресло, так что хрустнули кости. Он глотнул из бокала и даже не удосужился распробовать букет. – Я утратил власть над Сенатом. Если дать себе поблажку, то заговор сложился к Цервенкару месяцу. Но если оценивать трезво, то уже в Винкар. А то и в Сорпен. Млианары сговорились с неманцами и сенаторами-одиночками и обратили на свою сторону Милену Бартош, чтоб дух ее вечность скитался по Разбитой Тропе. Ну, вам известно, что саварцы находились под их влиянием. А вместе с ними еще несколько орденов. Патре на каждом углу разносили всякую чушь. А ручные гвардейцы с набитыми карманами ничего не делали, чтобы пресечь это, – он бросил взгляд на Райнер, но та осталась невозмутима. – Ну а потом эта история с Илианой, она похитила собственного сына – и моего внука! – и подставила какого-то несчастного. Вы слышали, что мы с ним сделали?

Вонвальт сдержанно кивнул. Я вспомнила Ивана Годрича, безумца, которому Илиана и Клавер внушили ложные воспоминания о похищении княжича Камиля. Его публично и жестоко казнили по приказу изменницы и лже-Правосудия Розы.

– А потом была уничтожена Ложа. Признаюсь, я подумал, на этом все. Я пытался перекупить ту часть гвардейцев, что переметнулись на сторону мятежников... О, да, – добавил Император, заметив выражение лица Вонвальта. – Я знал, что их подкупили. Эти люди фанатично преданы мне до тех пор, пока не заполучат награды, титулы и земли, – он горько усмехнулся. – Коррупция в Сове процветает, и вы должны это знать.

– Об этом давно ходят слухи, – сказал Вонвальт с несвойственным ему тактом.

– У меня не было иного выбора, кроме как низложить тебя. – Император не привык оправдываться, и речь его звучала нескладно. – Я сделал то, чего всегда хотели патриции, – упразднил орден Магистратов. Я пытался выиграть время. Нема, каким же я был глупцом.

– Да, это глупо, – согласился Вонвальт. – Стабильность порождает благодушие. Я, конечно, тоже виноват, что недооценил противника. Стоит столкнуться с таким откровенным злом, как возникает соблазн поверить, что и простые люди увидят его природу. На самом же деле оно живуче и, как сорняк, медленно проникает в сознание, усыпляет бдительность. С ним нужно непрерывно бороться, уничтожать под корень.

– Хм, – протянул Император, раздраженный терпеливостью Вонвальта не меньше, чем его непокорностью.

Повисло молчание.

– Что произошло после уничтожения Ложи?

– Какое-то время ничего не происходило, – ответил Император. – Прирученный антагонист должен чему-то противостоять. Патриции долгое время представляли Магистрат главным врагом государства, а когда он лишился наконец политического влияния, их собственное существование утратило смысл. Забавно было наблюдать, как они мечутся в попытках доказать свою надобность. Чудесная ирония.

– Что ж, это им удалось.

– Это им удалось, – угрюмо повторил Император и глотнул еще вина. – Я надеялся собрать силы, но Таса отправился на восток, прихватив остатки Легионов, – вопреки моим приказам. Неразумный мальчишка. Я ничего о нем не слышал и полагаю, что он убит. Потом, конечно же, Гордан... Ходят слухи, что он убит на пути в Моргард. – Возникла неловкая пауза. Вонвальту еще предстояло затронуть эту болезненную тему и сообщить, что он связал свою судьбу – и судьбу Империи – с убийцами князя Гордана. – И вот до меня доходят вести, что Лука осажден в Саксанфельде, – он вздохнул, допил остатки вина и снова наполнил бокал. – Никого не осталось, сэр Конрад. Я торчу здесь и дожидаюсь смерти. Я постоянно чувствую неодобрение моих предков, Валена Саксанского. Ощущаю эту непомерную тяжесть на плечах. От мысли, что скоро мне придется столкнуться с ними в загробной жизни.

– Не придется, если за дело возьмусь я, – сказал Вонвальт. – Я кое-что предпринял, заключил кое с кем... союзы. Вам не понравятся некоторые из моих решений, но я призываю вас взглянуть на все шире и подумать, что мы потеряем, если потерпим неудачу.

Император усмехнулся и указал на Вонвальта трясущимся пальцем.

– Ты разговариваешь со мной как с ребенком. Как будто я не смыслю в политике. Ты забываешь, что это я вытащил тебя из дыры под названием Йегланд. Твоя снисходительность неуместна.

Вонвальт потерял терпение.

– Тогда не ведите себя как ребенок! – рявкнул он.

Император в приступе гнева заскрежетал зубами.

– С меня довольно!..

– Нет, – оборвал его Вонвальт. – Послушайте меня. Внимательно. Вам не понравится то, что я скажу. Но помните: все это было сделано во имя Совы.

Император свирепо воззрился на Вонвальта.

– И что же ты натворил?

Вонвальт поведал ему обо всем, что произошло с тех пор, как нас изгнали из Совы. Если поначалу Император слушал с выражением усталости и досады на лице, то под конец его трясло от ярости.

– Ты заключил союз с проклятыми язычниками?! С теми, кто убил моего сына и уничтожил Шестнадцатый легион? Ты с ума сошел? И тебе хватает наглости говорить мне о высшем благе, в то время как мой третий сын гниет где-то в Великшуме? – его голос сорвался на визг. – Ты думал, я буду рад услышать об этом? В самом деле? Князь преисподней, ты утратил рассудок. Ты предал Сову!

Вонвальт вскочил на ноги.

– Нет! – крикнула я, хватая его за руку.

Вонвальт замер. Райнер тоже бросилась ему наперерез и теперь стояла в нескольких шагах, взявшись за рукоять меча.

– Вы недостойны своего титула, – сказал Вонвальт.

– Убирайтесь! – взорвался Император. – Долой с глаз моих! Может, я не могу казнить вас, но все прочее в моей власти. Какие бы планы ты ни привел в действие, им не сбыться. Я прикажу лордам севера разгромить языческую армию. Я не позволю вам уничтожить мою империю, как... Я скорее отдам ее неманцам! А что до этих волколюдов, что движутся вверх по Кове...

Вонвальт отвесил Императору пощечину. Казалось, у Императора вот-вот разорвется сердце. Долгие годы к нему никто не посмел бы прикоснуться без его прямого требования.

– Сержант Райнер, – ледяным голосом произнес Вонвальт.

– Д-да, сир? – заикаясь, отозвалась женщина.

– Император устал.

– Устал?! Ты помешался! Я не буду...

– Проследите, чтобы его провели в покои и не выпускали до окончания военных действий. Выделите людей, которые удовлетворят все его нужды.

– ...вздернут на виселице, как последнего...

– После чего соберите своих лучших офицеров.

– ...сейчас же прекратить это безумие, я Император Совы, ты не можешь...

– Я выразился доходчиво? – нетерпеливо спросил Вонвальт.

Райнер прокашлялась.

– Да, милорд Правосудие.

– Хорошо. – Вонвальт вздохнул и повернулся ко мне. – Пойдем, Хелена. Похоже, судьба Совы по-прежнему в наших руках.

XVII

Освобождение города

В это верилось с трудом, но Императора действительно заперли в его покоях. Гвардейцам явно было не по себе, но в конечном счете они подчинились.

Остаток ночи мы обходили Императорский дворец и ближайшие окрестности. Вонвальт пытался получить по возможности полное представление о состоянии дел в городе: расстановке сил, численности изменников и лояльных гвардейцев, их настроениях, расположении и еще тысячи других вопросов. Я всюду следовала за ним, как преданная собака, и толку от меня было примерно столько же.

Нас сопровождала сержант Райнер, а позже присоединился и сэр Герольд Бертило, капитан городской стражи и шериф Совы, которого я не видела после злополучной истории с Иваном Годричем. Старый уроженец Южных равнин как будто состарился еще больше, седины в волосах заметно прибавилось, морщины стали глубже. Сэр Герольд был во временном укреплении на южной оконечности Баденского моста, но явился, как только услышал о возвращении Вонвальта. Он с нескрываемой радостью приветствовал его у входа во дворец.

– Вы живы! – воскликнул шериф, поочередно заключая нас в объятия. Он, переутомленный, но взволнованный, говорил торопливо. – Нема, я думал, наш план обречен. Надеюсь, вы принесли хорошие вести. Мы почти потеряли надежду. Янсен делает все возможное, чтобы задержать противника, Нема, в этом ему нет равных. Просто чудо, что он до сих пор жив.

– Возможно, ему недолго осталось, если выяснится, что он позволил нам с Хеленой ускользнуть. Ума не приложу, как он добился своего положения среди млианаров, – в голосе Вонвальта сквозила тревога, но сэр Герольд не разделял его беспокойства.

– Другим сенаторам его двуличие стоило жизней. Быть может, он и сам пускал в ход клинок. Но ему удалось остановить бунт простолюдинов, а это главное. Он убедил изменников запретить собрания, ввести военное положение и комендантский час. Не знаю, как долго он еще сможет их удерживать, так что ваше возвращение как нельзя кстати.

– Так вы поддерживаете с ним связь? – спросил Вонвальт.

– Нерегулярно. У него есть посыльные. Он призывает нас к терпению, только вот терпение на исходе, как и многое другое. В условиях комендантского часа – да и люди предпочитают сидеть по домам даже днем – мы испытываем недостаток практически во всем. В Сове проживает миллион человек, нам требуется тонна зерна ежедневно. Без постоянного подвоза еды нам просто не выжить.

– Ясно одно: мы должны действовать очень быстро. Завтра все должно быть готово к контратаке, в крайнем случае – послезавтра.

– Завтра. Мои люди рвутся в бой.

– Мои тоже, – поддержала Райнер. – Их удерживал во дворце лишь приказ Императора. Но гвардейцы готовы сражаться. Они хоть сейчас пойдут в атаку, только дайте приказ. Им надоело сидеть сложа руки, пока город истекает кровью.

Вонвальт удовлетворенно кивнул.

– Хорошо. Но Тимотеуш прав. Мы должны набраться терпения, по крайней мере на ближайшие полдня. Будет крайне опрометчиво бросаться в атаку по улицам, не зная о численности и точном расположении противника.

– В основном их силы сосредоточены в двух местах, – сказала сержант Райнер. – Храм Савара и казармы имперской гвардии. Они контролируют территорию к югу от улицы Креуса и к западу от Библиотеки Закона.

– Библиотека имеет для меня большое значение. В ближайшие дни мне потребуется изучить там множество книг – вернее, Хелене предстоит изучить, – сказал Вонвальт, глянув на меня.

Я почувствовала себя оскорбленной. Сколь бы отталкивающей ни казалась мне мысль о кровопролитии, но еще сильнее бесило то, что меня отсылают копаться в книгах, в то время как остальные будут сражаться. Но потом я вспомнила зловещие слова Эгракса о «давно позабытой книге» и поняла, что, как бы ни страдало мое самолюбие, в этой миссии от меня требовалось вовсе не владение оружием.

Мы продолжали обход по темным, тихим улицам. Прошли по Баденской улице до пересечения с Дубравканской улицей, взглянули на врата Волка, после чего повернули назад, пересекли Саубер и повернули на запад, ко Дворцу Философов, все еще остававшемуся за лоялистами. Наконец мы вернулись в Императорский дворец и собрали в кабинете старших офицеров имперской гвардии и городской стражи. Вонвальт достал из шкафа в углу несколько свернутых карт.

– Кто координирует силы млианаров? – спросил Вонвальт.

– Радослав Гаутвин, – ответил сэр Герольд.

Это имя было мне знакомо. Мы с Брессинджером наблюдали, как он изрыгал яд в Сенате.

– Неудивительно. – Вонвальт кивнул. – Бартош командует мятежными гвардейцами.

– Да, – подтвердила Райнер.

– Кто-нибудь из городской стражи переметнулся?

Сэр Герольд покачал головой с выражением крайнего презрения.

– К нам наведались в числе первых. Если кто и готов был переметнуться, такой возможности ему не дали. Всех перебили в казармах. Я спасся с теми, кого сумел увести, но... – он пожал плечами. – Нас не больше сотни.

– Значит, в общей сложности нас примерно пять сотен? – подсчитал Вонвальт и задумчиво потер подбородок. – По словам сэра Радомира, Янсен считает, что Прорицатели тоже что-то готовят по указанию Клавера.

– Клавер в городе? – встревожился сэр Герольд.

Вонвальт помотал головой, недовольный тем, что его перебили.

– Нет, – проворчал он, как будто козни его заклятого врага были очевидны всем и каждому. – Клавер передает указания сквозь эфир. Они приносят в жертву человека и через него устанавливают связь в загробном мире.

Райнер и сэр Герольд тревожно переглянулись, но Вонвальт не дал им озвучить свои опасения.

– Нам же в первую очередь необходимо разобраться с вражескими отрядами. Есть еще ряд вопросов, которыми нужно заняться без промедления. И прежде всего – призвать ближайшие к нам Легионы. До меня дошли скверные вести, что силы Конфедерации атаковали Легионы вдоль Ковы, чтобы сковать их до прибытия Клавера. Вполне оправданный шаг. Отозвать армию – значит лишиться почти всех территорий восточнее Ковы, но что ж. Выбирать не приходится.

Это решение сводило на нет десятилетия завоеваний и связанные с ними затраты – миллионы марок, тысячи галлонов крови, не говоря уже о дюжине самых совершенных и неприступных крепостей, какие только могли создать имперские инженеры. Распоряжение было встречено всеобщим потрясением, но авторитет Вонвальта оказался столь непререкаем, что никто не посмел возразить.

– Императору следовало сделать это многие месяцы назад. Вместо этого он позволил князю Тасе растранжирить остатки Легионов в двух шагах от столицы. Какой смысл держать в оккупации десять тысяч акров земель, если оккупанты сами останутся без столицы.

Теперь вернемся к простым жителям. Думаю, мы сможем собрать несколько добровольческих отрядов. Сомневаюсь, что млианары прибрали к рукам всех до последнего. В лучшем случае половину. Предпринимались ли попытки пополнить ряды?

Последовала неловкая пауза. В конце концов сержант Райнер нарушила молчание:

– Мы слушались Императора, – промолвила она нерешительно.

Далеко не каждый мог, подобно Вонвальту, ослушаться императорского приказа.

Вонвальт презрительно покачал головой.

– Разошлите людей, сейчас же. Отправляйтесь в ремесленные кварталы, все самые крепкие люди обитают там, не говоря уже о кузнецах и оружейниках. Среди них хватает бывших легионеров, будет из кого выбирать. Набирайте только тех, кому хватит сил и мужества сражаться. Я не намерен гнать трусов на убой. Пересеките реку южнее Фляйшрегаля и соберите столько людей, сколько сможете, в юго-восточной части города, вплоть до Солнечных врат. Бросьте клич за эстранской стеной, направляйте сюда всех, кто готов сражаться. Ручаюсь, к полудню в нашем распоряжении будет еще пять сотен человек.

Райнер отправила подчиненного исполнять поручение.

Вонвальт постучал пальцем по карте на столе.

– Следующий шаг – пообещать помилование каждому изменнику.

До сих пор все его распоряжения встречались сочетанием рвения и тревоги. Это решение было встречено возмущением. Офицеры подняли шум. Эти люди сделали непростой выбор в пользу верности и долга. Хоть логика его решения была очевидна – и его прозорливость, – я не сомневалась, что Вонвальт утратил их доверие.

Вонвальт, целиком и полностью уверенный в себе, остался невозмутим.

– Послушайте, – потребовал он, и голоса стихли. – Меня не интересуют тонкости закона. Меня не волнует, переметнулись ли эти люди в стан врага или нарушили свои клятвы. Мне не интересно, какие зверства они совершили, сколько народу сожгли во имя Савара и каких еще натворили безумств. С расплатой можно подождать. Сейчас же я хочу быть уверенным, что Клавер и его храмовники подойдут к Сове и упрутся в закрытые ворота. А это сведет на нет всю их боеспособность. Поэтому – прощение каждому: гвардейцу, храмовнику, хоть распоследнему патре, мне все равно. Всякий, кто пожелает вернуться, сможет это сделать, – тут он поднял палец и поочередно указал на каждого офицера. – А это значит – терпимость, провизия и достойное обращение для каждого, – он опустил руку. – Если повезет, нам вообще не придется сражаться.

Никто из офицеров не разделял возвышенных принципов Вонвальта. Но возможность что-то предпринять, появление командира, который знал свое дело, и распоряжения, призванные исправить положение, – все это в конечном счете развеяло их сомнения. И все же Вонвальт многого от них требовал, и добиться согласия удалось не сразу.

– Отправьте посыльных к сенатору Янсену, чтобы он знал о наших планах. Позже объявим о них остальным. Если повезет, ему удастся посеять сомнения в рядах мятежников. Хоть они превосходят нас числом, но не настолько, чтобы сохранять полную уверенность в себе.

– Этими людьми движет не логика, – заметила Райнер. – Они верят, что действуют по воле Немы.

– Не пытайтесь меня поучать! – внезапно прогремел Вонвальт, так что в кабинете все подскочили. – Вот уже несколько месяцев я хожу по острию ножа, и только теперь, когда треть города в руках мятежников и я вынужден силой отстранить Императора от власти, – только теперь меня кто-то слушает. Можете хоть представить, до какой степени я взвинчен?

Райнер, сержант имперской гвардии, высокая и крепкая – невольно попятилась.

– Сир, вы должны понять...

Но Вонвальт жестом заставил ее замолчать.

– Не сейчас. Когда все будет улажено, у нас будет время обсудить это. А пока вы слушаете меня. Вы все слушаете меня и делаете то, что я говорю, это ясно?

Остальные невнятно забормотали.

– Остается спланировать направления нашей атаки. Расскажите и покажите на карте все, что вам известно о позициях врага.

* * *

Совет продолжался еще долгие часы. Мое тело изнывало от усталости и требовало отдыха. Поэтому я под благовидным предлогом покинула кабинет и отправилась бродить по коридорам дворца в поисках уголка, где могла бы поспать. Спустя полчаса я наконец отыскала просторные, пышно обставленные покои, внутри никого не оказалось. Я даже не стала раздеваться и, как была в грязной, провонявшей одежде, рухнула на кровать и провалилась в глубокий, оцепенелый сон.

Я не ожидала, что проснусь еще затемно. Трудно было сказать, сколько прошло времени, но во дворце стояла тишина, и солнце еще не поднялось.

Что-то было не так с окружающим пространством. Я ощущала чье-то присутствие, хотя никого не видела.

Кап-кап-кап. Звук доносился из дальнего угла. Я резко обернулась, услышав шепот над самым ухом.

Ramayah.

Я простонала, неготовая к очередному наваждению. Кожа покрылась мурашками. Тьма в покоях как будто сгустилась, как бывало, когда Вонвальт проводил спиритические сеансы. В ушах застучало, рука сама собой потянулась к зудящей метке Плута на груди.

Я уловила слабую дрожь и попыталась закричать от ужаса, но не смогла. В горле пересохло, я напрягала глотку в попытке выдавить хоть исполненный страха звериный вой, но мраморная статуя и то скорее подала бы голос.

Дрожащий воздух обретал странный цвет, медно-желтый или, вернее сказать, золотистый отблеск. За прошедшие месяцы я много раз наблюдала, как истончается и прорывается ткань мироздания, и за этим неизменно следовало нечто сверхъестественное и жуткое. Что, если Клавер нашел способ наслать на меня орду демонов-убийц, так же как натравил Муфрааба на Вонвальта?

Когда же мой ужас достиг пика, дрожащий золотистый свет принял человеческие очертания – нескольких фигур – но столь зыбких, что при малейшем движении глаз они расплывались. Фигуры эти напоминали сетчатые формы, сплетенные из тончайшей золотой нити, как если бы кто-то оставил человеку лишь бесплотный образ.

Я сидела, глядя на призраков широко раскрытыми глазами, и ужас уступил место изумлению. Десять фигур стояли вокруг кровати. Число десять имело особое значение в Неманской церкви, хотя в тот момент я об этом не задумывалась. Возможно, это было число апостолов святого Креуса или число Дети – полубогов, детей Немы и Савара. Что-то неосязаемое удерживало меня, не давало взглянуть на их лица. Но выглядели они в точности как воины в золотых доспехах.

Как ангелы. Стоящие на страже. Стерегущие меня.

Сложно сказать, долго ли я просидела, пытаясь осмыслить увиденное. Но в конце концов внутри меня разлилось чувство спокойствия и безопасности, как в объятиях матери, что я едва помнила.

Я снова легла. Боль в груди утихла, и я вновь провалилась в сон.

* * *

На следующий день в Императорском дворце, особенно в Зале Одиночества, царило оживление. Из кабинета принесли карты, кругом расставили столы, и офицеры имперской гвардии что-то объясняли подчиненным.

Все сообщения, которые распорядился отправить Вонвальт, были разосланы. Отряды гвардейцев и стражников обходили улицы в поисках людей, готовых сражаться. Гвардейцы складывали снаряжение по разным углам в Зале Одиночества – мечи, щиты, доспехи, а также провизию и все необходимое для оказания первой помощи – уксус, вино и повязки. Воздух звенел от напряжения, и причиной тому была не только предстоящая схватка. Людям не терпелось узнать, примет ли кто-нибудь предложение Вонвальта о помиловании.

Мне подсказали, что Вонвальт снаружи перед дворцом. Там царило не меньшее оживление, чем внутри. Площадь превратилась в импровизированный плацдарм, где уже собралось немало солдат городского ополчения, облаченных в доспехи.

Я разыскала Вонвальта на улице Креуса. Его взгляд был устремлен на запад, к храму Немы и дальше, к затянутым дымкой вратам Креуса. Вонвальт был облачен в обсидианово-черные доспехи имперской гвардии. Но плащ, скрепленный поверх нагрудника двумя застежками в виде волчьих голов, вместо пурпурного был кремовым. Я никогда прежде не видела его столь могущественным и властным. Он скорее походил на императора, нежели сам Император.

Рядом с ним стоял Кимати в полном доспехе, а подле него – крупный черный пес.

Сованская боевая овчарка.

– Хелена, – произнес Вонвальт, заметив меня.

– Генрих! – выкрикнула я.

Генрих при виде меня мгновенно залился лаем и завилял хвостом. Мы бросились навстречу друг другу, и пес, повалив меня на брусчатку, принялся облизывать мне лицо и скулить как щенок.

Я обхватила его голову.

– Кровь богов, где же ты пропадал? И как ты добрался до Совы?

Вонвальт с улыбкой наблюдал за этим воссоединением. Он помог мне подняться.

– Должно быть, он сбежал из Керака и вернулся сюда. Ничего необычного. Сованские боевые овчарки славятся своим необыкновенным чутьем.

– Какие же секреты хранятся в твоей голове? – спросила я пса и потрепала его массивную морду. Это было все равно что играться с медведем. – Ох, милый!

Я не ожидала вновь повстречать Генриха и долго ерошила ему шерсть и гладила за ушами.

– Есть новости? По поводу помилования? – спросила я, выпрямившись. Генрих лизнул мне ладонь, и я рассеянно погладила старого друга.

Вонвальт мотнул головой.

– Еще нет.

И вновь повсюду воцарилась тишина. Лишь изредка показывались купеческие повозки, но горожане не высовывались, напуганные видом своих соседей, болтающихся на виселицах или почерневшими трупами лежащих вдоль дорог.

– Я как раз рассказывал Кимати о наших делах на юге и видениях, – сказал Вонвальт.

Кимати кивнул.

– Тревожные вести, – произнес он на саксанском.

За те недели, что мне пришлось провести среди казаров, я привыкла, что они обходились лишь казари или казаршпрек. Впрочем, следовало ожидать, что Кимати, в отличие от своих сородичей, понимал и язык сованцев. В конце концов, он провел в Сове значительную часть жизни. Наверное, многие видели в Кимати некую диковинку, внушительного и безмолвного, неподвижного как изваяние стража. Пожалуй, в этом наша слабость. Как часто мы упускаем из виду или просто забываем, что чужая жизнь может быть не менее запутанной и сложной, чем наша собственная.

– Мне нужно кое-что рассказать вам, – сказала я вполголоса Вонвальту.

Он повернулся ко мне, хотя его внимание по-прежнему было приковано к улице.

– Что?

– Прошлой ночью кое-что произошло?

– Да?

– Я почувствовала какое-то... присутствие в покоях, где спала. Какое-то зло.

Вонвальт кивнул.

– Неудивительно в этих обстоятельствах.

Меня захлестнула злость.

– Я перепугалась.

– Могу себе представить, – пробормотал он и, услышав, как я сердито фыркнула, снова повернулся ко мне. – Мне жаль это слышать, Хелена. Правда. Ты поняла, что это за сущность? Его природу?

– Нет, – проворчала я. – Но это не главное. Что-то его изгнало, я в этом уверена.

– Может быть, Реси. Или леди Фрост, – предположил Вонвальт, всматриваясь в рассветную дымку. – Идем, – сказал он как будто самому себе.

Я готова была ударить его.

– Я так не думаю. Это были скорее... существа из света. Золотистого света.

– Хм. Если это случится снова, попытайся заговорить с ними.

– Может, еще... – начала я, но Кимати перекинул алебарду из одной руки в другую и зарычал.

Вонвальт проследил за его взглядом. По улице Креуса приближались примерно пятьдесят гвардейцев. Один из них, идущий в самом центре, показался мне знакомым.

– Не сейчас, Хелена, обсудим это позже, – пробормотал Вонвальт.

Он окликнул сержанта Райнер, и та созвала дюжину гвардейцев и стражников. Солдаты выстроились вокруг Вонвальта и Кимати. Впрочем, процессия выглядела вполне мирно, и непохоже было, что гвардейцы собирались атаковать.

– Это Тимотеуш, – сказал Вонвальт, прищурившись.

Я проследила за его взглядом и действительно различила в толпе сенатора Янсена.

– Спокойно, это друг. Наверное, – добавил он чуть слышно.

Гвардейцы остановились в нескольких шагах и расступились.

– Сэр Конрад, – произнес он.

– Сенатор, – отозвался Вонвальт.

Янсен развел руками.

– Боюсь, это все, что я могу вам предложить.

Вонвальт нахмурился.

– В каком смысле?

– К сожалению, ваше сообщение – кстати, гениальный ход, у меня была такая же мысль – было перехвачено, а посыльный убит. Я повел за собой этот отряд под тем предлогом, что хочу продемонстрировать силу и все такое прочее. На самом деле мы намерены примкнуть к вам. Мое время в качестве кукловода саварцев прошло. Днем должно состояться возмездие.

– Тогда мы должны ударить утром, – без затей заявил Вонвальт.

Янсен кивнул.

– Согласен. Я бы посоветовал в первую очередь двинуться к казармам. Их основные силы остаются в храме Савара, но и Коллегию охраняет значительный отряд. Там что-то затевается, нам лучше обсудить это наедине. Но не сейчас. Сейчас время действовать. Где Император?

– Я поместил его под замок, – сообщил Вонвальт. – И действую в качестве регента пока что.

Янсен раскрыл рот. Я поняла, что он метил на это место сам.

– Ясно, – промолвил он и на мгновение задумался, совершенно сбитый с толку. – К-кто, эм, командует вашими силами? Помимо вас, разумеется.

– Сержант Райнер. – Вонвальт указал на женщину.

Янсен наконец совладал с собой.

– Сержант, мои гвардейцы в вашем распоряжении. Они готовы сражаться за Импе... за сэра Конрада, – сенатор быстро поправился, но это не было похоже на случайную оговорку, – на этот счет не тревожьтесь. Можете поступать с ними по своему усмотрению.

Полсотни гвардейцев – это лишь десятая часть от общего числа наших врагов, но лучше, чем ничего. Пополнение направили к основным силам, и, как ни взывал Вонвальт к рассудку, лоялисты были явно недовольны. Уже через пару минут разгорелся спор, и бывшие изменники сбились в кучу на другом конце площади, пристыженные и несчастные. Я поглядывала на них с опаской. Мне трудно было отделаться от мысли, что Янсен вел какую-то свою игру, внедрив в наши ряды полсотни саботажников.

Янсен подошел ближе и сказал вполголоса:

– Здравствуй, Хелена. Рад видеть тебя живой и невредимой.

Я заставила себя улыбнуться.

– Простите, что ударила вас, – сказала я, хоть и не жалела о содеянном.

Но Янсен отмахнулся.

– По правде говоря, Хелена, я это заслужил. На самом деле этого даже мало. Я совершил множество гнусных поступков ради собственной шкуры. Моя репутация манипулятора вполне заслуженная, и буду честен, с годами я стал труслив. Я на многое пойду, чтобы выжить.

У меня возникло впечатление, что сенатор впервые за долгое время говорил искренне.

– Тяжелые времена требуют тяжелых решений, – сказал Вонвальт. – Боюсь, нам всем придется замарать руки ради спасения Империи... или той ее части, что еще можно спасти.

– Что вы имеете в виду? – спросил Янсен.

Вонвальт поведал ему о сделке, заключенной с леди Фрост, и об отказе от претензий Империи на обширные территории Хаунерсхайма, Йегланда и Толсбурга.

– Боги милостивые, вы и впрямь примерили на себя мантию регента. Лишь бы цена, что вы платите за этот мир, не оказалась слишком высокой.

Вонвальт пожал плечами.

– Что значат несколько линий на карте в сравнении с жизнью и имуществом десятков тысяч людей?

– На ум приходит немало смертных, что не согласились бы с вами.

– И вы в их числе? – резко спросил Вонвальт.

Янсен примирительно вскинул руки.

– Нет. Это все... – он неопределенным жестом обвел вокруг себя, – ...плохо сказывается на делах. Война не выгодна никому, кроме дьявола.

Я, сама того не желая, взглянула на Янсена в свете того, что Данаи говорила о нем и его друге, сэре Анцо. Сенатор всегда был приятным и обходительным человеком, теперь же я увидела его в ином свете. Он казался мне угодливым, низким и гнусным. Я не видела причин сомневаться, когда он говорил, что пойдет на все ради выживания. И надеялась, что Вонвальт не станет ему доверять, – при этом он, похоже, возлагал на этот союз большие надежды.

– Что ж, идемте. Нужно отвоевать город. И это только начало. – Вонвальт вздохнул. – После нам еще придется разбираться с Клавером.

XVIII

Битва при казармах

Вонвальт пытался оградить меня от участия в битве.

– Ты имеешь слишком большое значение, – объяснял он мне, пока мы возвращались в Императорский дворец.

– Теперь уже не важно, буду я жить или умру. Нема, загробный мир все равно что Сова в базарный день.

– В Сове каждый день – базарный, – педантично напомнил Вонвальт, и я вдруг затосковала по тому человеку, каким он был когда-то. – В любом случае, – продолжал он, заворачивая за угол. Он шагал очень быстро, и я с трудом за ним поспевала. – Ты не пойдешь с нами.

– Хочу и пойду, – упрямо заявила я.

Вонвальт остановился и посмотрел на меня.

– Я не позволю тебе расстаться с жизнью.

– Это не ваша жизнь, чтобы ею распоряжаться, – огрызнулась я в пылу гнева. Генрих рядом со мной заскулил.

Вонвальт скрипнул зубами.

– Кровь богов, делай что хочешь, – проворчал он и направился к группе солдат на площади. – И ради Немы, пусть кто-нибудь приведет сэра Радомира!

Мне выдали снаряжение имперской гвардии. Доспехи оказались намного легче, чем я представляла. Кираса весила не больше двадцати фунтов. Кроме того, в них было на удивление удобно. Поскольку женщины служили в гвардии наравне с мужчинами, у них нашлись доспехи под мой рост, хоть мне и недоставало мышечной массы. Даже при затянутых до предела ремешках все на мне болталось, но я рассудила, что лучше уж так, чем совсем без защиты.

– Ты хоть понимаешь, на что идешь? – спросила женщина-гвардеец, помогавшая мне облачаться.

Я не уловила снисходительности в ее вопросе, скорее обыкновенное любопытство. При этом ее больше занимал Генрих, и она то и дело прерывалась, чтобы почесать ему шею.

– Я была при Агилмарских вратах, – ответила я, и добавила: – В авангарде.

Женщина как-то странно посмотрела на меня.

– Так ты храмовница?

– Нет, – сказала я. – Это... долгая история.

Вооруженная и в доспехах, я отметилась у сержанта Райнер, собиравшей войско из гвардейцев, стражников и ополченцев на площади к югу от Императорского дворца. Все входы во дворец были наглухо закрыты – ни Вонвальт, ни Райнер не хотели выделять на его охрану больше людей, чем требовалось.

В общей сложности нас набралось под тысячу человек. Когда все вооружились и построились, мы двинулись по улице Святого Славки-мученика. Бывалые гвардейцы могли шагать строем, как и я, – при наличии мозгов это было не так уж сложно, но идущим позади нас это давалось с трудом. И все же мы продвигались довольно споро.

Если я и волновалась, то не так сильно, как следовало бы. Та орава Дочерей Немы, в чьих рядах мне довелось бесславно повоевать, не шла ни в какое сравнение со строем закованных в доспехи гвардейцев. От первого ряда меня отделяли четыре шеренги, что меня вполне устраивало. В тот момент я больше думала о том, почему так настойчиво рвалась в бой. Конечно, отчасти из упрямства – я так долго зависела от решений Вонвальта и от событий, что мне хотелось хоть раз принять собственное решение, – но вместе с тем я странным образом боялась остаться не у дел. Все пропустить. Невзирая на риск ранения или смерти, я не могла смириться с мыслью, что мне долгие годы придется выслушивать, как Вонвальт, сэр Радомир и другие командиры рассказывают по тавернам истории об этой битве.

Оставалось лишь надеяться, что все мы проживем еще достаточно долго, чтобы рассказывать эти самые истории.

Мы вышли из тени здания Суда, миновали здание городской стражи и подошли к Миранскому мосту. Там нас ждала первая застава изменников. После беспорядочной перестрелки из арбалетов мятежники бросились бежать с воплями, что их атаковали.

Эта скоротечная стычка как будто воодушевила солдат. Мы прибавили шаг, продвигаясь на восток по Петранской улице, но как ни велико было искушение перейти на бег, гвардейцы держали строй. Теперь я понимала, почему отряды ополченцев расположили в конце колонны. Как наименее дисциплинированные, они бы, скорее всего, бросились вперед, особенно при первых признаках успеха.

Мы миновали еще несколько зданий и вышли к улице Александры Доблестной. Эта улица вела прямиком к вратам Победы. По правую руку располагались казармы имперской гвардии, и я увидела, как мятежники высыпали наружу, готовые к сопротивлению. Хоть мы и превосходили их числом – как и говорил Янсен, костяк вражеских сил, вероятно, был сосредоточен в храме Савара, – победа не обещала быть легкой. Казармы располагались на возвышенности и представляли собой небольшую крепость, а штурмовать нам предстояло по ступеням.

Командиры во главе колонны прокричали команды. Солдаты в первых рядах подняли над головой щиты, образуя фалангу. Я проделала то же самое, как и солдаты позади меня, и как раз вовремя – через мгновение на нас посыпались первые стрелы, ударяясь о щиты и брусчатку. Порой они настигали своих жертв, и несколько человек – раненые или убитые – упали под этим хаотичным залпом.

Казалось, мы подбирались к казармам больше часа. Напряжение было невыносимо. Каждую секунду я ждала, что следующая стрела найдет брешь между щитами и вонзится в зазор в моих доспехах. Я уже жалела о решении пойти вместе со всеми. Генрих тоже был не в восторге. Он жался ко мне, да так плотно, что несколько раз едва не повалил меня.

Но мы неумолимо наступали единым строем.

Становилось жарче, и я начала потеть. Под тяжестью щита у меня задрожала рука, но я не посмела его опустить. Когда мы приблизились к мраморным ступеням, в нас, помимо стрел, посыпались куски черепицы весом в четыре или пять фунтов каждый, вывернутые из мостовой камни и булыжники, соломенные тюки, что поджигали и скатывали вниз. Генрих рядом со мной рычал и исходил слюной – теперь ему не терпелось броситься на врагов.

Я невольно вскрикнула, когда солдат, шедший впереди меня, рухнул на мостовую. Удачно запущенный дротик угодил ему точно в прорезь шлема. Внезапно передом мной образовалось открытое пространство, и стрела, выпущенная под острым углом, ударилась мне в нагрудник. Все произошло так быстро, что я даже не успела среагировать, – но тот миг до сих пор оживает в моих кошмарах.

– Плотнее строй! – проревел гвардеец позади меня и толкнул в спину, так что я с трудом удержала равновесие.

Я бросилась вперед, сомкнув свой щит с другими, заняла место убитого солдата и шагнула на первую ступень лестницы.

Имперские гвардейцы сопровождали каждый свой шаг громовым выкриком, призванным запугать врага. Мы продвигались в том же темпе, что и по улице... и следующее, что я запомнила, – это вспыхнувшая передо мной стена пламени. Несколько солдат оказались облиты горящим маслом, и теперь метались с воплями, а их плоть чернела и покрывалась коркой. Они развернулись и бросились сквозь наши ряды подобно призракам. Легендарная дисциплина гвардейцев была позабыта в мгновение ока. Я помню, как пламя взбежало по волосам одной женщины, точно по фитилю, пока не добралось до лица. На миг наши глаза встретились, после чего женщина устремилась вниз по ступеням – в поисках воды или смерти.

– Савар! Савар победитель! – как сумасшедшие, кричали сверху мятежники.

Затем я... не увидела, скорее почувствовала, как враг врезался в наши ряды. Под натиском гвардейцы покатились вниз, увлекая за собой других. Слева от меня один из мятежников упал лицом на ступени. Я машинально принялась рубить его мечом, но клинок бестолково бился о пластины доспеха. Затем мощные челюсти Генриха сомкнулись на незащищенном лице противника, разодрав нос и щеки, так что мне осталось закончить начатое. Я прицельным ударом вонзила меч в центр его лица.

Завязалась свалка. Я увидела за первыми шеренгами изменников группу людей, что, по всей видимости, оказались там не по своей воле. Эти люди продолжали швырять в нас всевозможными снарядами поверх своего авангарда. На моих глазах какой-то болван бросил горшок кипящей смолы, так что содержимое выплеснулось на спину одного из мятежников. Того мгновенно вырвало от боли, а в следующий миг его обезглавил кто-то из гвардейцев. И таких жутких зрелищ в тот день было с избытком.

Наконец-то я оказалась на верхней ступени. Тяжелый подъем остался позади, окружающие меня гвардейцы устремились вперед и приступили к зачистке казарм. Последовала кровавая расправа. Мы обходили помещения одно за другим, лоялисты выискивали мятежников и казнили на месте. Многие пытались сдаться – особенно простые горожане, – но все эти люди обвинялись в измене, поэтому их просто убивали. Генрих жаждал крови, но я опасалась, как бы он не загрыз кого-нибудь из наших. Мы натаскали его атаковать тех, кто носил на груди белую звезду, но пес не смог бы отличить нашего ополченца от вражеского. Теперь, когда мы завладели положением, в бой вступили многие из добровольцев.

Сложно сказать, сколько времени у нас ушло на полную зачистку казарм. Памятуя о наставлениях Вонвальта, я держалась позади, ломала баррикады и помогала раненым. Я едва не казнила раненую изменщицу, но даже в той обстановке безумия и хаоса не смогла пересилить себя. Впрочем, переживать об этом не стоило. Мужчина рядом со мной наступил женщине на голову и вонзил короткий меч ей в горло. Она умерла мгновенно.

– Хелена! – окликнул меня знакомый голос.

Я развернулась. Ко мне спешил сэр Радомир. Бывший шериф не упустил случая облачиться в хорошие доспехи, хотя ему было поручено командовать отрядами ополченцев. Я подняла забрало шлема, и лицо мое расплылось в ухмылке. Меня охватило странное воодушевление, и лихорадило, как если бы я выпила слишком много кафе. Казалось, только битва способна пробудить во мне это ощущение восторга.

Я издала истерический смешок, когда сэр Радомир хлопнул меня по плечу и почесал Генриха за ухом. В суматохе он как будто и не вспомнил, что не видел пса несколько месяцев.

– Отличный день для драки, не так ли? Как здорово наконец-то сделать хоть что-то!

Он был пьян – от него несло вином, – но это не могло омрачить мою радость от встречи с ним. К тому же он был прав. Хоть эта заваруха не входила в наши планы и нам изначально не следовало ввязываться в бой с мятежниками, действительно здорово было сделать хоть что-то. Мы весьма долго просидели в обороне, лишь отвечая на шаги Клавера и его союзников, а теперь атаковали сами, перебили их приспешников, и я даже не стыдилась своей радости. Кровь бурлила у меня в жилах, и я готова была идти на храм Савара.

Но мне еще предстояло пожалеть о своем рвении.

Больше о «битве при казармах», как ее стали называть впоследствии, рассказывать нечего. На кухне вспыхнул пожар, что хоть и был потушен, но при этом успел уничтожить шестую часть здания. Мы взяли пленных, сколько, я точно не знаю, но жить им оставалось ровно до тех пор, пока их не перебрали по старшинству. Простых горожан повесили сразу, а командиров сначала подвергли пыткам. Сдавались в большинстве своем добровольцы. Изменники-гвардейцы не сказали ни слова, чего и следовало ожидать от фанатиков – никто из них не ждал помилования, а вот перебежчики сенатора Янсена, вопреки моим опасениям, никак нам не помешали.

Вонвальта я не видела на протяжении всего сражения, он появился к полудню и приказал уцелевшим отойти в северную часть Настьянских полей, обширного травянистого участка между казармами и вратами Победы. Там был устроен полевой лазарет для раненых, чье число втрое превышало количество убитых. Изнуренным, умирающим от жажды солдатам принесли питья и еды. Установили навесы от солнца. Но, казалось, ни Вонвальт, ни сержант Райнер не хотят снижать темп атаки, ведь стоило дать солдатам слишком долгую передышку, и кровь их остынет, а боевой задор угаснет.

Мы с Генрихом и сэром Радомиром направились к месту сбора. Я сразу подошла к бочке с водой, схватила деревянный черпак и напилась, после чего плеснула воды себе на лицо и на голову. Солнце стояло в зените, единственный час, когда громадные здания Совы не давали тени, да и день выдался знойным и душным. Сэр Радомир тоже вдоволь напился, и мы подошли к навесу, где раздавали хлеб солдаты. Есть совершенно не хотелось, но я понимала, что должна поддерживать силы. Кроме того, я проследила, чтобы Генрих тоже поел, хоть и подозревала, что он уже набил желудок человечиной.

Казалось, нам дали на отдых не больше пяти минут, прежде чем приказали снова строиться, предстояло иди на север по улице Александры Доблестной, и на этот раз я ощутила первые признаки страха. Я не пыталась лезть на рожон в том бою, и все же оказалась на волосок от смерти. Рука сама собой потянулась к нагруднику, к тому месту, куда ударилась стрела. Я ощутила, как в груди под меткой Плута разгорается жар и пульсирует чужеродная энергия. Столько времени и внимания отнимало у нас противостояние в мире смертных, что легко было забыть о темных силах, поджидающих нас в мире загробном.

После краткой, но воодушевляющей речи от Вонвальта мы снова выдвинулись в рейд. Нам пришлось оставить на Настьянских полях сотню человек, многим из них не суждено было выжить. Позади нас над казармами поднимался черный столб дыма. Элемент неожиданности пропал, и теперь враг ждал нас.

Мы двинулись вверх по улице, после чего повернули на запад и пошли по Петранской улице. Заставы, на которые мы с Вонвальтом наткнулись, когда только проникли в Сову, оказались брошены. Остались лишь напоминания о свершенных злодеяниях: привязанные к кольям обгоревшие тела, трупы на виселицах, пятна копоти на брусчатке и разбросанные листы с религиозными текстами. От одного взгляда на эти сцены в нас закипал праведный гнев.

Эти преступления не должны были остаться без ответа.

В южной части города располагалось множество особняков и жилых домов, и впервые за тот день люди толпились в дверях, высовывались в окна и подбадривали нас. Это оказалось весьма кстати. Даже скоротечное сражение выматывало, и, несмотря на передышку, возможность поесть и утолить жажду, запасы моих сил – и мужества – были истощены. Поддержка горожан заметно воодушевила меня.

Мы перешли по Петранскому мосту западный рукав Саубера и двинулись на север по широкой Валеврийской улице. По левую руку располагалась погруженная в тишину Арена, а на северо-западе, в паре миль от нас, я различила храм Савара. У меня дрогнуло сердце, и по всему войску расползлось дурное предчувствие. Некогда огромный бастион веры превратился в оплот измены и зла.

Если вдоль Петранской улицы горожане встречали нас как освободителей, то в кварталах вокруг Арены над нами просто глумились. Когда мы проходили мимо чернеющих руин Великой ложи, что было особенно жутко, нас принялись забрасывать всевозможными снарядами. По большей части это был безобидный мусор – гнилые фрукты, овощи, потроха, – но кое-что представляло угрозу. На моих глазах одному из солдат в шлем ударился тяжелый кусок черепицы, и мужчина упал замертво. Меня обуяла злоба, но в имперской гвардии голова повелевает сердцем. У нас было не так много лучников, и не хватало стрел. Никто не собирался охотиться за простолюдином на крыше. Вместо этого нам снова приказали закрыться щитами. Ополченцам в хвосте колонны оставалось только терпеть.

Нас остановили примерно за милю до храма Савара. Сквозь плотное построение трудно было разглядеть, что творилось впереди, так что мне пришлось вытянуть шею. Но вместо авангарда оставшихся изменников я увидела толпу горожан, большей частью невооруженных. Среди них было немало неманских священников, их выдавали пурпурные одеяния. Некоторые из них, как и в битве при Агилмарских вратах, держали в руках символы неманской веры на длинных шестах. Когда стих топот наших шагов, в знойном послеполуденном воздухе разнесся нестройный хор голосов, распевающих гимны.

Генрих рядом со мной зарычал.

Я оглянулась на своих соседей по строю в поисках возможных объяснений – и заодно воспользовалась случаем, чтобы поднять забрало и подышать. На первый взгляд все это походило на шаг отчаяния со стороны противника. Оставалось только гадать, на что рассчитывали эти люди против пяти сотен гвардейцев. Но вскоре я поняла, что млианары преследовали тем самым две цели.

Прежде всего, это должно было задержать нас. Нам пришлось бы потратить время и силы, чтобы пробиться через людей, а заведенная толпа, даже безоружная, могла натворить немало бед.

Но коварство замысла состояло в том, чтобы принудить Вонвальта устроить резню. Даже тогда наши враги исходили из политических соображений. Нечто подобное мог придумать сенатор Янсен. В конце концов, мятеж выглядит уже не таким гнусным, если его поддержал народ. Тогда можно преподнести его как народное восстание. Как бы это выглядело, если бы Вонвальт приказал перебить на улицах сотни сованских граждан?

Вонвальт стоял во главе колонны, спиной ко мне, и я с трудом разбирала его слова, но по интонации и темпу речи я догадалась, что он обвиняет горожан. Вонвальт уже не был Правосудием, а позади нас чернели руины Великой ложи, и все-таки он счел нужным выдвинуть обвинение.

Горожане, ведомые слепой верой – в буквальном смысле, поскольку Клавер и его боевые жрецы все еще находились в Саксанфельде, – остались глухи к увещеваниям Вонвальта. Сквозь плотный строй перед собой я пыталась уследить, как он переговаривается с сержантом Райнер. Затем прозвучал сигнал к атаке.

Мы двинулись вперед. Меня одолевали сомнения. Мне были ненавистны эти люди, пусть читатель поймет меня правильно. Я их ненавидела и в то же время питала к ним жалость. Люди пошли за своими предводителями, повелись на ложь. Лицемеры из церкви и Сената убедили их, что причины их бед не в хитросплетениях социальных и экономических факторов, а в простом недостатке веры. В секуляризации власти и в отдалении от небесной чистоты. Это была совершенная чепуха, но подобную чепуху легко продать. «У сложных дел – сложные последствия», – сказал бы Вонвальт, и эти сложные последствия следовало улаживать с осторожностью и терпением. Только шарлатаны предлагают простые решения, и эти люди заглотнули предложенное, как рыба – наживку. И ведь это взрослые люди, с головой на плечах. Они могли критически оценить то, что им говорили, обдумать и отвергнуть услышанное.

Но они этого не сделали. И теперь им предстояло заплатить за свои ошибки.

Я стала понемногу смещаться вбок, пока не вышла из строя. Никто не обратил на меня внимания. Гвардейцы сошлись с неподвижной толпой и принялись просто... убивать их. Резать как скот. Против безоружных людей они действовали почти как по учебнику, словно отрабатывали маневры на тренировочной площадке Настьянских полей: шаг, толчок щитом, укол слева, шаг...

Я искренне полагала, что толпа будет стоять до последнего. Несколько секунд казалось, ничто не сможет поколебать их решимость, хоть они десятками падали замертво. Я с ужасом смотрела, как людей рубили на куски, как они вопили и верещали, но продолжали распевать дурацкие гимны, подстрекаемые к бездействию неманскими священниками. Еще ни разу мне не доводилось видеть, чтобы столько людей разом так бестолково расставались с жизнью.

Это безумие прекратилось, когда был убит один из священников. То была жестокая и жалкая смерть: его пронзили сразу несколько коротких мечей, он кричал и молотил руками, явив собой убогое зрелище. Казалось, эта смерть разрушила чары, словно священник был последней несущей балкой в полуразрушенном строении. С его гибелью решимость толпы дрогнула.

Их мгновенно охватила паника. Толпа бросилась бежать, и с этого момента воцарился хаос.

Отряды добровольцев устремились в погоню. Вдохновленные первым успехом в битве при казармах, разгоряченные, они разрушили строй и обошли по флангам построения гвардейцев. Как ни надрывали глотки командиры, остановить ополченцев не удалось. В тот момент, когда они настигли спасающихся бегством горожан, по ним ударила кавалерия изменников. Несколько десятков всадников, что только этого и ждали.

– Нема, – выдохнула я, с ужасом наблюдая за этим жестоким зрелищем. Рядом со мной заскулил Генрих и склонил голову набок. – Пойдем, – сказала я, но затем услышала, как меня окликнули по имени.

Ко мне приближался сэр Радомир с перекошенным от злости лицом.

– Сэр Радомир.

– Проклятые идиоты, – прорычал бывший шериф, указывая на ополченцев, которыми командовал. Он совершено охрип от яростного крика. – Я пытался остановить их, но не собираюсь расставаться с жизнью в этом безумии. Идем, держись рядом. Сэр Конрад захочет сойтись с кавалерией, прежде чем они перестроятся и ударят по нам с наскока.

Он оказался прав. Наступление уже началось – не желая давать кавалерии возможности для второй атаки, Вонвальт двинул на них силы верных гвардейцев. Но мы только приблизились к противнику, а отряды ополченцев уже взяли дело в свои руки. Вопреки моим ожиданиям они не дрогнули и не побежали. Тот заряд боевого азарта, что копился на протяжении дня, наконец-то нашел выход, и они принялись стаскивать всадников с лошадей и безжалостно убивать. К тому времени как подоспели гвардейцы, половина работы уже была сделана. Оставалось только добить уцелевших мятежников, после чего перестроиться и двинуться к храму Савара. Под ногами у нас хрустели и хлюпали тела простых горожан.

Как и дворец Императора, храм походил скорее на крепость. Баррикады перед входом были брошены, и складывалось впечатление, что мятежники укрылись внутри в надежде затянуть бой, вынудить Вонвальта зачищать коридоры, помещения и часовни, лишив нас преимущества в тактике и численности.

Храм представлял собой гигантское сооружение, и несколько часов ушло на то, чтобы окружить его, отыскать и заблокировать все выходы. Мы с Генрихом и сэром Радомиром оказались с северной стороны, между Софьянской и Велеврийской улицами на широкой площади, окаймленной рядами статуй на массивных обсидиановых постаментах. Здесь были устроены места для оказания помощи раненым, коих после свалки на Велеврийской улице насчитывались десятки.

С приближением вечера стало прохладнее. Солнце клонилось к закату, а тени становились длиннее, и на улицы Совы быстро опускались сумерки. Мы раздобыли еды и питья и обменивались впечатлениями от прошедшего дня, не сводя при этом глаз с многочисленных окон и балюстрад храма. В сованской военной доктрине стрельба из лука занимала далеко не первое место, но какое-то внимание ей уделялось, и никому не хотелось внезапно заполучить стрелу в живот. Хоть мы были уверены, что мятежники находились внутри – и после всего, что рассказал Янсен, Вонвальт не сомневался в этом, – тишина пугала.

Нам оставалось только ждать.

* * *

Несмотря на обстановку, я так вымоталась, что сумела ненадолго заснуть. Проснувшись, я даже немного испугалась темноты. Хоть в жаровнях тут и там горел огонь, фонари на улицах не светили. Тишина во всей Сове оставалась неизменной.

Я села. Мышцы болели после дневных сражений и сна на холодной брусчатке. Рядом со мной сидел сэр Радомир. С нашего места можно было различить главный вход в храм. Люди усердно поливали створки горящей смолой.

– Уж не собираются ли они спалить храм? – просипела я. У меня так пересохло во рту и в горле, будто я наелась песка.

Генрих, также не упустивший случая подремать, вскочил при звуке моего голоса. Я рассеянно погладила его.

– По крайней мере, двери, – отозвался сэр Радомир. – Створки из толстенных досок, пробиться через них будет непросто.

Я перевела взгляд на северный портал. Крепкие дубовые двери, окованные железом, были крошечными в сравнении с главным входом. Прямо напротив стояло не меньше дюжины гвардейцев, готовых атаковать всякого, кто попытается сбежать.

– Спи, Хелена, – сказал сэр Радомир. – Я тебя разбужу, когда придет время.

К своему удивлению, я сумела снова заснуть, улегшись головой на Генриха. Когда я проснулась во второй раз, небо стало бледно-серым, и мелкая изморось сырой занавесью повисла в воздухе между зданиями.

Сэр Радомир тоже задремал, и мы оба подскочили от страшного грохота и треска дерева. Я устремила взгляд к главному входу в храм и увидела, как на брусчатку рушатся тлеющие балки дверей. Еще через мгновение две сотни гвардейцев во главе с Вонвальтом и сержантом Райнер устремились внутрь.

– Это штурм? – спросила я с тревогой, вскакивая на ноги. Мне пришлось помедлить, потому что замерзшие икры свело судорогой.

– Похоже на то, – пробормотал сэр Радомир, оглядываясь по сторонам, не идут ли в атаку другие. Но если и был отдан приказ о боевой готовности, то до нас он не дошел.

Мы напряженно вслушивались в тишину, но лязга мечей так и не последовало. Город словно был погружен в глубокую дрему.

– Идемте, – сказала я сэру Радомиру, и мы медленно двинулись к тому месту, где лоялисты проделали проход.

Я не заметила особенной суеты среди гвардейцев, и впечатление было такое, будто ночью мы что-то пропустили. Возможно, переговоры и капитуляцию, или кто-то просочился внутрь и выяснил, что в храме никого нет. Я ощутила жар, исходящий от обугленных балок, и оглядела почерневшие камни портала. Изнутри по-прежнему не доносилось никаких звуков.

Наконец-то в проеме показался один из гвардейцев.

– Найдите Хелену Седанку, пусть явится к сэру Конраду, – крикнул он нам.

– Я Хелена Седанка, – отозвалась я.

У меня бешено заколотилось сердце. Первое, о чем я подумала, – что Вонвальт смертельно ранен и хочет поговорить со мной, прежде чем испустит дух. Судя по гримасе на лице сэра Радомира, мы думали об одном.

Гвардеец сказал:

– Тогда идем, и побыстрее. Он хочет поговорить.

Я ничего не успела спросить. Гвардеец снова скрылся внутри, и я услышала гулкое эхо удаляющихся шагов.

– Иди, – сказал сэр Радомир. – Я за тобой.

XIX

Оплот измены и зла

Переступив порог, я ожидала увидеть сцену кровавой бойни, на деле же могло показаться, будто внутри ничего не происходило. Мраморный пол оказался совершенно чист, Вечное пламя еще догорало в гигантской жаровне. И хоть все свечи были затушены, отчего в храме царила унылая и мрачная атмосфера, я не заметила ни намека на укрепления и баррикады.

Мы спешили вслед за гвардейцем, быстро пересекли храм, прошли несколько коридоров, минуя множество помещений, пока не оказались в маленькой укромной часовне.

Вонвальт стоял в дверном проеме и вскинул голову при нашем появлении. Лицо его было мрачным.

– Соберитесь с духом, – сказал он. – Оставьте собаку в коридоре.

С дурным предчувствием я велела Генриху остаться с караульным возле двери, после чего мы с Вонвальтом и сэром Радомиром вошли в часовню.

Это оказалась тесная комната с низким потолком. Внутри было жарко – почти нестерпимо, – и по каменным стенам, точно пот на коже, стекала влага. Но наше внимание привлекло не это.

В центре комнаты мы увидели человека – или то, что от него осталось. На нем не было кожи, но это отнюдь не походило на результат терпеливого труда цирюльника. Казалось, кожу на нем просто разорвало. Лоскуты ее, как ненужное тряпье, были разбросаны по всей комнате и даже прилипли к потолку. Брызги крови покрывали стены, пол и свод. И только оглядев стены, я заметила начертанные на них многочисленные символы и руны.

Реакция последовала незамедлительно. Стоило мне увидеть знаки, как к горлу подступила тошнота, и метка у меня на груди вспыхнула болью, как если бы в нее вонзили нож.

Вонвальта как будто не слишком озаботила моя реакция. Он бегло взглянул на меня, увидел мое перекошенное от боли лицо и кивнул.

– Да. Это все знаки на стенах, – он указал на некоторые из них.

– А на вас они не действуют? – спросил сэр Радомир, потому что я не могла выдавить ни слова. Он и сам говорил с трудом.

– Действуют, – небрежно отозвался Вонвальт, хотя по его виду я бы этого не сказала.

Он шагнул к подвешенному телу. Запястья человека были закованы в наручники, притянутые цепями к железным петлям в потолке. Таким же точно образом его ступни были прикреплены к полу, и тело оказалось растянуто между двумя точками. Его лицо было искажено в агонии: белые зубы среди месива красной плоти, оскаленные в беззвучном вопле. Враги на поле боя – даже скот на бойне – погибали куда гуманнее.

– Что же они с ним сделали? – выдохнула я.

Вонвальт покачал головой. Он шагнул к телу и принялся изучать его – и даже трогать и тыкать затянутыми в перчатку пальцами.

– Что вы там ищете? – спросил сэр Радомир. Бывшему шерифу когда-то и самому доводилось осматривать трупы, но даже у него эта сцена вызывала отторжение.

Вонвальт ответил не сразу. Ткнув тело еще несколько раз, он подозвал нас обоих.

– Взгляните на это.

Мы осторожно приблизились. Вонвальт разглядывал какую-то насечку на груди человека. На том же месте под ключицей, где у меня располагалась метка Плута. Я невольно потянулась к ней рукой.

– Что вы видите? – спросил нас Вонвальт, обшаривая плоть.

– Знак, – сказала я. – Вроде тех, что на стенах.

И я была права. Кто-то взял нож и что-то вырезал на груди человека, руну или нечто подобное. Похожие начертания мы видели в загробном мире, и там они мерцали мерзким розовым светом и внушали мне ужас.

Вонвальт повернулся к сэру Радомиру.

– Скажите, пусть кто-нибудь принесет бумагу и перо. Я хочу срисовать знаки.

Шериф, казалось, был только рад отлучиться. Я тем временем напомнила Вонвальту о жрецах в Кераке, которые, не овладев драэдической магией в должной мере, разрывались, переполнившись энергиями из загробного мира.

Вонвальт рассеянно кивнул.

– Определенно мы наблюдаем здесь нечто похожее. – Он отступил на несколько шагов и вновь оглядел тело. Затем принялся ходить по комнате, то и дело останавливаясь у стен, чтобы стереть сгустки крови или ошметки плоти. – Знаки сдерживания... – пробормотал он себе под нос.

– Вроде тех, что начертаны на нижних этажах Великой Ложи? – спросила я.

Вонвальт взглянул на меня, словно позабыл о моем присутствии.

– Да. Именно. – Он обвел жестом стены. – Вроде ментальной клетки. Эти знаки должны предотвратить всевозможные... утечки. И гибель. Мы применяли их в обучении новичков некромантии. Но... – он посмотрел на цепи, удерживающие тело, – ...мы никого не заковывали в кандалы. Этот человек стал участником не по своей воле.

Вернулся сэр Радомир с кипой бумаг и горстью черных щепок, отломанных с тлеющих балок. Вонвальт выхватил все это у него из рук и принялся перерисовывать знаки. Мы с шерифом молча наблюдали за ним. Покончив с этим, Вонвальт убрал листки в карман и швырнул обугленные щепки на пол.

– Идемте, – сказал он.

* * *

Мы шагали обратно по коридорам храма. В главном зале толпились гвардейцы, всюду велись поиски, но мятежников здесь как будто никогда и не было.

– Разве могут взять и исчезнуть сотни человек? – сердито вопрошал сэр Радомир.

Лицо Вонвальта выражало лишь презрение.

– Не знаю. Но будьте уверены, я это выясню.

Ответ был найден спустя несколько часов. Мы с Вонвальтом, сэром Радомиром, сэром Герольдом и сержантом Райнер обсуждали положение дел, когда нас разыскал раскрасневшийся и запыхавшийся посыльный.

– Лорд-регент, – сказал он. – Мы обнаружили схрон доспехов, на четыре сотни человек, все с белой звездой. Ищем туннели.

Вонвальт выругался от злости и отпустил посыльного.

– Итак, они избавились от всяких опознавательных знаков и расползлись по городу, как вши.

– Чтобы при благоприятном случае снова собраться, – сказал сэр Герольд.

– Несомненно, – Вонвальт кивнул. – Что ж, мы сумели устранить главную угрозу, пока будем довольствоваться этим. К счастью, у нас есть сенатор Янсен и его сеть шпионов. Такие люди, как Радослав Гаутвин и Милена Бартош, не могут просто исчезнуть, даже в таком городе, как Сова. Мое обещание помилования всем изменникам должно оставаться в силе. Посмотрим, насколько эти мятежники преданы своим главарям. – Он кивнул Райнер: – Продолжайте. Вы собирались озвучить потери.

– Из пяти сотен гвардейцев пятьдесят убиты, сотня раненых. Среди добровольцев убитых и раненых вдвое больше.

Вонвальт обдумал услышанное.

– Время для восстания самое неподходящее. У нас и без того не хватало защитников, а теперь мы вынуждены перебить или разоружить половину имеющихся солдат. Придется вооружить и обучить еще больше добровольческих рот.

– Я раздам поручения, – сказала сержант Райнер.

Вонвальт на секунду задумался.

– Сенатор Янсен был убежден, что в Коллегии Прорицателей что-то готовится. Теперь я тоже в этом не сомневаюсь. Не знаю, что это за мерзость творилась в храме Савара, но наши враги явно пытаются... что-то предпринять.

– Думаете, они получили какие-то указания? От Клавера? – спросила я.

Вонвальт покачал головой.

– Им не нужно было разводить эту грязь, чтобы связаться с Клавером. Нет. Тут речь идет о чем-то более масштабном. И это беспокоит мня больше всего, – он поднялся. – Что ж, в городе наведен какой-никакой порядок, теперь можно заняться поисками. Хелена, я хочу, чтобы ты отправилась в Библиотеку закона... после того, как приведешь себя в порядок и перекусишь. Пусть с тобой идет сэр Радомир. Ты помнишь, что тебе следует искать?

– Забытую книгу тайных знаний, – ответила я, сглотнув.

Вонвальт строго кивнул.

– Позже обсудим это подробнее. Сержант Райнер, выделите Хелене часть своих людей. Дюжины должно хватить.

Райнер кивнула без возражений, хоть было очевидно, что, на ее взгляд, я не представляла такой уж ценности, чтобы приставлять ко мне двенадцать человек.

– А вы что намерены делать? – спросил сэр Герольд.

– Возвращать город к жизни. Комендантский час необходимо отменить. Тем, кто не занят в обороне или просто приехал в город, лучше пока перебраться на север. Нужно провести учет всех наших запасов и собрать как можно больше пищи и воды.

– Придется распределять зерно, – сказал сэр Герольд. – И обеспечить безопасность складов. Я займусь всеми вопросами.

– Хорошо. Но первым делом необходимо переловить всех млианаров, каких только удастся найти. Думаю, большинство из них, если не все, будут скрываться, но сделайте все, что в ваших силах. Среди патрициев есть свои оппортунисты, хоть в это сложно поверить, полагаю, они будут в Сенате. Ведите их в подземелья Императорского дворца. Как закончите с оппортунистами, арестуйте остальных. Не нужно церемониться. Если кто-то окажет сопротивление, убивайте их как предателей Империи. Вы меня понимаете?

Казалось, сэра Герольда столь радикальный подход вверг в смятение, однако он кивнул.

Вонвальт повернулся к сержанту Райнер:

– С этого момента вы капитан имперской гвардии и лорд-префект Легионов. Милена Бартош объявляется врагом государства. Выследите ее. Арестуйте, если получится, в противном случае – убейте.

Райнер без колебаний приняла свое повышение. Более того, казалось, она даже рада такому повороту. Имперская гвардия издавна представляла собой коррумпированный институт, чья лояльность покупалась и оплачивалась сменяющими друг друга Императорами. В их среде амбиции преобладали над всем прочим, и порядки там царили довольно суровые.

Мне уже доводилось видеть Вонвальта во всей полноте власти, поэтому меня не должна была удивлять та легкость, с которой он раздавал свои указания. Но даже меня покоробил его приказ о заключении под стражу целого сословия – и убийстве непокорных. Вонвальт никогда не любил политические игры, главным образом потому, что ему недоставало честолюбия и цинизма. И это неизменно делало ему честь. Его главные качества заключались в недостатке двуличия, черствости и жестокости.

Но теперь все изменилось. Ему всего хватило в избытке. Я же была к такому не готова. Одно дело с мечом в руках сражаться против таких же солдат, и совсем другое – резать простых горожан, и я была рада, что не оказалась в авангарде на Велеврийской улице.

– Возможно, рассчитывать придется только на себя, будем исходить из этого, – продолжал Вонвальт.

– Но вы же посылали за помощью?

Я подумала о леди Фрост, идущей с севера, и Грасфлактекраг, идущих с юга. Их отделяли от нас недели пути.

– Посылал. Но ждать их придется еще долго, слишком долго. – Он достал из кармана листки, куда перерисовал руны в храме, и протянул мне. Затем достал еще один, исписанный более аккуратно. – Это список книг, на которые следует обратить внимание. Некоторые из них находятся в Хранилище Магистров. Другие, вероятно, уже сгорели в Кераке. Среди них не окажется той, что нам действительно нужна, но посмотрите, какие сведения оттуда можно почерпнуть. Когда закончите, встретимся во дворце Императора. Я буду в императорском кабинете. Тебе все ясно?

Я кивнула.

– Хорошо. Тогда за дело.

* * *

Я вернулась в Императорский дворец в сопровождении сэра Радомира, двенадцати солдат имперской гвардии и Генриха, единственного из всех нас, кто явно был рад вернуться. Когда напряжение наконец спало, на меня навалилась жуткая усталость, и к тому времени, как я вошла в свои покои, меня хватило лишь на то, чтобы скинуть доспехи, – что заняло немало времени, поскольку пришлось повозиться с десятками ремешков и застежек, – и рухнуть в кровать. Генрих запрыгнул ко мне и свернулся у меня в ногах огромным пушистым шаром.

Должно быть, я проспала несколько часов и, когда проснулась, увидела над собой гигантский нос Генриха. Слюна из его пасти капала мне на лицо, что меня и разбудило, поскольку – судя по частоте и силе ударов – стука в дверь оказалось недостаточно.

Как была, в одежде, я скатилась с кровати и распахнула дверь. На пороге стоял сэр Радомир. Он помылся и переоделся. На нем были бриджи и хорошо скроенный дублет, на поясе висел меч. Длинные волосы приглажены и зачесаны назад. И впервые за все время нашего знакомства от него приятно пахло.

– Это в чем же ты искупался? – спросила я и демонстративно потянула носом.

Я была в прекрасном настроении: я пережила очередную битву и неплохо себя показала, и во сне меня не посещали кошмары. Впервые за долгое время я чувствовала себя по-настоящему отдохнувшей.

И тем веселее было смотреть на кислую мину бывшего шерифа.

– А от тебя дерьмом несет, – проворчал он.

Я заглянула через его плечо и увидела, что в коридоре зажжены свечи.

– Который час?

– Только что пробило девять, – сообщил сэр Радомир. – Ты проспала весь день. Сэр Конрад просит тебя приступить к поискам. Ты ела? Что ты не мылась, я знаю.

Я толкнула его, приняв оскорбленный вид.

– Между прочим, я леди.

– Ага, и от тебя воняет. Ступай, помойся и поешь. Буду ждать тебя в Зале Одиночества.

* * *

Я помылась и поела. При этом меня всюду сопровождали слуги. В эти неспокойные дни они долгое время оставались не у дел и теперь, казалось, были рады заняться хоть чем-то. Небольшая когорта матрон приготовила мне обжигающе горячую ванну с полевыми цветами и травами. Женщины оттерли каждый дюйм моей кожи, сокрушаясь над синяками и ссадинами и многозначительно поглядывая на метку Плута, вероятно, приняв ее за татуировку, сделанную по легкомыслию. Затем мне принесли чистую одежду. Надевать нелепое придворное платье я наотрез отказалась и предпочла простой киртл, плащ и головную повязку. Когда я наконец оделась, мы с Генрихом отправились в Зал Одиночества, где как следует поели в импровизированной столовой, устроенной в углу гвардейцами.

Наевшись и повесив на пояс меч, я разыскала сэра Радомира, и вскоре мы уже шагали в сопровождении телохранителей по улице Святой Славки-мученицы к Библиотеке Закона.

Как и во всей Сове, вокруг библиотеки было тихо и темно, библиотекари сидели по домам и пережидали комендантский час. Впрочем, в столь поздний час она все равно была закрыта. Гвардейцы разобрала наспех сооруженные баррикады, преграждавшие главный вход, – в основном это были доски, прибитые гвоздями к дверным проемам, и груды ящиков и бочек, наполненных песком. Я оглянулась на череду зданий вдоль Петранской улицы. Во многих окнах тускло мерцали свечи, там жались от страха обитатели домов, до которых еще не дошли вести о временном освобождении города. И, скорее всего, им суждено было оставаться в неведении до следующего утра. Я задумалась, какие еще ужасы нам уготованы, что еще на уме у горожан. Простой народ был мстителен, и, хоть с мятежниками из имперской гвардии было покончено – пусть на какое-то время, – это не означало, что покончено и с насилием в Сове. Для сэра Герольда и его стражи была еще уйма работы.

Мы вошли внутрь. Гвардейцы быстро осмотрелись, хотя было очевидно, что в библиотеке никого нет. Я зажгла светильник и приступила к поискам книг, на которые Вонвальт велел обратить внимание.

Когда пробило полночь, с поисками было покончено. Мне удалось найти примерно половину книг из списка. Гвардейцы помогли нам попасть в Хранилище Магистров, но там оказалась всего одна книга из тех, что просил Вонвальт.

Я поставила рядом светильник и приступила к чтению, в то время как сэр Радомир играл с Генрихом. Они вели себя слишком шумно, поэтому я отослала их подальше.

Это были старые книги, и даже интересные и пугающие идеи были в них изложены предельно скучным языком. Я перелистывала страницы, продиралась сквозь абзацы сухих философских текстов, написанных законниками Ордена, влюбленными лишь в звук собственного голоса. Каждый труд и каждый раздел, на которые Вонвальт просил обратить внимание, затрагивал общие темы: спиритические сеансы, связь с мертвыми, практика под названием «наведение», при которой некромант мог управлять энергиями загробного мира, а также различные драэдические руны. Но в книгах не содержалось инструкций, это были академические рассуждения с точки зрения юриспруденции и их эффективности в качестве инструментов расследования.

Просидев несколько часов – под храп сэра Радомира и Генриха, притом что оба должны были охранять меня, – я встала и потянулась. И услышала глухой удар где-то возле соседних полок.

Я тут же присела и взялась за рукоять меча. Кровь стучала у меня в ушах, и я напрягла слух, но тишину нарушали лишь едва слышимые шаги имперских гвардейцев у дальних полок да безмятежный храп человека и пса.

Я немного расслабилась и осторожно двинулась к источнику шума. Громадные стеллажи высились надо мной словно великаны. Невообразимое количество книг, свитков и учетных журналов, тысячи и тысячи слов, что никогда не будут прочитаны. Тысячелетнее собрание сованской литературы просто собирало пыль.

Наконец я добралась до того места, откуда по моим расчетам донесся шум, и увидела лежащий посреди прохода том. Я нахмурилась. Хоть книги на полке были расставлены довольно хаотично, едва ли какая-то из них могла упасть сама по себе.

Я резко обернулась. Я была уверена, что услышала шепот над самым ухом.

– Кто здесь? – прошипела я в темноту.

В конце ряда, примерно в пятидесяти шагах от меня, из-за стеллажа выглянул гвардеец. Я махнула ему рукой, и он продолжил свое безмолвное бдение.

Я приблизилась и подняла книгу с пола. Это был увесистый фолиант под названием «Искусство призыва и пленения посредством рун и других символов». Он был в таком состоянии, что казалось, рассыплется от одного лишь прикосновения.

Я посмотрела на полки по обе стороны. Судя по всему, книга стояла между пыльными свитками и оказалась там явно по ошибке, поскольку место ей было в Хранилище Магистров. Только по этой причине книга не сгорела в Кераке, потому что определенно представляла ценность для Клавера.

– Книга тайных знаний, – выдохнула я.

Книга жгла мне руки, как будто была переплетена в крапиву. Я вдруг осознала, что в библиотеке смолкли все звуки. Храп сэра Радомира и Генриха, тихие шаги усталых гвардейцев, шелест страниц в руках скучающих телохранителей... Тишина стояла такая, как если бы мне заткнули уши воском.

Я была уверена, что слышу шепот, звучащий где-то в темноте, среди полок. У меня по коже побежали мурашки.

С книгой в руках я вернулась к столу и открыла ее. Внутри был вложен листок – не такой старый, как сами страницы.

Предостережение было столь явным и недвусмысленным, что я невольно содрогнулась. Но, ведомая нездоровым любопытством, стала переворачивать страницы. В оглавлении был представлен перечень символов, и я сравнила их с набросками рун, что дал мне Вонвальт. Затем дрожащими руками открыла книгу на указанных страницах, чтобы ознакомиться с их содержанием.

У меня перехватило дыхание. Я вернулась к оглавлению, еще раз сопоставила символ и набросок, а затем снова открыла нужную страницу. Таким образом я несколько раз проверила каждую руну, пока не удостоверилась, что ошибки быть не может.

Я закрыла книгу. Меня тошнило.

– Нема, – прошептала я.

Я встала, разыскала сэра Радомира и грубо растолкала его. Генрих тоже вскочил.

– Ты закончила? – спросил шериф, протирая глаза. Он лениво посмотрел на меня, затем вскочил на ноги. – Боги, да что с тобой?

Но я уже мчалась по ближайшему проходу к двери.

– Нам нужно встретиться с сэром Конрадом, срочно.

XX

Новая напасть

Вонвальт спал на кушетке. В кабинете повсюду горели свечи, и даже противный лязг подъемника, приводимого в движение лошадьми, не потревожил его сон. Мне пришлось растолкать его.

– Хелена? – пробормотал он сонно. – Который час?

– Два часа ночи, – сказала я взволнованно. – Клавер намерен вызвать демона высшего порядка.

Вонвальт мгновенно проснулся. Он сел на кушетке.

– Что? – спросил он.

Я отдала ему наброски, включая собственные, на скорую руку сделанные записи и зарисовки. От этого занятия у меня страшно разболелась голова, словно руны сопротивлялись прочтению.

Несколько минут Вонвальт внимательно изучал мои заметки. Он взял книгу и просмотрел указанные страницы. В какой-то момент он поднял глаза и попросил меня и сэра Радомира сесть, поскольку мы «мозолили ему глаза». Затем он достал трубку, закурил и еще немного почитал. При этом он бормотал себе под нос и тихо ругался.

Я теребила подол киртла в ожидании его вердикта. В конце концов я не вытерпела.

– Ну? – спросила я.

Вонвальт поднял указательный палец. Он перевернул страницу, дочитал текст, после чего закрыл книгу.

– Где ты это нашла? – спросил он с тревогой.

– В библиотеке, – ответила я.

Внутри у меня все сжалось. Я хотела не этого. Лучше бы Вонвальт отмахнулся и назвал мои опасения преувеличенными.

– В Хранилище Магистров?

– Нет, в другой части. На первом этаже, – я указала на свои заметки. – Так что насчет моих наблюдений?

Вонвальт на мгновение задумался.

– Значит, ее не забрали в Керак?

– Получается, так!

Вонвальт был серьезен.

– А следовало бы. Я даже не просил тебя искать эту книгу, поскольку был убежден, что фон Гайер ее забрал.

– Она была спрятана, – сказала я. – Мне так кажется. Среди свитков. Стояла явно не на своем месте. Может быть, это и есть...

– Книга, о которой говорили Эгракс и Реси?

Я сглотнула.

– Да.

– Я тоже так думаю. И, думаю, это... – он постучал пальцем по книге, – ...то, что искал Клавер.

– Да о чем вы вообще толкуете? – проворчал сэр Радомир.

Вонвальт покачал головой и цокнул языком.

– Подумайте. Нам давно известно, что Клавер пользуется покровительством некой... сущности. Некоего существа. Нам это известно с того дня, когда мы прервали незаконный сеанс некромантии в храме Савара. Вспомните, что случилось после этого. Гессис подкараулил нас в Эдаксиме, Клавер появляется в Спящем городе, а затем и в Спирит-рад, и теперь этот гнусный обряд в храме. Думаю, Прорицатели пытались кого-то призвать под руководством Клавера из Саксанфельда, – он потер подбородок. – Вопрос лишь в том, кто кого контролирует.

– В каком смысле? – спросила я. У меня было такое чувство, будто мозг вот-вот закипит, а из ушей пойдет пар.

– Нечто стремится проявить себя в мире смертных. Стоит подумать, какой прок от этого Клаверу. – Он сделал затяжку, машинально, явно не ощущая аромата табака. Я поняла, что он пытается унять тревогу. – Действует ли он по собственному побуждению или утратил контроль над происходящим? Изначально его цель была проста: возвращение Неманской церкви к прежним порядкам и ее господство в Империи Волка. И вот он уже связывается с сущностями Преисподней.

– Я совсем запутался, – признался сэр Радомир.

– Тогда подумайте вот о чем! – рявкнул Вонвальт. – Клавер стремился якобы установить в Империи Волка религиозную диктатуру. Он с самого начала был фанатиком! Нема, он хотел сжечь жителей Рила за детский спектакль при лунном свете! Как вышло, что человек, допускающий лишь строгое, крайне ортодоксальное прочтение неманского учения, вдруг вступает в союз со своим злейшим врагом?

Подумайте о тех шагах, что он предпринял, о людях, которых он убил, и о магии, что он изучил и применяет. Клавер и есть воплощенное зло. Он творит прямо противоположное тому, что проповедовал святой Креус. Он проводник Преисподней, не Немы. Как это произошло? Как человек столь неколебимых убеждений превратился в пародию на самого себя? Отчасти это можно объяснить безумием, но думаю, здесь замешано что-то еще. Думаю, он связался с силами, чью природу не вполне понимал – не сознавал в полной мере их мотивы. Возможно, еще несколько месяцев назад он стремился к власти ради достижения собственных целей, но теперь... Кажется, он стал сосудом. Каналом. Иначе как еще объяснить его действия?

– Обыкновенное лицемерие, – сказала я. – Чем не объяснение? Конечно, есть добрые и благочестивые церковники, но хватает и жадных, и беспринципных. Монастыри забиты золотом, в то время как Неманская церковь проповедует бедность. Среди патре немало развратников, хотя церковь призывает к целомудрию. Может, Клавер никогда и не был фанатиком. Может, для него вера всегда была орудием. Может, он просто стремился к власти. Многие готовы пойти на что угодно ради толики могущества.

Вонвальт покачал головой.

– В этом кроется что-то еще. Скорее, это сочетание одного с другим. Но это, – он указал на книгу, – это по-настоящему опасно. Либо Клавер просто сошел с ума, либо его вовлекли в это обманом.

– Что будет, если у него получится? – спросила я.

– Если он завершит ритуал?

– Да.

– Смотря кого конкретно Клавер попытается призвать. Очень надеюсь, что какая-нибудь низшая сущность, какой-нибудь... – он обвел взглядом кабинет, – бес, злонамеренный дух, некое существо, изо всех сил старающееся вступить с ним в связь. Я знаю, эти руны предназначены для демонов высшего порядка, – он указал на мои заметки, – но мне сложно представить, чтобы с ним связался демон такого уровня. Такого прежде не случалось. Нет прецедента. Эти руны, эти связки требуют осторожности. Чрезвычайной осторожности. Такой расклад.

– Расклад? – сэр Радомир фыркнул. – Вы сами видели, что бывает, если какую-нибудь безмозглую сущность помещают в труп и связывают руной.

– Поймите меня правильно: это по-прежнему чрезвычайно опасно. Следует полагать, что Клавер пытается призвать сущность невероятной злобы. Чтобы одолеть такого демона, понадобится армия, но... что ж, могу предположить, что его сила будет беспредельной. Это будет практически непобедимое существо. Если я могу подчинить человека своей воле одной лишь силой слова, на что же будет способен такой вот демон?

– И все-таки его можно будет убить – сказала я. – Вы как-то говорили, что существо, вступив в мир смертных, само становится смертным.

– Можно. Но даже Клавер способен остановить меч одной силой мысли.

– А что насчет «Кодекса изначальных духов»? Он нам не поможет?

– Те страницы, что по-настоящему помогли бы нам, остались у Клавера, – напомнил Вонвальт. Он постарался – и у него это почти получилось – сказать это без укора. – Остальные посвящены существам первого и второстепенного порядка. Их классификации. Кое-какие сведения о проклятиях и всяком таком. Ничего о призыве или пленении. И не в мире смертных.

– Получается, мы беде, – заключил сэр Радомир. – Точно, в беде.

– Мы должны что-то сделать, – воскликнула я.

Вонвальт кивнул.

– Непременно, – согласился он. Его внешнее спокойствие уже не оказывало на меня привычного эффекта. Внутри меня бурлила паника и готова была прорваться наружу по малейшему поводу. – С первыми лучами двинемся на Коллегию Прорицателей. Атакуем всеми силами. Окружим их. Перебьем. Спалим все дотла – чего бы это ни стоило. Но... – добавил он.

– Что?!

– Расползшиеся мятежники из имперской гвардии представляют проблему. Если им хватит ума, они затаятся. Будут собираться мелкими группами в тайных местах и проводить свои ритуалы с Прорицателями. Мы помешали им, это несомненно, однако они попытаются снова – и будут пытаться до тех пор, пока не добьются успеха. Их следует истребить под корень. Это должно стать нашей первоочередной задачей. И мне тяжело говорить это, Хелена, но нам придется связаться с Реси. Несомненно, ей известно больше, чем нам. Если мы хотим победить, придется составить план действий как в мире смертных, так и по ту сторону. И эту часть тебе придется взять на себя. – Он обвел вокруг неопределенным жестом. – Мне же придется спланировать оборону Совы.

Воцарилось тяжелое молчание.

– Когда это все закончится, – сказал затем сэр Радомир, – и если я останусь в живых, то забьюсь в самую глухую деревню возле моря, какую только смогу отыскать, и до конца дней своих ничего не буду делать.

Вонвальт с сочувствием взглянул на бывшего шерифа.

– И я не вправе вас винить. Правда, я очень сомневаюсь, что кто-то из нас уцелеет.

– Да, – с горечью произнес сэр Радомир. – По крайней мере, в этом наши мнения сходятся.

* * *

Сэр Радомир отправился созывать людей перед новой атакой, и мы с Вонвальтом остались наедине. Он как будто нисколько не удивился тому, что я не ушла, и жестом указал на кувшин с вином на столике. Я наполнила два бокала. Некоторое время мы хранили молчание. Мои нервы были столь напряжены, что я либо полностью избавилась от страха, либо он сопровождал меня так неотступно, что изменил мой характер.

– А вы? – спросила я негромко. – Что будете делать, если останетесь живы? Отправитесь странствовать в одиночестве, как говорили в Порт-Талаке?

Вонвальт печально улыбнулся.

– Ты не захочешь отправиться со мной, Хелена.

Я покачала головой.

– Нет. Думаю, вы правы, – это признание стало неожиданным для нас обоих. Но мы с Вонвальтом не говорили по душам со времен Зюденбурга, и пришло время расставить все точки. – Я хотела, и довольно долго. Долгое время я думала, что... любила вас. – Я невольно хмыкнула, столь нелепо это выглядело.

Вонвальт посмотрел на меня.

– Не надо. Не смейся. Не умаляй силу своих чувств. Ты любила меня, и я любил тебя. И до сих пор люблю, но в иных проявлениях.

Прежде от одной мысли об этом разговоре у меня разорвалось бы сердце. Теперь я ощущала только усталость.

– Я прочла ваше письмо. Которое вы написали в Зюденбурге.

Вонвальт был искренне удивлен.

– Тебе не следовало его видеть.

– Знаю. Но так уж вышло. Северина показала его мне. Решила, что я должна его прочесть. И она была права.

– Я думал, что умру. Я и умер.

– Иначе вы бы его не написали?

– Нет, – просто ответил Вонвальт. – Но я писал правду. Все, что я говорил в Зюденбурге, правда. Ты знаешь, почему я не открывал свои чувства раньше.

– Вы оберегали меня.

– Да. И на то были причины.

Я повертела бокал в руке.

– Знаете, когда-то я пришла бы в ярость от одной лишь мысли об этом. Что вы лишаете меня выбора. Но теперь, думаю, я вам благодарна. Все-таки наши отношения... боюсь, мы совершили бы ошибку.

Вонвальт открыл и закрыл рот. Мне еще не доводилось видеть такого выражения на его лице. Выражения внезапной и глубокой боли. Я вдруг поняла, что ранила его.

– Думаю, сложиться могло по-разному, Хелена, но я согласен, что мы бы ошиблись.

– Ваше сердце принадлежит Реси. Так было всегда. Ваше влечение ко мне – лишь плод обстоятельств.

– Реси больше нет, – сказал Вонвальт. – Да, она обитает в потустороннем мире, но нам уже не воссоединиться. Хоть мне и больно признавать это.

– Знаете, что я думаю? – Я глотнула вина. – Думаю, я любила ваш образ. Того человека, которым вас считала.

Вонвальт вновь печально улыбнулся.

– Сэр Конрад – образец совершенства.

Я кивнула.

– Но это не так. Думаю, это говорит скорее о моем простодушии, но... – я пожала плечами, – такие вот дела.

– Я неплохой человек.

Что-то в голосе Вонвальта заставило меня насторожиться. Казалось, он близок к отчаянию. Я никогда не слышала от него таких интонаций. Можно было много чего сказать о Вонвальте, но он точно не страдал от недостатка уверенности. Я поняла, насколько важным было для него мое мнение, – что, вероятно, говорило скорее о его чувствах ко мне.

– Знаю, – сказала я мягко. – И все же вы совершали плохие поступки. Понимаю, это звучит нелепо во времена ужасных потрясений. Но чувство именно такое, и я ничего не могу с собой поделать. Как бы я ни старалась, сколько бы аргументов ни приводила, чем бы ни оправдывала – и уж поверьте, я посвятила этому немало времени, – чувство никуда не девается. – У меня дрогнул голос, и я почувствовала, что вот-вот расплачусь. – Храмовник на Хаунерской дороге. Фишер. Вестенхольц. Арнульф в Рекабурге. И в Порт-Талаке вас ничуть не тронула участь этих уродцев, и в Изместье вы без всякого омерзения разглядывали Вестенхольца. Иногда я с ужасом думаю, что вас... впечатляет изобретательность наших врагов, хотя должна приводить в смятение. А теперь еще эта резня на Велеврийской улице. Почему нужно было...

– Хелена, что еще мне оставалось...

– Я и говорю! Всему можно найти оправдание. Реалии военного времени. Оценка последствий. Политический прагматизм. Называйте как вам угодно, но я ничего не могу поделать с чувствами. Я хочу выиграть эту войну, не переступив грань между добром и злом. Хочу уничтожить Клавера и его храмовников и остаться верной своим нравственным принципам. И я не считаю себя дурочкой. Я знаю, что наша главная задача – сохранить жизнь. И я знаю, о чем вы хотите попросить меня и что это повлечет за собой.

Вонвальт на секунду растерялся.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы же сами говорили, что хотите, чтобы я связалась с Реси. Разве есть какие-то иные способы, помимо перехода в загробный мир?

Некоторое время Вонвальт задумчиво молчал и курил. В тот момент он был для меня как закрытая книга. Определенно какая-то часть его хотела опровергнуть те обвинения, что я предъявила ему, и поспорить – в конце концов, это была его неотъемлемая черта. Другая его часть оказалась раздавлена тем, что я озвучила известную нам обоим истину: какую бы форму ни приняла наша любовь, она угасла еще в зародыше. И желание оспорить это тоже было велико. Однако оставалась третья часть, которая была согласна со мной, хоть это и причиняло Вонвальту невыносимую боль.

Я уже сожалела, что затронула этот вопрос. На самом деле у Вонвальта оставалось не так уж много вариантов, исключающих истребление врагов Совы. Меня всегда раздражали люди, пытающиеся произвести впечатление напускной небрежностью, пожимающие плечами и говорящие, что мир ужасен, словно другие должны просто принять эту истину, а те, кто отказывается, признаются умственно отсталыми. Но в то же время я осознавала трудности, с которыми столкнулся Вонвальт. Я не считала собственный идеализм недостатком – напротив, во времена потрясений требуются мужество и силы, чтобы держаться своих принципов, зная при этом, что этого может оказаться недостаточно. И все-таки порой цепляться за свои принципы не вполне разумно, если в результате побеждает большее зло.

– Говорил, – сказал наконец Вонвальт и посмотрел на меня с каким-то робким выражением, что совсем не вязалось с его чертами. – Ты намерена отказаться?

Я помотала головой.

– Нет. Я не настолько бессовестна, чтобы сейчас отворачиваться от вас и своего долга. Но, думаю, я наконец-то ясно выразила свои чувства. И рада, что сделала это теперь, когда развязка уже близка.

Вонвальт фыркнул.

– Хелена, ты как открытая книга. Твое отношение к нашим делам понятно уже несколько месяцев. Я лишь благодарен, что, несмотря на сомнения, ты решила остаться со мной.

– Можете не сомневаться в моей преданности. Мне просто хочется, чтобы мы могли сделать это... лучшим образом. И сами стали лучше.

– Хелена, милая моя. – Вонвальт обвел взглядом башни и шпили Совы. – Думаешь, мне не хочется?

* * *

В третьем часу, пока в городе еще царили тьма и прохлада, а наши солдаты пребывали в полусне, Вонвальт возвестил начало дня.

Городская стража во главе с сэром Герольдом и добровольцы, созванные согласно некоему старинному указу, принялись при свете факелов расчищать улицы от трупов, мусора и баррикад, вытаскивать раненых из разрушенных и черных от копоти зданий, разносить воду, болотный эль и хлеб и делать много чего еще. Люди не могли сидеть взаперти вечно: многие нуждались в провизии, а кому-то просто требовалось выйти наружу. В публичных местах были расклеены листовки, глашатаев поднимали из постели, и те принялись за работу. Столица понемногу готовилась к появлению Клавера.

Капитану Райнер и сэру Радомиру дали несколько часов, чтобы подготовить когорту из уцелевших и боеспособных гвардейцев для утренней облавы на Коллегию Прорицателей. Сенатор Янсен, несмотря на свои заслуги в битве за Долину Гейл, наотрез отказался участвовать в боях за Сову, и ему поручили выследить как можно больше млианаров, храмовников и мятежников из имперской гвардии. Их следовало взять под стражу и бросить в тюрьмы этим же днем.

Когда все механизмы пришли в движение, Вонвальт озаботился поиском политических союзников. Нельзя в одностороннем порядке объявить себя регентом Империи, не имея друзей в высших кругах. И в Сове хватало амбициозных хаугенатов, видевших в этом возможность прибрать к рукам власть, – и, если бы город сгорел дотла, им бы это не помешало. Хаугенатов и Правосудий вытаскивали из постели на глазах у домочадцев, закалывали или сжигали на кострах. Восстановление власти лоялистов неизбежно влекло за собой волну возмездия и появление свободных мест в аппарате чиновников.

Глядя, как Вонвальт третий час кряду спорит с группой высокопоставленных хаугенатов, я поняла, что облава на Коллегию откладывается. Солнце давно взошло, я бесцельно шаталась по Залу Одиночества и не знала, куда себя девать. Внутри меня нарастало разочарование. Только когда пробило одиннадцать часов, Вонвальт осмотрел силы, которые собрала Райнер. К моему ужасу, он заявил, что люди слишком измотаны и недостаточно слажены для предстоящих дел. При этом он не дал никаких конкретных указаний, только велел ей ждать, после чего куда-то исчез до конца дня.

Что же до меня, то я провела остаток дня в попытках уснуть и таким образом приблизить встречу с Реси. Но ничего не получилось. Даже в тишине и полумраке покоев, где меня сторожил Генрих. Но и усталость оказалась в тот день плохим союзником. Я была слишком взбудоражена и не могла толком успокоиться. Меня преследовали мысли о Спящем городе, загробном мире, Гессисе, Клавере и его демоническом покровителе. Снадобье от Императорской Врачевательницы помогло скорее отключить сознание на ночь, чем уснуть. Следующим утром облава на Коллегию также не началась.

А наши враги между тем собирали силы и готовились.

* * *

На второй день после разговора с Вонвальтом меня разыскал сенатор Янсен. Я как раз выгуливала Генриха по Петранской улице. В отсутствие указаний от Вонвальта – не говоря уже о его личном отсутствии – я проводила время за помощью сэру Радомиру. Все мои попытки связаться с Реси терпели неудачу. Казалось, теперь, с приближением развязки, наши союзники и враги в загробном мире стали проявлять осторожность.

– Хелена, – произнес Янсен, догнав меня.

День выдался долгим и полным хлопот. Все наше время уходило на восполнение гарнизона и помощь в обучении ополчения на Настьянских полях. Теперь мы с Генрихом спускались к берегу Саубера. В южной части города дамба была не такой крутой, как в центре, и скорее представляла собой длинный покатый склон. В это время года глина просыхала и покрывалась жесткой коркой. На севере залитый вечерним светом вздымался в небо город, но здесь, у невысоких стен к западу от врат Победы и учебных площадок, дышалось куда свободнее.

– Сенатор, – отозвалась я и устало, неискренне улыбнулась.

На нем была белая сенаторская мантия, ее подол был испачкан уличной пылью. В области левого колена я заметила брызги, похожие на кровь, но предпочла счесть это грязью. Янсен немного вспотел, но вообще в его наружности не было ничего примечательного.

– Еще один плодотворный день? – спросил он меня.

– Хм, – протянула я.

Он достал из кармана фляжку.

– Боюсь, всего лишь болотный эль, зато холодный.

Я взяла фляжку и сделала глоток. Меня по-прежнему мучила жажда, хоть я и напилась воды из бочек на учебной площадке. Я вернула фляжку сенатору и потянулась. Спина, плечи и руки ныли после долгого тренировочного дня, и позвоночник хрустнул в нескольких местах.

– Как новобранцы? – спросил Янсен.

– Неплохо. Хоть я не очень разбираюсь в этом.

Я оставила доспехи в оружейной казармы, и на мне остались лишь блузка и бриджи. Я скинула обувь и вошла по щиколотку в воду. Генрих вдохновенно носился вокруг, поднимая брызги. Меня всякий раз удивляло, каким образом в Генрихе уживались эти две сущности – свирепый пес войны и игривый щенок, – что в зависимости от обстоятельств поочередно выступали на первый план.

Янсен достал из кармана какое-то лакомство и скормил Генриху.

– Пес к вам очень привязался, – сказал он, взъерошивая его шерсть. – Вам повезло найти такого преданного защитника.

Мне нравилось ощущение прохладной воды и мягкого ила под ногами. Я устремила взгляд в направлении казарм, но с того места, где мы стояли, вид загораживал естественный холм, по которому вглубь города вела Петранская улица. Мы были почти скрыты от посторонних глаз.

– Не спорю, – сказала я. – Как продвигаются ваши дела? Я знаю, сэр Конрад в первую очередь хочет разыскать мятежников из имперской гвардии.

– Неплохо, – сказал Янсен, глядя на воду, и кивнул самому себе. – В конце концов, у нас имеются списки гвардейцев, и мы можем рассчитывать на тех, кто остался верен короне... лорду-регенту, я хотел сказать. – От меня не укрылось, с какой горечью он произнес эти последние слова. – Нам известны адреса и семьи многих предателей. Мы начали с них.

Ободренная присутствием Генриха, я озвучила вопрос, давно не дававший мне покоя.

– Вы же сами рассчитывали занять его место? Регента?

Янсен определенно не ждал конфликта. Его взгляд по-прежнему был прикован к резвящемуся в воде Генриху.

– Нет-нет, – сказал он с улыбкой. – Никто в здравом уме не пожелает такой власти. Я доволен своим нынешним положением.

День клонился к закату, и мне не хотелось оставаться здесь с наступлением сумерек. Это была довольно безлюдная часть города, а я даже не взяла с собой оружия.

– Я думала разыскать вас и предложить помощь. – Я вышла на берег и позвала Генриха, но пес не послушался и просто неподвижно стоял в воде, глядя на город. – Наши враги замышляют что-то ужасное, и сэр Конрад считает, что скрывшиеся мятежники в этом замешаны.

Янсен снова протянул мне фляжку с элем, но я отмахнулась.

– Да, мы продвигаемся так быстро, как только можем. Но Сова, как вам известно, очень немаленький...

У меня вдруг свело желудок, так что пришлось остановиться. Это был короткий спазм, и я быстро оправилась.

– Наверное, вы многих знаете лично, учитывая ваши... интриги...

Я снова остановилась, потому что желудок скрутило во второй раз.

– Что-то не так? – равнодушно спросил Янсен.

Я уже раскрыла рот, но в третий раз внутренности скрутило так резко и болезненно, что мне пришлось опуститься на одно колено.

До меня вдруг дошло. Я резко подняла глаза на Янсена. Он смотрел на меня совершенно безучастно.

– Генрих! – позвала я слабеющим голосом и оглянулась, но мне оставалось лишь беспомощно наблюдать, как пес захрипел и повалился набок.

– Хватит кричать, это всего лишь псина, – проворчал сенатор, оглядываясь по сторонам.

Он подал знак, и я увидела других людей, вероятно, скрывающихся мятежников.

– Нет, – выдохнула я.

Силы стремительно покидали меня, перед глазами все поплыло.

– Не тревожьтесь, Хелена, – рассеянно проговорил Янсен, дожидаясь своих сообщников. – Скоро все будет позади.

XXI

Суть вещей, составляющих мир

Я не понимала, куда меня волокут. Хоть яд и не лишил меня чувств, но сопротивляться я не могла. Живот скручивало в невыносимых спазмах, каждый мускул в теле горел, и я попеременно то сжималась в комок, то просто пыталась дышать.

Меня тащили на восток, мимо казарм. Похитители держались в тени безлюдных переулков, но мы едва бы вызывали подозрение. Со стороны все выглядело так, словно пара солдат помогала раненому или измученному – да хоть в стельку пьяному – товарищу добраться до казармы, да еще и в сопровождении сенатора.

Я старалась прийти в себя и сквозь приступы боли наметить в голове маршрут. Мы прошли пару домов по Петранской улице, после чего свернули в жилой квартал между Кларанской улицей и Гулической стеной. С этого момента я перестала что-либо соображать. Переулки сплетались в сплошной лабиринт, и в хаосе домов мои похитители, казалось, двигались наугад.

Здесь им тоже не встретилось ни единого препятствия. Зрелище, какое мы собой представляли, не вызывало среди жителей Совы никаких эмоций. За последние недели они насмотрелись и вытерпели такого, что вряд ли решились бы помочь – даже если бы заподозрили неладное. Под управлением Вонвальта аресты и похищения не прекратились, а, скорее, участились.

В конце концов меня внесли в какое-то здание. Я давно махнула на все рукой и лишь терпела боль и тихо оплакивала Генриха, к тому времени наверняка уже мертвого. Когда мы оказались внутри, я решила, что на этом все, но мы не прошли и половины пути. Преодолев пару ведущих вниз лестничных пролетов, мы двинулись по теплым сырым туннелям.

Меня понемногу охватывала паника, и становилось тем хуже, чем дольше продолжалось это блуждание под землей. Если до того у меня был хоть какой-то шанс бежать, то найти выход из этого лабиринта не представлялось возможным. Лишенная всякого чувства пространства, я впала в отчаяние. Одно дело погибнуть на поле боя, и совсем другое – быть заморенной где-то в подземельях.

Наконец меня завели в камеру, связали руки и завязали глаза.

– Не затыкайте ей рот, – услышала я холодный голос Янсена. – Если ее вырвет, она захлебнется.

Меня оставили одну по меньшей мере на час. Спазмы понемногу утихли, но меня мутило, и я обливалась потом. Стоило мне чуть успокоиться, и я снова напряглась, услышав, как со скрежетом провернулся ключ в замке, засов сдвинули, и открылась дверь. Меня подхватили два человека и перенесли, судя по изменившемуся эху, в просторный зал.

Меня грубо усадили на жесткий деревянный стул и сняли повязку с глаз. Я сидела в центре широкого, круглого зала со сводчатым потолком. Там не было естественных источников света, лишь факелы, закрепленные на стенах. Пол был выложен замысловатой мозаикой: узор из созвездий и других небесных тел. Приглядевшись, я поняла, что многие из них инкрустированы драгоценными камнями, и я задумалась, в каком же месте пол могут выкладывать самоцветами.

Свод покоился на колоннах из красного мрамора с белыми прожилками, и за ними тянулась галерея, украшенная причудливой лепниной. Сам по себе зал до жути напоминал другие тайные комнаты, в которых мне довелось побывать, включая святилище в Кераке. Их явно объединял общий архитектурный стиль.

Тишину нарушало лишь потрескивание факелов. От страха я не сразу заметила, что в зале есть кто-то еще. Я сразу распознала ярко-оранжевую мантию прорицателя. Он не мог меня видеть, поскольку был ослеплен при вступлении в Коллегию. Его обритую голову покрывала сетка татуировок, и мне сразу вспомнился кунагас Ульрих, правая рука леди Фрост. В руке он держал черный посох, увенчанный красным рубином в золотой оправе.

Прорицатель приблизился ко мне, бормоча что-то себе под нос. Этот человек принадлежал ордену, стоящему во главе Неманской церкви. Прорицатели занимались толкованием всевозможных пророчеств и предсказаний оракулов – не говоря уже об истинах неманской веры, изложенных святым Креусом, – и направляли церковь на духовном пути. Вонвальт был убежден, что этот благородный институт насквозь коррумпирован, как и любой другой орган в Сове, и у меня не было причин в этом сомневаться. Когда-то в их руках находились знания, хранившиеся теперь в Хранилище Магистров, и, конечно, Прорицатели затаили обиду на Магистрат.

Прорицатели всегда представлялись мне ненормальными, и этот человек подтвердил мои догадки. Казалось, он пребывал в каком-то состоянии религиозного экстаза, и я мгновенно ощутила неприязнь к этому человеку. Но прежде, чем я успела что-либо сказать или сделать, из тени выступил сенатор Янсен.

– Хелена, – произнес он.

– Что вы со мной сделали, вы... дерьмо собачье? – прорычала я, но от этого яростного выпада спазм снова скрутил мне живот.

Сенатор подошел ко мне.

– Мне жаль, если вас это утешит. – Он вздохнул, и, как ни странно, вид у него действительно был виноватый. – Вы, конечно, уже знаете, что я бессовестный человек, но боюсь, даже не догадываетесь, до какой степени.

Я растерянно покачала головой.

– Вы помогали нам, – сказала я. – Столько раз. Как... я просто... не понимаю.

Но я понимала. Опасения не покидали меня с того момента, как мы увидели его в кабинете в храме Савара, и только усилились, когда он примкнул к нам со своими мнимыми перебежчиками на улице Креуса. Мое замешательство уступило место злости.

– Послание не перехватывали. Вы убили гонца. Вашими стараниями сообщение о помиловании не дошло до мятежников.

Сенатор пожал плечами и даже не пытался отпираться.

– Да, именно так.

Я тряхнула головой.

– Я лишь не понимаю, почему вы...

Янсен хохотнул.

– Хелена, я не намерен тратить время и рассказывать вам обо всем, что я сделал. Это заняло бы слишком много времени, и к тому же на этом пути было столько случайностей и откровенных провалов, что я боюсь упасть в ваших глазах.

– Вы и так упали в моих глазах ниже некуда.

Янсен не стал возражать и против этого.

– Прежде я способен был предвидеть все возможные варианты исхода. Я гордился своим умением... – он улыбнулся, – ...предсказывать будущее.

– Вы помогали сэру Конраду в Долине Гейл. Вы помогали ему здесь, в Сове. Вы помогли нам сбежать, когда был сожжен Магистрат. Вы только и делали, что помогали нам.

Янсен кивнул.

– Видите ли, Хелена, долгое время я был на стороне сэра Конрада. Впрочем, это не совсем так – я был на своей стороне. Я всегда держу нос по ветру. Иногда это игра на стороне сил порядка, а иногда – на стороне церкви. Неделю назад, когда сэр Конрад вернулся в столицу, я едва не умер от потрясения. Видит Нема, я осознал, что вы способны сделать – вернуться.

– Вы говорили, что играете на обе стороны. Что вы подрываете силы саварцев.

Сенатор потер переносицу и снова усмехнулся, искренне удивленный моим простодушием.

– Хелена, это всего лишь... слова. Пустые слова. Если я что-то сказал, это не значит... Нема, это ничего не значит. Вы же это понимаете, не так ли? – Он махнул рукой, как будто пытался отогнать некую мысль. Я заметила на его лице тень разочарования, словно сама необходимость объяснять мне это вызывала у него раздражение. – На самом деле мне долгое время хотелось, чтобы сэр Конрад добился успеха, а млианары потерпели неудачу. Они определенно являют собой зло, но... это так глупо. Вы были в Сенате, слышали, какую чушь там несут. Их риторика сеет распри и ненависть, но должен признать, я не видел ничего, что заряжало бы толпу столь же действенно. Хаугенаты много лет плыли против течения. Если люди хотят безумной религиозной диктатуры... – он пожал плечами. – Кто я такой, чтобы отказывать им. Я устал от попыток поступать правильно.

– Но мы отбили город. – Мой голос прозвучал жалобно. Наверное, так я себя и чувствовала.

Янсен хмыкнул.

– Послушайте, сэр Конрад весьма дотошлив, и не буду отрицать, он чрезвычайно усложнил жизнь своим врагам, и он всякий раз оказывается лишь на пару шагов позади – и поверьте, Клавер и его люди вынашивали свои планы годами. И то, что вам удалось так стремительно в них вмешаться, лишний раз говорит о его талантах. Но восхождение Клавера уже не остановить. Ему нет равных в искусстве драэдической магии, а его союзники... Скажем так, этот мир еще не видел ничего подобного. Мне стало ясно, причем совсем недавно, что ни сэру Конраду, ни хаугенатам, ни мирским силам не дано победить. И я хотел бы оказаться по правильную сторону истории, когда Клавер явится к воротам Совы.

– По правильную сторону истории? – переспросила я скептически. – Сама мысль о...

– Того, кто ее пишет! – Янсен потерял самообладание и сорвался на крик. – Вы вообще меня не слушали?

– Вы сами говорили, что слова ничего не значат!

– Нахальная девчонка! – Сенатор замахнулся, чтобы отвесить мне пощечину, но в последний миг сдержался. Он постарался взять себя в руки. – Просто... замолчи, Казивар тебя забери.

Повисло молчание, прерываемое лишь нашим дыханием.

– Так все это был спектакль? – спросила я и подумала о Данаи, которая питала лишь презрение к Янсену и его компаньону сэру Анцо за годы – если не десятилетия – до того, как я встретила обоих. – Ваше добродушие? Приятные манеры и порядочность? Неужели это все напускное?

Странным образом это задело его сильнее всего прочего, судя по перемене в выражении его лица. Однако он ничего не сказал. Да и что он мог сказать?

– Для чего я вам понадобилась? – спросила я тихо. – Я для вас вроде разменной карты? Заложница?

Теперь во взгляде Янсена читалось что-то близкое к сочувствию. Да, он был помешан, хоть и не в том смысле, как Годрич в трюме кога в Кормондолтском заливе, и не одержим, подобно Клаверу, ставшему вместилищем для безумных идей демонических сущностей. Его безумие отличалось прагматизмом – спокойная, сознательная вера в свое умение выживать любой ценой. Таким расчетливым и тщеславным мог быть лишь человек, напрочь лишенный способности к сопереживанию.

– Вы мне всегда нравились, Хелена. Вы красивы и умны, что совершенно не вяжется с вашим прошлым. Вы ведь сирота? Сэр Конрад говорил, что вы выросли на улицах Мулдау.

– Да, – сказала я осторожно.

– Хотя, казалось бы, малейшая прихоть Судьбы, и вы бы никогда не встретились. Любопытно, где бы вы были сейчас, если бы ваши пути не пересеклись.

– Например, я бы не сидела на этом дурацком стуле, – огрызнулась я.

Янсен от души рассмеялся, словно мы просто шутили. В его поведении произошла разительная перемена. От театрального раскаяния не осталось и следа. Теперь он смотрел на меня надменно и насмешливо.

– Какая жалость, что не я вас отыскал. Какая бы из нас получилась команда. Сэр Конрад прав на ваш счет... есть в вас некая... особенность. Не знаю, как выразить это словами.

– Не стесняйтесь в выражениях.

– Какая досада. Какая растрата.

– Что вы имеете в виду под словом «растрата»?

Только тогда я заметила, что прорицатели рисуют знаки на стенах галереи. Я прищурилась в попытке что-то разглядеть сквозь сумрак, и к горлу подступила тошнота. Я увидела те же символы, что были начертаны на стенах в храме Савара.

Я метнула взгляд на Янсена.

– Нет, – выдохнула я.

– Да, – отозвался он и добавил: – Это будет быстро.

Я замотала головой, меня затрясло.

– Вы не знаете, как это делается. У вас ничего для этого нет. Вы меня убьете.

– О, вы и так умрете. Но мы совершенствуемся. Вернее сказать, они, – он указал на прорицателей. – Уроки не прошли даром. Признаюсь, я не понимаю, как это работает.

– Почему вы это делаете? Как Клавер управляет вами?

Янсен усмехнулся.

– Клавер мной не управляет. Я лишь хочу добиться его расположения. В конце концов, я сделал много такого, что нарушило его планы. Теперь я должен исправиться, – он подмигнул мне. – И кажется, лучшего способа не найти, не находите?

– Вы убьете меня... из угодливости? – спросила я в ужасе. Мне еще не приходилось сносить такого унижения. Меня использовали, все равно что изнасиловали. Я бы предпочла вечность лежать под Извлекателем Истин, чем подвергаться такому. – Вы пытаетесь убедить меня в своем политическом... хитроумии, но при этом понятия не имеете, что делаете. Вы как неразумное дитя, что в попытке впечатлить взрослого пытается развести огонь и сжигает дом дотла.

– Аккуратнее! – Янсен ткнул в меня пальцем. Но затем рассмеялся над собственной несдержанностью. – А ты знаешь, как вывести меня из себя, девчонка!

– Я... я не понимаю. Почему вы помогаете ему? Будь вы с нами, мы бы смогли остановить его!

– Но вы не сможете, Хелена. Не сможете. Я достаточно долго в политике и знаю, когда нужны поступки. Не просто слова. Демонстрация веры и преданности.

– Так возьмите кого-нибудь другого! – крикнула я. – Я вам не нужна. Сделайте это с кем-то из своих храмовников!

– Это не мои храмовники.

Ему как будто совсем не понравилось, что его имя связали с Орденом. Поведение сенатора сбивало меня с толку. Я совершенно его не понимала. Единственным, что могло объяснить это, оставалось его заявление – что он заботится лишь о собственной шкуре. Но это и было страшнее всего. Если ему чуждо все то, что делает человека порядочным.

– К тому же, – продолжал он, – так мы добьемся нужного эффекта.

От этих слов меня охватил ужас, как если бы мне в живот залили свинца.

– Что?

– Мысль, что тебя постигла столь жуткая, презренная смерть, окончательно и бесповоротно сведет сэра Конрада с ума.

* * *

Последующие часы ознаменовали собой сущий кошмар. Янсен вскоре ушел, и появились другие прорицатели. Каждый принялся выводить на стенах ограждающие руны, чтобы удержать демонические энергии в моем теле.

Я рвалась из оков, рыдала и кричала, как того и следовало ожидать, но это продолжалось недолго. Перед лицом полного безразличия мне ничего не оставалось, кроме как замолчать. Я не сомневалась, что Вонвальт сделает все возможное, чтобы разыскать меня – конечно, если узнает о моем исчезновении, – но это казалось совершенно безнадежным. Мне представилось, как недели спустя, давно утратив надежду, он случайно отыскивает это подземелье и печально подбирает мои останки.

Янсен оказался столь бесчеловечно расчетливым, что я засомневалась, человек ли он вообще. Он разговаривал со мной, давал мне советы, делил со мной пищу и даже спас мне жизнь – и даже после этого оказался способен на такую чудовищную подлость. Это ставило его по меньшей мере в один ряд с Клавером.

Прорицатели передвигались по залу и что-то тихо бормотали себе под нос. Трудно было поверить, что слепой человек способен столь аккуратно начертать знаки на стене. Постепенно в зале становилось темнее, пространство наполнялось шепотом. Этот жуткий ритуал был мне уже знаком, но осознание того, что меня ждет, вывело ужас от происходящего на новый уровень.

Наконец-то прорицатели завершили свое черное дело. Я ждала, что к этому времени Янсен вернется – убедиться, что все пройдет как надо, или сказать пару слов на прощанье, – но сенатор не явился. Я с горечью осознала, что он, скорее всего, вернулся к Вонвальту и продолжал плести свои интриги. В конце концов, мне одной было известно о его отступничестве – уже повторном. Складывалось впечатление, что в целом мире только Янсен знал, кому он в действительности верен и можно ли от него вообще ждать верности.

Между тем в зале воцарилась тишина. Глубокое, затяжное безмолвие, обычно предваряющее спиритические сеансы. Я вновь принялась рваться из оков, раздирая в кровь запястья и лодыжки. Казалось, это лишь раззадоривало и возбуждало безумный шепот в окружающем меня воздухе. Прорицатели широким кругом обступили зал, раскинув руки ладонями кверху и запрокинув головы. Они снова заговорили, негромко и нараспев, и руны на стенах засветились.

Опять послышался этот дурацкий звук падающих капель, что преследовал меня последние недели.

Ramayah.

И тут меня резко дернуло.

Казалось, кто-то с силой толкает меня снизу. Знаки на полу начали мерцать, истекая мерзким розовым светом. У меня из носа побежала кровь.

Очередной толчок вышиб воздух из легких. Движение как будто исходило изнутри меня, словно мое естество распирало ребра и кожу.

К тому времени я задыхалась от ужаса и мучений. Каждый мускул в теле был напряжен, и казалось, кто-то растаскивал в стороны каждую кость по отдельности. Мое тело дрожало, точно камертон, и гудело от переполняющих его энергий загробного мира. Эти энергии струились сквозь меня как дурная кровь, как огненная цепь. Вокруг меня мерцал, искрился и потрескивал свет.

Меня вырвало. Давление внизу живота стало невыносимым. Мозг распирал стенки черепа, перед глазами все расплывалось.

Следующий толчок подбросил меня на пару футов над стулом, но меня удержала невидимая рука. Я бы закричала, будь у меня в легких хоть немного воздуха. Впервые в жизни я ощутила присутствие. Мои внутренности крутило и распирало, а кожа, казалось, вот-вот отделится от плоти. Что-то вливалось в меня, наполняло, как отравленное вино льется в кубок. Некая глубинная часть меня, что я никогда прежде не сознавала, что можно было описать не иначе, как мою духовную сущность, билась и рвалась внутри моего смертного тела.

Я услышала рев, и нечто беспредельно злобное и могучее принялось прокладывать себе путь в пространство, занятое моей душой. И как только меня поглотил этот кошмарный звук, я почувствовала, что отступаю, почувствовала, как мой разум распадается и уносится в эфир. Я начала покидать свое бренное тело, в прямом смысле. Это не походило на переход в священные измерения, нисхождение на Равнину Бремени в результате сеанса и под защитой заклятий. Краем своего распадающегося разума я осознала: это она, смерть. Настоящая. Меня убивали.

И в следующий миг что-то изменилось.

Даже теперь я с трудом вспоминаю об этом. Казалось, произошел сдвиг в самой реальности. Тьму прорезала вспышка ослепляющего света. Это было сродни извержению вулкана с расплавленным золотом вместо лавы. Беззвучные всполохи энергии прорывались сквозь духовные измерения. В неистовом реве, что рвался из чистилища, уже не было прежнего торжества, только ярость и гнев.

Мое восприятие изменилось. Я по-прежнему видела зал и обступивших меня прорицателей. Однако поверх привычной, земной материи – камня и мрамора, самоцветов и сланца, дерева и гипса, плоти и кости – я узрела что-то еще. Я словно смотрела на вещи сквозь призму, которая позволяла мне видеть в них переплетение бесплотных субстанций. То были не реальные, осязаемые материи, но образы, сотканные из межпространственных нитей.

Но это не все. Было что-то еще, некие сущности. Фигуры, обступившие мою кровать в ту ночь во дворце Императора. Тогда их образы были едва уловимы, они являли собой колебания, что не в силах был охватить и облечь в мысль мой мозг. Теперь же я видела их во всей полноте.

Ангелы.

Иначе и не скажешь. Небесные сущности, объятые белым светом и облаченные в золотые доспехи. В руках они держали мечи из солнечного света. Однако я не видела их лиц, скрытых за масками, похожими на те, что носили прокаженные короли. За их спинами были сложены крылья, но не как у птиц, а словно сплетенные из паутины – если только паутина могла быть соткана из розового света.

Сущности двинулись на прорицателей и... принялись убивать их. Это была безжалостная, бескомпромиссная расправа. Их лучи-клинки пронзали плоть, не встречая сопротивления, и поначалу мне показалось, что ничего не происходит. Но затем я увидела: хоть тела прорицателей и оставались невредимыми, клинки поражали их души. Черная энергия разрывалась струями эктоплазмы. Заходясь в агонии, прорицатели вопили, эти крики я еще долго пыталась забыть.

Один из стражей вдруг оказался рядом со мной. Я пришла в ужас. Его неподвижная, лишенная выражения маска застыла надо мной, а над его головой мерцало созвездие светящихся рун. От их вида, прекрасного и ужасного одновременно, я безудержно зарыдала.

Я почувствовала надрыв. Какие бы силы ни связывали меня с моим будущим хозяином, они были разорваны. Тут же я испытала глубокое чувство освобождения, ощутила хлынувший в мое тело воздух. Мучительная боль в голове стихла, напряжение в теле спало, кости встали на места, и исчезло это невыразимое, неописуемое чувство насилия над моей душой.

А затем что-то подхватило меня, и я стала падать. Падать во тьму и забвение.

XXII

Разбитая Тропа

Предо мной простиралась необъятная пустота, вечность мироздания, посреди которой был врезан осыпающийся серый утес.

Я стояла на плато, и в первый момент мне показалось, будто оно припорошено снегом. Позади, примерно в сотне ярдов, высился еще один утес – черная, испещренная трещинами скала высотой в добрую сотню футов, чьи изломы и трещины занесло хлопьями пыли. Увидев это, я поняла, что под ногами не снег, а пепел. Он витал в воздухе и опускался на землю, словно ласковый дождь.

Над головой раскинулось небо насыщенного закатно-красного цвета.

Но в этом странном тихом месте я была не одна. Я увидела несколько фигур, сидящих у края пустоши, и в них было нечто грустное, заунывное. Это ощущалось даже с того места, где я стояла. Самый облик их говорил о великих душевных муках. Вдруг одна из них спрыгнула с края утеса. Одна за другой фигуры исчезали в равнодушной тьме, и лишь оглушительная тишина знаменовала их уход.

– Уныло, не правда ли?

Я обернулась. Рядом со мной стояла Правосудие Августа, глядя на пустоту так, словно перед ней простирался океан. На ней был все тот же потрепанный вощеный плащ, что и всегда.

– Где мы? Тут безопасно?

Августа кивнула.

– Пока да.

Я заметила руну над ее головой, мерцающую едва различимым золотым светом.

– Что это? – просила я.

– То, что оберегает меня здесь. Делает невидимой. У тебя такая же.

Я подняла голову и увидела над собой слабый огонек, вроде пламени свечи, но не смогла разобрать символ. Да я и не знала, что ожидала увидеть.

– Что это за место?

– Пойдем. Я покажу.

Я последовала за ней. Мы брели сквозь теплый пепел, и скоро я заметила, как он пристал к рукам и ногам.

Еще одна далекая фигура прыгнула с утеса в небытие.

– Что они делают? – спросила я.

– Идут дальше. Не в силах вынести страданий Упадка.

Правосудие Августа повела меня по тропе, вырубленной в обсидианово-черной скале. Я беспрекословно следовала за ней. Какая-то часть меня была напугана, но это скорее походило на мысль о страхе, словно я знала, что это такое и что должна чувствовать, но не могла заставить себя ощутить это в полной мере. При этом другая, более существенная часть меня изнывала от любопытства, хоть Августа и не спешила отвечать на мои вопросы.

Чем выше мы поднимались, тем отчетливей я понимала, что пологий склон являет собой обочину невероятно длинной и недосягаемо высокой дороги. Словно кто-то выложил прямую линию протяженностью в сотню миль гигантскими булыжниками, каждый высотой в сотню футов и длиной в четверть мили.

Мы достигли вершины, где открывался ни с чем не сравнимый вид, поскольку выше нас были только отдаленные укрепления. Пейзаж представлял собой бесплодные наносы черного ила в прожилках золотистых рек из расплавленной породы. Небо – или те его части, что проглядывали сквозь полог темных клубящихся облаков, – было кроваво-красным. Вдали, вонзаясь в землю, сверкали молнии.

– Что это за место? – спросила я снова.

Мы стояли там, словно две мыши посреди огромного зала. Дорога, местами разбитая, осыпающаяся и изрытая трещинами, тянулась до самого горизонта, где возвышалось громадное сооружение. Это было хаотическое нагромождение блоков, каждый размером с Императорский дворец и сработанный с той же готической вычурностью. Казалось, кто-то взял за основу архитектурную традицию Совы и воплотил ее в тысячекратном масштабе. Мне оставалось лишь догадываться о природе и назначении столь громадного сооружения.

– Здесь что-то происходит. Что-то назревает. Враги существующего порядка пробуждаются после долгого сна. Действия Клавера в мире смертных составляют часть чего-то более масштабного. Мы пока не вполне понимаем его природу и цель, но у нас есть мысли на этот счет.

– Сэр Конрад всегда говорил, что в загробном мире нет злонамеренных сущностей, в том смысле, как мы это понимаем. Что для нас они непостижимы.

Августа покачала головой.

– Сэр Конрад – воспитанник Магистрата. Даже Кейн, при его выдающемся интеллекте, мог лишь догадываться о природе здешних сущностей. Но чем дольше я пребываю здесь, тем отчетливей понимаю, что священные измерения, загробный мир, астральный уровень, называй как угодно, – это общество. Общество, подобное нашему. Со своими правителями и подданными, героями и злодеями, своими армиями, генералами и простыми жителями. Это словно гигантское зеркало у нас под ногами, в котором отражаются наши лучшие и худшие качества. И как у нас есть некроманты, так и здесь обитают сущности, желающие прорвать ткань между мирами.

– Как Эгракс.

Августа кивнула.

– Как Эгракс, – повторила она и выпрямилась. – Утверждать, что эти сущности непостижимы, есть малодушие. Это дает повод бросить всякие попытки понять. Если мы просто... – она помахала рукой, – ...скажем, мол, «так и быть, их нельзя изучить, нам никогда их не понять», это послужит основой отказа. Если самые образованные из наших некромантов не смогли их понять, на что надеяться остальным? Но правда в том, что здесь обитает великое зло.

– Чего они хотят? Что это за место? Где мы?

Августа вздохнула.

– Это Разбитая Тропа.

– То есть Разбитая Тропа по неманской вере? Та самая, из Книги Креуса? – спросила я недоверчиво.

– Да.

Я еще раз обвела взглядом эти немыслимые просторы, но теперь вид действовал на меня иначе, внушал ужас. Если верить Книге Креуса, Разбитая Тропа вела в Чертоги Преисподней. Это была дорога в буквальном и евангелическом значении. Буквально в том смысле, что здесь произошла битва, закрепившая за Казиваром звание Князя Преисподней. И евангелическое – потому что тропа символизировала путь души в омуты преисподней.

– А вон там...

– Чертоги Преисподней, – подтвердила Августа. Непохоже было, что она очень уж обеспокоена.

– Разве находиться здесь не опасно? – спросила я, невольно отступая.

– В какой-то мере. Но мы не одни, – она указала на руну над своей головой. – Пойдем со мной, и я тебе все объясню.

Мы двинулись по Разбитой Тропе, точно два муравья.

– Ты слышала, и уже не раз, о потоках времени. Так вот, порой совершенно невероятная череда событий имеет далеко идущие последствия. В том моменте, когда сэр Конрад прервал языческий ритуал в Риле, он впутал себя – а заодно и нас с тобой – в происки Судьбы.

Мне известно не все, но я расскажу тебе, что знаю. Магия проникла в наше измерение во время схождения мира смертных и загробного. Энергии священных измерений просочились в нашу реальность и преобразили все, чего коснулись. Так появились стигийские водяные с казарами, и кто знает, какие еще существа. Считается, что этот портал открылся на дне Нефритового моря, в сердце Ирисовых островов.

Обитатели загробного мира, алчные сущности вроде князя Казивара, увидели в этом возможность прибрать к рукам энергию смертных. Их жизненную суть. Их души. И началась жатва. Подобно чуме, эти сущности опустошали мир, оставляя тысячи умерших. Но, как у монеты есть две стороны, так же злу неизменно противостоит добро. И другие сущности священных измерений объединились под знаменем Олени – или Немы – и решили дать душам безопасное пристанище.

– Небеса и Преисподняя.

– Состоялась великая битва между силами порядка и хаоса, и портал был запечатан. Казивар был изгнан из чистилища – известного нам как Эдаксим, – и основал свое царство здесь.

– И это все какие-то... места? Страны, вроде королевств нашего мира?

– Именно так. Их составляют иные материи, они существуют на ином уровне, буквально и метафизически, но их в той же мере можно считать странами. Некоторые разделены океанами, вроде Оссийского моря, которое ты уже видела, другие – дорогами наподобие этой Разбитой Тропы.

– И куда же теперь отправляются души?

– Когда человек умирает, его душа отправляется в Мьочвару. Это временное обиталище, промежуточное пространство, где происходят определенные изменения. И оттуда дух переходит... куда-то еще. Некоторые перемещаются в царство Олени, какие-то – во владения Казивара. А другие... я не знаю.

– А если душа застревает здесь, приходит Гессис?

– Да. Гессис – это Страж чистилища. Он не потерпит, чтобы душа обитала в Эдаксиме.

– И на чьей он стороне?

Августа покачала головой.

– Гессис ни на чьей стороне. Его задача – перемещать души, что он и делает. Даже сейчас он разыскивает меня. Неутомимо, – добавила она устало.

– А что представляет собой Спящий город? Или Изместье?

Августа пожала плечами.

– Преддверие. Какая-то иная часть загробного мира. Или совершенно иное измерение, куда имеют доступ как смертные, так и обитатели загробного мира.

– И где-то там обитает Эгракс?

– Да.

– И он помогает вам одолеть... кого?

– Рамайя, Прародителя.

При упоминании его имени я вздрогнула, как если бы кто-то выскочил мне навстречу в темноте. Вновь отозвалась в памяти попытка завладеть мною, призвать и разрушить мою бессмертную сущность.

– Это он пытался...

– Да. Не думай об этом. Ты лишь взвинтишь себя, а пользы от таких воспоминаний никакой.

Несколько минут я пыталась избавиться от этих мыслей – ничего не вышло.

– Это он потворствует Клаверу? – спросила я наконец.

Само собой, это был он. Рамайя. Я уже столько раз слышала это имя и настойчивый шепот, угрозы, обещания боли и ужаса. Прежде я не улавливала связи, но теперь поняла, что эта тварь преследовала меня на протяжении долгого времени.

Августа кивнула.

– Я давно подозревала, что здесь замешан высший демон. И, учитывая природу твоей Связанности, Рамайя вполне мог сыграть свою роль.

– В каком смысле? – спросила я.

– Сэру Конраду уже доводилось оказываться на пути у Прародителя, много лет назад, в Банискхейвене. Теперь ты понимаешь, как тесно все переплетено? Как мелкий камешек, брошенный в ручей, может в конечном счете изменить русло?

Некоторое время я обдумывала ее слова, пытаясь осознать их значимость и не поддаться при этом отчаянию. Мы все надеялись на что-то более скромное – существо, против которого у нас были хоть какие-то шансы. Но Рамайя... это все равно что столкнуться лично с Казиваром.

– И что теперь? Рамайя нашел способ вновь распечатать портал? Морское Око?

– Надо полагать. В одном сэр Конрад прав касательно их непостижимости – их мысли, их замыслы простираются на века. Это и есть природа временны́х потоков. Их следует слегка направлять и оберегать в течение долгих лет, пока не наступит переломный момент. И ты видишь, как события в мире смертных выходят из-под контроля. Это результат неспешной, терпеливой работы сил зла. И как это часто бывает, силы порядка медлили с ответом, благодушные, вялые, оказались неспособны взять инициативу. Неспособны действовать. Что ж. Сегодня мы это исправили.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

Августа посмотрела на меня чуть виновато.

– Тебе не понравится то, что я скажу.

– Не сомневаюсь, – проговорила я хмуро.

Некоторое время мы молча шли по Разбитой Тропе.

– Рамайя – чрезвычайно опасный демон. Это один из военачальников Казивара. Он копил силы и готовил нападение на мир смертных. Если ему это удастся, сложно представить, чем все обернется. В ответ на эту угрозу Нема приказала своим Стражам Святилища остановить его.

– Ангелы, – догадалась я. – Золотые ангелы.

При их упоминании лицо Августы словно озарилось.

– Да, – сказала она мечтательно. – Это в самом деле ангелы. Прекрасные, совершенные создания. Личная гвардия Немы, – улыбка на ее лице померкла. – Метка Эгракса у тебя на груди служит маяком. Ты это уже знаешь. Нам известно, что Рамайя пытался найти подходящее вместилище для...

Внезапно все встало на места.

– Вы использовали меня как наживку, – сказала я. – Ловушку, чтобы заманить его.

Я отреагировала куда более сдержанно, чем ожидала. Причиной тому была странная пограничная атмосфера загробного мира, словно притуплявшая чрезмерное проявление эмоций.

Августа кивнула.

– Прости, Хелена. Но мы долгое время только и делали, что реагировали. Пытались заткнуть дыры. Вычерпать воду. Наконец-то пришло время... – она сжала кулаки, – ...что-то сделать. Клавер пытался посредством прорицателей открыть портал в загробный мир и призвать Рамайя. Ты единственная в мире смертных, чья душа подсвечена маяком и кого оберегают ангельские сущности. Вынудив его нацелиться на тебя, мы смогли пресечь эту попытку еще в зародыше.

– Что, если бы у вас не вышло? – тихо спросила я, разглядывая камни у себя под ногами.

Августа поджала губы.

– Это был тщательно выверенный риск, – сказала она затем.

– Что ж. Рада слышать.

Мы остановились. Тропу рассекала громадная трещина и преграждала нам путь.

– Моя задача – оберегать тебя, – сказала Августа. – Сделать все, чтобы дух оставался привязанным к телу. Всякий раз, когда ты входишь в священные измерения, я должна проследить, что ты сможешь их покинуть. Другие, лучше и осведомленнее меня, готовятся к предстоящей войне. И попытаются остановить Рамайя, потому что он не оставит попыток проникнуть в мир смертных.

– Но ведь Стражи остановили его, – сказала я. – Остановили же?

Августа покачала головой.

– Стражи лишь не дали прорицателям завершить ритуал. Даже таким могущественным существам, как Стражи Святилища, нечего противопоставить такому демону, как Рамайя. Когда связь оказалась оборвана, ритуал прервался, и Рамайя просто вернулся на свое место, точно брошенный в воду камень.

– Они попытаются снова?

– Думаю, да, хотя это будет не так просто. Это далеко не примитивная магия, а мы убили немало прорицателей, способных наносить нужные руны.

С минуту мы стояли в молчании.

– Что же дальше? – спросила я.

– Я тебе кое-что покажу, потом ты можешь возвращаться. Идем.

* * *

Мы спустились по другую сторону Разбитой Тропы в бесплодную пустошь, укрытую черным пеплом и пылью. Передвигаться по ней было все равно что брести по песку, и в мире смертных такой переход стал бы губительным для легких и мышц. Здесь же путешествие выматывало разве что своей монотонностью.

Я не замечала, как менялся пейзаж вокруг. Это происходило медленно, едва уловимо и ненавязчиво. Долины пепла уступили место черным стекловидным зубцам, и пробираться среди них приходилось с большой осторожностью. В какой-то момент мне привиделось какое-то движение в отдалении, некий бродяга в плаще, но видение быстро развеялось.

В конце концов Августа привела меня в пещеру. Поначалу я приняла ее за природное образование, но затем поняла, что это не пещера, а нутро. Это были внутренности животного. Мы стояли посреди его грудной клетки, и ребра окружали нас подобно ятаганам, давно вросшим в породу.

По другую сторону находился Бартоломью Клавер.

Я взвизгнула.

– Не бойся, – проговорила Августа. – Это не он. Не в прямом смысле слова. Это его проявление, отголосок его души.

Я приблизилась к патре. Обнаженный и бледный, Клавер был окутан тусклым, неземным свечением и, как Вестенхольц, врастал в окружающую материю, словно его тело прилепили к скале глиной. Его лицо было мокрым от нескончаемого потока слез, и рот двигался в... испуге? Ужасе? Мольбе? Чем бы ни была эта спектральная креатура, она явно испытывала тягчайшие муки.

– Что это? – спросила я.

Августа пожала плечами.

– Отголосок, как я уже сказала. Фрагмент его души. Я его не искала, наткнулась случайно. Впрочем, такие вещи как будто сами меня находят.

Я смотрела на человека перед собой. Такого тщедушного, жалкого. Обреченного на вечные муки.

Я протянула руку и коснулась пальцами его груди...

* * *

Бартоломью Станислаус Клавер родился в Имаштадте, в Гуличе. Это был самый обычный город. В ясный день можно было разглядеть верхушки имперской крепости в Баденбурге, и это, возможно, была единственная местная достопримечательность.

Клавер был младшим из двух сыновей. Родители его достатком не отличались, а детство было немногим примечательней родного города. Его старшего брата прельщала военная служба, поэтому Клаверу, не по годам смышленому и развитому, была уготована карьера законника или священнослужителя.

Время шло, Клавер и его брат росли. Когда умер их отец, они унаследовали его состояние. Брат был строптив и вскоре потерял место оруженосца. А затем в Имаштадт явился вербовщик храмовников в поисках людей, готовых сражаться в Пограничье. Клавер умолял брата остаться, но тот примкнул к храмовникам. Ему было суждено погибнуть через год в битве при Адальбурге.

Клавер поступил в джадранский монастырь. Он отрекся от отцовского наследства, приняв обет бедности, хотя орден Джадранко этого не требовал. Если бы его мать не покончила с собой после вести о гибели старшего сына, ей пришлось бы нищенствовать.

Утрата самых близких людей в течение нескольких лет подстегнула его набожность. Стало очевидно, что джадранцы недостаточно аскетичны для него. В дни святых они устраивали слишком пышные празднества, не блюли обет безбрачия и не подвергали себя самобичеванию, как это делал Клавер. Он совершал долгие, изнурительные паломничества по лесам Гулича и затем, в тишине и одиночестве, яростно хлестал себя по спине кожаным шнуром. Мне привиделось, как однажды обенпатре, а также несколько монахинь и лекарь обрабатывали глубокие сечки на его плечах.

Он постился днями, а иногда и неделями. Уединялся в своей келье, размышляя над неманскими догматами. Изучал книги Креуса и притчи Вангрида. Он знакомился с древними драэдическими текстами и писал длинные трактаты, опровергая их заповеди, разнося в пух и прах и высмеивая как ересь. Он тратил много времени и сил, переубеждая своих собратьев и сестер. Растолковывал им свои теории и объяснял, почему они заблуждались, мирясь с ересью Лорна.

Однажды утром обенпатре, обеспокоенный его благополучием и, вероятно, побаиваясь, поручил Клаверу раздать милостыню местным беднякам. Итак, Клавер вернулся в Имаштадт в сопровождении группы неофитов и с двумя мулами в поводу.

В центре города земля была взрыта под новое здание суда. Клавер остановился, с презрением глядя на рабочих, что трудились на строительных лесах. Взбудораженный, он развернулся к своим собратьям и гневно указал на строение. Завязалась драка, корзины с овощами полетели в грязь. Клавер ударил одного из монахов, и тот в слезах упал на колени. Монахини порицали его, но Клавер не обращал на них внимания. В конце концов явились несколько стражников и увели его.

В конечном счете Клавер надоел джадранцам и его исключили. Для него это должно было стать концом. Его ждала судьба отшельника, бродячего безумца, обреченного проповедовать белкам в лесу, пока раны на спине не покроются язвами. Но обенпатре джадранского монастыря в Имаштадте был человеком добрым и терпеливым. Кроме того, он и сам видел, какой ход набирает секуляризация Империи, и не был глух к недовольству, что копилось в Неманской церкви многими поколениями. Он мог найти применение такому человеку, как Клавер, набожному, благочестивому и безжалостному. В умелых руках он мог стать хорошим орудием. Только вот его, обенпатре, руки для этого не годились.

Были разосланы письма. Я видела, как их призрачный след расходится по дорогам Империи, точно кровь по артериям. Несколько недель спустя – в течение которых Клавер постился, истязал себя и размышлял над неманскими заповедями, – пришел ответ от церкви.

Клавера направили в Сову. Но вместо встречи с церковным сановником его пригласили на обед с понтификом радикальной группы, именуемой «Сыны Совы». Они встретились в заведении в центре столицы, известном как раз тем, что принимало подобные сборища. Среди собравшихся оказалась женщина, в которой я узнала Элланер Боду, одну из кирилликов, убитых по приказу Вонвальта во время чистки в Магистрате. Понтифик, тучный мужчина средних лет, разглядел в Клавере большой потенциал. Он проявил интерес к бредням молодого священника, хотя такое рвение не могло не вызвать у него тревогу. Все равно что смотреть, как из крошечного, искрящегося пламени осторожно раздувают разрушительный пожар.

Клаверу показали личную часовню понтифика в храме Савара и другие места, включая заведение, где собирались и обменивались мыслями Правосудия-кириллики и Сыны Совы. Это были рассадники смуты. Но, как во многих мятежных сборищах, дальше разговоров дело не заходило. Эти люди могли болтать часами, в любое время суток. Они донимали сенаторов-млианаров, проповедовали по улицам, пока их не прогоняли или не хватали стражники, писали и распространяли всевозможные листовки. И однажды Натаниэль Кейдлек мимоходом выхватил такую листовку у соратника Клавера. Тем вечером он ознакомился с ее содержанием, и это заронило первые семена его собственного предательства.

Как это было с орденом Джадранко, вскоре Клавер разочаровался и в Сынах Совы. В то время как они предпочитали разговоры, дебаты, Клавер настаивал на действии. Как многие другие в Сове, он был наслышан о черном порохе и его применении в Ковоске. Горшка размером с кулак хватало, чтобы оторвать рыцарю ногу, а бочка этой смеси могла уничтожить отряд закованных в доспехи солдат. Однажды знойным вечером, разгоряченный после нескольких бокалов вина и представления на Арене, Клавер попытался убедить своих соратников раздобыть пороха и подорвать Великую Ложу.

Кириллики воспротивились, даже понтифик выразил беспокойство. Клаверу вновь грозило изгнание. Но вместо этого они попытались усмирить его. Среди его сторонников были слишком могущественные люди, поскольку он не ограничивался дурацкими встречами с псевдоинтеллектуалами. Клавер проповедовал, обращал других в свою веру, донимал всех своим провинциально-ностальгическим, ортодоксальным толкованием неманизма – такого, который существовал лишь в головах престарелых фанатиков и ханжей. Он всерьез принимал свое учение, и на него обратили внимание в самом сердце Неманской церкви.

Церкви, что давно испытывала трудности. Ей не хватало серьезных людей, готовых отстаивать ее доброе имя. По мере того, как церковь раздвигала свои границы и вбирала в себя новые народы, происходило смешение верований, и бороться с этим оказалось ошибкой. В ответ на эти проблемы было принято решение сосредоточиться на Пограничье и храмовниках, сделав их незаменимой силой, подобной Легионам. А для вербовки храмовников требовались способные люди.

Кто подходил на эту роль, как не озлобленный, благочестивый фанатик?

Клавер получил свое посвящение в ходе скромной церемонии, что выглядело в полной мере оскорбительно, поскольку было очевидно, что он пугал их и ставил в тупик. Но, подобно Сынам Совы, церковники решили, что смогут использовать его.

Как и церковники, Клавер видел в Пограничье большой потенциал. Эта область на карте долгое время оставалась без внимания. Паломническая дорога пришла в упадок, и банды саэков свободно разгуливали по землям своих предков, обирая имперские поселения. Зюденбург, Керак и Цетланд получали минимальное число солдат, а денег из казны еще меньше. Легионы были сосредоточены на Конфедерации Ковы – как и внимание Императора. Возмущенный господством язычества на севере Империи, Клавер с благословения церкви решил исправить это.

Я смотрела, как он бродит по провинциям Империи. Ночами он читал неманские заповеди из маленькой потрепанной книжки. Днем без устали шагал и проповедовал. Ему нельзя было отказать в ораторском мастерстве. Что-то трогало людей в его проникновенной манере, искренности и способности пустить слезу как по команде. Более того, ему удавалось убедить слушателей в существовании Империи, которой, насколько мне известно, никогда не было. Он брал притчи истории из Книги Креуса или других священных текстов и вплетал в эти мифы реальные исторические фигуры из Империи Волка. Эти небылицы особенно приходились по душе простолюдинам – идея, что они, сованцы, выше всех прочих народов, что превосходство это заложено в них от природы, а язычники Пограничья им не ровня. Клавер потворствовал их предрассудкам, разжигал в них ненависть. Куда бы он ни шел, нигде он не встречал возражений. В свои ранние годы Клавер завербовал больше храмовников, чем удалось набрать за последующие двадцать лет.

Однажды ночью я увидела его сидящим возле маленького костра в лесу Йегланда. Его спину пересекали свежие сечки, а одежда была пропитана кровью. Он держал в руках книжку неманских заповедей и что-то тихо зачитывал себе под нос.

Тут он посмотрел на меня, впервые за время моего наблюдения за ним. Его взгляд был полон ужаса и скорби.

– Рамайя, – произнес он, захлебываясь кровью.

Затем что-то вынырнуло из темноты позади него, прыгнуло к нему, ухватило за голову и...

* * *

Я вновь оказалась в пещере, рядом со мной стояла Августа.

– Что ты видела? – спросила она.

– Его... жизнь, – проговорила я. И ощущение было именно таким. У меня кружилась голова, я была в полной растерянности, словно пришла в себя после долгого обморока. Двадцать лет промелькнули в одно мгновение. – Всю его жизнь.

– Хм. Видно, не так уж много в ней примечательного. Идем.

Мы оставили тело Клавера – неподвижное и жуткое, сосуд, заполненный черной эктоплазмой, – и направились обратно к Разбитой Тропе. Вдали, у самого горизонта, высились Чертоги Преисподней, этот гнетущий дворец безумия. От него исходили зловещие энергии. Даже стоя на таком расстоянии, я ощущала страх, как будто на меня смотрели глаза загробного мира.

– Не хочется мне здесь оставаться, – сказала я.

Августа кивнула, но взгляд ее был прикован к отдаленному замку, а лицо приняло странное выражение. Я посмотрела в ту же сторону. Что-то происходило: замок приходил в движение, перемещался, менял форму. Изнутри наружу прорывались тяжелые стоны и скрежет.

– Да, мне тоже, – проговорила Августа. – Не двигайся. Ощущение будет не из приятных.

XXIII

Зло не спешит

Я очнулась окруженная рядами всевозможных склянок с травами, припарками и прочими снадобьями на полках, что с ходу выдавали покои лекаря. За время, проведенное на службе у Вонвальта, мне приходилось просыпаться в лекарских покоях чаще, чем за все предыдущие и последующие годы вместе взятые.

В углу в бархатном кресле мирно спала женщина. Я узнала в ней Императорскую Врачевательницу.

За окнами брезжил рассвет, предвещая теплое, но пасмурное утро. Я прислушалась к ощущениям, хотя повода для этого как будто и не было. Несколько минут я пыталась понять, почему вообще оказалась здесь.

Наконец я вспомнила.

Так всегда. Пребывание в загробном мире, в астральных измерениях, было глубоко противоестественным, и мозг словно бы не понимал, как вообще упорядочить пережитое. Все равно что пытаться схватить угря в масле. Впечатления не поддавались осмыслению, а разум стремился все забыть.

Но забыть ощущение одержимости было невозможно.

Какое-то время я сидела в тишине, глубоко дышала и ждала, пока не угаснут впечатления. То и дело меня охватывал мучительный страх, и я впивалась пальцами в простыни. Когда мне казалось, что я начинаю понемногу приходить в себя, страх обрушивался на меня с новой силой, внезапный, головокружительный, как если бы я всякий раз по новой срывалась в пропасть. Ужас накатывал волнами, паника захлестывала меня так яростно, что перехватывало дыхание, и каждый мускул в теле сводило от мучительного напряжения.

Приступ продолжался довольно долго. Но мне не хотелось будить врачевательницу. Она бы просто дала мне какое-нибудь снотворное снадобье, а я не хотела спать. Никогда больше. Я ненавидела все это: загробный мир, погружение в него, весь этот хаос. Все вызывало у меня отвращение. В те минуты мне хотелось покончить с собой. Это было совершенно невыносимо. Единственное, что меня останавливало, – это осознание, что есть участь хуже смерти, и мне уже довелось с ней познакомиться.

Наконец солнечные лучи стали пробиваться сквозь низкие облака, я бесшумно поднялась с постели и направилась к выходу. Осторожно и тихо, как только могла, я отворила дверь и выскользнула из покоев. За дверью оказалась еще одна комната, и я узнала ее, потому что мне уже доводилось здесь бывать. В воздухе приятно пахло травами, и не совсем приятно – уксусом, там, где на полках стояли банки со всевозможными снадобьями. Я немного постояла, разглядывая огромные астрологические карты на стенах. Затем рассеянно полистала увесистые математические справочники, сверяясь по которым, в сочетании с картами, можно было определить любой недуг и назначить подходящее лечение.

У меня не было желания выяснять, какие болезни терзали нас в то время, или гадать, каким образом я сумела спастись – а точнее, кому и как меня удалось спасти. Еще меньше мне хотелось думать о загробном мире и вселенском ужасе, который там ждал. В те минуты у меня не было желания делать что-либо вообще.

Потому я слонялась в тишине Императорского дворца и мечтала, чтобы тишина эта сопровождала меня всюду. Мне хотелось, чтобы нашлось какое-то другое место, иной уровень существования, где я могла бы просто отключить сознание и... раствориться в небытие.

И тут я что-то услышала. Странный звук, издавать который мог либо человек, либо животное.

Мое сердце вновь заколотилось, а нервы натянулись. Звук доносился из другой комнаты, что примыкала к залу. Тяжелая дверь с крепкими засовами, окованная железом, оказалась чуть приоткрыта. Я подошла к ней, медленно и осторожно, затаив дыхание, и заглянула в щель.

В покоях стояла лишь одна кровать, и на ней лежал человек – или то, что от него осталось. На нем не было живого места. Кожа на лице содрана, так что зубы обнажились в оскале. Конечности были вывернуты, переломаны и тоже ободраны. Я видела запекшуюся кровь и желтые пятна жира там, где раны спешно прижгли раскаленным железом. Я насчитала еще с десяток кровоточащих рубцов, что указывало на расчетливые и жестокие пытки, при этом многие из этих ран также были обработаны мазями. Руки и ноги выше локтей и колен были стянуты полосками материи, так туго, что плоть уже начинала разлагаться от недостатка крови.

Простыни под человеком были буро-красными от старой и свежей крови. От него исходило чудовищное зловоние.

Снова этот звук.

Я раскрыла рот. Это был хриплый вдох. Такое не укладывалось в голове. Он не мог выжить. В любых других обстоятельствах человека в таком состоянии милосердно добили бы, а не продлевали ему жизнь снадобьями. Это было жестоко.

Мне следовало уйти – и это избавило бы меня от многих душевных мук. Но что-то заставило меня подойти ближе. Я пересекла комнату и встала рядом с кроватью. На меня смотрел окровавленный череп с пустыми глазницами. Впрочем, кожа с него была содрана не вся, и с левой стороны лицо все же уцелело. Я увидела знак, вырезанный у него на лбу, и распознала в ней одну из призывающих рун, какие рисовали на стенах прорицатели перед ритуалом. Но сделано это было небрежно, как если бы ребенок нарисовал на мокрой глине.

Я вздрогнула, когда человек вновь захрипел, втягивая воздух. Из его рта и раны на шее потекла кровь. Он не видел меня, но как будто ощущал мое присутствие. Оголенные мускулы и сухожилия на челюсти напряглись в попытке выдавить хотя бы слово. У него пересохло во рту, и шепот был едва слышен, но я смогла разобрать:

– Прости.

Протянув вперед дрожащую руку, я прикоснулась к его лицу и все поняла.

Это был сенатор Янсен.

* * *

На мой вопль примчалась разбуженная врачевательница.

– Тебе сюда нельзя! – закричала она. Но хоть она и была рассержена, я видела, что ей стыдно за этот жуткий спектакль и участие в нем. – Уходи сейчас же!

Я так и сделала. Сытая по горло этими зверствами, смертью и кошмарами, я выбежала из покоев врачевательницы в коридор и захлебнулась в рыданиях.

В кресле за дверью дремал сэр Радомир. Он вскрикнул от неожиданности и машинально схватился за меч.

– Хелена! – воскликнул он, протирая глаза, и обнял меня за плечи. – Ты в безопасности! Тебе ничто больше не угрожает!

Я не могла успокоиться. Чувства хлынули из меня, как вино из откупоренной бутылки. Я обмякла в его объятиях и истерически рыдала. Все вокруг ошибались: я была вовсе не такой сильной, как они говорили. Мне постоянно твердили, что я выкована из стали, что у меня блестящий ум и железная выдержка, что суровое детство закалило мой дух. Но это было не так. Кому под силу выдержать такое? Человек неспособен постоянно жить среди этого кошмара и безумия. Я не могла свыкнуться с этим, и это разрушало меня изнутри.

В коридор выбежала врачевательница с чашей в руках.

– Вот, дайте это ей.

Сэр Радомир взял чашу, но я выбила ее у него из руки.

– Нет! – крикнула я. – Не нужны мне ваши зелья. Я не хочу снова засыпать! Не заставляйте меня снова засыпать, прошу вас!

– Ей нужно... – начала врачевательница, но сэр Радомир оборвал ее.

– Просто... ради Креуса, помолчите минуту, – проворчал бывший шериф и попытался успокоить меня. – Хелена, ради Немы, возьми себя в руки.

Я принялась вырываться, но была ослаблена и потрясена, чувствовала, как силы оставляют меня.

– Хелена! – крикнул сэр Радомир, теряя терпение.

Он отвесил вне звонкую пощечину. Я рухнула на пол и резко замолкла.

– Прости, Хелена, – сказал сэр Радомир, опускаясь на колени рядом со мной. Я почувствовала, как его ладонь мягко легла мне на спину. – Я... не большой знаток в обхождении с плачущими девицами.

Это прозвучало до того абсурдно, что я невольно рассмеялась. Мгновение спустя сэр Радомир смеялся вместе со мной, и даже врачевательница, всполошенная и сбитая с толку, издала слабый смешок.

Затем произошло единственное, что могло поднять мне настроение. С заливистым лаем и виляя хвостом, прибежал Генрих.

– Генрих! – закричала я.

Я успела смириться с его смертью. Я обхватила его толстую шею, пес лизал мне лицо и скулил.

– Что случилось? – спросила я. – Я думала, его отравили.

– Что случилось? Это ты должна рассказать нам, что случилось.

Моя радость померкла при мысли об изуродованном теле сенатора Янсена.

– Так вы не знаете? – спросила я, указывая в сторону покоев врачевательницы. – Он вам ничего не рассказал?

Сэр Радомир нахмурился.

– Рассказал. Ну, сэр Конрад ему как следует наподдал.

– Если вы чувствуете себя хорошо и готовы уйти, я распоряжусь, чтобы вам вернули ваши вещи, – проговорила врачевательница.

Я почувствовала, как во мне угасает злоба и возвращается привычная усталость.

– Да. – Я только теперь осознала, что на мне лишь пижама. – Не хочу больше оставаться здесь.

* * *

Я не горела желанием оставаться посреди богатства и роскоши Императорского дворца, поэтому сэр Радомир привел меня в обеденный зал для слуг. Учитывая, в каком положении пребывала столица, да и сам дворец, там почти никого не было. Мы устроились в углу, только мы вдвоем и Генрих. Шериф скрылся в кладовой и принес нам еды. Аппетита не было, но я заставила себя съесть немного хлеба и запить болотным элем.

– Так что же произошло? – спросил наконец сэр Радомир.

Я все ему рассказала. Это не заняло много времени, поскольку рассказывать было особо и нечего. Я начала рассказывать и про встречу с Августой, но шериф прервал меня, вскинув руку.

– Прибереги это для сэра Конрада. Чем меньше я знаю об этом, тем легче мне живется. Хотя и без этого живется непросто.

Я кивнула.

– Теперь ваша очередь рассказывать. Признаюсь, я уже не надеялась, что меня разыщут. Я... – у меня дрогнул голос.

Сэр Радомир рассеянно погладил Генриха за ухом.

– Что ж, тебе следует благодарить Генриха. Он добрался до казарм и отыскал меня. Мне уже доводилось видеть отравленного пса в Перри Форде, и я проделал с Генрихом то же, что и с тем псом. Раскрыл ему пасть и просунул пальцы в глотку. Блевота растеклась по всей руке, и в придачу я чуть не лишился кисти. Мерзость. Пожалуй, еще несколько минут, и ему бы уже ничто не помогло, – шериф пожал плечами. – Ну а потом он точно с цепи сорвался. Нема, клянусь, этот пес выследил бы тебя и за сотню миль. Он твой ангел-хранитель.

Я подумала о Стражах Святилища.

– И где я оказалась?

Сэр Радомир содрогнулся при мысли о том зрелище, которое, должно быть, предстало его взору.

– В катакомбах, я бы так сказал. Вся эта Сова как термитник, туннели, потайные залы... – он замолчал и глотнул эля. – Не могу сказать конкретно, но мы отыскали тебя недалеко от Коллегии, потому что вышли на Велеврийской улице, – он посмотрел на меня. – С тобой пытались проделать тот... ритуал, ведь так? Этот ужас, что мы видели в храме Савара, с освежеванным бедолагой.

Я кивнула. В памяти ожили сцены призывающего ритуала и ощущения от него. И в голове прозвучало имя.

Рамайя.

– Так вот, жрецов что-то убило. – Он обвел рукой свой рот и нос. – Какая-то... смола или что еще запечатало им лица. Я увидел тебя на стуле и, конечно, решил, что ты мертва. Эти знаки на стенах, руны, или как их там называет сэр Конрад... Ох, на них даже смотреть было больно.

– И ты принес меня сюда.

Сэр Радомир кивнул.

– Да. Но врачевательница сказала, что ты не пострадала... ну, физически, будто ничего и не случилось.

Я фыркнула. Со мной случилось уже столько всего, трудно было сказать, что из этого хуже.

Рамайя.

– Ну а Янсен?

– А, ну да. Когда сэр Конрад узнал, что случилось, можешь представить его реакцию. Забавно, что Янсен заявился к нему, – сэр Радомир покачал головой. – Сенатор даже не допускал мысли, что его смогут разоблачить, так он был убежден в своей способности манипулировать нами. Играть за всех разом. Все равно что играть в мяч на Арене, но каждую минуту менять команду.

Я недоуменно помотала головой.

– Но как сэр Конрад узнал? Как вы все узнали, что за этим стоит Янсен? Я была без сознания и рассказать не могла.

Шериф невесело улыбнулся.

– Его выдала собственная реакция. Все-таки удивительная ты особа. Как бы ты это назвала? Насмешка судьбы?

Я кивнула.

– Да, в этом есть ирония.

– Так вот, сэр Конрад что-то заподозрил. Наверное, он не очень-то доверял Янсену с тех пор, как стал регентом. Прижал его Голосом Императора. И сенатор выдал что-то близкое к правде. Ну и крови пролил немало.

– И сэр Конрад пытками вытянул из него сведения?

– Ну, он его определенно пытал. Не знаю, ради сведений или нет, – сказал сэр Радомир. – Я ни разу не видел, чтобы человека обуяла такая злоба. Это было то еще зрелище, уж поверь мне.

Услышанное заставило меня задуматься. Я ничуть не удивилась, что Вонвальт напрочь потерял голову, учитывая его чувства ко мне и тот груз, что лежал тогда на его плечах. Но больше всего меня удручал тот эффект, который оказало на Вонвальта случившееся. Мне лишь хотелось, чтобы он был нормальным. Тем человеком, каким он всегда был, спокойным и хладнокровным, оплотом стойкости и выдержки. Вместо этого он становился неуравновешенным, безрассудным и поддавался гневу, чего раньше с ним не случалось. Я не хотела, чтобы он творил это кровавое безумие ради меня. Когда я увидела Янсена в том состоянии, вся моя ненависть к этому человеку иссякла. Ничто так не обрадовало бы меня, как арест сенатора и суд над ним. Вместо этого Вонвальт заставил меня, в довершение всего, терзаться чувством вины, как будто я была замешана в этой варварской пытке.

– Где сэр Конрад сейчас? – спросила я.

– В Зале Одиночества. Готовит удар по Коллегии, чтобы покончить с ней.

Я долго думала о том, чтобы встретиться с ним. И понимала, что рано или поздно мне придется это сделать. По крайней мере, чтобы рассказать о моей последней встрече с Августой. Но вид Янсена вызывал у меня отвращение, и осознание, что к этому приложил руку Вонвальт, отталкивало еще больше. Обезглавить его – так и быть. Повесить? Я бы и глазом не моргнула. Но покромсать его, подпалить, вывернуть ему внутренности и освежевать, после чего прижечь раны раскаленным железом, перевязать и наложить мази с припарками, чтобы затем, когда человек поправится, повторить это мерзкое действо? Это явно говорило о расстройстве ума.

– Хелена, ты ведь понимаешь, что наши враги пошли бы на такое без раздумий, – сказал сэр Радомир после долгого молчания, словно все это время читал мои мысли. – Во времена Рейхскрига случалось и не такое.

– То есть это хорошо, так? «Мы всегда так делали, так что это простительно».

Сэр Радомир покачал головой.

– Я не говорю, что это простительно. Но я вижу, что тебя это приводит в смятение.

– Как любого цивилизованного человека.

Шериф сник. Казалось, он постарел на глазах.

– У меня иногда в голове не укладывается, что ты вот такая, при твоем-то прошлом. Я знал немало сирот на попечении, когда был шерифом. И не назвал бы их очень уж рассудительными.

Я фыркнула.

– Я такая, какая есть, лишь благодаря воспитанию сэра Конрада.

– Любопытно, что ты похожа на него больше, чем он сам на себя.

Я печально улыбнулась.

– Ну вот, опять.

– Что? – не понял сэр Радомир.

– Ирония.

* * *

Конечно, я отправилась в Зал Одиночества и застала там Вонвальта, вновь облаченного в великолепные доспехи, придававшие ему сходство с королем-воителем. Должно быть, он почувствовал мое появление, потому что оглянулся, едва я переступила порог.

Вонвальт отвернулся от стола – возле которого вместе с ним стояли несколько гвардейцев, так же вооруженных и облаченных в доспехи, – и направился ко мне. Радость и облегчение исходили от него почти осязаемой волной, и было видно, что ему приходится сдерживать себя, чтобы не сорваться на бег.

– Хелена, слава богам, – произнес Вонвальт и подался ко мне, чтобы заключить в объятия.

Но, прежде чем успел приблизиться вплотную, я отступила шаг. Радость на его лице уступила место замешательству.

– В чем дело? Нема, я уже думал, что никогда тебя больше не увижу. – Он снова попытался обнять меня, но я вновь отступила. – Хелена!

Я с трудом заставила себя посмотреть ему в глаза. Мне было сложно соотнести этого счастливого, улыбающегося человека с тем жестоким палачом, что изуродовал лицо Янсена. Я все еще чувствовала прикосновение к его коже, помнила то ощущение, когда лоскуты плоти покрывают обнаженный череп. И вновь переживая это жуткое воспоминание, я вдруг припомнила одну деталь, руну, вырезанную на лбу сенатора. Откуда она взялась? Каково ее назначение?

Я не рассчитывала разговаривать с Вонвальтом дольше необходимого. Тот факт, что я была на ногах и в сознании, красноречиво говорил о моем состоянии. От меня требовалось лишь передать сведения от Августы, исполнить свою роль астрального посредника. Но побуждение высказать ему все оказалось слишком велико.

– Что вы сделали с Янсеном? – спросила я тихим, дрожащим от злости голосом.

Вонвальт, казалось, растерялся.

– Что?

– Вы слышали.

Вонвальт нахмурился.

– Хелена, я спас тебе жизнь. Снова.

– Генрих спас мне жизнь.

– Нема! Не будем спорить по пустякам. – Благодушие Вонвальта улетучилось, теперь он заметно напрягся.

– Пустяк вроде того, что меня вообще понадобилось спасать лишь потому, что я связана с вами! – огрызнулась я. Говорить так было несправедливо, но в этом была своя правда.

Вонвальт уже отвернулся от меня, смущенный привлеченным вниманием.

– У меня сейчас нет на это времени. Поговорим, когда я вернусь.

Я шагнула вперед.

– Что вы с ним сделали? Я говорю не о пытках и увечьях. Это и так очевидно. Я спрашиваю о руне.

Вонвальт резко развернулся.

– Говори тише, – прошипел он.

– И не подумаю!

Вонвальт раскрыл рот и снова закрыл. Я видела, как ходят его желваки.

– Поговорим позже. Я вернусь и расскажу тебе все, что ты пожелаешь знать. И ты расскажешь, что с тобой произошло, – он чуть смягчился в новой попытке примирения. – Хелена, прошу тебя, не будем расставаться на дурной ноте. Каждый раз, когда я покидаю этот дворец, может оказаться последним.

– Я не дурочка. Погибнет еще много людей от наших рук. Но пытка? Увечья? Это ниже вашего...

– Ты хоть понимаешь, что они пытались с тобой проделать? – рявкнул Вонвальт. – Одной лишь Неме ведомо, почему ты до сих пор стоишь здесь и дышишь. Так что – да. Да, я выше этого, но я это сделал. Я был в ужасе оттого, что тебе, возможно, причинили непоправимый вред. Что в тебя впихнули какую-нибудь гнусную тварь.

– Именно это они и пытались сделать!

– Думаешь, я этого не понимаю? Ты видела, в каком состоянии Янсен. При этом он рассказал мне все, что ему известно. Поэтому я должен идти сейчас, пока не продолжилась эта вакханалия. Наши враги безрассудно пытаются перекроить оба мира, и все ради собственной выгоды! Все продиктовано личными интересами. Кто знает, в какой жуткий хаос они ввергнут мир ради возможности усесться в это треклятое кресло? – Он показал на трон позади меня, но я не стала оборачиваться. – Итак. Сейчас я должен идти – и убить еще больше народу. И я убью еще больше, и буду пытать, если придется. Я готов пытать и калечить каждого человека в этом городе, если это поможет остановить Клавера. Сейчас только это имеет значение. И если ты не готова помогать мне, тогда убирайся! Ты и без того отняла у меня много времени.

Злость захлестнула меня с головой, как приливная волна. Стиснув зубы так, что казалось, они раскрошатся, я стремительно обошла Вонвальта и схватила за шиворот ближайшего из гвардейцев.

– Найдите мне оружие и доспехи. Я иду с вами.

– Миледи...

– Живо! – проревела я.

XXIV

Кто платит...

Коллегия Прорицателей находилась недалеко от храма Немы. В этом невзрачном, обманчиво большом здании располагалось высшее общество Неманской церкви. Когда вышибли двери, я стояла в хвосте колонны и не знала, чего ждать. Преградит ли нам путь отряд защитников или жрецы обрушатся авангардом кающихся грешников? А то и вовсе захлестнет черная волна демонов?

Но внутри было пусто.

Лишь темень, сводчатые залы, простирающиеся вдаль, словно громадный подземный склеп. Поднялся страшный шум, гвардейцы принялись обшаривать покои, срывая ковры и гобелены, переворачивая постаменты и жаровни. Затем в ход пошли кирки и ломы, ими стали выламывать тяжелые каменные плиты и древние, не имеющие цены надгробья.

Янсен говорил, что в Коллегии готовился некий ритуал, но мы, по всей видимости, уже сорвали его. Если что-то и сохранилось, некое тайное сопротивление, чей очаг располагался в Коллегии Прорицателей, нам оставалось лишь зачистить его, прежде чем заняться непосредственно обороной города.

Обыски продолжались несколько часов. Вонвальт всеми силами старался избегать меня, но в конце концов я оказалась рядом. Пробило три часа, мы были в одном из залов где-то в недрах здания, и один из гвардейцев случайно почувствовал поток горячего воздуха из свежего пролома под ногами. Тяжелые плиты были вывернуты и с грохотом рухнули на пол. Вонвальт жестом велел группе солдат идти первыми. Гвардейцы стали спускаться в туннель, Вонвальт последовал за ними, а после него – капитан Райнер. Я шла последней.

Сердце рвалось у меня из груди. Впереди был не земляной лаз, укрепленный деревянными подпорками, это был коридор – и, судя по утоптанному полу, по нему ходили довольно часто. Коридор расходился в обе стороны и терялся в темноте.

Нас было около десяти человек. Мы пробирались по туннелю, пока не увидели впереди тусклый свет и вскоре оказались в другом сводчатом зале, похожем на тот, где надо мной пытались совершить ритуал.

Тотчас началась суматоха. Я слышала крики гвардейцев впереди, но не видела, что там творилось.

Затем что-то произошло. Сверкнула вспышка света, последовал беззвучный взрыв, и в коридор брызнула кровь, как если бы кто-то взорвал бочку вина. В первый миг я подумала, что Вонвальт убит, так просто и быстро. Но в следующую секунду я увидела, как он рывком втащил капитана Райнер обратно в коридор.

На секунду возникла прореха, и я увидела в зале прорицателей в оранжево-желтых мантиях. Их глаза – или то, что было на месте пустых глазниц, – испускали розовое свечение. Они спотыкались, их движения были дергаными и судорожными, точно в припадке.

Мне сразу все стало понятно. Я вспомнила Брессинджера, умирающего возле рва вокруг Керака, демонов, что рвали на части храмовников. Вспомнила, как вырвала страницы из Кодекса изначальных духов и подложила под безжизненное тело Брессинджера. Страницы, на которых было сказано, как вселить демона в освободившееся тело убитого человека. Я вспомнила одержимых монахинь в Кераке и даже созданного леди Фрост и ее шаманами автоматона, патрулирующего стены Моргарда.

– Сэр Конрад! – закричала я. Только он знал, как их изгнать.

Вонвальт оглянулся, в его глазах промелькнуло удивление, словно он забыл о моем присутствии.

– Что?!

– Они одержимы!

Возможно, я лишь отвлекла его в критический момент. Так или иначе, еще одного гвардейца настигла смерть. Вспыхнула молния и, прорезав пространство между нами и одержимыми прорицателями, ударила солдата в грудь. В мгновение ока от него остался один лишь скелет.

Воцарился жуткий хаос, капитан Райнер в порыве безрассудной отваги бросилась вперед и одним ударом сразила ближайшего из прорицателей. Затем очередная вспышка нечестивой энергии рассекла воздух, и Райнер отбросило назад, припечатав к стене.

Вонвальт устремился в зал, вытянув руку, и произнес изгоняющее заклятие. Ближайшая к нему прорицательница рухнула на пол, и ее череп с противным треском ударился о каменную плиту. Кто-то из гвардейцев метнул меч, словно копье, поразив еще одного одержимого точно в шею. Тот, не издав ни звука, повалился на спину и испустил из раны в потолок струю едкого пламени.

Вонвальт подскочил к последнему из одержимых, схватил за руку и повалил на пол. Он ударил его по лицу – один раз, второй, третий – закованный в броню кулак рвал плоть и дробил кости. Однако прорицатель как будто не вполне осознавал происходящее. Казалось, он разрывался между яростной борьбой и полным безучастием ко всему, словно две половины боролись за контроль над одним целым.

То, что затем сказал Вонвальт, стало для меня полной неожиданностью.

– Выходите, все! – бросил он через плечо. И добавил, когда все замешкались в нерешительности: – Сейчас же!

Гвардейцы – те, что уцелели, – спешно попятились обратно в коридор. Капитан Райнер без всякого желания попыталась загородить мне проход в зал, но я в раздражении протиснулась мимо нее. Вонвальт между тем достал три книги из застегнутой на поясе сумки. В первой я сразу распознала «Гримуар некромантии», второй был том по «Искусству призыва и пленения», что я нашла в Библиотеке Закона. Третьим оказался «Кодекс изначальных духов».

В совокупности в руках у Вонвальта оказалось серьезное собрание магических книг – даже больше, чем имелось у Клавера. И все-таки я не понимала, чего он хотел добиться с их помощью. Да, Вонвальт блестяще разбирался в тайной магии, но прежде он никогда не использовал ее как оружие. Магистрат давно запретил подобные практики.

И все-таки... я подумала о Янсене и руне, вырезанной у него на лбу. Вспомнила реакцию Вонвальта на уродцев сэра Анцо в Киарай и на Вестенхольца, обреченного на муки, – удивление, интерес и любопытство, но не ужас или отвращение. Каждому такому случаю по отдельности могло найтись объяснение, но взятые вместе они складывались в общую картину. Вонвальт, подобно Клаверу, проявлял интерес к возможностям этих источников. Эти орудия применялись не в полной мере, хотя могли быть пущены в ход с бо́льшим и разрушительным эффектом.

Вонвальт придавил коленями руки вырывающегося прорицателя и ухватил левой рукой его лицо. Затем принялся правой рукой перелистывать страницы трех книг, открывая каждую на отмеченных местах.

Я не могла поверить своим глазам. Это было не просто надругательство над всеми законами этики и морали, это было просто неправильно. В корне неправильно. Пусть эти орудия заключали в себе гигантскую силу, мне было все равно. Даже если применять их во благо, это применение само по себе было гнусным. А применение гнусных методов ради достижения благого исхода безвозвратно оскверняло любой исход.

Прежний Вонвальт улыбнулся бы и назвал меня деонтологом.

Но прежнего Вонвальта больше не было.

– Не делайте этого, – сказала я ему.

И сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. Под угрозой оказаться вместилищем для демона открывается трезвый взгляд на некоторые явления.

Вонвальт, уже готовый произнести заклинание, резко повернул голову.

– Я велел выйти. Здесь может быть опасно. Уходи, увидимся во дворце.

Я помотала головой.

– Не нужно опускаться до этого. Мы можем одолеть Клавера при помощи...

– Чего?! – прогремел Вонвальт. – При помощи чего, Хелена? Мечей? Стрел? Крепких стен? Отваги? – Он издевательски рассмеялся. Я ни разу не слышала, чтобы он говорил в таком тоне. Вонвальт никогда не прибегал к сарказму, убежденный, что он выдает слабость интеллекта. – Лишь этот язык понимает Клавер. Язык чистой, стихийной силы. Пора ему отведать собственного яда. Клавер и его подельники не могут безраздельно владеть тайными знаниями. И скоро они это поймут.

С этими словами Вонвальт снова повернулся к жалкому, вырывающемуся прорицателю. Он взял кинжал и, сверяясь с книгами, принялся аккуратно, с бесстрастием цирюльника вырезать руну на лбу жреца.

Я ощутила странное спокойствие. Какая-то часть меня была даже согласна с Вонвальтом. Возможно, я ошибалась. Возможно, эта магия могла послужить достижению высшего блага.

Потом я вспомнила, что видела в священных измерениях. Жалкий образ Клавера в долинах Преисподней, Вестенхольца и Древо смерти. Алчную ненависть Рамайя. И я поняла, что Вонвальт не просто приобщался к этим силам, он развращал себя. В них были заключены зло и порок. Ошибочно было считать, будто драэдическая магия существовала вне законов морали. Она просочилась в мир из царства Казивара и потому была отмечена печатью зла. Это превратило Клавера из фанатичного священника, сбившегося с пути, в орудие ужаса и безумия. Магистрат не просто так веками держал эти силы под замком.

– Вы не можете управлять ими, – сказала я. – Я видела. Я видела Клавера на Разбитой Тропе. Видела его жизнь. Видела, как это изменило его, извратило и покалечило. Вам кажется, будто вы можете управлять ими, но...

– Замолчи! Ради Немы, просто замолчи! – проревел Вонвальт. – Уйди ты уже отсюда!

Но я не двинулась с места.

– Вы не видели того, что видела я. Вы не...

Мои слова потонули в оглушительном шуме. Глаза Вонвальта стали белыми, словно шарики из ограненного мрамора. Он перестал обращать на меня внимание и произносил заклятия. Мне следовало догадаться, что он мог устоять перед моим вмешательством и завершить ритуал.

Я все же отступила в коридор, столкнувшись с капитаном Райнер, шагнувшей вперед и оказавшейся прямо за мной. Вонвальт продолжал произносить священные слова и вырезать руны на лице прорицателя. Когда он завершил одну из рун, прорицатель вдруг перестал сопротивляться и затих. Как только дух покинул его и он стал пустым сосудом, Вонвальт вновь сверился с книгами.

Внезапно зал погрузился в непроглядный мрак.

Искушение сбежать оказалось почти непреодолимым. Единственное, что меня удерживало, – присутствие самого Вонвальта. В конце концов, он не стал бы по собственной воле подвергать себя риску. Несмотря ни на что, при всем его безрассудстве, спешке и злости, я по-прежнему доверяла ему. Я не сомневалась, что он произнесет заклинания без ошибок и правильно начертает все руны. Из всех людей в Империи лишь ему я бы доверила это орудие зла. Любопытное признание.

– Сэр Конрад? – позвала я.

Вновь ожили воспоминания, по ощущениям как будто старые, но пугающе свежие. Я снова почувствовала, как душа восстала, когда Рамайя пытался покинуть вечность.

– Нет, – выдохнула я и развернулась, готовая сбежать.

Мои руки ткнулись в нагрудник Райнер, и она сгребла меня.

– Нам не стоит здесь оставаться, – сказала она.

У нее была железная хватка, а ужас – почти осязаемый.

– Прошу, не надо, – повторяла я снова и снова.

– Соберитесь, – прошипела Райнер. – Я не хочу в этом участвовать.

Но мои слова были обращены не к ней. Я молила Вонвальта прекратить. Это было отчаяние, облеченное в мольбу. Но Райнер ушла вслед за остальными гвардейцами, а я шагнула обратно в зал. Я обшаривала темноту в попытке отыскать сэра Конрада, только бы не оставаться одной.

– Прошу, не надо, – повторяла я шепотом, – не надо.

Тут я увидела в темноте пару глаз, похожих на кошачьи. Они сверкнули в свете удаляющихся ламп.

И я затихла.

– Сэр Конрад? – спросила я в тишине.

А затем коснулась его.

* * *

В ушах стоял звук, похожий на вопль.

Я ощущала бесконечное движение, встречный ветер и запах города: сырого кирпича и булыжника, сточных вод, людского пота и страха. Я чувствовала, как паника исполинским облаком пара насыщает все вокруг.

Я чувствовала, как мои пальцы скребут по сырой брусчатке. Мой мир сдвинулся, завертелся. Я прокладывала себе путь сквозь стены, вырывая куски эфемерной материи изначального мира. Я чувствовала вкус воздуха, и всюду ощущался этот тошнотворный привкус страха, пробуждавший дрожь и во мне.

Куда бы я ни шла, всюду сеяла ужас и гибель. Травы и сорняки увядали от моих прикосновений. Насекомые, лисы, дикие свиньи – все коченели, и сердца их прекращали биться.

Я быстро перемещалась по городу. Частью разума, отголоском эха и памяти, я понимала, что это не Сова. Но само слово, место, Сова, имело значение для этих людей. Это была их цель, предмет их вожделения. Это место манило их.

И всюду меня сопровождал этот вопль. Непрерывный, как ветер в пустыне.

Я преодолела стену и оказалась посреди обширного плацдарма. Теперь я чувствовала привкус железа и стали, вонь разложения, грязи и несвежих повязок, зловоние полевых нужников, переполненных испражнениями многотысячного войска.

Предмет моего неуемного стремления испускал свечение. Как маяк, подобный тем, что светят в Кормондолтском заливе. Руна была вырезана в ткани пространства, и сквозь нее струился свет из священных измерений.

Я чувствовала страх. Осязала его. Он охватывал людей вокруг меня – людей, закованных в сталь. Когда я проскальзывала мимо, кто-то вскрикивал, другие плакали. То, что надвигалось, было сильнее их духа.

Я приблизилась к шатру, прошла сквозь прочную, вощеную ткань, словно это была пелена из воздуха. Внутри находились люди. Я узнала двоих. Часть меня, которая еще оставалась Хеленой, понимала, что это враги.

Я вдруг ощутила страстное, неодолимое желание уничтожить их. Это было сродни помешательству, и я не могла думать ни о чем другом.

Я устремилась к Бартоломью Клаверу, и воздух вокруг него пришел в движение. Священник смотрел мне прямо в глаза, изумленный и разгневанный. Незримый, но прочный, как мраморная плита, щит преградил мне путь. Я налетела на него, и удар звоном отозвался в голове.

Я чувствовала, как слабеет моя связь с этим телом. Я поняла, что непрерывный крик исходит от прорицателя, которого высвободил Вонвальт. Он оказался заперт в каком-то кошмарном, промежуточном измерении.

Разъяренная, сбитая с толку и напуганная, словно загнанный зверь, я потянулась к ближайшей незащищенной душе.

– Маркграф, бегите! – услышала я вопль Клавера.

Владимир фон Гайер презрительно глянул на Клавера.

– Казиваров хвост, что на вас нашло? – усмехнулся он.

Я схватила его душу. Его тень в изначальном мире. Я вырвала его призрачную сущность из тела и с утробным ревом сдавила голову, пока не лопнул череп.

Физическое тело фон Гайера рухнуло, внешне невредимое, но, без сомнения, мертвое.

Пораженная душа обратилась в облако черного дыма.

Затем к нам что-то двинулось, нечто исходящее злобой. Это нечто было далеко, но стремительно приближалось.

Вонвальт прервал связь.

* * *

– Вы же говорили всерьез, не так ли?

Вонвальт поднял на меня глаза. Мы были в том же зале, в окружении убитых прорицателей и гвардейцев, освещенном одной оплывшей свечкой. Мы сидели друг напротив друга, каждый прислонясь к стене. Мне сложно было говорить за Вонвальта, но я сама чувствовала... усталость. От всего. Я устала удивляться и устала от непрерывного кошмара. Я устала делать вид, будто считаю Вонвальта тем, кем он не являлся.

– По поводу чего? – тихо спросил Вонвальт.

Ритуал истощил его. Не похоже было, что он доволен убийством фон Гайера, хоть это, несомненно, стало важным стратегическим достижением. Владимир фон Гайер, безжалостный солдат и суровый генерал, не знал себе равных в военном искусстве. Клавер обладал многими достоинствами, но его нельзя было назвать прирожденным полководцем.

И все-таки целью был Клавер, и что-то остановило ментальную атаку Вонвальта.

– Что я говорил?

– Что вы пойдете на все. Воспользуетесь любым орудием.

– Чтобы остановить Клавера?

– Да.

Вонвальт кивнул.

– Да. Я говорил всерьез. Ты мне не поверила? Я давно говорил тебе, что не стоит считать меня образцом для подражания.

– Если не быть образцом для подражания, получается вот это.

Вонвальт кивнул на книги у его ног.

– Мои познания не вызывают у тебя доверия?

– У меня не вызывают доверия эти силы. Они меняют вас, и вы этого даже не осознаете. Клавер был фанатиком и неприятным человеком, и все же он не терял связи с реальностью, пока не приобщился к древним знаниям. Это изменило его, изменит и вас.

– Но я не Клавер. Я проходил обучение, у меня за плечами много лет практики. Я способен контролировать нежелательные аспекты.

– Если вы так думаете, если по-настоящему верите в это, то вы глупец.

Я никогда так не дерзила Вонвальту, но это давно перестало меня волновать. В конце концов, мы говорили не о каких-то пустяках. Это все равно что выпустить горящую стрелу в груду бочек, среди которых каждая десятая набита порохом. Конечно, если подходить избирательно и продумывать шаги, применение этих заклятий и чар, может, и не стоило исключать полностью. Но вероятность случайно устроить конец света от этого не становилась меньше.

– Тебе не следует говорить со мной в таком тоне, Хелена, – сказал Вонвальт, но в его голосе не было сил.

– Почему нет? Никто другой вам этого не скажет.

– А ты вздумала стать моим придворным шутом?

– Вы арестовали Императора. Объявили себя регентом. Вы зачищаете сословия, рушите древние институты государства, пытаете сектантов – и крайне жестоко, надо заметить, – а теперь прибегаете к древним языческим практикам ради убийства врагов.

– Кровь богов, Хелена, ты говоришь так, будто я враг!

– Вы враг самому себе! – выкрикнула я. – Мы представляли силы порядка, стояли за верховенство закона. Что с нами стало?

– Нам обязательно возвращаться к этому разговору? – спросил Вонвальт измученным голосом.

– Никогда я не смогу думать иначе. Что бы я ни увидела. Что бы ни вытворил Клавер со своими пособниками. Какие бы ужасы ни открылись мне в священных измерениях – и уж поверьте, я их насмотрелась на тысячу жизней. Я не хочу становиться такой. Не хочу уподобляться этим людям. Я хочу остаться порядочной. Хочу, чтобы мы победили благодаря порядочности.

– А что, если у нас не получится? – мягко спросил Вонвальт.

– Лучше умереть, служа закону, чем служить режиму, который им пренебрегает, – процитировала я.

Вонвальт чуть слышно хмыкнул. На краткий миг я увидела в нем того человека, какого знала прежде: человека, который в иное время пришел бы в восторг оттого, что я помню это безвестное изречение. Словно солнце на мгновение проглянуло сквозь облака.

– Рудольф Бликс, – проговорил он.

Мы замолчали, утомленные схваткой и друг другом. Но я так и не рассказала о том, что узнала.

– Это Рамайя, – сказала я после долгой паузы.

Вонвальт как будто не поверил мне.

– Рамайя? Прародитель? – переспросил он. – Из Книги Историй?

– Это он пытался вселиться в меня. Он и есть покровитель Клавера.

Вонвальт помотал головой.

– Нет. Быть такого не может.

– Выходит, что может, – отрезала я.

– Будь я проклят! – прогремел Вонвальт.

Он уставился в пол и снова погрузился в молчание.

– Кровь богов, – прошептал он затем. На моей памяти он никогда еще не был так близок к отчаянию. – Я не могу... мне это не по силам.

– Выбора у нас нет, – ответила я без выражения.

Он покачал головой.

– Мне просто не хватит мужества, Хелена. Не говоря уже о знаниях. Рамайя – не просто высший демон, это один из военачальников самого Казивара.

– Знаю. Я видела, как он... впился в Клавера. Рядом с Разбитой Тропой.

Вонвальт посмотрел на меня в замешательстве.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видела Клавера в загробном мире. Реси привела меня на Разбитую Тропу, и... – я пожала плечами. – Он был там. Эхо его души. Креатура. Я прикоснулась к нему и увидела его жизнь. И в конце появился Рамайя. Прилип к нему, как паразит.

Вонвальт качнул головой.

– Для чего Реси привела тебя туда?

– Я не уверена, что это она.

Я рассказала ему обо всем, что видела, – о Стражах Святилища, о золотых рунах, об эхе Клавера и его жизни... Вонвальт слушал в изумлении. Трудно было понять, что из этого он утаивал от меня годами, оберегая мой рассудок, а с какими аспектами загробной жизни он оказался совершенно незнаком. Вонвальт был обескуражен и раздосадован, когда Клавер натравил на него Муфрааба, но его как будто совсем не удивило, что подобное возможно. И казалось, он по крайней мере не ставил под сомнение существование таких мест в священных измерениях, хоть и не бывал в них сам. Но, думаю, он не ожидал, что их существование окажется настолько буквальным.

Когда я закончила – а чтобы рассказать обо всем, понадобилась уйма времени, ведь разворошить воспоминания о тех событиях – все равно что взять нож и рассечь швы на свежих ранах, – Вонвальт растер лицо ладонями. Он долго хранил молчание, но когда заговорил, то первой же фразой поверг меня в смятение:

– Я сталкивался с ним.

– Что?

– С Рамайя. Я уже сталкивался с ним, в Банискхейвене. Лет десять назад, может, больше.

– Вы это всерьез?

Вонвальт тяжело вздохнул.

– Еще бы. Я разбирал одно дело с другим Правосудием – леди Сокол. Она хотела вступить в разговор с трупом тамошнего барона. Он поедал людей... не помню точно, но, кажется, убивал их, после чего поедал мозги, или что-то в таком роде. – Вонвальт помедлил и задумался. – Я предостерегал ее. Вступать в контакт с больным разумом всегда чревато.

– И все-таки она это сделала?

– Да, она это сделала. И там был он.

– Рамайя?

Вонвальт кивнул.

– Его влекло к обезумевшей душе, точно рыбу к прикормке. И ему... не понравилось, что его потревожили.

– Что он собирался сделать?

– Прибрать душу барона. В этом его предназначение.

– Реси говорила то же самое. Казивар и другие пожинают людские души. Поэтому Рамайя стремится проникнуть в наш мир. Завладеть мной.

– Кровь богов. – Вонвальт вновь растер лицо руками. – Я так долго обманывал себя в том, насколько серьезно положение, что почти поверил в это. Элементаль, низший демон, дух, инкуб, друд – с ними я могу справиться. Но только не с Рамайя.

Он замолчал. Свеча почти догорела, и нам вовсе не хотелось оказаться в кромешной тьме. Вонвальт зажег вторую свечу. Я тоже молчала. Отчаяние Вонвальта было заразительным.

– Как он выглядел? – спросил Вонвальт.

– Кто?

– Рамайя.

У меня сжались внутренности, стоило лишь подумать об этом. На мгновение мне даже показалось, что меня вот-вот стошнит.

– Прошу вас, – проговорила я, опершись рукой о каменный пол. – Больше не просите меня об этом. Если вам так хочется выяснить, можете сами отправиться туда.

– Ты права. Прости, что спросил. Считай это профессиональным любопытством.

– Для вас это профессиональное любопытство, а для меня – гибель. Это пожирает меня. Я бы уже покончила с собой, если бы не осознание, где я могу оказаться.

– Не вздумай! – прогремел вдруг Вонвальт, так что я вздрогнула. Он указал на меня трясущимся пальцем. – Не смей этого делать. Ты нужна мне.

– Я не ваша собственность! – крикнула я. Злость, страх и мучительная боль переполнили меня и хлынули наружу потоком эмоций. – Понимаете? Я вам не принадлежу!

Мы смотрели друг на друга, облаченные в доспехи, перепачканные кровью. Если бы три года назад кто-нибудь представил мне эту сцену, запечатленную в картине, я бы просто расхохоталась, настолько безумно это выглядело.

– Что ж, ты выразилась предельно ясно, – проговорил Вонвальт.

– Это вы предельно ясно выразились. Вы постоянно держали меня на расстоянии. Неудивительно, что там я и осталась.

– Я сожалею об этом.

– Мы оба будем всю жизнь сожалеть.

У Вонвальта был такой несчастный вид, что казалось, он вот-вот расплачется.

– Подозреваю, ты права, – только и сказал он.

В конце концов мы встали и покинули это жуткое место.

XXV

...тот и музыку заказывает

Мы вернулись в Императорский дворец.

Я надеялась, что убийство Владимира фон Гайера спутает планы Клавера, однако его храмовники зачищали территорию к северу от Саксанфельда, и ждать их появления на Эбеновых равнинах оставалось недолго. От фон Остерлен и Грасфлактекраг по-прежнему не было никаких вестей.

Мною снова овладела эта странная меланхолия, неизменно наступавшая после схватки. Когда возбуждение и страх уступали место опустошению и апатии, никакие ванны, чистая одежда, сон и время с друзьями – хоть я была рада вновь встретиться с сэром Радомиром и Генрихом – не могли исцелить эмоциональные недуги. Часть меня хотела отдалиться от Вонвальта, воспринимать себя как компаньона, служащую, но не более того. Однако, как я ни старалась выбросить его из головы, ничего не получалось. Спустя несколько дней я поняла, что попытки отделить себя и свои чувства от него лишены смысла, что придется мириться с этим, пока кто-то из нас не умрет или наши пути не разойдутся окончательно.

От этих мыслей у меня портилось настроение. Несколько раз, особенно по ночам, я замечала золотистое свечение в своих покоях. За мной по-прежнему приглядывали Стражи Святилища. За миг до того, как провалиться в сон, я видела отсветы их физических воплощений, окружающих меня в Спящем городе. Безмолвные покровители должны были дарить мне утешение, но в действительности напоминали о непреходящих ужасах. Кроме того, они пугали Генриха, и пес отказывался спать со мной в одной комнате.

Я плохо спала и почти не ела. Меня отправили к интенданту и оружейнику имперской гвардии, чтобы подогнать доспехи и найти приличный меч и щит соле, и я с изумлением отметила, до чего исхудала. Оружейник цокал языком, пока подгонял доспехи, словно не понимал, как такая хрупкая девушка может служить в имперской гвардии.

На третий день после убийства фон Гайера мы с Генрихом и сэром Радомиром шли по улице Креуса. В исполнение многочисленных распоряжений Вонвальта горожане, освобожденные от обороны, начали отселяться на север. Перед вратами Волка образовались большие очереди – в поисках врагов отряды имперских гвардейцев проверяли каждую повозку.

– Боги, – проговорила я, глядя на эти толпы.

Горожанам призывного возраста предписывалось остаться, если только те не были больны или не являлись единственными опекунами малолетних детей. В результате очередь состояла исключительно из подростков, стариков и калек.

– А там что, – пробормотал сэр Радомир.

Я проследила за его взглядом: двое гвардейцев подняли крик возле одной из повозок. Через пару секунд из потайной ниши выволокли за волосы старика, да с такой силой, что сорвали кожу с головы.

– Нема, – выдохнула я.

Беглец ударился о брусчатку. Гвардейцы перекинулись парой слов, после чего обнажили короткие мечи и прикончили его на месте, несколько раз пронзив грудь и живот. В теплом утреннем воздухе разнеслись крики стоящих рядом детей.

Убитого млианара – а такой старый и притом тучный человек мог быть только млианаром – оттащили к краю дороги и бросили там.

– Скучать ему не придется, – прокомментировал сэр Радомир, глядя на груду тел.

Мы двинулись дальше. В доспехах и с мечами мы ничем не отличались от стражников. В самом воздухе витало предчувствие чего-то дурного. Несмотря на исход, город по-прежнему был полон людей. Многим попросту некуда было идти. Состоятельные горожане могли удалиться в свои укрепленные загородные особняки, а купцы – вернуться туда, откуда приехали. Хоть в Сове непрерывно обитало множество проезжего народу, это не значило, что в городе не хватало коренного населения. Напротив, Сова была переполнена, даже не считая искателей развлечений или заработка, что прибывали из провинций и прочих мест.

Сэр Радомир поцокал языком, глядя, как дети простолюдинов резвятся по улицам, не ведая об угрозах, нависших над городом. В переулках сушилось развешанное на веревках белье, непринужденно болтали женщины, и ремесленники расходились по мастерским.

– Эти люди не представляют, что их ждет, – проговорила я, когда мы помедлили, пропуская маленькую девочку в погоне за кошкой.

Но шериф просто пожал плечами.

– А что им делать? – Он указал на пару учителей, мужчину и женщину в школьных мантиях, окруженных стайкой учеников с дощечками и стилусами. За ними несколько женщин разглядывали порванные штаны. – Эти люди не могут сражаться. Что у них получается хорошо, так это путаться под ногами. Сейчас им остается жить своей жизнью и надеяться, что солдаты сумеют их защитить.

– Если бы они знали о демонической природе...

Но сэр Радомир не дал мне договорить.

– И какой им прок от этого знания? – спросил он резко.

– Больше народу покинуло бы город.

– Да, возможно. Но что потом? Куда девать сотню тысяч дармоедов? Эти люди бы обчистили всю округу. Половина, скорее всего, умерли бы от болезней.

– А другая половина? – спросила я.

– От голода, – мрачно ответил шериф.

Мы помолчали какое-то время. Я поглядела на солдат, что в утренней дымке патрулировали Гулическую стену. В те дни вокруг этих исполинских укреплений царило оживление. Там не только стало больше солдат, но появились внушительные запасы стрел, камней для требушетов и железных ядер для пушек, хоть последних было не так много, и куда эффективней они были в разрушении стен, нежели в их защите. Люди облепили могучие башни и бастионы, как муравьи – ломтики фруктов. Слышны были лязг и скрежет механизмов, а теплый воздух звенел при пробных выстрелах баллист. Проверяли и систему сигналов – поднимали и опускали хлопающие и развевающиеся на ветру в семидесяти футах над землей флаги и вымпелы.

– Думаете, мы можем победить? – спросила я.

– Если бы не его языческая магия, Клавер едва ли представлял бы угрозу, – сэр Радомир широким жестом обвел крепостные стены. – Будь его армия в десять, в сто раз больше, Сова все равно выстояла бы. Такой город может просидеть в осаде пару лет, прежде чем выдвигать условия, – он вздохнул. – Но после всего, что я увидел, и всего, что ты рассказала, я не знаю, есть ли на свете место, которое Клавер не смог бы захватить. Все наши надежды на сэра Конрада. Жаль только, что он такой один, – он хмыкнул. – Кстати, хороший вопрос: куда девались остальные Правосудия?

– Вы про тех, кого мы не казнили, или тех, кто не был убит, когда сожгли Великую Ложу, или тех, кого выследили и убили, пока мы были в Хаунерсхайме и Киарай?

Сэр Радомир сплюнул на брусчатку.

– Нема, эти люди сами не знают, что для них правильно. Может, город лучше спалить. Может, просто оставить в конце концов его Клаверу.

Мы продолжали бродить по улицам. Необходимость выгуливать Генриха, особенно после отравления, служила нам хорошим предлогом, чтобы слоняться по городу. Я не могла оставаться в Императорском дворце, где чувствовала себя как в тюрьме или гробнице, и я мало что смыслила в осадном деле, занимавшем в те дни все внимание Вонвальта. В священных измерениях ничего не происходило, знамений не было, и никто не пытался установить со мной связь, так что мне нечего было докладывать Вонвальту. Кроме того, теперь, зная о Рамайя и его замыслах, он и не стремился лишний раз прибегать к запретной магии.

Мы дошли до угла и повернули на север, с улицы Креуса на Велеврийскую, и вскоре вышли к широкой площади, что раскинулась к западу от храма Немы. Там мы снова остановились. На площади толпились люди, и в дальней ее части был возведен эшафот. На возвышении стояли два десятка человек, мужчин и женщин. Горожане глумились над ними и забрасывали чем попало, как это было принято в Сове, – овощами, фруктами, камнями и отбросами. Кто-то на эшафоте стоически сносил это словесное и физическое поругание, другие кричали в ответ, и лица их были красными от напряжения и злости. Некоторые просто обмякли – хоть и не настолько, чтобы затянулись петли, – тихо рыдали и мочились в штаны.

– Подкормка для загробного мира, – проговорил сэр Радомир.

Перед эшафотом выстроились в шеренгу солдаты имперской гвардии, а позади него – городская стража. Часть отбросов попадала и в них, но все стояли молча и неподвижно, как истуканы.

– Эй, – сэр Радомир не столько похлопал, сколько толкнул в плечо стоящего с краю человека.

Тот сердито обернулся.

– Чего?

– Что там творится? – Шериф кивнул в сторону эшафота.

– Вешают млианаров, – ответила я за человека.

Оба повернулись ко мне. Я вытянула руку и указала на одного из несчастных на эшафоте. Это был Радослав Гаутвин, тот самый, что несколько месяцев назад выступал с нелепыми дикими заявлениями в Сенате. Тогда, глядя, как он исторгал свои абсурдные обвинения и наслаждался вызванным возмущением, я прониклась ненавистью к нему, если не сказать отвращением. Теперь он был просто жалок.

Другие выглядели не лучше. Подавляющее большинство составляли патриции, но были среди них и несколько независимых. Впрочем, их объединяло одно: всем им предстояло умереть.

Какой-то чиновник от городской стражи зачитал список обвинений, сводившихся в большинстве своем к государственной измене. Место Правосудия сбоку от эшафота занимал тюремный надзиратель.

– Вот и поделом, – сказал сэр Радомир. – За весь тот бардак, что они устроили, и людей, которых они убили своей болтовней.

Я кивнула, скорее машинально. Возненавидеть млианаров было нетрудно. Ведь они преследовали исключительно личные интересы, говорили то, что было выгодно им, как бы гнусно это ни звучало. Именно млианары бесповоротно сместили общественный дискурс, открыто заговорив о тех вещах, которые сованцы, известные своей беспристрастностью, искореняли веками. Млианары взбаламутили народ, и люди пошли на поводу своих политических лидеров, устроили бунт, пошли грабить и мародерствовать. Млианары были виновны в сложившемся положении в равной степени с Клавером и его храмовниками.

Прозвучал приказ, и под ногами у млианаров провалились люки. Кому-то, примерно половине, сломало шею – они умерли мгновенно. Одного прошлось обезглавить – веревка на виселице оказалась слишком длинной. Остальные какое-то время задыхались.

Глядя на них, я задумалась: если их казнь приносит удовлетворение, можно ли назвать это лицемерием. Убийство решало много проблем, но порождало и новые. Угроза смертной казни не удерживала людей от совершения преступления. Убийства и мятежи не прекращались, хоть убийц и мятежников ждала смерть. Даже перспектива пытки не останавливала заговорщиков.

Как же тогда поступать с такими людьми? На этот вопрос нет ответа. Можно упрятать их в тюрьму до конца дней, но ради чего? Убийца мог раскаяться, но изменник никогда бы не исправился. Так для чего держать его в тюрьме? Чтобы заставить непрерывно думать о совершенных преступлениях и тем самым пробудить угрызения совести и сочувствие? Или ради наказания? А может, того и другого? Если преступник в конечном счете умрет в тюрьме, почему бы не убить его сразу, избавив государство от расходов на его содержание?

Возможно, мне претила сама идея убийства людей за совершенные преступления. Я этого не знала. До сих пор не знаю. Порой люди просто злы, и тогда их нужно лишь изолировать от остальных. Но иногда мы считаем кого-то злым, тогда как он плод дурного обращения. Справедливо ли наказывать побитую собаку, если та покусала хозяина? Заслуживает она смерти? Казалось, чтобы уберечь от казни невиновных, лучше и надежнее было бы вовсе никого не казнить.

Вонвальт – а приказ о массовой казни мог исходить только от него – занимался ровно тем, за что громогласно осудил бы кого угодно другого. И сколько бы он ни утверждал, что никогда не был образцом справедливости, хорошим и достойным человеком, он фактически, по сути своей, являлся таковым. Именно это делало его таким обаятельным и в то же время несносным. Его сила заключалась в нравственности – которую подтачивали с одной стороны драэдические силы, а с другой – безграничная власть имперского регента.

Млианары бились в конвульсиях и мучительно умирали. Когда последний из них наконец испустил дух, веревки срезали, и помощники палача принялись грузить их в повозку, чтобы отвезти на кладбище для преступников.

– Идем, – сказал сэр Радомир. За свою жизнь он повидал сотни таких сцен, и подобные представления его не трогали. – С этими кончено.

Но стоило нам развернуться, как толпа вновь оживилась.

– Постой. – Я ухватила шерифа за рукав. К эшафоту вывели еще два десятка патрициев и их сообщников. – Князь Преисподней, сколько народу он собрался казнить?

Сэр Радомир пожал плечами.

– Сколько потребуется. Что толку держать их живыми? Кормить, содержать. В конце концов все они отправятся на виселицу. Такова цена предательства.

– Мы должны быть выше этого, – проговорила я. – Эти казни... так вели бы себя млианары, если бы их заговор удался. Сейчас в петлях болтались бы хаугенаты.

– Ну да. Как война закончится, пусть утонченные натуры поплачут об этом в книгах, – он еще раз сплюнул на брусчатку. – Идем. Я хочу есть.

* * *

В ту ночь Генрих вновь отказался спать в моих покоях. Я слышала, как он скулит и скребется в коридоре. Но сколько бы я ни открывала дверь, пес не входил. Я не сразу сообразила, что он хотел, чтобы я вышла из комнаты. Но я слишком устала и была не в настроении потакать его, как мне тогда казалось, глупостям. Поэтому я в конце концов захлопнула дверь прямо перед его носом.

Я стояла, вглядываясь в полумрак. В покоях горела одна-единственная прикроватная свечка. У меня не возникало ощущения потустороннего, что обычно проявляло себя в форме непостижимого... осознания. Это одно из тех чувств, что так сложно описать словами. Полагаю, нечто подобное испытывал Генрих или другие собаки и кошки – ощущение, будто за ними наблюдают.

Предчувствие опасности.

Я переоделась в ночную сорочку и забралась в постель. Для меня это было худшее время, когда ужасы материальные уступали место сверхъестественным. Темнота пугала меня. Я пыталась не спать, но так выматывалась за день, что не могла пролежать с открытыми глазами дольше чем пару-тройку минут. При этом каждая ночь была полна ужаса, и даже Генрих боялся остаться со мной. У меня даже возникала мысль перебраться в коридор и спать там или попросить кого-нибудь оставаться со мной, но после того случая в Линосе, когда я попыталась убить Розу, рисковать больше не хотелось.

Я перекатилась на бок, чтобы задуть свечу, и переборола приступ паники, когда комната погрузилась в черный как деготь, мрак.

Черный, как безжизненные глаза повешенных млианаров.

Мне представилось, как они обступают кольцом кровать. Даже после смерти ими двигало это мерзкое желание наводить страх и унижать, я была убеждена в этом.

Я открыла глаза, когда тьма немного прояснилась, и посмотрела на край постели в надежде уловить, впервые за долгое время, золотистый отсвет Стражей. Но я ничего не увидела. Хоть их присутствие и наводило трепет, сегодняшнее их отсутствие пугало меня еще больше.

Я закрыла глаза в ожидании сна. Но что-то изменилось, атмосфера в покоях стала иной. Ощущение было едва уловимое, но до боли знакомое. Прежде Генрих так громко сопел, что я слышала его за дверью, но не в этот раз. Эхо голосов, отдаленный топот и стук, не затихавшие во дворце даже ночью, – все смолкло. Комната погрузилась в глубокое безмолвие, словно была извлечена из дворца и помещена в безвоздушное, пустое пространство.

Я открыла глаза и посмотрела вглубь комнаты.

Там что-то было.

У меня дрогнуло сердце. Я различила слабый отблеск обсидианово-черной плоти, чуть заметный блик лунного света на коже. Существо, вдвое крупнее взрослого мужчины, почти целиком скрытое во мраке. Но я сразу догадалась, кто это.

Рамайя.

Я не могла ни шевельнуться, ни вдохнуть. Послышался дробный стук, похожий на шум падающих капель, как если бы кто-то медленно лил воду из кувшина. По доскам и ковру под ногами Рамайяна растекалась темная лужа. В первый миг я приняла это за эктоплазму, но затем с ужасом осознала, что на полу кровь.

Он сделал шаг. Какая-то часть моего разума подсказывала, что нужно бежать, броситься к двери и спасаться, но тело не слушалось. Я была прикована к постели и напугана до такой степени, что казалось, еще немного и сердце разорвется.

Еще один шаг. И еще. У меня загудело в ушах, пронзительно и надрывно, точно звон камертона. Звук нарастал. Слитый воедино крик многих тысяч душ, сокрушительной силы, не стихающий ни на миг. В этом неиссякаемом, неумолчном вопле заключены были ужас и муки вечного существования.

Где-то далеко, за сотню миль от меня, Генрих как обезумевший лаял на дверь, бросаясь в нее всем своим весом.

Теперь кровь устремилась вверх, словно кто-то обратил время вспять. На моих глазах капли отрывались от пола и, точно дождь наоборот, поднимались к потолку и растекались там такой же лужей. Вскоре и пол, и потолок были покрыты кровью. Вопль не прекращался. Он затихал, но не смолкал полностью.

Рамайя оказался у изножья моей кровати. Я не видела его лица. Тень укрывала его черты, точно вуаль. Кровь стала пропитывать простыни. Он протянул ко мне руку. Не в силах пошевелиться, я почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей лодыжке. Мне все же удалось издать подобие стона. Я рассчитывала на протяжный, леденящий душу вопль ужаса, но парализованное тело оказалось способно лишь на отрывистое, утробное мычание. На что-то большее в легких не осталось воздуха.

Рамайя потянул меня к себе. Хватка его была крепкая и неумолимая. Я беспомощно скользила по постели.

– Ты нужна мне, – произнес он голосом Вонвальта.

Генрих продолжал лаять. Вопль в ушах уступил место ритмичному грохоту. Я словно услышала биение самой земли.

Внезапно хватка на лодыжке ослабла, кровь стала утекать. Я услышала отдаленный крик грача, и перед глазами пронеслась череда образов – двухголовая змея, леди Фрост, человек, привязанный к шесту на лугу, и языки пламени у его ног.

Вспышка золотистого света. Я увидела золотой город под ясным голубым небом. И статую женщины с головой лани.

Рамайя отступил. Дверь с треском распахнулась. В покои с диким лаем влетел Генрих. С его пасти падали хлопья пены. Он бросился в тот угол, где появился Рамайя. За ним, с мечами наготове, последовали несколько солдат имперской гвардии, включая капитана Райнер.

– Хелена! – крикнула Райнер. – Вы в порядке? Мы слышали крик.

Я осоловело помотала головой.

– Это не я. Не я кричала.

Почему-то мне казалось необходимым внести ясность. Но, когда я произнесла это, в горле саднило так, словно я действительно кричала что было сил.

Трое гвардейцев все же обыскали покои, открыли все шкафы, выдвинули все ящики и даже заглянули под кровать, точно пытались успокоить напуганного ребенка. Разумеется, там никого не оказалось. Ни Рамайя, ни крови. Просто ночной кошмар. Тогда они повторялись регулярно и казались такими реальными.

Но – всего лишь кошмарами.

– Вас ожидает сэр Конрад, – сказала Райнер, пересекая комнату. – Прибыла крупная армия с севера. Утром собирается военный совет.

Я нахмурилась в замешательстве. Мне удалось прилечь всего на десять минут.

– Так ведь еще ночь. Я только легла в постель.

Райнер раздвинула шторы, и комнату наполнил блеклый свет.

– Нет, миледи, уже светает. И прибыла языческая армия.

XXVI

Союз по расчету

Я не могла сдержать радостного возбуждения, глядя, как процессия движется через врата Волка. Мы с Райнер переглянулись. Уж не знаю, что там сэр Радомир напел хаунерцам, но, сколько бы ему ни платили, этого было недостаточно. Лорды севера собрали внушительные силы.

Во главе процессии ехал сам герцог Гофман, сильнейший лорд хаунерской Долины. По правую его руку слуга нес гербовой щит – три медоносных пчелы на пурпурном поле. За герцогом следовал граф Майер фон Ольденбург в окружении своих людей, а за ним – первый из лордов, которого я узнала: светловолосый барон Хангмар, откликнувшийся на наш отчаянный призыв о помощи в Долине Гейл.

Все эти люди, а также их свита ехали верхом на боевых конях, облаченных в доспехи и попоны, и дробный стук копыт по брусчатке эхом разносился над улицей. И знамена пестрели расцветкой – красные, желтые, зеленые, синие, черные, белые... Замысловатые геральдические эмблемы, полированные латы, прекрасные дестриэ с заплетенными гривами и лоснящейся шкурой. Это не имело ничего общего с брутальной практичностью Легиона на марше, когда доспехи были убраны в повозки, а кони избавлены от лишней тяжести. Это была демонстрация силы, великолепия и уверенности. Это был гениальный ход, потому что наблюдавшие за ними горожане разразились восторженными криками, и настроение в городе мгновенно переменилось.

За хаунерскими лордами и их свитой следовали предводители язычников – леди Фрост, кунагас Ульрих с многочисленным отрядом драэдических телохранителей и капитан Ллир кен Слейнедаро, также в сопровождении личной гвардии бригалийцев. В действительности их можно было запросто упустить из виду. Хаунерцы в их воинственном великолепии притягивали к себе все внимание, как пожар вбирает в себя весь воздух в помещении. Капитан Ллир могла сойти за воина, а леди Фрост и вовсе можно было принять за кого угодно – возможно, личную матре, каковых лорды любили держать в своих свитах.

Процессия двинулась прямиком ко дворцу, и я смотрела, как за ними тянется вереница солдат: не только ополчение, наемники и сованские латники, но и тысячи язычников. За ними следовал обоз, несметное число волов, лошадей и ослов тащили повозки, груженные провизией, оружием и доспехами. Они двигались по Баденской улице в направлении Настьянских полей в южной части города.

– Идемте, – сказала капитан Райнер, не в силах скрыть воодушевления. – Лорд-регент ожидает нас во дворце.

* * *

Императорский кабинет оказался слишком мал, чтобы вместить всех, а Зал Одиночества стал фактически еще одной казармой для имперской гвардии со всем их снаряжением. Поэтому мы расположились в обеденном зале Императора, просторном и хорошо освещенном, устланном дорогими коврами, с видом на врата Волка. Массивные столы из красного дерева были сдвинуты к центру в неровный квадрат, и вокруг расставлены все имеющиеся кресла и стулья. Вонвальт велел поварам на кухне приготовить что-нибудь легкое, и в скором времени на столы были водружены тарелки с закусками, кувшины с элем и вином и множество керамических и оловянных кружек.

Леди Фрост и ее компаньоны-язычники вели себя довольно тихо. Должно быть, их смутило буйство сованских лордов, не стеснявшихся обниматься, хлопать друг друга по плечам, пожимать руки или запястья и громогласно выражать свою радость. Меня тоже несколько раз хлопнул по плечу барон Хангмар, хотя ощущение было такое, будто я получила не дружеское приветствие, а удар.

Все пропахли дорогой: лошадьми и собаками, грязью и навозом, съеденной наспех едой, потом, прелым железом и промасленными доспехами. В глазах рябило от геральдического разноцветья, словно обеденный зал превратился в один из павильонов перед Ареной в день игр.

Разговоры продолжались, пока слуги носили карты из кабинета, затем Вонвальт призвал к тишине, и голоса смолкли.

Я изучала собравшихся за столами. Напротив меня сидели леди Фрост с кунагасом Ульрихом и предводительница языческой армии, капитан Ллир. Рядом с ней занимал место сэр Герольд Бертило и далее – несколько хаунерцев в форме Легиона, которых я не знала. Справа от меня расположились трое хаунерских лордов – герцог Гофман, граф Майер и барон Хангмар – и напротив них, слева от меня – несколько капитанов Легиона и сэр Радомир. И наконец, замыкали список пара сенаторов-хаугенатов и Вальтер Лончар, высший сановник ордена Святой Саксанхильды – ордена, в котором состояла Северина фон Остерлен и единственного, чьи храмовники остались верны Империи.

Во главе же стола сидели Вонвальт, капитан Райнер и, собственно, я.

– Благодарю, – произнес Вонвальт, поднимаясь. Непривычно было видеть его без доспехов: можно сказать, нагрудник имперской гвардии и тяжелый белый плащ уже стали символами его нового статуса. – Спасибо, что явились, что выслушали сэра Радомира и вняли моим просьбам. Что доверились мне и моим суждениям, что всерьез восприняли угрозу. Потому что я сам долгое время оставался слеп к опасности, которую Бартоломью Клавер представляет для Империи. Теперь я увидел, и не единожды, на сколь великое зло он способен.

– Прежде чем мы продолжим, сэр Конрад, – подал голос лорд Гофман. Это был хмурый краснолицый человек, самый старший за столом, причем с заметным отрывом, и я бы не назвала его искренним союзником Вонвальта. – Хотелось бы знать, что с Императором.

За столом поднялся ропот, хаунерцы и Легионеры согласно кивали.

– Я низложил Императора, – спокойно ответил Вонвальт.

Теперь в голосах сквозило изумление в той или иной мере.

– По какому праву? – спросил Гофман.

– Это не право, милорд. Это обязанность. Обязанность всякого гражданина Совы по сохранению государства, всех его владений и жителей. Император не в себе. Его умственные способности значительно подорваны. У меня есть основания полагать, что враг проник в его разум и уничтожил его. Когда я прибыл в Сову, здесь царил хаос. Млианары и мятежники из имперской гвардии предприняли попытку переворота, а Император практически ничего не делал, чтобы обнаружить изменников и пресечь заговор. Я понял, что без крайних мер сохранить государство не удастся. И владения тех, кто присягнул ему на верность, – подчеркнул Вонвальт.

Герцог что-то проворчал себе под нос. Затем резким жестом указал на леди Фрост.

– «Крайние меры», это верно сказано. Вы принуждаете меня и моих лордов, – он указал на графа Майера и барона Хангмара, причем первый энергично закивал, а второй оставался бесстрастен, – ...терпеть... нет, мириться с теми, кого мы сбирались размолоть еще пару месяцев назад.

– Vi estus provinta, – промолвила капитан Ллир.

– Что это значит? – вскинулся лорд Гофман, но бригалийка лишь язвительно усмехнулась.

– Леди Фрост и ее армия здесь по моему приглашению, – сказал Вонвальт. – Да, веками мы видели в драэдистах Северной марки своих врагов, но теперь у нас есть общий враг в лице Бартоломью Клавера. И вы поступили весьма дальновидно и взвешенно, явившись сюда в союзе с ними, и я – и, уверен, граждане Империи тоже – благодарю вас за это.

– Что резонно. Хватает и тех, кто не отозвался на призыв, – проворчал Гофман. А вас, – он обратился к двум сенаторам-хаугенатам, – устраивает такое решение?

Сенаторы, выбранные и приглашенные явно не просто так, склонили головы. Один из них сказал:

– Kardas gero žmogaus rankoje, – старая поговорка означала: меч в руке правого.

Гофман закатил глаза.

– У него в подчинении имперская гвардия, а теперь и город в его руках. Как будто повторяется Мятеж Валентины.

– Это лишнее, милорд. Сэр Конрад перед нами не в ответе. Скорее наоборот. Он – Правосудие, – сказал барон Хангмар.

– Был, – буркнул Гофман. – Великая Ложа сожжена. И я не видел ни одного другого Правосудия. Или сэр Конрад не только примерил на себя роль Императора, но и прибрал к рукам Магистрат? Так может, тогда отдать ему Сенат? Сдается мне, в попытке остановить вероятного диктатора мы оказались во власти настоящего.

Повисло молчание. Гофман зашел слишком далеко и, судя по выражению его лица, сам это понимал. Его замечание об отсутствии других Правосудий особенно уязвило Вонвальта, учитывая чистку, которую он устроил в Магистрате.

– Вы закончили? – спросил Вонвальт.

Герцог что-то пробормотал, и Вонвальт решил на этом закрыть вопрос.

– Важно то, что Империя оказалась в шатком положении. Легионы пытаются достичь успеха вдоль Ковы. Я разослал распоряжения гарнизонам оставить позиции и как можно скорее возвращаться в столицу, но...

– Так вы не слышали новостей? – спросил барон Хангмар. От его тона у меня дрогнуло сердце.

– Каких еще новостей? – вскинулся Вонвальт, недовольный тем, что его прервали, и вместе с тем настороженный перед лицом новых проблем.

– Скорее слухов, чем новостей. Князь Таса убит при Ройссберге. По слухам, от руки самой леди Илианы, хотя звучит не очень-то правдоподобно.

– Фантазии бардов, – рассеянно кивнул Майер.

Вонвальт стиснул зубы.

– Когда это произошло?

– Примерно неделю назад. В Вольфенсхуте прошел слух, будто Конфедерация перешла в наступление по всей длине Ковы. Ройссберг пал, Кольштадт и Ковабург тоже. Враг применил черный порох в огромных количествах.

– Поговаривали о кованской армии к востоку от Хаугенштадта, – добавил Майер.

Хангмар кивнул.

– Да. Мы собирались задержаться на несколько дней, поскольку барон Млакар сказал, что из Златкосберга ожидается еще сотня человек. Но мы выдвинулись, как только услышали новости. Какое-то число легионеров идет с северо-востока, но их вполне могли перебить по пути, – он развел руками. – Просто ворох неприятностей в общий котел.

– Им не ведома драэдическая магия, – вступила в разговор леди Фрост. – Стены их удержат. Они не сдержат Клавера. Он остается нашей главной заботой.

Вонвальт кивнул, это действительно звучало вполне резонно. И все же новости о наступлении с востока не подняли ему настроения. Я поняла, что его ум занимают фон Остерлен и Грасфлактекраг в рейде. Это был явно бросок наудачу, но мы рассчитывали на него и невольно воспринимали как свершившийся факт.

– До вас не доходило других слухов? Что-нибудь о казарах? – спросил Вонвальт.

Хангмар помотал головой без секунды раздумий.

– Нет.

– С чего бы до нас должны дойти слухи о казарах? – резко спросил Гофман, но Вонвальт оставил вопрос без ответа.

Он протяжно вздохнул.

– Мы живем в непростое время, – сказал он. – Должно быть, у вас много вопросов.

– В особенности о тайных познаниях, – проворчал Гофман. – Говорят, этот неманец, Клавер, способен управлять людьми, как умел Магистрат. Что у него в подчинении есть и другие темные силы. Как вы там говорили? – обратился он к Хангмару. – Будто он может перемещать людей одной силой мысли?

Хангмар кивнул.

– Это случилось в Долине Гейл. Когда Вестенхольц поднял мятеж.

– Будь он проклят, – процедил Гофман. – Он всегда был сучьим ублюдком.

Иронично было слышать нечто подобное от такого человека, как герцог Гофман. И все-таки он явился и привел армию. В отличие от многих других. Ради этого Вонвальт вполне мог мириться с его сварливым характером.

– Нам точно не известно, какими силами овладел Клавер. Но я знаю, что многих знаний он уже лишен, после того как Хелена сожгла древние книги в Креаке.

– Славная работа, миледи, – похвалил меня Гофман.

Я признательно склонила голову. Мне польстила его похвала, но я не могла думать ни о чем другом, кроме как о демонах и смерти Брессинджера.

– Так что же он может? Помимо этих... ментальных ударов?

– Он владеет Голосом Императора, это позволяет ему разоружить противника. Он обучил Голосу и многих своих приспешников, и следует ожидать, что этих жрецов будет немало в авангарде храмовников.

– Поставим в наш авангард гвардейцев, – сказал небрежно Гофман. – Они способны устоять перед Голосом, ведь так?

Капитан Райнер кивнула.

– Это так.

– На что еще способен Клавер? Что нам мешает подстрелить его со стен за сотню шагов?

– Я думал об этом, – мрачно проговорил Вонвальт, не склонный к оптимизму. Впрочем, напористость старого герцога по-своему успокаивала. – К сожалению, его что-то защищает. На нем как будто вторые доспехи, в дюйм толщиной и сотканные из воздуха. Они прочнее железа.

– Хм. Хорошего мало. – Несмотря на обстоятельства, в голосе Гофмана сквозило искреннее удивление.

– Хуже того, Клавер способен создавать рабов. Демонических рабов. Он лишает человека духовной сути, после чего дает вселиться в них сущностям небывалой силы и злобы. И превращает одержимых в своих солдат.

Повисло напряженное молчание. Я подняла голову и встретилась глазами с леди Фрост. У нее был странный взгляд.

– Князь крови... – выругался Гофман, но я прервала его.

– Не говорите этого, прошу вас, – сказала я тихо.

Герцог бросил на меня недоуменный взгляд.

– Хм?

Вонвальт посмотрел на меня исподлобья.

– Si finfine vidis lin, – произнесла леди Фрост.

В ее голосе сквозило сочувствие. Рядом с ней кивал кунагас Ульрих. Ему было больно слышать все это. Даже капитан Ллир смотрела с участием. Примечательно, что в зале, полном близких по духу сованцев, более тесную связь я чувствовала с этим причудливым сборищем драэдистов, хоть и не понимала их.

Каждый мог расценивать этот разговор по-своему, но я догадывалась, что за исключением, быть может, барона Хангмара, Легионеры и хаунерцы с трудом верили в разговоры о демонах и магии.

Что ж, скоро им предстояло во всем убедиться.

– Мы имеем дело с темными силами. Вам известна моя репутация, многие из вас знают меня лично. И меня не назвать доверчивым человеком. Я понимаю, что немногим из людей доведется узреть применение древних знаний на практике. Можете не сомневаться, что грядущая битва станет испытанием для вашего душевного равновесия. Это монстры, самые настоящие чудовища. Иначе с чего бы десятитысячная армия представляла угрозу для Совы? Стал бы я иначе предпринимать те действия, какие предпринял? Пошел бы на эти крайние меры? Стал бы отзывать Легионы с земель Конфедерации? Хотя сделать это следовало и так, – добавил он мрачно. – Стал бы я низлагать самого Императора и вступать в эти диковинные союзы, если бы не был совершенно уверен в величине нависшей над нами угрозы?

– И кроме сидящих за этим столом, бороться с ней некому, – дополнил сэр Радомир.

Вновь повисло молчание.

– Что ж, – произнес Гофман, кивая на леди Фрост. – Мы делили дорогу с язычниками. У них имеются шаманы. Мы не можем призвать собственных чудищ?

Леди Фрост тонко улыбнулась и многозначительно посмотрела на Вонвальта. Я задумалась, известно ли ей об убийстве фон Гайера.

– Нет, – сказала она. – Это возможно, однако требует крайней осторожности. Здесь замешано нечто другое. В священных измерениях идет война. То, что мы наблюдаем в Сове, – лишь конечный результат темных замыслов.

Конечно, леди Фрост была не настолько глупа, чтобы углубляться в детали, рискуя при этом показаться сумасшедшей. Вонвальт, очевидно, рассуждал схожим образом, поскольку не стал – и даже не собирался – рассказывать в подробностях обо всем, что мы увидели и пережили в загробном мире.

– На самом деле есть определенные шаги, на которые мы все же способны, и мы с леди Фрост этим займемся, – сказал Вонвальт.

– Языческая королева, – съязвил Гофман.

– Присутствие сованских лордов вокруг придает вам храбрости, герцог, – холодно произнесла леди Фрост. – На Хаунерской дороге вы были куда как более обходительны.

В неловкой тишине барон Хангмар от души рассмеялся и хлопнул герцога по плечу.

– И не поспоришь. Нас не назвать друзьями, и если за разгромом шестнадцатого Легиона стоят язычники – а леди Фрост уверяет, что это так, – то, полагаю, еще настанет день расплаты.

– Расплаты не будет, – отрезал Вонвальт. – Если леди Фрост и капитан Ллир помогут нам уничтожить Клавера и уберечь Сову от преждевременной гибели, то заслужат свою награду.

– Смысл которой до сих пор от меня ускользает, – многозначительно заметил лорд Гофман.

Я поняла, что Вонвальт не разъяснил хаунерским лордам, какая судьба ждала Империю, если бы нам удалось одолеть Клавера. Совсем не верилось, что Гофман согласился бы на передел северной части Хаунерсхайма.

Вонвальт переглянулся с леди Фрост.

– Разумеется, есть ряд условий. Перемирие, освобождение некоторых заключенных, определенные выплаты. – Он благоразумно не стал ничего добавлять о землях. Я чуть было не вздрогнула, но вовремя сдержалась. Вонвальту еще предстояло взяться за это дело, но мне пока не хотелось даже думать об этом. – Впрочем, довольно об этом. Необходимо обсудить расстановку сил. Город избавлен от бесполезных ртов, насколько это было возможно. На тех, кто принесет пользу, – или тем, кому некуда идти, – припасов хватит по меньшей мере на шесть месяцев осады. И осада не вызывает у меня никакого беспокойства. От недостатка численности, растянутых линий снабжений и неизбежных эпидемий армия Клавера растаяла сама по себе, в то время как мы спокойно укрывались бы за стенами.

Но даже если оставить в стороне драэдическую магию – а мы пока не знаем, каким образом она проявит себя, – главной угрозой остается черный порох. Конфедерация запасала его месяцами. Илиана заключила с Клавером пакт, согласно которому она поддержит его в борьбе за императорский трон при условии, что он откажется от притязаний на земли к востоку от Ковы. Глупо с ее стороны доверяться Клаверу, и все же она это сделала. В Ковоске крупнейшие запасы черного пороха в известном мире. Это значит, что стены Совы могут быть разрушены, причем довольно быстро.

– Чтобы разрушить стены Совы, понадобится немыслимое количество пороха, – заметил Гофман. – В них футов двадцать толщины, не меньше.

– Стены Зюденбурга были ненамного тоньше, и хватило одной бочки, чтобы проломить ее, – отпарировал Вонвальт.

Разговор перетек в обсуждение тактических вопросов. Каждый требовал слова, всем хотелось высказаться. Подали еду, и, пока все увлеченно планировали оборону города, разложив карты на столах, прикидывая численность доступных сил, напряжение между язычниками и сованцами понемногу спадало.

Совет продолжался не один час. Когда намеченные вопросы были разобраны, день уже клонился к вечеру, а лорды устали с дороги и нуждались в отдыхе.

Так мы и разошлись, усталые, но с верой в собственные силы. Незадолго до сумерек я оказалась на стене примерно в сотне ярдов к западу от врат Победы. С этого участка открывался завораживающий вид: два южных рукава реки Саубер, посеребренные солнцем, сливались за мостом Нищего короля. На милю, а может, и больше город простирался до Эбеновых равнин, неформальный пригород, застроенный домами мелких торговцев и коробейников, последняя возможность поселиться по эту сторону от Саксанфельда и оградить себя от Пограничья.

По грязно-желтому небу плыли сизо-фиолетовые облака. Вокруг меня хлопали и трепыхались вымпелы и флаги, едва не срываясь с шестов. Рядом непринужденно болтали стражники в красных, желтых и синих цветах Империи. Чуть дальше несколько человек проверяли канаты баллисты, в то время как громадную железную пушку, одну из десяти на целую стену, осматривал приставленный к ней сержант.

– Как ты, Хелена? – раздался голос слева от меня.

Это была леди Фрост. Она почесала Генриха за ухом, и тот завилял хвостом и довольно залаял. Рядом с ней стоял Ульрих. Даже на сильном ветру я чувствовала исходящий от него терпкий запах трав.

Я снова устремила взгляд вдаль.

– Я схожу с ума, – проговорила я и помолчала мгновение, обдумывая сказанное. – Да. Пожалуй, что так.

Так оно и было. Сомнений быть просто не могло. Я была не готова к тому нескончаемому кошмару, в котором оказалась.

Тогда леди Фрост сделала нечто неожиданное – положила руку мне на плечо и мягко сжала.

Меня сразил этот обыкновенный жест. Я столько времени провела в обществе хмурых, неразговорчивых мужчин вдвое старше меня, что даже не сознавала, как истосковалась по компании другой женщины. Я не знала материнских объятий, и мне не довелось услышать смех сестры. Жизнь и суровые обстоятельства ожесточили меня, заставили свыкнуться с мерзостью и кошмарами – не говоря уже о чем-то мистическом. И пусть на этих страницах нетрудно было представить себя стойкой героиней двадцати лет, в действительности все выглядело куда как менее впечатляюще. Темные времена сломили меня.

– Я понимаю, Хелена. Понимаю, – леди Фрост видела, что мне стоит больших усилий просто стоять и глядеть на город. – Если это тебя как-то утешит, знай, что развязка близка. Так или иначе, скоро все закончится.

– Здесь – еще может быть, – я нашла в себе силы ответить. – Но не более того, ведь так? Здесь, в этом... измерении, нашем мире, – я широким жестом обвела горизонт. – Мы можем одолеть Клавера здесь. Убить его, уничтожить его храмовников, вырезать его отравляющую идеологию из этого мира, как гниющее сердце из трупа. Но что дальше? Магия никуда не денется. Возможность связываться с мертвыми и управлять ими по-прежнему существует. Не говоря уже о священных измерениях как таковых. Вот что пугает меня больше всего, – я почувствовала, как кровь приливает к лицу и паника пускает во мне свои корни. Это чувство крайнего отчаяния всегда плескалось где-то рядом. Я понимала, что, если поддамся ему, хоть на миг, оно захлестнет меня. – Даже смерть не станет избавлением. Я не могу даже просто умереть и освободиться от этого кошмара.

Последние слова я произнесла чуть слышно. Полезно было поделиться с кем-то, кого вопрос моего благополучия не касался лично. Вонвальта такие слова разозлили бы и растревожили, сэр Радомир тоже всполошился бы, и мне пришлось бы разбираться не только со своими, но также с их чувствами. Мне же просто хотелось выговориться и никого не разозлить, только потому, что кто-то меня любит, или растревожить, потому что мысль о моей смерти приводит кого-то в отчаяние. Я хотела, чтобы кто-нибудь выслушал меня как лекарь и увидел в этом проблему, требующую решения.

Леди Фрост кивнула.

– Не все так беспросветно. Это одна из многих проблем Аутуна. И Неманской церкви. Их представители никогда не понимали ни загробного мира, ни древней магии. Для них это крепость, что берут осадой. Несколько столетий тому назад они прорвались в священные измерения, обшарили несколько чертогов и ушли, а теперь провозглашают себя знатоками и мастерами древней магии, – она горько хмыкнула. – Даже самые образованные члены церкви и Магистрата, вроде вашего «мастера Кейна», знают ничтожно мало. А послушать их, послушать о них, так можно подумать, это самые мудрые и просвещенные спириты во всем белом свете. Эти люди бросаются на загробную жизнь, бросаются как на проблему, которую следует разрешить. Всякий ее аспект они воспринимают как неизведанное, непознаваемое или враждебное, потому что для них так оно и есть. И каждый слушает их, ибо все, что эти люди изрекают, звучит как мудрость, а ничего другого вы никогда и не слышали.

Но существует баланс, и все в этом мире находится в равновесии. Нет такого уровня существования, что пребывал бы в состоянии непрерывных перемен и хаоса. Таков ход вещей, могут чередоваться циклы разрушения и жестокости, но ни одно живое существо не способно вынести бесконечных страданий и смерти. Даже самым злобным из людей не выжить в таких условиях. Если мы проиграем, если Клавер уцелеет, взойдет на императорский трон и подчинит все сованские провинции – даже это не продлится долго. Это может продлиться до скончания наших дней – до скончания его дней, – но это лишь миг в истории мира.

Я взглянула на этих почтенных драэдистов. Как им удалось набраться такой мудрости? Во мне слишком глубоко засели предубеждения против драэдизма, и преодолеть их было непросто. Кто они такие, чтобы объявлять все, чего достиг Магистрат, ничтожным?

– Если вы так подкованы в древней магии, почему драэдисты Северной марки не правят Империей? – спросила я безрассудно. – Почему вы десятилетиями, или даже веками пресмыкаетесь под сапогом Аутуна? Почему не возьмете пример с Клавера?

Леди Фрост смерила меня взглядом.

– Ты не знала ничего, кроме завоеваний. Манаэсланд, известный тебе как Толсбург, захватили, когда ты была ребенком. Драэдаланд – когда ребенком была я. Мы просто смирились с тем, что завоевание народов и экспансия – явления настолько естественные, что недоумение вызывает скорее их отсутствие. Неужели так сложно понять? Мы просто хотим жить в мире. Возделывать землю, кормить семьи, исследовать священные измерения со всем почтением и исповедовать свою религию. Без необходимости принуждать окружающих разделять и перенимать наши верования. Наш образ жизни. И сэр Конрад так важен для нас потому, что он единственный, кто даст нам возможность просто... жить. Северная марка не представляет ценности для Империи. Даже для Хаунерсхайма! Толика пастбищ для овец, немного пахотных земель, чтобы прокормиться самим, и немного леса, чтобы не замерзнуть зимой. Но нет, Аутун возводит Моргард, одну из мощнейших крепостей Империи, чтобы караулить нас. Сованцы никогда от нас не отстанут, потому что не верят нам. По их мнению, стоит нас предоставить самим себе, как мы тут же соберем силы и ударим по ним. Но сэр Конрад сознает значение личных интересов. Он знает, чего хотят люди – жить. Счастливо жить и не знать нависшей над ними угрозы смерти. Ну а прочее, все эти разговоры об империях и завоеваниях... это просто лишено смысла.

Я протяжно вздохнула. Я сожалела, что заговорила об этом, – не потому, что была не согласна с леди Фрост, а потому, что все это казалось важным, но мысли мои были заняты другим.

– Со мной говорила Правосудие Августа, – сказала я. – Она рассказала, что происходит.

– Значит, ты осознаешь свою значимость в этом деле?

Я медленно помотала головой.

– Сомневаюсь, что когда-нибудь осознаю.

Леди Фрост глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Мы смотрели, как облака плывут над Эбеновыми равнинами. В полях к югу от города царило какое-то оживление. То, что я поначалу приняла за жаровни, оказалось кострами. Это сжигали хлеба в ожидании храмовников. В отдалении люди счищали мох с крашеных камней, служивших ориентирами для требушетов.

– Я вижу ангелов, – сказала я. – Вокруг кровати, каждую ночь.

– Знаю. Стражи Святилища. – Леди Фрост снова положила руку мне на плечо. – Однажды, если захочешь узнать о них, о значении всех этих сущностей и о том, какое место занимает каждая из них в священных измерениях, – я расскажу тебе.

Я кивнула, хотя в действительности меня это ничуть не интересовало. Мне лишь хотелось, чтобы все это осталось позади.

– Я видела Рамайя. Он был в моих покоях, – слова прозвучали так тихо, что едва не сливались с ветром.

– Об этом я тоже знаю, – участливо отозвалась леди Фрост. – Тяжело говорить, но это было не в последний раз. Я дам тебе амулет, он должен оградить тебя от кошмаров. Только он никуда не денется.

Я ощутила пульсирующую боль под ключицей и машинально тронула метку Плута на груди.

– Мы делаем все, что в наших силах, – сказала леди Фрост, заметив мое движение. – Знаю, неведение угнетает, но мы вынуждены соблюдать осторожность, осторожность во всем, что говорим и делаем. Изменения в течении времени могут перечеркнуть все, чего мы добивались тяжелым трудом.

– Вот, – сказал Ульрих.

Он достал из-под плаща коробочку размером в половину моей ладони. Внутри что-то гремело. Генрих заскулил. Я услышала где-то в отдалении гневный рев.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Держи его при себе. Он поможет с видениями.

Какое-то время мы стояли молча, глядя на россыпь строений за стенами, виноградники, поля и причалы. В воздухе стоял густой дым, солдаты продвигались на юг, сжигая хлеба, чтобы лишить Клавера и его храмовников провизии. Неподалеку стояли крестьяне и наблюдали за уничтожением урожая.

– Уже недолго, – сказала леди Фрост и кивнула, после чего переглянулась с Ульрихом.

– Уже недолго.

* * *

Вонвальт вернулся в Императорский дворец. Мне пришлось расспросить несколько человек, и в конце концов, к моему изумлению, выяснилось, что он отправился к Императору.

Императорские покои располагались на втором этаже дворца, и попасть в них можно было только по узкой лестнице, за которой тянулся такой же узкий коридор. Очевидно, в прежние времена Хаугенаты страдали манией преследования и превратили дворец в крепость с комнатами для караула, потайными нишами и бойницами, что привычнее смотрелось бы в замках храмовников в Пограничье.

В конце коридора стоял на страже Кимати, похожий на статую, как и в тот день, когда я впервые увидела его. Он не стал препятствовать мне, хоть я этому не удивилась бы, однако протянул громадную когтистую руку за моим мечом. Я без церемоний отдала ему клинок, а заодно и кинжал. Мне стоило бы поговорить с ним, но и после знакомства с его отчизной и сородичами этот исполин остался для меня таким же загадочным, как и в первую нашу встречу.

– Мне жаль, – пробормотала я. – Жаль, что... ох, Нема, сама не знаю. Что так все получилось.

Кимати взглянул на меня своими гигантскими волчьими глазами. Затем медленно положил руку мне на плечо. Его ладонь задержалась там лишь на мгновение, после чего он отворил передо мной дверь.

Моему взору открылись покои невообразимых размеров и убранства. Император лежал на кровати, в мантии из багрового атласа поверх белой сорочки. Это был неопрятный старик, калека. Рядом с ним Вонвальт казался огромным, черный нагрудник и белый плащ придавали ему внушительный облик. Не хватало только лаврового венца, и сцена была бы достойна кисти самого Клинера.

Если я кому-то и помешала своим появлением, ни Вонвальт, ни Император этого не показали.

– Разведчики докладывают о большой армии, что движется по тракту Александры Доблестной, – сказала я. – Они будут здесь через несколько часов.

Вонвальт кивнул.

– Что ж, началось.

Я посмотрела на Императора и вздрогнула под его пристальным взглядом.

– Твой господин украл у меня трон, – пророкотал он.

Я перевела взгляд на Вонвальта, но тот не отреагировал.

– Он лишь регент, Ваше Величество, не узурпатор. – Я говорила это не потому, что это было так, но потому, что желала этого. По правде говоря, я и не знала намерений Вонвальта, хоть и подозревала, что он не рассчитывал пережить битву за Сову. На самом деле я подозревала, что он не собирался оставаться в живых – просто чтобы избежать тягот политической борьбы, которая непременно последовала бы.

Император фыркнул, а потом закашлялся. Это был хриплый, утробный кашель. Я нахмурилась.

– Да, – просипел он. – Не дождусь того дня, когда сэр Конрад одолеет Клавера, его храмовников и Конфедерацию, после чего снизойдет и вернет мне бразды правления.

– Я объяснял, что... – начал Вонвальт, но Император не дал ему сказать.

– Ха! – выкрикнул он. – Ты объяснил, во что веришь сам. Это невозможно! Никто не расстается с властью по своей воле. Власть опутывает тебя, запускает корни в твое нутро, проникает в каждую жилку. И вот ты уже не в силах расстаться с императорской короной, как не можешь отказаться от сердца и легких.

– Вы забываете, что я пользовался безграничной властью на протяжении всей жизни.

– Властью, которой наделил тебя я! – прогремел Император. Казалось, эта вспышка гнева лишила его последних сил. – И ты не Правосудие. Уже нет. Магистрата больше нет, – он чуть слышно хмыкнул. – Ты последний из Правосудий. Есть в этом что-то поэтичное, не правда ли? И не без иронии, – добавил он многозначительно. – Ты называешь себя Правосудием, но таковым не являешься, и ты зовешь себя Императором, и все же ты не Император.

– Я не зову себя Императором, – возразил Вонвальт. – Я зову себя лордом-регентом. Это не первый случай в истории.

Я задумалась, почему для Вонвальта это вообще имело значение. Казалось, дискуссия лишена смысла. Император был прав. Вонвальт представлял высшую власть в Империи, и измениться это могло лишь в случае его смерти или отречения. Тогда нам оставалось лишь надеяться, что он явит себя тем справедливым, здравомыслящим и прагматичным человеком, каковым обещал и намеревался быть. Сколько императоров, королей и королев до него восходило на трон с теми же благими намерениями?

Император снова зашелся в приступе кошмарного, хриплого кашля.

Я посмотрела на него, впервые за долгое время как следует к нему присмотрелась. Посреди пышной обстановки, за всеми атрибутами власти легко было забыть, что Император – всего лишь человек, так же уязвимый перед болезнью, как и любой крестьянин.

– Вы больны? – спросила я.

Император взглянул на меня так, словно позабыл о моем присутствии.

– Да, – ответил он и, словно в подтверждение, снова закашлялся.

Я вздрогнула. Такой кашель обычно возвещал безвременную смерть.

– Что в этом удивительного? – проворчал Император. – Твой господин меня отравил.

Я вскинула взгляд на Вонвальта. Тот явно был сбит с толку.

– Ваше Величество, я не...

– Не в прямом смысле, – усмехнулся Император. – Ты отравил меня своим предательством. Ты растоптал меня, сломил мой дух, надорвал мои жизненные силы. Теперь мне суждено предстать перед Валенном Саксанским. Свергнутым, униженным. Нема, Конрад, как же я тебя ненавижу.

Недоумение в глазах Вонвальта уступило место презрению.

– Ничего этого не случилось бы, если бы вы прислушались ко мне.

Но Император лишь отмахнулся.

– Оставьте меня. Оставьте меня терзаться кошмарами. Я устал от жестокости этого мира.

Мгновение Вонвальт хранил молчание.

– Что ж, я сказал все, что хотел.

– Вон, я сказал! – прогремел Император.

Тогда я в последний раз видела его живым. Император скончался спустя несколько дней. Бесславная, тихая смерть, едва ли кем-то замеченная в череде бедственных событий, что захлестнули город.

– Что ж, – проговорил Вонвальт. – Идем, Хелена.

Я последовала за ним. У дверей Вонвальт задержался и вполголоса переговорил с Кимати.

Мы неловко разошлись, сытые по горло обществом друг друга. Я двинулась к выходу, где меня дожидались телохранители с Генрихом, и мы все вместе отправились в казармы, чтобы урвать несколько часов сна в преддверии атаки.

Солнце на следующий день не показалось.

XXVII

Небо чернеет

Амулет Ульриха, вероятно, сработал, и я провела ночь без кошмаров. И все же толком поспать мне не удалось. Имперская гвардия, стража, хаунерские и языческие армии, сованское ополчение – всего около пятнадцати тысяч человек, а с ними лошади, мулы и боевые псы, все издавали какофонию звуков, это притом, что большинство из них тоже пытались поспать. Впрочем, это были не все силы. Хоть Клавер и двигался с юга, это не значило, что он с юга же и атакует. Небольшие отряды пришлось расположить вокруг города и возле ворот.

На самом деле, сколько мы до сих пор ни совещались, никто не ведал планов Клавера. Почти все сходились на том, что длительная осада маловероятна. Храмовники просто не располагали достаточными силами, чтобы обложить такой город, как Сова, при этом с запада, со стороны Ковы, двигались Имперские Легионы, и вставать лагерем на Эбеновых равнинах было бы небезопасно. Если фон Остерлен и Грасфлактекраг потерпели неудачу – а по всему выглядело именно так – и у Клавера были запасы черного пороха, он мог разнести в прах часть стены и навязать нам бой на своих условиях.

Но на стороне Клавера были не только солдаты и черный порох. Везде и во всем ему помогали злобные сущности загробного мира, демоны, наделенные огромной силой. Кто знает, в какие события они вмешивались, неделями, месяцами, годами и столетиями направляя руку Судьбы и потоки времени? Вот человек в порыве гнева убивает своего ребенка, который мог вырасти и стать патре и вместо противостояния с Магистратом ратовал бы за сближение с ним. Мул, запряженный в повозку с ценными книгами, пугается волка и опрокидывает бесценные магические фолианты в ближайшую реку. Проливные дожди размывают дорогу и мешают тайной встрече заговорщиков, отчего срывается убийство некоего Правосудия. По отдельности эти события едва ли имеют значение, но в совокупности, сквозь призму истории, определяют ход человеческого развития.

Трудно было понять, где заканчивались интересы Клавера и начинались замыслы Рамайя и кто кем пользовался. Я не хотела оправдывать Клавера. Возможно, им и манипулировали, однако он позволял собой манипулировать. Его разум всегда служил благодатной почвой для ростков зла. Может, Рамайя и пустил корни в его уме, но выпалывать их никто и не пытался.

Больше всего я боялась, что идеи Клавера останутся и продолжат жить, даже если мы победим, даже если сам Клавер будет убит. Возможно, убив его, мы бы возвели его в ранг мучеников? Конечно, мы видели в нем лишь зло – он и воплощал собой зло, – но были другие, кто так не считал. Сотни, а может, и тысячи. В обществе Совы не осталось ничего чисто сованского. Мировоззрение уже не сводилось к свободомыслию городских элит. Расширяясь и поглощая провинции, Империя вбирала в себя и не самые желанные их элементы – закоснелых и жадных до власти аристократов, невежественный и набожный люд, ослепленных религиозных фанатиков. Среди них находились такие, кто превозносил людей вроде Клавера и млианаров за их «прямоту и достоинство», кто почитал и поддерживал храмовников не потому, что считал их миссию священной, а потому, что желал видеть как можно больше смуглых карешцев и саэков убитыми, кто противился переменам, секуляризации общества, развитию технологий и мирному сосуществованию народов. Такие люди предпочли бы видеть на троне религиозного фанатика, нежели светского Императора, чью власть ограничивал Сенат, потому что правитель, подобный Клаверу, оберегал бы их образ жизни и уничтожал бы тех, кто жил иначе. Вот эти эгоистичные, глупые и зачастую старые люди в случае нашей победы озлобились бы на Вонвальта и его языческих союзников.

Такие мрачные мысли роились у меня в голове, когда меня разбудил звук боевого рожка. Снаружи было еще темно, что казалось странным, – по моим ощущениям уже должен был наступить рассвет. Я спала в общем зале, и вокруг меня все поднимались и начинали готовиться к обороне.

Никто не знал, куда меня девать. Вонвальт хотел, чтобы я держалась рядом с ним, для собственной безопасности, но не настолько, чтобы отвлекать его. Я избавила его от сложного выбора, просто заявив, что буду сражаться. Но имперская гвардия стояла в авангарде, и мне там было не место, как и среди городского ополчения, которое хоть и состояло во многом из ветеранов Рейхскрига, но в серьезном бою дрогнуло бы первым. В конечном счете я оказалась под знаменами барона Хангмара. Хоть я наотрез отказалась от личной охраны, глядя на окружающих меня воинов, можно было догадаться, что лейб-гвардию ко мне все же приставили.

Я облачилась в доспехи, пристегнула короткий меч к поясу и взяла щит соле. Все, кого я знала – сэр Герольд, сэр Радомир, капитан Райнер, – были заняты своими делами. Но со мной оставался Генрих, и это вселяло в меня уверенность.

Люди барона Хангмара жили в шатрах на Настьянсих полях. За время пути бок о бок с герцогом Гофманом, графом Майером и язычниками леди Фрост они успели сформироваться в сплоченную силу, и теперь я смотрела, как хаунерские лорды совещались с капитаном Ллир и ее командирами. Но меня занимали вовсе не приготовления и планирование. В эти утренние часы – а городские колокола пробили шесть – по-прежнему было темно. Не такая тьма, как глубокой ночью, а скорее сумрак в предрассветный час, нечто необъяснимое, словно само время замерло. Тяжелые черные тучи обложили небо и город. Почти осязаемое напряжение копилось среди солдат, витало над лагерем облаком ядовитого пара. Понемногу в ряды просачивалась тревога. И только на язычников леди Фрост это как будто не действовало – они смеялись, перешучивались и поддразнивали напуганных хаунерцев.

Прозвучал сигнальный рог. Я увидела, как суматошно жестикулировали солдаты на стенах и стали один за другим подниматься флажки. Храмовники наконец-то показались в нескольких милях к югу от выжженных полей и отдаленных поселений, примыкающих к Эстранской стене.

Тягостней всего было ожидание. Хоть я не видела приближающейся армии, ветер доносил их голоса, распевающие гимны. Я вообще ничего не видела, кроме врат Победы, громадной башни над ними и отходящих от нее участков Эстранской стены. Впереди стояла имперская гвардия, безмолвные и собранные. За ними выстроилась городская стража, хоть и небольшим числом – в конце концов, кто-то должен был патрулировать улицы и блюсти порядок. Далее располагались силы язычников и хаунерцев, в числе которых была и я. Ряды наши простирались до северной оконечности Настьянских полей, так что задние шеренги оказались на ступенях казармы имперской гвардии.

Я ждала лихорадочных действий, стрельбы из пушек, требушетов и баллист, хоть их дальнобойность измерялась сотнями ярдов или чуть больше, если стрелять с высоты Эстранской стены, но уж точно не милями, отделяющими нас от Клавера. Лучники и арбалетчики на стене тоже не спешили доставать стрелы и взводить механизмы. Я надеялась, что какой-нибудь удачливый лучник или артиллерист сможет попасть в Клавера, когда тот приблизится. Конечно, он мог остановить удар меча силой мысли, но удастся ли ему остановить пушечное ядро, летящее со скоростью в сотни футов в секунду?

Было темно, как и прежде. Солдаты вокруг начинали тревожно переминаться. Под тяжестью доспехов и щитов разнылись колени и спина, и вскоре к физическому напряжению добавилось душевное. Разговоры смолкли. Я оглянулась на построения ополченцев. На них были неплохие доспехи, в основном кольчуги вместо лат, но и кольчуги защищали от многих угроз. Перед ними стояли верные храмовники из Ордена святой Саксанхильды, великолепные в черных с белым сюрко.

День все никак не прояснялся. Люди продолжали перешептываться. Затем, пронзив тревожную тишину, в воздухе разнесся громкий вопль, от которого все вздрогнули.

Мы принялись озираться в поисках источника звука. Я повернулась к стоящему рядом солдату и взвизгнула – вместо лица на меня скалился окровавленный череп. Это был сенатор Янсен, его лицо свисало лоскутами, изо рта истекала черная эктоплазма. Я отшатнулась и врезалась в женщину слева. Та отпихнула меня.

– Ты чего это? – проворчала она.

Я посмотрела на нее, затем снова на мужчину, но вместо костлявой физиономии Янсена увидела недоуменное лицо обычного, не вполне опрятного хаунерца.

Вновь прозвучал этот крик. Снова все вздрогнули и стали беспокойно озираться, но и в этот раз ничего не увидели.

Затем я услышала звук, словно кто-то постукивал костью о кость или кровь закапала на брусчатку.

Рамайя.

– Иллюзия, – проговорила я, но с первого раза прозвучало так тихо, что пришлось повторить. Рядом со мной заскулил Генрих, он был куда более восприимчив к этим потусторонним явлениям. – Всего лишь иллюзии.

Мне хотелось в это верить. Я услышала выкрики командиров «Стоять на месте!» и «Без паники!», особенно в построениях ополчения. Но призывы к спокойствию тонули в новых воплях. К леденящему кровь потустороннему вою примешивались человеческие крики, полные страдания и боли. Это были иллюзии, уловки, но люди были взведены до такого предела, что я уже видела первые зачатки разлада.

Я понятия не имела, как долго продолжалась эта ментальная атака. Люди резко оборачивались, словно кто-то хлопал их по плечам, некоторые шарахались, как если бы на них замахивались. Храмовник в сотне футов от меня задыхался и пятился от горгульи, которая, по его заверениям, надвигалась на него и что-то ему говорила.

Я машинально стиснула в руке амулет, полученный от Ульриха. Где-то в отдалении послышался смех. На краткий миг, ничтожную долю мгновения, Настьянские поля покрыла гигантская лужа крови, как если бы вся поверхность оказалась укрыта слоем красного стекла. Эстранская стена и башня над вратами Победы превратились в гигантские костяные колонны, с которых стекали водопады крови. И на самой их вершине стояла фигура...

Рамайя.

Видение исчезло. Я шумно втянула воздух. Люди вокруг поглядывали на меня с опаской, и я даже не могла никого упрекнуть в суеверии, их страхи имели под собой почву.

Я услышала голос Вонвальта и повернула голову. Он шагал вдоль построений, неустрашимый, в сопровождении караула имперских гвардейцев, облаченных в пышные доспехи.

– Стоять на местах! Это лишь балаганные фокусы! Отбросьте страх, защитники Совы. Будьте мужественны! Крепких духом не сломить!

Он прошел мимо нас, и невозможно было отрицать тот мощный эффект, который произвели на солдат его слова. Я тоже воспрянула духом, хоть и ненадолго – потому что увидела, как за Вонвальтом семенит странное черное существо. В первый миг я приняла его за сованскую боевую овчарку, сородича Генриха, но существо передвигалось причудливым образом, почти как обезьяна. Я поняла, что это горгулья, та самая, от которой до того пятился храмовник.

Я зажмурилась и протерла глаза. Жуткое существо исчезло. Никто из окружающих его не увидел.

Наше положение оказалось куда хуже, чем я ожидала. Для меня в этих кошмарах не было ничего нового, но эти люди в массе своей лишь слышали о драэдической магии. Конечно, в Магистрате и среди языческих шаманов эта практика была в ходу, но другие никогда не сталкивались ни с чем подобным. И теперь им предстояло познать ее в самых ужасных проявлениях, в то время как от них требовалось все их мужество.

Битва даже не началась, а я уже сомневалась, достанет ли нам храбрости.

Вонвальт продолжал свое шествие, воодушевляя солдат. Но в следующий миг страшный взрыв сотряс воздух. Кругом поднялся крик, на несколько минут воцарились хаос и паника. Сначала я решила, что раскат грома располовинил небосвод, затянутый черными тучами, но затем посмотрела в направлении Вонвальта и увидела разбросанные тела и брызги крови на брусчатке.

– Нет, – прошептала я.

У меня перехватило дыхание. Будь Вонвальт убит, наши потуги отстоять Сову оказались бы обречены еще в зародыше. Я всмотрелась в сумрак. По меньшей мере один из гвардейцев был разорван в клочья, другой лишился ноги. Брусчатка была побита, от центра расходились глубокие трещины, как после удара гигантским молотом.

Последовал еще один раскатистый взрыв, сотрясший воздух. В пятидесяти ярдах от нас группу гвардейцев разметало в стороны. Вокруг вперемешку попадали элементы доспехов и части тел.

Поднялась паника. Поначалу я решила, что храмовники куда ближе, чем нам казалось, и теперь перебрасывают камни через стену, или Клавер как-то научился вызывать дождь из железных ядер. Но, проталкиваясь к Вонвальту сквозь охваченную паникой толпу, я посмотрела на Эстранскую стену и поняла, что нас обстреливают наши собственные артиллеристы. Наша первая линия обороны. На них никто не смотрел. Они просто развернули пушки и принялись палить прямо по защитникам.

Затем настала очередь баллист. Тяжелые железные болты длиной в человеческий рост начали косить солдат. Лишь крутой угол наклона не позволял им прошивать насквозь целые ряды. Вместо этого болты пронзали по три человека за раз и застревали в земле. Или врезались в брусчатку, и во все стороны шрапнелью разлетались осколки.

Я прокладывала себе путь, распихивая, расталкивая плечами людей. В какой-то момент солдату справа от меня прошил голову пущенный из баллисты болт и ударился мне под ноги. Я споткнулась, кровь брызнула мне в лицо. Мы столкнулись с убитым шлемами, и у меня еще долго звенело в правом ухе.

Я не останавливалась, упорно двигалась дальше.

Хаунерцы и язычники пятились. Это нельзя было назвать бегством или поражением – пока что, – но в наших рядах царили паника и замешательство. Мы не вполне сознавали, чего ждать от применения артиллерии в ее зачатках, но уж точно не обстрела со стороны собственных канониров.

Я добралась до Вонвальта. Его белый плащ был разорван, сам он забрызган кровью, но как будто невредим. Пушечные ядра оказались чудовищной силой, оставляющей от живых людей ошметки внутренностей, сухожилий и костей.

Несколько мгновений Вонвальт смотрел на меня широко раскрытыми глазами и как будто не сразу узнал меня.

– Хелена? – проговорил он растерянно. Взрыв его оглушил. – Что ты здесь делаешь?

– Канониры! – прокричала я ему. Мы оба кричали.

Я посмотрела на стены и надвратную башню. Люди там двигались как автоматы. Я поняла, что произошло: их тела оказались под контролем.

– Эти люди одержимы! – крикнула я.

Справа от меня в брусчатку ударился арбалетный болт, и отлетевшая щепка вонзилась мне в щеку. Я развернулась и увидела, как лучники без разбору выпускают стрелы по толпящимся людям. Солдаты имперской гвардии подняли щиты, но другим недоставало их дисциплины. К тому же щиты не защищали от пушечных ядер. Спасало лишь то, что пушки имели чудовищно низкую скорострельность – на подготовку и на сам выстрел уходила уйма времени.

– Хелена, я... – еще не вполне осмысленно проговорил Вонвальт и растер лицо ладонями, пытаясь прийти в себя. – Стены. Капитан Райнер... Нужно отбить стены.

– Нема, – я сплюнула и огляделась.

Райнер нетрудно было опознать среди гвардейцев по капитанским знакам на сюрко. Вся в крови, она лихорадочно раздавала команды своим людям.

Я бросилась к ней. Теперь стрелы сыпались чаще и плотнее, из них несколько просвистели в считаных дюймах от меня. Я довольно быстро оказалась рядом и поняла, что моих подсказок и не требуется. Разбитые на группы, гвардейцы направлялись к башне и ближайшей лестнице, ведущей на Эстранскую стену. Их щиты были утыканы десятками стрел.

На мне были гвардейские доспехи, и можно было предвидеть, что произойдет дальше. И все же я немало удивилась, когда меня схватили за плечо и поставили в хвост одной из групп.

– Подними щит! – рявкнул на меня кто-то.

Я послушалась, и по навесу из щитов застучали стрелы, одна из которых наполовину вошла в мой щит, расщепив дерево с тем же звуком, что и раскалывающий полено топор.

Мне пришлось идти вместе со всеми. В считаные секунды я оказалась именно там, куда стараниями Вонвальта не должна была попасть ни в коем случае, – в авангарде. Я видела лица солдат вокруг, мрачные в обрамлении кольчужных капюшонов и шлемов. Мужчины и женщины ворчали себе под нос и скрежетали зубами. Мы быстро поднимались по ступеням, и я спотыкалась в попытках не отставать. Я старалась удержать щит над головой, да еще сомкнутым со щитами окружающих. Руки горели от напряжения. В поле зрения по-прежнему лезли всевозможные сущности, но я была так сосредоточена, что почти перестала их замечать.

Эстранская стена была высотой в семьдесят футов, и к тому времени, как мы преодолели эти отвесные ступени, я не чувствовала ног и могла лишь порадоваться, что замыкала группу. Но по какой-то прихоти судьбы выпущенный из баллисты болт прошил колонну, собрав сразу несколько человек передо мной как цыплят, нанизанных на вертел. Меня в очередной раз обрызгало кровью, а когда я отерла лицо, оказалось, что левый фланг теперь предоставлен мне.

Я увидела впереди расчеты баллист и орудий. В их движениях, выверенных и точных, не было ничего лишнего, никакой свободы действий. Словно не замечая нас, они механически подготавливали пушки к новому выстрелу. Тем же были заняты и остальные артиллеристы, а среди них лучники и арбалетчики выпускали стрелы, как если бы упражнялись на стрельбище. Некоторые оказались мертвы, вероятно, слишком устойчивые ментально или – если можно так выразиться – слишком благочестивые, чтобы подчиниться контролю.

Возникла заминка. Очевидно, мы ждали, что нас атакуют, но порабощенным не было до нас никакого дела, и гвардейцы перебили их с какой-то нерешительностью.

И все же – они их перебили.

Не знаю, каким образом Клавер или Рамайя сумели обратить этих людей против нас. Воздух наверху имел странную консистенцию густого супа. Шепчущие голоса, донимающие меня с самого начала битвы, стали громче, и сознание отзывалось физической болью, словно цепкие пальцы проникали в рот, уши, нос, впиваясь в мозг. Некоторые гвардейцы трясли головами, бросали оружие и зажимали руками уши, а один и вовсе бросился со стены.

Я неуклюже шагнула вперед и рубанула одного из арбалетчиков по запястью. Рука повисла на сухожилиях. Арбалетчик повернул голову, посмотрел на меня без всякого выражения. У него был стеклянный, совершенно пустой взгляд. Но когда я вонзила меч ему в горло, глаза расширились в мимолетном удивлении. Я как будто совершала нечто преступное. Ведь еще несколько минут назад этот человек готов был отдать жизнь, защищая Сову. Но я справилась.

Пока продолжалась бойня, я подскочила к парапету и, ухватившись за зубец, обвела взглядом Эбеновые равнины. У меня сжалось нутро при виде тысяч храмовников. Теперь, когда со стен им ничто не угрожало, они приближались очень быстро. Над войском реяли знамена и вымпелы, на шестах покачивались раскрытые писания и лампадки. Храмовники распевали гимны и держали над головами святые реликвии. Жрецы, раздетые по пояс, были разукрашены рунами. На моих глазах один из них разорвался с мерзким звуком, обдав кровью своих собратьев. Никто так в полной мере и не совладал с этой силой.

При этом стены никуда не девались, и ворота по-прежнему были заперты. И я не заметила ни одной бочки с черным порохом, хоть их обоз был неимоверных размеров. Каким образом они собирались попасть внутрь?

Мне предстояло узнать это очень скоро.

Уж лучше бы у них был черный порох.

XXVIII

Крепкие духом

На стену поднялись шаманы леди Фрост. Последние из одержимых были безжалостно перебиты, а их тела сброшены вниз. Голоса шаманов взлетели к небесам, изгоняя скверну из окружающего воздуха. Они потрясали освященными костями, держали свитки подсвеченных текстов. Я завороженно смотрела, как эти священные артефакты заполыхали, точно факелы. Никто другой, казалось, не замечал этого.

Гнусные испарения над стенами были рассеяны, и я надеялась на передышку, пусть и кратковременную. Но не прошло и минуты, как воздух содрогнулся от гулкого рокота. Многие из нас подняли головы – казалось, гром был такой силы, что разверзлись небеса.

Но нет. Я ощутила вибрацию под ногами и услышала лязг цепей, что невозможно было с чем-то спутать. Это открывались врата Победы. Под действием вражеских чар оказались не только канониры на стенах, но и стражники, приставленные к исполинским подъемникам ворот. Сбывались худшие опасения Вонвальта – что Клаверу даже не придется проламывать стены, чтобы завладеть городом. Он мог прошествовать в Сову через открытые ворота.

Я лихорадочно оглядела сторожевую башню размером с небольшой провинциальный замок. Мой страх возрос десятикратно. Генрих рядом со мной рычал и дергал ушами, словно ему досаждала назойливая муха. Что-то скрытое от моих глаз приковало к себе его взгляд.

– Вот дрянь, – выругалась я в отчаянии. После чего повернулась к ближайшему из гвардейцев. – Срочно туда! – прокричала я, указывая мечом на башню. – Они открывают ворота!

Он сказал что-то в ответ, но я не разобрала: мое внимание привлекло хаотичное движение внизу. Я посмотрела за стену. По тракту Александры Доблестной надвигалась людская масса, мужчины и женщины, точно бешеные собаки, мчались, издавая дикие, нечеловеческие вопли. Некоторые были вооружены, но лишь немногие. Взгляд зацепился за какую-то деталь. Я присмотрелась и, к своему ужасу, поняла, что у многих к пальцам были присажены железные когти. Позади, совершенно не опасаясь городской артиллерии, стояли храмовники. Авангард составляли боевые жрецы Клавера, сосредоточенные до предела.

В центре войска, окруженный лейб-гвардией из рыцарей, находился сам Клавер.

Он устремил взор на меня.

– К башне! – прокричала я, и гвардейцы устремились к лестнице. – Быстрее, ради Немы, быстрее!

Я развернулась, и вместе с Генрихом мы двинулись к лестнице – принялись прокладывать себе путь вниз, потому что по ступеням на стену сплошным потоком поднимались солдаты.

– Назад! – кричала я, проталкиваясь сквозь них, зарабатывая в свой адрес ругань и проклятия. Генрих исступленно рычал и лаял, взбудораженный не меньше моего. – Назад. Вниз, вниз! Ворота, защищайте ворота!

Ворота продолжали открываться, медленно и со скрежетом. На меня вновь обрушились голоса и тени. Я протолкалась сквозь последние ряды гвардейцев, помчалась по утоптанному песку и сухой траве Настьянских полей. Хаунерцы с язычниками перестраивались, чтобы занять место имперской гвардии, ушедшей отбивать стены – которые не нужно было отбивать! – и я уже видела первый проблеск света под створками ворот.

В проем протиснулась когтистая рука.

– Это что за дьявольщина? – услышала я чей-то голос. Ему вторили схожие возгласы. Я отыскала взглядом Вонвальта. Тот находился рядом с графом Майером, подгонял его людей, мечом указывая направление.

– Это одержимые, – выпалила я, задыхаясь.

Пот струился по моему лицу, я хватала ртом воздух.

Вонвальт метнул взгляд на ворота.

– Мне необходимо попасть на стену, – сказал он, протирая глаза. У него был растерянный вид. Мы ожидали худшего и готовились к худшему, но никто не ждал такой напасти с первых же минут.

– В чем там дело? – с высоты седла окликнул меня граф Майер.

Я подняла голову.

– Это одержимые. Демоны в телах людей.

– Немино вымя, – проворчал он, глядя на ворота. – Это что же, мы уже побиты? Как нам с ними сладить?

Внезапно в памяти ожили слова храмовника, услышанные в недрах Керака, и отчаянная схватка с одержимой монахиней в замковой уборной.

– Огонь, – припомнила я. – Пламя... Пламя Савара!

Вонвальт и граф Майер посмотрели на меня как на дурочку.

– Чего?

Я стиснула зубы, меня захлестнула волна отчаяния. Времени объяснять не было. Это древняя магия. Она не поддавалась объяснению.

Я выставила перед собой руки, словно держала мяч.

– Я так сожгла монахиню в Креаке. Сказала «Пламя Савара», и что-то произошло, какое-то перерождение. Словно какая-то сила прошла через меня и наделила огонь особенным свойством.

– И где нам достать освященный огонь? – спросил Майер.

– Пламя Савара. В храме, – немедленно догадался Вонвальт.

– Дурацкий костер, что там горит?

– Вечный огонь, да, – ответил Вонвальт и неожиданно замолк.

Мы все замерли. Я услышала голос, он прозвучал у меня прямо в голове.

– Вы это слышали? – спросил нерешительно Майер. Его лошадь зафыркала, Генрих улегся на землю и заскулил.

Я не заметила, как подошел сэр Радомир, и вздрогнула.

– Что за бесовщина там творится? – спросил он, указывая мечом на ворота.

Десятки солдат пытались застопорить створки и не дать им открыться. Язычники в порыве безрассудной отваги образовали, по сути, пробку в бутылочном горлышке ворот.

– Демоны в людском обличье. Их необходимо предать огню, и быстро, – мрачно ответил Вонвальт.

Несколько рыцарей из свиты Майера, поглядывая на нас, слушали этот безумный разговор. Впрочем, многие были заняты тем, что пытались успокоить лошадей. Перепуганные животные с пеной у рта грызли удила и ржали. Чье-то незримое присутствие внушало им ужас.

– На стенах смолы хватит, чтоб залить половину Совы, – сказал сэр Радомир, указывая на сторожевую башню. – Если вам нужен лишь огонь...

Он двинулся было отдавать распоряжения, но я перехватила его за руку.

– Пламя нужно освятить. Это должно быть Пламя Савара.

Сэр Радомир взглянул на меня так, словно я повредилась умом.

– Как нам это сделать?

– Вечный огонь в храме Савара! – прокричал Вонвальт, теперь уже без тени сомнения. – Ступай туда, – сказал он мне и ткнул сэра Радомира пальцем в грудь. – И вы отправляйтесь с ней. Принесите факел, зажженный от жаровни. Мы подожжем от него смолу и будем молиться Неме, чтобы это сработало.

– Вот, берите мою лошадь, – сказал граф Майер, спешиваясь. – Быстрее твари вы не найдете. Сэр Далибор! Отдайте этому человеку своего коня.

Сэр Радомир вскочил в седло.

– Будь я проклят, – проворчал он себе под нос и пришпорил коня. – Ну, помчали! – выкрикнул он, и мы погнали лошадей по улице.

* * *

Под грохот копыт мы неслись через город, боевые лошади развивали сумасшедшую скорость. Вопреки комендантскому часу я видела людей. Многие смотрели в небо, напуганные и сбитые с толку темнотой. Другие плакали и причитали в отчаянии, вероятно, под действием зловещих энергий, пронизывающих город.

Мы выбрали уже знакомый маршрут по главным улицам западной части города, вверх по улице Александры Доблестной, затем на запад по Петранской и к северу по Велеврийской. Копыта лошадей громыхали по мостовой, и я знала, что скачка по такой жесткой поверхности плохо сказывается на их суставах, особенно под тяжестью наших доспехов. Путь был неблизкий, нам пришлось преодолеть около трех миль на полном скаку. Мы загнали лошадей, обратной дороги они бы не выдержали, нужно было найти им замену.

Храм Савара пребывал в том же состоянии разрухи, в каком мы видели его в последний раз. По фасаду над сожженным порталом чернела копоть. Мы спешились с безрассудной поспешностью, нами явно двигало отчаяние. Я запросто могла подвернуть ногу, и тогда толку от меня было бы чуть больше, чем от безногой. Мы ворвались в храм...

...и я сбавила шаг. А потом и вовсе остановилась. Внутри все было не так. Мы оказались не в том просторном, сводчатом зале, где горел Вечный огонь и рядом с исполинским Аутуном стояла статуя Бога-Отца.

Нет. Это было другое место.

В первый момент мне показалось, что с потолка вниз тянутся сталактиты, но это были человеческие тела. Тысячи тел. Многие из них оказались мумифицированы и стали серыми, от других остались лишь скелеты, с коих свисала высохшими лоскутами кожа. Тела висели на длинных порой в десятки футов лентах. Между телами имелось одно сходство – рана, глубокий разрез от горла до самого паха. Каждое тело было вскрыто, выпотрошено и разделано, как скот. Пол был залит кровью по щиколотку, она капала и стекала струйками в темноте, словно дождевая вода в пещере.

Изменилась и статуя Савара. На месте изумительного алебастрового колосса стояла жуткая демоническая фигура, обсидианово-черная, безглазая с раздутой головой фаллической формы.

Она скалилась на меня.

– С-сэр Радомир? – прошептала я.

Но шериф пропал. Я резко обернулась. Дверь, через которую я вошла, тоже исчезла.

В конце зала возвышался громадный трон. Казалось, он был обтянут разлагающейся и покрытой пятнами человеческой кожей. Храм наполнился кошмарным зловонием.

– Девчонка, – в полумраке возникла фигура. Это был сэр Радомир, но плоть его почернела, а когда он говорил, изо рта истекала кровь и сбегала по подбородку на грудь.

Я попятилась. Низкий, раскатистый стук, точно биение исполинского сердца, разнесся в глубине моего сознания.

– Кто ты? – спросила я спокойно, насколько могла.

– Тот, кто станет тебе другом, – чужим голосом ответил двойник сэра Радомира.

Я отступила еще на шаг. Горячая кровь плескалась вокруг моих ступней.

– Что это за место?

– Не важно. Назови мне свое имя, и я назову тебе свое. После мы сможем обсудить, как спасти твоих друзей и любимых.

– Тогда назовись ты.

Двойник улыбнулся. Мне стало жутко.

– Тебе многое рассказывали о месте, что вы зовете загробным миром, священными измерениями, астральным уровнем... Множество названий, и ни одно не верно. Вы страшитесь нас, обитателей этих мест. Вас приучили бояться нас. Видеть в нас чудовищ. Но это не так.

– Что ты такое? – спросила я.

– Мы могли бы стать одним целым, могли бы жить вечность сплетенными воедино. Я мог бы слить твою духовную сущность с моей, как окалину с железом.

Внезапно сэр Радомир оказался передо мной и стал гладить мое лицо, хоть я не чувствовала его прикосновений. Из его рта исходило жуткое зловоние. Внутри в черных деснах копошились личинки. Кровь стекала с губ, сюрко было пропитано ею насквозь.

Я в ужасе шагнула назад, машинально схватила амулет, полученный от Ульриха. У сэра Радомира расширились глаза. Он вдруг отшатнулся, как вспугнутая кошка, и взвизгнул.

– Назови свое имя, мелкая сука! – проревел сэр Радомир...

И видение рассеялось.

Я стояла в храме Савара – пустом, холодном зале. Статуя Бога-Отца взирала на нас сверху вниз. В жаровне горел и потрескивал Вечный огонь.

Сэр Радомир – настоящий сэр Радомир – стоял рядом и потирал затылок.

– Ты что-нибудь слышала? – спросил он.

– Рамайя! – прокричала я не в силах унять дрожь. – Я знаю, ты здесь!

Мы с сэром Радомиром резко обернулись. Кто-то еще появился в дверях храма. Это кунагас Ульрих перебрался через обугленные балки.

– Он здесь, – торопливо произнес шаман на ломаном саксанском. – Вы должны спешить. Я привел лошадей, идемте.

Стряхнув оцепенение, мы бросились к жаровне. Сэр Радомир торопливо огляделся и выдернул из креплений два незажженных факела. Мы поднесли их к пламени.

– Пламя Савара, – проговорила я и достала факел.

– Benita flamo de Irox purigu ci tiun landon de la Princo de Sango kaj lia saū mo, – тихо, нараспев произнес Ульрих.

Едва смолк его голос, как на храм опустилась тьма. Это произошло мгновенно, словно солнце погасло. Даже пламя в жаровне не давало света. Темнота была густой, как маслянистый дым, и притом совершенно неосязаемой.

– Сэр Радомир? – прошептала я. Но шериф исчез.

Низкий напевный голос заполнил пространство. Я подумала, что это Ульрих, но уверенности не было. Стиснув рукоять факела, я ощупью двинулась в направлении выхода.

Голос стал громче, объемнее. Это напоминало языческое наречие, на котором говорил Ульрих. А затем голос неожиданно дрогнул, захлебнулся и резко затих.

В следующий миг я на что-то налетела – на что-то мягкое.

И вдруг снова стало светло.

Передо мной был кунагас Ульрих, подвешенный на высоте трех футов и полностью обнаженный. Глубокий порез тянулся от ключицы до самого пупка, и кровь хлестала из него, а глаза были широко раскрыты и полны ужаса.

Позади него возвышалась статуя черного демона.

– Назови свое гребаное ИМЯ! – проревел он и прыгнул на меня.

Я взвизгнула, пригнулась и бросилась бежать. Ноги стали ватными от страха, это не давало двигаться достаточно быстро, мне недоставало силы. Я бежала, ослепнув от ужаса, и желала лишь одного – бежать быстрее...

Стрелой я вылетела из храма на улицу.

Сэр Радомир сидел верхом на лошади с факелом в руке.

– Где тебя носит? – проворчал он, натягивая уздцы. – Быстрее. У нас мало времени.

* * *

Похоже, сэру Радомиру было невдомек, что произошло в храме Савара. Не было видно ни Ульриха, ни лошадей, которых он якобы привел. В действительности мы едва не убили своих, пока добирались обратно до Настьянских полей. Лошади оказались слишком надрессированы, чтобы ослушаться наших команд, но мы определенно выжимали из них последние силы.

У меня не было времени раздумывать над видениями. Когда мы мчались по улице Александры Доблестной, я увидела, что врата Победы открыты уже на такую ширину, чтобы могли пройти четверо в ряд, и у подножия башни развернулась беспорядочная свалка.

– Быстрее! – проревел сэр Радомир.

Его лошадь рухнула без сил. Шериф вылетел из седла и, грохоча доспехами, прокатился по мостовой. Факел уперся в брусчатку, переломился пополам и погас.

Перед глазами промелькнула темная фигура, и призрачный образ бьющейся, извивающейся лошади.

Я остановила свою лошадь и спешилась, быстро, но осторожно. Прикрывая левой рукой пламя от ветра, я подбежала к сэру Радомиру.

– Боги! Умоляю, скажите, что вы живы, – простонала я над распростертым шерифом.

Тот поднялся и сплюнул кровь. Должно быть, он прокусил язык при падении.

– Проклятье, – проворчал он, морщась и потягиваясь.

Латы в значительной мере смягчили падение, но они же доставили шерифу множество неприятностей при ударе.

Он увидел сломанный факел и взревел от досады.

– Забудьте, помогите донести хотя бы этот! – крикнула я.

Сэр Радомир подхватил щит, и мы принялись прокладывать себе путь сквозь ряды солдат и стражников. В воздухе стоял запах дерьма и скрежет зубов. По всему было видно, что люди из ополчения долго не продержатся.

Мы с сэром Радомиром проталкивались и кричали, пока нас не заметил граф Майер со своей свитой, после чего рыцари стали проталкиваться и кричать вместе с нами, расчищая нам дорогу.

Язычников, что удерживали ворота, опрокинули, когда мы были примерно в сотне футов от Эстранской стены. Одержимые бросались на защитников, пускали в ход зубы и когти. Завывая, как привидения, они кусались, царапали и рвали все, до чего могли дотянуться. Кровь покрывала их с головы до ног.

– Факел! Пламя! – Я кричала как сумасшедшая и отчаянно пыталась удержать факел над головой.

Мы пробивались сквозь толпу язычников, вскоре вокруг нас появились несколько рыцарей во главе с графом Майером. Они грубо растолкали солдат, образовав свободное пространство вокруг меня и сэра Радомира.

– Где сэр Конрад? – прокричала я.

– Кто его знает, – отозвался граф Майер и отпихнул в сторону бригалийца. Тот что-то прорычал на своем грубом северном наречии.

– Мне нужно подняться на стену! – крикнула я сквозь грохот.

Что-то прорвало импровизированное кольцо хаунерских рыцарей и рухнуло посреди нас. Это был один из одержимых, у него отсутствовала треть головы, а мозги были разворочены. Он зловеще оскалился и бросился на меня, готовый распороть мне живот железными когтями.

– Ах, чтоб тебя!

Я отпрянула, и когти лязгнули по моему нагруднику. Рыцари обступили существо и принялись безжалостно рубить и колоть короткими мечами. Одержимый визжал и судорожно дергался, но продолжал рваться ко мне и не сводил с меня глаз. В конце концов сэр Радомир пригвоздил его к земле, а рыцари отрубили ему кисти, а затем и голову, и даже после этого он не сразу испустил дух.

Я сидела на земле, по-прежнему изо всех сил сжимая рукоять факела. И в этот момент что-то переменилось. Я ощутила некое... внимание, словно коллективное сознание сместило свой фокус.

На меня.

Если до того одержимые вели себя безрассудно, то теперь совершенно обезумели. Граф Майер и его рыцари кричали до хрипоты, воодушевляя не только людей вокруг, не только хаунерцев, но также стражников и городское ополчение. Мы находились в опасной близости от ворот, но это было неизбежно, если я хотела попасть на стену.

Им не понадобились ни черный порох, ни проломы в стене. В слепом неистовстве одержимые прогрызали путь сквозь ряды бригилийцев капитана Ллир, и в конце концов язычники дрогнули. И разве можно винить их в этом? Это были суровые воины, лучше многих знакомые с проявлениями драэдической магии, и все же они оставались людьми. Даже их боевой дух имел пределы.

Я задумалась, сколько времени понадобилось Клаверу и его жрецам на создание этих марионеток, сколько энергии это потребовало и насколько тонка их связь с той кошмарной реальностью. Но времени на раздумья было не так уж много. Последнее, что я видела, прежде чем закрыла глаза в ожидании расправы, – это гвардия графа Майера. Плечом к плечу, сомкнув щиты, рыцари бились за свою жизнь.

Я стиснула зубы так плотно, что казалось, они раскрошатся. Мне представилось, как цепкие, когтистые пальцы смыкаются на моем горле, рвут мою плоть, разрывают жилы и я истекаю кровью...

– Князь преисподней, Хелена, поднимай задницу! – проревел сэр Радомир, хватая меня за плечо, и грубо поднял на ноги.

К моему изумлению, хаунерские рыцари устояли – вместе с капитаном Ллир, группой язычников, сэром Герольдом и разношерстной компанией храмовников Саксанхильды, включая самого Вальтера Лончара. Они выстроились полумесяцем в неистовом океане одержимых, и лишь неимоверная, сверхчеловеческая отвага в сочетании с боевыми навыками помогла им сдержать натиск.

Мы с сэром Радомиром устремились к Эстранской стене, протолкнувшись сквозь ряды гвардейцев, что образовали живую баррикаду. К нам присоединился Генрих, и его морда была красной от крови одержимых. Уже втроем мы взбежали по ступеням и оказались на стене. Там я увидела капитана Райнер и вместе с ней еще нескольких лордов, облаченных в доспехи. Всюду лежали трупы, а далеко внизу, за стеной, Клавер и его храмовники дожидались, пока одержимые довершат свое кровавое дело. Никто из них не спешил рисковать жизнью в резне.

– Я должна поджечь смолу этим факелом! – крикнула я, хотя наверху было не так шумно.

– Это еще зачем? – возмутилась Райнер.

– Некогда объяснять, – отрезал сэр Радомир. Он шагнул вперед и ткнул ее пальцем в нагрудник. Райнер, очевидно, пришла в ярость от подобного обращения, но сдержалась. – От этого зависит, удержим мы город или нет.

Райнер не желала вступать в перепалку, к тому же Вонвальт велел быть готовыми к любым, самым странным распоряжениям. Капитан дала знак ближайшему из гвардейцев и распорядилась:

– Отведи этих двоих к чанам со смолой. – Она заметила выражение моего лица и посмотрела на факел в моей руке так, словно чувствовала странную, осязаемую энергию, исходящую от пламени. Она указала на факел. – Проследи, чтобы смолу подожгли от этого пламени.

Гвардеец, ничуть не смущенный странным приказом, провел нас в башню. Внутри стояло зловоние, привычное для всякой битвы, – кровь, дерьмо и рвота. Свежие потроха имеют специфический запах, который невозможно описать, хотя поход в мясную лавку постоянно напоминает мне о нем. В тесных, затемненных помещениях башни были навалены трупы, сквозь щели между досок капала кровь.

Когда мы подошли к чанам со смолой, метка Плута у меня на груди болезненно запульсировала. Я попыталась почесать это место, но смогла лишь поскрести пальцами по стали нагрудника. Рядом со мной жалобно заскулил Генрих. Шепчущие голоса в голове призывали меня повернуть назад.

– Сюда, – сказал гвардеец.

Мы оказались в широком, вытянутом помещении, расположенном прямо над воротами. Снизу доносились вопли, глухой стук и лязг стали, люди и одержимые рвали и резали друг друга на куски в битве за подъемник ворот.

Мы поднялись по приставной лестнице на прочную деревянную площадку, где располагались громадные металлические котлы. Под ними горели небольшие жаровни, чтобы смола оставалась горячей. Возле каждого котла имелся рычаг, при помощи которого чан наклонялся, и смола стекала по желобу прямо на атакующих внизу.

– Как бы нам это проделать? – спросила я.

Сначала я по глупости хотела просто поднести факел к смоле, но это неминуемо привело бы к пожару.

– Лучше пролить смолу в желоб и только потом поджигать. Только нужно быть аккуратнее, чтобы факел не захлестнуло...

Светильники вдруг погасли. Метка у меня на груди вспыхнула болью. Генрих неистово залаял.

Что-то врезалось в меня сбоку, и лишь каким-то чудом я удержала факел. Это был сэр Радомир. На него набросился гвардеец, который привел нас в башню. В свете факела я увидела, как он впился зубами сэру Радомиру в лицо, прямо под правый глаз, а рукой сдавил шерифу горло. Происходящее утратило всякую видимость здравого смысла.

Я лихорадочно пыталась выхватить меч, но Генрих меня опередил. В то время как гвардеец отгрызал щеку сэру Радомиру, пес вцепился солдату в голову. Зажатое в мощных челюстях, его лицо вздулось, а затем разорвалось. Что-то теплое и влажное, как вареное яйцо, отлетело мне в скулу – глазное яблоко.

Генрих продолжал рвать гвардейца, а сэр Радомир с шумом втягивал воздух через перебитую гортань. Из растерзанной щеки сочилась кровь, гвардеец прокусил ее насквозь, и я даже видела проступающие зубы шерифа.

– Жги ты эту сраную смолу! – проревел сэр Радомир, катаясь по дощатому полу и изрыгая поток отборной брани.

Я подскочила к ближайшему котлу и налегла на рычаг. Смола полилась в желоб, и я поднесла к ней факел, но слишком поздно осознала, от чего пытался предостеречь меня сэр Радомир. Да, смола горюча, но, если ее лить обильным потоком, она способна и затушить пламя. Факел погас, как если бы я сунула его в ведро с землей.

– Чтоб тебя! – выкрикнула я от злости и досады...

...а затем меня отшвырнуло назад. Я ударилась об пол, мне опалило лицо, и в нос ударил запах жженых волос.

Смола полыхала нестерпимым жаром, стекала по желобу и лилась на одержимых внизу. Разнеслись истошные вопли, не в силах устоять перед освященным пламенем, демоны покидали тела.

Я взвизгнула от ужаса. Передо мной неожиданно возник Ульрих. Он парил в воздухе и взирал на меня с выражением крайнего презрения. Из распоротого тела каскадами вытекала кровь, гораздо больше, чем способно было вместить любое человеческое тело.

– Ты об этом пожалеешь, неманская потаскуха, – прорычал шаман и растворился в ослепительной вспышке.

Пошатываясь и превозмогая тошноту, я бросилась к сэру Радомиру. Он привалился к стене и отталкивал Генриха, пытавшегося облизать его жуткую рану. С лица шерифа свисали клочья плоти, и через прорванную щеку истекала кровь вперемешку со слюной.

– Вы в порядке? – вопрос, конечно, был идиотский.

Генрих скулил и продолжал тянуться к его щеке.

– Жить буду, – ответил шериф сквозь ладонь и досадливо отмахнулся. – Не говори.

Я помогла ему подняться. Мы удостоверились, что не растеряли оружие, после чего сэр Радомир подошел ко второму котлу и толкнул рычаг. Потом мы вернулись на стену и посмотрели, что творится внизу.

– Чтоб меня, – промолвил сэр Радомир.

Священный огонь оставил после себя сотни опаленных трупов, но жар и ужас также оттеснил авангард язычников, и несколько сотен уцелевших одержимых врезались в их центр, прорвали строй и налетели на ополчение, которое просто разбежалось. Одержимые хлынули в Сову собирать кровавую жатву.

И в конце концов, не встречая сопротивления, Клавер двинулся в город.

XXIX

Нема оставила нас

Когда мы спустились со стены, кругом царил хаос. Сэр Радомир заметно побледнел, и в иных обстоятельствах он бы ушел с Настьянских полей в шатер фельдшера. Но сейчас у него не было выбора. Если не остановить их здесь, если не одолеть Клавера этим утром, то второго шанса не будет.

Авангард язычников пришел в беспорядок. Там, в южной оконечности Настьянских полей, к западу от улицы Александры Доблестной, я увидела леди Фрост, в доспехах и – к моему удивлению – в крови. С ней была разношерстная группа вооруженных как попало бригалийцев. Я не заметила ни одного меча, только лишь свирепого вида топоры, шипастые молоты и дубины. Капитан Ллир была там же, лицо ее блестело от пота, волосы растрепались, на богато украшенных доспехах виднелись следы множества ударов. При ней находились драэдисты числом в несколько десятков и пара-тройка шаманов. Их боевой раскрас был размазан, лица бескровны. В то время как ополчение, почти пять тысяч человек, разбежалось, а имперская гвардия под началом капитана Райнер перестраивалась – оставив всякие попытки отстоять врата Победы – сдерживать десятитысячное войско саварцев выпало рыцарям герцога Гофмана и графа Майера при поддержке немногочисленных легионеров, полусотни храмовников Саксанхильды и остатков городской стражи. Их лихорадочно выстраивали на узком участке с южной стороны казарм, в паре сотен ярдов от ворот.

Мы ковыляли к леди Фрост, я была близка к отчаянию. Имперскую гвардию поставили в авангард потому, что они были невосприимчивы к Голосу Императора. А теперь гвардейцы выбились из сил, их телами устланы были крепостные стены и помещения башни. Оставалось несколько сотен изнуренных солдат, но и те были рассеяны. Да и что могли сделать несколько сотен против десятикратно превосходящих сил?

– Похоже, расплата близка, – сказала леди Фрост, когда мы подошли.

Рядом с ней капитан Ллир небрежно сплюнула и утерла с лица чью-то кровь.

– С огнем получилось недурно, – проговорила она с грубым бригалийским акцентом и взглянула на изуродованное лицо сэра Радомира. – И тебе досталось, хаунерец, а?

Шериф недовольно хмыкнул.

– Мне неведомо, куда склоняется рука Судьбы, – продолжала леди Фрост. – Но мы на верном пути, – она указала мне на грудь. – Болело?

Я кивнула.

– У нас нет сил, чтобы противостоять им, – сказала я, тяжело дыша. – Прошу, у вас есть что-нибудь для сэра Радомира? Его укусил одержимый.

Леди Фрост усмехнулась и подозвала одного из шаманов.

– Да, наши враги прилагают немало усилий. Некоторое время назад прибрали Ульриха. Упал замертво на моих глазах. Это тяжелая утрата, не стану отрицать.

– Я видела его, – сказала я, и меня пробрал ужас. – Он явился мне, парил в воздухе, выпотрошенный.

Леди Фрост мрачно кивнула.

– Он так и продолжит донимать тебя несуразными видениями. Боюсь, будет только хуже.

– Кто? Ульрих?

Леди Фрост терпеливо покачала головой.

– Нет. Другой. Нам не следует произносить его имя, когда ткань между мирами столь тонка.

– Он хочет, чтобы я назвала свое.

– Не делай этого. Разумнее будет не называть свое имя никому. Всем, кому это нужно, оно и так известно. Пусть зовут тебя «миледи» или «девочкой».

Тут мы все резко обернулись. Утренний воздух прорезал надрывный рев труб. Это напоминало скорее вопль. На мгновение вместо десяти тысяч храмовников мне привиделась процессия демонов. Каждый из них являл собой несуразную пародию на человеческое существо. Руки вместо ног, глаза на груди, рты на месте ушей, кожа цвета обожженного угля. Демоны клацали зубами, вытаскивали собственные внутренности и горсти мозгов, наслаждаясь этим кошмарным спектаклем. Улица исчезла, и теперь демоны вышагивали по кровавой реке, поднимая пенистые, багровые брызги.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось.

– Нам конец, так ведь? – спросила я прямо.

– Не исключено, – ответила леди Фрост.

Шаман обработал рану сэра Радомира мазью, та остановила кровь и мгновенно уняла боль. И все же какое-то время шерифу следовало молчать. Нападение явно выбило его из колеи.

– Идем. – Леди Фрост кивнула в сторону улицы. Я увидела там сэра Герольда в нагруднике и сюрко городской стражи. С непоколебимым спокойствием он отдавал распоряжения, коротким мечом указывая направления.

– Где сэр Конрад? – спросила я уже на ходу.

– Он там. – Леди Фрост кивнула на группу конных рыцарей примерно в сотне ярдов от сэра Герольда. Я поняла, что Вонвальт снял свой кремовый плащ, который я и высматривала все это время. На Винченто была попона с рыцарским гербом Вонвальта – гарцующий белый конь и два персиковых дерева на зеленом поле. Склонив голову набок, Вонвальт переговаривался с герцогом Гофманом и указывал на когорты храмовников перед ними. Позади них по улице скакали два десятка рыцарей. Им было поручено собрать ополчение и уничтожить одержимых, что разбрелись по городу и убивали всех, до кого только могли добраться.

– Как нам остановить одержимых? – спросила я. Мне представлялось, как эти жуткие твари врываются в дома и рвут в клочья целые семьи.

– Остановим Клавера – остановим одержимых, – бросила через плечо леди Фрост.

– И как нам остановить Клавера?

Леди Фрост медлила.

– Мы над этим работаем.

Мы подошли к арьергарду сованского войска в тот самый момент, когда храмовники стали прорываться через ворота. Клавер ехал верхом на дестриэ где-то в центре своего воинства, в окружении лейб-гвардии, составленной из дюжины кавалеристов. Он излучал зловещую энергию. Всякий раз, стоило мне моргнуть или отвести взгляд, в воздухе вокруг него что-то менялось. Как будто колыхался некий черный покров, потусторонняя дымка. Тьма над головой сгустилась, в небе вихрем клубились грозовые тучи, в точности как огромная воронка над Равниной Бремени.

Воздух сотрясся от громового раската, и все вокруг меня вздрогнули. Мгновением позже хлынул ливень.

Нет. Не ливень. Кровь.

Рамайя.

Небо прорезала молния зеленого цвета, высветив очертания огромного демона, зависшего над Клавером.

– Как твое имя, девчонка? – спросил солдат рядом со мной. Это был храмовник Саксанхильды, с коротким мечом в правой руке и щитом соле – в левой.

Я не собиралась отвечать ему, но сэр Радомир все равно ткнул меня в бок. Я резко повернула голову, и шериф многозначительно посмотрел на меня.

– Знаю, – огрызнулась я и вновь повернулась к храмовнику. – Это не имеет значения.

– Я иду за тобой.

Я нахмурилась.

– Что?

– Я иду за тобой. А когда ты станешь моей, я выпью тебя до последней капли.

Я шагнула назад. На краткий миг лицо храмовника преобразилось в кричащий, безглазый лик.

– Нема, помоги мне, – проговорила я и отвела взгляд.

Сованские солдаты, язычники, хаунерцы, легионеры, храмовники Саксанхильды и добровольцы из горожан – все сплотились, чтобы заполнить бреши перед надвигающимся врагом. Я не испытывала оптимизма. Храмовники представляли собой организованную, сплоченную силу и двигались как один гигантский организм. Жрецы воодушевляли их на всевозможные злодеяния, и саварцы сами доводили себя до состояния праведного неистовства.

– Прямиком из Чертогов Преисподней, – проговорил кто-то поблизости. Это был стражник, и его заметно трясло.

– Ага, – отозвался другой. – Нема и впрямь покинула нас, – с этими словами он посмотрел на вихрь облаков в небе.

Я была не столь уверена. По мне, так Нема была скорее... занята другим.

– Убивайте жрецов, – сказала я всем, кто меня слышал. – Они обучены Голосу Императора и заставят вас действовать против вашей воли.

Я лихорадочно огляделась в поисках лучников или арбалетчиков, но таких среди нас не оказалось.

Я вновь посмотрела на Клавера. На его жутком лице уже играла торжествующая ухмылка. Боги, как же он был мне омерзителен.

Нам ничего не оставалось, кроме как сражаться. Так странно, что судьба целого народа сводилась к этой бойне, о которой многие даже не подозревали. В случае победы Клавер утвердил бы свое положение в столице. Я сомневалась, что разрозненные остатки Легионов, спешащих на запад из Ковоска, как-то изменили бы ситуацию.

Нет, эта задача ложилась на нас, здесь и сейчас, на разномастное сборище солдат и добровольцев.

Войска сошлись, и мучительное ожидание осталось позади. По счастью, я была не в авангарде, но стояла достаточно близко к передним рядам и видела, как сталкивались щиты, рубили мечи, обрушивались топоры и молоты и лилась кровь.

А затем началось.

Я достаточно часто слышала Голос Императора в исполнении Вонвальта и стала к нему невосприимчива. Но для изможденных солдат это был сокрушительный ментальный удар. На моих глазах солдаты, мужчины и женщины, с выражением ужаса на лицах бросали мечи. Другие направляли собственное оружие против себя. Один из жрецов приказал легионеру пронзить себя шипом боевого молота, стражник рядом со мной кинжалом вскрыл себе горло от уха до уха.

Но лишь самоубийствами не обошлось. Гнусные жрецы приказывали солдатам убивать друг друга. Друзья, соратники, а может, и возлюбленные обращали оружие друг против друга. Я видела, как один солдат прикончил другого и плакал при этом навзрыд. Один храмовник Саксанхильды задрал кольчугу своему собрату и заколол его. Стражник пальцами выдавил глаза гвардейцу, а затем его самого обезглавили боевым топором.

Людей охватила паника. И как до этого дошло? Неужели мы и в самом деле оказались столь бессильны? Неужели нас действительно превзошли, переиграв на каждом шагу? И все усилия Вонвальта оказались напрасными? Неужели столь малыми силами можно было помешать коварным замыслам Клавера? Не прошло и двух часов с начала сражения, а для нас все уже выглядело безнадежным.

Храмовники прорвали наши передние ряды. Куда ни глянь, везде кровь, ошметки потрохов и части доспехов. Отовсюду разносились вопли. Раненые и изнуренные солдаты отходили вглубь строя. Мы с Генрихом и сэром Радомиром оказались в первых рядах, и настала наша очередь попытаться сдержать натиск. Мой первый удар пришелся по окованной сталью кромке щита, после чего стоящая за храмовником матре приказала мне перерезать себе горло.

Меня обдало Голосом. Словно цепкие руки, жилистые, когтистые пальцы проникли в недра моего мозга и перетянули, спутали нервы в попытке подчинить волю. Я испытала побуждение полоснуть себя мечом по горлу – у меня даже дернулась рука, – но этого оказалось недостаточно. Только не для меня.

– Придумай чего получше, – прорычал сэр Радомир и ткнул матре мечом в лицо.

Храмовник взревел от ярости и сам попытался дотянуться до шерифа, однако на него налетел Генрих, повалил и перегрыз ему горло.

Не знаю, долго ли я сражалась в первых рядах. Наверное, не очень. В таких местах жизнь – или, по крайней мере, способность сражаться – измерялась десятками секунд. Жрецы храмовников продолжали сеять ужас и разлад в наших рядах, но, когда в бой вступили шаманы леди Фрост, неманцы лишились монополии на ментальную войну. Теперь шаманы и жрецы схлестнулись в эфире, и передышка подарила нам несколько драгоценных минут, чтобы прийти в себя и сплотить строй.

Я насчитала убитыми уже полдюжины жрецов и ощутила прилив воодушевления. Но затем одно за другим произошли три события.

Первое – мне в щит ударил боевой молот. В тот момент я подумала, что сломала руку. От сокрушительного удара конечность онемела от плеча до пальцев, и я выронила щит, а в нашей линии образовалась критическая брешь.

Второе – сэр Радомир не сдержал натиск. Храмовники вклинились в брешь, оттеснив его от меня. В отчаянных попытках устоять в этой давке, я потеряла и Генриха. Я оказалась так стиснута, что едва могла дышать – и осталась жива по той лишь причине, что никому не хватало пространства для полноценного удара.

И наконец, третье – грудь пронзила вспышка боли. Это единственное, что смогло отвлечь мое внимание от разбитой руки. Терпеть не было никаких сил, и при первой же возможности я согнулась и рухнула на одно колено. Я услышала грохот копыт лишь в тот момент, когда боевые кони пронеслись практически рядом со мной.

Это был Вонвальт.

Винченто и еще с дюжину хаунерских боевых коней врезались в ряды храмовников. Копыта ломали кости, били по лицам, сминали нагрудники, сдавливали шлемы. Воздух наполнился злобными, душераздирающими криками.

Это было безумие. Безрассудство. Если бы Вонвальт погиб, это точно положило бы конец битве. И он это понимал. Но вместе с тем он готов был отдать свою жизнь ради спасения моей. Вопреки всему, через что мы прошли, несмотря на спад в наших отношениях и вопреки всем нашим разногласиям, спорам и отчужденности, Вонвальт по-прежнему готов был пожертвовать собой ради меня. В этот миг, когда кровь кипела в жилах, нервы были натянуты до предела, а тело вибрировало от напряжения, я исполнилась чувства неугасимой, трепетной благодарности.

Кто-то подхватил меня, бесцеремонно перекинул через седло и погнал коня прочь от кровавой бойни. Сначала мы мчались к западу, а затем повернули на север. Придерживая ушибленную руку, я пыталась отдышаться и посмотреть, что творилось за нами. Ворота были охвачены огнем, на их фоне грозной массой чернели плащи, украшенные белой звездой. Защитников было так мало и с каждой минутой становилось все меньше.

– Куда вы меня везете? – спросила я осипшим голосом, но мой спаситель – как выяснилось, это был барон Хангмар – меня не слышал. Впрочем, это не имело значения. Очень скоро я получила ответ.

Меня грубо спустили на мостовую в паре сотен ярдов от дороги. Вонвальт подвел Винченто вплотную ко мне.

– Делай, как велит леди Фрост, – сказал он.

Он раскраснелся и запыхался. С короткого меча капала кровь. Кровью же были забрызганы его доспехи, словно кто-то прошелся по ним грубыми мазками алой краски. С него ручьями стекал пот, волосы слиплись и спутались.

– Что происходит? – спросила я, сбитая с толку внезапным спасением и слишком потрясенная, чтобы оплакать гибель сэра Радомира и Генриха.

Вонвальт ударил Винченто пятками в бока. Громадный черный дестриэ заржал и помчал его обратно в гущу сражения. Свита из хаунерских лордов последовала за ним.

– У них Реси! – крикнул он через плечо.

XXX

Душа Империи

– Это обязательно должна быть я?

Никто мне не ответил. Защитники могли дрогнуть в любую минуту, и нам следовало отойти от места сражения как можно дальше.

Мы мчались верхом – я, леди Фрост, ее язычники-телохранители и несколько шаманов. Возле одного из домов одержимый терзал молодого мужчину. Несчастный дергался, в то время как демон рвал жилы из его шеи. И лужа крови растекалась по мостовой. Один из язычников рубанул одержимого двуручной секирой. Тот издал нечеловеческий вопль, впечатался в стену, оставив там кровавый след, после чего испустил дух.

Мы двинулись дальше. Нам вслед ревели горны храмовников. Вскоре войско двинется вверх по улице, и что тогда? Мы проиграли. Город был утерян, Империя, да и сама суть этого мира – все было утрачено. Никогда прежде я не ощущала такой горечи поражения. Во мне не осталось ни сил, ни мужества исполнить то, о чем собиралась попросить меня леди Фрост. При этом даже смерть не избавила бы меня от этих тягот.

Наконец мы добрались до небольшого неманского храма – одного из сотен по всей столице, – расположенного в тесном проулке, отходящем от Петранской улицы. Мы остановили лошадей у входа. Это было скромное сооружение из пожелтелого известняка, отмеченного временем. Его венчала статуя Богини-Матери, высеченная из выцветшего камня. Мне показалось, что вокруг нее мерцает золотистый свет.

– Идем, девочка, – бодро проговорила леди Фрост, спешиваясь.

Я последовала ее примеру. Несколько человек из ее свиты остались сторожить вход. Остальные прошли вместе с нами внутрь.

Храм оказался в точности таким, как я себе представляла, может, убранство чуть более вычурное, чем в провинциальных храмах, но ничего особенного. Тишина едва не сводила с ума. После хаоса битвы и того ужаса, что творился на улице, я как будто оглохла.

– Что мы делаем? Для чего я вам понадобилась? Почему я? – спрашивала я леди Фрост.

Я не испытывала ни страха, ни уныния. Если меня и терзало какое чувство, так это досада.

Леди Фрост словно не слышала меня. Она подошла к алтарю и щелкнула пальцами. Шаманы достали несколько вещиц, вроде того амулета, каким снабдил меня Ульрих. Покачивая этими подвесками, они принялись тихо, нараспев произносить слова на древнем драэдическом наречии. Между тем леди Фрост повернулась ко мне и обхватила ладонями мое лицо.

– Конец близок, – сказала она мягко. – Долгое время мы делали все, что в наших силах, но любые тщательно продуманные планы могут быть сорваны в последний момент.

– Сэр Конрад сказал, у них Правосудие Августа.

Леди Фрост медленно кивнула.

– Я собираюсь переправить тебя прямиком в Изместье, в замок Эгракса. Мы не можем воспользоваться Нирсанар Нави. Он слишком близко.

Я едва не произнесла имя, но прикусила язык.

Рамайя.

– Эгракс тебе поможет. Пусть тебя не тревожит его облик, когда будешь покидать чистилище.

– В каком смысле?

– Пусть лучше он объяснит тебе, что к чему. Там время течет иначе. Здесь у нас его нет.

– У кого она? – спросила я негромко.

Леди Фрост помедлила.

– Вероятно, у Привратника, – ответила она тихо и мрачно.

Мне представился Гессис, и я поняла, что не готова к такому.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – сказала я в попытке оттянуть неизбежное.

– Что за вопрос? – нетерпеливо спросила леди Фрост.

– Это должна быть я? Почему?

Леди Фрост коснулась метки на моей груди.

– Потому что ты отмечена. Не только Эграксом, но и самой Судьбой. В тебе есть нечто... важное, Хелена. Мы не знаем, что именно, только то, что ты способна направить потоки времени так, как не способен никто другой.

Я помотала головой.

– Но во мне нет ничего особенного.

– Согласна, в тебе – нет. Но есть нечто особенное, что способна совершить только ты.

Несколько секунд прошли в напряженном молчании. По отдаленному шуму я поняла, что храмовники прокладывают себе путь по улице Александры Доблестной. Я подумала о сэре Радомире и Генрихе.

Подумала о Вонвальте.

И сделала глубокий вдох.

– Хорошо, – сказала я, глядя леди Фрост в глаза. – Отправляйте меня.

* * *

Леди Фрост уложила меня на алтарь и дала снадобье, которое погрузило меня в сон и при этом удержало в сознании. Тело мое спало, но, спускаясь в мир снов, я пребывала в ясном уме. Мне впервые довелось испытать подобное состояние.

Подо мной на сотни миль в каждую сторону раскинулся Спящий город. Я опускалась, словно подвешенная на невидимом канате, и меня вдруг охватил ужас при мысли, что на меня устремлен взгляд одного из тех подвижных, надзирающих глазищ. Но не успела я занять свое ложе в этой зловещей метрополии, как оказалась – в мгновение ока – в месте куда более знакомом.

– Здравствуй, Хелена Седанка, – поприветствовал меня Эгракс.

Я сидела в покоях замка, небольшой восьмиугольной комнате на самой вершине башни, примыкающей к парящей крепости Эгракса. За окнами простиралось бесконечное голубое небо в белых облаках – и ни клочка земли в поле зрения. Приятный бриз колыхал подол мантии Плута.

Он предстал в своем привычном облике: смуглый мужчина в вычурной мантии, с черным лакированным скипетром, увенчанным черепом из рубина размером с кулак.

– Развязка близка, – сказал он. От привычной иронии не осталось и следа, теперь он выглядел серьезным, даже встревоженным. Он пересек комнату и сел напротив меня. – Полагаю, и спасибо за это Реси, ты примерно понимаешь, что происходит. – Он сложил ладони домиком. – Можешь говорить спокойно. Здесь нам ничто не грозит.

Тон, которым он это произнес, предполагал, что там, куда мы отправимся, нам вполне могло что-то грозить.

– Клавер заключил сделку с Рамайя, – сказала я. – Думаю, Клавер не осознает содеянного. Рамайя покровительствует ему и его приспешникам, используя их как орудия. Он допускает их к драэдическим знаниям, что им не по силам.

– И тебе известно, кто такой Рамайя?

– Он был одним из военачальников Казивара.

– Верно. – Эгракс постучал концом скипетра по полу. – Возможно, главный из его военачальников. Он давно имел виды на мир смертных и одним из первых начал пожинать души людей. Он отравил кровь Креуса. Он вырезал сердце Вангрида. Это демон высшей силы, и он... упивается злом. Или тем, что ты назвала бы злом.

– А вы не назвали бы?

– Как выяснилось, назвал бы. Потому я и пытаюсь вам помочь.

Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

– Если вам нужна моя помощь – хоть я не понимаю зачем, – быть может, лучше вам рассказать мне, что происходит?

Эгракс медленно кивнул. В его руке появился кубок.

– Рамайя – один из князей Преисподней. Он обитает во Дворце Крови, в краю, известном как Сардах. Он не всегда был таким, но в конечном счете стал, и это главное. Очень давно, когда это место только зарождалось и великие элементалы возводили свои дворцы и королевства, был создан канал между этим измерением и миром смертных.

– Реси говорила. Вы расхищали нас. Наши души.

– Верно. Для нас вы были... стадом, ягнятами, скотом. Это не совсем так, но аналогия приемлемая. – (Я стала отмахиваться.) – В конце концов кое-кто из моих собратьев решил, что такое поведение недопустимо.

– Нема.

– Олени, – поправил Эгракс, – и ее муж, Гава, которого вы упорно зовете Саваром.

– Богиня-Матерь и Бог-Отец.

Эгракс склонил голову.

– Именно. Так началась великая война за мир. Только чтобы рассказать о ней, уйдет столетие. Олени и Гава одержали верх, связь между измерениями была разорвана, а Казивар, Рамайя и другие – включая Муфрааба – низвергнуты в бездну. Обузданные и лишенные сил, они лишь строили заговоры, чинили козни и войны как между собой, так и с королевствами. Это происходило... дольше, чем ты можешь себе представить. А затем вмешалась Судьба.

– Что такое Судьба?

Эгракс на мгновение задумался.

– Это сущность, которая не держит ответа ни перед нами, ни перед кем-то другим, если так можно выразиться. Не уверен, понимает ли кто-нибудь по-настоящему, что это такое. Возможно, это и не сущность вовсе. Так или иначе, Судьба направляет и оберегает поток времени, на который мы способны влиять, каждый по-своему. Много месяцев назад пути сэра Конрада и Бартоломью Клавера пересеклись. Полагаю, ты уже тогда видела, что Клаверу суждено воплотить в себе зло.

Я кивнула. Мне вспомнилось головокружительное путешествие сквозь жизнь Клавера.

– Их встреча и дальнейшие разногласия повлекли за собой серьезные последствия.

Я хмыкнула.

– Да уж.

– Эти мелочи, случайные встречи складываются в общий ход событий. И здесь, в бездне, в Эдаксиме, в Изместье, мы наблюдаем, как развиваются события в мире смертных и определяют наше будущее. И такие существа, как Рамайя, наблюдают за вами с ненавистью, силу которой невозможно постичь. Представь, если однажды фантазии волов стали определять ход человеческой истории. Это свело бы вас с ума.

Потому они всеми силами стараются прибрать души, когда те попадают в измерение, что вы зовете загробным миром. Они поглощают их, используют, дразнят и пытают и творят много чего еще, в то время как Олени делает все, чтобы это предотвратить.

Рамайя нашел способ восстановить канал между мирами. – Эгракс досадливо поморщился. – Он долгое время искал подходящую марионетку и нашел ее в Клавере. Боюсь, многие из нас недооценили его коварство и терпеливость. Выражаясь людскими словами, мы наблюдали за морем и не уследили за китом.

– И как ему удастся заново связать миры? – спросила я.

– Не ему. Клаверу. Он уже пытался, помнишь?

Я вспомнила неудачную попытку вселиться в меня.

Эгракс мрачно улыбнулся.

– Да, ты помнишь. Вероятно, будешь помнить до конца своих дней.

– Меня спасли Стражи Святилища. Разве они не могут сделать это снова?

– Если бы они могли. – Эгракс усмехнулся. – Представь на мгновение, случается какая-то напасть в Казар Киарай, нечто такое, с чем справятся лишь силы Имперского Легиона. И вот Легионы выдвигаются из Совы в Киарай, вступают в сражение, побеждают и, возможно, теряют некоторое число солдат. А затем, скажем, несколько позже, та же угроза возникает на самом севере Хаунерсхайма, и Легионы движутся от самого Киарай, несколько недель пути, вступают в сражение там, побеждают, но снова теряют часть солдат. И, быть может, они вернутся в Сову и восполнят потери... но тут враг появляется в Гвородской степи, а когда они на полпути туда, враг объявляется посреди Гралльского моря, а потом и в Кареше.

– Я поняла.

– Не сомневаюсь. Стражи Святилища – отборная гвардия, их задача – оберегать Олени от многочисленных угроз Преисподней. Им следует быть осмотрительными в своих действиях. Клавер не первый, кто идет на такое безумие – поддаться чарам Рамайя, – но самый искушенный и могущественный. Вокруг него много демонических сущностей. – Эгракс едко фыркнул. – Паразитов.

– Выходит, перед нами планы, что вынашивались тысячелетиями?

Эгракс кивнул.

– Если Клавер одержит верх, Империи Волка настанет конец.

– Почему я? Что во мне особенного?

– Не в тебе. А в том, что тебе предстоит сделать. И, кроме тебя, это не может сделать никто. И я, и мои собственные ставленники, леди Фрост, Реси и другие, прилагаем все усилия, чтобы ты исполнила свою роль. Если все эти незначительные события – камешки, брошенные в поток времени, то теперь мы скатываем туда булыжники один за другим. Множество раз, великое множество раз мы ошибались, но в этот раз у сэра Конрада есть ты. Он подобрал тебя в Мулдау три года назад, никчемную оборванку. Почему?

– В самом деле, почему, – проворчала я, задетая за живое.

Эгракс откинулся на спинку.

– Мы уверены, это сыграет свою роль. Когда придет время.

– Вы не просто так скрываете от меня, что это.

– Теперь ты узнаешь. Наши замыслы должны быть скрыты. Если мы расскажем тебе, в тот момент, когда ты вернешься в мир смертных, знание окажется там, заложенное в твой разум. Мы искусственно отклонили поток. Наши враги поймут, против чего им следует направить усилия. Этого нельзя допустить. Это должно выглядеть естественно и застать врасплох.

Я вздохнула.

– Скажите, что я должна делать.

– Необходимо разорвать связь между Клавером и Рамайя. И мы добились в этом больших успехов. Но возникла трудность.

– Реси.

– Реси попалась им в руки. Гессис, Охотник, Привратник Чистилища, в конце концов добрался до нашего талисмана. Он пленил ее – а Реси наконец-то нашла способ разорвать эту связь. А это значит, что мы должны вызволить ее, и быстро. Если она умрет, это знание умрет вместе с ней.

– Она уже мертва.

– Только в вашем понимании.

Я задумалась на мгновение.

– Что такое Реси? Как получилось, что она заняла такое необычное положение?

– Реси занимает особое место в Чистилище. Случай ее смерти не исключительный, но крайне редкий. Сознание убито, но тело томится в приюте в Долине Гейл. Сверх того, она была искушена в драэдической магии, будучи Правосудием. При должной поддержке и руководстве такая личность может многого достичь, на что мы, элементали, не способны.

– И где она окажется?

– В конце концов во Дворце Крови. Рамайя не будет собой, если не подвергнет ее душу страшным пыткам. Кроме того, он захочет заполучить оружие, что носит Реси.

– Оружие?

Эгракс кивнул.

– Это особенный клинок. В вашем мире его бы называли «артефактом истощения». Здесь это призрачный нож. Таким клинком вырезали сердце Вангрида. Он разорвет связь между Клавером и Рамайя. Это единственный способ.

– Почему ее не отправят туда прямо сейчас? Во Дворец Крови.

– Потому что она не мертва. Ее тело не мертво, поэтому она не может покинуть Чистилище. Пока.

Эгракс поднялся. Впервые я заметила озабоченность в его чертах.

– Идем же. Нам лучше поспешить. Время в моем замке течет медленно, но все-таки течет. Должен предупредить, то, что ты увидишь, может сбить с толку.

* * *

Мы отправились к Равнине Бремени. Стоило нам покинуть пределы замка, как Эгракс расстался с обликом смуглого жителя Южных равнин с аккуратно подстриженной бородкой и в пышной мантии. Теперь это был двухголовый змей. Подобно казарам, у него было человеческое тело – притом довольно мускулистое, – но покрытое чешуей, и шея раздваивалась на две змеиные головы, черные с ярко-красными, желтыми и оранжевыми пятнами, как у ядовитых змей в тропических лесах Казари.

Как я и ожидала, его речь имела характерный шипящий призвук.

– Идем же, – промолвил он, и в его правой руке возник меч из солнечного света и рун. – Нас ждут непростые дела.

Мы двинулись по болотистой равнине. Но в этом некогда тихом, безжизненном месте, бескрайней долине тяжеловесного безмолвия, теперь звучали вопли. Сквозь гигантскую воронку над головой, словно тела самоубийц из окон, падали души. Я не сразу распознала в них тела солдат – и, что еще тревожнее, одержимых – в битве за Сову. Ткань мироздания была столь тонкой и мы так глубоко погрузились в поток времени, что их души оказались вокруг нас.

Одержимые были ужасны. Людские сущности, обезображенные демонами-паразитами, они бросались на нас, исполненные безумной ярости. Клинок Эгракса рассекал их, как горячий нож – масло, и духи с воплями распадались клубами черного дыма.

– Куда они отправляются отсюда? – спросила я.

Эгракс пожал плечами.

– Куда-то еще, – только и сказал он.

Под ногами хлюпали мертвые воды. Вокруг постоянно что-то мельтешило, вспышки золотого и черного, розовые и синие руны. Эти новые души недолго оставались бесхозными, какие-то доставались силам Казивара и Рамайя, другие отправлялись к Олени и Гаве. Первых как будто охватывал внезапный ужас перед осознанием вечного забвения, те же, которые отходили к силам порядка, словно впадали в экстаз. Казалось, это происходило беспорядочно, необоснованно и остервенело. Перед нами был не тот загробный мир, о котором говорили в Неманской церкви, когда нравственная жизнь открывала двери на небеса. Эти души были все равно что корм в воде.

И каждый старался урвать побольше.

– Нам сюда, – сказал Эгракс, основательно перепачканный.

Я слепо следовала за ним. Хоть пейзаж впереди оставался прежним, что-то неуловимо менялось, почва под ногами становилась плотней, как в прошлый раз, когда мы прошли через Портал отчаяния. Попасть сюда можно было множеством способов, а вот выбраться – куда сложнее.

Вскоре мы шли уже по твердой земле. Топь осталась позади. Появилась зелень, череда полей и невозделанных пастбищ. Вдали тянулись холмы, постепенно перерастая в серые горы. У подножия холмов раскинулся город, обнесенный стеной, – до боли знакомый город.

Странность была в том, что весь этот пейзаж простирался надо мной. Мы словно двигались сквозь толщу земли, но при этом не встречали сопротивления, и почва была кристально-прозрачной. Я вспомнила: в последний раз такое со мной было, когда я видела Муфрааба под Стромбургом.

– Где мы? – спросила я.

– Молчи. Это крайне опасное место.

Потом я внезапно поняла: это действительно Долина Гейл. Мы проходили под Велделинскими воротами. Над нами суетились горожане, занимались своими делами, не ведая о нас или потрясениях в Империи. Когда я в последний раз видела город, значительная его часть, особенно вблизи южных ворот, лежала в руинах. Теперь же завалы были расчищены и многие строения восстановлены.

Мы двигались дальше в этом странном, бесплотном пространстве. Я увидела монастырь, что вздымался над городом, словно крепость. Порода под ним была изрыта сетью потайных, хорошо знакомых мне ходов. В одном из них расстался с жизнью Матас.

Одна мысль о нем, казалось, вызвала какое-то возмущение в окружающем нас эфире, как будто муть поднялась со дна озера.

– Хелена, – услышала я его голос.

Я остановилась. Сердце заныло в груди.

– Не слушай, – сказал Эгракс.

– Матас? – отозвалась я.

– Нет, – отрезал Эгракс. – Это не он.

Меня пробрал холод.

– Хелена, я скучаю, – сказал Матас. Я не видела его, но голос звучал где-то рядом.

– Молчи, – прошипел Эгракс.

Матас издал протяжный, исполненный скорби стон.

– Ты убила меня, Хелена. Я любил тебя всем сердцем. Ты была для меня всем!

– Заткнись! – вновь велел Эгракс.

– Ты убила меня, подлая сука! – прорычал Матас. Стон перешел в жуткий смех. – Ты убила и моего отца, ты в курсе? Он же спился до смерти, так ведь?

Я снова остановилась. Передо мной лежал труп Ватана, отца Матаса.

– Мне жаль, – сказала я. Мною завладевала паника.

– Тебе жаль? – рявкнул Матас. – Засунь куда подальше свои извинения, тварь. Неманская потаскуха. Я выпотрошу тебя как рыбу.

Что-то коснулось моей щеки. Я резко обернулась и увидела, лишь на краткий миг, образ Матаса, череп с чертами его лица. В глазницах копошились черви, вместо рта – устрашающий оскал.

– Прости, – прошептала я в отчаянии. – Мне жаль, мне так жаль.

– Прекрати, – сказал Эгракс. – Его здесь нет. Это не он. Идем. У нас мало времени.

Смех Матаса замер вдали, и ему на смену пришел другой звук, давно ставший для меня символом затаенного ужаса.

Отдаленный, размеренный звук шагов. Огромных шагов.

Эгракс привел меня к монастырю. Уже там я увидела поток света, золотистую нить, уходящую в темную бездну у нас под ногами. Я подняла голову. Нить была связана с Реси Августой.

Реси находилась в приюте монастыря. Лишенное сознания, ее тело просто... существовало. Точно корабль без команды дрейфовал по течению. Но ее бренное тело явно пребывало во власти чего-то: она металась и стонала. Возле нее суетились несколько монахинь.

Но они не могли видеть того, что видели мы.

Подле Августы кто-то стоял. Поначалу я приняла его за обнаженного человека с кожей цвета угля, но потом увидела шесть очень длинных и тонких рук, одна из которых лежала на груди Августы, словно существо вдавливало ее в постель.

– Экзекутор, – с ужасом произнес Эгракс. – Я ошибся.

Существо повернуло к нам черное лицо, лишенное глаз и губ. Голову окаймлял странный костяной гребень, напоминающий венец. В воздухе над ним сияла розовая руна. На месте живота располагался гигантский отвратительный рот. Из этой пасти стекала кровь, как если бы тварь напилась красного вина, но так и не проглотила.

– Хелена, слушай внимательно... – начал Эгракс, но руки существа вдруг размотались подобно хлыстам, протянулись на несколько сотен футов сквозь пространство и ухватили нас, точно щупальца. Не успела я вскрикнуть, как нас вместе с Эграксом потащило в комнату.

Я не замечала ничего, кроме чудовищной пасти в животе. Точно камни из пращи, мы неслись в кошмарный зев. В мгновенье ока пасть сомкнулась на одной из голов Эгракса и оторвала ее, разбрызгав гной.

В то время как Экзекутор был занят тем, что пережевывал змеиную голову, я вдруг оказалась свободна. Я упала и отползла назад. Вторая голова Эгракса издала ужасающий вопль. Со своего места я увидела, что золотая нить света, исходящая от Реси, намотана на руку и запястье демона.

Перемолов змеиную голову, пасть издала чудовищный рев. Эгракс отбросил меч и попятился, тщетно хватаясь за обрубок. Воцарился хаос. Меня охватила паника. Эгракс всегда казался мне таким уверенным, мудрым и могущественным. Все равно что Вонвальта на моих глазах зарезал какой-нибудь крестьянин.

– Хелена! – простонала вторая голова Эгракса. – Я ошибся! Возвращайся! Уходи! Спасайся!

Экзекутор повернул ко мне безглазое лицо. Взгляд пустых глазниц пронзал меня насквозь. Он шагнул ко мне, и пол под его ногами задымился. За его спиной стонала и металась Реси. Монахини, не ведая о страшной схватке в мире бессмертных, утешали ее и прикладывали ко лбу холодные тряпки.

– Нет, – прошептала я.

От того, что Эгракс велел мне бежать, не было никакого проку. Я понятия не имела, как это сделать. Я сидела на твердом полу, спиной к твердой стене.

Я протянула руку и схватила меч Эгракса. Клинок был тяжелым и горячим, лезвие переливалось золотистым светом, словно жидкое солнце.

Я поднялась.

Экзекутор приближался.

Я попыталась вспомнить приемы с уроков фехтования, но на это просто не было времени. Я нанесла размашистый удар сверху вниз, но Экзекутор отклонился назад. Клинок, казалось, рассек эфир, прорезав ткань самого пространства. Сквозь порез мимолетно показался город, белый мрамор и золото под ненастным серым небом. В первый миг я подумала, это Сова, но нет – Сова была куда больше.

И там шла война.

Порез сросся сам по себе.

Экзекутор оказался передо мной.

Он ударил по плоскости солнечного клинка. Я вскрикнула. Мне удалось удержать меч, но удар свалил меня с ног, и я вывернула кисть. Демон попятился, сжимая порезанную руку. Из раны струился густой дым. Солнечный клинок, из чего бы он ни был, представлял для него опасность.

Я с трудом поднялась и принялась размахивать клинком и кричать. Я не представляла, что мне делать дальше. Даже если бы мне удалось победить это мерзкое существо, я была в ловушке. Эгракс лежал на полу без движения.

Экзекутор снова устремился ко мне, раскинув руки. Он двигался с поразительной быстротой, не как человек, а словно сама реальность перескакивала вперед во времени. Я не могла предугадать его движений. В панике я ошалело взмахнула клинком раз, другой...

И он снова бросился на меня.

Я закричала и съежилась. Он повалил меня, и его жуткая пасть оказалась прямо надо мной. Оттуда исходило чудовищное зловоние. К горлу подступила тошнота, и меня вырвало. Гигантские челюсти сомкнулись на моей руке, сжимающей меч.

И перекусили ее.

Я уставилась на огрызок руки. От нее остались лишь лохмотья плоти и обломки костей. Из раны хлестала кровь. Хуже того, от нее расходилась пугающая чернота: переливчатый пурпурно-черный синяк растекался от предплечья, как масло по воде.

Боль была мучительная. Рука горела, словно с нее содрали кожу и окунули в уксус.

Экзекутору досталось не меньше. Откусив мне руку с мечом, он по скудоумию рассек себе рот. Из порезанных щек хлестала черная зловонная эктоплазма. Обезумев от боли, демон молотил по воздуху, все шесть конечностей метались по покоям, круша стены. Солнечный клинок дымился и шипел на полу рядом с Эграксом.

А потом наконец-то явились они.

Неизвестно, что же их призвало, я определенно ничего для этого не делала. Возможно, их внимание привлек разрыв в ткани пространства, брешь между этим местом и владениями Немы. А может, этот чудовищный переполох наделал столько шума, что их вмешательство оказалось неизбежным.

Как бы там ни было, явились Стражи Святилища. Точнее, один Страж. Как знать, быть может, это все, что они смогли себе позволить.

Экзекутор отчаянно визжал в углу, вцепившись в золотистую нить, и лихорадочно наматывал ее на одну из своих рук. Страж, безмятежный в своей маске из слоновой кости, пересек покои. Достал клинок. По его следам огненной цепью вспыхивали и угасали языки белого пламени. Воздух в покоях вдруг прояснился, стал свежее, исполнился аромата и жизни.

Предчувствуя свою гибель, Экзекутор заверещал и бросился вперед в попытке укусить небесного гостя... но был отброшен страшным, всесокрушающим ударом. Демон неуклюже повалился на пол и растянулся оглушенный. В следующий миг Страж наступил ему на горло и отсек руку – ту самую, которая удерживала золотую нить, привязанную к Реси.

А затем Страж срубил Экзекутору голову.

Я следила за казнью с недоумением и ужасом, пока меня не отвлек шум справа. У меня дрогнуло сердце. Я принялась шарить руками в поисках оружия и ожидании худшего, но потом поняла, что это пошевелился Эгракс. Я думала, он мертв – и считала свое предположение обоснованным, – но это оказалось не так. Плут и не собирался умирать. Я даже не была уверена, может ли он умереть, по крайней мере, в моем понимании.

Обрубленная шея затянулась сама по себе. Он медленно сел.

– Что я говорил, – просипела уцелевшая голова. – Расчетливое вмешательство.

Страж подобрал золотую нить и что-то с ней проделал. Нить как будто исчезла или втянулась обратно в тело Реси.

В комнату влетел грач и сел на подоконник. Он каркнул на Стража, и тот погладил птицу.

Через мгновение Страж исчез.

Грач подлетел ко мне и сел на мою изувеченную руку.

И я тоже унеслась прочь.

XXXI

Клинки света

Мы с Августой стояли посреди хаоса.

Но это был не тот суматошный вихрь темных сил, что кружился в Чертогах Преисподней. Это походило скорее на хаос смерти – хаос смерти, творимый бессмертными.

Это был Дворец Крови. Он стоял у подножия гигантского склона. Склон этот был явно рукотворным и представлял собой обширную плоскость из мрамора, спускавшуюся под небольшим углом ко Дворцу, точно огромный желоб.

Собственно, это и был желоб.

По склону идеальными рядами выстроились тысячи мраморных плит. Десятки тысяч. Возможно, миллионы. Эти ряды устремлялись к багровому, вечно закатному небу. На каждой плите лежал человек или то, что было когда-то человеком. Обезглавленные тела лежали под уклоном и медленно истекали кровью. Под плитами вдоль рядов тянулись желоба, по которым кровь сбегала ко Дворцу. Количество ее не поддавалось осмыслению.

Дворец, казалось, весь был сложен из костей, и на внешней стене высечены два гигантских лика. Из их закрытых глаз нескончаемым потоком слез струилась кровь, тысячи галлонов крови. Вся она растекалась по равнине за стеной, где оказались мы с Августой, по щиколотку в бескрайнем озере крови, как посреди бесконечной пластины из красного стекла.

Под стенами, рассекая эту омерзительную жижу, шли друг на друга два войска.

– Спасибо, Хелена, – сказала Августа и положила руку мне на плечо. – Это требовало немало мужества.

Я не могла думать ни о чем другом, кроме как об изувеченной руке. Черная гниль Экзекутора продолжала расползаться и дошла уже до локтя. От запястья исходило зловоние, из раны сочилась гнойно-желтая жидкость и черная эктоплазма. Я разлагалась. Боль затмевала все мои мысли.

Августа смотрела на меня с тревогой.

– Идем. Надо поспешить.

Я прижала к себе обрубок и последовала за ней. Тем временем войска Олени наступали, и легионы Сардаха, личной демонической армии Рамайя, встречали их на равнине. Воины Олени напоминали Стражей Святилища. Облаченные в золотые доспехи и кремовые плащи, они являли собой зеркальное отражение сованских Легионов. Войска несли штандарты и вымпелы с изображениями белой лани, но знамена не развевались по воздуху, а скорее колыхались, как в толще воды. Их оружие было выковано из света, и на противника снопами синих вспышек обрушивались потоки энергии.

Легионы Сардаха являли собой полную противоположность Олени. Подобно демонам, которых я призвала в Кераке, у них была грубая черная кожа и не было голов, но это, похоже, не создавало препятствия – передвигались они скорее как огромные пауки, нежели люди.

Армии сошлись в страшной битве. Солнечные клинки воинов Олени пронзали демонов, словно те были сгустками дыма. Я не знала, истекают ли кровью легионы Сардаха или небесные воинства в привычном понимании, но кровь лилась в таких количествах, что сказать наверняка было трудно.

– Идем. Это не наша забота.

Мы прятались за выступом обсидиановой породы и теперь двинулись к бескрайнему, нисходящему полю смерти, шлепая по крови, как дети в мелком ручье. Далеко справа простирался унылый, мрачный город, наводящий на мысли о Спящем городе. В центре возвышался холм, и на его вершине громоздилось сооружение, похожее на саварский монастырь.

– До вас добрались, – сказала я, зажимая запястье. – Кто-то вас настиг.

– Меня разыскал Гессис, – отозвалась Августа. Было видно, что пережитое стало для нее потрясением.

– В приюте был не Гессис.

Августа резко повернулась.

– Прошу. Я не хочу знать. Не говори об этом.

И я не могла ее винить.

– Он по-прежнему идет за вами? – спросила я.

– Всегда, – только и ответила Августа. – Поспеши. У нас мало времени.

Мы приближались к зловещему городу. Я тщетно искала хоть какие-то признаки жизни. Кругом царила тишина и безмолвие, как в могиле. Возможно, здесь обитали солдаты Сардаханских легионов – что объясняло бы запустение. Сложно было представить, как эти существа просто... живут. Пьют, едят, спорят, пируют. Быть может, ничего такого они не делали. Может, они просто сидели в вечном безмолвии, дожидаясь, когда их призовут. Такая мысль тоже ввергала в уныние.

Мы вошли в город, точно воры посреди ночи. Наши шаги непростительно громко отдавались по булыжной мостовой.

– За нами наблюдают, – проговорила я.

Теперь я замечала отрывистые движения в окнах. Мелькали темные силуэты, сверкали глаза, протягивались руки. Перешептывались голоса.

– Им не нравится, что мы здесь, – сказала Августа. – И не должно нравиться.

Она завела меня в переулок и сняла пристегнутый к поясу клинок, выкованный из золотого света и вложенный в богато украшенные ножны. Такими же клинками были вооружены Стражи Святилища. Августа помогла мне пристегнуть его к поясу.

– Связь между Клавером и Рамайя зародилась там, – она кивнула в направлении монастыря.

– Вы собираетесь оборвать ее? – спросила я и указала здоровой рукой на меч. – Это и есть призрачный нож?

– Нет. Это призрачный нож.

Августа откинула полу плаща и показала клинок, скорее наконечник копья, выкованный из золота и закрепленный на обломке древка. Лезвие было таким острым, что казалось, может рассечь даже воздух. Я почувствовала исходящую от него энергию.

– Клинок, которым вырезали сердце Вангрида, – прошептала я.

Августа кивнула.

– Лишь артефакт, подобный этому, обладает необходимой силой, чтобы пресечь их связь.

– А почему Рамайя не может воспользоваться им, чтобы проложить себе путь в наш мир? – спросила я. – Я прорезала ткань пространства оружием куда менее могущественным.

– Во-первых, священная энергия клинка вызывает у него сильнейшие муки. Говорят, его так гнетет тяжесть совершенного им убийства, что он не в силах даже взглянуть на клинок, не говоря уже о том, чтобы взять в руку. Во-вторых, он не может существовать в мире смертных без человека-носителя. Он просто распадется. И в-третьих...

– Да?

– В-третьих, – повторила Августа, приладив наконец ножны мне к поясу, – клинок не у него.

Я с опаской взглянула на монастырь.

– Как вы разорвете связь?

– Так же, как разрезают...

Августа замолчала и вскинула голову.

– Я тоже слышала.

– Бежим.

И мы побежали.

На улицу с ревом ворвался Гессис. Я оглянулась лишь раз, чтобы увидеть до боли знакомый облик – алебастрово-белый колосс, обнаженный исполин в ужасающей железной маске. В стремлении настичь нас он сметал все на своем пути, срывал черепицу с крыш и выламывал балки. Его стопы и голени кровоточили, разодранные обломками кирпичей и породы. Яростный, неистовый рев сотрясал все вокруг.

Если бы он меня настиг, это был бы конец. Никаких больше перебежек в священные измерения и обратно в мир смертных, пугающих и безумных, но в конечном счете не таких уж и опасных. Нет. Меня ожидало забвение. Я бы повторила участь Августы, и от моего тела осталась бы лишь пустая оболочка. Как знать, что за муки ожидали мою душу?

Подгоняемая этими страхами, я без оглядки мчалась по булыжной мостовой. И все же своим появлением Гессис невольно сослужил нам службу, избавив от всех прочих затруднений. Обитатели этого мрачного города страшились его не меньше, чем мы. Если прежде они могли попытаться остановить нас на пути к монастырю, то теперь прятались в своих жилищах.

– Быстрее! – поторопила меня Августа, задыхаясь.

Мы повернули направо, затем налево, на широкую аллею. Монастырь венчал вершину белого скалистого холма и, казалось, существовал отдельно во времени и пространстве. Воздух здесь имел плотную структуру, звуки становились приглушенными. Затих шум битвы за стенами Дворца – отвлекающий маневр грандиозного масштаба, как я теперь догадалась, ради нашей, куда более важной, миссии. И все-таки почему нельзя было послать вместе с нами хотя бы небольшой отряд?

– Они не могут нам помочь? – прокричала я в спину Реси.

Мы промчались через широкие железные ворота у подножия холма и устремились вверх по тропе, к монастырским дверям. Гессис вновь издал оглушительный рев, разворотив один из домов вместе с его обитателями, которые рассеялись клубками черного дыма.

– Они – нет, – отозвалась Августа, то и дело вскидывая глаза к небу.

Я заметила у нее в руке небольшой амулет или медальон. Августа непрерывно шептала в него, что-то наговорила, умоляла и потирала большим пальцем.

И снова этот рев.

– А кто тогда?! – спросила я.

Ответ последовал мгновением позже. Воздух позади мня заколебался. Я резко обернулась. Ткань пространства разошлась, словно прорезанная клинком, и трое Стражей со щитами и копьями встали на пути Гессиса.

Последнее, что я увидела, – как Гессис разорвал одного из них надвое, высвободив поток ослепительно белой эктоплазмы и золотого света.

– Нет! – вскрикнула я, после чего за нами затворились монастырские двери, и мы остались одни в этом жутком месте.

* * *

Внутри было тихо и сумрачно.

Августа не стала останавливаться. Я успела заметить, что пол выложен мозаикой из костяных пластинок. Стены завешены гобеленами из дубленой кожи, а поддерживающие свод колонны сплетены из стянутых железом человеческих хребтов. То, что я с первого взгляда приняла за древесный рисунок в облицовке стен, оказалось лицами, искаженными в безмолвных стонах гримасами. Всего лишь очередной кошмар в царстве ужаса, немногим примечательнее тысячи других явлений, виденных мною прежде.

Мы мчались по тихим мрачным коридорам. Непохоже было, что Стражи Святилища могли надолго задержать Гессиса. Здесь все было устроено в точности как в Неманском монастыре, и я поняла, что Августа вела меня к дому Капитула. Когда мы подошли ближе, я ощутила ужасающий поток энергий, точно подводные течения омывали мои ступни и щиколотки.

Там был Клавер.

Я опешила, но Августу как будто ничего не смутило. Она решительно прошла внутрь, и я поняла, что это очередная креатура его души, духовный двойник Клавера, какой мы видели на пепельных пустошах Преисподней.

Он пребывал в агонии.

Его нагое тело было приковано – нет, пригвождено – к Х-образному перекрестью из досок и покрыто кровавыми порезами, как от когтистых лап крупного зверя. Пол вокруг был залит кровью. Из груди Клавера тянулся тонкий столп, который я могла лишь описать как черный луч. Подобно золотой привязи, которую Экзекутор пытался вытянуть из тела Августы, эта нить проходила сквозь крышу и тянулась в небо.

– Быстрее, – сама себя поторопила Августа, доставая нож.

Она шагнула вперед, готовая рассечь привязь...

...одна из стен рассыпалась грудой ломаных костей. Словно запущенный из катапульты Страж пробил стену и влетел в перекрестье, опрокинув креатуру Клавера лицом вниз. Нить дрогнула, нож рассек воздух в дюйме от нее.

Страж поднялся и подобрал копье и щит. Августа вновь устремилась к привязи, но Гессис ладонью наотмашь сбил ее с ног.

– Реси! – воскликнула я и бросилась к ней, но Гессис просунул руку в дом Капитула и принялся шарить, расшвыривая булыжники.

– Сделай что-нибудь! – крикнула я Стражу, но это было излишне.

Страж нанес удар, и копье вошло Гессису в указательный палец. Я заметила, что эта рана уже не первая на теле Гессиса. Кожу на груди рассекал глубокий порез, а рана в боку заставляла его сутулиться. Кроме того, я заметила, что движения Гессиса стали вялыми, в то время как Страж остался проворен. Несколько коротких мгновений я даже надеялась, что последнему удастся одержать верх.

А затем по воздуху разнеслось зловоние, и жужжание миллионов мух. Страшный удар обрушился по крыше монастыря, переломав балки, взметнув каскады тысячелетней пыли. В тот самый миг, когда Страж подскочил к Гессису, готовый вонзить копье в глазницу маски, оба оказались погребены под когтистой ступней исполинского черного демона.

– Спаси нас Нема, – проговорила Августа с невыразимым ужасом в голосе.

Она вновь бросилась вперед в попытке рассечь узы, но Рамайя целиком снес крышу и отдернул нить, словно этот черный поток эфира был простой веревкой.

– Я слишком долго сносил эти глупости, – голос Рамайя отдавался болью в ушах.

Демон прижал Гессиса к полу и ударил ногой по шее, четыре, пять, шесть раз, пока не переломился хребет. Затем подхватил обмякшее тело Стража и, оторвав голову, высосал его ослепительно-белое нутро. Покончив с этим, Рамайя протянул руку и взял страдающую креатуру Клавера, по-прежнему пригвожденную к перекрестью.

Он взглянул на меня, но я не увидела на его лице глаз. Лицо, гигантский черный овал, являло собой просто... рот. Три скалящихся пасти, расположенных одна над другой. Его кожа напоминала кору черного дерева, или оплавленную породу огненной горы, или потрескавшийся обсидиан. Из головы росли раскидистые рога, как у оленя, а венчала ее безобразного вида корона, сияющая розовым светом, сплошь в зазубринах и шипах.

Это был Прародитель. Князь Крови. Военачальник самого Казивара и главный надзиратель Преисподней.

Безглазый, он смотрел мне в самое нутро. Его взгляд обладал физической силой, он обжигал меня, снимал с меня кожу и плоть. Что я могла сделать против этого существа? Любой из нас? Само наше присутствие здесь представлялось нелепым высокомерием. Все равно что мыши пытались одолеть тигра.

Рамайя указал на меня. Обессиленная, я заплакала.

– Я знаю тебя.

Он отшвырнул тело Стража под стены дворца, где все еще сражались силы Олени и легионы Сардаха. Это противостояние становилось явно односторонним.

– Я испробовал тебя, – движения ртов не совпадали с произносимыми словами. То в них скрежетали зубы, то губы оставались неподвижными, и его голос зарождался из воздуха вокруг моих ушей. – Такая сладость, – средний рот облизнул губы. Верхний шептал. Нижний исходил кровью.

Я оцепенела от ужаса и не могла двинуться с места.

– Поток времени движется причудливым образом, не так ли? Судьба вынуждает всех нас плясать под ее дудку, – он мерзко фыркнул. – Вы думаете, всех вас оберегает эта паскудная девка, Олени, но все мы в конечном счете отвечаем перед Судьбой. Даже я. – Он указал на меня, на меч в моей уцелевшей, трясущейся руке. – Этот клинок. Ты недостойна держать его, девчонка. Ты пятнаешь его прикосновением своей смертной руки.

– Я... я... – забормотала я, заикаясь.

– БРОСЬ ЕГО.

Я вскрикнула и повалилась на спину. Меня охватил такой ужас, что я не могла дышать. Мгновение я молчала, а затем, растеряв всякое чувство гордости, принялась лепетать, умоляя его сохранить мне жизнь.

– Хелена, мужайся, – сказала негромко Августа.

Она подхватила меня под мышки и помогла подняться, после чего встала рядом со мной, плечом к плечу. Я почувствовала, как она вложила мне в левую руку что-то холодное и твердое. Клинок Вангрида.

– А, игрушка Гессиса, – усмехнулся Рамайя. – Какое любопытное создание. Назови свое имя, женщина, и я заставлю твой труп запеть сладким голосом.

– Ничего я тебе не скажу, – ответила Августа, скрывая ужас под маской свирепости.

– Неманская потаскуха! – взорвался Рамайя. – Значит, вот какие у тебя покровители! – Он указал на изуродованное тело Стража. – Где коренится твоя душа? В Золотом городе? Раскрой свои секреты, и я сохраню тебе жизнь.

– По моей команде ты должна рассечь нить, – шепнула мне Августа.

– Как? – спросила я в отчаянии.

– Скоро. Ты поймешь.

Все рты на безглазом лице вдруг взревели в унисон:

– Не тебе, полутрупу, пренебрегать мной! Гнусная дрянь из навоза и кости! Твой дух – гниль! Надо было отдать тебя Гессису. Когда я разграблю владения Олени, то подвергну твою душу самым долгим пыткам! Расскажи о ее замыслах, или я вытяну их из тебя как жилы...

Все случилось очень быстро.

Августа исчезла. На миг меня охватила глубокая горечь при мысли, что она оставила меня совсем одну. Но затем с того места, где она стояла, вспорхнул огромный грач. Птица величиной почти с меня, точно выпущенное копье, устремилось Рамайя в лицо, врезалось в средний рот и вспороло клювом нёбо.

Рамайя взревел и отшатнулся, клацнул зубами, но во рту остались лишь перья. Тогда он попытался схватить Августу руками – и отпустил нить, связывающую душу Клавера.

– Режь! – прокричала Августа.

В тот же миг я осознала, что к монастырю стекаются сотни – нет, тысячи – существ. Восприимчивые к страданиям своего хозяина и привлеченные тем, что творилось в доме Капитула, легионы Сардаха оставляли дворец и устремлялись к нам.

Собрав остатки мужества, я стиснула в руке Копье Вангрида и бросилась к призрачному двойнику Клавера.

Неистовый рев разнесся в пространстве. Я замерла и подняла голову. Рамайя схватил Августу в птичьем обличье.

– Нет! – закричала я.

– Давай же! – крикнула Августа.

Я полоснула клинком по нити. Августа прокричала заклятие Нирсанар Нави. Это были ее последние слова. Рамайя раздавил птицу в кулаке.

Я закрыла глаза.

И унеслась прочь.

* * *

Я очнулась на алтаре.

Леди Фрост стояла рядом и держала меня за руку – за правую руку – и гладила, как заботливая бабушка. Плоть имела землистый цвет, внутри пульсировала боль, и все же рука была на месте. Вокруг запястья были намотаны священные бусы и ленты. Один из шаманов тоже держал мою руку, надавливая большим пальцем на центр ладони, и бормотал какие-то заклинания.

Я медленно села.

– Полегче, – мягко, с участием и заботой, сказала леди Фрост. – Не спеши.

Я вдруг поняла, что держу что-то в левой руке. Изнуренная и сбитая с толку, я тупо уставилась на нее.

Это было Копье Вангрида. Когда Реси отправила меня назад, я неосознанно, сама того не желая, забрала его с собой. Сжатое в моей руке, оно прорезало путь сквозь ткань пространства и оказалось со мной в мире смертных.

Увидев его, леди Фрост широко раскрыла глаза. Она взглянула на меня.

– Что произошло?

– Я рассекла нить, – сказала я хриплым, измученным голосом. – Связь между Клавером и Рамайя, я разорвала ее, как вы велели.

– Ты сделала, Хелена, это, – с облегчением прошептала леди Фрост. Затем поцеловала меня в щеку и заключила в объятия. – У тебя получилось, – шептала она мне на ухо. – Благослови тебя Нема. Спасибо. У тебя получилось. Все позади.

– Выпей это. – Один из шаманов протянул мне какой-то отвар.

Я взяла чашу дрожащими руками и глотнула горячее острое варево. Усталость мгновенно развеялась, как после целой кружки кафе в Киарай.

– Что теперь будет? Когда связь разорвана?

– Теперь мы можем убить Клавера. Очень скоро, – сказала леди Фрост.

– А что с Реси? – спросила я.

В отличие от прежних погружений в священные измерения, которые в момент возвращения забывались как старый сон, это оставалось ясным и осязаемым. Как будто Рамайя все еще был здесь, не далее чем в десятке ярдов от меня, за разрушенной монастырской стеной. Я с трудом подавляла желание куда-нибудь спрятаться.

Леди Фрост печально покачала головой.

– Не знаю, каким образом вы расстались, но... мы больше не чувствуем ее. По крайней мере, не в Эдаксиме.

Меня вдруг захлестнуло чувство глубокой скорби.

– Он убил ее, – сказала я тихим голосом. И поняла, что воспоминание об этом будет преследовать меня до конца жизни.

– Ты уверена?

– Я не видела, как она умерла, но сбежать она не могла.

Леди Фрост погладила меня по спине.

– Еще будет время оплакать ее.

Я кивнула, хоть и не верила в это. Только тогда в сознание вновь пробились звуки сражения. До чего жалким, сколь ничтожным это все виделось теперь!

Я свесила ноги с алтаря.

– Мы в меньшинстве даже без Клавера.

Я не испытывала радости. Что бы ни говорила леди Фрост, как бы ни хвалила и ни подбадривала, мне хотелось лечь и свернуться в клубок. У меня не осталось ни сил, ни желания продолжать борьбу.

Леди Фрост жестом велела шаманам и сопровождающим нас воинам уходить.

– Значит, нам стоит что-нибудь предпринять, верно?

XXXII

Меч в руке правого

Мы сели на лошадей и двинулись по Кларанской улице. Одержимые бестолково, оцепенело бродили по городу. Под ногами у них лежали трупы, но демоны даже не пытались поживиться. На моих глазах одного из них забили насмерть горожане, ободренные бездействием врага.

Звуки сражения доносились уже с Велеврийской улицы, когда мы обогнули Арену по западной стороне и помчались через жилой квартал. Здесь мы могли не опасаться храмовников, чего нельзя было сказать о Софьянской улице. На пересечении улицы Креуса, Софьянской и Велеврийской, в паре сотен ярдов к западу от врат Креуса, разгорелся бой. Имперские гвардейцы собрали отряд ополчения примерно в тысячу человек и вынудили их удерживать перекресток.

Храмовники сгрудились между храмом Креуса и Коллегией Прорицателей, от которой остался лишь выгоревший остов. Их словно что-то сдерживало, тормозило, и это казалось странным для многотысячного войска, способного без труда оттеснить столь малочисленные силы обороняющихся.

Я вздрогнула. Что-то вдруг разорвалось в строю храмовников, и первое, что пришло мне в голову, – черный порох. В воздух взметнулся огромный шлейф осколков и ошметков дымящейся плоти. Но потом я увидела еще один взрыв: тело неманского жреца выгнулось, подлетело вверх и, разорванное пополам, упало среди храмовников кучей мокрого тряпья.

– Это твоих рук дело, Хелена, – сказала мне леди Фрост, не скрывая своей гордости.

Я не сразу поняла, о чем речь. Жрецы получали силы от Клавера, а тот черпал их у Рамайя. Разорвав связь между Клавером и Рамайяном, я лишила их возможности поддерживать этот обмен. Как в случае со жрецами в святилище Керака, их тела переполняла враждебная энергия и, не находя выхода, разрывала их.

– К храму Немы, быстро, – распорядилась леди Фрост.

Мы пересекли улицу Креуса, подальше от сражающихся, и поехали чередой мелких улочек и проулков. Нас то и дело окликали напуганные горожане, пытались разузнать хоть какие-то новости. Далее наш путь лежал на юг по Дубравканской улице, к одноименному мосту. Подъехав к храму с севера, мы спешились и вошли внутрь.

Я слепо следовала за леди Фрост и ее свитой, столько уверенности было в ее действиях. Но теперь, когда мы оказались в этом огромном соборе, я не понимала, что нам здесь понадобилось. Казалось, мы сами себя загоняли в ловушку. Если бы сюда прорвались храмовники, отступать было бы некуда.

Я поделилась опасениями с леди Фрост, пока мы шли через северную часть собора. Но та сказала лишь:

– Это произойдет здесь.

Наконец мы оказались в главном зале. Там, вокруг исполинской статуи Немы с головой лани, собрались несколько сотен рыцарей – разношерстное воинство из хаунерцев, язычников, храмовников Саксанхильды и отважных горожан. Все были заняты делом, перетаскивали скамьи и возводили баррикады.

Посреди этого хаоса стоял Вонвальт.

Я бросилась к нему. Он обернулся, без плаща, в помятых, исцарапанных доспехах, и с таким рассечением на лбу, будто кто-то хорошенько по нему приложился. Вонвальт устало улыбнулся, не готовый к моим объятиям.

Я почувствовала прикосновение его руки к латам на спине, когда он обнял меня в ответ.

– У нас получилось, – сказала я, доставая Копье Вангрида. – Мы перерезали нить. Он лишился своих сил. Жрецы уже умирают. Взрываются!

Даже таких новостей оказалось недостаточно, чтобы внушить Вонвальту хоть немного оптимизма. У него лишь хватило сил обнять меня за плечи и кивнуть. Он выглядел изнуренным как физически, так и духовно.

– Ты молодец, Хелена, – произнес он устало. – Правда. Никто другой не смог бы этого сделать.

Его слова были полны тяжести. Мое осознание успеха, хрупкое чувство, и без того подорванное гибелью Августы – не говоря о Генрихе и сэре Радомире, – улетучилось. Что, собственно, я сделала? Десять тысяч храмовников шли, почти не встречая сопротивления, по Велеврийской улице. Жрецы мертвы, но что с того? К концу дня они возьмут город. Легионы, спешащие на запад от Ковы, будут раздавлены между стенами Совы и неодолимой мощью армий Конфедерации. Я пережила невыразимый ужас и заработала ментальных травм на десять жизней вперед, а исход оставался тем же. Клавер взойдет на трон, с тем лишь отличием, что он будет смертным деспотом. Мы остановили Рамайя, но у Клавера будут годы и десятилетия, чтобы возродить Церковь и обшарить каждый дюйм Империи и за ее пределами в поисках знаний, что позволят ему попытаться еще раз.

Даже это, казалось, не имело значения, когда войска Олени сражались против сил Казивара в священных измерениях. Кто вообще сказал, будто все это что-то значит? Небольшая стычка в войне за право даровать жизнь.

– Реси? – негромко спросил Вонвальт, словно уже знал ответ.

Я лишь покачала головой. Вонвальт стиснул зубы.

– Что ж. Значит, это все.

Разговор прервался, в то время как люди вокруг нас баррикадировали входы. Значит, здесь, под бдительным взором Немы, нам суждено было принять последний бой. Я бы мужественно встретила конец, если бы не видела, как с Равнины Бремени души без разбора уволакивались в Преисподнюю.

Из глубины собора донесся глухой удар, словно что-то тяжелое врезалось в двери.

Я взглянула на Вонвальта.

– А вот и они, – сказал он.

– Еще не все потеряно, – ответила я. – Мы еще можем их одолеть.

Я сама понимала, что несу вздор. У нас не было ни единого шанса.

– Нет, Хелена, – устало произнес Вонвальт, вынимая меч из ножен. – Это самый что ни на есть конец.

Я стояла рядом с ним у подножия статуи. Перед нами рыцари готовились к неизбежному. Многие возносили молитвы Неме, целовали ладони и касались мраморного подола ее платья, не ведая, что сама богиня и ее воинство были поглощены собственными битвами.

Не ведая, что их молитвы были бесполезны.

– Мы должны попытаться, – сказала я. Мне хотелось, чтобы Генрих был сейчас рядом. Чтобы сэр Радомир и Брессинджер были живы. – Мы не можем позволить злу победить.

Вонвальт сделал глубокий вдох.

– Порой, Хелена, зло побеждает. Так уж устроен мир.

Я почувствовала, как меня захлестывает злость.

– Вы совсем не тот человек, которого я знала.

Вонвальт резко вскинул на меня глаза. Странно, из всего, что я могла бы сказать ему, именно это ранило его сильнее всего.

Грохот и лязг нарастали. Казалось, стальные волны обрушивались на храм. По крайней мере, больше не слышно было ни шепота, ни стрекотания с жужжанием, ни капающей крови. Грозившая нам опасность была вполне себе материальной. После всего увиденного мысль, что меня могут зарезать, не вызывала беспокойства.

В конце концов двери не выдержали. Сорванные с петель, огромные створки с грохотом упали на мраморный пол. В дверном проеме, во главе своего войска, стоял Клавер.

Вонвальт зарычал, словно разъяренный зверь.

– ПравоСУДИЕ! – прогремел Клавер, и храмовники устремились вперед.

Главный зал наполнился звоном стали – нападавшие врезались в баррикады, а защитники их убивали. Это было безумие. Храмовники в первых двух-трех рядах совершенно не дорожили своими жизнями и атаковали без всякой осмотрительности, какой следовало ожидать от солдат на пороге исторической победы.

Вонвальт ринулся вперед. Я попыталась остановить его, но он так резко сорвался с места, что я успела лишь прокричать ему в спину. Я бросилась за ним, как и большинство из нас, за исключением некоторых телохранителей леди Фрост.

Храмовники остервенело ломали баррикады. Язычники с боевыми молотами крушили головы ближайшим саварцам, но их место тотчас занимали другие, хватали скамьи и растаскивали в стороны. У некоторых просто не было выбора, храмовники все набивались в храм и сминали первые ряды. Вскоре огромная масса вражеского войска оказалась практически неподвижной.

Мы продолжали рутинно убивать. Обездвиженных, прижатых к баррикадам храмовников резали и кололи во все незащищенные места: лица, горло, кисти рук... Многие убитые так и оставались в вертикальном положении. Один из солдат со срезанными губами и носом озирался по сторонам и кричал, а его руки были зажаты телами товарищей. Даже когда язычник ударил его по голове молотом с такой силой, что глаз вывалился из глазницы, несчастный не мог шевельнуться.

Никто даже не пытался остановить эту бессмысленную, беспорядочную атаку. Это был верх безумия. Ради чего атаковать нас таким образом? Мне казалось, им достаточно лишь поджечь храм. Но этими людьми командовал Клавер, и Клавер гнал их вперед жестокими, бесчеловечными призывами.

Я посмотрела на священника. Он посмотрел на меня. Сколько бы ненависти он ни питал к Вонвальту – а он его ненавидел, – думаю, в тот момент, меня он ненавидел еще больше. И не без оснований.

Мы с Вонвальтом были в самом центре. Я видела, что Клавер теряет терпение из-за стоящих на его пути храмовников. В конце концов он издал ужасающий вопль и стал пробивать себе дорогу сквозь строй собственных солдат.

– Нет, – прошептала я.

Храмовников раскидывало в стороны, точно пушечные ядра. Некоторые летели в наши ряды, один столкнулся с язычником и шлемом смял ему лицо. Другой с воплем пролетел мимо меня и умер под ударами телохранителей леди Фрост.

Клавер стоял посреди расчищенного пространства, облаченный в белые доспехи. На его лице словно была отлита маска ярости.

Вонвальт стоял напротив, с мечом в правой руке. Его лицо являло собой отражение лица Клавера.

– Не надо, – крикнула я Вонвальту. – Он по-прежнему силен!

Вонвальт меня будто и не слышал. Мне оставалось беспомощно наблюдать, как он бросился вперед, в окружение храмовников. Клавер на мгновение закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Его руки были вытянуты вдоль туловища, ладонями вперед, затем, когда Вонвальт приблизился и нанес удар, который должен был снести священнику голову, Клавер отбил меч ладонью.

Я раскрыла рот. Клинок должен был отсечь ему руку, но вместо этого просто отскочил. И так происходило снова и снова. Храмовники наблюдали, никто не осмеливался вмешаться, хотя многие из них все еще пытались прорваться через баррикады. Благодаря численному превосходству это у них понемногу получалось.

Я с трудом выбралась из свалки и разыскала леди Фрост. Она взирала на статую Немы, положив ладонь на холодную мраморную ступню Богини-Матери – с таким видом, словно стояла посреди тихого сада и любовалась цветами.

– Как он это делает? – спросила я, задыхаясь от злости, негодования и ужаса. – Мы же разорвали связь!

Леди Фрост продолжала смотреть на статую. Она улыбалась, но выглядела опечаленной.

– Ты уже знаешь ответ, – сказала она мягко. – Мы разорвали его связь с Рамайя, и теперь это злобное существо отрезано от нашего мира. И так называемые жрецы Клавера умрут. Но Клавер приобщился к древним знаниям много месяцев назад, у него еще есть немного сил в запасе. Скоро он их исчерпает.

– Но он убьет сэра Конрада!

Леди Фрост кивнула.

– Думаю, мы все здесь умрем.

Я сердито тряхнула головой. Я все еще ждала какого-то чуда. На моих глазах происходило столько необъяснимого – и ужасов, и чудесных спасений. Разве запредельно было ожидать какого-то заступничества теперь? Даже в таком безнадежном положении неужели рука Судьбы, Нема – что угодно – не положит конец этой несправедливости?

– Я не верю, что это конец! – выкрикнула я и вновь посмотрела на Вонвальта, по-прежнему осыпавшего Клавера яростными ударами. Тот не отличался ни мастерством, ни сумасбродством, и это противостояние давалось ему нелегко. Все его усилия были сосредоточены на том, чтобы направить энергию целиком в свои руки и соткать клинок из самого воздуха. Но его воодушевляла огромная армия храмовников, продолжавших прорубать себе путь в храм, и ликование тех, кто стоял в непосредственной близости и видел только, как их предводитель забавляется с Вонвальтом.

Меня отвлек чудовищный грохот справа. Баррикада наконец рухнула, и храмовники ринулись в пролом, захлестывая защитников. Я встала так, чтобы загородить леди Фрост. Она же отвернулась к статуе Немы и тихо молилась, словно вокруг никого и не было.

Теперь у меня не было ни единого шанса пробиться к Вонвальту. Воздух наполнился криками умирающих. Храмовники приближались, убивая каждого, кому хватало смелости встать у них на пути. Меня охватило странное умиротворение. Что бы ни уготовила мне судьба, я решила, что перед смертью не позволю страху или ненависти очернить свое сознание. Я намерена была сражаться, но постараться при этом умереть быстро.

Храмовники надвигались на меня. Я вскинула щит на левое плечо и приняла позицию, которой обучил меня Брессинджер.

Брессинджер. Доведется ли нам снова увидеться? Я надеялась на это.

Первый из храмовников обрушил на меня удар. Я прикрылась щитом и ударила в ответ, но меч лишь ткнулся ему в кольчугу. Второй солдат врезался в меня щитом в надежде сбить с ног, но я устояла. Неумелым выпадом я рассекла ему щеку, и он зарычал от злости, но это все, чего мне удалось добиться.

Другие храмовники заходили слева. Я не могла повернуться, не подставив при этом правый бок, и потому не видела, как убили леди Фрост. Лишь ее голос прозвучал позади меня: «Прощай, Хелена». Когда ее пронзали мечи, она ни разу не закричала. Я услышала, как ее тело ударилось об алтарь и рухнуло на пол.

Я продолжала лихорадочно отражать удары, и слезы катились по моим щекам. В конце концов у меня вырвали щит. Я видела вокруг себя лишь храмовников. Я стала пятиться, пока не уперлась спиной в статую Немы.

– Я попыталась. – Я сама не знала, кому говорила это. Мысли мои были обращены к Августе, Брессинджеру, сэру Радомиру, Генриху, Матасу, моим родителям и тысячам других умерших и тех, кого ждала смерть. Я думала о загробном мире, бесконечном и равнодушном. Думала о жизни, которой вот-вот лишусь. Мне было всего двадцать лет. Целая жизнь обрывалась, едва начавшись. Я оплакивала того человека, которым могла бы стать.

Меня повалили на пол.

Когда стальное кольцо сомкнулось надо мной и я закрыла глаза в ожидании смерти, мои последние мысли были о Вонвальте.

Конечно же.

А затем...

Затем...

Затем...

Шум.

Крики. Я кричала?

Нет.

Рев. Рычание.

Нет, это не смерть – не для меня.

– Рано, – шепнул кто-то мне на ухо.

Я открыла глаза.

Храмовники подались назад. Все оглядывались назад, на двери храма.

Оттуда доносились звуки резни. Словно в храм запустили боевых псов, целую стаю в сотню голов.

Я с трудом поднялась на ноги. Храмовники с воплями бежали мимо меня. Перебирались через баррикады, они перескакивали через трупы своих собратьев и защитников Совы и бежали дальше, в лабиринты храмовых коридоров. На меня никто даже не оглядывался, я словно стала для них невидимой. Об уцелевших защитниках тоже словно все позабыли.

Я протерла глаза, не в силах поверить тому, что видела.

Это были волколюды. Казары. Грасфлактекраг. Десятки, нет, сотни казаров, облаченных в доспехи, вооруженных громадными алебардами и ятаганами. И вместе с ними была фон Остерлен – и Лютер де Рамберт, и храмовники Зюденбурга. Боги, они уцелели. У них получилось.

– Слава тебе, Нема, – прошептала я.

Меня захлестнула странная эйфория. Над храмовниками Клавера учинили резню. Тела взмывали в воздух, точно клочки бумаги в ураган. Казаров было не остановить. Все равно что стая псов дралась над кучей потрохов.

Я стояла неподвижно, разинув рот, измученная и дрожащая, исполненная восторга, в то время как храмовники умирали под ударами ятаганов, спасались бегством или сдавались в плен. Божественное вмешательство, не иначе.

А потом я увидела Вонвальта с Клавером.

С первого взгляда было трудно понять, что произошло. Клавер, покрытый синяками в тех местах, где вены лопнули от неимоверных ментальных усилий, стоял неподвижно, по его запястьям струилась кровь. Вонвальт, изнуренный после долгой битвы, неподвижно стоял перед ним, очевидно, не в силах нанести последний, решающий удар, необходимый, чтобы прикончить священника, – потому что одним хорошим уколом все и закончилось бы.

Затем я подошла ближе и увидела. Короткий меч Вонвальта пронзил руку Клавера. Клинок прошел между средним и указательным пальцами и рассек кисть священника до запястья. Две половины свесились в стороны, а меч Вонвальта застрял в костях предплечья.

Клавер издал полный омерзения и ужаса стон и рухнул на колени. Не осталось никого, кто мог бы ему помочь. Мертвых в храме неумолимо становилось больше, чем живых. Он неуклюже зажимал разрубленную кисть, хватая ртом воздух, глядя на клинок широко раскрытыми от ужаса и потрясения глазами.

Вонвальт стоял над ним и тяжело дышал. С него ручьями стекал пот.

– Теперь, когда этот момент наконец-то настал, – произнес он усталым голосом, – я ничего не чувствую.

Клавер хватался за руку, сжимая запястье в попытке сдержать кровотечение.

– Что ты такое говоришь? – выдохнул он.

В голосе его звучало раздражение, отчаяние и опустошение.

Вонвальт покачал головой.

– Все, что ты натворил, все те люди, что ты убил, и те, что погибли по твоей вине. Вся боль и страдание, что ты принес в этот мир – и не только в этот. Я думал, что ненавидел тебя. Презирал, – он хмыкнул. – Мне бы и следовало... но...

Клавер заскрежетал зубами.

– Ради Немы, вытащи меч! – взмолился он. Слезы бессильной ярости катились по его щекам.

– Я... ничего не чувствую. Кто ты, собственно, без своей силы? Вор. Грабитель. Убийца. Дурак. Ты рядишься в одежды великого лорда. Или пророка. Но, в конце концов, что ты сделал? Взял то, что тебе не принадлежит. Украл нечто, чего ты не понимаешь. Решил, будто можешь стать кем-то, кем быть не способен. Тысячи людей заплатили за твое высокомерие.

Клавер ничего не ответил. Он лишь стоял на коленях и всхлипывал.

Вонвальт занес меч.

– Стойте! – крикнула я.

Вонвальт помедлил. Он оглянулся на меня. В глубине зала продолжалась безжалостная резня, но здесь нам никто не мешал. Контраст на грани абсурда.

– Он должен умереть.

– Знаю, – сказала я. – Должен. Но не здесь. И не сейчас. Заключите его под стражу.

Лицо Вонвальта исказилось от недоумения.

– Что?

Я чувствовала умиротворение под сенью Немы. Я была спокойна и со всей ясностью осознавала свою цель. Однажды я уже пыталась выторговать жизнь человека в Стромбурге. Тогда у меня это не получилось, и в тот момент я потеряла Вонвальта.

Теперь у меня появилась возможность вернуть его.

– Вы как-то говорили мне о процедуре. И ее важности. Мы были в Денхольце, недалеко от Лайенсвальда. Вы помните тот разговор?

Вонвальт помотал головой, но я знала, что он помнил. Вонвальт ничего не забывал.

– Даже если известно, что человек виновен, важно соблюсти процедуру. Кто знает, как все может обернуться?

– Хелена, этот человек не выйдет отсюда живым.

Я положила руку ему на предплечье.

– Кто знает, что у него за последователи? Кто разделяет его убеждения? Сколько людей потребовалось, чтобы это вообще произошло? Человек вроде Клавера не существует сам по себе. Клавер всегда говорил только то, что хотел, и действовал лишь по своему усмотрению. А теперь вы позволите ему умереть на собственных условиях?

– Едва ли это его условия...

– Послушайте! – сказала я сурово.

Вонвальт замолчал, словно я отвесила ему затрещину.

– Если убить его сейчас, все его прегрешения и ошибки умрут вместе с ним. Обнажите их. Предайте его суду. Вы сами знаете, так будет правильно. И если наказание – смерть, так тому и быть. Но, убив его здесь, не на глазах у народа, вы не остановите гниения. Вы лишь превратите Клавера в мученика.

Вонвальт смотрел на меня несколько долгих секунд. Затем перевел взгляд на Клавера. Тот, даже покрытый синяками, выглядел довольно бледным. Он потел, истекал кровью и дрожал. Жалкое, ничтожное существо. И все же нельзя было отрицать его значения.

Мы с Вонвальтом обернулись: в храме стало заметно тише. Казары завершили расправу над храмовниками и теперь стояли, тяжело дыша. Их шерсть, доспехи и набедренные повязки были запачканы кровью. Тем временем верные Зюденбургу храмовники обходили своих бывших собратьев и безжалостно добивали уцелевших.

К нам подошла Северина фон Остерлен, воплощение самой стихии, какой я знала ее в прежнее время.

– Лучше поздно, чем никогда, – сказала она как ни в чем не бывало и кивнула на Клавера. – Собираетесь его убить?

Вонвальт взглянул на священника, затем на меня.

– Нет, – ответил он. – Я буду его судить.

XXXIII

Последствия

Вонвальт как-то сказал мне, что сованцам удалось построить Империю, потому что в одном они превзошли остальных – в логистике. Они понимали, что успех военной кампании заключался не в стратегии, а в снабжении.

Если подготовку к обороне Совы сравнить с кротовой кочкой, тогда устранение последствий битвы было горой.

Своевременное вмешательство казаров и храмовников Зюденбурга переломило ход сражения, в этом не было никаких сомнений. Однако они не просто перебили десять тысяч человек. Клавер был схвачен, его сверхъестественные силы рассеялись, а жрецы полопались как перезрелые дыни, но нам предстояло еще много работы по обеспечению безопасности в городе.

Изнуренная многочисленными испытаниями, как в мире смертных, так и в священных измерениях, я не представляла, откуда взять силы на то, что требовалось проделать. Но, как и во всех государственных делах, выбора не было.

Прежде чем Клавер успел истечь кровью, люди фон Остерлен увели его, чтобы обработать раны. Священник был слишком бледен и подавлен тяжестью поражения, чтобы дать выход той ненависти, что он таил в себе. Тело леди Фрост вынесли ее уцелевшие телохранители, но сделали это аккуратно и с большим почтением.

Я окинула взглядом сцену побоища. Храм был полон звуков, стонали, плакали и кричали сотни раненых и умирающих. Кровь заливала пол, и я невольно вспомнила дворец Рамайя.

Вонвальт, фон Остерлен и краагсман Цубери принялись обсуждать множество вопросов, требующих внимания. Но мне участвовать в этом не хотелось.

Я оставила на полу свой изрубленный в щепки щит и убрала в ножны меч. Затем засучила рукава и направилась к ближайшему из раненых защитников в надежде сохранить еще хоть несколько жизней.

* * *

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Работы было очень много. Наконец-то избавленная от тяжкого бремени, взваленного на меня, я была рада просто поработать руками там, где в этом возникала необходимость.

Безопасность города стала самой насущной задачей и стояла превыше всего. Люди выстроились цепочками, набирали воду из Саубера и тушили пожары возле врат Победы и вокруг Настьянских полей. Я помогала. Когда верные Империи войска прочесали город и перебили тех приспешников Клавера, что избежали бойни на Велеврийской улице, горожан призвали таскать доски к вратам Победы. Я помогала и там. Небольшая армия плотников, раздетых до исподнего в невыносимый летний зной, удаляли обугленные балки, кололи и пилили новые и оковывали их железом. При помощи кранов, блоков и волов рабочие прилаживали балки по месту. Совсем недавно воздух наполняли крики и звон стали, а теперь кругом стоял стук десятков молотков в руках мастеров.

Мы таскали не только доски. Крепкие обитатели Петранской улицы, привлеченные к работам, перетаскивали тяжелые каменные блоки со складов каменотесов. Раствор смешивали с воловьей кровью, и рабочие, покрытые серой пылью, резали, кололи и укладывали новые блоки взамен сломанных зубцов и амбразур.

На Настьянских полях был развернут полевой лазарет, огромные навесы раскинулись на площади в несколько акров. Туда съехались лучшие лекари и цирюльники города. Они трудились не покладая рук, и я пыталась им помогать, прочесывая город в поисках уксуса, разбавленного вина, соли, трав, хлеба, меда и масла, бинтов и жгутов, банок с пиявками, а также всех астрологических и числовых карт, какие мне только попадались.

Работа кипела днем и ночью, с наступлением сумерек разжигались жаровни. Изнуренные цирюльники, раздетые по пояс и блестящие от пота, с руками по локоть в крови, выходили из шатров облиться водой, выпить эля или срыгнуть. Их помощники складывали снаружи кучи грязного тряпья и сжигали. Горожане катили тележки, нагруженные бочками с элем, вином и водой. Поскольку в казармах имперской гвардии не хватало места, к северу от лазарета была развернута огромная кухня, и там выстроилась огромная очередь из солдат, стражников и – к удивлению и глубокой признательности многих – казаров. На многих из волколюдов были гирлянды из цветов, их непрерывно благодарили за своевременную помощь. Цубери стал местной знаменитостью.

Что же до меня, то я не искала ни почестей, ни признания. Я была довольна тем, что выжила, и рада, что предотвратила не только разрушение Совы, но и восхождение абсолютного иномирного зла. Любопытно, что в большинстве своем люди никогда не узнают, насколько мы оказались близки к забвению, но это меня устраивало. Вонвальт всегда говорил, что людям лучше просто не знать. Я вдруг поняла, что впервые с ним полностью согласна.

Потребовалось три дня, чтобы обезопасить город в той мере, чтобы Вонвальт остался доволен. Удалось отловить еще несколько тысяч храмовников, большинство из которых были убиты на месте или преданы мечу вскоре после этого. Некоторых заключили под стражу, но лишь затем, чтобы позднее повесить. С одержимыми тоже расправились – если они вообще оставались одержимыми, а не пустыми автоматонами. Одного изловили далеко на севере, у врат Волка, но в конце концов все они были перебиты.

Больше всего мы опасались прихода ковосканских войск с востока, поскольку фон Остерлен предупредила, что Легионы, отступающие с территорий Конфедерации, действительно преследуются силами Казимира. Вонвальт разослал гонцов с предложением переговоров и гарантиями независимости для Конфедерации, и тем не менее утром третьего дня уцелевших защитников, измученных и усталых, построили для надлежащего подсчета.

В тот самый момент, когда мы все ждали нового нападения, ко мне явился человек с редкими в те дни хорошими новостями.

* * *

– Ну де-а, – прохрипел сэр Радомир с постели.

Рядом с ним Генрих – без левого уха, половины хвоста и левой задней лапы – скулил, тыкался в меня носом и с остервенением облизывал мне лицо и руки.

Я положила руку сэру Радомиру на плечо и, не в силах сказать что-либо, тихо плакала. Шериф лежал обнаженным, если не считать простыни на бедрах – волос на его теле оказалось куда больше, чем я предполагала, – и обожженная левая сторона туловища была обмазана мазью. Щека, разодранная одержимым, была перевязана бинтами с припарками, а между зубами вставлена плашка.

– Ж-ачит-ц, цы ыжила?

Я кивнула, и несколько слез упали ему на грудь. Генрих снова зарылся мордой мне в бедра, и я погладила его крупную черную голову. Правая рука все еще болела в том месте, где Экзекутор отгрыз ее тень в загробном мире.

– Ты выживешь? – спросила я негромко.

– Надеущь на эцо.

Я не смогла удержаться от смеха. Сердце щемило от облегчения. Он спросил меня, что произошло, и я поведала ему обо всем, умолчав о многом из того, что случилось в священных измерениях. Я избавила его от необходимости рассказывать о собственных злоключениях, хотя казалось, ему и рассказать было особо нечего. Думаю, вынужденный отказ от выпивки причинял ему куда больше страданий, чем раны. Шериф потел и трясся, но лекари не позволяли ему пить вино в тех количествах, к которым он привык. Иронично, что эти раны, какими бы жуткими они ни были, в конце концов положили конец его пагубной зависимости – хоть это и превратило его выздоровление в пытку.

Я довольно долго сидела с ним, держала его за руку, разговаривала и коротала время. Ближе к вечеру со стороны Настьянских полей стал доноситься шум. Я велела Генриху остаться с сэром Радомиром и вышла из шатра. Сердце рвалось из груди. У меня не осталось ни сил, ни желания вновь идти сражаться, и больше всего я опасалась, что подошли войска Конфедерации. Но, вместо того чтобы готовиться к новой битве, солдаты и казары на Настьянских полях ликовали.

– Что происходит? – спросила я ближайшего из них.

– Кончено! Лорд-регент заключил мир с кованцами! Война закончена, слава Неме!

Меня захлестнула волна облегчения. Но я не осталась праздновать с остальными. Ментально, физически и духовно вымотанная, я двинулась вверх по улице, пересекла Саубер, миновала здание стражи и дошла до Императорского дворца. Дорога заняла у меня почти два часа. Я прошла через Зал Одиночества, коридоры и помещения южного крыла и отыскала свои покои.

Там, в тишине и умиротворении, я улеглась в кровать и уснула.

* * *

Сэр Радомир выжил – чего нельзя было сказать о многих других.

Лучшие из хаунерских лордов, что отважились отправиться на юг, те немногие, что откликнулись на призыв Вонвальта, отдали жизни, защищая Сову. Как будто обиженный, отчужденный ребенок жертвовал собой ради отца. В последующие дни и недели им устроили пышные погребения, и это было правильно. Мне лишь было горько оттого, что все это вообще произошло.

Граф Майер погиб, ворчун герцог Гофман тоже. Столь много сделавшая капитан Райнер была тяжело ранена на улице Александры Доблестной и скончалась через две недели. Барон Хангмар, спасший Вонвальта в Долине Гейл и последовавший за ним здесь, в Сове, получил тяжелые увечья и прожил калекой еще несколько лет.

Ллир кен Слейнедаро, бригалийская военачальница, которая повела в бой лучшие силы язычников, выжила и заработала еще несколько шрамов – к впечатляющему числу уже имеющихся. Я была рада узнать, что и сэр Герольд уцелел, хоть это меня и удивило, поскольку сражался он в самых тяжелых сценах.

Так странно выжить и жить дальше, тогда как многие другие погибли. Казалось неправильным наслаждаться жизнью после них, видеть, ощущать и осязать, слышать, терпеть и переживать то, чего они уже не могли – и никогда больше не смогут. В то время как все вокруг радовались, что пережили эти исторические события, и не видели в этом ничего иного, кроме возможности обмениваться историями о войне, я чувствовала лишь... вину. Тяжелый груз вины.

Но я вынуждена была нести его.

* * *

Столько дел, столько вопросов требовали внимания Вонвальта, что я вновь увидела его лишь через неделю. Произошло это на совете в кабинете Императора. Там собрались хаунерские лорды, которых я знала только в лицо, выступающие от имени своих убитых сеньоров. Наиболее заметной из всех была капитан Ллир. От меня не укрылось, что ее присутствие было не по вкусу сованцам, вопреки всему, что драэдисты сделали для их спасения. Будь на их месте Майер, Гофман и Хангмар, атмосфера царила бы совсем другая.

Кроме того, присутствовали Цубери, Ран-Джирика и Кимати. Я этого не видела, но последний, вероятно услышав – или учуяв – приближение своих собратьев, покинул Дворец и тоже вступил в сражение. Казар Киарай располагался далеко на юге, и регулярно их видели только храмовники, поэтому появление волколюдов в столице вызвало немалое оживление среди горожан.

Были там и Северина фон Остерлен с Лютером де Рамбертом. Я была рада видеть обоих, но нам пока не выпало возможности толком поговорить.

Больше всего на этом совете бросалось в глаза отсутствие доспехов. Я так привыкла видеть всех в кольчугах, латах и сюрко, с мечами на поясах. Теперь же на всех была повседневная одежда: дублеты и чулки, головные уборы, на казарах – саронги. Голову фон Остерлен покрывал платок, как это бывало в мирное время, и казалось примечательным, что маркграфиня сохранила верность неманизму после всего, через что ей довелось пройти.

– Милорд, что насчет священника? – спросил Вонвальта кто-то из молодых хаунерских лордов.

Вонвальт, непривычно маленький без своих пышных доспехов, кивнул словно самому себе. Лицо его стало бледным и осунулось. Управление делами Империи явно не шло ему на пользу.

– Я собираюсь судить его.

Было заметно, что собравшимся это не понравилось. Многие пытались убедить Вонвальта, что Клавера необходимо убить, и как можно скорее – так настойчиво, что даже я стала сомневаться в собственном убеждении. Однако Вонвальт принял решение, а когда Вонвальт принимал решение, никакая сила в известном мире не могла его поколебать.

– Магистрат распущен. Вы намерены восстановить его?

Вопрос задала фон Остерлен, и он не был лишен остроты. Теперь, когда непосредственная угроза была устранена, оставалось разобраться с болезненным вопросом легитимности Вонвальта. Вооруженный переворот не стал бы чем-то новым для Совы, и в прошлом немало правителей добилось власти при помощи оружия. Но хоть Вонвальт, без сомнения, спас город и был одним из очень немногих, кому доставало прозорливости вкупе с жестокостью, чтобы сохранить его, тихая и необъяснимая смерть Императора вызывала недоумение среди самых преданных ему людей.

Вонвальт покачал головой.

– Нет. Я долго размышлял над этим. И хоть я убежден, что Магистрат представлял силы добра в этом мире, думаю, настало время полностью изъять тайные знания из рук смертных.

Это заявление вызвало переполох.

– Что вы имеете в виду?

Вонвальт указал на меня.

– Несколько месяцев назад я предпринял экспедицию в Пограничье. Клавер выкрал ряд манускриптов из Хранилища Магистров. Как нам довелось видеть, он применил содержащиеся в них знания с ужасающими последствиями. Хелене хватило хладнокровия сжечь книги в святилище Керака.

Интересно было наблюдать за реакцией окружающих. Лишь немногим в Империи доводилось видеть магию в действии. Но многим она представлялась секретным оружием сованцев, чем-то, что давало Империи преимущество перед другими народами мира. Если учесть, что оставались носители тайных знаний – казары, с одной стороны, и драэдисты на севере, с другой, – могло показаться, что мы лишаем себя важного орудия для поддержания паритета с этими странами.

Но Вонвальт был непоколебим.

– Главную опасность для Совы представляет сама Сова, – сказал он. – Если бы не Сова, не было бы войны с Конфедерацией. Если бы не Сова и храмовники, не было бы опасности для Киарай, или Кареша, или любых других народов на Южных равнинах. – Он выдержал паузу. – Нет. Чтобы добиться мира, Сова должна прекратить развязывать войны.

– Из ваших слов можно решить, что у вас планы насчет Легионов! – сказал кто-то с тревогой.

Вонвальт покачал головой.

– Нет. Но поползновениям Империи на восток пора положить конец. Война с Конфедерацией – совершенно бесплодная затея – окончена. Проблема магических способностей состоит в том, что искушение прибегнуть к ним никогда не исчезнет. Клавер многого добился за очень короткий срок, при этом нельзя сказать, что он отличался большим умом. Что если бы Натаниэль Кейдлек, в десятки раз превосходящий Клавера, оказался более амбициозен? Если бы он решил сыграть более значительную, более активную роль в падении Империи? Нет. Как не может быть восстановлен Магистрат, по той же причине следует очистить Сову от магии. Слишком долго народ стремился упрочить власть в руках отдельных людей. Власть должна быть рассредоточена, а не собрана в одних руках.

– Сэр Конрад, – вновь подал голос кто-то из хаунерских лордов, – что вы намерены сделать? Пожалуйста, говорите ясно, как есть.

– Я выражаюсь предельно ясно, – сказал Вонвальт. – Но вы правы. Будем говорить прямо. Я намерен упразднить Империю.

Нет смысла описывать то возмущение, последовавшее за его словами. Это нетрудно представить. Я была удивлена не меньше остальных. Конечно, я знала, что Вонвальт обещал уступить драэдистам значительные территории в Хаунерсхайме и Толсбурге в обмен на их помощь. Но в глубине души я сомневалась, что ему хватит духу довести дело до конца.

Похоже, я не так уж хорошо его знала.

– Так вот почему вы расположили Легионы за пределами Совы, – догадалась фон Остерлен, после того как Вонвальт рассказал о соглашении, заключенном в Великшуме. – Вы намерены объявить им о своих планах, прежде чем открыть ворота.

– Верно, – сказал Вонвальт.

– Не понимаю вашего возмущения, – высказалась капитан Ллир. – Без нас вы бы все были мертвы.

– Лорд-регент, прошу вас, – взмолился один из хаунерцев, не обращая внимания на бригалийку. – Нельзя доверять драэдистам, они десятилетиями ведут войну на севере.

Ллир от души рассмеялась.

– А кто, по-твоему, начал эту войну?

– Тебя никто не спрашивал, северянка...

– Довольно, – стальным голосом отрезал Вонвальт. – В обмен на войско в три тысячи человек и шаманов – и, думаю, нет нужды напоминать об их роли – я обещал уступить Северные марки Хаунерсхайма и Толсбурга. Это земли драэдистов, и так было на протяжении многих тысяч лет.

– Вы отдаете им Моргард!

– Он уже у них.

– Это трусость!

Вновь поднялся гул голосов, но на сей раз в защиту Вонвальта. Вонвальт вскинул руку, требуя тишины, и добился ее.

– Ничего подобного. Я дал слово и сдержу его.

– Люди на севере взбунтуются, – сказал нерешительно другой хаунерец.

– На севере все до последнего – язычники, – возразил Вонвальт. – Я лишь юридически закреплю то, что имеет место фактически.

– Легионы это не поддержат.

– В последний раз, когда Легионы пытались усмирить север, их перебили всех до одного, а Император лишился сына.

– Как вы намерены поступить с храмовниками? – спросила фон Остерлен.

– Керак будет оставлен и Цетланд. К югу от Зюденбурга нет ничего, что можно было бы с полным основанием назвать святыми землями. Вы можете сохранить титул маркграфини, если желаете, и восстановить Зюденбург. Храмовники из Ордена саксанских рыцарей продолжат защищать паломников на пути к Балодискирх, хоть я надеюсь, что защита больше не потребуется. Я прослежу, чтобы Орден был включен в Имперский список почета. Империя обязана вам жизнью.

Фон Остерлен склонила голову в знак благодарности.

– Если Империя обязана жизнью моему Ордену, то и казарам она обязана тем же.

Вонвальт кивнул.

– Согласен. Я просил краагсмана Цубери и Ран-Джирику подумать, как мы можем их вознаградить.

– Думаю, вы достойно их вознаградите, оставив Пограничье.

– Да, полагаю, что так.

Я смотрела на сидящих за столом, и во мне нарастал пессимизм. Расположение, что снискал Вонвальт, сохранив Сову, имело временный характер. Но те огромные территории, от которых он призывал отказаться, все равно оказались бы оторваны от Империи. Если бы Вонвальт не уступил север, драэдисты вернули бы его силой. Даже если бы Вонвальт захотел разместить гарнизоны в Кераке и Цетланде, ему бы не хватило храмовников, и Пограничье в свою очередь отошло бы саэкам. В действительности Легионам, отступившим к западу от Ковы, едва хватало сил удержать то, что оставалось от Империи, не говоря уже об оккупированных землях в Ковоске. Вместо того чтобы допустить очередное кровопролитие, Вонвальт просто отсекал конечность в надежде, что тело выживет. И если ради этого ему пришлось навлечь на себя гнев нескольких лордов, он был к этому готов.

– А вы что намерены делать, сэр Конрад? – спросил сэр Герольд. Это были его первые слова за все время, что продолжался совет.

– Имеете в виду, сверх и помимо того, что я уже сделал? – В голосе Вонвальта звучала ирония, которую, как мне казалось, мало кто уловил.

Однако сэр Герольд не сдержал улыбки.

– Именно.

– Как я уже сказал, я собираюсь судить Клавера.

– В качестве кого?

– В качестве Правосудия. Последнего.

– А после? – не унимался шериф. – Император и все его наследники мертвы. Линия Хаугенатов прервана. Вы намерены править Совой?

– Я пока не решил, – только и ответил Вонвальт, и на этом совет был окончен.

* * *

Мне удалось побыть с Вонвальтом наедине лишь вечером следующего дня. И даже тогда его ждала уйма дел. Но казалось, эти бесконечные заботы его не тревожили.

– Если позволить людям думать, будто тебя можно беспокоить в любое время, они и будут беспокоить тебя в любое время, – сказал Вонвальт.

Стоял приятный, теплый вечер, мы расположились на террасе, что примыкала к Императорскому кабинету. На нас были свободные повседневные одежды, и мы наслаждались прекрасным вином. Мне вдруг вспомнилось, как я впервые увидела Императора. Он тогда предложил мне пьолскимского шестидесятилетней выдержки, словно для него это был сущий пустяк.

– Почему вы послушали меня? – спросила я после того, как мы почти час проговорили о битве.

Я ждала, что Вонвальт спросит, о чем это я, однако он прекрасно знал, что я имела в виду.

– В храме Немы, – промолвил он и окинул город задумчивым взором. Здесь, в этом крошечном оазисе над Совой, можно было сидеть, даже не догадываясь, что была какая-то битва.

– Да.

Вонвальт долго хранил молчание. Я показала ему Копье Вангрида, он осмотрел его и держал в руке на протяжении всего нашего разговора. Вонвальта тянуло к нему, как мотылька на огонь, но вещица, столь непримечательная и непостижимая, не поддавалась изучению. Он настоял, чтобы я держала Копье при себе, пока не решу, как лучше всего с ним поступить. В конце концов этот артефакт мог оказаться не в тех руках, и с его помощью можно было прорезать ткань пространства и попасть прямиком в священные измерения.

– Помнишь, что я сказал тебе в Зюденбурге?

– Что вы не образец для подражания, каким я вас считала? Этот разговор я никогда не забуду.

Вонвальт снова погрузился в молчание. Потом он сказал наконец:

– Так вот, наверное, я захотел стать таковым.

– Образцом для подражания?

– Чем-то близким к этому, – он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. – Думаю, я так... устал от того, что плохие люди побеждают. Не потому, что они правы, а потому, что безрассудны. Бесстыдны. И не только в Пограничье, или на востоке, или на северном побережье. Такие есть даже в Сенате, люди, которые говорят ужасные вещи, такие вещи, которых лет десять назад никто и не думал говорить, – он свел вместе указательный и большой пальцы и посмотрел мне в глаза. – Они пробуют воду. Сначала поступками, которые должны рассердить, затем оскорбить, и в конце концов – нарушить принципы. И ничего не происходит. Ничего не делается, чтобы остановить их. Мы же стоим на стороне добра, закона и порядка, верим, будто те, кто управляет обществом, должны подавать личный пример – и мы допускаем подобное. Мы так поглощены игрой в честность, приверженностью правилам, что парализуем себя. Я так устал от скверных людей. Наблюдать, как они пробуют, шаг за шагом испытывают границы в своих злодеяниях, а потом исправлять положение становится поздно. Это... все равно что сидеть на верхнем этаже горящего дома. Сначала ты чувствуешь запах дыма, потом ощущаешь жар пламени. К тому времени, как ты решаешь покинуть дом, все пути отрезаны, – он пожал плечами. – Я хотел бороться за хорошее, сделать хоть что-нибудь. Не ждать, пока дом сгорит, а взять ведро воды и начать... – Он вытянул обе руки, словно охватывал два воздушных шара, и его голос задрожал. – Бороться с огнем. И это было приятное чувство, Хелена. Приятно что-то сделать.

Мне хочется жить в таком мире, где мы можем хватать плохих людей, судить их и сажать в тюрьму. Я всегда хотел жить в таком мире. Но если человек, о котором идет речь, являет собой великое зло? Что, если он наделен властью, совладать с которой неспособны никакие земные силы? Что, если он стоит во главе целой армии?

– Немногие решатся обжаловать ваши методы, – заметила я. – Армию, намеренную свергнуть Императора, едва ли можно рассматривать с правовой точки зрения. Это военное дело. А вы спасли город.

– Ты спасла город, – совершенно искренне произнес Вонвальт. – Большинство даже не подозревает...

– Если честно, я бы предпочла, чтобы так оно и оставалось.

Вонвальт помолчал, искоса глядя на меня. Но в конце концов кивнул.

– Знать бы, что там происходит, – проговорил он задумчиво.

Я сама задавалась этим вопросом. Когда я в последний раз видела загробный мир, воинство Олени атаковало Дворец Крови. Я уже говорила об этом Вонвальту раньше, но у него не было желания лично входить в священные измерения, особенно с уничтожением души Правосудия Августы. Кроме того, он собирался навсегда запечатать проход. Множеству вопросов, касающихся посмертного мира, суждено было остаться без ответа.

Быть может, эти вопросы и вовсе не следовало задавать.

– Я стараюсь много об этом не думать, – сказала я.

– Думаю, в нынешних обстоятельствах это разумно. Остается лишь надеяться, что силы порядка одержат верх. Но времена, когда мы могли ввязываться в их дела, прошли.

Теперь, вспоминая тот разговор, я удивляюсь, с какой легкостью Вонвальт лгал. И как убедительно. Мне следовало догадаться. Мысль, что он так просто оставит этот вопрос, зная, что поставлено на карту, была нелепой. Думаю, таким образом он пытался уберечь меня. И в кои-то веки я была рада этому.

– Вы действительно собираетесь разделить Империю? – спросила я.

– В значительной ее части, да, хотя сомневаюсь, что в исторических трудах на это взглянут именно так. Я даже не уверен, что это надолго. Память коротка. А безоглядной глупости в избытке. Возможно, однажды меня и вовсе сочтут ненормальным, а то и вовсе злодеем, – он хмыкнул. – Меня бы это не удивило. Святой Клавер, стремящийся спасти Империю. Нема, почему нам вообще есть до этого дело?

– Что вы будете делать, когда осудите Клавера?

– Я сказал, что еще не решил.

– Это вы сборищу лордов сказали, что еще не решили, – заметила я многозначительно.

Вонвальт печально улыбнулся.

– Мне больше не место в Сове.

– А как насчет моего места?

– Твое будущее зависит от тебя. Сколько тебе, двадцать? У тебя вся жизнь впереди.

– И что мне делать? После всего, что я увидела и узнала? Без друзей, без семьи, без дела и цели?

Я сама удивилась, с какой горечью это произнесла. Вонвальт отвергал меня, явно и неприкрыто, и все же... Хотела ли я оставаться с ним и дальше? Возможно, и нет. Я определенно не хотела становиться его любовницей или женой, и едва ли я что-то выиграла бы, просто сопровождая его в качестве спутницы. Как между нами могли сложиться нормальные отношения? И вообще, должны ли они быть нормальными? Существовали и более странные пары.

– Хелена, ты не привязана ко мне. И ничем мне не обязана, а если даже была, то уплатила долг тысячекратно.

– Все, что я собой представляю, то, чем я стала, каждая грань моего существа сложилась за время, проведенное с вами. Долгие годы я только и делала, что стремилась произвести на вас впечатление, заслужить вашу похвалу. Я стала воспринимать себя, исходя из вашего ко мне отношения.

– Знаю, – прямо ответил Вонвальт. – Наши отношения не так уж просты, не буду прикидываться, будто это не так. Но именно потому, что ты определяешь себя в таком ключе, мысль о разлуке видится тебе катастрофой. Обещаю, пройдет полгода, и я стану лишь далеким воспоминанием, и ты удивишься, как вообще умудрилась привязаться к отдельному человеку.

– Это вы исповедовали идею связанности. – Мне казалось, будто Вонвальт ведет себя снисходительно, но это, конечно же, было не так.

Он кивнул.

– Не отрицаю. И пришло время разрубить этот узел. Мне больше нечему тебя обучить. Если ты останешься со мной, то обречешь себя на заурядность. И положа руку на сердце, я предпочел бы умереть, чем растрачивать твой потенциал на себя.

– Мой потенциал, – повторила я с горечью.

Вонвальт молча пил вино. Я смотрела, как солнце скрывается за храмом Креуса. Даже в тени жара не спадала, и воздух оставался влажным.

– Я напугана, – призналась я наконец. – Кажется... я столько всего могу. Сразиться в битве, отправиться в загробный мир, схватиться с демоном... Но после, когда остывает кровь, я не чувствую, что способна повторить это. Страх возвращается. Я сомневаюсь в себе и в своей храбрости. Я думаю о той Хелене, что пробралась в Керак или сражалась в битвах, и кажется, будто я вспоминаю жизнь и поступки кого-то другого.

– Ох, это никогда не проходит, – почти небрежно промолвил Вонвальт. – Ты мыслительница, Хелена. Как и я. Во времена Рейхскрига было так же. Кампания. Сражения. По несколько раз за месяц. Иногда по целому дню напролет. Остаешься в живых, и тогда... Сознание переворачивается с ног на голову. Думаешь, как близок был к смерти. Один неверный шаг, неудачный выпад... – он пожал плечами. – Так уж устроен твой разум. Сделай себе одолжение и прими это как данность. Ты постоянно будешь сомневаться в себе. Это в том числе делает тебя хорошим человеком. А вот зло этому совершенно не подвержено, и в этом вся беда. Нам всем не помешало бы почаще погружаться в себя, проявлять больше сочувствия.

Вновь повисло молчание. Эти слова, мудрые, сказанные непринужденно и вместе с тем авторитетно, оказались столь близки моей душе, что от предстоящей разлуки стало еще больнее. Но Вонвальт был прав. Ему следовало покинуть Сову. А мне предстояло идти своей дорогой. Эта мысль неожиданным образом взбудоражила меня.

– Хочешь знать, что я думаю, Хелена? – спросил Вонвальт. Он достал трубку и принялся набивать табаком.

– По поводу?

– Почему я послушал тебя? В храме.

– И почему же?

– Потому что я думаю, только ты могла удержать меня. От убийства Клавера. Думаю, в этом состояла цель твоей Связанности в потоке времени. Думаю, наша встреча в Мулдау была предопределена. Думаю, ровно такими наши отношения предполагались Судьбой. И думаю, ты достигла именно того, чего должна была достичь, чего ждали от тебя Олени, Эгракс, Реси и леди Фрост. Ты права, убить Клавера было бы ошибкой. Я убежден, предать его суду сейчас – единственный способ гарантировать, что он умрет навсегда.

Я задумалась.

– И все-таки это не ответ на мой вопрос.

Вонвальт улыбнулся и закурил трубку. Сделал глубокую затяжку, а затем отпил глоток вина.

– Ты сказала, что долгие годы воспринимала себя, определяла себя, исходя из моего к тебе отношения. Что ж, возможно, я стал воспринимать себя, исходя из твоего отношения ко мне.

XXXIV

Гибель идеи

Сова понемногу возвращалась к привычной жизни. За две недели врата Победы были отремонтированы, как и орудия на Эстранской стене. Казары достигли своей цели и покинули Сову – заслужив благодарность горожан и получив гарантии, что храмовники их больше не потревожат.

Легионы расположились лагерем за пределами города, переформированные, накормленные и перевооруженные, и оставались там несколько месяцев на тот случай, если бы Конфедерация Ковы решила, что условия мира все-таки несправедливы, и попыталась захватить Сову, пока та ослаблена. Но дом Казимир, во главе с непокорной Илианой, благодаря рейду казаров и фон Остерлен, лишился запасов черного пороха и, как Двуглавый Волк, утратил вкус к войне.

То было время смерти. Не только храмовников, которых массово вешали на специальной виселице, возведенной у здания Имперского Суда, но также их многочисленных сторонников и пособников. Некоторые из этих людей встретили крайне плачевный конец. Я слышала рассказы о том, как резиденции млианаров брали штурмом, сенаторов вместе с прислугой выволакивали на улицу и забивали насмерть. Других судили и вешали. Однако многие сбежали еще во время чистки, устроенной Вонвальтом ранее, – чтобы уйти от ответственности и доживать свои дни в безвестности.

Но в списке повешенных недоставало одного громкого имени. И в этом деле Вонвальт не намеревался идти на уступки.

* * *

– Вам нет нужды судить его, – сказала фон Остерлен.

Это было ранним утром в день суда. Мы собрались в личных покоях в здании Имперского Суда, избранных Вонвальтом в качестве личного кабинета. К нам присоединился и сэр Герольд. Его стражники были заняты как никогда в своем стремлении восстановить порядок в Сове.

– Она права, – согласился шериф. – Он привел армию к столице. Убейте его как изменника. Тут и разбирать нечего, все ясно. Каждый прожитый им день – это день в пользу наших врагов.

– Вы сомневаетесь во мне, сэр Герольд? После всего, что я сделал? – спросил Вонвальт.

Шериф прокашлялся, не уловив иронии в голосе Вонвальта.

– Вовсе нет, милорд регент, – сказал он.

Удивительно, как быстро все признали этот титул. Вопреки возрастающим опасениям хаугенатов Вонвальт определенно мог остаться при власти, если бы пожелал.

Вонвальт отмахнулся, у него не было ни времени, ни настроения для шуток.

– Я знаю. Но тут многое поставлено на карту. Я не просто хочу отсечь ему голову. Иначе я бы сделал это еще в храме. И знаете, почему я этого не сделал?

– Потому что так сказала Хелена, – сухо сказала фон Остерлен, глядя на меня.

Вонвальт стиснул зубы.

– Хелена поняла то, что я и сам должен был понимать. Человек вроде Клавера не мог подняться так стремительно и высоко без поддержки множества людей, открытой или молчаливой. И хоть в наших глазах этот человек воплощает зло, придет время, когда люди будут оплакивать его как неманского мученика, – он покачал головой. – Нет. Хелена права: если я казню его, он уйдет, сохранив остатки достоинства. Чего хочу я? Чтобы люди запомнили его таким, какой он есть. Трусом. Деспотом. Молва разойдется, и что же его сторонники, которые смогли сбежать от правосудия и замышляют новые козни? Их дело загниет на корню. Я хочу вытащить Клавера на ослепляющий свет, вместе с его безумными идеями, чтобы он брыкался и вопил, – и выложить, как труп на столе цирюльника. Я хочу вскрыть его безумие на глазах у всего города. И когда все увидят, во имя чего все это совершалось, все эти разрушения, смерть и ужас, ради безумных убеждений какого-то жаждущего власти священника?

Его станут презирать.

* * *

Разумеется, никто не стал представлять Клавера на судебном процессе. И это вопреки обычаю, согласно которому этим должен был заняться первый законник, получивший дело. На моей памяти такое случалось лишь однажды, в маленьком городке, где никто не взялся защищать растлителя детей. В таких случаях обвиняемым приходилось защищаться самостоятельно. Как правило, получалось у них скверно.

Мы покинули покои Вонвальта и с трудом прошли сквозь плотную толпу. Вонвальту и раньше приходилось участвовать в процессах, собирающих толпы народу, но это было нечто совершенно иное. Прежде такое столпотворение бывало только в день игр. Люди жаждали крови. Стражники сэра Герольда, прибывшие едва ли не в полном составе, образовали для нас живой коридор.

Люди что-то кричали Вонвальту, тянули к нему руки, пытались коснуться, как другие пытались бы коснуться святого. Многие плакали от переполняющего их чувства благодарности. Люди называли его «избавителем», «спасителем Совы» и падали ниц. Его призывали остаться, принять на себя правление и провозгласить себя Императором.

Впрочем, встречались и недовольные. На каждые девять человек, восхваляющих Вонвальта, приходилось по одному, кричащему «тиран». Вонвальт, ветеран судебных процессов, не реагировал на эти выкрики.

Естественно, под судебный процесс он выбрал главный зал. Это был далеко не первый зал суда, в котором мне довелось побывать, но определенно самый внушительный. Он походил скорее на парадный зал, чем казенное учреждение – обилие резных деревянных панелей и светильников, расписные своды, увешанные картинами стены, бюсты и множество изображений Аутуна.

Внутренним устройством зал суда ничем не отличался от любого другого в Империи. У южной стены располагалась скамья блюстителя – кожаное кресло на возвышении, у подножия внушительной статуи в виде волка, стоящего на задних лапах. По правую руку помещалась ложа присяжных, примерно на двадцать мест, а напротив возвышения – скамьи обвинения и защиты. Слева сквозь огромные витражные окна врывались потоки заливающего все вокруг света.

Больше всего меня удивило, что Вонвальт не взял с собой ничего, кроме тома Неманских догматов. Я видела, как он заложил полосками бумаги нужные страницы. Обычно Вонвальт брал ворох бумаг, несколько сборников прецедентов и нередко просил меня собрать в ближайшем судебном архиве записи по всем схожим делам. Теперь же при нем был только этот священный текст, и ничего больше. Я не знала, что он собирался сказать. Единственное, о чем он попросил меня, – это принести Копье Вангрида, хоть я с ним и так не расставалась.

Людей на скамьях для публики теснилось вдвое больше положенного. Были среди них и простые горожане, но большей частью – лорды и леди. Уж такие порядки царили в Сове. Кроме того, были и рыцари, участвовавшие в битве. Эти намеренно явились в своих геральдических цветах, и всюду в глаза бросались красные с желтым и синим сюрко городской стражи и пурпур имперской гвардии.

Блюстителем над судебным процессом выступала женщина из Зобривских Садов. Отведенная роль явно была ей по душе – в конце концов, что еще могло бы столь стремительно возвысить репутацию, как не это разбирательство? Добросовестно, словно позабыв на время об историческом значении происходящего, она провела все предваряющие процедуры, и присяжные, двадцать человек из числа достойных горожан, были приведены к присяге.

А затем ввели Клавера.

Вонвальт ни разу не посетил Клавера, пока тот находился в тюрьме. Но я знала, Вонвальт приложил все усилия, чтобы с этим человеком обращались как с обычным преступником. Его единственное – и непреложное – предписание сводилось к тому, чтобы Клавер никоим образом не пострадал. Его не следовало бить или морить голодом – и уж само собой, нельзя было допустить его самоубийства. Не должно было возникнуть никаких сомнений в том, что Клавер способен предстать перед судом.

Занятно, когда я впервые увидела Клавера, он, как и многие неманские священники, изо всех старался показать смирение и бедность. Носил поношенные одежды, часто ходил босиком и редко мылся. Затем я видела его в Долине Гейл, под Кераком и, наконец, в Сове, и выглядел он как воплощенное божество. И как бы я ни ненавидела его, сколь бы ни был велик соблазн изобразить его презренным и убогим, в действительности его облик производил неизгладимое впечатление. Облаченный в великолепные доспехи, более упитанный и мускулистый за счет запасов из замковых кладовых и, как правило, во главе армии. За те месяцы первоначальное впечатление об этом пронырливом, тощем человеке успело изгладиться.

И вот я снова его испытала.

Клавер был пришиблен крушением всех своих замыслов. Лишенный своих сил, как военных, так и сверхъестественных, он вдруг обрел человеческий облик – в буквальном смысле. Я едва узнала его. Он казался таким ничтожным. Он исхудал, как если бы страдал от некой изнуряющей болезни. И все равно лицо его сохраняло неизменное выражение отвращения. На губах играла презрительная усмешка. Он потерял все, убил тысячи людей, однако ничто не могло смирить его.

– Бартоломью Станислаус Клавер. Вы обвиняетесь... что ж, скажем прямо, в таком количестве преступлений, что нам не хватит времени перечислить. Но в ключевых пунктах обвинение сводится к измене, ереси, подстрекательству к ереси, краже незаконных магических средств, а также их применению, противозаконным связям, подстрекательству к беспорядкам... – блюстительница покосилась в бумаги, – ...чрезвычайному числу убийств, отмене распоряжений Правосудия, нападению на Правосудие или его свиту и... – она вновь бросила взгляд на страницы обвинения, – ...множеству других преступлений. Насколько я понимаю, вам был представлен полный список для ознакомления?

Подсудимый хранил молчание.

– Все так, миледи, – сказал Вонвальт.

Блюстительница с благодарностью улыбнулась ему. Затем вновь обратилась к Клаверу, и улыбка мгновенно померкла.

– Что вы скажете в свое оправдание?

Клавер молчал и лишь свирепо глядел на Вонвальта.

Блюстительница, с таким видом, словно вела дело о краже буханки хлеба, обратилась к секретарю, сидящему перед ней, но достаточно громко, чтобы слышали все.

– Да будет известно, что подсудимый ничего не сказал, и по умолчанию принимается заявление о невиновности.

Эти слова были встречены бурным возмущением среди публики. Вонвальт терпеливо ждал, пока уляжется гул. Наконец-то воцарилась тишина.

– Милорд регент, – обратилась блюстительница к Вонвальту, – вы можете высказаться.

Вонвальт поднялся. В зале стояла полная тишина. Прежде ничего подобного не случалось. Никто не знал, чего ждать.

– Принципы, – произнес он, обращаясь к присяжным. Он положил одну руку на свод Неманских догматов, расставив пальцы, словно опираясь на него. Другая рука была вытянута вперед, большой и указательный пальцы сомкнуты. В тот момент он походил скорее на профессора, чем на служителя закона. – Сегодня, дамы и господа, мне бы хотелось поговорить о принципах. Ведь принципы окружают нас повсюду. Само наше общество, иерархия императоров, сенаторов, лордов и простых людей, все построено на принципах. Наше взаимодействие друг с другом строится на них же. Язык есть не что иное, как построенная на принципах последовательность звуков, которые мы произносим и которым придаем значение.

Принципы, дамы и господа, порождают порядок. Стабильность. Мы, человеческие создания, любим стабильность. Как любил повторять один человек, которого я знал и когда-то очень уважал: когда я просыпаюсь по утрам, для меня имеют значение три вопроса, – Вонвальт показал три пальца. – Жив ли Император. Стоит ли марка столько же, сколько и вчера. И в безопасности ли границы. Если ответ на все три вопроса утвердительный, значит, нас ждет еще один день процветания.

Стабильность есть противоположность хаосу. Это уверенность, что, проснувшись утром, я могу прожить день в спокойствии и безопасности. Осознание, что мои труды принесут пользу мне и моим собратьям. Возможность исполнять общественные обязанности и платить налоги. Посещать храм. Уважать старших и наслаждаться отдыхом. Возможность высказываться, не опасаясь необоснованных репрессий.

Хаос, напротив, есть провозвестник зла. Не зря Неманская церковь долгое время называла князя Казивара главным проводником хаоса. Хаос – это свирепая и бесконтрольная, заразная болезнь. Это бедствие. Это война, гибель и смерть. Это полное отсутствие структуры, что делает невозможным цивилизованное существование.

Стабильность и принципы, которые ее порождают, проистекают из нашей веры, что некоторые явления абсолютны. Незыблемы. Мораль и этика, которые превыше законов, созданных человеком. В рамках моей практики мы бы назвали это естественным правом, и я придаю ему большое значение. И нетрудно понять почему: существуют порядки, естественные по своей сути. Которые, как бы мы ни выстраивали общество, относятся ко всем, мужчинам и женщинам. Мы рождаемся свободными. Мы наделены правом на жизнь. Правом на свободу. Правом на свободу от злонамеренного причинения боли. Правом пользоваться системой правосудия, общей для всех граждан.

И мы, сованцы, создали общее право, чтобы придать значение этим естественным законам. Свести в систему то, что мы сознаем инстинктивно. Общее право представляет собой свод правил, которые обеспечивают стабильность. Не просто руководство по нравственности, а инструмент в определении того, что правильно, а что нет. Это вносит структуру и порядок в разрешение разногласий. Система права являет собой принципы, при помощи которых каждый, от самого мелкого виллана до самого высокопоставленного лорда, может добиться справедливости.

Это важно, дамы и господа, хоть и может показаться сухим философским измышлением. Мы говорим о балках, из которых строится структура нашего мира. Как мы не потерпим человека, который придет к нашему дому и примется крушить его топором, так же мы не должны позволять кому-то рушить подмостки, на которых мы строим наше общество. Деяния Бартоломью Клавера непростительны не только потому, что они противозаконны и порочны – они оскорбляют самую основу нашего существования.

Вонвальт выдержал паузу. В зале царило молчание. Клавер сидел неподвижно, как статуя. Вонвальт вновь положил руку на книгу Неманских догматов. Это был дорогой экземпляр, без сокращений, с прекрасными иллюстрациями.

– Как и общее право, религия следует собственным принципам. В нашем случае мы, конечно же, обратимся к Неманским догматам, принципам, ниспосланным от Немы, а также Савара, Дети и целым пантеоном ангелов и демонов преимущественно святому Креусу. Для тех из вас, кто плохо знаком с Учением, поясню: святой Креус провел какое-то время, названное Днями Безумия, в местечке к югу от Империи, известному как Балодискирх. Там святому Креусу поведали священные принципы, которые затем были изложены на бумаге. Со временем Учение дополнялось другими святыми и преподобными. И поскольку оно представляет собой смешение различных поучений, историй, воспоминаний и притч, в его сути немало противоречий. По этой причине каноническое право, которое вводило в действие Неманское Учение и Книгу Креуса, было большей частью отвергнуто. Его принципы не обеспечивали стабильности, источника, из которого берет свое начало цивилизованное существование.

Впервые за долгое время Клавер не совладал с собой. При этом у него лишь дернулись уголки рта, едва уловимо, но я заметила это даже со своего места.

– Тем не менее Учение остается общепринятым и единственным законным верованием в Империи. Поэтому обратимся к его положениям, чтобы оценить действия человека, который оправдывал ими свои деяния.

Вонвальт наконец раскрыл книгу на первой из заложенных страниц. Затем повернулся к блюстительнице.

– Прошу прощения, миледи, тут я собирался перейти непосредственно к опросу.

Женщина взглянула на Клавера.

– Конечно. Мистер Клавер...

– Обенпатре.

Воцарилось молчание. Слово сорвалось с губ Клавера, точно плевок.

– Простите?

– Не «мистер», а «обенпатре».

Блюстительница взглянула на Вонвальта.

– Кто же вас произвел? – спросил Вонвальт. – Просто из любопытства.

Клавер промолчал.

– Насколько мне известно, вы отправились в Керак и каким-то образом стали обенпатре, однако о вашем посвящении мы знаем лишь с ваших слов.

Клавер был в ярости. Он был готов на что угодно, но только не объясняться с Вонвальтом – что ставило его в крайне невыгодное положение.

Вонвальт взглянул на блюстительницу.

– Остановимся на «патре», это, по крайней мере, не вызывает сомнений, – он умудрился вложить в эти слова всю снисходительность, на какую был способен.

– Очень хорошо. Итак, патре Клавер. Вы бы хотели произнести вступительное слово, прежде чем мы перейдем к вопросам?

– Я не признаю законность этого разбирательства, – сказал Клавер, не в силах сдержаться.

– Не вам решать, что законно, а что нет, – произнес Вонвальт таким тоном, словно наградил его небрежной пощечиной. – Говорите, что хотели сказать, если собирались. Хотя ваши деяния давно сказали все за вас.

– Мне не в чем оправдываться ни перед тобой, ни перед кем-то еще в этом зале.

Блюстительница спокойно смотрела на Клавера.

– В таком случае, милорд регент, можете продолжать.

Вонвальт опустил палец на строку в Книге Креуса.

– Полагаю, вам знакома эта книга? – спросил он Клавера.

Тот не ответил.

– Патре? Вы меня слышите?

И снова ответом было молчание.

– Передо мной выдержка из Книги Креуса. Из главы под названием «Столпы». Если мне будет позволено зачитать, она звучит так: «Ни один человек не вправе убивать другого или вести к смерти другого своими действиями без законного оправдания». – Он снова закрыл книгу. – Простое высказывание, не правда ли? Не столько божественное предписание, сколько простое отражение человеческой природы. Боюсь, это прозвучит не вполне уважительно, но, полагаю, мы знали об этом и без откровений свыше, не так ли? Патре Клавер?

– Что ты хочешь от меня услышать? – усмехнулся Клавер.

– Мне лишь любопытно, как вы истолкуете это. Все-таки «Столпы» – одна из краеугольных глав Книги Креуса, я прав? Та, в которой изложены самые непреложные заповеди веры?

– Мои деяния были законны.

Нам пришлось подождать, пока уляжется негодование, неизбежно вызванное этим заявлением.

– Определить моральную ценность деяния можно разными способами, не так ли? Деяние само по себе, или последствия этого деяния. – Вонвальт указал на невероятно объемное обвинительное заключение перед блюстительницей. – Давайте же взглянем на сами деяния. Вы вступили в сговор с маркграфом Вестенхольцем и бароном Наумовым и привели пять сотен вооруженных солдат к хаунерскому городу Долине Гейл. Отчего же погибли несколько сотен стражников и простых горожан этого города?

Молчание.

– Вы воспользовались Руной Пленения, чтобы связать сознание Правосудия Реси Августы в теле лисицы, позволив тем самым маркграфу Вестенхольцу убить ее. Вы отрицаете это?

Разумеется, Клавер снова промолчал. Ему нечего было сказать. Уже за одно это Вонвальт мог его казнить.

– Не думаю, что кто-либо в Империи, не говоря уж об этом зале, назовет законным убийство жителей Долины Гейл ради освобождения обенпатре Фишера. По-вашему, это было законно?

– Да, – незамедлительно ответил Клавер.

– Полагаю, то же самое вы скажете об армии храмовников в Сове?

– Не сомневайся.

– И вас не волнуют тысячи погибших по вашей вине?

– Думаю, тебе известен ответ.

– Я бы хотел услышать от вас.

– Я исполнял священную миссию...

– И в чем же заключалась эта миссия? Чего же вам хотелось так страстно, что это стоило тысяч жизней и целостности Империи? – Клавер раскрыл было рот, но Вонвальт оборвал его: – Обращайтесь не ко мне, а к присяжным.

Что бы ни собирался сказать Клавер, слова так и застыли у него на устах.

– Говорите же. Вы пролили тысячи галлонов крови. Люди в этом зале хотят знать, ради чего погибли их мужья и жены, дочери и сыновья, матери и отцы, братья и сестры, дядья и тети, друзья и любимые. – Вонвальт говорил все громче и под конец едва не кричал. – Говорите!

Клавер ничего не сказал, и Вонвальт снова раскрыл Книгу Креуса.

– Вы назвали свою миссию священной? – Он выдержал паузу, но ответа не последовало. – Полагаю, вы верили в это, поначалу. Вам долгое время не давало покоя, что драэдическая магия...

– Не называй ее так! – рявкнул Клавер. Затем добавил мрачно: – Драэдизм есть гнилье.

– ...была отдана под попечение Магистрата. Секуляризация драэдической магии.

– Я сказал...

– Мне все равно, – перебил его Вонвальт. – Это выводило вас из себя, верно? Верно?

– Да.

– И возмущению вашему не было предела.

– Это была кража!

– Кощунство?

– И не только!

– Потому что вы считали свою миссию священной? Призывом? Из уст самой Немы?

– Эта миссия была священной!

– И заключалась она в том, чтобы вернуть магию Церкви, так?

– Так.

– И упразднить Магистрат?

– Уничтожить его! Да!

Вонвальт усмехнулся.

– И общее право вместе с ним?

– Нет никакого общего права! Есть лишь воля Немы!

Вонвальт ткнул пальцем в книгу.

– И вы готовы были пойти на все ради исполнения этой миссии, верно?

– Да, на все!

– Но только не на кощунство?

Клавер поперхнулся собственными словами. Затем он выговорил:

– Конечно нет.

– Подумайте! Вы бы пошли на кощунство ради исполнения своей миссии?

Клавер помедлил.

– Нет, – сказал он убежденно.

– Вы бы не прибегли к методам, запрещенным Неманской церковью?

– Нет.

Вонвальт перелистнул на следующую заложенную страницу.

– «...ибо тот, кто не следует примеру мученика Вангрида, кто вступает в сношения с приспешниками князя Казивара и не отвергает их учений, виновен в отступничестве». Вам знакома эта выдержка?

Клавер стиснул зубы.

– Я задал вопрос. Вам знакома эта выдержка?

– Я не придаю значения апокрифам.

– Вам знакома эта выдержка?

– Конечно, знакома, – проворчал Клавер.

– Из Пророчества Забриила.

– Я не признаю апокрифов! – прогремел Клавер.

Вонвальт изобразил недоумение.

– Что же вы имеете в виду?

– Имею в виду... – Клавер нетерпеливо махнул рукой, не в силах сдержаться перед показным невежеством и ересью Вонвальта. – Пророчество Забриила нелегитимно.

Вонвальт нахмурился и взял в руки Книгу. Он осмотрел ее с таким видом, словно заглядывал в пасть лошади.

– Я взял этот экземпляр из кабинета матре Мартинович в храме Креуса. Хотите сказать, в него внесли правки?

– Я хочу сказать, что не все положения Учения верны. Неманская церковь не придает равного значения каждому ее разделу.

– Значит, вы хотите сказать, что Церковь позволяет вступать в сношения с демонами?

– Нет, я... Прекрати искажать мои слова своими юридическими уловками.

– Хорошо. Я молчу. А вы объясните, допустимо или недопустимо вступать в сношения с демонами. Можете не торопиться.

Клавер замялся.

– Пророчества давно считаются в Неманской церкви апокрифичными.

– И все же они остаются в текстах.

– В качестве курьезов.

– И можно пренебречь любым изложенным в них положением?

– Конечно нет!

– Я хочу знать. Следует ли считать состоятельным в учении Немы фрагмент, который я зачитал.

– Нет.

– Нет, он не состоятелен?

Клавер явно стал путаться.

– Пророчества не верны, нет, многие положения в них. Совершенно не верны.

– То есть, по вашим словам, человек может вступить в сношение с демонами, не будучи при этом вероотступником? Вы не видите в этом противоречия? Вступать в союз с врагами той самой Церкви, которой служишь?

– Я знаю, что ты делаешь.

– И что же я делаю?

– Пытаешься добиться от меня признания.

– Я не пытаюсь добиться от вас признания. Мне не нужно ваше признание. Я пытаюсь объяснить присутствующим в этом зале, каким образом человек, причисляющий себя к святейшим людям в Империи, мог поддержать откровенное, неприкрытое зло и по-прежнему считать себя неманцем. Считать свою миссию священной, а себя – хорошим человеком.

– Я не вероотступник.

– Самый что ни на есть. В соответствии с Забриилом.

– Забриил был дураком! Не нужно придавать значения Пророчествам.

Вонвальт побарабанил пальцами по обложке книги.

– Хорошо, патре. Тогда позвольте задать такой вопрос. Вы считаете себя приверженным Книге Креуса?

– Само собой.

– Учению Немы?

– Да.

– И Савара?

– Да!

Вонвальт раскрыл книгу.

– Это выдержка из «Писем святого Креуса». Полагаю, вам знакома и эта часть Учения?

– Да!

– Эта часть не относится к так называемым апокрифам?

– Нет, – сказал Клавер, на этот раз осторожнее.

– Вам известно, что сказано в письмах?

– По большей части. Я не обязан помнить наизусть всю книгу.

– Тогда позвольте освежить вашу память. – Вонвальт прокашлялся. – Из письма святого Креуса к Гизельберту. «Ты слышал молву, что во владениях ангелов и демонов нет разделения, что в священном царстве слова и учения всех созданий имеют равный вес. Но я скажу тебе, тот, кто обитает во владениях Казивара, кому хорошо знакомы камни Разбитой Тропы и кто пировал в Чертогах Преисподней, слова его должно отвергнуть как яд, душевную язву, моральный упадок, ибо ни один человек, кто истинно внимает заповедям Немы, не способен, взвесив их слова, усмотреть в них благо. Такой человек будет отлучен от небесного света и погрязнет во зле. Я зову тебя отступником. Я нарекаю тебя еретиком за то, что ты вкусил этого зловонного вина и осквернил им свою душу». Звучит знакомо, не правда ли?

Клавер так скривился от злобы, что казалось, готов был сплюнуть на стол.

– По-вашему, человек, который крадет, изучает и использует запретные и незаконные магические средства, чтобы призвать и вступить в союз с демоническим существом, известным как Рамайя Прародитель, может считаться праведным?

– Зависит от его намерений.

– Нет, это не так. – Вонвальт указал на книгу. – Это сказано в Учении, устами самого Креуса. Тот, кто вступает в союз с демонами, является отступником.

Клавер помолчал мгновение.

– Я не вступал в союз с демонами.

Вонвальт вскинул брови и отступил на шаг, скрестив руки на груди.

– Теперь вы это отрицаете?

– Я не вступал в союз с демонами.

– Обман присяжных – преступление.

– У вас нет доказательств.

– В самом деле?

В голосе Клавера звучала неуверенность.

– Нет.

Вонвальт повернулся ко мне. Он кивнул и протянул руку. Я отвязала с пояса Копье Вангрида. Наконечник был завернут в кусок ткани, и Вонвальт осторожно его развернул.

– Вам известно, что это?

Клавер побледнел.

– Патре?

– Откуда это у вас?

– Это? Что это, патре? Скажите суду.

– Это клинок, которым было вырезано сердце Вангрида, – прошептал он.

– Это действительно клинок, которым было вырезано сердце Вангрида. Священная неманская реликвия. Известно, что Рамайя, после того как вырезал сердце Вангрида, не в силах был ни взглянуть на клинок, ни прикоснуться к нему, столь ужасной была его ересь. Это из Книги историй. Вы знакомы с ней? Или вы не признаете Истории?

Клавер дрожал. Он не смотрел на Вонвальта. Он не мог смотреть на него.

Вонвальт неспешно подошел к скамье присяжных.

– Возьмите, дамы и господа, взгляните. Весьма необычный клинок, не правда ли?

Он протянул наконечник копья ближайшему из присяжных, и те с некоторой опаской осмотрели его, передавая по цепочке. В конце концов он вновь оказался в руках Вонвальта.

– Вангрид, мученик, убитый Рамайя при помощи этого самого клинка. Ужасное кощунство и хорошо известный эпизод в догматах Неманской церкви.

Клавер был белее сенаторской тоги. На лбу его выступил пот, он вцепился руками в край стола.

– Правосудие...

– Вы вступали в союз с демонами? Пытались проявить Рамайя в мире смертных?

– Прошу, Правосудие...

Вонвальт приблизился к нему с копьем в руке.

– Возьмите. Взгляните как следует. Если вы говорите правду, у вас не должно возникнуть с этим трудностей.

Ножки стула скрежетнули по полу. Клавер всеми силами пытался отстраниться от лезвия.

– Прекрати!

Он стал меняться. Люди в зале суда ахнули. На лице Клавера вздулись вены, из горла исторгся вопль. Теперь их разделяли всего несколько шагов, и на месте Клавера возник мерцающий образ жуткой призрачной фигуры, демонической сущности, скорченной в муках. В воздухе вокруг него появились невидимые до сих пор мерцающие розовым светом руны. Казалось, клинок обнажил саму суть явлений, прорезав ткань пространства, так же как он вырезал сердце мученика.

– Лорд регент! – воскликнула блюстительница с тревогой в голосе.

– Ты вступил в союз с Рамайя! – закричал Вонвальт на Клавера.

– Прошу! – взмолился тот в невыносимой экзистенциальной агонии.

– Отвечай!

– Нема, прошу! Как же больно!

– Говори правду! – прогремел Вонвальт.

– Да! Да! Прошу, прекрати. Вступал! Да!

Вонвальт тотчас отошел назад. Он вернулся к скамье обвинителя и отдал мне копье. Я была слишком потрясена, чтобы двигаться, и ему пришлось сунуть его мне в руку. Наконец я совладала с эмоциями и завернула наконечник в тряпку.

Вонвальт словно не замечал беспорядка и волнения в зале. Среди публики царил хаос, люди пятились, напуганные зрелищем. Лишь настойчивые просьбы блюстительницы удержали присяжных на месте, хоть ей и пришлось повысить голос.

Прошло немало времени, прежде чем установилась какая-то видимость спокойствия. Клавер съежился на скамье и рыдал, как ребенок. Публика разрывалась между желанием увидеть процесс века и побуждением сбежать от того жуткого зрелища, в которое он превратился. Большинство предпочли остаться. Блюстительница долго стучала рукой по столу и кричала, призывая людей к спокойствию, пока не добилась тишины. Все это заняло, наверное, четверть часа.

Наконец, когда в зале вновь воцарилась тишина, Вонвальт произнес:

– Империя требует, чтобы вы, будучи патре, исповедовали учение Неманской церкви. Закон не допускает ничего иного. Человек, который вступает в сношения с демонами, виновен в отступничестве. И вы в этом признались. Отступничество по каноническому праву карается так же, как и открытая ересь – по общему.

Я с немалым удовлетворением наблюдала за выражением лица Клавера, когда он осознал, как ловко его переиграли.

– А какое наказание влечет за собой открытая ересь? – спросил Вонвальт Клавера, наклонившись с трибуны.

Клавер поглядел на Вонвальта, слишком потрясенный, чтобы целиком осознать происходящее. Он лишь молча таращился, и слезы катились по его щекам.

Вонвальт захлопнул книгу.

– Сожжение.

* * *

На одном из лугов Эбеновых равнин в землю был вбит деревянный столб. Бревно выбрали из развалин храма Савара. Сованцы придавали большое значение символизму.

Я наблюдала за происходящим и – как многие другие – не могла отделаться от ощущения, будто уже видела это прежде.

Клавер был раздет догола, подобно жителям Рилла и как того требовал обычай при сожжении еретиков. Он был слишком ослаблен, сломлен телом и духом, чтобы сопротивляться, а двое гвардейцев держали его железной хваткой, точно в тисках. И все же, когда его повели к столбу, Клавер принялся слабо извиваться и вопить. Этот недостаток сованского стоицизма вызвал громкие насмешки в толпе.

Вонвальт всегда говорил, что нет казни хуже, чем сожжение, и я не видела причин сомневаться в этом. В повешении тоже не было ничего хорошего, особенно если не ломалась шея – а такое случалось не так уж редко, – но с мучениями при сожжении едва ли что-то могло сравниться. И все же Клавер не заслуживал меньшего. В Рилле он привязывал к таким же столбам мужчин и женщин, молодых и стариков, и предавал огню. От одной мысли о детях, сожженных заживо, к глазам подступали слезы бессильной злобы.

Возле столба стояли Вонвальт и сэр Герольд, два главных законника Империи. Представители других ветвей власти – сената, заметно прореженного, имперской гвардии, от которой тоже осталось не больше половины, и Неманская церковь, сама в ожидании возмездия, – стояли в торжественном молчании.

Вонвальт убил Клавера без лишних церемоний. Не было долгих речей, и Клаверу не дали возможности приукрасить свой позор. Вместо громких слов облик Клавера говорил сам за себя: ничтожество, лишенное всего, уличенное в лживости своей миссии. По ногам бывшего священника стекало дерьмо. Когда его привязали к столбу, Вонвальт взял факел и поднес к хворосту.

Пламя занялось очень быстро – и столь же быстро завопил Клавер. Легкий ветер отгонял дым от его лица и не давал преждевременно задохнуться. Он извивался и визжал, и это продолжалось очень долго. Кожа покрылась коркой и почернела, жир шипел, испаряясь. Глаза стали белыми, как у жареной рыбины. Затем дым повалил клубами, и ветер уже не мог разогнать его. Клавер захрипел и уже не мог дышать, он кашлял, пока его не вырвало, а потом голова поникла, волосы сгорели, и он умер.

Не последовало никаких катаклизмов. Пространство не содрогнулось от эха.

Цветы на Эбеновых равнинах покачивались под слабым послеполуденным ветром. Вдали собирались грозовые тучи, обещая скорый дождь.

Позади нас Сова проживала очередной свой день.

XXXV

Пути расходятся

Мы увиделись с Вонвальтом на следующий день, в его покоях в здании Имперского суда. Я интуитивно чувствовала, что вижу его в последний раз.

Вонвальт неплохо выглядел. Впервые за долгое время – а вообще-то, за долгие годы – он был чисто выбрит. Волосы аккуратно подстрижены, а в одежде, хоть и дорогой, не угадывалось и намека на ту показную роскошь, какую можно было ожидать от лорда-регента. Стол был завален бумагами, всюду лежали восковые печати и цветные ленты. Я взяла первый попавшийся документ.

– Вы поменяли имперский герб?

Вонвальт поднял глаза от бумаг и лукаво улыбнулся.

– Ага.

Имперский герб всегда представлял собой Аутуна, держащего щит, разделенный на четыре поля. В центре этого щита помещался еще один щит с изображением замка на желтом поле, символизирующего Сову. Левая треть была красной с изображением Орла Гулича, правая – синей в белую полосу по цветам Кжосича, а нижняя, черная со звездой Савара, представляла Саварских храмовников и Неманскую церковь.

На исправленном гербе одна из голов Аутуна была отсечена, так что оставался лишь кровавый обрубок шеи. Кроме этого, в нижней трети появился герб храмовников из Ордена саксанских рыцарей, которые остались верны Зюденбургу: черный крест святой Саксанхильды на белом поле с головой лани по центру.

– Немного прямолинейно, – заметила я, возвращая документ на место.

– Думаю, время неуловимых тонкостей прошло, тебе так не кажется?

Я кивнула с улыбкой и прошла к окну за его столом, откуда открывался вид на улицу Святой мученицы Славки и один из широких рукавов Саубера. На улицах было полно народу. Утро выдалось туманным, жарким и влажным. Днем снова следовало ждать дождя.

– Кто займет ваше место? – спросила я.

– Знаешь, в чем заключается вся ирония?

– В чем же?

– Я собираюсь сделать ровно то, чего млианары добивались долгие годы. Хочу передать власть Сенату.

Я задумалась на мгновение.

– Они закончат тем, что изберут себе нового правителя.

Вонвальт пожал плечами.

– Это уже не моя забота.

– Что насчет Церкви?

Вонвальт протяжно вздохнул.

– Тут я мало что могу сделать. Я упразднил каноническое право, храм Савара и Коллегия Прорицателей разрушены. Остается лишь уповать на долгую память сованцев.

– Вы сами в это не верите.

– Достаточно долгую, чтобы я мог спокойно умереть от старости.

Я отошла от окна и вернулась к столу.

– Что еще в этих бумагах?

– Разделение северных провинций. Условия сдачи территорий, которые мы удерживаем в Ковоске. Отказ от Керака и Цетланда, а также всех территорий Пограничья к югу от Зюденбурга.

– Конец Империи, – сказала я.

– В ее нынешней форме – да.

– И вы оставите в покое Илиану Казимир? После всего, что она сделала для Клавера?

Вонвальт покачал головой.

– Не думаю, что ее правление продлится долго после позора, нанесенного ей казарами. – Он пожал плечами и небрежно махнул рукой. – Это тоже не моя забота.

Некоторое время мы сидели в молчании. Затем Вонвальт сказал:

– Знаю, я совершил немало плохого за последние месяцы. Такое, за что другого повесил бы. И я знаю, что хорошие дела не отменяют плохих.

– Вам не обязательно передо мной объясняться, – сказала я.

– Нет. – Вонвальт кивнул самому себе.

Снова повисло молчание.

– Это вообще возможно? – спросила я. – Добиться чего-то хорошего, совершая только хорошее? Смогли бы мы остановить Клавера, если бы придерживались всех наших правил? Наших принципов, как вы выразились. Прибегая к дурным методам, мы становимся на сторону зла?

На мгновение Вонвальт задумался.

– Представь, будто ты пишешь портрет. Представь себя Колстом. Способна ты уловить все черты человека? Каждую веснушку, каждый волосок и каждый изъян?

Я пожала плечами.

– Нет.

– Но твой глаз видит все.

– Верно.

– Представь, что естественное право – это человек, а общее право – рисование. Последнее есть впечатление, фильтр, инструмент. Который не может быть совершенным. Он оформляет, приводит в структуру наши намерения, но спектр человеческого поведения и эмоций слишком широк, чтобы целиком уместить на полотне. Нам остается лишь верным образом использовать его, из верных побуждений.

– Но как насчет убийства...

– Ответа нет, Хелена. – Вонвальт печально улыбнулся. – Никогда не будет ответа, который тебя удовлетворит. Если наши жизни, в сущности, не имеют значения, то какое значение имеют наши действия и их влияние на других. Не существует мира, в котором все жили бы, не зная страданий и безвременной смерти. Нам остается лишь стремиться быть лучшими людьми, насколько это возможно. «Нужды государства всех нас превращают в дьяволов».

– Эдвинас.

Вонвальт склонил голову набок.

– Жить справедливо, мудро и стойко. Быть добрыми к другим. Как сказал святой Креус? Поступай с другим так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой.

– Ага, с Клавером вы так и поступили.

Вонвальт фыркнул и поднялся.

– Еще рано смеяться над этим, – сказал Вонвальт с шутливой строгостью.

Он указал на бумаги. Тогда я увидела на столе знакомую книгу. Вонвальт заметил мой взгляд и быстро переложил на фолиант несколько документов.

– Идем, – сказал он. – Довольно государственных дел. Хотя бы один день проведем вместе, порадуемся жизни.

Это был чудесный день. Мы гуляли по теплым улицам. Вонвальт, гладко выбритый и неброско одетый, не привлекал внимания. Мы ели уличную еду, поздно пообедали в кабаке, напились самого дорого вина, какое только смог достать Вонвальт, а затем попали на игру в гандбол на Арене, которая не остановилась, даже когда хлынул ливень. Вонвальт распорядился, как лорд-регент, чтобы игры продолжались, – это позволяло горожанам отвлечься и занять себя. Он был щедр, и мы провели несколько часов в отдельной ложе на самом нижнем уровне.

Мы говорили о Брессинджере и делились приятными воспоминаниями о нем. Вонвальт рассказал мне о Правосудии Августе и тех делах, которые они вели совместно, задолго до того, как мы встретились. Несколько часов пролетели за разговором о самых разных вещах.

В тот вечер мы навестили сэра Радомира. Он перебрался в одну из больниц Совы долечивать раны. Вонвальт пожаловал ему баронский титул и хотел сообщить об этом лично. Но мы пришли поздно, и шериф уже спал, а монахини запретили его будить. Рядом с ним посапывал Генрих, утомленный после долгого дня в атмосфере всеобщего обожания.

Вонвальт положил руку сэру Радомиру на плечо.

– Спасибо, – сказал он негромко.

Затем посмотрел на меня, мы поняли друг друга без лишних слов, и я кивнула.

Мы вернулись в здание Суда. Вонвальт взял за обыкновение спать в своем кабинете. Слуги в Императорском дворце стали обращаться с ним как с Императором, что Вонвальт находил пошлым и противоречивым. Многочисленные недоброжелатели обвинили бы его в узурпации, но я думаю, за всю историю Совы он был единственным, кто по собственной воле отказывался от власти.

– Доброй ночи, Хелена, – мягко произнес Вонвальт, когда мы подошли к дверям его покоев.

Стояла жаркая, душная ночь, и я чувствовала себя подавленной и несчастной после такого чудесного дня. Завтра начнется жизнь, полная неопределенности, и вопреки всему, что мне довелось увидеть и пережить, я все еще сомневалась, готова ли к жизни без Вонвальта.

– Доброй ночи, – ответила я с таким видом, будто мы снова увидимся следующим утром.

Но наши объятия были слишком долгими и слишком крепкими, чтобы поддержать эту иллюзию.

* * *

Сэр Герольд следил за извлечением книг из Хранилища Магистров. Их сложили на площади Грюневальд – сотни и сотни древних, уникальных томов магических и эзотерических знаний – и сожгли. Меня при этом не было, но после разошлось немало историй о зловещих знамениях: как ребенок родился тремя глазами, вол отелился жеребенком, а Саубер окрасился в алый. Многие утверждали, будто слышали исходящие от книг вопли.

Декларации Вонвальта были размножены и размещены во многих общественных местах – включая декларацию о создании Сованской Республики и полный запрет на практикование драэдической магии. Хаугенаты, многие из которых вернулись из своих укрытий в провинции, собрались в Сенате обсудить новое положение дел и начать демонтаж имперского правительства. Надвигалось время непростых решений. Войска Конфедерации на востоке и языческие армии на севере окончательно подрезали когти Аутуна.

Вонвальта в Сове никто больше не видел. Как и следовало предвидеть, его исчезновение вызвало живую реакцию и породило самые разнообразные и безумные теории. Но факт оставался фактом: в Империи не нашлось личности достаточно сильной, чтобы заполнить вакуум, как это могло бы случиться в иных обстоятельствах, и Сенат функционировал по замыслу Вонвальта.

Конечно, в этом немалую роль сыграл тот факт, что во главе городской стражи стоял его верный союзник, сэр Герольд Бертило.

* * *

В тот же день, когда Сова была провозглашена республикой, я посетила коммерческий банк Эккеберта и Рейнхольда в деловом квартале Совы. Меня радушно приветствовал клерк за стойкой, и я представилась:

– Мое имя леди Софи Эсер. У вас хранится сейф для меня. Кодовое слово «магнолия».

Я терпеливо ждала. Наконец-то вынесли увесистый железный ящик, и меня провели в небольшую комнатку, где я могла спокойно ознакомиться с его содержимым.

Внутри оказалось все то, что Вонвальт перечислял в Зюденбурге: гербы, печати, дворянские грамоты, родословное древо и другие бумаги. Также там лежал слиток чистого золота величиной с мою ладонь и, что еще неожиданней, – документы на особняк в Йегланде.

Я переложила все к себе, после чего поместила в сейф замотанное в тряпицу Копье Вангрида. Тогда я еще не решила, как с ним поступить, и теперь не буду писать о том, что с ним в конце концов стало, потому как знания эти слишком опасны.

Наконец я заперла сейф и вышла из комнаты.

– Благодарю, – сказала я. – Можете вернуть в хранилище.

– Вы будете сегодня снимать деньги, миледи? – спросил меня клерк. На столе перед ним лежала старая запыленная бухгалтерская книга. Он постучал пальцем по графе, где был указан остаток моего счета. Я чуть заметно вскинула брови.

– Пожалуй, дайте мне пятьдесят марок.

Я пыталась сохранять невозмутимый вид, но это была безумная сумма денег, чтобы разгуливать с ней просто так.

Клерк, не моргнув и глазом, протянул мне пачку банкнот, которые, как я знала, было крайне сложно потратить где-то за пределами Совы.

– Вас не затруднит выдать половину монетами?

Судя по выражению лица клерка, я сказала что-то неприличное, и все же просьбу он исполнил.

Сэр Радомир дожидался меня на улице вместе с Генрихом. Я полагала, бывший шериф воспримет дарованный ему титул с небрежностью. Но, когда я сообщила ему о решении Вонвальта, сэр Радомир заявил, что это «самое малое, что он мог сделать для него». На нем были изысканные одежды из темной ткани с серебряными пуговицами, волосы и борода подстрижены, и, отмытый от грязи и крови, он вполне мог сойти за благородного.

– Ну что, ты теперь богаче Немы? – спросил он меня.

Он жевал кусок вяленой говядины, то и дело промокая платком маленькое отверстие в щеке. Несмотря на все усилия хирургов, рубец на том месте никак не желал срастаться.

Рядом с ним грыз крупный хрящ Генрих.

– Больше денег, чем я смогу потратить за десять жизней, – сказала я. – И это не считая моего жалованья на должности секретаря Правосудия.

– Ага. О службе у сэра Конрада можно сказать лишь одно: на ней я разбогател до неприличия.

– Барон Драгич. Лорд Драгич. Звучит грозно, не находишь?

– Погоди, вот увидишь мой замок, – ответил он, и я рассмеялась.

В Сове стояло настоящее лето, было жарко и душно. Мы немного прогулялись, бесцельно побродили по городу – два человека, чьи жизни прежде были наполнены смыслом и значением, теперь просто плыли по течению.

– Что будете делать? – спросила я у сэра Радомира.

Он пожал плечами.

– Сэр Конрад оставил мне свой особняк на Вершине Префектов. Может, стану выращивать персики, женюсь. Поглядим, не нужна ли сэру Герольду помощь в поддержании порядка в этом гадюшнике.

– Я думала, вы вернетесь в Хаунерсхайм.

Сэр Радомир помотал головой. Он доел вяленое мясо, вытер щеку и убрал платок.

– Сомневаюсь, что смогу это вынести. После всего, что было, – он обвел вокруг широким жестом. – Проделать то, что мы сделали, с оружием в руках защищать город, спасать Империю – или Республику, или как там она теперь зовется – а потом просто вернуться? В Долину Гейл? В Перри Форд? – Он снова помотал головой. – Я не вынесу той тишины, она убьет меня. Теперь я как будто должен остаться здесь. Присмотреть. Проследить, чтобы вся эта публика делала, как велел сэр Конрад. Ни за что я снова не пойду воевать. Я могу протянуть еще пару десятков лет и хочу прожить их в мире.

Я кивнула и положила руку ему на плечо.

– Надеюсь, наши дороги еще пересекутся.

Сэр Радомир искоса поглядел на меня. Печаль тенью легла на его лицо.

– Ты не останешься в Сове?

Я покачала головой.

– Пока нет. Хочу сначала кое-что сделать.

– Я буду скучать.

– Я тоже.

Какое-то время мы брели в приятном молчании.

– Как думаешь, куда он отправился? – спросил затем сэр Радомир.

– Сэр Конрад?

– Ага.

Я подумала о книге, которую видела на столе Вонвальта, той, которая избежала огня. Подумала о других магических существах этого мира, казарах, стигийских водяных и многих других.

– Полагаю, на юг. Он говорил что-то насчет путешествия по Южным равнинам, когда мы были в Киарай. В мире еще столько неизведанного.

– Сова не заслуживает такого человека, как он.

– Нет. Но и Клавера она тоже не заслуживала.

Мы прошли мимо разрушенного неманского храма. Возле него стояли несколько стражников и что-то говорили патре с синяками под глазами.

– Думаете, это надолго? Мир? Спокойствие?

– Да, на какое-то время. Люди устали от всего этого. Не следовало позволять Клаверу заходить так далеко. В этом сэр Конрад допустил ошибку. Иногда, чтобы поступить правильно, приходится запачкать руки. Если бы кто-то прирезал этого священника во сне, это избавило бы нас от кучи неприятностей.

– И даже тогда это было бы убийством?

– Ага, даже тогда.

– Иногда я думаю, как же просто вы смотрите на этот мир.

– Несколько месяцев назад я бы счел это оскорблением.

Я пихнула его локтем, и бывший шериф рассмеялся. Генрих радостно залаял и принялся скакать вокруг нас.

– Идем, – сказал сэр Радомир. – День только начинается, и ты богата. Если ты покидаешь Сову, то можешь хоть угостить меня обедом. И бутылкой чего-нибудь дорогого, чтоб я мог выпить за твое здоровье, когда ты уедешь.

Эпилог

Великий упадок

Я не ожидала, что Баденбург окажется покинут. Но князь Гордан давно погиб, а его челядь разбежалась, так что я никого не застала. Казалось странным, что целый замок может быть вот так оставлен разрушаться, – впрочем, то было странное и неопределенное время, линия Хаугенатов прервана, и вместе с ней лишены власти все паразитирующие на них лица.

Я добралась до крепости поздним утром. День стоял солнечный, над сосновыми лесами Западной марки Гулича гулял ветер, и воздух наполнял шелест хвои. Когда я в последний раз проезжала мимо Баденбурга, Шестнадцатый легион размесил землю вокруг в зловонную трясину. За прошедшее время земля успела восстановиться, теперь ее устилал ковер густой травы и цветов. Окрестные угодья остались невозделанными, отчего место казалось по-настоящему заброшенным.

Я спешилась и прошла через открытые ворота, Генрих трусил рядом. Сколько я ни кричала, никто не показался и не вышел мне навстречу, и Генрих никого не почуял. Час или два мы прохаживались по пустым коридорам и покоям замка, а затем поднялись на стену и перекусили, наслаждаясь видом, глядя на облака, плывущие по синему небу.

Когда мы уже собирались уходить, я остановилась возле ворот.

– Вот ты где, – проговорила я с улыбкой.

В тени ворот стоял Герцог Брондский, наш осел, которого мы оставили здесь несколько месяцев назад. Он подал голос, и я погладила его по морде.

– Идем, – сказала я, когда он ткнулся головой мне в грудь. – У нас впереди долгий путь.

* * *

Мы двигались от одной заброшенной крепости к другой. Дорога на юг по паломнической тропе заняла несколько недель. Герцог Брондский передвигался небыстро, но уверенно, да и я никуда не торопилась.

Несколько раз мне попадались храмовники из Ордена саксанских рыцарей: сначала у священных камней Балодискирха, где разбили лагерь и готовили план по восстановлению святилища имперские архитекторы и каменщики, а затем в нескольких милях к северу от Зюденбурга. Я была рада увидеть Северину фон Остерлен. Маркграфиня выглядела здоровой и счастливой от осознания важности своей священной службы в этой части мира и восстановления Зюденбурга. После того как Вонвальт неожиданно для всех внес изменения в герб, а также издал множество указов, отдавая должное подвигам самых преданных храмовников, Орден святой Саксанхильды и Орден саксанских рыцарей теперь пользовались положением главных военных орденов Республики.

– У меня очень много планов, – поделилась фон Остерлен, когда мы пили вино в ее личных покоях в храмовой башне.

На ней была повседневная одежда, и выглядела она бодрой и свежей, а битва за Сову как будто никак на ней не сказалась – по крайней мере, физически. Позади нее были открыты двери на небольшой балкон, и легкий ветер колыхал занавески. День стоял жаркий, и маркграфиня пребывала в прекрасном настроении.

– Что вы намерены сделать? – спросила я, после того как фон Остерлен в подробностях поведала мне об их с казарами рейде на ковосканские пороховые склады.

– Я собираюсь создать братство в Грасфлактекраг, – ответила маркграфиня. Собственный энтузиазм даже ей казался чуждым, и она как будто немного стыдилась этого. – А может, даже и с Хьернкригер. Думаю, у нас немало общего. Мы в хороших отношениях с Ран-Джирикой и Цубери. Я надеюсь учредить программу обмена. Укрепить наш братский союз.

Я отпила глоток вина. Приятно было видеть ее в таком расположении духа. Еще ни разу я не видела ее такой спокойной и расслабленной. Передо мной словно предстал совершенно другой человек.

Я немного поиграла бокалом. В мои намерения не входило спрашивать ее о духовных материях, но любопытство было невыносимо, а вино придало мне смелости.

– И вы продолжите исповедовать неманизм? – спросила я.

Я знала, что рискую оскорбить ее и разрушить приятную атмосферу, но фон Остерлен как будто ничуть не смутилась.

– Да, – ответила она. – Возможно, в своем истинном значении моя вера и ослабла. Но в соблюдении заповедей есть огромная ценность. Поддерживать духовную зоркость. Жить служением. Я по-прежнему нахожу утешение в слове Креуса, в притчах, в Историях. И молитве... молитва до сих пор позволяет мне успокоить дух. Подумать. Даже если ее никто и ничто не слышит, это... – она сделала паузу, улыбнулась. – Хорошо для души.

– Приятно это слышать, – сказала я вполне искренне.

Повисло молчание. На мгновение мне показалось, что фон Остерлен что-то тяготит.

– Вы хотите о чем-то спросить? – поинтересовалась я, прекрасно сознавая, что для фон Остерлен и всех храмовников я во всех отношениях была Неманским пророком.

Она улыбнулась, но улыбка была мимолетной, нервной.

– Сэр Конрад говорил, что во время ваших... переживаний, вы видели... – она прокашлялась. – Золотой город.

Я кивнула, и надеялась, что спокойно и уверенно.

– Да.

– Не могли бы вы...

– Рассказать, как он выглядел?

Снова неуверенная улыбка.

– Мне бы очень этого хотелось.

И я рассказала. А когда я закончила, фон Остерлен тихо плакала и попросила локон моих волос – и я была рада исполнить ее просьбу.

* * *

Я покинула Зюденбург в хорошем настроении.

Я сказала фон Остерлен, что мне достаточно защиты Генриха, но, если Республика заключила мир с Ковоском, это не значило, что саэки в Пограничье перестали ненавидеть сованцев. Несколько раз я замечала в отдалении небольшой отряд храмовников в белых сюрко, которые следовали за мной и следили, чтобы я не пострадала. Как бы беззаботно я ни относилась теперь к собственной жизни, долгими прохладными ночами меня утешало осознание, что они где-то поблизости.

Наконец впереди показался Керак. Даже с расстояния в милю было видно, что замок разграблен. С уходом храмовников жители Пограничья осушили ров, взяли остатки черного пороха и разрушили стены. Всюду, куда ни падал взгляд, были видны следы обширного мародерства.

Я приближалась медленно и осторожно. Низкие серые облака давили своей тяжестью. Наверное, я бы не удивилась, если бы увидела демонических существ на стенах, но, как и в Баденбурге, в крепости никого не оказалось. Я словно стояла на краю света и не могла представить, каково было гарнизону храмовников Цетланда еще дальше на юге.

Некоторое время я бродила по крепости. Удивительно, до чего далеко пожар распространился из внутреннего святилища и сколько ущерба причинил собору. Даже если бы Клавер победил, Кераку потребовалась бы полная реконструкция.

Все, что представляло ценность, забрали саэки. Не осталось ни единого меча, ни доспехов, ни щитов, ни инструментов. Кладовые и амбары были пусты. В колодцах оказались мертвые козы, что было досадно, поскольку я намеревалась пополнить запас воды. Кроме того, кругом хватало трупов. По большей части храмовников. Попадались также саэки и останки других, жутких существ. Керак представлял собой мавзолей, и мне не хотелось проводить там больше времени, чем требовалось.

И все-таки мне пришлось довольно долго искать то, что я хотела найти. Дольше, чем я рассчитывала. Я не хотела спать среди старых камней крепости, но также мне не хотелось оставаться на равнине после наступления темноты. В обнимку с Генрихом я забилась в угол возле сторожки, у небольшого костра, и проспала несколько часов в ожидании привидений.

В ту ночь мне приснился странный сон. Я видела Брессинджера. Это был не столько сон, сколько старое воспоминание, когда он учил меня чистить лук по особой грозодской технике. Я хорошо запомнила, потому что это было первое, что он сделал. Вонвальт подобрал меня в Мулдау, и Брессинджер встретил нас днем позже. Я опасалась его ужасного отношения ко мне, но он оказался добр, на свой грубый лад. Перед самым пробуждением меня охватило чувство нежности и успокоения, и, когда я открыла глаза, брезжил серый рассвет, и Генрих жался ко мне и слизывал слезы со щек.

Тогда я поняла, куда следует идти. Это была часовня, где мы с Брессинджером и сэром Радомиром сражались против Клавера. Внутри было прохладно и сухо, и украшения по большей части сорваны. Но в углу лежали останки человека. У него была одна рука, на костях голеней и бедер различимы следы ран, от которых он умер. Останки помещались в одолженной кольчуге храмовника и белом сюрко с черным крестом. Я провела по ним рукой и тихо заплакала, злая оттого, что его тело здесь. Его перетащили сюда, из-за рва, где он скончался на моих руках. Для чего? Ради какой жуткой цели?

Я не хотела, чтобы Брессинджер покоился в Кераке, поэтому мы с Генрихом отошли на четверть мили. Поскольку все инструменты были украдены, мне пришлось рыть могилу голыми руками. По счастью, одним из любимых занятий Генриха было рытье нор, и вместе мы смогли вырыть приличную яму.

Когда я притащила останки Брессинджера к его последнему пристанищу, уже перевалило за полдень. Я произнесла несколько слов, после чего мы засыпали его землей. Я всем сердцем надеялась – надеюсь – что он обрел покой и вновь увидел своих жену и детей.

Я попрощалась с ним, созвала всех своих зверей и навсегда покинула Керак.

* * *

Не обремененная «нуждами государства», как выразился бы Вонвальт, и с легким сердцем, потому что Брессинджер наконец-то подобающе похоронен, я несколько месяцев возвращалась на север окружной дорогой. Путешествие было долгим, омраченным глубоким чувством безразличия. Даже в самые непростые периоды наших отношений Вонвальт всегда присутствовал в моей жизни. Долгое время я судила о себе по его покровительству, измеряла свою внутреннюю ценность пользой для него. Я ожидала, что мы должны были вернуться из Долины Гейл в Сову, разобраться с Клавером, а после я начала бы свое обучение в Магистрате. Вместо этого мир перевернулся с ног на голову и я осталась одна.

Время после исчезновения Империи было для меня тяжелым. Звучит абсурдно, учитывая, что мне пришлось вынести за прошедшие месяцы. Но хоть мое существование и сопровождалось земным и душевным ужасом, передо мной всегда была цель. Невозможно было избавиться от чувства, что самое важное, чего я могла достичь, уже случилось. Как мне теперь найти смысл жизни на следующие десятилетия? Я словно уже прожила всю свою жизнь, хотя на самом деле все было еще впереди.

На стыке лета и осени я прибыла в Долину Гейл. Но если в Сове в месяцы Цервенкар и Галенкар еще стояли теплые солнечные дни, то здесь, даже в Южной марке Хаунерсхайма, становилось прохладнее. Брессинджер мог бы рассказать мне что-нибудь о погодных факторах, потому что всегда выступал в роли фенолога для Вонвальта. Так или иначе, сырость и прохлада были здесь к месту. Впрочем, я ни разу не видела этих мест в иное время года.

Я старалась избегать всех, кто мог запомнить меня. Особенно лорда Саутера, хоть мы и не виделись. Я прибыла в город с единственной целью и быстро пересекла его на пути в монастырь.

* * *

– Да, она здесь, мисс, – сказала одна из монахинь и провела меня в приют.

Тут было тихо и пахло фимиамом. Где-то в монастыре звучал хор.

Я оказалась в знакомой комнате. В последний раз я была здесь, когда на меня напал Экзекутор. В правой руке впервые за многие недели запульсировала боль.

– Все в порядке? – спросила монахиня.

Я скривилась и кивнула.

– Ничего, просто рука болит. Старая рана.

– Нынче у всех есть раны. Вы приехали из Совы? Все несчастья оттуда. Мы слышали, там была битва несколько месяцев назад, в летнее Солнцестояние. А теперь север потерян, отдан язычникам, – она поцокала языком.

– Да, я тоже слышала, – сказала я.

– Вот и она.

Монахиня показала, где лежала Реси. Было видно, что о ней хорошо заботятся: волосы заплетены, на ней свежая сорочка, и сама она чистая. Но она была так же безучастна, как и в последний раз, когда я видела ее лично, много месяцев назад, когда Долина Гейл подверглась нападению.

– Здравствуй, Реси, – мелодичным тоном произнесла монахиня. – Проветрим-ка тут хорошенько?

Она открыла окно над кроватью, и в комнату хлынул прохладный воздух.

– Она что-нибудь говорила или делала?

Монахиня печально улыбнулась и покачала головой.

– Несколько месяцев назад она металась и стонала. Мы подумали, к ней возвращается разум. Но после она успокоилась. – Женщина мягко погладила Августу по лбу. – Два посетителя за несколько месяцев. Кто эти твои друзья, хм?

Я резко вскинула глаза.

– А кто был другой?

– О, весьма любезный мужчина. Пришел и провел рядом с ней полдня. Он был так нежен, должно быть, кавалер из прошлого... но не будем подсматривать, – добавила она заговорщицки.

Я не смогла удержаться и выпалила:

– Он сказал, куда направлялся?

Монахиня задумалась на мгновение, затем пожала плечами.

– Нет. Сказал только, что не вернется. И сделал крупное пожертвование, чтобы мы могли заботиться о ней сколько потребуется, хотя мы бы все равно делали это. Однако он настоял, чтобы мы приняли деньги. Очень добрый человек.

Я кивнула, не решаясь говорить.

– Оставить вас наедине?

Я снова кивнула, и монахиня ушла.

Какое-то время мы молчали. Августа, вероятно, не осознавала моего присутствия. Она просто лежала и смотрела в потолок.

– Как-то странно говорить с тобой после всего, через что мы прошли, – сказала я негромко, взяв Реси за руку. – Не знаю, где ты теперь и вообще слышишь ли меня, но я лишь хотела сказать... – я судорожно вздохнула. – Спасибо. Что спасла меня. Что защитила меня. Что... Нема, пожертвовала собой ради меня. Если бы я могла что-нибудь сделать. Если бы могла вернуть тебя.

Я тихо шептала, приложив ее ладони к своему лбу.

Я подняла голову. Откуда ни возьмись появился грач и сел на подоконник. Он каркнул единожды, и я улыбнулась сквозь слезы.

Затем грач улетел, а я аккуратно уложила руку Августы на постель и ушла.

* * *

Так странно думать, что крах Империи Волка и все те смерти и разрушения, которые за этим последовали, берут свое начало в крохотной, ничем не примечательной деревушке Рилл.

Это было последнее место, что я хотела посетить, перед тем как покинуть на время Республику. Эта часть Толсбурга, переименованная в Толланд, граничила с Драэдаландом на востоке и с Манаэсландом – на юге. Но разницы между одной страной и другой я не заметила, и меня никто не останавливал, потому что путевые форты пустовали.

Я миновала сторожевую башню на кургане Габлера и направилась в деревню. Непривычно было видеть эти места без снега, но здесь, на севере, уже стоял холод, небо было затянуто серыми облаками, а листва раскрашена всеми оттенками от оранжевого до коричневого. Ждать снежного ковра оставалось недолго.

Пока я приближалась к деревне, Генрих убежал вперед. Я ожидала увидеть развалины, но оказалось, что земля расчищена, черные обгоревшие балки убраны и на их месте разбит сад, обнесенный стеной, в котором располагались несколько десятков могил. Я огляделась, готовая увидеть леди Фрост и ее воинов-язычников, стоящих на опушке и наблюдающих за нами. Но там никого не было.

Я спешилась и подошла ближе. Генрих что-то почуял и не захотел идти со мной. Я тоже почувствовала. Когда я прошла за ограду, меня наполнило ощущение космической тяжести. Казалось, замкнулась некая петля, словно что-то в пространстве, застрявшее и заклинившее, наконец-то высвободилось. Как если бы целый мир затаил дыхание, а теперь тихо выдохнул.

Я проводила рукой по холодным камням надгробий, читала имена. Сидела среди них на траве, в молчании, словно могла говорить с ними. Могла попросить у них прощения. Меня переполняла глубокая печаль, но также чувство возрождения и оптимизма.

Через некоторое время я поднялась. Начало смеркаться, и пошла мелкая морось. Я вышла из сада.

– Идем, – сказала я Генриху и посмотрела на юг. Передо мной простиралась зеленая страна, некогда пустынная и пугающая, а теперь полная возможностей. – Нам еще столько предстоит увидеть в этом мире.

* * *

За те шестьдесят лет, что прошли с тех пор, как я покинула Рилл во второй раз, мир сильно изменился. Пессимисты называют эту эпоху великим упадком: Республика медленно распадалась на части. Сначала юг и север были отданы язычникам, а затем отделился и союз Западных Королевств – Грозода, Венланд, Йегланд и Денхольц. В свои двадцать лет я считала, что богатая на события жизнь для меня закончилась. На самом деле она только начиналась.

Наше расставание после краха Империи и зарождения Сованской Республики завершает мой рассказ о сэре Конраде Вонвальте. Как он и предсказывал, его фигура со временем стала весьма противоречивой. Сторонники считают, что он провел срочную реформу, без которой не выжил бы даже обрубок сованского государства. Недоброжелатели нарекли его «архитектором упадка и разложения». Это последнее прозвище видится мне несколько драматичным.

Я прожила жизнь, полную приключений, и мятеж Клавера составляет лишь малую и отдаленную ее часть. Что стало с сэром Конрадом? Ходит множество слухов. Кто-то говорит, что он вернулся к жизни странствующего Правосудия, не ограничиваясь больше пределами Республики. Другие утверждают, будто он прожил жизнь отшельника, ничего больше не добился и умер в безвестности. Я даже слышала, что он живет по сей день, вопреки природе продлевая свою жизнь при помощи магии, и стремится раскрыть секреты священных измерений и таким образом выяснить конечную судьбу человечества.

Да, о дальнейшей судьбе сэра Конрада Вонвальта ходит множество слухов, но, разумеется, существует лишь одна правдивая история.

Но кое-что я все же оставлю при себе.

Благодарности

Помню, как я сидел и раздумывал, каким будет мир Империи Волка. Это было в июне 2019-го, мы с женой и (на тот момент единственным) сыном только приехали на выходные в Брюгге. Вдохновленный городом и его наследием, я вскоре углубился в изучение средневековой Франции, Фландрии и Священной Римской Империи. Во время обеденных перерывов в своей юридической конторе в Лондоне я изучал карты Каролингской и Священной Римской Империи, Ганзейского и Рейнского союзов, а затем стал составлять родословную Хаугенатов, рисовать карты сованского государства, его провинций и сюзеренств, задумался об обычаях, языках, религиях и общественных нравах, которые определяли бы сованский народ и тех, кто жил под пятой Аутуна.

За несколько месяцев до этого мы путешествовали в Эксмур на юго-западе Англии. То были тоскливые февральские выходные, и большую часть времени мы проводили в походах по зимним вересковым пустошам, по очереди пристегивая к себе сына. Это поразительно красивый край, безлюдный и глухой, и именно там я написал короткий самостоятельный рассказ под названием «Ведьма из Рила». Следующие несколько недель я пытался продать этот рассказ – который почти в неизменном виде образовал первые две главы «Правосудия королей» – но попытки эти не увенчались успехом. Однако, довольный написанным, увидев потенциал в персонажах Вонвальта и Хелены, и вдохновленный теми выходными в Брюгге, я вернулся к этому миру – посмотреть, удастся ли превратить это в роман.

Достаточно сказать, что тогда, четыре года назад, я и представить не мог, что буду в последний раз перечитывать отредактированную рукопись «Испытания Империи». Пока я пишу эти строки, до выхода «Тирании веры» еще несколько месяцев, хотя «Правосудие королей» на данный момент разошлось тиражом в пятьдесят с лишним тысяч экземпляров, и вышло или планируется к выходу шесть изданий на иностранных языках. Это был долгий и, как мне кажется, необыкновенный путь.

Завершить трилогию – это чудесно и приносит удовлетворение, но также трудно было распрощаться с миром и его персонажами, на которых была сосредоточена (хоть и не в совокупности) моя творческая работа последние четыре года. Долгое время рукопись «Правосудия королей» была просто еще одной книгой. В конце концов, я пишу с юных лет и даже самостоятельно опубликовал несколько научно-фантастических романов – трилогию «Искусство войны» и связанные с ней спин-оффы и новеллы – почти десять лет назад. Но когда я завершил «Правосудие королей» и немедленно приступил к работе над новым научно-фантастическим романом, я почувствовал, что, возможно, наткнулся на нечто более достойное, нежели то, что пылится на моем жестком диске или лежит непрочитанным на моей странице в KDP^[1].

Не будет преувеличением сказать, что публикация в ведущем издательстве SFF была мечтой всей моей жизни. Я пишу с двенадцати лет и до сих пор помню, как жаждал этого. Я хотел этого так страстно и отчаянно, с такой силой, какая возможна, кажется, только в подростковом возрасте. Я писал роман за романом, считая их гениальными и зная, что они ужасны, и все время надеялся, что публикация – это лишь вопрос времени.

Хоть писательский процесс – дело одинокое, невозможно что-либо написать без поддержки многих людей на протяжении многих лет. Наличие времени, а также физических, умственных и эмоциональных способностей, чтобы просто позволить себе заняться написанием художественной литературы, в первую очередь обусловлено тем, что я вырос в стабильном и любящем окружении. Тот факт, что мои творческие способности и любовь к фантастике поощрялись с ранних лет – будь то папа, отвезший меня в кинотеатр на «Покемона», или мама, позволявшая мне брать домой кипы графических романов «A L I E N S» из местной библиотеки Линкольншира, – повлияло на меня не меньше, чем все остальное. То, что я вообще смог написать эти книги, – прежде всего заслуга моих родителей, Марка и Джеки.

Кроме того, было бы небрежно с моей стороны не упомянуть моего учителя английской литературы в средней школе, Джо Лоуренса, чье активное поощрение моего творчества выходило далеко за пределы его преподавательских обязанностей. Трудно переоценить то влияние, которое вы оказали на меня семнадцатилетнего.

Спасибо моему литературному агенту Гарри Иллингворту и редакторской команде в издательстве Orbit – Хилари Сэймс, Брэдли Энглерту и в особенности ответственному редактору Джеймсу Лонгу. Вместе нам удалось составить превосходное партнерство, и мир Империи Волка стал намного богаче благодаря вашему вкладу. Спасибо, что поверили в меня и в мою работу – и сделали ее такой успешной.

Спасибо моим бета-ридерам и дорогим друзьям Джорджу Локетту (именно благодаря твоему совету, Джордж, в один из тех поворотных моментов эти книги вообще существуют в их нынешнем виде), Уиллу Смиту и Тиму Джонсону. Я благодарен вам за ваше терпение и вдумчивые отзывы на протяжении многих лет.

Спасибо Мартине Фачковой за прекрасные иллюстрации к обложкам – те самые произведения искусства, на какие я всегда страстно надеялся и никогда не думал, что получу, – и Лорен Панепинто за ваше творческое видение и руководство. Спасибо также моим агентам по рекламе Назии Хатун и Анжеле Манн за то, что рассказали миру о трилогии.

Спасибо моим друзьям в дискорд-сообществе Write or Die Growlery, группе самых замечательных и талантливых писателей, работающих сегодня, – за то, что предоставили пространство, где я могу отпраздновать успех или выплеснуть желчь. Порой в мире книгоиздания так трудно сориентироваться, и я благодарен, что обрел свое племя.

Спасибо книжным блогерам, рецензентам в Twitter и YouTube – вы добровольные и зачастую недооцененные проводники в жанре фантастики. От всей души благодарю вас за то, что рассказываете об Империи Волка, рекламируете эти книги и заражаете своим энтузиазмом читателей по всему миру.

Спасибо моей прекрасной жене Софи и моим драгоценным сыновьям, Скотту и Лео. О лучшем трио болельщиков я не мог и мечтать. Трилогия «Империи Волка» посвящается вам.

И, наконец, спасибо моим читателям. В конечном счете все окажется напрасно, если никто не будет читать этих чертовых книг. Имя вам – легион. Спасибо, что наделили этой почетной обязанностью – развлекать вас.

Впереди еще много интересного.

Об авторе

Ричард Суон – автор бестселлеров, по версии Sunday Times, пишущий в жанре фантастики и фэнтези. Родился в Северном Йоркшире и благодаря детству, проведенному на авиабазах в Йоркшире и Линкольншире, питает нездоровый интерес к реактивным истребителям.

В 2010 году переехал в Лондон, где на протяжении почти десяти лет выступал адвокатом на многочисленных судебных процессах. Сейчас проживает в Сиднее с прекрасной женой Софи и двумя шумливыми сыновьями – и огромным контейнером солнцезащитного крема.