Екатерина Звонцова
Некромантка
«Вся смерть – театр!»
Своенравная Шура с даром некромантии вводит в ужас провинцию. Чтобы задушить ее страшный талант, мать увозит девочку в монастырь. Но слухи о юной некромантке разносятся по всей Российской империи. Из заключения в обители ее выкрадывает петербургский чародей, Гений Ив. Молодой граф, признанный в столице, хочет пристроить Шуру на государственную службу. Что может пойти не по плану?
Новеллизация популярного комикса Евгении Чащиной от мастера фэнтези Екатерины Звонцовой. Изысканные наряды и идеально завитые кудри, капелька романтики и черного юмора, множество приключений и уморительных шуток в сеттинге Петербурга начала XX века!
Анастасия Касаткина, редактор комикса:
Новеллизация комикса – дело привычное для азиатского рынка и невероятно нетипичное для российского. Сохранить характеры персонажей, но рассказать о них больше, чем было в основной истории, – развлечение, требующее филигранной точности, с которым играючи справилась Екатерина Звонцова. Порой мы сами не знали, о чем думали персонажи, прогуливаясь по альтернативной России, населенной чародеями и алхимиками, но результат вызывает приступы безудержного смеха и радости. Надеюсь, вы получите такое же удовольствие от прочтения, как получали мы в процессе подготовки.
По комиксу Евгении Чащиной
© Звонцова Е., текст, 2025
© Чащина Е., комикс, 2025
© Королькова Д., иллюстрации, 2025
© Издание на русском языке, оформление. Строки
Пролог
Кричали зрители «ура!»
– Браво!
Похоже на пестрый дождь: из мягкой темноты зала к ногам труппы летят розы и лилии, каллы и хризантемы, ирисы и гвоздики. Яркое многоцветье устилает подсвеченную золотом сцену, напоминающую серп луны.
– Восторг!
Склонившиеся балерины в искристых пачках – тонкие, гибкие – улыбаются самыми уголками губ. Кокетничают, артистки! Изображают подобающие «настоящему таланту» скромность и благонравие, молчат, хлопают ресницами, но поднимут счастливый щебет, едва ускользнув за кулисы, а там и потребуют шампанского с клубникой.
– На бис!
Тот, кто на поклоне занял почетное место в центре, улыбается по-другому: открыто, залихватски, с веселым торжеством. Даже за упавшими длинными локонами, насыщенно-темными, как абрикосовский шоколад, сверкает эта улыбка. Мальчишество! Но что ж, имеет право! Правильно говорят: как корабль назовешь, так и поплывет. И иногда это работает, даже если корабль выбрал имя сам. Очередной аншлаг в Александринке подтверждает: Гений Ив воистину гениален в театральном чародействе. Может ведь быть приличным человеком, когда хочет!
– Бр-раво! Бра-аво! – ревет зал.
Сотни глаз не отрываются от сияющей сцены. Сотни ладоней отбивают несложный ритм восторженной благодарности за зрелище, которое завтра обсудят за завтраком, в клубе, в конторе и на балу, кто важно раздувая щеки, а кто мечтательно улыбаясь: «Ну дивненько! Ну сказка! Озеро на сцене разлилось, и луна в воздухе висела, точно с неба достали!» «А девицы-то – взаправду лебедицы!» «В зале пахло, знаете, водой и лесными ландышами! И под ногами моими мох был вместо ковра!» «Да-да, не зря они там, в Ложе этой, хлеб едят, да хоть бы с икрой! В искусстве смыслят». А не раздобывшие билет соседи и сослуживцы будут завистливо вздыхать. И пусть луну не доставали, а девицы не отращивали ни крыльев, ни клювов. Сшитые на чистом вдохновении костюмы, виртуозные па, тонкая игра с иллюзиями там, где можно вплести их в свет и декорации. Особое убранство самого зала: балконы, стены, занавес – все сегодня в нежных облаках ароматных белых цветов, в пологах зелени. Прекрасный оркестр. А еще любовь к делу, куда без нее? Вот и все чародейство.
– Ах, ну какой балет! Новая постановка, а он себя снова превзошел. – Отводя от глаз бинокль, Алхимик сам не сдерживает улыбки. – Вот что значит найти свое место.
Ему ведь тоже завтра будет что подчеркнуть в беседах со всякими сомневающимися лицами – физиономиями! – разной степени начальственности. Жирной, красной, уверенной линией подчеркнуть: «А я говорил». «Еще изволите меня третировать и планы мои подрывать?» «Ни минуты не сомневался и не тревожился об успехе ни этой постановки, ни предприятия в целом».
Сомневался! Тревожился! Еще как. Но о тревогах господина Алхимика, магистра Чародейской Ложи, знать не положено никому.
Почти.
Душе его Лебедушке, все последние минуты явно наблюдавшей больше за ним, чем за триумфом Ива, принца Зигфрида и черно-белой стаи балерин, – можно. Точнее, ей попробуй только не расскажи!
– Ты с ним так долго мучился... – Тонкая прохладная рука накрывает его руку, лежащую на перилах балкона. Сверкает алмазная россыпь: от кончиков ногтей до самого рукава, как никогда похожая скорее на изысканную перчатку, чем на результат волшебства, подарившего Лебедушке вторую, мерцающую ярче хрусталя кожу. – Как у тебя вообще получилось его усмирить?
Она и сама видела довольно мытарств мужа с Ивом, слишком неусидчивым и непокорным для большинства призваний. Что поделать, такая кровь – вольная; и возраст – вчерашний юнец; и нрав – ветер во плоти, зато талант какой! И Алхимик улыбается Лебедушке, за ее риторическим вопросом и теплым взглядом поверх монокля читая поздравление: «С победой. Очередной. Не последней». Но ответить он не успевает.
– Господа и барышни!
Глубокий мелодичный голос Ива взлетает над сценой и, усиленный чародейством, разносится до сводов. Сам он хлестко и грациозно распрямляется, вспыхнув красной рубашкой с кружевным воротом и щелкнув каблуками белых начищенных штиблет. Смуглая рука, вскинутая в изящном жесте «Еще минутку внимания!», творит тишину быстрее, чем сотворил бы внезапный револьверный выстрел. Публика заинтригованно смолкает, многие тянут шеи вперед, предвкушая какое-нибудь еще чудо, вроде крохотных золотистых светляков, появившихся в зале между первой и второй сценами балета.
– Словами не передать, как я благодарен за ваши аплодисменты...
Он плавно разворачивается в сторону нужного балкона и, прижав вторую руку к груди, отвешивает еще один лукавый поклон. К чему это вдруг? Явно не лести ради, лесть – не про Ива. Кажется, их с Алхимиком взгляды встречаются – на миг, прежде чем гнездо кудрей снова скрывает лицо Ива и все написанные там – коварные, не иначе! – замыслы. Значит, не наигрался. Да что же это такое, ни дня без самоуправства!
«Не дури», – мысленно умоляет Алхимик, а на лице старается хранить выражение полной невозмутимости, осведомленности и одобрения: его ведь приятель, его подчиненный, его чародей плохого не сделает. Лебедушка успокаивающе похлопывает по руке, но как-то все равно неспокойно.
– Отдельная благодарность, – почти нараспев продолжает Ив, не отводя хитрых глаз от балкона, – господину Алхимику! За нечеловеческое терпение с его стороны!
Ив не хуже гамельнского Крысолова заклинает публику: еще один изящный жест – и она опять вопит, хлопает, одобрительно гудит, кто-то даже требует «многоуважаемого господина» тоже на сцену. Лебедушка отвечает благосклонной улыбкой, остается сделать так же – и приподнять руку, стараясь казаться царственным Цезарем. А не тревожной тетушкой сорванца, что все утро ангельски улыбался, обещая не шалить, а за спиной прятал не то рогатку с парой увесистых булыжников, не то дохлую кошку, которую так приятно подбросить соседке в открытое окно, лихо раскрутив за хвост.
– Хотел бы я... – И снова что-то напевное, коварное прокрадывается в интонации Ива. И не обманет он невинным взглядом и все еще прижатой к сердцу рукой. – ...Чтобы этот чудесный вечер стал вечностью.
Сильно! Это в какую такую поэзию его понесло? Зачем ему вечное «Лебединое озеро», когда сам он ценитель куда более бодрых, скорее комедийных и приключенческих сюжетов, – если судить по количеству неприятностей и казусов, в которые ухитряется угодить и затащить других?
– Но не дай нам бог, – проникновенно заканчивает Ив, медленно отводя ладонь от сердца, – стать ее заложниками! А посему здесь мы с вами простимся.
Ну слава богу!
– Вот только...
Подождите, какое еще «вот только»? Алхимик вслед за зрителями внизу подается вперед. Ох, вот же черно-бурый лис, стой, стой сейчас же! Ив точно ловит это движение – и вот уже обе его руки опять взметаются в воздух, но это не просто жест почтения.
– Господин Алхимик!
– Так... – начинает он, но поздно. Театр заполняет налетевший ниоткуда ветер.
Так вот для чего были эти белые цветы, украсившие зал! Теперь, повинуясь смуглым пальцам Ива, они слетают со стен, с балконов, с красного бархата занавеса – отовсюду, и становится их больше и больше. Несколько секунд – и их уже вихрь, быстрый, озорной, благоухающий и неумолимо захватывающий все. Не дождик от благодарной публики, а настоящая бурная стихия. Больше, больше, больше белых цветов и лепестков: лилии, нарциссы, жасмин! За ними уже едва видно сцену, едва видно прижавших пальчики к губам восторженных балерин и довольного Ива, раскинувшего руки.
– Сидите, сидите спокойно! – безмятежно советует он из белого бурана. Невидимый ветер развевает его волосы и полы длинного черно-зеленого плаща.
Нарциссы падают в оркестровую яму, откуда доносятся удивленные крики музыкантов и испуганно-возмущенная разноголосица их инструментов. Лилии летят в зал, нежно обнимая публику. Жасмин вьется над балконами, падая на белокурые волосы Лебедушки, по чьему лицу даже не поймешь, забавляется она или тревожится. Алхимик – определенно тревожится! В зобу дыханье сперло, как от куска прогорклого сыра, а пальцы дробью отстукивают по балкону. Вот же!
Ветер во плоти, правду сказал.
– Ах! – звенит в зале, когда белый вихрь, продолжая шириться и грозно шелестеть, устремляется еще выше. Уже увеличился втрое и не спешит останавливаться. Да откуда столько цветов, Ив их что, на дрожжах вырастил?
– Боже! Господи! – вторят другие.
А воздух тем временем заполняет тревожный хрустальный звон: так звенят только почтенные, много всего повидавшие старинные подвески, которым не нравится соседство с беспардонными цветочными ураганами. Лязгают цепи и крепления, цветы шуршат о пологи и потолок...
– Он сейчас люстру обрушит! – восклицает кто-то, и, вскинув взгляд, Алхимик утверждается в правоте этого бедняги.
Прекрасная огромная золоченая люстра пляшет, готовая если не рухнуть в смертоносный для зрителей обморок, то рассыпаться не менее опасными обломками и осколками. И головы задирает все больше господ и дам. Кто-то пугливо повизгивает, кто-то ищет убежище под креслами, кто-то вскакивает, но убегать не решается: чародей все-таки забаву затеял, не кто попало, так мало ли, что ему взбредет в...
– Ах, шельма! – не сдержавшись, бросает Алхимик, но что тут сделаешь? Только мысленно молить: «Не переборщи», раз дурить Ив уже начал. – Опять он...
Он там, внизу, со вскинутыми руками, ослепительный и счастливый. Алхимик всматривается в лицо, всматривается – и наконец снова ловит ответный взгляд. Лукавый. Ожидающий. Но под грозный звон с потолка не получается даже погрозить кулаком. Тем более не получается даже в мыслях до конца признать то, чего Ив явно требует.
Что вообще-то это все очень красиво. И... хорошее послание. Всем, кто боится чар.
И тут могучий вихрь, будто устав кокетничать с перепуганной старушкой-люстрой, замедляется. Отдельные цветки золотисто вспыхивают в ее сиянии – и начинают падать нежными звездами. Это разом прогоняет страх, точно ангел, пролетая мимо, снисходительно шепнул: «Да выньте вы души из пяток, не убьет, не убьет!» В зале цветы тут же ловят, а кто-то просто хлопает и кричит, завороженный зрелищем: вихрь совсем смилостивился. Истончается, удлиняется, меняет направление и, рассыпаясь на нескольких юрких змеек, устремляется прочь. Не к тому, кто его создал, – но по новому велению его вскинутых рук. Пышным ковром цветы стелются в проходы между креслами, до самых дверей и дальше, в театральные коридоры. Аромат все тот же, нежный и тонкий, и люстра висит как ни в чем не бывало, даже не качается! Только вот в волосах цветы застряли. И парочка, кажется, упала за воротник.
– Ах! Красота! – волнуется, восхищается зал.
Вряд ли найдется там барышня, которая не прихватит домой хоть один «чародейский» цветок и не уложит в альбом или медальон на счастье и на долгую память. Кому из них не захочется кусочек Одеттиного счастья?
Алхимик медленно вынимает пальцы изо рта. Когда только опять начал ногти грызть? Хотя с Ивом и его выходками можно сгрызть и руку – по локоть. И остаться совсем седым, а впрочем, о чем речь? Уже остался! Чертов... гений! Вон как сияет, красуясь, наслаждаясь всеобщими восторгами и начальственным ужасом, любуясь проделанной работой. Все с той же обаятельной улыбкой, расправив плечи и гордо тряхнув волосами, Ив на прощание напутствует публику:
– И пусть ваш путь будет мягок и нежен!.. – Он подмигивает, сверкнув ровными зубами, и кто-то из не сбежавших за кулисы балерин очарованно, влюбленно ахает. – До первой питерской лужи!
Крупная лилия, которую Ив все это время задумчиво вертел в пальцах, летит в зал.
За нее тут же начинается женская драка.
«Ничего-ничего, – мрачно думает Алхимик, наблюдая, как остальные зрители, довольные и напрочь забывшие о собственных недавних криках ужаса, встают и, взбудораженно болтая, готовятся покидать театр. Барышни, дамы, да и некоторые мужчины и впрямь подбирают волшебные цветы, ползая в проходах и между кресел. – Не переборщил, но все равно мы с тобой еще серьезно об этом поговорим».
Тяжелое это дело – воспитывать и усмирять чародеев на пресловутое благо родины, тем более всяких Гениев без государя-императора в голове. Ногтей не напасешься! Того и гляди утянут тебя и в мильон терзаний, и в мильон неприятностей! А впрочем, на каждого гения найдется управа, свой философский камень преткновения. Правда, в случае с Ивом формула камня пока что-то барахлит и сводится к чуть меняющимся наборам отчаянных воплей вроде «Стой, скотина!» и «Не делай так больше, или я тебе голову откручу!»...
Но это лишь значит, что есть над чем работать, правда? А пока надо бы попросить посмеивающуюся Лебедушку, увенчанную жасмином, словно короной, аккуратно, своими нежными руками достать цветы из-за воротника.
Глава 1
Чародейская Ложа
О том, как (не)важно быть серьезным
Ив тоскливо созерцал однообразное великолепие Чародейской Ложи – бесконечные сгустки живой зелени. Она, полноправная хозяйка этого места, давно всюду расползлась: устелила полы, захватила стены и лепные колонны, растянула цепкие побеги к высоким окнам и потолкам, влезла на бра. Шумела, шуршала, шептала; голос ее сливался с голосами устроившихся в зале чародеев и с журчанием бесчисленных декоративных водоемов и водоемчиков. Пахло сонной сыростью и влажным мхом, а наглее всего нос дразнили сладкие ароматы розового лабазника и сабельника – эти два брата, один похожий на пушистую метелку, а второй – на россыпь звезд, тут тоже пышно разрослись.
Надо бы лабазник в «Лебединое озеро», кстати. В следующий раз. В начало второго действия, в декорации к явлению Одетты. Можно только не розовый, а лунно-белый, и повыше, и свет там еще чуть засеребрить, и...
Вот бы луну с неба украсть! На пару часочков всего, для спектакля!
– Ты не устраивал этот ураган с цветами на генеральной репетиции! – ворчливо раздалось рядом. – Весь зал ощипал! Ив! Я к тебе обращаюсь!
Опять он за свое! Пришлось отвлечься, спину выпрямить, вид принять, какой и подобает хорошему подчиненному, – лихой и придурковатый. Ну да, ну да, извечно одно и то же. В чем вообще смысл хорошо работать, людей радовать, если и за хорошую работу, за радость сверх отмеренного порога тебя все равно потом отругают?
Как же надоело, от этой духоты, сгустившейся в прохладной зале, хотелось открыть окно.
– Ну... да, – сказал Ив вслух, хлопнув глазами и улыбнувшись.
Начальство лихим и придурковатым видом не прониклось, только гневно махнуло тоненькой фарфоровой чашкой и выставило палец на манер дуэльного пистолета.
– Умоляю! – Достопочтенный Алхимик с недостопочтенным стуком поставил чашку обратно на резной столик, за которым они страда... беседовали. – Не перебарщивай ты с чародейством в постановках и особенно – после! Ты нам весь высший свет перепугаешь! А то и перебьешь!
Не отвечая, подпирая рукой щеку и продолжая улыбаться, Ив всматривался в его лицо – тонкое, породистое, но наиболее примечательное не скульптурными чертами, а внушительными мешками под глазами. Злобным оно, так-то, не было – ну разве что сердитым. И встревоженным. И огорченным. И вот от этого-то настроение портилось быстрее молока в жаркий день. Ну что за человек? Никакой тяги к зрелищам! Все ему надо по каким-то планам, регламентам, заранее, с отчетностью! Ив вздохнул, и руки сами потянулись за трубкой, стали ее набивать. «Зал ощипал»... подумаешь! Для ощипывания и украшали! А люстру надо просто получше закрепить.
– Генеральная. Репетиция! – продолжало ворчать начальство. – Представляешь, их для чего-то же придумали! Пожалуйста, показывай мне все свое творчество заранее!
Почувствовав на губах бодрящий пряный вкус табачного дыма, Ив опять оживился, хитро сощурился. Колючие вопросы, рвавшиеся с языка в начале этой аудиенции: «Ну, тебе хоть понравилось? Я же видел, как у тебя чертики в глазах плясали! Так чего ты?», куда-то делись. Все он понимал и сам. Возглавлять Чародейскую Ложу – не пуделей выгуливать. А Алхимик еще и такой – ответственный и тревожный. И первые годы с этим проектом, тогда еще скорее «прожектом», ему непросто дались. Вон сколько тревог собралось в этих подглазных мешках, никакое чародейство такие не уберет.
– Не. – Ив лениво откинулся на зеленую спинку дивана, затянулся и выпустил пару дымных колечек. Моргнул. Они обратились безобидными мыльными пузырями, отчего Алхимик снисходительно хмыкнул, мол, и тут куражишься! – Я же так тебе все впечатление испорчу... – он сделал маленькую паузу и лукаво вздернул бровь, – ...мой зритель номер один.
Не тот момент, эх, не тот. Алхимик сидел туча тучей, сцепив тонкие длинные пальцы в замок, уронив на них подбородок и смотря исподлобья. Разве что не позеленел от раздражения в тон своего малахитового нарядного камзола. Но неожиданно, кажется, пошел на попятную:
– Ладно, – помедлив, пробормотал он, – показывай Лебедушке.
Почуяв слабину, Ив ухмыльнулся и махнул трубкой.
– Еще чего! Портить впечатление благоверной зрителя номер один? Увольте!
– Ты прав. – Губ Алхимика за сцепленными пальцами не было видно, но определенно, он по-прежнему не улыбался. – Упавшая на наши головы люстра – впечатление незабываемое.
Как всегда, вывернул безобидную шутку не пойми куда, аж вспомнились эти, как их, занятные лысые кошки, которые тоже будто наизнанку и смотрят еще так жутко, будто хотят тебя съесть.
Алхимик взял снова чашку, покрутил, пригубил чай и какое-то время молчал. Ив ждал, пуская дымные колечки и обращая в благочинные пузыри, отстраненно прислушиваясь к разговорам за соседними столиками. Народу собралось много, все галдели о своем, о чародейском. Жевали пирожные, упивались кофе, смеялись. И никого из них не распекали, точно малых детей, измазавшихся на пару с поросенком в грязи. Ив сердито засопел. Моргнул снова – и пузыри стали принимать форму нежно-розовых переливающихся хрюшек с крылышками.
– Ив, – снова заговорил Алхимик, но по-другому: тише, мягче. Видно, понял, что перегнул. – Ты только сезон, как прижился в театре постановщиком... не хочу я тебя увольнять, и не проси. Не так много я смог устроить чародеев вот прямо на их место.
«На их место». А ведь из его уст это, наверное, и значило тысячу неозвученных, желанных похвал: «Замечательная постановка, ты хорошо поработал, ты молодец, я тобой горжусь!» Но нет! Не дождешься! Ив вздохнул, отвел взгляд, наблюдая, как горячий пар из чашки свивается с дымом из трубки: поросята как-то забылись. Крыть было нечем, место художественного руководителя и впрямь ощущалось неплохим... перевалом? Скорее привалом. Интересные задачки. Сумасшедшие творческие люди, которых ничем не напугать. Красивые девицы и юноши, летающие по сцене без всякого волшебства. Развязанные для чудес – ну, в разумных пределах, но все же – руки.
Нет, нет, все не так!
Вся суть чудес в том, что пределов-то у них нет. И инструкций должностных быть не может.
– И плати я им хоть миллион, хоть пять, – Алхимик словно угадал часть его мыслей, – разве уняло бы это их тоску по саморазвитию? По творчеству?
«Если ты сам все это понимаешь, так почему...» – Но превратить мысль в слова Ив не успел: его, подскочив сзади, так размашисто хлопнули по плечу, что он чуть не выплюнул трубку. А заодно зубы. И, возможно, легкие.
– Простите за вторжение! – Над столиком навис худой долговязый пышноусый чародей и разбавил общее уныние широкой улыбкой. – Ив, балет превосходный, мои поздравления!
Даже он, не очень-то погруженный в искусства и за жизнь прочитавший две-три книжки чародей-металлург Эмиль Жаворонков, оценил трепетную нежность «Лебединого озера»? Лестно, в любой другой момент Ив возгордился бы своей ролью просветителя, отвесил бы цветастую благодарность и пообещал бы еще больше ярких впечатлений в следующий раз, но сейчас было как-то все равно. Он кисло кивнул и опять затянулся. А Алхимик, улыбаясь и мгновенно переключаясь из режима «начальство рвет и мечет» в режим «матушка изволит целовать в лоб», благодушно спросил:
– О, Эмиль, тебе как там при заводе? Не обижают? Не скучаешь?
Жаворонков энергично мотнул кудлатой головой и поклонился, стукнув ладонью по груди.
– Жаловаться не стану, хоть и скука, правда! Мое дело плевое! Сижу среди станков, сам, как станок, колдую: где-то закручиваю, что-то свариваю...
Теперь Ив сам ощущал, что вот-вот позеленеет в цвет камзола Алхимика – или покраснеет, как его удерживаемая золотыми застежками наградная лента. Правда, не от злости, а скорее от тоски. Эмилю с его способностями – закручивать гайки? Сваривать кабины и печки? Когда он, наверное, если постарается, сможет сплавить из металла огромного медведя с горящими глазами и пустить доставать ту самую луну с неба?
Только луна и медведь никому в новом веке особо не нужны. А вот локомотивы – да.
– Зато купил вот на алмазные деньги дачу! – продолжал довольно болтать Эмиль. – И павлинов! Ну сказка! Спасибо вам еще раз!
Дачу... еще одно модное и пустое веяние последних лет. Что дальше, автомобиль?
– Да пожалуйста, – тепло отозвался Алхимик и проводил Эмиля улыбкой, но, повернувшись к Иву, тут же опять посерьезнел. Не успокоится, ясно.
– Алмазные деньги? – переспросил Ив скорее чтобы отсрочить следующую порцию взысканий. – Мы теперь их так называем?
– О, это Лебедушка так объявляет... – Алхимик отпил чая. Как всегда при упоминании жены, на его губы вернулась теплая, никому больше не предназначенная улыбка.
А правда. Забавно и ни слова вранья. Лебедушка сама – алмазная, точнее, вторая, магическая, кожа ее – слой чистых алмазных кристаллов. Надоест – сбросит, как Одетта – птичий облик. И это не единственный ее секрет, крайне полезный Ложе. А когда она, Лебедушка, – тонкая, высокая, с модной стрижкой цвета лугового меда, в очередном немыслимом платье-матроске – появляется тут с увесистой, в половину ее роста, стопкой ассигнаций, схваченных ленточками, все чародейское сообщество трепещет. И обступает ее голодными голубями, и воркует: «Ах, ваше сиятельство!» «Ах, как сверкаете!» А она только посмеивается: «Не все разом, пожалуйста, не все разом!» Такие вот «алмазные» будни. Веселые, по-своему уютные, в чем-то даже семейные, вот только прав был тот бородатый чудак-писатель, каждая семья...
– Ив, – снова его окликнули. И как только Алхимик умудрялся сочетать в тоне и начальственность, и отеческую печаль? Наверное, в этом и был секрет, что все его безоговорочно слушались.
– Да? – вяло отозвался Ив, прекрасно зная, что дальше.
– Ты побереги Ложу. Нельзя нам, чтобы народ от колдунов шарахался... Опять.
Поверх его плеча Ив уныло уставился на соседний столик. Двое чародеев за ним играли в шахматы, а золотистый круглобокий самовар рядом пускал веселый дымок. Алхимик тоже играл, в свои шахматы. И в который раз собрался напомнить Иву, что фигуре, даже если она выше, чем просто пешка, нужно хоть иногда слушаться игрока.
– Я и Лебедушка, – он взглянул на часы, видимо, его дорогое время истекало, – долго торговались с государем-императором, чтобы собрать всех тут... по возможности... и устроить трудиться на благо обществу. Чтобы, – поняв, что Ив заметил его движение, Алхимик все же опустил глаза, – не шатались колдуны без дела.
...И чтобы исконное людское желание сажать их на кол, варить в масле или хотя бы обваливать в перьях и дегте куда-нибудь делось, ведь так? Мир меняется, а наша держава и вовсе особенная, не чета темной Европе, так давайте все обустроим иначе, да будет «колдун» в Российской Империи уважаемой профессией, почти такой же, как учитель, врач, солдат, поп. Ну или хотя бы цирюльник. Ив усмехнулся: звучит красиво. Только вот ветер в клетку не запереть. Чародейство – штука дикая и опасная. Да, порой сами люди, обнаружив его в себе, не знают, что делать, каются, боятся... вспомнить одного только студента Карамазова, открывшего в себе дар вызывать жутковатых рогатых тварей, похожих на чертей! Да, «чертями» он заполонил весь свой городок – и да, в конце концов сошел с ума и зарезал себя, а тварей пришлось отлавливать и дрессировать его брату-священнику. И много было такого, но ведь твари в итоге оказались ласковыми и послушными, некоторые даже в итоге стали питомцами и защитниками нежных барышень в отдельных дворянских и купеческих домах. А парня жаль, потому что никто, кроме брата, по-человечески с ним о даре не поговорил. Зато всем городом стыдили: «Нечестивец!» и всячески подчеркивали:
«Беды эти все – оттого, что не молился!»
«Ты и жилеты больно яркие носил, нормальный такое не наденет! А что читаешь? Гофман? Гнилая голова, и твоя такая же!»
«Держись от нас подальше со своими выходками и фантазиями».
И такое – сотням других. Слишком громким или слишком тихим. Упрямым, вольным. Видящим, чего другие не видят, гуляющим по облакам, выращивающим землянику и мать-и-мачеху прямо из-под ледяной корки затянувшегося февраля.
– Боятся вас пока. Можно понять, разве нет? – Время вышло. Алхимик поднялся, но уходить пока не спешил. Весомо упер ладони в стол, чуть наклонился. Иву не слишком-то нравилось смотреть снизу вверх, но он смотрел. – Я плачу́ и даю тебе работу мечты.
«Много ты знаешь о моих мечтах, дружище». – Но этого Ив бы не сказал – и не потому, что боялся увольнения. Просто понимал: то, что дал ему Алхимик, действительно близко́. Ну, к тому, что могло бы быть его счастьем. Насколько возможно, когда ты фигурка на чужой доске. Алхимик обрел такое счастье сам и действительно искренне не жалел для других. Крутить носом и бить копытом, мол, «Я непонятый свободный творец, а вы все тут жалкие ковровые собачки!», было бы и неблагодарно, и мальчишески, и глупо. Алхимик... старался. Правда. Спрашивал о желаниях, искал варианты, находил, еще, еще, еще. Вот это-то и делало все... нет, не хуже. Сложнее. И услышав снова тихое, усталое: «Давай без сюрпризов впредь? Ладно?», Ив лишь мирно кивнул и улыбнулся:
– Да. Я понял. И... спасибо, что пришел на постановку.
Они попрощались, и Ив остался один в шелесте зелени и журчании водоемов. Один – настоящий бассейнище – раскинулся совсем рядом, обнесенный тонкими алебастровыми колоннами. Ив созерцал крошечные красные цветки на обвивающей их молодой лозе, пока его не вывели из задумчивости: мимо важно проследовала осанистая дама в белом платье, а подле нее столь же важно шествовал длинный раскормленный домашний крокодил. Какая-нибудь чародейка из тех, что заведуют Зоосадом и заботятся там об экзотических тварях, не иначе. Может, увязаться следом? Завести беседу? Подарить храброй особе билет на следующий балет, шутливо велев оставить питомца дома?
Нет. Кураж не тот, и пусть это лишь émotion du moment[1], а Алхимик по-своему прав, драму лучше прожить сполна, и пусть все даже полюбуются.
Так что Ив разрешил себе тихо взвыть и картинно уронить голову на стол.
Ни разу со вступления в Ложу он никого не убил. И вроде как даже особо не калечил. Дар у него не злой, не разрушительный, идеально подходящий, чтобы веселиться и веселить. Сколько можно относиться к его безобидным шуткам и импровизациям так, будто он пытается взорвать Зимний за компанию с московским Кремлем?
– Алмазные деньги! – зазвенел где-то слева, а может, справа, в отдалении, знакомый щебет. – Алмазные деньги, господа!
Что, день зарплаты? Ив вскинулся и с любопытством завертел головой, выискивая Лебедушку с ее роскошными пачками денег.
Ну что ж. Все плохое рано или поздно уравновешивается хорошим. Ив это знал и, может, поэтому никогда не позволял обидам и печалям поймать себя за шиворот.
Пусть сперва догонят!
* * *
По пути домой – и дома – совсем полегчало, да и сон помог очистить голову от всякой поучительной ерунды. Проснулся Ив уже бодрее и отмахнулся, едва отголоски недавнего разговора противно застучались в память. Вместо этого вспомнил триумф: сияющие лица актеров и зрителей, цветочный вихрь, гром аплодисментов. Поднявшись, посмотрел сквозь широкое панорамное окно на золотистый рассвет, в сонном мареве которого лиловели ажурные силуэты домов, плескалась рябь Грибоедовского канала. Этот славный вид всегда его воодушевлял, даже и в дни по-настоящему скверные, вот и теперь он довольно улыбнулся, ненадолго зажмурился, греясь в рассветных лучах.
Да как вообще жить эту жизнь, если не улыбаться, нет, не хохотать, пусть иногда и гомерически, вопреки всему?
Есть пока не хотелось, а хотелось окончательно взбодриться. Так что пока он закутался в любимый солнечно-желтый халат, мягкий и плюшевый, сварил себе самый крепкий кофе из возможных, обильно сдобрил корицей, набил трубку – и примостился на широком диване у окна, так, чтобы на кожу падал утренний приветливый свет. Мысли предательски метались, задержаться ни на чем не могли, слова Алхимика все еще чуть жглись, не обидой, но досадой, и срочно, срочно требовалось на что-то отвлечься.
Рука рассеянно зашарила по подоконнику – извечному месту гнездования газет. Они там постоянно прибавлялись, так как плодились быстрее, чем Ив до них добирался, и иные важные новости попадали к нему уже слегка несвежими, если не сказать протухшими. Но сегодня повезло: выцепил газету почти что новенькую, ну, по крайней мере, вчерашнюю. Разложил на коленях, бездумно зашуршал полосами, вслушиваясь в мерный и ленивый ход громадных напольных часов с кукушкой...
Такс-такс.
Глаз вдруг поймал крупный крикливый заголовок, несомненно, для того и предназначенный – цеплять праздных гуляк с крайне рассеянным вниманием. Ну правда же, состряпали на совесть, лучше не придумаешь! Ив расхохотался и пообещал себе дочитать уже на этих крупных зазывных буквах:
НА ДОРОГУ В КОШАЧИЙ РАЙ.
И картинка еще прехорошенькая – совершенно голый, насмешливо скалящийся кошачий череп в ажурной такой виньетке с цветочками. Ив одобрительно хмыкнул и поудобнее устроил ноги на мягкой банкетке. Определенно, не обошлось без какого-то редакционно-издательского чародейства. Вот умеют же! И то ли еще будет, когда придут в редакции чародеи, умеющие эти самые картинки оживлять. Вроде такие есть.
Чудовищная комедия развернулась в уезде под Новониколаевском: к девушке по ночам приходила покойная кошка и просила класть монеты себе на глазницы. Десятки рублей унесла кошка с собой, пока...
Ого! Ив оживленно заерзал, схватил чашку, жадно хлебнул и опять уткнул нос в газету. Дельная история, не чета обычному мусору про быка, который внезапно оказался дойным, или про двух девиц, устроивших из-за ухажера-поэта дуэль на вилках, или вот недавнее, про машинистов Уссурийской железной дороги, которые якобы на полном ходу поезда, прямо из кабин ведут охоту на оленей и фазанов... Нет, байка о кошке была куда увлекательнее. Ив с удовольствием продолжил чтение.
Десятки рублей унесла кошка с собой, пока девушка не отважилась проверить ее могилку... Тревожная картина ожидала барышню: от могилы к озеру тянулся зловещий след...
Так-так! Ив еще глотнул кофе, а про трубку забыл напрочь.
...след лодки, в которой сидела почившая кошка. И сказала кошка барышне...
Ив буквально дыхание затаил, но надолго его не хватило: первый смешок слетел с губ, полыхнул почти ослепительно в рассветном солнце – и загремел довольный хохот.
Ты меня раскусила. Мне были нужны деньги на дорогу. Но не в царство мертвых. Я богатая и уплываю в Париж!
Боже! Ив аж хлопнул себя по лбу, а потом взбудораженно взъерошил волосы, чуть не сбив попутно пару папильоток. Да кто это придумал? Гениально же! То ли сумасшедший, то ли самородок, нет, намного лучше – сумасшедший самородок, у которого... который...
У которого – и от которого – наверняка одни проблемы.
На этой мысли постная физиономия Алхимика опять мелькнула перед глазами, укоризненный перст приподнялся, но Ив только фыркнул, вдохновенно шелестя газетой. Вот. Вот чем я тебя удивлю, друг любезный, начальник почтенный! Живой, настоящий некромант, срочно, срочно надо познакомиться! Ты только посмотри, какой вырисовывается персонаж...
Подождите-ка. Персонажка, тьфу... героиня! Даже в чем-то лирическая. Вон какой портретец отпечатали: ясное кругловатое личико, большие глаза, пушистые светлые кудри. Ангел, сущий ангел, и не скажешь, что любит проводить время в компании разлагающихся – и не морально, а вполне себе физически – созданий. Тем более кошек! Хм. Надо к барышне, что ли, нагрянуть? Заодно и развеяться, проветриться, а то засиделся в столице, скоро плесенью зарастет. Вспомнился отец, вообще не склонный сидеть на месте. Настолько не склонный, что табору своему приобрел недавно корабль, а в шутку грозился прикупить потом и дирижабль.
Продолжая посмеиваться, Ив всмотрелся в последние абзацы статьи, и печальная правда всколыхнула кое-что еще в его сердце, уже предвкушающем новую авантюру.
Не просто профессиональный чародейский интерес. Узнавание. Сочувственное узнавание и готовность, нет, жажду действовать! Начать стоило прямо сейчас, потому что, как и самого Гения Ива, героиню этой истории...
* * *
...Героиню этой истории тоже еще совсем недавно ругали.
Так зверски ругали, будто она тоже решила сжечь Зимний и заодно Кремль.
А ведь Шурочка Москвина всего-то купила себе щипцы. Роскошные щипцы для завивки волос, ценой в пятнадцать рублей. Да даже нет! Не в щипцах дело! Щипцы так, маленький трофей вдобавок к хорошей шутке. Ну ладно, ладно, не во всем хорошей и далековато зашедшей! Но Шурочка же не знала, что все повернется так.
Ирка Золотова... Ирка тоже виновата. Сама. Нечего было в детстве, в гимназии, дразнить ее, Шурочку, Ослиной Шкуркой. Забавляло вредину Ирку, которая туфельки каждый месяц меняла, как рифмуется эта глупость.
Шурка – Шкурка.
Ведь понятно, на что намек – на то, как беднеет семья. Какие у Шурочки туфельки потертые, без бантов и серебристых шнурков. На ее плешивую шубку и на то, что не угощает товарок сладостями, как принято, и сама не ест. Тьфу. Даже если бы на Шуриной улице перевернулся воз с шоколадом, марципанами и конфетами, не побежала бы выпрашивать таким нехитрым способом девчачью – да и мальчишескую! – дружбу. У них все было просто: Шурочка сторонилась других детей, а они – ее. Не обижали, но и не липли, и она тоже, разве что изредка устраивала каверзы – ну вроде оживить пару дохлых мух и запустить кому-то в чай. Только Ирка, пестрая, всеми любимая, привязалась с этой Шкуркой. Не обзывала в лицо, но шушукалась с подружками за спиной. Это не обижало, скорее сердило: вот что тебе неймется, балованная ты дурочка? Ешь конфеты, пляши в своих платьицах, отстань. То, что мухи пока не в твоем чае, – случайность, мух на всех хватит!
А потом счастливицу Ирку увезли в большой город. Вроде она забылась, а тут могилка эта кошачья подвернулась на прогулке, и настроение было такое... ну такое, когда суету навести хочется. И мир резко заиграл красками, стоило голому кошачьему черепу показаться из земли. Ах, какая киса! Вдохновленная, Шура даже украсила ее ребра цветами, позволила костлявой голове потереться о свои руки. Почему не послать весточку? Ирка там небось замуж уже собралась, важная дама стала, не дразнится давно и не помнит, кого дразнила, – а тут Ослиная Шкурка привет шлет, мол, не скучай, питомца своего помнишь? Весело!
Но матушке все это не расскажешь. Поймет иначе, решит, что дочь жалуется, оправдывает злые каверзы слезливым «Ах, маменька, она мне детство измарала черными своими насмешками!» – а жаловаться Шурочка не собиралась, да и на что? Какая дура будет мстить за дразнилки, да еще много лет спустя? И вдобавок шутка детально поясненная разом теряет всю прелесть. Вот и оставалось – втягивать в плечи голову и посматривать украдкой, ожидая, когда пройдет буря. А матушка грозно нависала, и морщила рано постаревшее лицо, и щурилась, и трясла пальцем у самого носа, допытываясь:
– Ну и куда? Куда ты все деньги дела, Шура?!
Ну, щипцы захотела. Но и в этом не признаешься, матушка тогда вообще взорвется, как одна из лягушек, которых мальчишки в детстве через трубку надували! Вот Шурочка и сжимала покупку за спиной, и стискивала так, что от металлических ручек ныли пальцы, и хмурилась, и перетаптывалась. Как ни храбрилась, а все-таки немножко боялась: вдруг ударят. Боялась не потому, что будет больно снаружи, а потому, что надломится внутри. Что-то упрямое и терпеливое. Раз за разом утешительно повторявшее: «Какая-никакая, но семья. Не будет у тебя другой. Могло и хуже быть».
– Ты поступила с девочкой ЧУДОВИЩНО! ЧУДОВИЩНО, Шура! – заходилась матушка, но притрагиваться – не притрагивалась. Будто брезговала или боялась заразиться.
А может, и вправду. Знать не хотелось, жила еще в Шурочке вера, что все-таки нет.
– Мгм... – проблеяла она, но головы не подняла.
Потому что на губы нагло просилась внезапная улыбка, а с языка – острые слова:
«Она и тебя обзывала. Шкуркиной Матерью».
Но нет. Может не поверить, а может огорчиться, и непонятно, что хуже. Никто в семье давно не обольщался: деньги, прежде водившиеся в изобилии, как начали таять после крестьянской реформы, так и не прибавились, утекали десятилетиями, как вода из прохудившейся бочки. Несколько поколений держали на плаву еще кое-какие ренты, облигации, наследства, но в новом веке, веке уже не дворян, а купчиков и буржуа, не созерцателей, а деятелей, Москвины себя не нашли. Дело свое – вроде мануфактуры чудесных ювелирных яиц или там питомника породистых щенят – начать не хватало смекалки, а чужое, будь то торговля, производство, изобретения, непременно прогорало со всеми неосторожными вложениями. И тоска эта – по хорошей-красивой жизни, обида, что жить приходится плохую-уродливую, – была одним из немногих чувств, которые Шурочку с матушкой объединяло, не давало, например, бросить ее к черту и сбежать.
И все равно теперь, продолжая купаться в потоках матушкиных возмущений, Шурочка чуть-чуть улыбалась. Потому что играть шутку было забавно. Поначалу.
Да, забавно – запугать бестолковую Ирку этими «кошачьими» шепотками. И подождать, когда снизойдет до провинции, заявится на могилу к подружке детства, длинношерстной персидской Фру-Фру. И вот тогда-то, тогда дать маленький финальный аккорд, который позже особенно смаковали газетчики, – с «Я богатая и уплываю в Париж!» И все бы у Шурочки получилось, и денег уже скопилось как раз на щипцы, но кое-что подвело. Не поймешь: то ли простое любопытство, то ли все-таки совесть где-то выискалась между печенкой и селезенкой. Или глупое неумение вовремя останавливаться? Или?..
Не выдержала Ирка зрелища – как кошка, мертвая и довольная, вся в цветочках, уплывает в лодке по чахлой речке – и хлопнулась в настоящий барышневый обморок. Ну а Шурочка, прятавшаяся все это время в прибрежных камышах, тихонько колдовавшая, хихикавшая, – выскочила, да и принялась приводить Ирку в чувство. Все, все, нашутилась, можно и пощадить, рассмотреть заодно давнюю не-подружку поближе.
Шурочка и рассмотрела – серое платье, чопорный пучок, малюсенькие жемчужные сережки и унылые туфельки: ни бантов, ни пряжек, ни самоцветов. Не превратил Ирку в принцессу большой город. Наоборот: сахарная куколка, любившая лазурные, розовые и еще бог знает какие платья, напоминать стала пыльную мышь. И пугливая какая... в детстве Ирка такой не была, сама смеялась над обморочными. Это что же... везде так? Серо? Пресно? Запрещают быть собой? Да нет, не может быть, наверное, просто нашлись в новой жизни другие барышни: ярче, увереннее, богаче, такие, среди которых Ирка сама себя наконец-то почувствовала Ослиной Шкурой, жалкой провинциалкой. А вот попади в большой город Шурочка – не заробела бы, а еще, конечно, вырядилась бы в самые безумные модные вещи, завивала бы волосы втрое пышнее нынешнего, и сапоги, вот бы добыть себе высокие великолепные сапожки с отворотами... Ладно. Чего мечтать.
Шурочка долго не думала, полила Ирку водой. Та очнулась, благодарная за помощь, схватила за руки. Не узнала, заявила, что в уезде никого не помнит, а вот кошечка, кошечка... ох, кошечка! Зашмыгала носом, допытываясь, что же такое случилось, видела ли Шурочка что-нибудь необычное. Раскисала на глазах, даже креститься не смела, решила, наверное, что бесы ее попутали. Причитала: «Я больная? Больная?!» Тогда и подумалось: «А чего ее дурить, мучить? Пусть знает, что не сумасшедшая, ну, не более, чем я! Вдруг вместе посмеемся? А щипцы я ей, может, и подарю, и завивку даже сделаю. Ну или оживлю кого-нибудь еще, кого захочет». И Шурочка, наивная душа, ободряюще заявила:
– Да ерунда это все. Это я твою кошку подняла. Я некромантка. Вот!
Ирка округлила большие карие глаза. Даже ничего спросить не успела – Шурочка решила, что лучше один раз... хорошо, еще раз увидеть – и перевела взгляд на заводь.
– Только не пугайся!
Глубоко вдохнула, сосредотачиваясь, – и как начали, как начали подниматься из донного ила пучеглазые мертвые рыбы, многие – еще костлявее и страшнее, чем усопшая кошка. Вода бурлила, колыхалась. Ирка смотрела – даже не визжала, хороший же знак. Карасики резвились в мутной воде и пели – может быть, щедрик, – а Шурочка помахивала руками, будто дирижер. Есть в этом – в немом рыбьем хоре – что-то такое ух, безумное! Почему она раньше рыб так редко оживляла? Ирка смотрела еще, еще. Лицо ее вытягивалось, глаза стекленели, а потом ка-ак закатились...
Хлоп. И опять Ирка лежит.
В горячке! Вторую неделю! Дальше небывалый шум и крик, дядя и тетя Золотовы обещали сжечь дом Москвиных. Закидывали столицу возмущенными письмами, мол, хорошо, хорошо, бог с ними, с реформами насчет полезных, нормальных – ха-ха! – чародеев, но такие, как Шурочка, уроды, отбросы безмозглые и бессердечные... зачем живут вообще, а если живут, то почему не в клетках? Кто их к людям подпустил? Столица отчего-то промолчала, никто не приехал выяснять-проверять-сажать Шурочку в острог. Повезло. Зато история о кошке разошлась по газетам. А Шурочка... Шурочку ругали, ругали, ругали и еще раз ругали. Так, будто она – худшее, что могло случиться в семье. Нет, во всем уезде.
И она не то чтобы спорила. Да, перестаралась. Шутка – безобидная, не покусала же никого кошка. А вот надежда, что поймут, примут, найдется в этом мире кто-то «свой» – ее надо вырывать на корню. Не поймут. Не примут. Да и не обязаны, в общем-то. Это все – хорошее отношение, поддержка, понимание – для каких-нибудь других чародеев: которые строят парящие мосты из хрусталя и превращают навоз в золото, разговаривают с курами, чтоб лучше неслись, выращивают картошку размером с человеческую голову. Кто знает, достанься Шурочке полезный дар, а не ужас поганый, может, и матушка бы...
Зато ведь не было бы так весело. Кому тогда споет мертвый рыбий хор?
– Я так устала, Шур! – надрывалась матушка, а Шурочка только печально сопела. – Весь уезд только о тебе и говорит! «Шура замучила девочку! Опять!» «Шуру выгнали из гимназии, потому что шуба декана прямо с него сползла и убежала!»
И все-таки Шура фыркнула, даже почти что в голос. Правда вспомнила, как непонятный этот косматый, пахучий, линялый зверь слез с тощих декановых плеч, сплясал что-то вроде гопака – и только после этого лихо выскочил в окно класса. И правильно. Нечего было декану ругать равноправок и читать заплесневелую мораль, твердя, что от курсов всяких одно зло, учиться, работать и носить штаны положено мужчинам, серые платья лучше цветных воспитывают благонравие в девице, а место женщины...
– Смешно тебе?!
Нет. Надо было удержаться от фырканья. Не миновать грозы.
– Прости! – пролепетала Шура. – Я не думала, что у нее нервы сдадут... Это же была шутка, юмор!
Матушка все стояла, скрестив на груди руки, – мрачная, серая, усталая. Глаза ее в сетке морщин смотрели вопросительно, но что спрашивали-то? «Могу ли я тебе верить?» «Порадуешь ты меня хоть когда-нибудь, чем-нибудь?» Сердце заныло, пальцы закололо. Ведь если подумать, ответы были «Да!», причем громкое. Не хотела Шурочка, чтобы Ирка сходила с ума, наоборот, надеялась рассмешить. Впредь будет осторожнее, а порадовать... да знала бы она, что для матушки радость! Уже открыла рот, думая поклясться: «Больше так не буду», пообещать: «Постараюсь!» Собралась даже, как в детстве, кинуться матушке на шею, продолжить верещать: «Прости-прости-прости»...
Щелк. Щелк. Скрип.
Матушка подскочила, обернулась. Висевшая тут же, в гостиной над камином, голова оленя, дедом еще подстреленного, заморгала ненастоящими глазами. Повела ими из стороны в сторону. Подмигнула. Причмокнула. Да и начала как ни в чем не бывало жевать то ли фикус, то ли еще кого-то из зеленых комнатных любимцев, несчастливо оказавшегося рядом.
Хрум. Хрум. Чавк!
– ШУРА! – взвизгнула матушка. – Господи! Да что ты творишь?!
Шурочка невинно смотрела то на нее, то на оленя. Пожимала плечами. Не то чтобы она сделала это прямо совсем намеренно... но уж очень стало тоскливо от нравоучений, от попыток даже не пристыдить, а застыдить – вот и сорвались с пальцев колдовские искры. К тому же оленя матушка вроде как любила, порой даже подходила и украдкой – Шурочка точно видела! – гладила его мягкий лоб, тоскуя по дедушке. Так почему нет? А ну как улыбнется, оттает?
– Шутка, – повторила она. – Просто шутка. – И строго велела оленю: – Веня, фу, не ешь матушкины цве...
– Нет-нет-нет! – чуть не оглушил ее крик. – Так. Хватит!
Ох. Значит, не оттаяла.
– Нахалка! Все как с гуся вода! – Сухие и сильные матушкины пальцы стиснули ухо, так, что глаза полезли на лоб и наполнились слезами.
Шурочка взвизгнула и подскочила. Венечка на стене, наоборот, пугливо замер с торчащими из пасти зелеными листочками.
– Сегодня никакого колдовства за ужином! – Ее поволокли к лестнице. Шурочка пошла. Ноги, правда, заплетались, а пальцы все еще покалывало. – У нас важные гости. Так что приоденься. И постарайся меня не разочаровать!
Ничего нового. Ее заперли в комнате, бросив на кровать наиболее нарядное и наименее поношенное белое платье, и черный бант, и жидкую нитку жемчужных бус. Только и осталось – сначала немного порычать в пустоту, а потом покориться, одеться, завить волосы счастливо приобретенными щипцами. И приготовиться к худшему. Что еще за гости? Хоть бы не какие-нибудь газетчики.
А впрочем, лучше бы газетчики.
Как оказалось, матушка пригласила друзей. Не просто друзей, самих Востриковых. Лично Шурочка их не знала, но наслышана была. Это семейство в новом веке обустроилось противоположно Москвиным, то есть славно. Глава ее, ловкий разночинец Аркадий Васильевич Востриков, пока все гнались за железными дорогами, телефонами и электросетями, сделал ставку на проверенную старину – открыл свечной заводик. И удивительно бодро поплыл по волнам меняющегося мира. Свечи-то все еще любили: кто-то с ними романтично трапезничал, кто-то гадал и вызывал духов, кто-то оставлял их, зажженные, на могилах, ну а кто-то всеми фибрами презирал бешеный прогресс и боялся лампочек как огня, мол, в каждой живет бес. Так что свечи, недорогие и качественные, были – по крайней мере, в уезде – в почете. Их сладковатый запах назойливо пробирался в Шурочкин нос даже сейчас, когда отец и сын Востриковы, одинаково худые, одинаково долговязые и одинаково скучные в черно-белых костюмах-тройках, с любопытством смотрели на нее.
– Александра, значит? – басисто пророкотал отец, сидевший точно напротив, и заулыбался в усы. – Очень приятно! Алеша, сына, ну познакомься с барышней!
Алешу было жаль. Шурочка чувствовала: он, как и она, не то чтоб рад тут находиться. Нескладный, угловатый, прилизанный, в большущих очках, едва держащихся на тоненьком аккуратном носу, он все время ерзал, потуплял голову и хватался за дужки этих самых очков, словно боясь, что они свалятся в тарелку.
– Ой... – И вот опять схватился. – Ох! Ну... звать Алешей...
Шурочка жалела его все больше.
– Бухгалтер! – добавил бедняга, но прозвучало не с гордостью, а как отчаянный крик утопающего. – При папеньке!
Востриков-старший сочно захохотал, умиляясь скромности отпрыска, Шурочкина матушка поддержала его благосклонной улыбкой и предложила получше налегать на рыбу, а также на раков, и на маринованные грузди, и на сыр «не хуже французского», и на икру, и на перепелок, и еще, еще, еще... Шурочке стало противно. Очень резко, будто все же получила пощечину, она начала понимать, почему на столе сегодня столько всего. Пиршество. Лет пять такого не было, даже на праздники стол беднее.
Пыль. Пыль в глаза. «Смотрите, мы лучше, чем мы есть».
– Это что... – нарушила она тишину, посмотрев в глаза, как ей казалось, единственному вменяемому человеку за столом – бухгалтеру Алеше. – Смотрины?
Тот опять потупился, губы задрожали, а к щекам быстро-быстро прилил розовый, как шкурка молодого поросенка, румянец.
– Да... – Он явно чуть не плакал. Врать не умел, флиртовать не любил? А вот отец его сразу пошел в атаку: опять хохотнул, после чего заявил:
– А чего? Молодежь нынче другая, не то на уме.
– Какая – другая? – полюбопытствовала Шурочка. Не поспоришь: лично у нее на уме были в основном мертвецы. Ну и всякие модные штучки для волос, пожалуй.
– Да словно блаженная немножко! – Востриков махнул рукой. – Мнется все, жеманничает, пренебрегает хор-рошими вариантами! – Он потрепал Алешу по волосам, слишком резко, и очки все же плюхнулись в тарелку, прямо на кучку пюре. Тот покраснел гуще, выудил свои стекляшки, стал протирать платком. – Только и остается вас друг к другу за шкирку подтаскивать, как, знаете, на всяких... м-м-м... случках. Но! – спохватился он, видимо, поняв, что вышел за рамки светской беседы, поднял палец. – Это вас ни к чему не обязывает же, «смотрины» – вообще-то слово хорошее, посмотрим вот все друг на друга, и вы, и мы с хозяюшкой...
– Так у нас смотрины или случка, Аркадий Васильевич? – невинно переспросила Шурочка. – За мыслью не уследила, больно высокий полет...
– Ш-ш-шура, – шикнула матушка.
– Смотреть, – ничуть не смутился Востриков, – не-ет, смотреть – еще не руками трогать, даже если очень хочется, люди мы приличные, правда ведь?
Над этой пошлостью матушка предательски захихикала в ладошку, так, будто с ней сроду не кокетничали. Все проглотила, даже «случку», она, урожденная дворянка! А вот Шурочка поначалу с ответом не нашлась, только закатила глаза, потом все же бросила:
– Ах. Я в восхищении. Ну давайте смотреть. – И демонстративно уставилась на гостей во все глаза. Так, будто собиралась поужинать папенькой, а на десерт съесть сыночка.
Неловкое молчание долго не провисело, матушка нарушила его, снова приказав всем наслаждаться едой. А чтобы не дать Шурочке ляпнуть еще что-нибудь неудобное, сама атаковала бухгалтера Алешу вопросами о работе и вообще о делах на заводе. Разговоры об акциях и векселях, поставщиках и профсоюзах, дебетах и кредитах полились уверенным ручейком, а потом и рекой. Шурочка даже барахтаться не пыталась, просто сидела и ковыряла вилкой картошку, иногда кидая в бурные бухгалтерские воды глубокомысленное «Мгм» или «Ага». Кидала и взгляды – на Алешу, совершенно несчастного, но мужественно рассуждавшего о том, как он влюблен в свое дело.
– Александра, а какие у вас таланты?
Аж зубы свело от этой «Александры», пророкотавшей как-то слишком уж созвучно со «сколопендрой» и серьезно до ужаса. Шурочке не особо нравилось ее полное имя, его вечно хотелось стряхнуть с себя, и она действительно встряхнулась, прежде чем переспросить:
– Мои?..
«Мертвых поднимаю, девиц свожу с ума, шубы чужие ворую».
И снова матушка все взяла на себя: обняла за плечи, заулыбалась, засветилась, гордо перечисляя:
– Рукоделие! Вязание! Крестиком шьет!
Шурочка подперла подбородок рукой и промолчала. Матушку она все же любила, и мысль, что стоило бы зашить ей рот, была жестокой. Но, к слову, на это рукодельных талантов бы не хватило. Снова взгляд упал на бухгалтера Алешу, которого явно испугал мрачный вид невесты. И плевать. Может, он и не так дурен, нелепый просто... но раз он как Ирка, пугливый, серый и обморочный, пусть скорее идет своей дорогой. Целее будет.
– Это же чудесно! – оживился Востриков-старший. – А у нас дома как раз полно подушек, которые можно крестиком расшить!
О боже... Шурочкино терпение трещало по швам. В голове бился вопль: «Больше не выдержу!» Интересно, может ли от скуки остановиться сердце? Как от страха? Она была от этого явно недалеко. Пальцы знакомо закололо, а мысль «Опять я ее подвожу» мгновенно сменила другая, тяжелее и злее: «Да какого черта? Это она подводит меня! Да и себя!» Шурочка разве вещь? Ее так нужно сбагрить? И цену еще набить, наплести с три короба про воображаемые таланты, умолчав о настоящем? Ну конечно, раз товар с браком, по-другому никто и не возьмет, так матушка думает. Права даже: возьмет не каждый, а все равно... от старания этого, заискивания тошно до кровавых мальчиков в глазах. Шурочку хоть спросили, что она думает о застенчивых тощих бухгалтерах в круглых очках? Хоть предупредили: «Все, открываем сезон охоты на женихов»? Ну не-ет, хватит! Увы, она не кошка, в Париж не уплывет. Но и от случек увольте-с.
Алеша вздрогнул и весь сжался, точно почувствовав неладное. Матушка метнула взгляд-молнию. И только Востриков-старший продолжал безмятежно уписывать заливную рыбу – к слову, довольно гадкую, сегодня не получившуюся – за обе щеки.
– Что вышивать нравится, цветочки, птичек?.. – начал он таким тоном, будто сам был в этом деле не меньшим мастером, чем в свечах. – А розы можете? Люблю розы...
Шурочка тихо положила приборы на тарелку и посмотрела ему прямо в глаза. В голове стало как-то... пусто, а потом дорогу туда нашли они – белые искорки, которые всегда подбивали ее на шалости. Те же искорки, что кололи пальцы и спонтанно срывались с них, стоило проснуться колдовству. Цветочки... птички...
– Рыбок, – спокойно произнесла она, вздохнула и покачала головой. – Не умеете вы барышню разговором развлечь. – Помедлила. Сердце действительно стучало медленно, или так ей казалось? Неважно. – Ничего! Я сейчас сама нас всех развлеку.
Белые искорки пустились в пляс, сорвались с ногтей даже прежде, чем Шурочка это осознала. Взвились над столом, осыпались в тарелки... Раки, лежавшие внушительной грудой, мстительно защелкали клешнями первые. Дальше распахнула рты и завращала глазами громадная, еще не разделанная щука, ударила хвостом, раскидывая задорные кружочки моркови и маслянистые ломтики картошки. Перепела взлететь не могли, поэтому поползли, поползли в разные стороны, помогая себе зажаристыми золотистыми крыльями и оставляя на белой скатерти жирные соусные следы. На столе было теперь веселее, чем за столом. Шурочка не выдержала и засмеялась, когда один рак схватил Вострикова-старшего за галстук, а щука прыгнула бухгалтеру Алеше прямиком на колени. Тот качнулся и с перепугу грохнулся вместе со стулом.
– Вот теперь мне правда нравится на вас смотреть! – пропела она.
– Ведьма! – завопил кто-то из них. – Правду говорили!
Еда продолжала бесчинствовать, матушка окаменела, Шурочка вдохновенно водила руками в воздухе, снова дирижируя невидимым оркестром. Да! Вот так! Это вам не вышивать подушки! В этот раз точно можно не церемониться: хрупких барышень за столом нет, так что рассудка никто от зрелища не лишится, максимум испортит брюки! Гости вопили, пытаясь отбиться от злобного ужина; наконец вскочили, ломанулись из столовой в холл, и только тогда отмершая матушка схватила Шуру за руки, встряхнула, заставила остановиться и отчаянно закричала Востриковым вслед:
– Нет, нет! Это у нее... нервы! Возраст! Она замужем сразу исправится, а уж как родит!
У Шурочки была прекрасная осанка, но ясно ведь: исправить ее могла только могила. И даже это, учитывая ее феноменальные таланты, не точно. Возможно, это она исправит всех, кто окажется в земле по соседству. Как минимум соберет себе веселую компанию.
– Никогда, – тихо сказала она.
Гости сбежали. Захлопнулась дверь. Два высоких силуэта мелькнули за окном, пропали – и вот тогда пришло время расплаты. Шурочка, снова опустошенная, уставшая, без искорок, избежать ее даже не пыталась. Зачем? Прямо сейчас она окончательно кое-что поняла, и это «кое-что» помогло ей удержаться на плаву.
Да, всю жизнь у них с матушкой была целая одна объединяющая вещь – желание жить краше, ярче, веселее, чем они сейчас живут. Вот только матушкино «краше», судя по этим смотринам, было Шурочкиным кошмаром. И она не собиралась приносить такие жертвы. Как там сказал Востриков, который отец? Случка?
Ну нет, что будет случаться в ее жизни, решит только она сама.
– Ну все! – И снова бедное ухо заныло, выступили слезы на глазах, но Шура стиснула зубы: больше никаких «Прости» и никаких честных глаз. – Кончились шутки! – Ее тащили по лестнице, она спотыкалась и кусала губы. У двери в спальню матушка остановилась, развернула ее к себе, сжала плечи, заглянула в лицо. – Не хочешь становиться приличным человеком – не надо! Плевать на нашу семью, на свою девичью честь? Пожалуйста! Вот только я ни у кого больше ползать в ногах, прося за тебя прощения, не стану. Знаешь, где тебе, нахалка, самое место?
«В гробу» – вот что Шурочка все-таки не хотела, всем сердцем не хотела услышать.
Не потому, что боялась гробов, а потому, что... потому, что это матушка.
– Какой он – этот твой «приличный человек»? – тихонько, хрипло спросила она. Не могла ведь вся вот эта «приличность» сводиться к трем вещам: не поднимать покойников, зарабатывать много денег и вышивать подушки. – Вдруг когда-нибудь дорасту...
– Покорный, – ответили ей. – Тихий. Благонравный. Старших слушающий.
– А его самого кто-нибудь слушать будет? – Шурочка всмотрелась ей в лицо.
Матушка не ответила.
– Поедешь в монастырь, – только и бросила она, распахнула дверь, втолкнула Шурочку в комнату. – Может, выбьют из тебя всю эту дрянь.
В монастырь?..
Щелкнул замок, прогремели и удалились сердитые шаги. Шурочка задумчиво посмотрела на дотлевающие угольки в камине – только они разбавляли сумрак. Прошла вперед, села прямо в уютное пятно ярко-оранжевого света, взяла щипцы и прижала к груди, словно любимую зверушку.
В монастырь...
Но пощечина так и не обожгла лицо, ну а ухо... ухо – это ерунда. Ладно. Надо попробовать. Там хотя бы не будут пытаться выдать замуж, и подушек там, скорее всего, нет. И газетчики перестанут шастать вокруг. Ну а если станет совсем тоскливо...
Как-нибудь спасется. Сама. Потому что рассчитывать не на кого.
«В монастырь?! Такой-то самородок?! Выезжаю!»
Знала бы Шурочка, что ее спаситель, у которого с «приличными людьми» тоже не все так просто, уже спешит на помощь из самого Петербурга.
Глава 2
Вызволение
О свободе и Роскошных щипцах
Ветер трепал волосы, по двору кружились маленькие вихри золотых и оранжевых листьев, а утки требовательно крякали. Шурочка в их возгласах ясно различала: «Дай еще! Дай!» – и послушно обрывала хрусткие капустные листы с кочана, кидала в жухлую траву у пруда. Пухлые неповоротливые бежево-коричневые птицы толкались у ног, уплетали угощение – и продолжали выпрашивать больше. Возможно, надеялись и на что-то посытнее, например, на вредный и потому не положенный им хлеб. Но у Шурочки все равно была только капуста.
Капуста в замерзших руках и бесконечная тоска на сердце.
– Давайте, давайте, ешьте, – проворчала она. – А то воскрешу кого-нибудь, кто вас съест!
День не задался с утра: спозаранку поволокли на очередную «душеспасительную» молитву, на завтрак накормили ужасной пересоленной перловкой, волосы по-человечески завить не дали. Хотя в общем не задался ни один день с момента, как она сюда угодила. А чего она ожидала?
Порой все-таки вертелась в голове мысль: может, стоило хоть иногда прикидываться «приличным человеком», вот тем самым, из бесконечных матушкиных жалоб? Может, стоило быть посерьезнее? Она ведь... она, дура, шутя свои шуточки, и подумать не могла, что ее правда накажут, всерьез ушлют в забытый монастырь в глухих лесах. Она зла-то никому не хотела, только чуточку нескучности. Ух, матушка! Матушка... предательница! Шурочка все же до последнего надеялась: это так, воспитательно-пугательное мероприятие. Надеялась, когда сажали в карету со скромным чемоданчиком вещей. Надеялась, пока везли по становящимся все ухабистее дорогам. Надеялась первый, второй, третий, четвертый день в тесной келье. Но прошло уже полмесяца, а матушка так ее и не забрала. Интересно, скучала хоть или наоборот выдохнула? Как будто второе: даже и письма ни одного не прислала.
Самая толстая и наглая утка потянула за подол платья. Шурочка бросила ей еще капусты, а потом задумчиво уставилась на идущую легкой лазурно-серой рябью гладь пруда. Утки были и там – плавали стайкой, да так ладно, красиво, важно. Удивительно: какими смешными кособочками они кажутся, едва ступят на траву, и как уверенно чувствуют себя там, в своей стихии. Шурочка шмыгнула носом – и кажется, даже в глазах чуть-чуть защипало.
Где, где, где ее стихия? Точно не в монастыре. И не дома с матушкой. Может, среди мертвецов? Да нет, вряд ли, с ними толком и не поговоришь.
Как всегда, она упрямо попыталась взбодриться: тряхнула головой, растянула губы в улыбке. Могло ведь быть и хуже, сама по себе жизнь здесь оказалась не так и плоха: не бьют, дают есть, спину гнуть не заставляют. Из дел – разве что убираться, мести двор, иногда стряпать с сестрами – еду для самого монастыря и что-нибудь для бедных в захудалой близлежащей деревне Малые Грузди, те же пироги печь. Шить, вышивать и вязать не заставляют, а иначе несдобровать бы Шурочке, чей единственный рукодельный талант – творить себе и другим великолепные локоны. Да... все не настолько ужасно. Постель и крыша есть, женихи и уроки французского отсутствуют, щипцы не отобрали. Не нужно держать лицо и спину. Вокруг бескрайнее небо, золотисто-рыжие березы, почетный караул изумрудно-мрачных елей за монастырской стеной – и никаких болот! Болота были Шурочкиным кошмаром. Болота и еще тайга, владения жестокой и легендарной Тюремной Чародейки. Ну, той, которой матушка пугала.
Матушка... нет, хватит сюсюканий! Мать. О чем ни начинала думать Шурочка – спотыкалась об нее, как об огромный валун, падала и расшибала коленки. Не обижалась, нет, давно уже. Скорее сердилась, недоумевала – и бодалась с правдой как могла.
Может, Шурочка начиталась каких-то не тех книг, может, насмотрелась не на тех матерей, но почему-то все время в голове крутилось: «Родные должны любить тебя целиком». То есть и с большим носом, и с горбом, и с чародейством. И поначалу-то казалось: ее тоже, как могут, любят.
В конце концов, если бы не любили, отправили бы в угрюмое захолустье «лечиться» и «очищаться» еще когда это началось. Поводов-то достаточно было, утки, например. Не эти, конечно, которых сестры обожают и раскармливают. Другая история, Шурочке тогда и восьми лет не исполнилось, и поехали они с матушкой на Рождество в загородное поместье к старым каким-то папенькиным друзьям. А там – охота. Славная, по словам толстопузого усатого хозяина – как же его фамилия? – охота, с которой «на радость гостям» он привез сразу много убитой дичи. Шурочка и сейчас помнила – связку переливающихся красивых уток с безжизненно обмякшими шейками, пушистую черно-бурую лисицу, чей мех под пальцами еще не остыл, кабана, умершего с безумным выражением ярости на морде... Маленькой Шурочке совсем не хотелось есть дичь и не нравилась капающая на кухонный пол кровь. Она прокралась туда вперед прислуги, прошлась вдоль стола, где разложили добычу, сердито подумала: «Нечестно! Нечестно! Они же жить должны! А нам и так есть что есть», – и произошло то, что произошло. Один за другим звери и птицы ожили. Мертвые утки поднялись на крыло и заметались по кухне, разбрызгивая кровь. Лисица и кабан ринулись в гостиную, пугать хозяйскую семью и всех прочих гостей. Шурочка выскочила следом, но сделать ничего уже не могла, да и не так чтобы хотела. Ей было одновременно страшно – особенно когда лисица прыгнула на хозяина – и весело, нет, не так, скорее, ей все это казалось вполне справедливым: она правда не понимала, зачем зверей убивать, да еще столько, когда можно просто поесть рыбы, телятины или курицы! Ох, какой был крик. Ох, какой скандал! Но она так и не жалела, вот ни капельки не жалела, и даже матушка ее, кстати, особенно не ругала, поняла. Увозя домой, грустно спросила: «Жалко было зверушек?» Шурочка кивнула, а матушка только повздыхала: «Ну... вот тебе и рождественские чудеса».
Да... тогда матушка была терпимее – может, потому, что не отболело по папеньке, а может, потому, что не кончились в семье деньги. Еще когда все началось, утешая, пояснила, что есть на свете необычные люди – чародеи, – которые разное умеют, и ей, Шурочке, не стоит переживать, и никому ее в обиду не дадут: да, иногда ужасы всякие выходят и несуразицы, но ведь не может это быть единственный ее дар? Скоро проснется что-то еще, полезное, правильное, нормальное. Проснется? Не проснулось. Годы шли, а Шурочка делала одно и то же. Соседей больше не пугала, мертвых людей не трогала, но с мухами, лягушками, кошками – шутила. И дерзко надеялась, что однажды взаправду кого-то именно оживит, а не поднимет. Если хорошо стараться.
Может, это – ее якобы нежелание нормально колдовать – мать со временем и озлобило? Может, мать думала, что дары чародеев как груши, на деревьях растут и ты в любой момент можешь просто руку протянуть и другой сорвать? И вот она поняла: это так не работает. Или дочь у нее дурная, ленивая, бесталанная. Тогда... тогда чего о матери переживать? Не стоит она того, чтобы постоянно спотыкаться. И оглядываться не надо. И злиться. Хватит. Хватит. Хватит!
На последнем «Хватит!» Шурочка тихо рассмеялась, потом все-таки рыкнула. С удивлением посмотрела на жалкую кочерыжку в своих руках – и, замахнувшись, швырнула в пруд, но так, чтоб не зашибить уток. Кочерыжка упала в воду с веселым «плюх», и с этим «плюх» побежали круги в Шурочкиных мыслях. Вообще она часто, с первого дня здесь, про все это думала. Думала, и правда – ну, о том, что мать свой выбор сделала, а значит, и ей пора, – колола глаза. Может, это тот самый Единый Бог ей голову проветривал? Ну, не нравилось ему, когда Шура раскисала, как булка в луже. Ведь если Бог есть, ему тоскливо с одними нюнями и скучными существами. А вот с Шурочкой он может удивиться и хорошенько посмеяться. Если хоть иногда посматривает в ее сторону.
А смеяться она любит и сама, куда больше, чем жалеть себя и искать оправдания другим.
Ветер поутих, листья опали с сонным шуршанием. Шурочка поднялась, разгладила мрачную черную юбку, в который раз посетовала на угрюмое платье-мешок. Утки смотрели с любопытством, будто выспрашивая, что она такое затеяла. Да ничего пока особенного. Может, еще разок пошутит, разве что.
– Не до вас, не до вас! – отмахнулась Шурочка и обернулась на монастырь, в чьих куполах лениво играло полуденное солнце. Громада давила. Но сейчас, хотя бы ненадолго, стало все равно.
Близилось время обеда. Что там сегодня? Рыба? Да, точно! Шурочка хитро потерла руки.
На кухне наверняка пригодится ее помощь.
* * *
Как бы так украсть барышню, чтобы ей понравилось и на всю жизнь запомнилось?
Первым сценарием Ива было, конечно, что-нибудь такое с драконами. Ну а что? Все любят драконов, драконы – изюминка сезона, например, вот последний роман с их участием зажег сердца впечатлительных девиц от шестнадцати до ста и за месяц продался тиражом, кажется, в сорок тысяч копий.
С другой стороны, Александра Москвина... нет, не Александра, слишком она для Александры нескучная, пусть будет Шура, – точно не рядовая барышня. Даже судя по портретику в газете, где сняли ее сердитой, надутой, грозящей газетчику кулаком. Скорее всего, она популярные романы и в руки не берет, зато может любить что-то мрачное, в духе По и Шелли. И этот есть, как его, английская звезда... Стокер! У него была весьма недурная и умная, жутковатая, красивая книжка о загадочном и томном аристократе-кровососе.
О! Может, нарядиться вампиром? Судя по иллюстрациям в тисненом черном томике, Ив на Дракулу, или как его там, даже похож. Волосами, глазами, любовью к стильным рубашкам... Идеально же! Тогда надо окрасить небо в алый, подзавить локоны, набелиться да и заявиться к Шуре в облаке шумных летучих мышей. С другой стороны... черт! Монастырь же! Алхимик, как узнает, открутит сначала уши, а потом голову, чтоб было дольше и мучительнее, особенно если пару сестер-монахинь хватит удар. У Ложи с попами отношения натянутые, значит, надо что-то попроще, побезопаснее! Но все равно чтоб шикарно! Да что же...
Ив цокнул языком, сморщил лоб в напряженной мыслительной работе и хлебнул кофе из щербатой посудины, похожей скорее на суповую миску, чем на чашку. Здесь, на очередной почтовой станции, что кофе был дрянной – спасибо, не из желудей! – что утварь страдающая. Кто знает, сколько раз путешественник, получивший на этом полустанке дурную весть, швырял миску-чашку в голову плохому гонцу? Кто знает, сколько раз она прилетала обратно? Ив усмехнулся, покрутил миску-чашку в пальцах. По краешку она была расписана скромным узором из позолоченной листвы. Краска, кстати, не стерлась, удивительно.
Ладно. Ему, по крайней мере, не в кого кидаться: за долгие дни дороги Ив хоть и отправил Алхимику несколько писем, но ответ – ни благосклонный, ни дурной – так его и не настиг. А ведь Ив старался: писал разными почерками, сдабривал сухие отчеты в духе «Нет, нигде еще не набедокурил!» анекдотами и байками о случайных попутчиках, в паре писем попытался нарисовать газетную кошку и Шурин портрет. Все зря. Может, Алхимик был как обычно занят, а может, просто ответы не могли догнать слишком уж стремительного Ива, загонявшего одну лошадь за другой. Ну и ладно! Свет на его ответе клином не сошелся, зато получится потом, в Петербурге, душевный сюрприз!
Как же так украсть барышню... ну как же?
Ив опять вспомнил газетенку. Вроде у Шуры длинные волосы. Нет, не настолько, чтоб сбросить ему с башни... хм, а может, послать к ней стаю воронов, а небо тогда окрасить в свинцовый, заполнить облаками, тяжелыми, как океанская толща? Мрачно и изысканно... но нет. Больно грузно! Шура юная совсем, а еще у нее может быть аллергия на птиц. Ну что за проклятье, что за проклятье быть истинным художником! Другой чародей вообще поступил бы проще простого: прокрался бы, вскрыл дверь, взбежал по лестнице, закинул на плечо, утащил – и дело с концом! И неважно, какая там будет погода, как будет падать свет и все прочее.
Но это ведь неправильная кража! Плохая! Никого, тем более девицу, на которую возлагаешь громадные надежды, так красть нельзя. Так кража в преступление превращается, а должна – в приключение. Удивительно, несколько букв всего отличается, а разница – качественная!
Ив усмехнулся, оглядел почти пустой трактир. У одного окна усатый штабс-капитан допивал чай, у другого чинно обедало большое рыжее семейство, возле них вилась голодная кошка. Вдохновиться было нечем, некем, и Ив снова приложился к миске-чашке, где кофе осталось всего ничего. Откинул за спину волосы, опять на миг подумал о вампирском образе – и отмахнулся.
Вспомнил еще кое-что: Дракулу остальные персонажи не жаловали, мало кто горел желанием быть им похищенным, почти все порывались всадить ему осиновый кол в какое-нибудь интересное место... что, если и Шура так? Не колом, конечно, проткнет того, кто к ней ворвется, а просто будет сопротивляться, громко визжать или наоборот, надменно заявит:
«Нет уж, спасибо, дудки. Не надо в вашу безмозглую столицу меня тащить, мне и тут хорошо!»
Что тогда? Ну, можно, конечно, похитить на свой страх и риск, хотя лучше не надо. Тогда свести все к смеху и просто сказать: «Ну ладно, поймали, я приехал просто чтоб сказать, как мне понравилась ваша шутка с кошкой, я теперь ваш поклонник, шутите еще!» А что она? А он что?
Ив допил кофе – и осознал, что улыбается все шире. Фантазия резвится молодой ланью, встреча с таинственной Шурой Москвиной представляется спектаклем то в одних красках, то в других, то в одном жанре, то в другом. И так или иначе... это его будоражит. Как не будоражила давно ни одна постановка в Александринке. Пора себе признаться, его авантюра – тоже в какой-то мере побег, а не просто проветривание головы. Кто знает? Может, это он – девица в башне, без устали воспитываемая Алхимиком и обществом. Кто знает? Может, это он сбрасывает Шуре великолепную косу... ну хорошо, косы нет! И кто знает...
Ив поднялся из-за стола, в последний раз рассеянно пробежался пальцами по миске-чашке, зацепился взглядом за золотые листья на окантовке и, на ходу надевая широкополую шляпу, поспешил на улицу. Застоявшиеся лошади встретили его нетерпеливым ржанием и стуком копыт. Будь у Ива копыта – он бы, может, тоже постучал. Перо со шляпы пощекотало нос. Ив чихнул.
Да. Он понятия не имеет, как именно сложится встреча с барышней. И что дальше.
Но он любит экспромты. И что-то подсказывает, что именно экспромт она оценит благосклоннее всего и точно согласится быть украденной.
В конце концов, кто не мечтает, чтобы красиво и неожиданно украл его именно Гений Ив?
* * *
Сияя улыбкой, Шурочка распахнула скрипучую дверь – и наткнулась взглядом сразу на десяток постных физиономий. Сестры – среди них и тетушки, и девицы – сидели в душной трапезной рядком, одинаково чинно, распрямив спины, будто проглотили по палке от метлы, и все не сводили с Шурочки глаз. У самой заныли плечи, но не привыкать.
– Доброго дня, сестры! – воскликнула Шурочка. – Обед! – Она торжественно, будто новорожденного львенка, подняла над головой большой глубокий противень, после чего водрузила на стол и щелкнула в воздухе пальцами. – Bon appetit![2]
Взгляды сестер устремились на угощение. Восторга там читалось куда меньше, чем в глазах уток, увидевших капусту. Четырехглазая Тетушка – имен сестер Шурочка, как ни старалась, не могла запомнить, они выскальзывали из памяти хуже кусков мыла, – поправила очки с таким сомнением и отвращением, словно Шурочка собралась накормить ее червяками.
– Гречка? – переспросила она, разглядывая густой коврик из крупы, устилающий противень. – Что, безо всего?
Шурочка продолжала улыбаться. К этому она привыкла тоже. Главным поваром ее не назначали, она, конечно, не сама выбирала, что стряпать, – отвечала за это Круглая Тетушка, Марфа. Ее имя запомнилось потому, что она иногда удостаивала Шурочку чего-то не звучавшего как «Иди помолись» и «Ты, безмозглая профурсетка!», – да и вообще заговаривала сама, спрашивала о мирских делах. Даже не пожурила особо за шутку с кошкой и показала удачное местечко на колокольне, чтоб спрятать щипцы. Круглая Тетушка была мягкой словно подушка; может, поэтому остальные ее не жаловали. Вот и теперь, не успела Шурочка ответить, как услышала за столом едкие шепотки:
– Марфушка опять...
– Всю рыбу сожрала?
– Или девке скормила, какая же доска-замухрышка...
Шурочка продолжала сиять, хотя улыбка уже немного натянулась.
– Ну что вы... – пропела она и почувствовала легкое колотье на кончиках пальцев.
Все здесь, сестры. Все здесь. Жалко только, что Круглой Тетушки нет пока.
Искры сорвались с ногтей, белые, озорные, самую чуточку сердитые. Оп! Коврик из гречки радостно зашевелился, пошел волнами, словно настоящее море. А из-под него...
– Господи! – вскрикнула Четырехглазая Тетушка, шарахаясь, а за ней заголосили остальные. – Страх-то какой!
Да никакого страха, нет! Они усомнились, что на обед рыба, – Шурочка как воистину приличный человек ее показала. Все без обмана! Зажаристые кусочки взлетели над гречкой, на глазах собираясь в почти цельную тушку. Тушка пару раз ударила хвостом и зашевелила обрубками плавников, после чего поплыла по гречневому морю. Головы, правда, не было...
– А-а-а! – все голосили сестры. Некоторые попятились к окнам. А рыба, встретив преграду, тыкалась в краешек противня.
– Ну-у, было бы понятнее, что она плавает, если бы замариновали целиком... – начала Шурочка, с трудом сдерживая смех. Безмятежно протянула руку. – Ну чего вы, сестры? Садитесь, ешьте, вкусно же! Тетушка Марфа так старал...
ХЛОП.
От резкой боли на секунду помутилось в глазах. Она не сразу осознала, что это Четырехглазая Тетушка подлетела, схватила ее за запястье, ударом пригвоздила к столу – будто прихлопнула мерзкого жука. Во рту Шурочка поймала легкий вкус крови: от неожиданности прикусила кончик языка. На миг стало даже страшно: вдруг отгрызла? Вроде нет. Четырехглазая Тетушка тяжело дышала, раздувала ноздри и злобно смотрела ей в лицо. Шурочка упрямо не потуплялась, стараясь опять собраться, вернуть себе чуть сердитое, но искристое веселье, с которым задумывала маленькую шалость. Не получалось. Наверняка на лице все же проступили обида и досада. Улыбнуться и бросить коронное «Шутка же!» тоже не получалось, губы подрагивали – от этого обрушиваемого в лицо потока презрения, злобы, отвращения. Ну что такого, а? Рыба-то приготовленная! Никого не съест! Ребенка бы какого-нибудь, у которого аппетит плохой, шуточка подобная повеселила.
– Так, барышня! – Четырехглазая Тетушка выпучила глаза. Казалось, сейчас лопнет. – Думаешь, ты здесь какая-то особенная? Потому, что колдунья? – Она дернула Шурочку за руку. Будто оторвать хотела. – Так вот нет! Колдуны – они людям полезны, а твой дар – издевательство над мертвыми и живыми, дьяволов плевок! Молилась бы лучше, чтоб тебя Боженька излечил! Нечестивка!
Другие сестры-монахини не приближались, но согласно, укоризненно гудели. Шурочка слышала все это как густой серый шум; трапезная плыла, а руку, стиснутую в сухощавой лапе Четырехглазой Тетушки, сводило от боли. И было противно. Шурочка знала, как церковь относится к колдовству. Как садоводы – к жабам, появляющимся на грядках, чтобы подъедать клубнику[3]. Истребить колдовство нельзя, тянутся к нему люди, как тянулись всегда к деревенским знахаркам и прыжкам через костер. Польза – да, может быть, как от жаб, вместе с частью ягод истребляющих слизняков и гусениц. Много разного умеют и колдуны, и жабы, только по сути все одно: жуть. А Шурочка – жуть еще и бесполезная, с ней можно не церемониться.
– Вижу, весело тебе. – Четырехглазая Тетушка наклонилась, заглянула Шурочке в лицо. Издевалась: какое тут веселье, когда тебе руку отрывают? – Ну раз так, повспоминай-ка все зло, что делала в жизни, в месте поуединенней!
Дернула. Поволокла. Размытый взгляд Шурочки, покорно плетущейся за мучительницей, поймал в дверях знакомую круглую фигуру. Тетушка Марфа стояла с опущенными руками, в которых держала свежевыпеченный хлеб. То ли по крикам поняла, что творится, то ли догадалась, зная Шурочкин нрав. Смотрела без упрека и отвращения – но с грустью и недоумением. Когда Шурочка попыталась поймать ее взгляд, нет, не чтобы заступилась, просто так, – глаза Круглая Тетушка отвела, молча прошла мимо. Ясно. Такие они, мягкие люди-подушки: промнутся как надо. Всегда. Может, и хорошо, что саму шутку не видела. Все равно бы не засмеялась. Не лучше Ирки.
Ну и ладно!
Ступенек было много, хватка – грубая, поступь Четырехглазой Тетушки – быстрая. Шурочка едва поспевала, билась стопами и коленками о крутую лестницу, но покорно шла. Сжимала зубы, не плакала, не думала – ни о чем, кроме ироничной странности.
«К щипцам, что ли, ведет?!»
Так и оказалось. Шурочку втолкнули в самую высокую келью, выше – только колокола. Еще раз пихнули, так, что она чуть не упала, окинули испепеляющим взглядом – и оставили. Какое-то время Шурочка стояла как каменная, ловя стихающие звуки: скрежет замка, дробные шаги, завывания ветра в щелях кладки. Потом поняла, что все эти секунды почти не дышала. Сделала вдох поглубже. Сглотнула кровавую слюну. Осмотрелась. Белые низкие своды, окошки маленькие, зато несколько, по всему периметру скругленных стен. Что-то в этом есть. На покои похоже, вот той принцессы с длиннющими волосами, которую какая-то колдунья злая в башне заперла. Шурочка не принцесса. Она как раз колдунья. Смешно получилось. Правда ведь, смешно!
Шурочка прижала ладонь ко рту и засмеялась, смеялась долго. Не сразу поняла: это нервный смех, как у обезумевшей Ирки. Собралась. Раскинула руки. Покружилась в своем черном платье-колоколе среди белых стен, чтобы всякую гадость выдуть из головы. Остановилась. Заставила себя опять подумать о том, о чем думала – принуждала себя думать – каждое утро, чтоб встать.
«Здесь не так плохо. Не так плохо. Таежный воздух. Природа. Ковер из листвы. Уютно».
Не то что если бы увезли на какое-нибудь болото или отдали Тюремной Чародейке. Не то что если бы сделали невестой бухгалтера Алеши и выбрали бы ей самое уродливое из всех уродливых платьев. Не то что если бы Ирка с семьей и полицией пришла жечь дом. Не то что...
Хотя взгляд опять затуманился от слез, Шурочка ясно увидела: стены уже не белые. Они закатные, келья вся пронизана лучами злого, но волшебного пылающего света, а янтарный шар солнца там, за лесом, катится к горизонту. Осень, солнце рано устает, но ложась спать, дарит вот такую прощальную красоту. Нельзя упускать. Нельзя, никто, никто не смеет лишать тебя красоты, точно как и свободы. В них сила.
Шурочка подошла к одному из окон. Подставила лицо этому умирающему огню. Упавшие со щек слезы вспыхнули искрами и разбились о подоконник.
«Да пожалуйста. Да делайте что хотите. Да хоть бы и на болота, даже там можно жить. Возьму псевдоним Кикимора, построю себе домище из костей, стану таким же легендарным ужасом на крыльях ночи, как Тюремная... Тюремная...»
Кто-то всхлипнул. Это что, она сама? Хорошо, никто не видит. И не увидит, ни за что!
Шурочка шмыгнула носом, подхватила несколько скучающих на подоконнике листочков, отпустила на волю в приоткрытое окно – и сползла по стене на пол, забившись в угол и обняв колени. Почему так скверно-то? Ничего особого ведь не стряслось. Вот же странность... она всегда, сколько себя помнила, была в каком-то смысле – внутренне – одна. Одна в семье, одна среди соседей, одна в гимназии, одна с гостями на званых вечерах, одна в монастыре.
Одна, одна, одна.
Но эта мысль – «Как одиноко» – ни разу еще не настигала ее так оглушительно и ни разу не била так больно. Может, потому что по следам ее кралась другая, страшнее.
«А что если... я здесь навсегда? И что если я правда... где-то проиграла?»
Может, ее дар правда должен был быть другой? Вот то самое оживлять, а не поднимать, о котором она думала в детстве? Может, лучше надо было стараться? Ей ведь хотелось бедных зверей разбудить, а не поиздеваться, но вышло что вышло. И всегда так было. А церковники... они как говорят? У полезных колдунов дар от Бога, у поганых – искра Божья, изуродованная дьяволом. Потому что молились плохо. Но ведь она никогда ничего не портила. Не ссорилась с Богом. Не злилась. Просто шутила шутки, надеясь, что хоть кто-то рассмеется вместе с ней.
На миг подняв заплаканные глаза, она увидела: листва кружится там, за окном. Уже не несколько робких листиков, а целый неукротимый вихрь. И ветер воет зычнее, будто зовет кого-то, и где-то за горизонтом, куда скрылось солнце, гремит гром... Гром, говорят, – это глас Божий. И что там Бог, как ему зрелище? Смеется? Злится? На кого? На сестер или на Шурочку?
Пусть. Все равно. Сейчас – все равно. Шурочка уткнула лицо в колени, сжалась сильнее и зашептала сама себе, яростно и горячо, будто наговаривая кому-то текст будущего письма:
«Дорогая матушка. Дорогие тетушки, женихи, учителя. Дорогой Бог. Катитесь вы все. Вы не заставите меня перестать смеяться. Вы не убедите меня, что я худшее существо на земле. Но если вам так уж хочется видеть меня плохой, ждите: однажды я, может быть, вернусь с армией, нет, с тремя армиями всяких мертвецов! И мы вам всем покажем...»
Гром гремел. Ветер усиливался. Листья скреблись иногда в стекло, будто приглашая: «Давай. Давай, покружись с нами, пока солнце совсем не ушло!»
Шурочка не могла вырваться, не могла покружиться, не могла стать ветром.
Но упрямо улыбалась.
* * *
Цветового и светового чародейства не потребовалось: закат подвернулся дивный. Пылкое оранжевое золото перетекало в нежный розовый сумрак, облака сгущались не пеленой, а словно бы небольшими стайками. Дождя не было, зато гремел гром. Все, что осталось Иву, – пошептаться с ветром, чтобы тот еще усилился, чтобы с особенным азартом рванул к монастырю, чтобы подстегивал и без того быстрого вороного коня, добытого на последнем полустанке.
Выглядело как надо: эффектно, мощно. Ветер усердствовал даже слишком, норовил сорвать шляпу, но Ив терпел. Управлял лошадью решительно, вглядывался вдаль, прислушивался к тому, как приветствует его чаща. Ели и сосны взбудоражились так, что клонились к земле, стаи облаков мчались по пятам, спеша на обещанный спектакль, жухлая трава трепетала, а из бурелома с любопытством выглядывали разные звери, от белок до волков. Лес чувствовал Ива. Чувствовал силу, разносимую с ветром. Лес не препятствовал, наоборот, подсказывал направление, хотя Ив и сам не поленился дотошно его выяснить. Лес выстилал дорогу листьями, в закатном свете мерцающими как пиратское золото, и тут же взметал это золото вперед-вверх. Конь мчался все быстрее. Ив его уже не понукал. Все чародейство мира несло его, и он почти растворялся в торжествующей стихии.
Белые стены и золотистые купола замаячили впереди неожиданно, резанули по глазам ослепительной правильностью. Ив усмехнулся, поднес к губам пальцы и лихо, во всю мощь легких, – громче мог только отец – свистнул, оповещая о своем появлении. Вряд ли монахинь, вряд ли пленницу. Скорее сам этот тесный, прячущийся за стенами мирок. Услышали листья: опять взметнулись. Вихрями ринулись вперед, к воротам, и, испугавшись, ворота сами собой распахнулись. Ив свистнул снова, на этот раз уверенный, что его услышат и живые обитатели этих краев. Но первыми отозвались далекие, запертые высоко-высоко колокола: загремели, заголосили. В их звоне не было недовольства, скорее любопытство: «Кто это нас разбудил?»
Под этот звон Ив и въехал в широкий пустой двор. Коня пришлось осаживать: слишком разгорячился, расплясался, так и норовил влететь прямо в какую-нибудь монастырскую постройку, а навстречу уже выскочила чинная старая женщина в больших очках, в почти сорвавшемся с волос мрачно-синем платке – совершенно не боясь быть затоптанной. За ней семенила еще пара монахинь моложе, одетых еще невзрачнее. Женщины есть женщины, нельзя забывать этикет. Тем более они, наверное, совсем заскучали в этом унылом краю. Спрыгнув с брички, низко поклонившись, Ив сдернул с головы чудом уцелевшую шляпу и расплылся в улыбке:
– Добрый вечер, дамы...
Монахиню в очках галантность не впечатлила.
– Вы что здесь делаете? – строго смотря поверх очков, оборвала она. – Нас о гостях не предупреждали...
М-да. Ну и голосок у нее, ну и взгляд – будто курицу от косточек им отделяет и думает, что откушать первым. Но Ив и не к такому привык в столице. Алхимик, когда хотел, умел смотреть куда как строже, так, что кишки в узел завязывались. Да и некогда робеть. Одно по этим выхолощенным сударыням понятно: обычный человек, оказавшийся здесь не по воле сердца, скорее всего, будет счастлив, если его отсюда украдут. И побыстрее.
– Я? – Ив поднял брови. Подарил дамам еще улыбку. Подмигнул. – Да я так, не обращайте внимания... прибыл посмотреть достопримечательности!
Монахиня в очках открыла рот, сдвинула брови, явно хотела заступить путь.
– Это женский мон... – начала она сердито.
Но ни она, ни остальные Ива больше не интересовали, потому что он как раз выцепил взглядом то, ради чего прибыл. По крайней мере, что-то очень похожее.
Из окна колокольни, высоко-высоко, на покатую крышу соседнего здания как раз вылезала маленькая, явно напуганная фигурка с длинными, развевающимися по ветру белокурыми волосами. Безумица!
– Шура! – во всю мощь легких закричал он, задирая голову.
Ветер подхватил его крик вместе с листьями и стремительно понес вверх.
* * *
Погода ярилась – а вот Шурочка успокаивалась. С ветром словно улетали злость и горечь, утихало сердце, становилось легче дышать. Написанное мысленно письмо – матери и всем остальным – Шурочка, очнувшись от очередного, особенно оглушительного громового раската, так же мысленно сожгла дотла и растоптала. «Нет, – твердо сказала она себе. – Нет, это какой-то ужас, и вовсе я не хочу становиться злым человеком. Никогда же не была».
Ну то есть... мелькали мысли, чего скрывать. Особенно в возрасте угрюмом, лет в пятнадцать, – что с таким даром злодейка бы из нее получилась эффектная, жуткая, могущественная. Правда ведь, она могла бы поднять мертвых, тысячи тысяч мертвецов. Со всех полей брани, присыпанных землей и поросших мхом, со всех кладбищ, со дна морей. Поднять – и на кого-нибудь наслать, и взрыть землю так, чтоб проваливались целые города, и мчаться среди своего мертвого воинства на мертвой же великолепной лошади из выбеленных костей, в украденной у императора короне... ух!
Но до такого ее, конечно, должны довести, и довести по-настоящему. А в целом злодейкой быть скучно. Все знают, чего от тебя ждать, – зла. Добрые люди – ну, по-настоящему добрые, не надо путать со скучными – живут куда непредсказуемее, занятнее. И вдобавок, если Шурочка станет злодейкой, она даже не сможет Шурочкой остаться! Что за имя такое? Как себя объявлять? «Трепещите! Идет злодейка Шурочка!»? Фу. Придется зваться Александрой. Кошмар.
В общем, Шурочка уже почти оправилась, поругала себя за очередные мысли о злодействе, решила, может, даже лечь поспать, не надеясь на ужин или какую-то другую благосклонность сестер, – и вот тут-то поняла, что с непогодой стало совсем плохо. Ненормально. Даже по ее меркам. Стекла звенели и дребезжали. Ветер выл не собакой, а стаей голодных волков. Небо стало розовым – пугающе розовым, и цвет этот стремился к цвету отбитого мяса. По нему мчались бешеные облака, дальние темные ели гнулись, словно кому-то кланялись, а гром...
ШАРАХ! БАБАХ! Молния распорола небо и взорвалась.
Шурочка подпрыгнула. Покосилась пугливо на золотисто блестящий оклад иконы в темном уголке кельи. Хоть молись... что-то тут явно не то. Правда, злится погода.
Неужели все-таки на нее, на Шурочку, злится? За рыбу или за письмо?
Шурочка заметалась по келье, дернула дверь – заперто, конечно. Подскочила к окну, открыла – ветер дал такую пощечину, что ноги едва удержали. Бросил листья в лицо, золотые, но мокрые, холодные, неприветливые. Шурочка поморщилась и скорее их смахнула. А убрав последние, с глаз, увидела его. И поняла, что ей конец.
Сначала, когда распахнулись ворота, он казался просто угольно-черным силуэтом, громадным и беспощадно неотвратимым. Потом въехал во двор, лихо спрыгнул с брички – и обратился симпатичным молодым мужчиной с длинными, великолепными – как такое не заметить? – темными локонами. Слишком идеальный. Ненастоящий. Как неживой. К нему выскочили сестры, он принялся расшаркиваться, кокетничать... Он был высоким и тонким, но веяло от него силой, настоящей. Такой, что била наотмашь не хуже ветра. Шурочка окончательно уверилась:
«Пропала».
Сестры послали кого-то в ближайший большой город или еще куда, нажаловались в срочном письме: «Не можем с ней справиться, нет, хватит с нас. Высылайте Тюремного Чародея».
И вот он прибыл.
Интересно, он брат вот той самой? Муж? Той самой маменька пугала в детстве каждый раз, как Шурочка шалила, и не обязательно даже если колдовала – и плохой оценки было достаточно, и мокрых туфелек, и потерянной монетки. Матушка хмурилась, делала страшные глаза и сообщала: «Ты бы, Шура, получше себя вела. А то знаешь ведь, на каждого найдет управу Тюремная Чародейка. Примчится – и увезет в тайгу. А там – убьет».
Тюремная Чародейка когда-то нужна была – Шурочка знала, – чтобы разбираться с «плохими», то есть неугодными государю-императору, церкви и народу колдунами. Вот теми, в которых дьявол плюнул. Она на них охотилась и убивала, зверски, крала их детей. Колдуны, конечно, пытались тоже с ней справиться, но чем это кончилось, Шурочка не знала. В последние годы мать эту Чародейку не упоминала, в газетах про нее не писали, – а вот страх остался. Примчится. Схватит. Утащит в тайгу, чтоб не слышно было криков. Или какой-нибудь ее последователь, еще злее.
Вот этот!
Что оставалось? Когда незнакомец обошел сестер, задрал вдруг голову и закричал: «Шура! Ты Шура же?» – Шурочка уже вылезла в окно и пыталась удержать равновесие на скользкой влажной дребезжащей черепице. Не удержала. Повалилась, ушиблась, и от этого – не от страха же, поздно ей бояться! – на глазах выступили слезы.
– Шура! – снова, увереннее, позвал незнакомец. Шурочка опять пригляделась. А ведь правда, красивый, сказочный прямо и в яркой такой одежде: красная рубашка, зеленовато-черный плащ, шляпа широченная, с пером... скорее артист, чем тюремщик. – Ты слышишь меня? Не бойся...
Он улыбался. Мог, конечно, и обманывать, чтоб доверилась, спустилась сама. С другой стороны... если так могуч, мог настичь одним прыжком, и схватить за горло, и грубо вздернуть на ноги, и утащить куда захочет. Не спешил. Не двигался. Просто смотрел, и ветер с силой трепал эти роскошные волосы, блестящие, с шоколадным отливом. Понял: слышит. Просто робеет отвечать.
– Значит, слушай, Шура, это серьезно! – снова закричал он, и голос стал совсем теплым, мягким. – Шутка твоя, с кошкой, была очень смешной, шути еще! Ладно?
Шурочка распахнула глаза, пристальнее уставилась на него. Шарила взглядом по одежде: а оружие какое-нибудь есть? Или еще что-то опасное? Веревки? Цепи?
– Позволь же представиться! – как ни в чем не бывало пропел он. – Театральный чародей, Гений Ив!
Шурочка и сама не поняла, как фыркнула, прыснула. И только с опозданием догадалась: «Гений» – это не хвалит он себя, это что-то вроде имени или псевдонима, как у нее могла бы быть Кикимора. Смешно! Но ответить Шурочка все равно боялась. Намертво впилась в черепицу, оставаясь на самом краю, но не зная, что делать дальше. Ветер все дергал волосы. На макушку упала первая капля дождя.
– И я здесь, чтобы украсть тебя, некромантка! – продолжал Гений Ив, не сводя с нее глаз. – Ну... если ты не против!
Показалось? Стопы его чуть оторвались от земли. А вокруг радостнее плясали лиственные вихри, рыжие и золотые, вырисовывали в воздухе безумные узоры, скрывали суетящихся у стены сестер, явно пытающихся закрыть ворота. Иву было все равно. Шурочка догадывалась: такого никакие замки и засовы не удержат.
– Поедем в столицу! – Он протянул к ней руку. Взлетел чуть выше, но все еще не приближался. – Я представлю тебя моему другу Алхимику, основателю Чародейской Ложи!
Голова закружилась – может быть, от ветра и пестроты. Вихри из листвы уже добрались до нее, затанцевали вокруг, складываясь в силуэты нарядных барышень и кавалеров, протягивающих руки. Будто подталкивали: «Решись». Будто просили: «Доверься!» Будто кричали: «Рискни! А ну как иначе правда навсегда останешься тут?» И что им ответишь? «Это бессмысленно!»? В горле встал ком.
Шурочка еще раз всмотрелась в веселые глаза Ива, замершего внизу. Перевела взгляд на свои руки – на правой все еще багровел след грубой хватки Четырехглазой Тетушки. Глубоко вздохнула, подумала о матери и сестрах: о том, как те просили ее исправиться. Стать нормальной. Сорвать другой плод. Кулаки сжались. В глазах защипало. Как же... как надоело это все. И бояться – надоело. Да будь этот чародей трижды Тюремным – лучше с ним пойдет. И поборется, и может, даже победит. Все лучше того, что есть. Это – не ее жизнь. И Шурочка, вскочив, набрав в легкие как можно больше воздуха и подавшись вперед, крикнула:
– Да! Представь! Представь пожалуйста!
«И даже если врешь – забери».
Он взмыл выше. «Прыгай», – говорил задорный взгляд. Шурочка решилась. Ну почти. Почти совсем, ветер и лиственные силуэты толкали в спину! Только одна вроде неважная деталь почему-то свербела в мыслях, не давала им совсем смешаться в пестрый рой волнения и надежды:
– Только подожди! – Шурочка оглянулась на свое окно. Сделала шажок назад. – Щипцы! Я за щипцами для завивки сбегаю!
И снова удивительно: Ив не сообщил, что она по меньшей мере чудачка. Не махнул рукой, не заявил что-нибудь уничижительное, вроде «Щипцы? Пф-ф, волосы должны виться от природы, остальное пошлая ерунда». Наоборот, с любопытством склонил голову на бок и поинтересовался:
– Ого! А за какими именно?
Ободренная, Шурочка решилась прихвастнуть:
– Которые Роскошные! За 15 рублей!
И вот тут Ив фыркнул. Не укоризненно и не презрительно, скорее как-то сочувственно. Улыбнулся шире и протянул руку навстречу:
– Ой, да оставь! Все волосы сожжешь. – Сощурился. – Лучше подыщем! Ну а теперь...
«Прыгай!» – снова сказали его глаза, и ветер, и листья, вихрящиеся вокруг Шурочки. Она глубоко вздохнула еще раз, разбежалась – и прыгнула.
Чужое чародейство подхватило ее нежно, но крепко. Запах прелой листвы, медово-коричный, с совсем слабой ноткой замерзающей земли, ударил в нос. Шурочка упала прямо Иву на руки, смутилась, тут же пугливо заерзала, но держал он уверенно, спокойно и галантно. Он рассмеялся, опять подмигнул, опустился – и Шурочка оказалась в бричке, а сам Ив – на козлах. Схватил поводья, подстегнул коня и бесстрашно помчался к запертым воротам, возле которых толпились сестры. Шурочка поймала несколько их мрачных предостерегающих взглядов.
«Не смей».
«Стыдись!»
«Нечестивка!»
Створки они ни за что не откроют, но ведь... и не нужно.
Ив не сделал ничего. Ничего не сделали ветер, листва и бегущие облака. Но могучие ели, росшие сразу там, за стеной, вдруг просто согнулись, словно тряпичные, – и превратились в великолепный хвойный мост. На него бричка и въехала, конь еще увереннее рванул вперед. Там темнел, шумел, скрипел, стучал ненастный, но от того не менее чарующий лес. Совсем не страшный. Последние лучи солнца дрожали на его макушках, готовясь ускользнуть.
В самой высокой точке моста Шурочка обернулась, кинула последний взгляд: на монастырь, на сестер. Почти безотчетно порадовалась, что Круглой Тетушки среди них, пытавших украсть у нее свободу, нет. Тут же – выкинула Круглую Тетушку из головы. Может, она не такая предательница, как мать. Но ведь и не помогла.
– Не пишите матери, что меня украли! – торжествующе крикнула Шурочка сестрам. Они ошарашено смотрели ей вслед, задрав головы. – У нее сосуды плохие, ей нельзя волноваться!
Бричка соскочила на узкую дорогу и помчалась во весь опор. Дождь, едва закапавший, прекратился, и ветер утих. Шурочка засмеялась. Кажется, Ив там, на козлах, подхватил ее смех.
* * *
Шалость удалась. Барышня сияла. Тем ярче, чем дальше оставалась ее темница.
Ив тоже украдкой улыбался, но навязывать разговор не торопился, спокойно управлял конем. Замедлил его, заставляя передохнуть, а то ведь до полустанка еще не близко. Лес вокруг тоже устал, притих. Любопытно качались ели, роняя на макушку редкие дождинки; звери и птицы опять подсматривали из кустов, с веток. Шура восторженно наблюдала за ними – будто и не видела никогда живых тварей. Так перевесилась через край брички, что как бы не выпала.
Выглядела она худенькой, хрупкой, потерянной – но не такой мрачной, как можно было ждать от чародейки с таким даром. Наоборот, что-то в ней напоминало о солнечных зайчиках, о летних облаках, о первой мать-и-мачехе – хотя что именно, Ив сказать не мог. А еще понимал, почему – ну разве что это в своем роде трофей? – Шура так распереживалась из-за щипцов. Волосы у нее были сейчас в живописном беспорядке, будто в них молния пару раз угодила. Но Ив не смеялся, сам похожим образом выглядел, когда заработается или загуляется.
– А я сначала в вампира хотел обрядиться, удивить тебя, – сообщил он, проверяя: что будет, если просто взять и нарушить тишину. – Модно же, да? Или там дракона создать...
Шура вопросительно повернула к нему голову. Не ответила, но улыбнулась, и в глазах прочиталось: «Все и так получилось здорово», а следом чуть удивленное: «Ты и это можешь?» Но спрашивать она то ли постеснялась, то ли пока не отошла от внезапного приключения.
– Ты уже бывала в столице? – решился он продолжить.
– Нет, – отозвалась она, снова отворачиваясь: в кустах показался олененок с большими глазами, над головой пролетел, сверкнув пестрыми крыльями, то ли дятел, то ли клест.
– А на болотах?
Ив ничего не имел в виду, но она вздрогнула, правда чуть не вывалилась из брички, быстро повернулась, и улыбка – нервная, будто даже слегка виноватая, заиграла на губах.
– Нет. Но я думала, что сегодня там окажусь. Знаешь, что меня привяжут к осинке и оставят на съедение волкам.
Теперь и сам Ив едва не вздрогнул. Она говорила буднично, словно подобная участь грозила ей каждый день и ничего необычного не подразумевала. Но нет. Даже для некромантки это чересчур. Ив вздохнул, приглядываясь к ней внимательно, все-таки ловя то, чего и ждал, – мрачность. Стоическую мрачность человека, который совсем не привык, чтобы его откуда-то вызволяли, чтобы сулили хорошее, а не дурное.
– Бойся своих мыслей, – бросил Ив, больше слов не нашел. – Они, знаешь ли, материальны. – Он помедлил. Шутка, пусть жестокая немного и страшно дурацкая, просилась сама, и он нахмурился, как можно более грозно, надвинул шляпу на лоб. – Вот, мы уже на болота едем.
Но в лице Шуры ничего не поменялось, точно и подобное она предполагала. Она только, помедлив, осторожно уточнила:
– Я думала, в столицу...
– Ну да, – все так же делано хмуро отозвался Ив.
Шура смотрела на него секунду, две, пять. Столичной жительницей она не была, может, поэтому смысл сказанного дошел до нее с опозданием. Но наконец дошел. Она тихо ойкнула. Уронила голову на руки, опять вздрогнула – и плечи затряслись от смеха. Может, нервного. Но определенно искреннего. И Ив засмеялся вместе с ней, кидая новый взгляд на дорогу. Хорошая все-таки барышня, очень. Алхимику тоже понравится, точно.
– Вообще это очень старая шутка, – подала голос Шура, приподнимая голову.
Ив вскинул бровь:
– Что, прям мертвая? Ну... тогда подумай, как воскресить.
Шура посмотрела на него во все глаза, опять, похоже, не сразу поняв юмор... а потом, ничуть не возмутившись, широко улыбнулась. Первая такая улыбка. Белая, красивая, открытая.
– Подумаю. – И все же тут она зябко повела плечами.
Подумать-то подумает. Не простудилась бы, барышня все-таки, хрупкая.
– Сильно не спеши, путь долгий. – Ив подмигнул, небрежно стащил плащ и бросил ей. Поймала, смущенно что-то залепетала, но принялась отказываться. – Давай-давай, кутайся, я же тебя без пальто забрал.
И без щипцов. Р-роскошных! Как же все-таки забавно, что она именно про них подумала! Ну точно, родная душа.
Когда он обернулся снова, Шура уже укуталась в слишком большой для нее плащ, свила в плотной ткани гнездо. Свернулась на дне брички калачиком, положила ладони под щеку. Показалась еще меньше, чем была, и еще светлее из-за белокурых волос. Ив улыбнулся.
– Лучше? И это... ты не бойся, я не съем. У нас столичные ведьмы давно не крадут, чтоб съесть. У нас все эклеры предпочитают, а не девиц невинных!
«А иначе Алхимик голову оторвет. И в банке заспиртует».
– Спасибо, Гений Ив. – И она, умиротворенная, прикрыла глаза, явно собравшись подремать. – Я... я буду очень стараться. Правда.
Надо же. По имени назвала – и даже не фыркнула. И не выпытывает, не многовато ли он о себе возомнил, когда так назвался. Ну правда. Славная барышня.
Еще несколько секунд Ив смотрел на нее, а потом, ныряя уже в другие мысли, отвернулся к дороге. Солнце окончательно скрылось, облака разбежались, и в небе блеснули первые звезды.
Глава 3
Приличное общество с алмазными деньгами
Из монастыря на бал
В Петербург прибыли затемно, в самую гущу сиренево-сизых сумерек, расцвеченных любопытным золотом окон и улыбками рыжеватых фонарей. Шурочка смотрела во все глаза: какой же необыкновенный громадище-город! Стройный, гордый, монументальный, один башенный шпиль выше другого, одна увитая зеленью ограда вычурнее другой. Каналы – нарядные ленты для мрачных принцесс, вобравшие всю синеву ночи и все загадки неба.
«Северная Венеция, Окно в Европу», – важно напомнил Ив, еще только рассказывая ей о том, чем обязательно полюбоваться в столице.
«Окно в мою новую жизнь», – украдкой думала Шурочка сейчас, с теплом и восторгом. И с тревогой, конечно, но слишком она за дорогу устала, чтобы опять тревожиться. Завтра начнет.
Здания с колоннами-великанами, арки в три этажа, атланты-стражи, каменные львы, совы, грифоны. Балконы в увядающих цветах и мечтательных кариатидах. И – просторные прямые улицы, мостовые без единой ямки, ухаба. Не то что в уезде. Вспомнилось, как легко там было, в спешке выбегая в гимназию, упасть на предательски вывороченном камне, или на бугре, или близ большой коварной лужи. Ушибить коленки, платье запачкать, со злости дойти до управы и оживить там косматое медвежье чучело, чтобы навело переполоху и загробным голосом потребовало р-работ по благоустр-ройству... к слову, в удачности этой шутки Шурочка не сомневалась никогда.
Цок-цок-цок.
Серая в яблоках немолодая лошадка едва тащилась, не то что бодрый конь-демон, с которым путешествие началось. Забавно вышло, будто кто-то тоже пошутил шутку: каждая лошадь, которую Ив брал на очередном полустанке, двигалась медленнее, ме-едленнее и еще чуть ме-е-е-дленнее предыдущей. Вскоре Иву надоело, и в ближайшем городе он ухватил пару билетов на поезд. Мол, надо бы поспешить, мол, «Алхимик так и вовсе забудет, как я выгляжу».
Забыть Ива? Шурочка постеснялась сказать, что не верит в такую опасность. Ив казался кем-то вроде птицы из жарких стран – пестрой, громкой, с широким размахом крыльев и непредсказуемо меняющимся отливом оперения. Или нет – заклинателем птиц. Глупо, но представлялось, что дома у него висит парадный портрет, где он – в великолепной шляпе и самой модной из рубашек – окружен... ну, например, большими красно-синими попугаями с хитрыми глазами.
В поезде пейзажи, гипнотически одинаковые, мелькали яркой осенней вереницей – и даже времени особо подумать о том самом «окне» не было. Зато теперь, когда город заглянул в лицо, когда Шурочка с Ивом снова сели в открытую карету, чтобы прогуляться и проветриться, мысли вернулись, зароились бабочками, ждущими огонек. Каким этот огонек будет?
– Жаль, я не подгадал время, чтобы довезти нас засветло. – Голос Ива нарушил цокающую, плещущую речной водой тишину.
Шурочка отвела взгляд от канала, вдоль которого они ехали. Ив совершенно не казался усталым, наоборот, возвращение словно придало ему сил. В пути он несколько раз цитировал вот то самое, про «охоту к перемене мест», с таким видом, будто ставил себе диагноз и был страшно этим диагнозом доволен. Шурочка только плечами пожимала: сама пока не определилась, по душе ли ей «менять места», или просто хочется разок найти свое.
– Мне все очень нравится, – тихо уверила она, кутаясь в плащ: ветер с воды все-таки дул напористый, так и норовил запустить руки и под воротник, и под подол. – Красиво тут.
– А днем еще лучше будет. – Ив подмигнул, быстро обернувшись, и тут же опять подставил лицо этому нахальному ветру. – Все так и засверкает. Погуляем по Невскому, по паркам... на кладбище какое-нибудь тебя могу сводить.
Шурочка невольно усмехнулась, прикрыв рот рукавом. Вот забавно: художника на праздники непременно задаривают красками и кистями, охотника – ружьями и сапогами, модистку – журналами и игольными подушками. Будто ты повенчан с увлечением или профессией и ничего иного хотеть не можешь. Шурочке кладбища нравились, она часто забредала туда с детства – тихо сидела у чьей-нибудь могилки, прислушивалась к зову из-под земли, к шепоту самого времени. Но сейчас она бы, наверное, другое предпочла. В кондитерскую, например, сходить. Или в парикмахерский магазин какой-нибудь! Наверняка тут столько всего продается, чего она в жизни не видела. Даже покупать пока не обязательно, но хоть взглянуть...
– Придумаем что-нибудь, да, – только и сказала она, тронутая самим фактом: Ив ее собирается еще и развлекать. Нечасто кому-то было на нее настолько не все равно.
Он, кажется, прочитал часть ее мыслей – про еду, потому что, обернувшись, торжественно поинтересовался:
– С другой стороны, есть ли лучше время, чем полночь, для неприлично дорогого ужина?
Вопрос был явно риторический.
Дорого и правда оказалось неприлично. Обстановка «Лебедя и львицы», ресторана, расположившегося этажом ниже квартиры Ива, Шурочку потрясла. Все в позолоте: барельефы и скульптуры, узоры на обоях и кружево на скатертях. Даже волосы красивого официанта, подлетевшего к Иву, стоило опуститься за стол, отливали золотом, теплым как свечной свет. Шурочка опять смутилась: по пути еще заметила странность, что каждый второй встречный – и встречная – кажутся ей необычайно красивыми. Или правда тут все красивые? Или вот так выглядят уверенные довольные люди, у которых все славно в настоящем и схвачено в будущем?
– Вам как обычно? – промурлыкал юноша, мягким нажатием на золоченую кнопку зажигая золоченую же лампу на столе – она напоминала боровик с бахромой на шляпке.
– Нет. – Ив задумчиво помотал головой. – Раков я сегодня не буду. Тебе что, Шур?
Шурочка лихорадочно проглядывала меню в сафьяновой – с золотым тиснением, конечно же! – книжечке и ужасалась. Нет, ну где это видано, чтобы пара котлеток с пюре стоила как молочный поросенок? А поросенок тогда сколько стоит? Ой, лучше не знать.
– М-м-м, – протянула она, опасливо поднимая глаза. – Чаю бы.
В животе предательски заурчало, но Шурочка только вздохнула. И так было неловко: забрали ее без вещей, но если бы и с вещами... среди скромных пожитков не водилось денег, чтоб оплачивать подобные ужины. Разве что Роскошные щипцы продать, да где теперь они? Может, сестры уже и продали, а может, некоторые – не такие паиньки, как большинство, – разыскав сокровище, например, по наводке Марфы, сами теперь тайком вытворяют себе локоны? Ну-ну. Как там Ив сказал? Все волосы можно сжечь? Впрочем, неважно! Даже продай Шурочка щипцы, на что в этом меню бы хватило? Как раз вот на него. На чай. Без меда.
– Шур. – Ив дружелюбно, мальчишески подпихнул ее локтем. – Ты чего?
Она только хотела уверить, что вовсе не проголодалась, но он понимающе закивал, наклонился ближе – взгляд в который раз зацепился за симпатичную родинку на щеке, под левым глазом, – и шепнул:
– Пир за алмазные деньги ведь. Не стесняйся.
– За... – не поняла Шурочка, но он уж ловко выхватил меню и зашелестел страницами.
– Скоро узнаешь. – Снова он стрельнул взглядом в почтительно ждущего официанта. – Так-так! Нам все, чем... хм... чем вы угостили бы вашу младшую сестренку или возлюбленную барышню. Если бы она сидела за этим столом уставшая после долгой дороги.
Юноша явно и не к таким заковыркам привык: просиял, кивнул, тряхнув аккуратной прической, и мгновенно умчался. Никаких тебе хмурых бровей и ворчания: «Что это я должен за вас выдумывать?», никаких косых взглядов на нее, Шурочку, все еще одетую в угрюмое монастырское платье и не приводившую волосы в порядок уже... ох, да сколько она их не завивала? Ужасно. Ив тоже ничего такого не делал в дороге, но у него локоны лежали, и пышности не теряли, и прыгали задорно, и продолжали блестеть, точно отталкивая пыль! Чародейство, не иначе. Кстати, интересно... может, он правда что-то такое умеет?
Шурочка почти решилась задать вопрос, но не успела: стол начал магически заполняться блюдами. Раков не принесли, но семга в сметане, фрукты, свежий золотистый хлеб, две вазочки с красной и черной икрой, несколько видов конфет – все это заставило забыть о разговорах, а вкусный мятный чай из самовара наконец помог согреться и расслабиться.
– Наш юный друг определенно любит сестренку... ну или барышню, или обеих! – одобрил Ив, галантно принимаясь делать бутерброды на двоих. – Черную, красную?
– Все равно, – пробормотала Шурочка, вовремя вспомнив про алмазные деньги и не выпалив: «Мне только масло! А лучше только хлеб!»
– Тогда будет и то и то. – Два длинных, узких, похожих на венецианские лодочки бутерброда плюхнулись на ее тарелку. – Шур... ну наслаждайся, а? Знаешь, как первый день в городе встретишь, так и будет тебе в нем житься!
– А как же «материальные мысли»? – Шурочка все же улыбнулась.
– Поймала! – просиял Ив, но тут же посерьезнел. – Только не забудь, что ты им и хозяйка. И судьбе тоже. Будешь чураться города, когда он тебе вон, икру предлагает, – сама же себе все и испортишь. Ясное дело, потом можно поправить, но зачем до этого доводить? Ешь давай! И конфеты вон ешь! С марципаном, между прочим, из Вены! Соски Венеры называются!
Шурочка засмеялась и послушалась. Соски ей не так чтобы понравились, зато какой же чай оказался душистый! Чашки – тоже в тонкой позолоте, с цветочным рисунком, в детали которого взгляд провалился, как в настоящие заросли запущенного сказочного сада. Шурочка загляделась, не выпив и половины; почудилось даже, будто там, за шелестящей листвой и качающимися розовыми бутонами, прячется кто-то, то ли крольчонок, то ли совенок, то ли эльф...
– Ох, бедолага! – Из чащи надвигающихся сновидений ее вытащил Ив, дожевавший девятую или десятую по счету конфету и опять склонивший голову. – Спишь, что ли?
Шурочка встряхнулась, опять уставилась на чашку. Никаких совят, да и узор не то чтобы красивый, так, крючковатые каляки-маляки с пятнышками...
– Не сплю! – воскликнула она, сдерживая зевок. К щекам даже краска прилила: ну что она как ребенок, носом сразу заклевала? И двадцати минут не посидели!
Но Ив только улыбнулся, не сводя с нее внимательных темных глаз. Не смеялся даже. Если и забавляла его сонная Шурочкина физиономия, то скрывал это умело, джентльменски.
– Угу, угу. Вот только я против пыток. Эх, пойдем, уложим тебя.
Поднимаясь и все-таки зевая – широко, во весь рот, – Шурочка заметила, как он украдкой смахнул в карман еще десяток шуршащих конфет со стола. А больше ничего в деталях и не помнила: ни как на заплетающихся ногах поднялась за Ивом по лестнице, ни как ступила в его жилище, темное, таинственное, пахнущее отчего-то озерной водой и лесом, ни как он проводил ее в одну из комнат – кажется, довольно большую. Как упала на мягкую широкую кровать, Шурочка тоже не помнила – только золотисто-масляный лунный свет, который, уже окончательно смыкая ресницы, поймала через два высоких, широких окна.
И кажется, Ив, прежде чем уйти, подоткнул ей одеяло. Так даже мать не делала давно.
* * *
Свет заливал комнату, не проснуться было невозможно. Пытаясь укрыться, Шурочка обняла подушку, зарылась в одеяло, чуть не свалилась на пол – и открыла наконец глаза. И правда: все сияет. Не только прохладным солнцем из окон, но и золотом, ведь обстановка оказалась не менее роскошной, чем в ресторане. Например, самые яркие блики, крупные, как монеты из пиратского сундука, бросали настольные часы с фигурой то ли Гермеса, то ли Аполлона – в общем, тонкого кудрявого юноши в крылатом шлеме, крылатых сандалиях и с изящной арфой в руках. Смотрел юноша на Шурочку то ли хитро, то ли призывно: «Давай-ка вставай, что у тебя, дел нет?»
Шурочка села, потирая глаза, потом встала. С удивлением обнаружила возле кровати плюшевый желтый халат, мягкие домашние туфли и лист с картой, кривоватой, но набросанной явно с душой – она подробно показывала, где в этих хоромах ванная.
Поиск успехом увенчался, но, уже облачившись в халат и выйдя, Шурочка растерялась. Теперь, после крепкого сна и теплого душа, великолепие квартиры надвинулось со всех сторон и не желало умещаться в мыслях. Куда ни глянь – золото и хрусталь, драпировки теплых цветов и резная мебель. Живая зелень, много-много: где-то в причудливых кадках, где-то гобеленами укрывает стены, где-то гибкие лозы добрались до потолочных плинтусов и люстр. В коридоре лиственной – или мшистой, что это за чудесные мелкие листочки, прохладные и пружинящие? – оказалась ковровая дорожка. Подобного Шурочка не видела даже в сказках, да что там – авторы разной чудаковатой литературы про девиц, попадающих в иные миры и влюбляющихся в драконов и злодеев, еще не выдумали таких интерьеров.
Захотелось поймать и какие-нибудь личные детали. Шурочка в чужую душу нос совать не любила и не собиралась, но что-то же нужно знать о своем загадочном... не «новом друге», конечно, нет у Шурочки друзей. И не «покровителе», гаденько звучит. Хорошо. Пусть будет «освободителе», хотя освободитель – конечно, пафосно, громко, смешно даже. Нет, вы подумайте: Злодейка Шурочка (Александра?) Кошмар-р и Ив-Освободитель, какой дуэт! Но против правды не пойдешь: освободил, увез, помогает. Ну не «похититель» же!
С этой мыслью Шурочка и стала высматривать что-то особенное: повторяющееся и при этом не слепящее. Подметила: Ив, судя по количеству скульптур с лошадьми, явно их любит; вон и собственные его портреты то верхом, то с конем в обнимку – хотя и дивный портрет с попугаями нашелся! Еще Ив любит отдыхать: в какую комнату ни загляни, у каждого окна есть диван, или кушетка, или пуф, и все с подушками. Еще... еще Иву, похоже, нравятся красивые картинки: везде валяются альбомы с живописными репродукциями, каталоги с дорогущим антиквариатом, журналы с музейными диковинками. Из книг – поэзия и всякие любовные приключения. О. «Крылья» Кузьмина? Запрещеночка, да такая пикантная? Ну да, Ив похож на того, кого запретами не испугать.
Эту бежевую книжку с обнаженной красавицей – или все же с красавцем? – на обложке, Шурочка и листала, задумавшись о своем, когда послышался шум в одной из комнат дальше по коридору. Спохватившись, она вернула Кузьмина на почетное место под кофейным столиком и решилась наконец сделать то, что и подобало воспитанной гостье, – скорее найти хозяина квартиры, пожелать доброго утра, сказать «спасибо» и все прочее.
Ива, похоже, совершенно не смущало то, что она где-то загуляла.
– С добрым утром, Шура! – восседая за накрытым к завтраку столиком, тут же воскликнул он и бодро помахал рукой.
Комната, где Шурочка его нашла, оказалась огромной, и тут ночные запахи – леса и воды – с новой силой ударили в нос. Шурочка растерялась еще больше, сразу поняв, откуда они. Во-первых, ползучая зелень захватила уже все стены, включая ту, что с окнами, – и солнце светило ажурно, неровно, не везде пробиваясь сквозь листву. Во-вторых, под ногами опять стелился необычный ковер – настоящая луговая трава. А в-третьих...
– Это что? – вместо приветствия ляпнула Шурочка, осторожно проходя вперед. Не получалось отвести взгляд от огромного прямоугольного водоема, примыкавшего к одной из стен. Из трех скульптурных краников – каменных птичьих голов – с веселым журчанием лилась вода.
– Бассейн, – подтвердил Ив. Он сиял, то ли довольный ее потрясением, то ли просто так. Он, кажется, всегда сиял.
– В квартире? – все не верила Шурочка. Даже туфли скинула, чтобы пройтись по траве босиком. – С водопадами и газоном?
– Ага. – Ив успел подойти к ней. Руки он лениво заложил за спину. – Как тебе?
Трава была чуть влажной, словно росистой. Просто голова кружилась! Шурочка неосознанно прижала ладони к щекам. Подняла взгляд к хрустальным бра, снова посмотрела на окно, опутанное лозами, затем – на воду, кажущуюся лазурной из-за плитки на дне.
– Потрясающе... как по лугу утром гулять, – призналась она, услышала радостное хмыканье и, не удержавшись, добавила: – Правда, сначала я подумала: «Вот же проклятое буржуинство».
О последних словах она тут же пожалела, не хотела ведь обидеть Ива, ну разве что пошутить. Но он оценил: хохотнул, а в следующий миг быстро присел на корточки, черпнул воды и брызнул ей на ноги. Шурочка подпрыгнула, не сдержав визга: ледяная же, ледяная совсем!
– Что-то на марксистском, – отметил Ив, имея в виду, видимо, «буржуинство». Правда ведь, Шурочка это слово в какой-то «вредной» политической листовке подцепила. – Брось гадость! Пойдем лучше позавтракаем?
На столе сверкал серебристыми боками самовар, лежали в вазочке вчерашние конфеты и было много чего еще аппетитного, но Шурочка вспомнила про другое.
– А... дашь чем волосы завить?
Ив опять одобрительно рассмеялся, сощурился.
– Без порядочной прически кусок в горло не лезет? Ну пошли, даже далеко не надо!
В смежной комнате, которая могла быть и будуаром светской львицы, Ив подвел Шурочку к огромному, до потолка, резному шкафу с фигурками ангелов по углам и щедро распахнул дверцы. Дыхание сбилось: вот это да, сколько же всего на полках! Шампуни и мыло, бриолины и духи, шпильки, папильотки, бусины и цепочки, гребни, перья, шляпки размером с мышонка, шляпищи размером с упитанного петуха... а венцом парикмахерского совершенства оказались чудесные щипцы с розоватой перламутровой рукояткой.
– Бери что нравится, пользуйся, – разрешил Ив, снова идя за стол.
Все время, пока Шурочка возвращала себе человеческий облик, она чувствовала внимательный взгляд. Не оценивающий, но полный добродушного любопытства. Следя за тем, как щипцы одну за другой прихватывают унылые пряди и превращает в пышные локоны, Ив поедал конфеты и успел уговорить штук восемь. Это выглядело забавно: точно он смотрел увлекательное представление. Впрочем, так и оказалось.
– Я в действительности сражен твоим навыком укладки, – наконец сообщил он, отпивая чаю и беря вместо конфеты подставку со сваренным всмятку яйцом. – Это магия? – Тоненькая ложка с черенком-деревцем звонко разбила скорлупу. – Или талант?
«Это у тебя магия!» – чуть не воскликнула Шурочка, склоняя голову и заканчивая с последним локоном. Прядь поймала сверкающее солнце и сама словно напиталась искрами. Ив, забыв о яйце, наклонил голову точно так же, будто проверяя, возможно ли вообще вывернуть шею под этим углом.
– Талант, конечно, – помедлив, ответила Шурочка, на что Ив уважительно закивал.
Когда она, наконец усевшись за стол, взяла чашку и щедрый кусок яблочного пирога «по лучшему исконному рецепту», Ив откинулся на спинку мягкого, похожего на трон кресла и какое-то время молчал. Постукивал пальцами по подбородку, смотрел – ждал чего-то? Может, как раз благодарности за гостеприимство? Или просто занятной истории, которая развлечет за едой? Или анекдота? Жадно уплетать завтрак под таким взглядом было неудобно, и Шурочка задумалась, что бы такого правда рассказать: может, про того самого медведя из управы? Или про мух в чае у одноклассниц? Или начать самой что-нибудь выспрашивать, например, про любовь к лошадям?.. Но к счастью, Ив нарушил молчание первым: будто очнувшись от мыслей, пару раз моргнул, снова подался вперед и внезапно спросил:
– А тебе рассказывали, как магия работает?
Шурочка, едва сделавшая из чашки глоток, почувствовала, как чай буквально замерзает в горле. Вопрос выбил из колеи, хотя вообще-то его можно было ждать. Ну конечно! Пусть Ложа и не какой-нибудь там Институт Благородных Девиц-Волшебниц и Не Менее Благородных Юношей-Чародеев, но не может же Ив куда-то взять девчонку из провинции, кому-то представить, не убедившись для начала, что она хоть на что-то годна и не совсем идиотка. Не бывает так, только в сказке коровница за пару дней становится мудрой королевой и никаких экзаменов у нее, никаких вопросов и проверок. А в жизни...
– Нет, – виновато ответила Шурочка, но глаз не отвела.
Глотнула еще чаю, всему на зло надкусила румяный сладкий пирог. Ну не выгонит же Ив ее сейчас. А если выгонит? А она возьмет и не уйдет! Как минимум позавтракает сначала! А она...
– Это хорошо, – довольно откликнулся Ив. Шурочка чуть не подавилась. Шутит? Издевается? – Очень хорошо, потому что иначе тебя бы обманули, просто голову засорили. Никто не может знать, как у чародея работает магия. Даже повезет, если он сам в курсе.
Забыв о пироге, Шурочка смотрела на него во все глаза.
– Это что значит? – решилась спросить она.
В ее представлении все чародеи были... умными? Нет, не то. Скорее, казалось, они-то понимают, что творят, зачем, почему, как. Ну не могут не понимать, раз в достатке живут, работу разную делают для страны! И уж их-то дома, наверное, не грозятся сжечь сердитые соседи, чьи дочки повредились рассудком при виде слишком остроумной и предприимчивой дохлой кошки.
Ив шумно допил чай и принялся возиться с краником, наливая себе еще.
– Логика другая у чародеев, – плюхаясь назад, пояснил он, закинул ногу на ногу и принялся болтать остроносой домашней туфлей с большим бантом. – У каждого своя, но у всех какая-то кривая.
«А у тебя? Что у тебя? А у меня, как думаешь, что?» – снова чуть не накинулась с расспросами Шурочка, но сдержалась и опять принялась за пирог. Возможно, сейчас какие-нибудь откровения о магии окажутся настолько безумными, что лучше подготовиться. Подзаправиться углем, как вроде бы говорят машинисты паровозов. Пирог сойдет. Главное, не волноваться...
– Много таких и среди обычных людей, скажешь, кривых, – продолжил Ив, пристраивая локти на стол, а подбородок – на изящно сцепленные длинные пальцы. Взгляд опять задумчиво, лукаво скользил по лицу Шурочки, но она упрямо жевала, стараясь казаться спокойной. – Но от всех прочих чародеи отличаются тем, что наша иррациональная логика воплощается в жизнь. Как бы... ломает логику реальности. Вот это и есть колдовство.
– Ломает? – переспросила она, а сама вспомнила вдруг студента, который каким-то образом, чего-то начитавшись, наполнил свой город похожими на чертей, но добродушными чудовищами. Да и свои детские мысли об утках, убитых на охоте: «Нечестно! Нечестно!»
– Ага, – подтвердил Ив. – Ну, например, вообразил что-то – а оно взяло и сбылось. Или, знаешь, вот точно помнишь, что утром на полу шапку забыл, но возвращаешься ночью с гулянки, в потемках, веселый, видишь, как в прихожей что-то темненькое и лохматое валяется, решаешь на миг, что это пудель... и через секунду это правда пудель! Ну или еж... или большой паук...
Вот это да! Это, получается, не у нее одной безумный дар?
– Значит, – решилась уточнить Шурочка, – все чародеи немножко больные на голову?
Это был успех: своим любопытством, к которому, кажется, случайно примешался восторг, она Ива сконфузила. Он поерзал, точно сиденье вмиг стало жестче, поскреб гладко выбритый подбородок, подпер его кулаком и возвел глаза к потолку, точно прося подсказок у зелени и бра.
– О... М-м-м... Кажется, я тут позволил просочиться личному взгляду... Не лучшие напутственные слова молодому коллеге!.. Прошу, не принимай их за чистую монету.
Неожиданно от этой заминки, от этой задумчивой гримаски, которая Иву, кстати, очень шла, Шурочка почувствовала на сердце что-то вроде тепла. Или облегчения? Во-первых, «коллега». Вот подходящее слово. Не требовательное, как «друг», не пошлое, как «покровитель», не пафосное, как «освободитель». Очень даже сойдет. А во-вторых...
– Так это же здорово! – заявила Шурочка. Ив даже вздрогнул от ее тона.
– Да? – Он с сомнением посмотрел на нее.
– Ну... – Шурочка замялась. Почувствовала, как к щекам приливает краска, и, отложив пирог, принялась теребить локоны. – Я не сомневалась, что сама немножечко, самую капельку неадекватна. Но если все чародеи немножечко, капельку сумасшедшие, значит, я впишусь.
Мысль Иву явно понравилась: он расцвел, опять ухватил чашку, хитро заулыбался. Теперь смотрел он все-таки оценивающе, но это была не гадкая, липкая или унизительная оценка. Так скорее смотрят на глыбу хорошего мрамора, из которого собираются ваять скульптуру, ну или на холст, где сейчас напишут необыкновенную картину. Шурочка, чтобы куда-то деть глаза, снова принялась за огрызок пирога: разломила пополам хрустящую корочку.
– Несомненно, мы постараемся тебя вписать. – Ив подмигнул и пояснил: – Думаю вот над нарядом для тебя!
Ну конечно, тут-то все модные. Даже у официанта был очень красивый фрак с мелкой, благородной золотой вышивкой на рукавах. Шурочке так не хотелось влезать обратно в угрюмое монастырское платье, это ощущалось как тленное и холодное прикосновение прошлого! Но, конечно, попросить сама она бы не посмела. Зато теперь, решившись, призналась в мечте:
– Я... я бы очень хотела большую шляпу. Нет, гигантскую!
Шляпа «коллеги» впечатлила ее еще там, в монастыре. Про сапожки с роскошными отворотами Шурочка пока решила молчать, а то больно жирные у нее желания.
– Обязательно. – Ив покивал все с той же улыбкой. – И вообще, это точно должно быть что-то ультранеобычное. Я ведь, знаешь, представлял тебя совершенно другой. Ну... – Он насупился, пошевелил в воздухе пальцами, будто изображая мрачное дерево со скрюченными ветками. – Некромантка же. Мрачненькой какой-нибудь; может, у тебя был бы скелет вместо плюшевой игрушки... – Явно увидев Шурочкино озадаченное лицо, он в шутливом ужасе вскинул ладони. – Да шучу! И это хорошо, теперь я точно смогу подобрать тебе что-нибудь нетривиальное. Чего не ожидают от девочки, поднимающей мертвых.
«Поднимающей мертвых»... Масштабно прозвучало, жутко. И сложно. Снова Шурочка вспомнила то, к чему возвращаться не желала, – мысленное злое письмо к матери, миру, богу. Свой гнев, обиду, отчаяние и готовность все крушить, всех устрашать. В какие-то минуты она ведь правда о подобном подумывала: о черных как ночь бульварных ужасах с восставшими трупами. Но во-первых, то были так, скорее помутнения. А во-вторых...
– Я их не поднимаю, – осторожно возразила Шурочка. – Они поднимаются сами. Я только зову.
Неожиданно Ив засиял еще сильнее и аж подскочил вместе с «троном».
– Вот! То что нужно!
Даже в глазах звезды загорелись. На губах опять появилась улыбка, но в этот раз мечтательная, будто перед мысленным взором уже затанцевали какие-то образы.
– Отличная идея, – заявил он, энергично потирая руки. – Спасибо! Что ж, больше мне пока ничего от тебя и не нужно, отдыхай, что ли?
Как ничего?
– А... – Шурочка запнулась. Ив вопросительно поднял бровь. Нет, нет, она должна уточнить сейчас же. – А что... а экзамена не будет? Какой-нибудь проверки? Достойна ли я?
Ив тихо рассмеялся и ухватил нож. Шурочка чуть всполошилась: нет, не ждала беды, но все-таки когда вместо ответа на подобный вопрос кто-то хватает острый предмет...
– Ты – достойна. – Нож с аппетитным хрустом вонзился в пирог и отрезал еще кусок, вдвое больше предыдущего. – И даже в голову такого не бери. И не будет у нас экзамена. Будет... ну, как бы ленивый семейный вечер, вот. Только со звездой. И звездой будешь ты.
Шурочка собиралась запротестовать, что она никакая не звезда, даже и не претендует, ей бы просто вписаться, ну хоть как-то, хоть тушкой, хоть чучелком, и желательно, чтоб ни у кого из-за этого не было особых хлопот... Но Ив уже деловито плюхнул ей на тарелку пирог, придвинул вторую подставку с остывшим яйцом, и все слова застряли на языке. Семейный вечер, значит, семейный вечер. Не смотрины же? И даже смотрины она уже пережила целой и невредимой.
Шурочка улыбнулась в ответ и подлила себе еще чаю.
* * *
Увидеть новенькую, да еще и некромантку, на удивление возжелало больше чародеев, чем Ив полагал: в Ложе яблоку было негде упасть, стоял гвалт. Дамы и господа расселись за столиками, оккупировали диваны и кресла, кто-то пристроился даже на ступеньках купальни. По слухам, планировался еще и банкет, а значит, кутеж до ночи. Ну и ну! Свою «премьеру» Ив назвал бы аншлагом, не будь это по отношению к Шуре беспощадно.
Ну хорошо, хорошо, немножко обманул барышню; теперь она наверняка там, за алой бархатной портьерой миниатюрной сцены, дрожит как зайчонок. Но он и сам не думал! Когда упоминал «ленивый семейный вечер», представлялось, что Шура потопчется пару минуток перед постной, усталой, как всегда чем-то озабоченной физиономией Алхимика, услышит вялое «Угу, добро пожаловать» и ладно. Но что вышло, то вышло. Общество, видимо, без Ива заскучало и теперь хотело зрелищ, любых. Или просто повод напиться.
Ну а для кого-то зрелищем, в неприятнейшем из смыслов, был сам Ив.
– Ну что, Гений? – Этот голос всегда будто выплевывал его имя. Оно пророкотало над гомонящей Ложей так явственно, что не услышать было бы сложно. – Нашел себе чародейку-горничную? Должен же кто-то подметать листочки после твоих выступлений!
– Хи-хи-хи, – подхватили рядом дребезжащим козлиным тенором.
Измаил, военный чародей, тоже явился, надо же. И очередного бесцветного дружка, чье имя Ив даже не помнил, притащил. Парочка – оба в вычищенных темных мундирах, высоченные, прямые как палки – уселась за столом у входа и, конечно, появление Ива не пропустила. Безымянный дружок все хихикал, а Измаил буравил Ива таким взглядом, будто хотел сожрать. Так, глубокий вдох, глубокий вдох... можно, конечно, и мимо ушей пропустить, да невежливо это. Ни одна шутка не должна остаться без ответа, зачем иначе ее шутили?
– И вам здравствовать. – Помедлив, Ив небрежно развернулся, чуть поклонился и окинул взглядом тяжелые железные эполеты Измаила, из-за длинных свисающих цепей больше похожие на монастырские вериги. – По цветочкам соскучились? Польщен и тронут таким размягчением души. На следующем плацу организуем розы... ну или маргаритки. Хотя сейчас сезон хризантем.
И он пошел дальше, посмеиваясь, зная, что Измаил тихонько рычит вслед. Не заладились отношения, ух, с первого дня. Ива в Ложе вообще не так чтобы безоговорочно любили: для кого-то он был слишком ярким, для кого-то непредсказуемым, для кого-то громким. Для кого-то – например, для Измаила – непочтительным, незрелым и бесполезным. Впрочем, Ив не особо обижался: что поделать, если иначе у этой братии устроены головы? Военные чародеи, сейчас, в мирное время, занимавшиеся в основном оружейными, транспортными и прочими работами, либо картографией и охраной границ, ценили стабильность, порядок, чинность. А вот юмором были обделены, иначе почему Измаил все не прощал Иву безобиднейшие шутки: когда на паре парадов он, случайно оказавшись рядом и ужаснувшись истошному торжеству милитаристской мысли, решал чуть сбавить пафоса? Ну подумаешь, из ружей или могучих пушек вырывались вот те самые цветочки-лепесточки, конфеты в блестящих фантиках и голуби мира с веточками в лапках! Разве это не лучше пуль и снарядов сейчас, когда и врага-то рядом нет?
– Здравствуйте, Лебедушка! Здравствуйте, Алхимик! – Выкидывая военную парочку из головы, Ив помахал.
Сиятельная чета ждала впереди: уважаемый начальник, как всегда, напоминал что-то, что могла бы выкопать... поднять... позвать из-под земли Шура, зато его благоверная слепила совершенством, будто вечная гофмановская куколка. Встретившись с Ивом глазами, Алхимик словно чуть выдохнул, мол, «Вернулся, паршивец!» Лебедушка же сразу приняла выжидательный вид, мол, «С чем пожаловал? Впечатли нас!» И действовать стоило сразу на паре фронтов.
– Лебедушка! – воскликнул Ив. – Да, да, все будет! Но пока у меня для вас, кстати, презент, который я забыл вручить до отъезда! Принимайте!
Глаза Алхимика в ужасе округлились, а синяки под ними словно еще потемнели. Вот-вот начнет грызть ногти! Зато Лебедушка уже захихикала, ухватила его за руку:
– Ну, не трясись! А ты о чем, Ив? Что значит для меня, персонально?
Она с возросшим интересом, теперь прямо-таки испытующе посмотрела на Ива. Тот взгляд выдержал, опять в своей манере поклонился, взмахнул рукой – и пышная зеленая завесь под самым потолком Ложи задрожала, зашелестела, качнулась. С нее начали опадать листва и цветы – Ив позаботился о том, чтобы как можно больше свалилось на гривастую голову Измаила и в чай его приятелю, – а потом выпал и подарок, заблаговременно припрятанный. Опустился красиво: точно на узкие, голые, покрытые россыпью алмазных кристаллов плечи Лебедушки, и некоторые особенно впечатленные чародеи ахнули.
– Лебедь?
– Ой, правда лебедь!
– Вот это да, большой, ух...
На Лебедушке красовалась длинная и пышная шубка из нежнейших белых перьев. Прохладный жемчужный блеск очень шел к ее бледной коже, светлым холодным глазам, медовым завиткам волос. Показалось даже, что на секунду и сама Лебедушка от красоты растерялась, захотела крутануться, начала ее восторженно оглядывать. Но как всегда собралась, взяла себя в руки – лишь жеманно улыбнулась самыми уголками губ и пропела:
– Шуба из лебедя? Такого мне еще не дарили! Мило, мило, Ив!
Алхимик, не выпуская ее руки, наклонился, осторожно потрогал пару перышек, с сомнением покосился на Ива: видимо, подозревал подвох, например, что они ненастоящие или пропитаны чем-то? М-да... выглядел он сегодня совсем замученно. Наверное, очередные проблемы с чинушами, они такие: ни дня без «светлой идеи», новой или старой, которую надо на кого-то навалить. То «Давайте-ка, сударь, подумаем, как бы запихнуть этих ваших чародеев в разведку?», то «Ссудите еще мильончик погибающей провинции?», то «А может, вот этого вашего чародея женим на моей дочери? А то что вы все бобылями ходите? Союз перспективный!» Государство – оно же как медведь. Если рядом бочонок, где мед не переводится, надо бы почаще туда лапу запускать. А то, что бочонок и взорваться может, – так это неважно.
Ив невинно улыбнулся Алхимику и украдкой пробормотал: «Да не подведу, не подведу...». Про шубку он и вправду забыл, давно прикупил – у Егеря, чародейки-охотницы, обладавшей мощным талантом находить и побеждать удивительных зверей. Вот и этого без преувеличения гигантского лебедя она подстрелила в последний сезон ближе к карельским землям. А Ив сразу понял, кому такой трофей больше всего понравится.
– Вы усаживайтесь, начнем! – попросил он и оставил чету на самом мягком диване.
– Не перечуди, – как всегда донеслось в спину тревожным шепотом.
В несколько шагов Ив проследовал к сцене, вспрыгнул на нее, отметил: портьера качается. Похоже, Шура правда дрожала. Ох, бедолага... поддержать бы ее, но оставалось лишь надеяться, что все быстро кончится. И что, например, Измаил не ляпнет змеиным языком что-нибудь, от чего дети и девицы заливаются слезами. С другой стороны, Шура вроде бойкая. Шутки шутит, по крышам монастырей лазает и правильные вопросы задает... Такую разве обидишь просто?
Ив развернулся, поймал несколько любопытных взглядов и, широко улыбаясь, хлопнул в ладоши – привлек внимание уже всех, призвал оставить разговоры.
– Любимые мои чародеи! – дождавшись тишины, начал он. – Сегодня я представлю вам не просто соплеменницу, но человека с чувством юмора!
Алхимик, нахохлившийся на своем диване, закатил глаза, мол, «Нам и от твоего-то юмора деться некуда». Нет, ну правда, что за человек! Не знает еще, какое ему привезли сокровище!
– Итак, – Ив красиво повел рукой, и портьера заколыхалась сильнее, – прошу любить и жаловать! Некромантка Шура!
Тихо зазвенели подвески люстр. Тяжелый бархат взметнулся к самому потолку, свет над сценой стал резче, изломаннее – и Шура предстала перед обществом.
Держалась она недурно – смотрела прямо, не сутулилась, не сжималась, блистала, насколько можно с такими искорками страха в глазах. Да и над образом Ив потрудился славно: учел все веяния милитаризма в моде, решил, что ладный мундир с черно-золотыми эполетами, высокий белый ворот и алые ботфорты будут в самый раз. И шляпа! Шура выбрала самую внушительную, с самым пышным плюмажем широкополую шляпу. А на пальцах плясали крошечные белые искорки, точно ища, кого бы... позвать. Пока было некого. Демонстрация дара сегодня не планировалась, Ив опасался кого-то излишне впечатлить. Как в смысле разрыва сердца, так и в смысле немедленного желания поскорее использовать столь славное юное дарование в каком-нибудь не слишком хорошем деле.
Кто-то похлопал, кто-то присвистнул, но в целом все молчали, ждали. Шура картинно подняла руку навстречу публике, повела пальцами – и искры погасли. Ух, какой у нее в эту секунду был пронзительный взгляд, спрятала даже потаенный страх. Справилась. Только вот цвела румянцем на щеках и губы в нитку сжимала, не улыбалась совсем. Но от нее-то улыбки не требовалось, по крайней мере, в эту эффектную минуту. Ив улыбался за двоих.
– Только истинный полководец, – заговорил он, поймав слабую усмешку Лебедушки, – сможет даже мертвого поднять... – прозвучало как надо, пафосно, но из уважения к Шуре он быстро поправился, – призвать на дело. И вот он, возможно, наш будущий истинный полководец, перед вами, ведь кто знает... – Ив не отказал себе в удовольствии, устремил взгляд на дальний стол. – Ни в коем случае не в обиду господам военным чародеям!
Кое-кто тут же захихикал, прикрываясь ладошками и веерами: этих «господ», любивших посиять белизной плащей, в Ложе тоже любили не все. А вот физиономия Измаила была куда краснее, чем у Шуры, почти помидорного оттенка. И зубы он опять оскалил, глазами засверкал.
– Вы ведь, конечно, на нас не обижены, Измаил? – пропел Ив.
Измаил стукнул кулаком по столу, явно порываясь что-то выкрикнуть, но тут к нему с любопытством обернулся Алхимик – и хвост пришлось прижать. И славно. Попикироваться можно и потом, а сейчас важно, чтобы Шура от ужаса не умерла. Держалась, стояла в картинной позе, а коленочки-то уже подрагивали. Бедная девчонка... ох. Видимо, боялась, что с ней опять поступят... как в семье, выгонят взашей. Если бы мог, Ив взял бы ее за руку, как артистов во время поклонов. Он уже почти решил это сделать, когда Алхимик сжалился и нарушил тишину.
– Остроумно, Ив. Свежо. – Он тоже несколько раз, громко и четко, хлопнул в ладоши, и точно получив разрешение, захлопали некоторые другие чародеи. – Слава богу, никаких зловещих мантий и черепов! – продолжил Алхимик, когда снова повисла тишина, и обратился уже к Шуре: – Будет чуть-чуть проще убедить тревожную общественность, что ты, Шура, добрый и хороший член общества.
Ну как всегда-а! Опять он о пользе, правилах, нормах!.. Ив бы состроил ему рожу, если б не толпа вокруг и особенно – если б не острый взгляд Лебедушки. На ее дивном лице не читалось ничего, как всегда в важные минуты. Бр-р... Ив даже точно не понял, понравилась ли ей Шура, можно ли рассчитывать на поддержку, или стоит ждать неприятностей. И вообще, с Лебедушкой он порой ощущал себя куда менее вольготно, чем с Алхимиком – не мог разгадать. Женщина-загадка. Не зря поговаривали, будто на самом деле многие решения в их союзе принимает она.
– Чт-то? – заговорила Шура. Она уже немножко поникла, плечи расслабила, ткнула себя пальцем в грудь. Округляя глаза, переспросила: – Я?..
Может, и к лучшему. Любой пафос нужно рано или поздно сбавлять. А провинциальная пугливость – вещь очаровательная. Ив послал Шуре ободряющую улыбку.
– «Раковые шейки» любишь? – тем временем спросил небрежно Алхимик.
Чего? Ив, надо сказать, слегка испугался. При чем тут?.. А уж как переполошилась Шура!
– Конфеты? Нет! – Она даже попятилась на шажок.
Ив озадаченно уставился на диван, где сидела блистательная чета. И едва не разинул рот, увидев на лице Алхимика теплую улыбку. Да и Лебедушка, кажется, не собиралась кусаться.
– Отлично. Я забыл заказать их к фуршету.
У Шурочки стал такой вид, будто она вот-вот рухнет в обморок, на руки Иву.
– Это значит «да»? – одними губами шепнула она, и Ив кивнул.
Общество оживилось, загомонило. Откровенно прожигало гостью неприветливым взглядом, как Измаил, только несколько человек, остальные посматривали с любопытством, либо наоборот уже равнодушно: поняли, что никаких некромантских фокусов не будет, а значит... ну, с паршивой овцы хоть покушать да попить шампанского в приятной компании.
Алхимик поднялся, подал руку Лебедушке.
– Пойдем, пойдем. – Ив слегка подпихнул Шуру к ступеням. – Выдыхай давай.
Алхимик все еще наблюдал за ними. Выглядел он расслабленным, значит, Шура его и впрямь пока не особенно насторожила. Скорее даже понравилась, настолько, что он позволил себе оживить... поднять... призвать свое большую часть времени мертвое чувство юмора.
* * *
Еда, еда и еще немного еды. Стол потрясал, на его фоне блекло даже недавнее ресторанное роскошество. Сосчитать виды горячего, пирожных и канапе Шурочка так и не смогла, названий половины фруктов не знала. Шампанское лилось реками – странно, что не в прямом смысле, можно было наполнить им мраморный бассейн. Он тут, кстати, тоже обнаружился – огромный, поросший по краям розовым лабазником, окруженный арками из живой зелени. Чудачество... ну откуда у Петербургских чародеев такая помешанность на водоемах и растительности в домашней обстановке? В голове не укладывалось, это же дорого, сложно содержать, это... Впрочем, что за мысли? Это, как сказал Ив, «кривая логика». Реальность, которую чародеи просто обустраивают под себя. Может, вода и зелень для них – символы самой жизни. Жизни, силы, свободы и огромных денег. Тогда и она, Шурочка, однажды что-то такое захочет себе в спальню?
Ив то ли в шутку, то ли всерьез уверил, что когда все достаточно напьются, в бассейне начнется оргия. Шурочке не хотелось задерживаться до такого момента, некоторые гости – вроде огромного лохматого мужчины с железными эполетами – пугали ее одним видом, а больше всего тревожил вопрос, обязательно ли участвовать в оргии «звезде».
Об этом Шурочка и размышляла, глядясь в большой самовар, чьи ручки и крышка сверкали самоцветами. Отражение в золотистом металле было все еще красным, лупоглазым и крайне напуганным. Спасибо хоть, внимания никто больше не обращал, гости делали то, что и подобало, видимо, делать на фуршетах: напивались, наедались, хохотали и разговаривали. Даже Ив забыл о подопечной: уплетал пломбир из вазочки, покуривал трубку и болтал то с высокой седой дамой в белом, то с мужчиной, похожим на пухлую и престарелую версию Гермеса с часов.
Собравшись, Шурочка тоже взяла небольшое блюдо, стала накладывать десерты и канапе. Ничего по-настоящему сытное в горло пока не лезло, ведь до конца Шурочка в успех так и не верила. Как тут поверишь, когда господин... господин Алхимик даже словом с ней не перемолвился? Все, что захотел узнать, – любит ли она раковые шейки! Нет, не обидно, но все-таки! Хотя как знать, может, и к лучшему, мало ли сморозила бы глупость или что-то жуткое и неприличное по меркам такого респектабельного человека. А какие у него мерки-то? Поди пойми! И жена такая красивая, но, кажется, надменная, холодная, неприступная, есть в ней что-то от Снежной Королевы. Корка эта блестящая на руках... тоже мода? Или?..
– Ну-у, как ты себя чувствуешь? Ешь? Ешь давай!
Ив о ней все же вспомнил, подскочил. Трубку уже загасил, пломбир прикончил, жевал вишневый кекс. В другой руке изящно держал чашку – дымящуюся, крепко пахнущую кофе.
Шурочка только кивнула, робко улыбнулась и постаралась изобразить зверский аппетит. Ив все-таки так для нее старался, поддерживал, вымотался, незачем изводить его дурацкими вопросами «А меня точно не выгонят? А я все сделала нормально? А я вообще сделала что-то?» Поэтому вопросы скреблись в груди, комом стояли в горле, но наружу не вылезали. Шурочка вдруг представила их как огромных рогатых тварей вроде тех, которых призвал парень из газет, и испугалась, что тоже что-то такое натворит. Лучше было срочно отвлечься.
– Гений Ив, – окликнула она и нашла наиболее безобидный, казалось, вопрос. – А все-таки откуда у Ложи такие деньги на... на... – Она метнулась взглядом по столу, по бассейну, по огромному балкону с ажурными перилами. Туда как раз вышли подышать воздухом господин Алхимик и госпожа Лебедушка. – На все! Ты обещал рассказать.
Ив лукаво улыбнулся, отправил в рот остатки кекса. Некоторое время жевал, словно раздумывая, потом глотнул кофе и тоже повернул голову к балкону. Господин Алхимик и Госпожа Лебедушка стояли под серебристым вечерним дождем, тонкими зыбкими силуэтами на фоне наливающегося сумраком неба. Он как раз открывал над ней большой зонт.
– Все благодаря Лебедушке, – наконец заговорил Ив. – Она не только супруга Алхимика из купеческого сословия... – он помедлил, – но и его самый успешный проект. У него же, как ты понимаешь, не просто так это имя. Чем подобный народ всю историю занимался, ты знаешь?
Что-то во что-то превращал, кого-то подвергал метаморфозам. Шурочка осторожно кивнула, а вот спрашивать, чародейство это или просто очень-очень умные, с трудом помещающиеся в черепе мозги, не решилась. Может, у некоторых чародеев это вообще одно и то же.
– Так вот, она, по слухам, алхимический андрогин, – продолжил Ив и тихонько хохотнул. – Держу пари, такое благородным девицам в гимназиях не рассказывали, да?
Гимназии гимназиями, а литературу-то запрещенную, по рукам ходящую и тайно под кроватью читаемую никто не отменял! Но ведь... но ведь! Шурочка, наблюдавшая, как нежно госпожа Лебедушка берет господина Алхимика под руку и прижимается к его плечу, вспыхнула, удивленно уставилась на Ива и решила переспросить:
– Что такое «андрогин»? – Поколебавшись, она уточнила: – Ну то есть я слышала такое слово, но не понимаю. Это как бы и девочка, и...
Ив хитро покачал головой.
– Не совсем. По идее, это скорее существо, которое ни девочка, ни мальчик. Да и человек ли? Нечто сферическое, объединяющее два начала, с четырьмя руками и четырьмя ногами – ну, так об этом писали древние философы.
Шурочка опять озадаченно покосилась на госпожу Лебедушку. Та была никакая не сферическая! Наоборот, высокая, тоненькая, очень нежная и женственная, с умными ледяными глазами. И никаких лишних рук или ног, их же под платьем не спрячешь!
– Не понимаю... – пробормотала Шурочка. – «По идее», «об этом писали»... а на самом деле?
Может, Ив вообще ее дразнит? Раз она провинциалка, с ней так можно? Тот и правда опять расплылся в хитрой улыбочке.
– Если интересно – спроси у нее сама. Так ведь приличнее, правда?
Шурочке даже стукнуть его захотелось, но она только фыркнула, топнула ногой и запихнула первое попавшееся пирожное в рот целиком, принялась жевать, все разглядывая пару на балконе. Господин Алхимик, склонившись, что-то шептал госпоже Лебедушке. И даже издалека, сквозь сумрак, казалось, что она улыбается. А как сверкала алмазная россыпь на ее руках и ключицах...
– Да ладно, ладно, чего ты кипишь-то! – Ив фыркнул, щелкнул пальцами по перу, готовому сползти со шляпы Шурочке на нос. – Забудь. Все эти ученые, и Алхимик в частности, знают гору умных слов, которые используют не пойми как, порой просто чтоб запугать всех, кто не такие умники, и туману напустить. Наша Лебедушка – его супруга. Конечно же, она женщина!
– И все-таки продукт алхимии? – Шурочка вздохнула и сдалась, решив не морочить себе голову. Скорее всего, вот это вот «андрогин» – вообще кличка, как девочки друг другу в гимназии дают. Ведь чем кто-то ярче и успешнее, загадочнее, красивее, тем больше хочется о нем какую-нибудь глупость выдумать, чтоб самому не так обидно было. Даже если того косматого мужчину с эполетами вспомнить... он на Шурочку так смотрел, будто уже придумал ей десяток обидных кличек, в сравнении с которой школьная «Шкурка» – вообще ерунда.
– Произведение алхимии, – мягко поправил Ив и снова перевел взгляд на балкон.
Шурочка посмотрела туда же – чтобы увидеть, как тяжелые капли срываются с краев зонтика у господина Алхимика в руках. Одна упала как раз на бледную щеку госпожи Лебедушки, зажмурившейся от удовольствия... замерла... и превратилась в...
– Все, чего она коснется, – тихо продолжал Ив, а Шурочка завороженно искала взглядом сверкающий кристаллик, упавший на пол, – превращается в алмазы. Такой вот эксперимент.
– А... – Шурочка вздрогнула. – Если поцеловать, например...
– А ты собираешься? – рассмеялся Ив, но тут же пояснил: – Да. Не думай даже, она у нас дама не только замужняя, но и опасная. Зато вот на руках, видишь, будто перчатки сверкают? Это тоже алмазы, они растут постепенно, и когда они есть, за руку ее взять можно... Но иногда она эти «перчатки» сбрасывает, и тогда с ней надо совсем осторожно, пока новые не нарастут.
– Грустно... – Шурочка и правда так думала. Смогла бы она жить такую жизнь?
– Зато этот дар, – оживленно продолжил Ив, – конечно же, с умом используется, так алхимик с Лебедушкой и стали миллиардерами. А потом устроили Ложу. Уже скорее для души.
Супруги явно замерзли: уже ступили обратно в залу; господин Алхимик закрыл зонт. Шурочка ничего не могла поделать – таращилась на них с госпожой Лебедушкой, открыв рот, а в голове крутилось: «Алмазные деньги, алмазные руки... и алмазная любовь». Точно ведь. Как они друг на друга смотрят, будто и нет больше никого в мире.
– Для души... – повторила она, спохватилась и нахмурилась. – М-да. Какой-то он, ну, господин Алхимик, измученный для человека, который делает миллионы из воздуха.
Ив слегка погрустнел. Тоже скользнул по супругам долгим взглядом и вздохнул.
– Это называется самоотдачей, Шур. Не каждый вообще справится. И как ты скоро убедишься, тут разное бывает. С нами, братией чародейской и всякими тараканами в наших головах... м-м-м, – он допил кофе и отставил пустую чашку на стол, – довольно сложно. – Но надолго серьезности не хватило, и вот уже Ив ловко цапнул с Шурочкиной тарелки эклер, откусил сразу половину, расплылся в улыбке. – Зато весело! Каждый раз сюрпризы вроде...
«Вроде меня, угу», – мелькнуло в голове, но переспросить Шурочка не успела.
– Шура, известная в узких кругах личность! – Это был голос господина Алхимика. – Подойди-ка сюда.
Он успел оставить госпожу Лебедушку, приблизиться, взять со стола кусок какого-то торта и сейчас удобно устраивался на белом диване с золочеными подлокотниками. Шурочка занервничала, но Ив тихо щелкнул языком и подтолкнул ее между лопаток, мол, «Иди, пообщайся!» Надо. Ох... Шурочка, отставив недоеденные пирожные и налив себе быстренько чаю, поспешила на зов. Господин Алхимик, лениво покачивая ногой в высоком черном сапоге, наблюдал за ней с улыбкой, вроде как довольно благосклонной. Тени под глазами, седина и увядающая бледная кожа от этой улыбки пугали чуть меньше.
– Зд-дравствуйте, – пролепетала Шурочка, опускаясь даже не на диван, а на низенькую, увитую плющом перегородку между ним и соседним столиком. – Что, серьезно известная?
– Так Ив ведь уши нам всем прожужжал твоей выходкой с кошкой. – Алхимик кивнул. Отставил торт, приподнял узкие бледные ладони, пошевелил пальцами, комично насупился. – В дороге мне строчил: «Алхи-имик, кошка уплывает в Париж!»
Он рассмеялся. А вот взгляд, хоть и потеплел, остался пристальным, непонятным. Правда ему весело? Или он так поддерживает беседу, выполняя формальные, продиктованные этикетом обязанности? Или вообще проверяет на благонравие и нужно покаяться, пообещать в Петербурге ничего такого не вытворять, заверить, что и польза есть от дара? Шурочка почувствовала, как к щекам приливает краска, открыла рот, захлопнула и просто закрылась чашкой.
– Так, подожди. – Алхимик помрачнел, прищурился. – Не нравится мне это твое лицо. Ив тебя украл, но скажи-ка... – он понизил голос, подался ближе, – что-нибудь ужасное и непоправимое случилось по пути? Какой-нибудь локальный апокалипсис?
Шурочка смотрела круглыми глазами и смущенно сопела, гадая о подтексте. Что господин Алхимик так всполошился? Что может считать ужасным и непоправимым? Спрашивает, не крал ли Ив коней и не превращал ли в единорогов? Не сжег ли монастырь или трактир какой? Не предавался ли с Шурочкой порочной страсти на каких-нибудь уютных сеновалах?
– Ну, претензии от кого-нибудь поступят? – Господин Алхимик поднес к лицу руку. Хотел погрызть ногти? Передумал, просто потер лоб, но все с тем же скорбным видом. – Пойми правильно, с ними никогда не угадаешь. Каждый раз, когда кто-то вот так укатывает или наоборот прикатывает, я в холодном поту. Знаешь, пара ведьм по пути сюда, когда я их приглашал, детьми перекусывали, кто-то станционного смотрителя в козла превратил... Если вы что-то по дороге натворили, лучше признайся, чтобы последствия сгладить прямо сейчас.
– Нет-нет! – выпалила Шурочка и покосилась на Ива. Тот хохотал в компании красивых дам; у ног одной блаженно распластался упитанный... крокодил. – Мы не натворили ничего такого, Ив – так точно, а я... ну я надеюсь!
Алхимик кивнул, но последняя фраза его, похоже, заинтересовала. Под все таким же неотрывным взглядом из-под тяжелых век Шурочка вздохнула, сделала маленький глоток чая и призналась в том, что ее очень тревожило. Когда, если не сейчас?
– А впрочем, знаете, господин Алхимик... шутка с кошкой не самая моя удачная, и сейчас я ею уже не так чтобы горжусь.
– А какая – удачнее? – нейтрально полюбопытствовал господин Алхимик.
Он откинулся на спинку дивана, опять потирал высокий бледный лоб. «Любопытно, можешь ли ты вообще удачно шутить?» – мерещилось Шурочке в его глазах, но ответ не находился. Лисы, мухи, рыба в гречке... нет, все это лучше вообще скрыть, ребячество, не для столичных господ, и бесполезно. И она просто пожала плечами.
– Вы похожи на кого-то достаточно мертвого внутри, чтобы оценить подобное, но те, над кем я шутила... никто... вот они не оценили, и, сказав так, я даже сглаживаю углы.
Интересно, знает ли господин Алхимик детали? Например, что после шутки с кошкой Ирка Золотова, возможно, все еще не вылечилась? И что Востриковы небось строчат жалобы? По взгляду понять было невозможно. И, совсем убитая, потерянная, Шурочка с очередным вздохом закончила:
– Кажется, я не самый хороший человек, господин Алхимик.
Удивительно, но он опять улыбнулся, и морщины его словно чуть разгладились. Подумал, помедлил, покачал головой.
– Вообще-то сильнее, чем Ив, уехавший из города, меня пугают только безусловно хорошие люди. А так... – Он снова взял торт, потом чашку и кивнул Шурочке, будто показывая, что разговор заканчивается. – Ив за тебя поручился. И если не будешь резко уезжать, не устроишь какой-то локальный апокалипсис, сможешь трудиться на благо общества, думаю, мы подружимся.
«Поручился».
– Звучит выполнимо, постараюсь!
Господин Алхимик кивнул. А Шурочка вспыхнула, не сдержала улыбки, порывисто обернулась – Ив все еще был в цветнике женщин. Красивых, уверенных, взрослых... но прямо сейчас он повернулся, точно услышав безмолвный зов. Глаза загорелись беспокойством: «Выручить?» Шурочка украдкой качнула головой и ответным взглядом спросила другое: «Я... я ведь впишусь? Да?» Ив не мог услышать. Но он кивнул и даже как будто чуть поклонился, прежде чем продолжить беседу. В его темных густых волосах сверкнул мягкий вечерний блик.
«Добро пожаловать, Шура. Добро пожаловать, и пусть у тебя получится найти здесь дом».
Глава 4
Невский проспект
О маленькой трагедии в большом театре
От первой недели в Петербурге тянуло тоской. Эти праздные дни Шурочка могла бы описать и позадорнее: «Отдых, нега, разгул», но воодушевления в ней оставалось все меньше. Поздно вылезать из постели, лениво завтракать вкусностями из ресторана, читать книжки – запрещенные и не очень, – гулять по холодным проспектам, ловя их надменные отражения в воде – да, это было здорово, но следом начинало неумолимо проситься и другое слово.
Пусто. Сладкая обломовщина, иначе не назовешь.
Шурочка скиталась то по улицам, то по квартире. Часами грелась на солнце у окон. Ложилась на лиственный ковер, раскинув руки, и разглядывала лепные потолки. Пробовала даже быть хозяйкой: прибираться, хотя бы переселять разбросанные книги из-под столов на столы и ставить к приходу Ива самовар. Но тут подстерегала еще одна печаль. Ив почти не приходил.
Всю неделю он где-то гулял. То есть нет, наверняка деловые столичные чародеи не «гуляют», тем более не «шатаются», они работают. В смысле, по-настоящему. Ив, скорее всего, дневал и ночевал в театре, бегая между танцорами, костюмерами, декораторами, музыкантами, прочим нервным, безалаберным творческим народом. С которым ему, конечно же, куда интереснее, чем с провинциальной девицей. От этого хотелось одного – упиться чаем, объесться конфетами и опять лежать на ковре, пялясь в потолок. Скорее бы освоиться. Скорее бы прижиться. Найти что-то свое. Свои смыслы.
И работу, но не как та, что подвернулась, не понарошку.
Сегодня, впрочем, пустота чуть заполнилась: и шумом, и цветом. Поздним утром, когда Шурочка нежилась в бассейне, выбирая между тремя великолепными шампунями, в Огромную Комнату ветром ворвался Ив и, бросив на бегу «Я ужасно извиняюсь, Шур, сейчас же уйду!», ринулся к ближайшему шкафу. Шурочке даже показалось, что Ив решил там укрыться, а может, собрался в гости к какой-нибудь Шкафной Чародейке из параллельного мира, но все оказалось проще. Погремев чем-то на полках, Ив вытащил несколько прелестных миниатюрных картин в роскошных рамках, овальных и прямоугольных. Гордо прижав сокровища к груди, он помчался обратно в коридор. Каблуки задорно цокали.
– Ну вот, ушел! – бросил через плечо он. – С легким паром!
– И тебя, – бессмысленно пролепетала Шурочка, краснея не хуже вареного рака и прикрываясь волосами. – А...
Но спросить «Когда ты вернешься?» не решилась. Чего отвлекать, мешаться?
И все-таки, едва Ив умчался, она выпрыгнула из бассейна, накинула халат и со всех ног ринулась к окну. Не боясь простыть, распахнула его, с колотящимся отчего-то сердцем. Щеки все еще горели: она ведь подглядывает! Ну и что? Ей тоскливо одной. Она не знает, куда себя деть. А Ив... как он там говорил? Он ее старший коллега. Разве быть в курсе дел коллеги не нужно? И да, постановка же, боже, сегодня постановка! Обязательно нужно прийти, поддержать.
За окном ждала бричка, в которой скучал тонкий усатый, изящный как тростинка и безупречно прямой господин в серой крылатке. Ив, вылетев из подъезда, бодро вспрыгнул на сидение рядом и тут же плюхнул поверх стопки крошечных картин лист бумаги.
– Я тебе дам, «Министры не придут»! – весело заявил он, занося над листом стальное перо. – То есть как?! Я же их лично приглашу!
– Ив, – отозвался изящный господин, с любопытством за ним наблюдая. – Не хочу тебя огорчать, но боюсь, дело именно в тебе. Считают теперь, что мы цыганский цирк какой-то! – Он рассмеялся, прикрыв лицо ухоженной рукой.
Ив приподнял брови:
– Ха! Ну какой цыганский цирк, господин балетмейстер? Даже ни одного коня на сцене! – Он помедлил, тоже засмеялся. – Ну... пока, а там мало ли, что потребуют художественные задачи, может, придется съездить и за слоном!
– Помилуй!
Ив сиял энтузиазмом, а рядом с грациозной лощеной фигурой балетмейстера опять напоминал большую экзотическую птицу. Шурочку царапнула по сердцу когтистая тоска. Вот так это, наверное, и ощущается – когда люди на своем месте, при своем деле и полезно проводят время в компании друг друга.
– Адреса знаешь? – бодро продолжил Ив, выведя на листе несколько строк. – Так в путь!
Уезжая, он все-таки поднял глаза к окну. Улыбнулся, махнул – и Шурочка, тоже давя улыбку, помахала в ответ. Вороные лошади сорвались с места. Ив умчался навстречу приключениям, а Шурочка осталась пить чай. Такой душистый, вкусный... может, сделает утро повеселее?
* * *
Чай в это утро занимал мысли не только Шурочки. Ив и сам не отказался бы от чашки, но так суетился, так спешил, что отпихивался от этого желания как мог. Поэтому, когда у помпезного особняка министра финансов Корчагина ветер услужливо подставил спину, когда подхватил и понес прямиком к широкому мраморному балкону, когда за стеклянными створками открылась зауряднейшая сценка – тот самый министр в полосатом халате и дымящийся пузатый чайничек рядом, – стало на миг завидно. Но Корчагин тот еще ханжа, к такому на посиделки не напросишься. Да и с Шурой чаевничать было бы приятнее.
И все же дела не ждали. Ив спрыгнул с загривка ветра, махнул рукой – и новый порыв распахнул балконные двери, от чего министр подскочил, чудом не обжегшись чаем. Хорошенькая горничная – Грушенька, так, кажется? – ахнула и всплеснула руками. Министр прищурился, оглядел замершую на перилах фигуру гостя и с особым неудовольствием проследил за вихрем озорных золотистых листьев, которые тот же озорной ветер принес с мостовых.
– Приветствую, ваше сиятельство! – Ив поклонился и бодро спрыгнул на балкон. – Какое ненастное утро, да? Волнуется Нева, ветер подхватывает листья, слухи... – Он пошел вперед. – И таких вот чародеев, как я!
– Хм.
Пока все, чем удостоил его Корчагин. Махнул рукой, отсылая Грушеньку, надменно заглянул в газету, которую читал до того, как явился незваный гость. Даже в шуршании страниц Иву послышалось выразительное такое, шамкающее, точно ворчливый старик, недовольство. И снова, ничего нового. Не самый пожилой в правительстве, даже еще не седой, глубоко внутри Корчагин разменял век, если не два. Но расшевелить его, в отличие от некоторых собратьев по портфелям, было все же можно, Ив это знал, как минимум из пары кутежных скандалов с газетных передовиц. И кстати вот уж кто-кто, а Корчагин, вероятно, и цыганский цирк с конями и красавицами принял бы благосклонно. Увы, благосклоннее цирка чародейского.
– И раз уж ветер – надо же! – меня к вам принес, господин министр... – продолжил он. Не гонят метлой, все уже неплохо! – Имею честь лично звать вас на свой балет!
– Кхм, – снова кашлянул министр, но газету отодвинул на край стола. Повернул голову. Поверх очков пристально глянул на руку, которую Ив галантно протянул. Ой, что за глупость, будто даму на танец приглашает! Опустив руку, Ив еще шире заулыбался и уточнил:
– Последний спектакль сезона! Билетов уже не сыскать! Ну а дальше в Париж, на гастроли, и...
– М-да, – перебили его. Корчагин потер подбородок, откинулся на стуле и наконец снизошел до более обстоятельного ответа. – Наслышан, наслышан, как иначе. Покорнейше благодарю, вот только знаете, Ив... как вас по батюшке...
– Ив Баронович! – терпеливо напомнил он. Обычно такой пассаж заставлял собеседников округлять глаза и уточнять, не ослышались ли, но министр лишь дернул бровью и хлопнул по газете ладонью. Баронович так Баронович. Хоть Горшкович, хоть Печкович.
– Знаете, Ив Баронович, мне больше нравилось время, когда не было вероятности, что Невский ветер принесет на балкон чародея. Ох и дурно же ваша Ложа влияет на погоду, и если бы только на нее...
Ив тут обиженно дуть губы не собирался, только развел руками.
– Зато мы несем добрые вести!
Такими вот «людьми старой закалки» Петербург полнился, и все они отыгрывали партии на один лад, в одних выражениях. А потом как один бежали к какому-нибудь чародею за помощью: спасти похищенного разбойничьей шайкой сыночка, вылечить приболевшего пуделя, отстроить новый домище с хрустальными башнями, заселить усадебный пруд лягушками, мечущими золотую икру. Или банально – занять алмазных денег у Алхимика, на очередной отпуск, дорогую картину или пакет акций.
– А что до балета, не могу, – проворчал тем временем министр. Он уже снова раскрыл газету и сделал большой глоток чая. – Дела, дела...
– Да бросьте, выходные! – Ив прислонился к балконному проему, буравя взглядом профиль министра. Особенно – пышную бакенбарду, за которую так и хотелось дернуть. – Вы сегодня чаи гоняете с министрами финансов и юстиции.
– Это, милый, государственная тайна! – Министр поднял палец, не отрывая взгляда от газетных полос.
– Вот только я их уже пригласил, – сладчайше продолжил Ив и, когда министр повернулся, передразнил его жест с пальцем. – А вы как? Они вот, кстати, просили крюшону вместо чая. После балета праздновать же будем, провожать постановку в добрый путь, на дорожку сидеть, так сказать. Так что, может, и для вас что подготовить особенное?
Взгляд Корчагина чуть оживился, потеплел, хотя он всячески старался это скрыть. Что-что, а щедрость, предупредительное отношение и обстоятельный подход к кутежу он ценил.
– Да-а, Граев крюшонов любитель! – Корчагин даже снял очки. Без них взгляд остался все таким же острым, любопытным, но еще подобрел. – А что, в какой ложе накрываете?
– В той, что на Царевой! – Ив возликовал. Он и не ждал такого быстрого успеха.
Министр снова потер подбородок.
– Эх. Ну... мне тогда трюфелей!
– Шоколадных или которые грибы? – Ив проявил еще немного предупредительности.
– Хм. Да можно и то и другое. И с коньяком.
Так, заручившись корчагинской благосклонностью, Ив с верным ветром промчался еще по нескольким проспектам и улицам, по десятку балконов. Одно «да» у него было, так что министра тяжелой промышленности Граева он пригласил от имени Корчагина, министра юстиции Апостолова – от лиц их обоих, министра путей сообщения Уткина – снова от имени Корчагина. В каждом доме он оставлял по любезной записке и по миниатюрной сувенирной картине, где красовались либо озеро с лебедями, либо старый замок, любо дивная ночная аллея, в общем, что-нибудь в духе постановки. Этой идейкой Ив страшно гордился: изящно, благородно, забыть такое приглашение будет трудно. И память останется.
Что скрывать, такие визиты, даже на спине ветра, слегка утомляли. А кто-нибудь гордый – в Ложе такие водились – вообще назвал бы это времяпрепровождение колко, беспощадно: «обиванием порогов». Только нет, ничего подобного! Ив не пороги обивал, Ив летел за мечтой. Ну, точнее, за капризом, но капризы свои он тоже уважал и старался в жизнь воплощать. Итак, «Лебединое озеро» оценили настолько высоко, что его ждет Париж. Так когда, если не сейчас, собрать полную руку столичных козырей? Когда затащить всю эту чинно-благородную ватагу на закрывающую постановку? И так позади целый сезон равнодушия, жеманства, шепотков! Целый сезон всяких «Дела!», «Не люблю балет», «Уезжаю в Ниццу» и более прямых «Как бы вы, господин чародей, там не убили кого». Министры не понимали, чего себя лишают. Пусть наконец увидят, что такое истинное волшебство, и проникнутся. Иву это будет чертовски приятно как худруку, а еще ведь есть Алхимик! Алхимик точно заслужил пару похвал в таком духе. Нечестно, что пока хвалят его в основном за алмазный кошелек да за оружейно-металлургические делишки Измаила. Разве мало он собрал в столице достойных колдунов? Разве...
Еще мысль кольнула забытой в рукаве булавкой. Ив, как раз летевший над шумным Летним Садом, вздрогнул, попытался ее поймать. Шура... ну да, Шура, конечно. Вот бы и она стала для него самого очередным успехом, а для Алхимика – очередным поводом для гордости. По всем ведь меркам прекрасная барышня, непредсказуемая, многогранная, старательная! Робкая, но еще освоится. Главное, чтобы...
Главное, чтобы не сломалась. Коварные столицы ведь ломают многих. Но иные барышни приживаются тут и вполне счастливы.
Таких барышень Ив и углядел, когда ветер снес его вниз. Три прекрасных особы, имена которых, правда, помнились смутно – кажется, Танечка, Олечка и... и... Софья? – попивали горячий шоколад на открытой террасе ресторана, а у ног их весело плясали все те же ворохи золотых и рыжих листьев. Танечка была в платье благородного кофейного цвета, Олечка в розовом, а Софья – в голубом. Они блаженно щебетали и совсем разомлели, даже запищали взволнованно, когда рядом с ними, на спинку свободного стула эпатажно уселся Ив.
– Вы посмотрите! – воскликнул он. – И полудня нет, а кокотки уже на проспекте! Доброго утра, графини!
Они только захихикали пуще прежнего, стреляя в него взглядами.
– Гений Ив! – пропели хором, не хуже театральных актрис.
– Что? – Ив закинул ногу на ногу. – Банкиров караулите, пока они на работу спешат?
Софья, все хихикая, спряталась за веер, а вот Танечка спохватилась, важно задрала нос.
– Во-первых, Ив Баронович, не кокотки, а дамы!
– Кокотка тут вы! – поддакнула Олечка, прыская в чашку с шоколадом.
– А во-вторых, – обстоятельно продолжила Танечка, – вы бы туфли спустили на землю, а то как попугай на жердочке!
– О. – Ив демонстративно остался как был и щелкнул пальцами. К нему поспешил официант. – Эти туфли прямиком из гостиных министров! Угадайте, кого я сегодня жду на постановке?
Официант подошел, и Ив все-таки потребовал чаю, после чего принялся, загибая пальцы, называть важные имена. Коко... дамы, конечно же, ахали:
– Не может быть!
– Врете!
– Так и вы приходите! – предложил Ив, на что получил три укоризненных взгляда.
– Обижаете! Мы? Да мы ни одной постановки не пропустили и эту не пропустим!
– И все альбомы у нас уже в ваших цветочках, перышках...
– А вы в моем распишетесь наконец?
Ив слушал, улыбался, вглядывался в их цветущие лица и яркие – пусть и заурядные, – по последней моде сшитые наряды. У каждой шляпка со своим сортом цветов, у каждой веер со своим узором и кружевом, у каждой – на туфлях бантики и пряжки своей формы. Словно нарядные куколки, которых только что вытащили из подарочной коробки. И хотя каждая обладала своим нравом и черточками: Софья была вертушкой-хохотушкой, Танечка – равноправкой, а Олечка ей поддакивала и еще писала стихи, – для Ива, стоило завершиться очередной вот такой приятной беседе, их лица сливались в одно. То ли дело...
Мысли вернулись к Шуре. Подумалось: вряд ли она подружится, например, с кем-то из этих троих. Даже с Танечкой. Особенно с Танечкой, которая будет смотреть строго и требовать: «Держись-ка бодрее, дорогая». Вряд ли по сердцу Шуре будет подобная дружба, да и не похожа она на человека, который мечтает о стаде друзей, скорее наоборот, одиночка. А дружить, ну или хотя бы обрастать какими-никакими связями, в Петербурге необходимо, чтоб спорились твои дела. Хочешь – прыгай по балконам чиновников, хочешь – торгуй шубами из редких зверей, хочешь – разгуливай по плацам с чародейской пушкой наперевес или крутись, вертись, сверкай алмазными деньгами и мозгами. Что делать Шуре, которой с мертвыми, кажется, попроще, чем с живыми?
– Дамы, – осторожно заговорил Ив, подумав, что на самом деле такие вещи, ну, кто с кем мог бы подружиться, все же не угадаешь. И что дружба-недружба, но своих двигать – всегда дело нужное. – Кстати, вы заметили, как шикарно лежат сегодня мои волосы? Так вот, знаете, появилась в Петербурге, вот в парикмахерской, что возле «Зингера», одна мастерица...
* * *
Мастерица тем временем смертельно опаздывала – и ругала себя на чем свет стоит.
Сначала просто решила развеяться, погулять: уже поняла, что Невского не бывает много. Он многолик, меняется всякий раз, как взглянешь, – подкинет то новый занятный дом, то магазин, то хотя бы таинственное украшение на фасаде. Улица завораживала и пугала одновременно еще и тем, как пульсировала на ней жизнь. Шаги десятков ног, цокот лошадиных копыт, женский смех, озабоченные мужские перепалки, свист ветра, который будто дразнил, подгонял, вихрил невесть откуда принесенную листву – и тут же бросал вверх. Хотела бы Шурочка ухватить его за руку и с ним пробежаться, увидеть все сразу. Или вовсе оседлать, как дракона.
Сейчас ветер тоже бы ей пригодился, но увы. Оставалось только мчаться, расталкивая и распугивая всех на пути. Что-то подгоняло, не только раскаяние – опять, опять прогуливает! – но и тревога. Будто еще капелька нерасторопности – и пропало, пропало, пропало все!
Алхимик пока устроил Шурочку в парикмахерскую – чтобы, по его словам, «не зарывала хотя бы один талант в землю». Непонятно, это он пошутил тонкую шутку или случайно споткнулся о языковую игру, но Шурочка в любом случае не обиделась. Правда ведь – волосы она завивает хорошо. И в первые дня два даже более-менее добросовестно старалась проводить на рабочем месте хотя бы часа по три. Вот только... завивать волосы к ней особо не шли. Стоило очередному посетителю переступить порог, и он, как правило, спешил к знакомому мастеру. А вот на Шурочку смотрели с неприкрытой опаской, скорее отводили глаза. Прослышали, что некромантка? Опасались любых чародейских рук? Или просто сторонились чужой девчонки в странном мундире, не то военном, не то цирковом, не то театральном? Так или иначе, уже к концу второго дня Шурочкин запал потух, и она начала прогуливать все злостнее. Собиралась прогулять и сегодня, но будто кто-то вдруг клюнул сзади.
Кто бы это ни был, чутьем он обладал. Стоило влететь в салон, и Шурочка наткнулась сразу на пять или шесть укоризненных взглядов других мастеров и еще на один – усталый, чуть насмешливый. В кресле у отведенного ей трюмо удобно устроился господин Алхимик. И, судя по тому, как скучающе подпирал кулаком подбородок, ждал уже довольно долго.
– Отлыниваем, да? – вяло улыбнулся он. Казалось, в эти мешки под глазами могла бы уместиться вся ирония мира.
– А?! – Шурочка обмерла, но справилась с собой быстро. Подлетела, захлопотала вокруг, ища щипцы, гребни, шпильки, флаконы со всякими эликсирами и укрывную ткань для плеч. – Ой!
– Надеюсь, тебе стыдно, – зевнув, изрек он, но брюзжать, похоже, не собирался.
– Очень, – заверила она, проглотив, правда, интересный факт: «Вы мой всего-то шестой клиент. За неделю. И последний, возможно», и принялась за работу.
У Алхимика оказались тонкие, ломкие волосы и очень, очень много седины, да по сути одна седина. Руки Шурочки предательски подрагивали, перед каждым движением она молилась: как бы чего не дернуть, не выдрать, не пересушить. Если такого большого начальника оставить лысым, точно ведь несдобровать. Насчет чего там Ив предупреждал? Что роскошными щипцами все волосы сжечь можно? Ух, вроде здесь оборудование подороже и всяких «живительных», «увлажняющих», «фиксирующих» и прочих масел, тоников, эликсиров достаточно.
– Ну зато, – снова заговорил Алхимик, отвлекая ее от паники, – теперь, из сплетен, я выяснил, что Ив зазывает сегодня на балет министров. Зачем? Я надеялся, они-то не обратят внимания, от греха подальше... – Скорее всего, он, как и принято в разного рода цирюльнях, врачебных кабинетах и исповедальнях, говорил скорее сам с собой. Так что Шурочка только угукала раз в несколько слов. – Уже морально приготовился к тому, что министры меня завтра вые... – он прокашлялся, – выедят с потрохами, скажем так.
Шурочка не удержалась и тихонько прыснула, закручивая особенно лихой локон. Смешной он все-таки, господин Алхимик. Строгий, да, и себе на уме уж точно, но смешной. И понятно, чем он Иву так нравится, что не сходит с языка: «Алхимик то, Алхимик се...»
– О, кстати, – кажется, она услышала слабый смешок, – Ив в бешенстве, куда я тебя поставил работать.
Шурочка замерла, чуть не выронив щипцы. Так они успели это обсудить?
– Что? Почему?
На этот раз господин Алхимик вздохнул и помедлил с ответом.
– Возможно, считает, что ты достойна большего. А возможно, просто недоволен, что образ твой, костюм такой работе не соответствует.
Шурочка так и представила Ива, крутящего в пальцах любимую трубку и фыркающего: «Ну и бред ты устроил, дружище». А потом вдруг почувствовала, как краска приливает к шее, к щекам, и посмотрела сквозь отражение Алхимику в спокойные холодные глаза. «Понарошку». Разве сама она украдкой не думала так о подаренной работе? А могла бы и благодарнее быть, особенно учитывая, что никакой «настоящей» альтернативы пока не выдумала.
– Это из-за костюма. Уверена, – выдавила она.
Между ними повисло молчание: оба, похоже, ушли в свои мысли. О чем думал Алхимик, с его-то воспитанностью, Шурочка могла лишь гадать, но сама металась от замешательства к тревоге, к печали. Что если... все идет не так? Если она крупно ошиблась, возможно, прямо в день, когда ее представляли Ложе? Может, не стоило просто стоять на сцене и хлопать глазами; может, надо было что-то выкинуть? Пошутить все-таки очередную шутку, неловкую, ребяческую, одну из тех, что и привлекли Ива? Поднять пару десятков мышей под половицами, заставить сплясать чечетку? Да нет. Это выглядело бы просто жалко на фоне высокопарных речей об «истинном полководце». С другой стороны, сделай она хоть что-то, может, не было бы осадка, колющегося в сердце. «Ты достойна большего». Достойна? Да откуда Шурочке знать? А еще тоскливее становилось, когда вспоминалась мать. Ух, она бы высказалась. Да так, что даже Ив с Алхимиком бы растерялись. «Дочь мою? И вы серьезно думали, будто из нее толк выйдет в столице? Будто она вам – ровня? Мой вам совет: усылайте скорее назад. Пока хотя бы ничего не испортила».
Но матери нет. У Шурочки теперь своя жизнь.
– Все, отмучились, господин Алхимик, – наконец сказала она, придирчиво оглядев результат своих трудов в зеркале. Надо признать, постаралась: седины заблестели, локоны понабрали объема. В самый раз для театра. Осталось только подвязать лентой.
– Благодарю! – Хрусткие купюры, сразу несколько, намного больше, чем стоила завивка, легли в ладонь. Шурочка растерялась, едва не выронила их. – Что ты? Купи себе что-нибудь красивое.
Помедлив, деньги Шурочка все-таки убрала, но буквально тут же, стоило проводить господина Алхимика до дверей и пожелать самого хорошего вечера, на нее обрушился вал яростных змеиных шепотков со всех концов парикмахерской.
– Не колдует же!
– За что ей столько платить?
Другие мастера и мастерицы глядели злобно, даже о клиентах забыв. Клиенты тоже косились: наверное, приметили количество купюр и прикидывали, придется ли платить за прически столько же. Шурочка натянуто улыбнулась, помахала непонятно кому и опять попятилась к дверям на улицу. Хотелось зажать уши и начать петь какую-нибудь дурацкую песенку, лишь бы не слышать:
– Неужели Алхимика этого так просто обмануть?
– Ну или, может, у нее магия совсем ерундовая, что даже он не нашел, куда ее пристроить?
– Зачем вообще таких на службу притаскивать, столица-то не гуттаперчевая...
Определенно, хватит. Ее рабочий день на сегодня окончен. А если перестать себя грызть, если продолжить воспринимать эту самую работу как «понарошку», то и не будет так обидно.
Но обидно было. С обидой Шурочка и поплелась прочь по Невскому, то и дело в кого-то врезаясь. Толпа спешила, гомонила, пихалась, ворчала. Заработанные – честно ли? – деньги жгли карман, даже хотелось от них избавиться. Но ведь не бросать в Неву? И нищему не отдашь, никогда в таких больших городах не знаешь, какой нищий окажется богаче тебя. Так что Шурочка заставила себя собраться, опять натянула улыбку на губы и завертела головой. Магазины, магазины, магазины... А в них столько всего красивого: платья, бусы, сумки, шарфы, шляпки! Что бы купить, что бы...
...Взгляд нашел покупку мечты сам. На сердца потеплело. Главное, чтоб потом денег хватило на цветы.
* * *
Театр на Островского, шесть нежился в золотом закате. Солнце играло на его колоннах, скульптурах, густой зелени, окаймляющей двор. В ворота Шурочка вошла решительно, стараясь принять вид самой достойной дамы. Большой розовый, в виде крокодила, чемодан из крашеной кожи прекрасно дополнял ее гордый образ. Вот чего ей, кажется, не хватало всю жизнь!
Правда, сердце сжималось. И от волнения: впервые идет в такой большой знаменитый театр, и от легкой досады: денег после чемодана хватило только на жалкую розочку, и от благоговения: все-таки впервые она увидела знакомое имя на театральной афише. У нее и так-то друзей никогда не водилось, а уж чтобы друг был творческий, сочинял что-то или ставил спектакли... Еще на Невском, воровато осмотревшись, Шурочка украдкой сорвала одну кремовую афишку с именем Ива и спрятала под шляпу. На память.
В театральном холле и дальше – на лестницах, в буфете, в зимнем саду – ждали нарядные надушенные дамы и мужчины. Кто из них чародей, кто нет, Шурочка не понимала, но старалась здороваться со всеми, кто задерживал на ней взгляд. Робко спросила у билетера, где балкон для чародеев. Ей указали, и она поспешила наверх. Первый звонок как раз прозвенел.
– Добрый вечер, уважаемая Ложа! – воскликнула Шурочка, едва появившись в дверях. Общество собралось уже внушительное, здороваться с каждым было неудобно. – Как...
– Александра? – Статная дама в белом платье, с яркой красной лентой в белокурых волосах обернулась к ней. Имя кольнуло, как и удивленный взгляд поверх театрального бинокля. – А ты почему здесь? Ты же не по чародейству работаешь... считай, не чародейка.
– Не хами, – попытался одернуть ее худой сосед с пышными усами – возможно, супруг.
Шурочка молчала. Без подсказки она, возможно, и не поняла бы, что ей хамят. Зато теперь смутилась, растерялась. Что ответить? Огрызнуться? Вроде повода нет. Объяснить? Как, что? «Это пока»? «Это понарошку»? Так, наверное, нельзя. Еще начнут обсуждать, пойдет шум, Алхимик еще больше разочаруется, Ив расстроится, и оба решат, что «коллега» из Шурочки совсем плохая.
– А это что у тебя? – Пока она мялась, дама в белом опустила все такой же недоумевающий взгляд.
– Это? – Шурочка махнула злосчастной розой, что сжимала в левой руке. Опять стало стыдно и досадно за такое скромное подношение. – Это... Иву....
– Да нет, чучело! – Дама ткнула пальцем в сторону шикарного крокодильего чемодана.
– Господи, – пробасили из дальнего угла балкона. Знакомый рокочущий голос, к которому примешивался раздраженный лязг цепей. Шурочка повернулась и заметила Измаила, военного, кажется, чародея. Тот закатил глаза так, словно собирался вообще в ближайшее время избавиться от радужек и зрачков.
– А! – не придумав ничего лучше, чем затолкать панику поглубже, Шурочка махнула чемоданом, прижала его к груди. – Шикарный, да? Алхимик велел купить что-нибудь красивое...
И в этот миг, случайно опустив глаза, Шурочка запнулась. Между ножек кресла, в котором сидела дама, удобно спал большой настоящий крокодил. Видимо, питомец. Неудивительно, что при виде чемодана лицо у нее так вытянулось, а брови так сдвинулись. Это же все равно что прийти в гости к собачнику в шубке на собачьем меху.
– Ну, вкус есть не у всех, – бросила дама, наклонилась и ласково похлопала крокодила по голове. Тот открыл желтые пристальные глаза и тоже посмотрел на чемоданного собрата с презрением, даже зубы оскалил. – На таких провинциалках капиталы и сколачивают.
Слово «провинциалка» она процедила с таким отвращением, что Шурочка совсем сникла. Предпочла не отвечать, пробормотала: «Ну, хорошего балета...» и, вспоминая невольно посеревшую, притихшую Ирку и Ослиную Шкурку, поспешила забиться в угол балкона. К счастью, единственной свободное место было там. Но к сожалению, рядом с Измаилом, сверкавшим громоздкими металлическими эполетами.
«Ой, как мне здесь не рады». – Уныло думая об этом, Шурочка все же села. Чемодан прижимала к себе, с колен не спускала, чтобы не расстраивать даминого экзотического любимца. «Дыши, дыши, дыши... и рта не раскрывай!» – велела себе Шурочка, кусая подрагивающие губы. В конце концов, пришла она ради Ива и только ради Ива. А эти все ей никто.
– Ну, как тебе Петербург, Шура? – пророкотало рядом. Измаил тоже до нее снизошел.
Не отвечать было бы совсем глупо, ребячески, поэтому Шурочка как можно спокойнее пробормотала:
– Совсем другая жизнь, столько впечатлений... Шик, лоск, новые рельсы, на которые я не знаю, как перестраиваться, и не уверена, что смогу...
«Нормально работать там, куда отрядили? Стараться кому-то правда понравиться, быть милой? Или хотя бы изначально показать себя с правильной стороны?» – насмешливо принялась вопрошать в голове невидимая мать. Шурочка очень постаралась ее не слушать.
– Тоже не уверена? – Это, казалось, прозвучало без желчи. Не так снисходительно, как у дамы в белом. – А в парикмахерской как, твое? Это ты сама надоумила Алхимика?
«Как же, – опять заговорила невидимая мать, и тон ее загорчил ядом. – Просто схватила что попроще. Чтоб новому не учиться, чтоб не бояться совсем бездарью показаться, чтоб не хлопотно было... А в итоге? Сама еще и недовольна, манкируешь, хуже ребенка!»
– Я... – Шурочка посмотрела на Измаила. – Я, наверное... – Но под тяжелым взглядом слова сами сорвались с языка, точно не те, которые стоило бы произнести: – Ну, это ведь так! Понарошку пока! Я там часа два от силы провела за неделю! Зато господина Алхимика вон завила сегодня, хотя он для этого меня несколько часов прождал, ха-ха!
Судя по повисшей тишине, это нервное «ха-ха» прозвучало хуже самих слов: высокое, визгливое. И какое-то беспощадно четкое, невозможно было не услышать. Шурочка почувствовала: дама с крокодилом и ее сосед возмущенно уставились на нее. Но взгляд Измаила, вмиг растерявшего всю ленцу, был еще хуже: такой, словно Шурочка призналась в чьем-нибудь убийстве. Снова грозно звякнули цепи на эполетах. Измаил открыл рот, точно ему не хватило вдруг воздуха. Закрыл, но челюсти сжал так, что зубы скрипнули. Наконец ощерился и с хрустом сжал кулаки на коленях. Наблюдая эту короткую пантомиму, Шурочка даже испугалась, что ее начнут бить. Но то ли Измаил все-таки владел собой, то ли не привык обижать дам, то ли просто не хотел мараться.
– Даже так, – пробормотал он брезгливо. – Ну-ну! Жалко Алхимика: пригревает таких вот змей бестолковых на груди... а потом никакой благодарности. Спасибо, хоть не убытки. Ты, видно, ничего по-настоящему не можешь, да?
Дама в белом и сосед укоризненно шептались. И не они одни. Шурочке казалось, на нее смотрят все гости-чародеи – под задорную трель второго звонка.
– Но... но... это была очень хорошая завивка, и это тоже в каком-то смысле чародейство, разве нет?! – зачем-то пробормотала она, но Измаил не слушал.
– «Истинный полководец», черт подери, – пророкотал он, опять морщась. – С такими «полководцами» никакой войны не надо, все само развалится и разворуется. А Алхимик потом переживает, по голове получает за кумовство, седеет весь в три года, ты хоть видела, как...
Шурочка не выдержала, шатко поднялась.
– Видела, – пробормотала она глухо. Сама помнила, какими хрупкими были пряди, из которых будто кто-то выпил всю жизненную силу. – Но наверное, не надо меня так уж винить, да? Я тут недельку всего и действительно не сделала... не смогла... не могу... ничего особенного, ничего ужасного. А седым и усталым он уже был!
«Не из-за вас ли?»
Измаил рыкнул:
– Ах ты нахалка!
Крокодил под креслом белой дамы щелкнул зубами. Шурочка отшатнулась.
– Ох, позор. И гонора-то сколько! А ты лучше знаешь, попробуй доказать, что хотя бы достойна здесь остаться, Александра. – Дама снова подала голос, но смотрела уже не насмешливо, а равнодушно. Как на пустое место. – Правил у нас немного, если разобраться. И думаю, как и всем нам, Алхимик их тебе озвучил.
Не сбегать. Не устраивать локальных апокалипсисов. Трудиться на благо общества.
А ведь правда, Шурочка вот так просто взяла – и нарушила самое ерундовое, последнее правило. Даже здесь, в совершении ошибок, выбрала простой, непыльный путь, не требующий усилий. Как много это говорит о ней... Гадкое осознание ударило пощечиной. К глазам подступили слезы. Ничего больше не слыша, Шурочка вылетела с чародейского балкона.
Определенно, права находиться среди этих людей, таких собранных, преданных и правильных, она пока не заслужила. И уже не была уверена, что хочет.
* * *
Шурочка не помнила, как прибежала за кулисы, как услышала бодрый мелодичный голос:
– Ах, ну перестаньте, рано дарить мне цветы! Выкиньте лучше на сцену на поклоне!
До начала оставалась минута-две, не больше. Ив стоял в широком золотистом луче чародейской лампы, на волосах и рубашке его плясали блики, а к груди он прижимал огромную охапку цветов. Видно, не один гость уже заскочил сюда. На фоне этого богатства жалкая розочка, которую Шурочка упрямо сжимала в руке, выглядела издевательством. Впрочем, как и все вокруг.
– О, Шура, привет, ты пришла! – Ив повернулся на звук ее шагов. – Ты как?
Она постаралась держаться в густой тени запасных декораций и еще каких-то громоздких угловатых предметов, в сумраке казавшихся печальными чудовищами. Лишь бы не испортить все еще и тут. Лишь бы не растревожить своим зареванным лицом Ива, которому и так предстоит переживать за труппу все следующие часы.
– Х-хорошо, – пролепетала она, останавливаясь на границе теплого светового пятна.
Думая о том, какая пропасть на самом деле разделяет эти два мира.
– Как там работа? – Ив улыбнулся обезоруживающе, широко и махнул букетом. – Я поначалу о-очень злился! – Он сделал страшные глаза. – Но потом... потом вот себя одернул. Кто я, чтоб за тебя решать? У тебя и правда талант к завивке, и если работа нравится, я буду рад найти тебе соответствующий наряд! Если не колдуешь – необязательно и выглядеть обскурно... думаю, какое-нибудь парижское платьице будет тоже вполне к лицу!
Шурочка молчала, все силы тратя на одно – устоять на ногах. И заглушить голос матери, шептавший: «Никто не должен носиться с тобой как с писаной торбой!» А Ив... Ив носился. Искренне, с энтузиазмом, с теплой готовностью принять Шурочку любой. За что такая щедрость? За что ослепительный свет, который он, словно зеркало, отражал во все стороны? Или все проще? Все проще, и он всего лишь, как мать в детстве, терпит, ожидая от Шурочки каких-то великих свершений? Это ведь он назвал ее «истинным полководцем». Он накинул этот тяжелый плащ ей на плечи. Он... а она теперь завивку делает. Нет! Даже ее делает мало! И не понимает, чего от нее ждут. Так может, лучше сразу сказать то, что не сказала вовремя матери: «Нет, нет, не надейся, я не изменюсь, я не гожусь ни на что, кроме шуток и завивки, ни то, ни то ничего тебе не принесет, так брось меня, брось уже, отстань!»?
– Шур, – мягко позвал Ив и коснулся ее пальцев с розой. Уже звенел третий звонок, а где-то сзади смущенно топтался балетмейстер. – Мне пора... а ты иди спектакль смотреть. А после – гудим и кутим! И поболтаем! Ладно?
– Ладно, – шепнула она и отдала цветок. Ив прижал его к груди вместе с остальным букетом.
– Спасибо. Очень жду твоего мнения.
И скрылся за кулисами.
Убегая прочь, не зная, где спрятаться, мечась по театру в каком-то безумии, Шурочка промчалась мимо уединенного балкончика на две персоны, откуда услышала знакомые голоса.
– Думаю, все плохо закончится, – сказал Алхимик.
– Возможно, очень плохо, – отозвалась Лебедушка.
Кажется, звякнула о блюдце чашка. Шурочка замерла. Кончилось дыхание, задрожали ноги.
– Если будет очень, можно ты сходишь на ковер за меня? – Алхимик невесело засмеялся. – Скажем, что я чумной.
– Да, конечно, – абсолютно серьезно заверила Лебедушка. – А если будет катастрофа?
– Тогда давай пойдем вместе? Может, при тебе они постесняются меня бить в лицо.
И опять зазвенел в Шурочкиных ушах алмазный смех, подхваченный другим, бодрым, так не вяжущимся с угрюмой сединой и огромными мешками под глазами. И снова подумалось про этих двоих, так легко готовящихся к огромным неприятностям и улыбающихся им в лицо: «Вот это алмазная любовь». Вот это люди на своем месте. И у них всегда есть опора в виде друг друга.
А она? Она Ива-то хоть поддержала с этим жалким цветком и вымученной улыбкой?
Шурочка снова побежала прочь, вылетела из коридора и уже на застланных ковром театральных ступеньках, в темноте между двух пролетов, горько разрыдалась.
На далекой сцене заиграл увертюру симфонический оркестр.
Глава 5
Александра Кошмар
О том, как небо падает
Сумерки стелились бархатные, звездные. Ветер нежно остужал лица толпе, шумно и суетливо заполняющей театральный двор. Мимо кого бы Ив ни проскользнул, слышал восторженные: «Ах!», «Я бы еще сходил», «Какие красавицы», «Вот это постановка». Сердце пело, и иным зрителям Ив по дороге даже вручал цветы из своего пышного букета. Только Шурочкину розу не отдал и не собирался отдавать никому, бережно украсил ею петлицу. После чего запрыгнул в бричку и торжественно заявил:
– Ну что, Петербург, предлагаю наводнить рестораны и учинить кутеж! Проводим труппу в Парижские гастроли! – Он подмигнул сидящему рядом многоуважаемому балетмейстеру. – Ну что, Мишель, как тебе такой цыганский цирк?
Тот усмехнулся:
– Меньшего от тебя не ожидал, Ив!
– А в школе говорил, не выйдет из меня толка, – поддразнил Ив.
Бричка тронулась и начала выезжать со двора. За ней потянулось немало других: кутеж в ресторане под Ложей планировался и правда грандиозный, так что масштаб процессии можно было, наверное, сравнить с какими-нибудь древними гонками на золоченых колесницах.
– Потому что ты бестолочью был! – в обычной лобовой манере напомнил Мишель, но тут же лукаво прищурился. – А впрочем, чародейская душа – потемки, с вами же не угадаешь...
Ив рассеянно коснулся розы в петлице, погладил алые лепестки. Стало вдруг тревожно и как-то неловко. Мысли устремились прочь, взбаламученные досадой: пожалуй, стоило Шуру после спектакля отловить, посадить здесь же, рядышком, познакомить вон с Мишелем... А то что-то в последние дни не баловал он подопечную вниманием. Совсем закопался в делах. А она там небось стесняется, переживает, хорошо, если хоть поняла, куда именно ехать праздновать.
– Никогда не угадаешь... – рассеянно пробормотал он, поднял глаза к небу, а потом велел вознице: – Поскорее давай.
Тревога подразвеялась только в ресторане, где все уже сверкало, блистало, искрило и благоухало чревоугодным раем. Залу украсили цветами и настоящими березами в огромных кадках, столы заставили горячим и закусками так, что, казалось, их не удастся опустошить и за неделю. Глаз радовался такому великолепному празднику. И особенно количеству гостей на нем.
– А что, Ив Баронович, сносно! – В нарядной толпе сам он скоро потерял Мишеля, зато нашел троих министров. Граев и Апостолов выглядели довольными, Корчагин и вовсе лучился. – Поздравляем! Хотя знаете, на мой вкус, немного чего-то более вашего, цыганского, уникального голоса тут бы...
– Нет-нет, наоборот, это изящество заслуживает восхищения, – жеманно возразил Граев, чей воротничок так стягивал горло, что напоминал удавку. Смерив коллегу взглядом, он поддразнил: – Ешьте лучше свои трюфеля, дружище, в апельсинах нужно разбираться, чтоб судить...
– Ой, благодарю за похвалы, господа! – Ив поспешил поклониться, заглушив смешком хвостик реплики. Не хотелось, чтобы вялая перепалка разгорелась в искусствоведческий спор. – Как-нибудь поставим что-то поразнузданнее! «Кармен», например!
– Помилуйте, давайте без разврата и без буйных девиц, – снова заворчал Граев.
Апостолов, высокий и лысый, понимавший в юстиции куда больше, чем в любом искусстве, что разнузданном, что классическом, молча хлопал глазами и попивал вино. К счастью, дискуссия развернуться все же не успела, потому что рядом возбужденно раздалось:
– Я не ослышался? Вы сказали, «сносно»?
К министрам подлетел запыхавшийся Алхимик. На лице его красовалось редчайшее зрелище – широкая улыбка. Ив украдкой покосился на его ногти – на левой руке все изгрызенные. Бедняга... как бы отучить. Министры важно закивали, чокнулись с ним напитками, даже провозгласили: «За новые голоса в искусстве!» Затем Граев важно изрек:
– Да-да. Отлично.
– А мы-то, – не удержался Корчагин, хохотнул, – думали, что завтра вас вые... выедим всего... но поводов нет! Хорошее начинание получилось.
Апостолов солидно покивал.
– Ух ты! – Это прозвучало удивительно. Так искренне, радостно, потрясенно не восклицает и ребенок, которому подарили в Новый Год игрушку мечты. – Как я рад!
Ив скромно молчал. Конечно, не прямо ради этого он трудился, но видеть и слышать было лестно. Он чувствовал себя победителем как минимум несколькоглавой Гидры. Он обожал, когда так складывалось: ты и сам себе все доказал, и мир в очередной раз потряс-развлек-раскрасил, и еще ближнего порадовал.
– Ив, спасибо. – Когда министры, все же начав тихонько препираться о подлинном искусстве, отошли, Алхимик хлопнул его по плечу. Глаза сияли. – Ты правда замечательно потрудился. Я очень рад, что ты... ну, ты же на своем месте, да? Ты наконец чувствуешь это?
Под его взглядом сложно было собраться с мыслями так, чтоб ничего не попортить, не сказать лишнего. Но увы, ответов на явно животрепещущие вопросы, скрывавшие под собой простые человеческие «У меня же больше не будет проблем хотя бы с тобой, да?» и «Я так устал...», Ив пока не знал и сам. Разве можно вот так быстро, прочно понять, «твое» это место или нет? Поэтому он просто улыбнулся и признался:
– Сейчас мне, пожалуй, все более-менее нравится. А дальше разберемся.
Алхимик кивнул: знал Ива достаточно, чтоб понимать – даже такой обтекаемый ответ весьма красноречив. Его кто-то отвлек, он отступил к столам, а Ив все стоял, опять чувствуя неожиданные тревожные уколы в сердце. Откуда? Все же хорошо. Ах да. Зачастила что-то в словах всех вокруг, да и в собственных мыслях Ива эта формулировка – «свое место». И если с собой он как-то разберется, то некоторые другие, молодые коллеги...
– Измаил, – заговорил он, приметив рядом знакомую крупную фигуру со сверкающими металлическими эполетами. Не то чтоб хотелось заговаривать, но в наблюдательности военному чародею было не отказать. – Вы Шуру случайно не видели? Не знаете, как ей балет?
Не то чтобы неожиданно, но Измаил только скривился и мотнул головой, будто его попросили поискать крысу. А вот стоявшая рядом с ним дама в белом, та самая красавица с крокодилом, которую после одной из прошлых постановок Ив подумывал пригласить персонально, с готовностью ответила:
– А она ушла до начала.
О как... Растерявшись, Ив даже не сразу осознал: дама привела любимца с собой! Крокодил, выглядящий вполне дружелюбно, уписывал у ее ног упитанную куриную тушку.
– Ладно... а вы там смотрите, чтоб он никого не сожрал лишнего, хорошо? – попросил Ив, наблюдая, как огромные зубы перемалывают птичьи кости.
– Коне-ечно, – пропела дама и, даже не улыбаясь, пообещала: – На кого укажете, того и сожрет. Не переживайте. Гошенька крайне воспитанный.
Бр-р... Ив заверил, что ценит такую предупредительность и поскорее отошел от Гошеньки к окну. Стало вдруг душно, и он распахнул створку, впуская в залу вечерний воздух. С неба сверкал улыбкой месяц, смеялись звезды. За спиной смеялись люди и чародеи. Все так хорошо, волноваться не о чем, пора повеселиться... но где же Шура? Скорее бы нашлась.
Ив расправил плечи, улыбнулся лунному серпу. Все отлично. И будет еще лучше. Отвернулся. Отступил, чуть не поскользнувшись на куриных костях, которые успел разбросать рядом Гошенька. Тихо выругался.
И конечно же, не увидел, как первый белый силуэт, собранный уже из человеческих костей, взмыл в воздух над Невой.
* * *
Мир дрожал и рассыпался, становился все темнее и мутнее. Шурочка дышала рвано: никак не могла справиться с собой. Под ребрами болело, в висках стучало, слезы все бежали по щекам, а нос, кажется, распух от постоянных вытираний.
Она не помнила, как добралась до Чародейской Ложи, да и не понимала зачем. «Гудеть» и «кутить», как мечтал Ив, она не сможет. Да ее ноги едва держат, а с таким лицом на публику точно нельзя. Еще ведь эти заявятся... крокодилья женщина и железный человек. Да и остальные... позор на балконе многие наблюдали. Возможно, до сих пор обсуждают, смеясь над дурой-провинциалкой, не только ленивой, но и истеричной.
Поэтому Шурочка спряталась – взбежала на верхний этаж, в какую-то тихую комнатушку, и без сил рухнула там на диван. Почувствовала, что нужен воздух – и, отлепив зареванное лицо от подушки, выбралась на просторный балкончик с резными перилами. Упала там на стул. И, видя, как потихоньку съезжаются брички и кареты с довольными театралами, заплакала снова. Какой же маленькой, неуместной и невидимой она себя ощущала... на нее и глаз никто не поднимал.
«Шур, – в очередной раз попыталась она воззвать к себе. – Нет. Ну хватит жалеть себя! Навалилось просто. У всех бывает. И времени мало прошло... исправишься еще».
Она попыталась выдохнуть, но только очередное хриплое рыдание сорвалось с губ. Да что, что она будет исправлять? Она даже не посмотрела балет Ива! Подвела его просто по всем фронтам, выставив себя и глупой, и безответственной, и обидчивой, и равнодушной. Все, все сразу! Почему, почему она, например, не смогла как-нибудь пошутить там, в Ложе, так, чтобы надутые чародеи замолчали? Или нет, ведь если ты живешь в столице, даже если ты чародей, особенно если ты чародей, надо уже учиться шутить так, чтоб смеялись не над тобой, а с тобой? А она вообще может так? Да ничего она не может, правду сказала! И никогда не могла!
Еще в школе у нее ведь не было друзей. Она и не рвалась заводить их, но может, зря? Может, школьные мальчишки приняли бы ее в компанию, если бы знали, кто это так лихо оживляет то шубу декана, то мух в чае? А Ирка Золотова не сошла бы с ума, если бы Шурочка как-то по-другому объяснила ей про свой дар? К черту их всех, они далеко, и они скучные, никакие! Но может, потренировавшись на такой, маленькой, ненужной дружбе, Шурочка не была бы нелепым гадким утенком здесь? Дружба, общение – это же, наверное, как мускулы и чары. С ними нужно работать, иначе когда попадется тот, с кем дружить захочется, – такой как Ив, например, – опозоришься, его подведешь, он отвернется и... и...
– ПРОВАЛИТЬСЯ БЫ СКВОЗЬ ЗЕМЛЮ! – выдохнула Шурочка горько и, впившись в перила, подняла к звездам залитое слезами лицо.
Да. Вот чего она хочет на самом деле. Прямо сейчас. Потому что исправлять надо слишком много, а у нее нет сил, и она не знает, как и ради чего. Лучше просто исчезнуть. Прямо среди здешних мертвецов, если они тут есть.
Точно есть.
С пальцев – как же давно не просыпалось колдовство – сорвались крошечные белые искры, отозвались колотьем в ногтях. Искр было, кажется, больше, чем обычно, они сливались в бесконечные паутинные нити и разлетались по ветру. Мелькали и какие-то новые, красные. Сначала Шурочка следила за ними мутным взглядом, потом, обессиленная, сложила на балконных перилах руки и опустила на них голову. Откуда тошнота? Отчего так дурно? И кто это так тихо, отчаянно зовет ее тысячами голосов? Или это наоборот она зовет?
Нет.
«Мы спим там, на дне темной реки – и мы придем на твой голос».
«Наши кости лежат в болотистой земле, глубоко-глубоко – но мы слышим тебя».
«Плачь громче – разбуди нас – разбуди себя».
«В этом городе ты больше не останешься одна».
* * *
Петербург стоит на костях. То же можно сказать о большинстве городов с долгой историей, но Ив никогда не задумывался, насколько этот факт страшен. Понял только теперь, видя, как мертвые – тысячи скелетов, выбеленных временем, – поднимаются над столицей из рек, каналов и мягкой земли парков. На фоне темного неба, издевательски ясного и бархатного, они сияли, словно самый чудовищный на свете жемчуг. У некоторых горели глаза, у некоторых шевелились челюсти и конечности, ползали меж ребер испуганные черви и жуки. Один такой завис прямиком у окна, к которому, едва в Ложе началась паника, подскочил Ив. Глазам не верилось! Когда скелет приложил ладонь к стеклу точно напротив лица Ива, тот даже отпрянул.
Они не нападали, нет – просто плавно взмывали, один за другим. Некоторые еще качались над тротуарами, пугая разбегающихся прохожих; другие уже поднялись к самым высоким шпилям и выше. Огромное мертвое... воинство? Для воинства они, наверное, были все-таки хрупки и держались мирно. Но так или иначе, они пугали. Ив почти видел, как по всему городу люди кричат, мечутся, ищут, куда спрятаться. Самые отчаянные нападают – но, вероятно, разбитые скелеты тут же собираются обратно.
Потому что это некромантия. Потому что это...
– Шура, – прошептал Ив, снова посмотрев на скелет, зависший у окна.
Тот, словно услышав, насмешливо клацнул зубами, взмыл выше и пропал.
– Где там Алхимик, черт возьми? – рыкнул за спиной Корчагин. Они с Апостоловым и Граевым на удивление не паниковали, но глядели злобно, явно ища, с кем расправиться.
– Найду! – пообещал Ив и ринулся прочь. – Не выходите! – Он возвысил голос, совершенно не уверенный в правильности совета, но все же повторил: – Никому не выходить!
Скелеты не нападут, нет. Ведь Шура, если это правда натворила она, – а кто еще? – не злодейка. Проклятье! Ему же еще там, за кулисами показалось, что с ней не все хорошо. Рука дрожала, на лепестках подаренной розочки блестела пара капелек... слез? Ив задумчиво коснулся цветка в петлице, сжал зубы, злясь на себя. Куда смотрел?! Куда?! Бедную девочку, наверное, кто-то обидел, она не убежала бы просто так! Может, Измаил? Ив завертел головой, но военного чародея не обнаружил. Дважды проклятье, ну разумеется, он сидеть и ждать, пока все как-то исправят, не будет, солдафонская упертая натура. Да и не только он... если скелеты повсюду, их мог увидеть и Император! Да точно увидел уже, дворец вон, рукой подать! Трижды проклятье!
– Алхимик! – позвал Ив, разрезая толпу.
Ему не ответили, но сквозь шум, дальше, со стороны парадной лестницы, он, кажется, различил знакомый женский визг:
– Модест, стой!
Слышать его первое, человеческое имя сейчас было отчего-то жутко. Ив вздрогнул – и прибавил шагу. Увидел Алхимика и Лебедушку уже между лестничных пролетов. Она поймала его за рукав, что-то ободряюще шепнула на ухо – и он пропустил ее вперед, а сам, тяжело дыша, привалился к стене. Опять бледный как смерть, с перекошенным от ужаса лицом, всклокоченный – ни следа роскошной укладки, мешки под глазами словно почернели...
– Что она собралась делать? – Ив подлетел к нему, удержал за плечи, чтобы не сполз на пол в глубокий начальственный обморок. – И куда помчалась-то? Знает, где Шура? Эй! Эй!
Алхимик устало мотнул головой, потянул ко рту руку с обкусанными ногтями.
– Второй этаж... балкон... Поговорит... наверное.
Ив вгляделся в его измученные глаза и, тоже вмиг ощутив, как заканчиваются силы, бросил:
– Прости. Кажется, это все опять моя вина. – Встряхнулся, запрещая себе раскисать. – Но так нельзя! Нельзя, понимаешь?!
На удивление Алхимик, пусть и не слишком уверенно, кивнул. Тут же, правда, покачал головой. И что это значило? Да неважно! Еще несколько секунд оба тяжело дышали, стоя в темноте и прислушиваясь к гомону в зале. А потом одновременно ринулись по лестнице вверх.
Шура действительно сидела на балконе, в самом углу, под грозно нависающим звездным небом – маленькая, хрупкая, потускневшая. Голову уронила на перила, а Лебедушка, склонившись над ней и укрыв подаренной лебединой шубой, уже ворковала самым нежным из голосов:
– Милая... ну что с тобой? Плохой вечер? Расскажи, давай, и мы придумаем, как все разрешить.
Шура не отвечала, не двигалась. Ив не слышал даже ее плача, она казалась скорее крепко спящей в неудобной позе, и тем страшнее было зрелище: все те же парящие скелеты, больше и больше. Некоторые покачивались совсем близко, только протяни руку. На нескольких болтались сгнившие обрывки одежды, портупеи, цепочки, браслеты, а еще попадались животные и птицы – вероятно, кошки, собаки, крысы, голуби... большие скелеты, похожие на лошадиные... В дрожь бросало. А мертвое воинство смиренно качалось на ветру, ждало, и все же...
– Нам конец, город от этого не оправится, – пробормотал Алхимик. – Катастрофа, будет, как когда мы начинали, нет, хуже...
Когда Ложа только собиралась, никто из обычных людей не был этому особо рад, и на чародеев порой нападали – а они, защищаясь, устраивали то там, то тут побоища, от которых страна потом долго отходила. Да и иные чародеи, не научившиеся еще ни нормально управлять дарами, ни уживаться друг с другом, нередко выясняли отношения кроваво и с большими разрушениями. Ив в то время держался еще на расстоянии от всего этого, но помнил. И сейчас ужас Алхимика вполне разделял, но ограничился строгим шлепком по руке.
– Так. Вынь пальцы изо рта и дыши! Может, обойдется...
Не обойдется. Он догадывался. Лебедушка уже коснулась Шуриных плеч, склонилась ближе, скорбно сдвинула тонкие брови. Лицо ее казалось светлым, ласковым, как у ангела, и только в глазах плескалась сумеречная, как Нева, и такая же леденящая тревога.
– Шура-а-а, хорошая, маленькая, чего ты? – Подождала, вздохнула. – Ладно. Ничего, если хочешь помолчать. Но если ты меня слышишь... немедленно остановись.
Это был уже другой голос. Металлический. Холоднее эполетов Измаила. Алхимик вздрогнул, закрыл лицо руками, отступил в тень, пересекшись с супругой взглядом. Ив в тени все это время и держался, не желая попадаться Лебедушке на глаза раньше времени. Он знал, насколько иногда могут расходиться их методы решения проблем, даже если за проблемами стоят живые люди. Ив попытался приглядеться. Шура сидела, низко склонив голову, занавесившись волосами, но если напрячь зрение, можно было увидеть: глаза у нее совершенно пустые. Мертвые, бездвижные, прозрачные, как солнечный янтарь. Страшные.
– Все наладится, Шур. – И снова Лебедушка шептала нежнее нежного. – Ты приходи потом вниз, познакомим тебя с графинями, с баронессами...
Ответа не было. А скелетов все прибавлялось. Ив стоял не рядом, но все равно чувствовал, как звенит, трескается, сыплется лед Лебедушкиного терпения, и так-то хрупкий. И конечно, Ив не пропустил момент, когда рукой и губами та потянулась к Шуриной бледной щеке.
– А пока посмотри сны.
Алмазные сны. Вспомнился Шурин наивный, полный сочувствия вопрос на фуршете: «А если поцеловать?» Кто бы мог подумать, что все так сложится. Сейчас и узнает. Ив бегло обернулся на Алхимика – тот остолбенел, снова прислонившись к стене. Не будет мешать... потому что Ложа, да даже и не особо любимый шумный город ему, конечно, важнее маленькой запутавшейся девочки. И потому что, наверное, превращаться в алмаз не больно, хотя Ив не пробовал, не знал, да и не хотел. Зато он точно знал, что если кто и должен тут разгребать неприятности, платить за ошибки, то он. Шура – не блудная кошка, которую в случае чего иной хозяин легко выкинет за дверь. Она не сама сюда просилась, не вешалась на шею с криком «Возьмите же, возьмите меня в столицу!» Он несет за нее всю ответственность. И раз взялся, будет нести до конца.
– ЛЕБЕДУШКА! – рявкнул он, вылетая на балкон и попутно хватая забытую кем-то золоченую трость. – Остановитесь!
Он опасался, что если просто приблизится и схватит ее за одежду, то получит затрещину, а за ней и свой поцелуй – и тогда здравствуй, алмазная жизнь, точнее, отсутствие жизни. Поэтому ловко намотал на трость длинный хвостик причудливого тканого убора, сегодня заменявшего Лебедушке шляпу. Дернул. Убор, видно, сидел туго: Лебедушка пошатнулась и, слава богу, отступила от Шуры. Яростно обернулась, выронив из глаза монокль.
– Не превращайте Шуру в алмаз после таких трогательных слов: вы же ей сердце разобьете! – Ив выдавил улыбку. – Даже вот мое сердце сейчас разбиваете!
Она сжала кулаки, покрытые тонкой алмазной россыпью.
– А мне что, ругаться, что ли, на девочку перед смертью?! – И все же в голосе звенело отчаяние. Почти как у Алхимика, только злее. – Ив, не тебе за бедлам отвечать! А ну пшел вон!
Она подступила. Ив демонстративно отшвырнул трость вместе с куском ткани, раскинул руки. Знал: вот так сразу она не нападет. В ее системе ценных активов старый друг мужа все-таки стоял повыше чужой провинциалки. Не то чтобы намного, позиции на две-три, но да.
– Милая Лебедушка, – собравшись, заговорил он, тон держал все таким же насмешливым и уверенным, – сжальтесь хоть над супругом! Он не простит себе и вам девичью смерть!
Лебедушка шумно вздохнула и оглянулась на мертвое воинство. Кажется, у города закончились целые скелеты: теперь из бурлящей реки медленно, но неумолимо поднимался просто костяной рой и вихрился уже совсем рядом с балконом. Даже Шурины волосы и лебяжья шуба дрожали на усиливающемся ветру.
– Да ее же сейчас армия «гасить» соберется! – выплюнула Лебедушка. – На виду у Министров вскипает Нева, поднимаются трупы... Паника в столице, Ив! Забудь про Шуру, ее...
Она осеклась, почувствовав движение за спиной, но сделать ничего не успела. Ив тоже – оба просто увидели, как, подхваченная ветром и безумной пляской костей, Шура падает через перила балкона – нет, не падает, взмывает под грохот опрокинутого стула. Мертвые руки поймали ее, понесли, и совсем скоро там, высоко в небе, Шура снова застыла, все такая же безвольная и бездвижная, сама похожая на труп, просто не успевший разложиться. Полы лебединой шубы трепетали на ветру, как крылья, и блестели ореолом белокурые волосы.
– Пусти! – крикнула Лебедушка, которую Ив крепко удержал за плечо.
– Вы ничего уже не сделаете... – медленно выдохнул он, не сводя с Шуры глаз. – И насчет артиллерии я, кстати, тоже не уверен.
Все случилось так, как он и предсказал, вовсе не желая предсказывать. Истинный полководец призвал армию – правда, в момент, когда в ней никто не нуждался. И как теперь заставить эту армию убраться восвояси, а главное, как сделать так, чтобы Шура очнулась и осталась собой? Плана у Ива не было. Но очень медленно, собираясь, он отпустил Лебедушку, попятился и поднял руки, складывая из пальцев аккуратную прямоугольную рамку. Взял в нее Шурин силуэт и часть мертвого роя. Такой вот художественно-чародейский поиск, всегда помогал сосредоточиться и быстрее найти идею, даже в самые трудные мгновения.
– Ив!
Одновременно с окликом Лебедушки – ох, как ненавидел Ив вопли под руку – откуда-то грохнул первый артиллерийский залп. Отвлекшись и глянув вдаль, Ив увидел то, чего и ожидал. У дворца появились солдаты, а с ними – Измаил, легко тащивший на плече большую бесколесную гаубицу. Четырежды, четырежды проклятье! Ив сжал балконные перила и как сквозь туман услышал сетование Лебедушки:
– Ив! Это ведь ты за нее ручался! И что теперь? Ее сейчас подобьют!
И еще что-нибудь заодно разворотят, да.
– А ведь девочка имела все шансы быть похороненной не в закрытом гробу!
– Право, не нагнетайте уже! – бросил Ив.
Нет, работать на этом балконе он положительно не мог, как и лицезреть раздутого от гордости Измаила, которому наверняка отдавал приказы лично Император или кто-то из императорской верхушки. Сам бы вряд ли раздобыл такую толпу вояк. Больше не слушая Лебедушку, Ив просто развернулся – и помчался вниз. Пролетел лестницу, коридор, залу, где жались друг к другу люди и с интересом делали ставки чародеи, и выскочил на крыльцо. Ветер тут же принес в руки сюрприз – к счастью, не пару костей, а Шурину шляпу, которую Ив машинально свернул и убрал под собственную. Глубоко вдохнул. Снова поднял дрожащие руки, собирая рамку, наводя на парящую среди мертвецов Шуру.
И, кажется, наконец понял, как поучаствовать в катастрофе красиво и остановить ее.
Снова залп. Вокруг с треском разлетелись кости. Некоторые застыли совсем рядом, медленно качаясь, постукивая друг о друга и напоминая шаткую импровизированную... лестницу? Точно! Ив ждать особого приглашения не стал. Каблук стукнул о первый парящий череп, ветер, как всегда, услужливо подхватил, даже подтолкнул в спину – и Ив помчался.
Вокруг грохотало, снова и снова. К счастью, мимо, не задело пока ни Шуру, ни Ива. Очевидно, Измаил только пристреливался, ему привычнее было палить из более крупных орудий и по более внушительным целям. Ив все бежал вверх, бежал, словно готовясь охотиться на звезды, и не сводил с Шуры глаз. Почему, почему она не приходит в себя? Что она сейчас видит, понимает? Удастся ли докричаться? «Держись, держись», – бормотал Ив про себя, отмахиваясь от загораживающих дорогу скелетов. Он понимал: попозже придут и осознание, что сейчас творится, и ужас. Чтобы не оступиться, не потерять цепкую связь с ветром, не провалиться в бездну паники, Ив попробовал подумать о чем-нибудь забавном – например, представить, чем сейчас занимаются горе-супруги, Алхимик с Лебедушкой. Наверняка ведь забились куда-нибудь и сочиняют покаянные письма: Императору и Шуриной матери. Первому обещают все как можно скорее исправить, а вторую уверяют, что дочь не очень страдала. И что ее последняя неделя жизни была хорошей, разумеется! По Невскому вон гуляла, нашла работу мечты, ходила на балет...
Выстрел. Кости шрапнелью разлетелись вокруг, чье-то ребро оцарапало Иву щеку, чудом не выбив глаз, но он только прибавил скорости. Шура была уже близко, качалась в звездной пустоте совсем рядом. Еще пять шагов по костям, еще, еще, прыжок и... вот она! Поймал! Ив ухватил тонкое запястье, потянул и вот уже прижал Шуру к груди, чувствуя тяжелое, давящее сопротивление чужих чар, но надеясь, что верный ветер выдержит.
– Эй! – тихо позвал он. – Эй!
Она едва дышала. Ее глаза все еще были янтарными, неподвижными, страшными... но хотя бы ресницы дрогнули, и, не зная, что сказать еще, Ив наудачу сообщил:
– Если вдруг тебя это волнует... я не сержусь. У меня даже твоя роза с собой, вот.
Он указал на петлицу. Сам не знал, почему счел это важным: ну, просто звучало красиво, к месту, как в хорошей постановке, где режиссер решил снимать проклятье чем-то менее банальным и пошлым, нежели поцелуи без активного согласия... Но это снова оказалась хорошая мысль. Потому что в следующий миг Шура вздрогнула, захрипела и часто-часто заморгала. Стылый взгляд стал наконец-то осмысленным.
– Ой, Ив! – Она неловко попыталась отпрянуть, но на всякий случай он не отпустил.
– С пробуждением! Как настроение?
Она тут же залилась краской, вытерла распухший от слез нос и неловко заулыбалась.
– Ничего... а ты хорошо проводишь вечер?
– Прекрасно, – заверил Ив, украдкой озираясь. Возможно, внизу поняли: что-то изменилось. По крайней мере, Измаил не стрелял. – Как тебе балет, понравился?
Секунды три Шура колебалась, взгляд ее бегал, но наконец она ожидаемо закивала:
– Да, еще как!
Выстрел все же грохнул, разнеся пару скелетов совсем рядом. Шура вскрикнула. Пришлось отпрянуть, перепрыгнуть на следующий вихрь из кружащихся костей.
– Это неправда, тебя на нем не было! – отдышавшись, выдал Ив, и Шура покраснела сильнее, что-то забормотала в свое оправдание. – Но нестрашно! Ты только больше не выпадай! Не делай так! – Он бросал фразу за фразой, глупость за глупостью только ради одного: не дать ее глазам снова затуманиться. Пусть смущается. Пусть смеется. – А то ведь второй такой прогул не прощу! Я не злопамятный, но два подряд! – Шура все кивала, не сводя с него испуганных глаз. Ясных. Живых. – Сегодня зрелищно было: такие спецэффекты, акустика...
Вот тут осознание все же пришло и неожиданно сжало сердце прохладной рукой. Впрочем, всего на миг, ведь снявши голову, по волосам не плачут, а времени мало. Ив медленно отпустил Шуру, уверенный: ветер удержит. Сам начал поднимать руки: звезды были близко, коснуться не составляло труда.
– Даже жаль, – сглотнув, снова заговорил он и широко, как мог, улыбнулся, – что в Петербурге я больше ничего подобного, скорее всего, не поставлю...
И ладно. Пока важнее другое: чтобы Петербург остался цел, Шура – жива, Ложа – на своем месте.
Небо под ладонями оказалось холодным, бархатным, как плащ Казановы. До следующего выстрела, возможно, оставалась всего пара секунд. Нужно его предотвратить. Ив еще раз улыбнулся растерянной Шуре, шепнул: «Все будет хорошо» и пальцами дернул расшитую звездами ткань самого мироздания вниз.
Небо упало на плечи всей тяжестью. Но он знал, что выдержит.
* * *
Шурочка ничего не понимала – только слышала звон падающих звездочек и видела, как пот бежит по застывшему лицу Ива. Сама она парила в нескольких шагах, нежно поддерживаемая ветром, и пыталась прийти в себя. Мир все еще иногда двоился, расплывался, словно прятался за сумеречным маревом. Как же плохо... неужели это она все натворила?
Скелетов вокруг было, казалось, больше, чем перепуганных людей внизу. Да больше, чем по всему городу! Шурочка глазам не верила – пока с ужасом не вспомнила «мысленное письмо» из монастыря. Она грозила чем-то подобным матери, миру, Богу! Видно, глубоко в голове это по-прежнему сидело. Да что ж такое, даже чары получились криво: не сама она сквозь землю провалилась, а все, до чего дотянулась, из-под земли – и воды – вытащила, столько костей потревожила. «Неумеха, криворучка, нахалка», – любезно подсказала невидимая мать.
Вот бы крикнуть «А ну прекратите, убирайтесь обратно!» – но сил не было. Шурочка понимала, что не справится, боялась сделать лишь хуже – например, случайно натравить эти трупы на живых людей. Поэтому она молча смотрела, не смея и шевельнуться, а вокруг творились настоящие чудеса пополам с ужасами. Небо падало. Точнее, медленно, как штора, которую тянет на себя вредный кот, сползало вниз и комкалось, меняло форму. Под ним обнажался какой-то пока непонятный слепящий свет. Шурочкин разум эту фантасмагорию вмещал с трудом.
Вспышка, вспышка – посыпались звезды, осели на волосах. Шурочка встряхнула головой, испуганно прижала руки к груди – и вдруг упала ниже, будто провалившись в воздушную яму. Теперь от Ива ее отделяло несколько десятков шагов. Она очнулась, закричала, протянула руку вверх, но ее не видели. Ив уже расстегнул плащ и рубашку, рванул с шеи платок – видно, не хватало воздуха – и начал кутаться в ночной небесный бархат, все роняя и роняя звезды. Словно кроил его под себя, кроил во что-то новое, завораживающее и страшное. Шурочка не могла отвести глаз и была уверена: не может никто. Даже железный человек с большой пушкой, даже Алхимик и его алмазная жена, отголоски шепота которой все еще отдавались в ушах.
Ив сорвал небо... просто не верилось.
На темную звездную мантию легла непонятно откуда прилетевшая, сверкающая зеленым северным сиянием лента – видно, кусочек неба чужого, откуда-то еще притянувшегося. Ив легко подцепил ее пальцами и пустил подобием воротника. Кажется, он улыбнулся. Напряжение ушло с его лица, оно разгладилось, оживилось, засияло азартом. Ив уже не ставил спектакль, а играл в нем, нисколько не боясь даже вооруженной части публики. Он оправил рукава, порхнул чуть ближе – и Шурочка услышала его странный, гулкий, изменившийся голос:
– Держись, Шур, за шляпу. А то пропадешь!
Что он еще собрался делать? Встревоженная, Шурочка опять потянула к нему руку – и пальцы словно сами сомкнулись на плюмажном пере, по волшебству невероятно удлинившемся. На волосы опять посыпались звезды, еще и еще; Шурочка на миг зажмурилась, а потом снова уставилась во все глаза. С небесной мантией Ива что-то происходило – изящные рукава становились шире, длиннее, а на развеваемом ветром бесконечном подоле, как на волнах, появилась стая призрачных звездных лебедей. Что за чары? Голову просто кружило. А там, высоко, под сорванным ночным покровом уже мерцал, разрастаясь, ледяной лазурный рассвет. Облака таяли. Воздух приходил в движение, холодел, выл, дрожал. Стукались друг о друга скелеты, все еще белевшие костями там и тут.
– ПЛИ! – прогремело внизу, и снова Шурочка вскрикнула, не видя, но чувствуя, как летят прямо в нее снаряды и пули.
Но Ив только усмехнулся, опять спикировал ниже, махнул рукой – и поймал все это в бездонный рукав небесной мантии. Звезды сердито зазвенели, еще немного их осыпалось вниз – прямо солдатам на шапки. Перо укоротилось, и Шурочка снова оказалась к Иву ближе. Пальцев все не разжимала, опасалась звать по имени: вдруг неудачно отвлечет?
– Вообще, Шур, – заговорил он сам, снова обычным голосом, – некрасиво получилось: ты видишь, кто по нам стреляет? Нет? Это государь.
Шурочка попыталась глянуть вниз, на бегающие фигурки. Рядом с железным человеком, в очередной раз перезаряжавшим громадную наплечную пушку, она и вправду различила кого-то выделяющегося – в мундире не темном, а белом, с яркой багровой лентой через грудь. Блеснули очки и золотые эполеты, похожие чем-то на сердитых ежей, грозно и властно взметнулась рука... И снова подступили к глазам слезы, снова забилась в висках мысль о том, как неплохо было бы прямо сейчас исчезнуть. Нет! Нет, стой. Так нельзя. Хватит уже трусить. Не можешь помочь, поправить собственные ошибки – так хоть не мешай работать другим!
– Прости, – выдохнула Шурочка, часто-часто моргая. А ведь это надо было сказать, еще когда она только очнулась от чародейского дурмана. – Прости, прости, прости, я не думала, я...
Но что добавить, она не знала. И просто отвела глаза. Ив, кажется, тихо вздохнул, глянув на нее вполоборота, в задумчивости сдвинул брови – и опять махнул рукавом.
– Ладно. Выше нос! Заканчиваем.
Что он имеет в виду, Шурочка понять не успела – потому что в перо пришлось впиться мертвой хваткой, так заволновался воздух. Украденная ночь сгущалась, вихрилась. Ив закружил, рукава его небесной мантии разлетелись в стороны, и внутри них разверзлась глухая чернота, куда страшно было всматриваться. Шурочка и не стала, зажмурилась. Но успела увидеть самое удивительное – как бездна, словно живое существо, начала вдруг втягивать, поглощать парящие вокруг скелеты. Сначала ближние, потом и дальние, они летели в одном направлении, безропотно и тихо, точно с ними исчезали и все звуки мира. Или заложило уши? Шурочка не решалась проверять, стискивала зубы. Ее мотало из стороны в сторону вместе с пером, она ничего не понимала и могла только ждать. Жутко... жутко. Хоть молись.
– ПЛИ! – рыкнули снизу. Значит, бездонные рукава все же не забрали с собой звуки.
А потом холодные крепкие руки снова подхватили ее, тесно прижали. Открыв глаза, она увидела теплую улыбку и холодные глаза Ива. Тут же не выдержала, снова зажмурилась, успев лишь понять, что звездной мантии на его плечах больше нет и скелеты тоже совсем исчезли.
– Вот и все.
Ив, не отпуская ее, куда-то бросился, резко, как хищная птица, – и уши заполнил яростный звон стекла. Шурочка оцепенела: ждала боли от сотен впивающихся в лицо и шею осколков, но нет, ее заботливо укрыли объятьями и подолом уже обычного, привычного плаща. А в следующий миг бешеное рассветное небо сменилась твердым полом незнакомой квартиры. Удар от падения был сокрушительный: вышиб дух и заставил окончательно открыть глаза. Шурочка рвано выдохнула – не верила, что осталась жива. Ив нависал над ней, касаясь скул растрепанными, все еще полными звезд волосами. Бледный. Измученный. С окровавленной щекой, где успел пораниться? И даже веселый триумф в его глазах был не совсем настоящим, точнее, за ним читалось слишком много других чувств. Но он улыбнулся. И вот тогда слезы – вины, страха, стыда – хлынули снова, Шурочка не смогла их сдержать и скорее закрыла рукой лицо.
– Прости, – бессмысленно повторила она. – Прости, прости, ты не должен был меня спасать!
Ни сейчас, ни из монастыря. Он молчал, все еще тяжело дыша.
– Какая катастрофа! – всхлипнула она. – Что будет с Ложей? Я так всех подставила!
Ив лишь снова вздохнул – и вдруг потянул ее к себе, помог сесть, обнял, поглаживая по волосам. Шурочка уткнулась лицом в увядшую розу в его петлице. Как только не потерял? От этого стало почему-то еще горше, еще безнадежнее. Захотелось кричать.
– Подставила, – тихо ответил наконец Ив. Лица его Шурочка не видела и, пожалуй, была этому рада, больше – только мягкости его голоса. Неужели правда жалел? Или просто не успел пока по-настоящему испугаться, рассердиться? – Но ничего. Кости уйдут в бездну, бездна исчезнет в реке...
– И река исчезнет? – прохрипела Шурочка. Еще и без Невы город оставила...
– Нет, нет, – успокоил Ив, слабо усмехнувшись. – Река останется, она народное достояние. Я очень постарался. А ты... Шур... посмотри, пожалуйста, на меня.
Она решилась, отстранилась, с дрожью подняла глаза. Ив был серьезен, пристально в нее вглядывался, а звезды на его волосах меркли одна за другой. Сердце сжалось. Сжались и кулаки. Пусть ругает, пусть, заслужила ведь. И даже пусть рыкнет «Пошла прочь!» Все заслужила, хватит уже с ней носиться. Как жаль, что мать все-таки была права, и сестры-монахини тоже.
Но Ив только протянул руку и коснулся ее волос.
– Я еще не видел чародеев с такой масштабной магией. – Возразить он не дал, покачал головой и вдруг снова улыбнулся уголком рта. – Тс-с. Я про нас двоих.
Даже захотелось рассмеяться, скорее истерично, чем искренне. «Масштабной магией» сейчас занимался он. А она – только масштабными ужасами. Но Ив твердо продолжил:
– Шура, я в тебе не ошибся. – Он вздохнул, обернулся на выбитое окно, за которым все еще слышались гомон и крики, но хотя бы не звучали больше выстрелы. – С Ложей вышло чудовищно. Но я не оставлю твой талант пропадать и не дам тебя в обиду. Обещаю.
«Талант»... что она могла ответить? Только понадеяться, что он хотя бы не врет. И что не передумает, устав кроить звездные плащи и исправлять ее ошибки. Да даже не в ошибках, не в плащах дело... только теперь она в полной мере осознала слова, сказанные им в небе.
«В Петербурге я больше ничего такого не поставлю».
Одной истерикой, одним поступком она разрушила его жизнь. Еще несколько минут – и в эту квартиру, скорее всего, вломятся солдаты, вон уже слышен на улице топот. Придется бежать. Вероятно, им обоим. Ведь даже если сейчас Ив все исправил, ему не простят так легко то, что он привез в столицу самую настоящую, пусть и недоделанную злодейку Шурочку. Хотя скорее Александру Кошмар. И неважно, что Кошмар в том числе для нее самой.
– Спасибо тебе, Ив, – прошептала она и вытерла кровь с его лица.
И пообещала себе обязательно вернуть все эти долги однажды.
Глава 6
Речными вокзалами
О Львах и Драконах
Характер у Измаила был не сахар, но одного не отнять – верности. Поэтому Алхимик, когда его вызвали «на ковер», уже догадывался, о чем, кроме вопиющего ночного шествия мертвых, будет говорить Император. Догадывался – но должным образом не подготовился. Потому что тогда не поверил ушам, решил, да ну, феерическая ересь. И вот теперь...
– Модест Христофорович.
В кабинете было светло, солнце почти ослепляло. Император сидел спиной к окну, скрестив на груди худые руки, и в его серых глазах – больших, трогательно детских, что не вязалось с крутым лбом, густыми бровями и лихими усами, – читалось выражение, от которого пробирала дрожь. Что-то... змеиное. Отводить взгляд не стоило, но все же Алхимик бегло обернулся на угловую софу, где сидела Лебедушка – неестественно прямая, белая как полотно, в белом же «патриотическом» наряде, напоминающем о пушкинских царевнах, – и поймал предостерегающее качание головой, от которого солнце засверкало на серебристом кокошнике.
«Не спорь сразу. Выслушай».
– Я был лоялен и Ложу не трогал. – Разумеется, Император начал издалека. – Все-таки вы уникум и собратьев организуете компетентно, грамотно ими распоряжаетесь... я полагал. Но теперь у меня есть подозрение, что вы что-то не договариваете о чародеях... либо же сами что-то упускаете.
Алхимик украдкой хлестнул сам себя правой рукой по левой, машинально потянувшейся ко рту, и мысленно сосчитал до пяти. В деревнях вроде как был заговор от икоты, мол перейди на Федота, на Якова и на кого-то еще, а столичным жителям определенно не помешает что-то похожее от нервного срыва. Но оставалось только сжимать зубы. И ждать.
– Мы думали, что вы просто собрали блаженных... пусть и с некоторыми особенностями, сложностями... и занимаетесь с ними трудотерапией, всякой безобидной общественно полезной работой. – Император хрустнул пальцами, сцепляя их в замок на столе. Солнце бросило искры на его темные волосы, но лицо еще помрачнело.
– Это мнение отражает суть вещей. – Алхимик все же решился кивнуть, а в следующую секунду осознал, что обкусанные ногти уже возле рта.
Император медленно взял со стола несколько листов – скорее всего, рапорт кого-нибудь из участвовавших в ночной «операции» военных и выборочные свидетельские показания. Бегло пролистал, снова поднял взгляд и односложно, вкрадчиво уточнил:
– Да?
Артиллерийский залп – и тот не возымел бы подобной силы. Алхимик хотел кивнуть, но голова и шея будто окостенели. А воздуха, как и часто в панические минуты, не хватало.
Утром, сообщая о добровольно-принудительной аудиенции, Измаил в лицах передал интересный разговор, который вчера, пытаясь подстрелить эту провинциальную девчонку, Александру, имел с Императором. Тот, впечатленный зрелищем: и скелетами, и тем, как эффектно Ив их потом прибрал, осыпав мир звездами, – все пытался выяснить, почему же такие дарования не отряжены в военное дело. Ив ведь был бы незаменим в каких-нибудь там ковровых бомбардировках, раз способен обрушить целое небо. А девчонка могла бы подбирать трупы и, так сказать, находить способы повторно их использовать. Измаил щепетильностью не отличался, но, очевидно, и его насторожили эти инициативы. Что-то похожее звучало и раньше, но чтобы так громко и в лоб? Он, конечно, заюлил, как мог. Про Александру сказал, что «Не для барышни дело», про Ива – тоже нечто обтекаемое об артистизме и мальчишеской безалаберности, но Император продолжил расспросы. Мол, «Так что насчет других чародеев-милитаристов?» «Обучаема ли ваша братия?» «А что Модест Христофорович с супругой об этом думают?»
Модест Христофорович не думал ничего хорошего. Он хотел сбежать.
– Теперь я требую, – вкрадчиво продолжил Император, – чтобы вы нашли, как приспособить ваших подопечных для участия в боевых действиях.
Будь здесь Ив, он точно выдержал бы драматичную паузу, чтобы похлопать глазами, но Ив улепетнул, скорее всего, уже далеко. К тому же один вопрос так и вертелся на языке, и Алхимик дерзнул его все-таки задать, понимая, что иначе может задать Лебедушка, в другом тоне.
– Прошу прощения, ваше величество... а что, мы собираемся в ближайшей перспективе с кем-то воевать?
Вот теперь пауза все же повисла. Император задумчиво посмотрел вбок, на большую карту, висевшую у стола. Взгляд его остановился где-то на немецких землях, а потом, убежав на восток, замер еще на Японии. Лицо осталось каменным, но Алхимика было не обмануть.
– Никогда этого не знаешь, Модест Христофорович, как говорится... плох тот государь, что не мечтает о мире, но еще хуже тот, который не готовится к войне. Все возможно. Не забывайте, мы сильнейшая держава на континенте, а вокруг не один братский народ, которому может потребоваться наша защита. И не один завистник, которому может понадобиться наша земля.
«Вот когда что-то назреет, тогда и озаботимся», – вот что сказал бы Алхимик, говори он с кем-то другим. Он и сам ценил предусмотрительность, превентивные меры, старался подстелить соломку везде, где мог, и чем слой тоще, тем лучше. Но помилуйте, здесь речь о совершенно диких вещах, несущих с собой больше опасности, чем пользы.
– Отправить на войну неуравновешенных и тонко устроенных чародеев? – переспросил он, всеми силами притворяясь удивленным. – Вооружить? Обучить убивать?
«И столкнуть с чародеями-иноземцами, которые, несомненно, есть в каждом государстве, и неизвестно еще, у кого они самые бешеные?» Но и это стоило оставить при себе, потому что последует ожидаемый контраргумент: «А что? Хотите, чтобы первыми додумались немцы, японцы, британцы?» И ведь вполне логично, такое тоже возможно. Вот только прикидывать такие варианты – сейчас, пока на континенте наконец-то царит тишина, – не хотелось. Зная, как устроен этот проклятый мир... все еще навоюются.
– Ваше величество, честно говоря, я бы остерегался расшатывать им психику, – осторожно заговорил Алхимик. – Знаете, ведь они и без этого иногда пытаются меня убить...
– Это он образно, ваше величество! – тут же вмешалась Лебедушка, видимо, решив не сгущать красок.
Алхимик невесело рассмеялся:
– Нет-нет, вот помнишь?.. Ив как-то собрал ницшеанский кружок...
Это, кстати, вспоминалось даже забавным – очередная идиотская история в духе Ива. Чародеи в целом никогда не были склонны сбиваться в дружеские стайки, теплые компании, но по интересам сплачивались. Кто-то любил охоту, кто-то живопись, кто-то оргии в фонтанах, а кто-то – литературу. Вот такой горе-кружок, прочтя у Ницше дай бог двадцать страниц, но заразившись его идеями, словно инфлюэнцей, и настроил безумных конспирологических теорий вроде той, что все чародеи – на деле Сверхлюди. Как же там они все интерпретировали? Ах да: притянули за уши притчу о Верблюде, Драконе и Льве. Мол, Сверхчеловек рождается и первые годы жизни трудится и учится жизни, словно покорный Верблюд. Дракон – его покровитель, это как бы закон жизни, общественные устои. А потом Сверхчеловек должен стать Львом и свергнуть Дракона... а Дракон, по всем сказкам, кстати, существо не только жадное и коварное, но еще зеленое. В прямом смысле. Зеленое, как камзол Алхимика. И значит...
В общем, однажды темным весенним вечером, когда он мирно пил в кабинете кофе и разбирал налоговые документы, ницшеанцы и вправду заявились его свергать. Вот так просто: интеллигентно постучали в двери, вошли и объявили свою цель, окружив стол клокочущим от возбуждения кружком. Обезоружили фразой: «Мы вас раскусили, на самом деле вы совсем не желаете добра чародеям и стоите на пути нашего развития!» Добили возмущением: «Подкупаете нас деньгами, чтобы мы не стремились раскрыть свой потенциал!» Ив топтался за спинами своей «паствы», мычал, ковырял носком туфли пол, явно не зная, куда деть глаза. Похоже, решил: раз не удалось остановить безумие, надо его хоть проконтролировать. Алхимик едва поборол желание запустить в его бестолковую голову фарфоровым кофейником, но в последний момент пожалел. Кофейник все-таки был новый, Лебедушка подарила, прямо из Вены выписала.
Чашка воинственно завращалась на блюдечке – позже выяснилось, что вот так вертеться на шее должна была голова Алхимика, но у одного из горе-заговорщиков не хватило то ли силы, то ли смелости. Поэтому ницшеанцы просто толпились вокруг Алхимика, требуя «судьбоносного разговора» и совершенно не слушая Ива, который предлагал «пойти дочитать книжку и еще немного подумать». И Алхимик сдался, терпеливо покивал, даже пригласил всех сесть. Мягко пояснил, что Дракон из притчи – вообще-то общество, а не он. И что убив его, заговорщики отрубят голову Льву российского чародейства, который с этим Драконом прямо сейчас борется. Ну и наконец, что без начальства никто не будет получать зарплату, а вот налоги платить придется, и бумажками по ним – тоже заниматься самостоятельно. И счетами за всякую там воду, электричество. И вообще квартиры казенные заберут. И никаких оплачиваемых отпусков! В общем, через минут пять заговорщиков и след простыл, остался один Ив, красный, как его любимые вареные раки. Уверил, что ни за что не дал бы ничего натворить, что это все так, от скуки и глубокой впечатлительности, что вообще-то он пытался пояснить, что быть Сверхчеловеком вовсе не значит быть Раскольниковым и бездумно размахивать топорами. Алхимик покивал и ему. Что тут сделаешь? Лучше пусть читают, чем действительно... как они там сказали...
«Раскрывают потенциал».
А он, так и быть, правда поборется с метафорическим Драконом.
И вот, прошло... сколько там, полгода? Он сидит у Дракона в кабинете. И плохо представляет, что делать дальше.
– Простите, мне не очень интересны ваши сентиментальные истории, – слишком вежливо, ровно бросил Император, чтобы это не прозвучало как угроза. Алхимик ведь объяснял про Драконов и Львов примерно таким же тоном. – Впрочем, это действительно занятно... – Он потер лоб, бегло глянул на Лебедушку, а потом снова Алхимику в глаза. – Зачем же вы работаете с неуравновешенными людьми, которые устраивают на вас покушения?
Признаться оказалось проще, чем думалось, – стоило только опять вспомнить красное сконфуженное лицо Ива. А потом его же, лихо прячущего легионы скелетов в рукавах плаща, наспех сшитого по всем традициям моцартовской «Волшебной флейты».
– Мне нравятся чародеи. Я хочу, чтобы они жили без забот. – Алхимик помедлил, вздохнул и продолжил тверже: – Нет. Не только из-за этой симпатии, но еще потому, что потенциал у них страшный.
Дракон... Император ждал, все так же цепко и недобро в него вглядываясь. Алхимик уже почти слышал проклятые предсказуемые слова: «Великолепно! Так давайте же начнем уже использовать его сполна!» Нет. Нужно было уйти от этой мысли как можно дальше.
– Они могут убивать. Иные, похоже, могут поднимать армии. Думаю, они действительно могут много вещей, которые я не учел, в чем мы убедились, например, вчера. – Собираясь, Алхимик посмотрел на Императора в упор и слегка пожал плечами. – Но абсолютно никто не может гарантировать, что эти армии, силы и прочее не будут обращены против вас... – он спохватился, – нас. Такой народ, диковатый. Все, кто хотел служить вам в милитаристском плане, уже служат, остальные...
– То есть, – это из-за растянутого «с» прозвучало совсем как змеиное шипение; Император сощурился, – вы хотите сказать, что потенциал у них – стать государственными преступниками?
«Что наделал!» – мысленно выругал себя Алхимик, но выдохнул, улыбнулся.
– Будем честны. Такой потенциал есть у кого угодно, кого государство обидит, разочарует, разозлит. Например, принуждая делать что-то, к чему ты не готов, или наоборот запрещая что-то...
– Но, разумеется, – вовремя вмешалась Лебедушка, включив самый медовый голос, – в нашей прекрасной Империи такой риск минимален, ваши решения всегда мудры и щедры, а все чародеи вас очень, очень уважают. Не просто так вчера двое наших людей сделали все, чтобы ликвидировать костяной беспорядок как можно скорее.
Слишком грубая лесть, но вдруг сработает? Император молчал, постукивая пальцами по столу. Алхимик ждал, пока мысль в его голове оформится хоть во что-то, с чем можно работать дальше. Во что-то... понятное. К счастью, оформилась она в простой вопрос:
– И к чему же вы ведете? Как же, по-вашему, нужно обращаться с вашей братией?
Похоже, он не понимал простых вещей. А именно того, как гасят любые революционные и прочие бурные настроения простая сытость и стабильность. И даже неважно, с кем ты имеешь дело, с крестьянами, с казаками, с шахтерами, со студентами или с чародеями.
– Живя легкую жизнь, – отозвался Алхимик, – найдя единомышленников и будучи признанным, не станешь задаваться вопросом «В чем же мое предназначение?», стремиться реализовывать... какой-либо там потенциал, рисковать благополучием, к которому привык. А вот в нищете, горе и одиночестве, или же когда тебя обидели, легко соблазниться идеей поиска настоящего могущества. Чародейское могущество и спокойствие империи несовместимы. Вот. Пожалуйста, не меняйте порядок вещей. Ложа с ее укладом – прекрасный компромисс.
Снова взгляд Императора скользнул по карте на стене. Губы мрачно поджались, глаза сузились... но возможно, и он вспомнил, как множеству его предшественников самые разные неприятности устраивали и обычные неприкаянные, голодные, обиженные, сошедшие с ума от жажды мести и возвышения люди. А если это и впрямь будут чародеи?
– Я вас услышал, – наконец медленно сказал он, и сердце Алхимика упало куда-то в желудок. Да что за ответ, его нужно запретить всеми правилами этикета, и еще в законодательстве запрет прописать. – Что ж. Посмотрим, что ждет дальше вашу золотую клетку для жар-птиц.
Хорошая метафора. Пробирающая. И очень, очень с подтекстом, ведь пока одни запирают жар-птиц, чтоб никто не обжегся, другие их крадут – и пускают выклевывать глаза своим врагам. Глубоко вздохнув, кивнув, Алхимик начал подниматься на ноги. Солнце било в лицо, колени дрожали. Дракон внимательно посмотрел на него снизу вверх.
– И надеюсь, со вчерашней проблемой вы разберетесь. Так или иначе. Этот ваш звездолов все-таки здорово меня будоражит.
– О, поверьте, после такого триумфа и всплеска магии Ив на неделю-две провалится в хандру, – начал Алхимик, надеясь использовать это как дополнительный довод против подработки на ковровых бомбардировках. – У него с этим не так просто, эмоциональные качели, слышали...
– Сразу скажу, – взгляд Императора снова заледенел, – глаза на это я закрывать не собираюсь. Либо мы эту силу используем на благо, так или иначе... либо, как вы сказали, оберегаем покой Империи от чародейского могущества. Всеми доступными методами.
«Лев российского чародейства, ха-ха-ха». Никогда еще Алхимик так не проклинал это благородное животное, в шкуру которого внезапно оказался насильно обряжен. Ницше там, у себя в гробу, наверное, по подкладке катался от хохота.
– Да, – сдавленно шепнул он, отступая. Прокашлялся, повторил: – Да, ваше величество. Все проблемы будут решены.
– Мы вас услышали, – мстительно добавила Лебедушка, вставая с дивана.
Алхимик глянул на нее, поймал едва заметную улыбку, и в груди чуть потеплело.
Все-таки спасибо всем богам, что ему досталась такая львица... жена.
* * *
Большой колесный пароход «Шальная императрица» двигался на восток. На какой именно восток, Шурочка не знала, да ей было и все равно. Спасибо, что взяли на борт, спасибо, что не задали вопросов – ни насчет отсутствия багажа, ни насчет потрепанной одежды, ни насчет звезд, все еще мерцавших кое-где в волосах. Сейчас звезды уже погасли, да и Петербург остался далеко. С ним отдалились и потрясения, еще недавно казавшиеся непреодолимыми.
Шурочка, на самом деле, почувствовала себя лучше, стоило лечь поспать. Уже наутро мир как-то заиграл новыми красками, завораживающий речной пейзаж подбодрил, сердце наполнилось не облегчением, но какой-то такой стоической готовностью жить дальше. Перестала ли грызть вина? Нет. Стыдилась ли Шурочка того, что устроила, сама того не поняв? Да. Попыталась бы не допустить этого, если бы обладала даром путешествовать во времени? Конечно! Но вину и стыд на хлеб не намажешь, а дар ни на каком рынке не докупишь. Поэтому, наплакавшись, Шурочка снова дала себе твердое обещание: поменьше сокрушаться, зато побольше стараться повторно не вляпаться. Чтоб дальше было получше, все-все, и у нее, и у Ива, который, на минуточку, не упрекнул, не бросил, не выдал, и это тоже придавало сил, надежды. «Ничего у тебя не получится», – открыла было рот невидимая мать, но Шурочка отмахнулась.
Сегодня – как и вчера – по ее одиночной каюте летали мыльные пузыри, невесть как просочившиеся из соседней. Значит, ничего не поменялось. Шурочка вздохнула, оделась, расчесалась, пожалела об отсутствии щипцов – хоть каких-то, хоть за пятнадцать рублей, да хоть за пять! – и выскользнула в коридор, а там постучала в ближнюю дверь. Не ответили, зато оказалось не заперто. Шурочка, помедлив, открыла и шагнула через порог.
– Доброе утро, – сразу сказала она, робко улыбаясь. – Меня почему-то удивляет, что ты не спрятался куда-нибудь, Ив.
Он и вправду сидел на узенькой софе возле иллюминатора – в халате, понурый; потерявшие всякую пышность волосы падали на лицо. Пальцы крутили трубку, а с каждой затяжкой в воздух поднимались новые стаи сверкающих радугой пузырей. Печальная картина простой русской хандры, которую Шурочка наблюдала и вчера, с самого утра. Что делать – понятия не имела, ограничивалась тем, что носила еду и упрашивала ее есть. Не особо успешно.
Сейчас Ив повернул голову, но посмотрел как будто сквозь Шурочку. Выпустил еще немного пузырей, протяжно вздохнул – если бы кто-то достаточно безумный решил сочинить сказку о дружбе жизнерадостного медвежонка и печального ослика, вот так вздыхал бы ослик, – и отозвался:
– Я прятался, но из-под стола не видно берега, и я начинаю беспокоиться, что мы никогда не вернемся на сушу. А если я буду слишком много об этом думать, вдруг я это наколдую?
В голосе не было тревоги – и вообще ничего. Шурочка тихо приблизилась, села рядом, всмотрелась сначала в лесистые дали, проплывающие по ту сторону иллюминатора, а затем Иву в лицо. Тревожное любопытство уже подняло голову, поэтому Шурочка решилась уточнить:
– А ты можешь?
Он пожал плечами.
– Не знаю.
Вспоминая, как он скроил мантию из ночного неба... может, наверняка. Ох, вот ужас! Шурочка снова посмотрела на речной пейзаж, ища, что ответить, но придумала только бессмысленное и философское:
– Ну, никто не знает предела своих сил. Но ты говорил, мысли – наши скакуны... думай, что стереть берег и речку не можешь, тогда они точно никуда не денутся. Как не делась Нева.
Ив невесело усмехнулся, снова поднес ко рту трубку и выпустил в воздух мыльные пузыри. Интересно, что это значило? Он не хотел, чтобы соседи дышали гадким дымом? Или ему это о чем-то напоминало, о детстве, например? Шурочку еще в квартире снедало любопытство: а какое у Ива было детство? Слишком много на глаза попалось его снимков и портретов: то с нарядной серьезной женщиной в жемчугах и модных нарядных платьях, то с крепким мужчиной, черноволосым, смуглым, цветасто одетым, лихо улыбающимся. Мать и отец? Вроде Ив говорил ведь, что она графиня, а он – цыганский барон. Видимо, живут порознь. А снимков и портретов с обоими в доме нашлось поровну, и на всех Ив одинаково светился счастьем.
– Мысли – скакуны... – В этот раз Ив нарушил тишину сам. – Вот и мои опять поскакали куда-то, Шур. Когда мы с тобой бежали из города, я вот подумал: а вдруг чары можно исчерпать? Вдруг они у меня в один миг закончатся?..
«Вдруг я все потратил на тебя, дуреху», – с готовностью закончила в голове мать, и Шурочка потеряла дар речи, хотя ничего такого Ив не сказал. А ведь правда. С небесами не каждый сладит, это вряд ли просто даже ему. А она еще и выдернула его из Петербурга, подвела, оторвала от друзей и коллег – ну, точнее, он сам оторвался, ради нее! Наверняка он, например, беспокоится, не отрубил ли Император голову Алхимику, не сослал ли куда, да мало ли... Ведь когда ты далеко от своих, когда устал, когда не понимаешь, что происходит дома, если ты этот дом хоть немножко любишь, думается вообще обо всех ужасах подряд.
– ...И я рассыплюсь, пожухну, поседеют волосы, зубы выпадут, – продолжил Ив. – Ногти отойдут от пальцев... в общем, вдруг здоровье, красота и прочее – это тоже колдовство?
Шурочка опустила взгляд на его руку, безвольно лежавшую на бархатной подушке... и увидела, как отслаивается ноготь на среднем пальце.
– Ай! – воскликнула она, схватила его за запястье и постаралась прилепить ноготь на место. Даже руки задрожали. – Нет, нет, не надо, это не так, это точно слишком!
– Да, наверное, ты права. – Ив улыбнулся, но Шурочке тут же снова пришлось протянуть руку – на этот раз чтобы поймать выпадающий левый верхний клык. – Красивый – это я в маму. А здоровый – в отца.
Шурочка натянуто улыбнулась. «Мама». Совсем не так прозвучало, как в ее собственных мыслях звучит теперь чеканное «мать». А уж о папеньке и говорить нечего.
– Может, твои предположения и имеют смысл, Ив, – заговорила она, стараясь не сосредотачиваться на том, что вообще-то держит в ладони его выпавший зуб, – но мне кажется, по иронии судьбы случится так, что тебя скорее убьет твое же всемогущество! Ну, скакуны затопчут. Вот! – Она воинственно махнула зубом, зажав его между пальцев. – Смотри, что уже натворил! А ну верни назад!
Даже получилось произнести это грозно: Ив покорно забрал клык и поставил в дырку, прижал на секунду пальцем – и готово. Шурочка выдохнула, особенно когда он, чуть улыбаясь, задумчиво сообщил:
– Кстати, мне папа давно предлагает золотые зубы сделать.
Шурочка худо-бедно сумела рассмеяться в ответ и найти подходящую шутку:
– Пока мальчик плачет под одеялом, мужчина психует и вставляет золотые зубы, понимаю. – Она помедлила. Подумала, что дальше торчать в этой духоте, тесноте, темноте невозможно, лучше поскорее выбраться и его вытащить. Поэтому сказала: – А вообще-то... после таких потрясений, мне кажется, тебе просто нужен качественный час страданий, Ив. И раз я стала одной из их причин, буду страдать с тобой.
В глубине души она понимала: часа маловато. Но сколько есть. И потому решительно выковырнула Ива из каюты, сходила в ресторан на верхней палубе, добыла два стакана горячего молока и торжественно доставила добычу на корабельный нос. Там Ив нахохлился, закутался в халат плотнее и уселся прямо на пол, свесив ноги через борт, к волнующейся воде. Шурочка встала рядом, подставляя лицо ветру и позволяя ему трепать волосы. С неба падала мелкая ненавязчивая прохладная морось. В самый раз.
– А теперь давай думать об ужасном, – велела Шурочка. – Я начну первой, ладно? Я напортачила, я ужасно виновата, я позорище, и мне очень хочется завить волосы. Твоя очередь.
Ив вздохнул и сделал из стакана глоток. Ну точно, какой-то печальный ослик.
– Я и Ложа были созданы друг для друга, – тихо начал он. – Я полностью разделяю взгляды Алхимика. Мне нравятся бесконечные деньги. Нравились... И в Петербурге я провел всю свою блестящую юность, а значит, мое сердце принадлежит этому городу.
Шурочка молчала. Не утешала, не посыпала голову пеплом: хватит уже. Было даже уже почти не больно, хотя и тяжело, горько. Но чего она ждала? Да, вот оно – подтверждение всем ее недавним мыслям, ответ всем ее слезам. Не зря она убивалась – и по себе, и по нему. И все-таки теперь, когда сама она хорошенько отругала себя и была готова двигаться дальше, слова ранили меньше, скорее даже кололи, наполняя решимостью. Они справятся, вдвоем – так точно. Ну или, по крайней мере, не пропадут. Придумают, как жить дальше: либо куда идти вперед, либо как вернуться и снова со всеми поладить. Как там сказал сам Ив? Что-то о невероятной силе. Надо поскорее вернуть его к этой вере. Но чуть попозже. Пока пусть уж правда пострадает. Возможно ведь, что и не в одной Шурочке дело, у него много чего могло накопиться печального, с его-то бурной жизнью. Так и оказалось.
– Для чародея ничего лучше не придумаешь, чем Ложа Алхимика, – жалобно продолжил Ив и вдруг спросил куда-то в пустоту: – Зачем же я его бесил? – Впрочем тут же он сам себе и ответил, смешно сморщив нос: – Затем, что смешно, конечно. Ну и из вредности.
– Бесил... – задумчиво повторила Шурочка, делая глоток молока. – А это точно так называется? Ты его порадовать все время хотел чем-то, да и он тебя, по-моему, все-таки уважает... раз твоей поруки ему оказалось достаточно, чтоб взять под покровительство меня.
Ветер лениво хлестнул по лицу, и, спохватившись, Шурочка не стала продолжать. Куда только лезет? Да и так ли много она понимает в том, как люди между собой дружат? Она, всю жизнь сторонившаяся всех подряд и вступавшая только в предельно неловкие, дурацкие взаимодействия? Ив лишь вздохнул, ответил не сразу, а когда заговорил, тон его звучал упрямо:
– Ладно... Все равно ни о чем не жалею.
Какое-то время они молчали, глядя на проносящиеся мимо домики – «Шальная императрица» миновала крохотную деревеньку, тонущую в красно-зеленом кружеве осенней рябины. Глаз радовался. Ив тоже, кажется, заулыбался, чуть расправил плечи. Думая, чем бы еще интересным его отвлечь, Шурочка решилась спросить кое-что, тоже давно ее интересовавшее.
– Слушай... а ведь не все чародеи Империи попадают в Ложу, да? Потому что вы не можете знать о существовании каждого, да? Или?..
Ив поерзал, вяло хлебнул еще немного молока. Шурочка украдкой отметила: молодец, больше половины уже выпил. Не зря сидят-мерзнут. Не обед, но хоть что-то.
– Ну кто-то просто отказался. – Он проводил глазами старую церквушку с черными куполами. – Не всем это нужно.
Шурочка, тоже сделавшая очередной глоток, от удивления чуть не подавилась.
– Серьезно? Почему?
Такое у нее в голове не укладывалось. Даже теперь, после всего, она ничуть не жалела, что согласилась поехать в столицу, что хотя бы попыталась там прижиться, что познакомилась с собратьями – какими бы гадами и гадюками ни казались некоторые из них. Возможно, ей просто не хватило времени. Хорошо, ума, терпения, ответственности, выдержки тоже, но все это – дело наживное, да и на искренней изысканной придури, судя по Иву, можно построить себе неплохой образ. Петербург – удивительное место, настоящий город-хищник с острой пастью. Так чему удивляться, если при твоем приближении он сначала попытается тебя сожрать?
Ив ответил еще более неожиданно, а вид его стал снова печальным, задумчивым:
– Потому что Алхимик меняет бесконечные деньги и праздную жизнь на твои чародейские амбиции. Запрещает искать Китеж-Град.
Шурочка нахмурилась, озадаченно потыкала палкой жалкие хвостики своего школьного образования. Китеж, Китеж... была какая-то такая сказка или легенда, да, про великий древний город, полный чудес и богатств, с молочными реками, дивными садами, красивыми башнями, могучими жителями. А затем он ушел на дно озера – то ли потому, что не пожелал пустить на свою землю кочевников-захватчиков, то ли потому, что высшие силы наказали его за гордый нрав. Шурочка попыталась вспомнить поточнее, догадываясь, что это у нее в голове смешалось сразу несколько преданий, но в конце концов просто уточнила:
– Что за град и зачем его искать?
Ив слабо улыбнулся, словно вспомнив что-то приятное.
– Я на самом деле не знаю, правда ли имеется в виду поиск города или это только речевой оборот такой... но кто-то из нас однажды назвал так поиски настоящего чародейского могущества. А слова и названия – это же тоже колдовство. Кем назовешь, тем и станет.
«Кто-то из нас». Подумалось, что это мог быть как раз Алхимик, такой умный, задумчивый и не лишенный иронии. Звучало правда красиво, а еще тревожно. Особенно если загадочный Китеж и вправду утопили за излишнюю силу и строптивость.
– Китеж-Град... – задумчиво повторила Шурочка. – А ты бы стал его искать?
Неожиданно Ив помотал головой, приняв на миг даже оскорбленный вид. Залпом допил молоко, после чего вгляделся в свое расплывчатое, зыбкое отражение в реке.
– Обычно его ищут зазнавшиеся и алчные до власти. А мне хватает того, что есть. Я и без Китеж-Града вполне великолепен... – Тут он хмыкнул. Оживился, лукаво поднял на Шурочку глаза. – Хотя мне было бы интересно посмотреть, какое оно – твое могущество. Потому что ты точно не злодейка-зазнайка, а некромантия лечит основной бич планеты – смерть.
«Лечит... ха-ха, ну это только если бы попала в более умелые руки», – напомнила невидимая мать, и вот тут спорить с ней оказалось сложно. Шурочка задумалась: а действительно? То, что она натворила в Петербурге, походило на победу над смертью крайне мало, скорее на издевательство. С другой стороны, отчего хотя бы не попробовать наконец со всем этим окончательно разобраться, взять дар в руки? Так и жить будет проще. Тем более надо уцепиться за эту идею, раз Иву стало интересно. Пока опять не захандрил.
– Отлично живу в эту эпоху, – продолжал Ив, глаза его разгорались все большим азартом. – Но вдруг с тобой я бы успел пожить и в следующей? Хоть присмотрю за тобой...
Ох, вот это ответственность опять! Зато мысль – а точнее, энтузиазм, с которым Ив ее развивал, – нравилась Шурочке все больше. И нравился весь его нынешний вид: острый блеск в темных глазах, белый халат, затягивающаяся царапина на щеке, развевающиеся по ветру волосы, жаль, не завитые. Шурочка улыбнулась в ответ и тоже допила молоко.
– Значит, ищем Китеж-Град, что бы это ни значило?
Ив кивнул, энергично поднимаясь, но тут же объявил очевидное, то, что порадовало Шурочку еще больше:
– Обязательно. Но сначала ужин.
Глава 7
В начале своих скитаний
О людях и пароходах
«Шальная императрица» покинула пределы Петербургской губернии, и вокруг еще ярче зазолотилась осень. Небо перестало хмуриться: теперь каждое утро Шурочку встречала небесная лазурь, купающаяся в речных волнах. Было так хорошо, что они с Ивом даже начали принимать солнечные ванны на верхней палубе: ложились на кушетки, кутались в пледы и подолгу смотрели на проплывающие облака. Почти не говорили, думали каждый о своем, наслаждаясь покоем. Такие часы стоило ловить: вот-вот начнутся совсем другие дни, пасмурные и промозглые.
Сегодня приближение октябрьских холодов чувствовалось особенно: у Шурочки даже запершило в горле, и она, натягивая плед до самого носа, пожаловалась:
– Кажется, я простываю...
– Что ж. – Ив открыл глаза, зевнул, расправил плечи. – Очень жаль, солнце славное, но раз так, пойдем отогревать тебя чем-то теплым и вкусным.
Он вскочил, Шурочка тоже поднялась и украдкой окинула его взглядом. Казалось, от хандры не осталось и следа, зубы и ногти были на своих местах. А вот улыбки Ива все-таки немного изменились, стали словно тоже более... осенними? Задумчивыми. Мягкими. Будто за ними продолжали прятаться мысли, которыми он не делился. Да, возможно. Ведь плана дальнейших действий у него, как и у Шурочки, пока не было. Просто плыть, просто дышать и любоваться пейзажами... а потом? Все пароходы рано или поздно причаливают. Или тонут, что еще хуже.
– Знаешь, я когда болею, – сам заговорил Ив уже по пути в ресторан, услышав, как Шурочка покашливает, – люблю проводить время так: снимаю за гроши плохонькую комнату в мансарде и переезжаю туда. – Он галантно открыл дверь, пропуская Шурочку, и кивнул метрдотелю. – Идеально, если погода унылая. И вот я лежу целый день в кровати, смотрю во двор-колодец через грязное окно, думаю: умираю. В одиночестве, нищете... – Он не удержался, прыснул и поспешил к свободному столу. – Ну, нищета-то ненастоящая: кошель только дома оставляю. Но разыгрываю настолько грустную сцену, насколько могу. Садись!
Они опустились в мягкие кресла друг против друга. У Шурочки эта атмосфера – нарядный ресторан с резными стенными панелями, огромные иллюминаторы, сверкающие хрусталем бра, цветы в кадках – совершенно не вязалась с драматичной картинкой, которую Ив рисовал.
– Зачем? – растерянно спросила она. – В смысле, сцена...
Ив заулыбался только шире:
– Хочу прочувствовать себя героем русской литературы. Вдохновляет и напоминает о важном!
– А по-моему все равно как-то печально, – призналась Шурочка.
Сама бы она предпочла болеть как угодно, но не так. Впрочем, где ей понять, она-то натура не творческая. Пора было привыкнуть: в какой-то мере для Ива весь мир – театр, где сам он играет сразу множество ролей, не гнушаясь ни техническими, ни исполнительскими. Наверное, когда живешь так, многое – и неприятности, и успехи, и отношения, и работа – воспринимается по-другому, без капли пресности и скуки. Наоборот, с легким флером вызова, непредсказуемости, таинственных чар, которые предстоит еще себе подчинить.
– По-моему, когда болеешь, очень хочется, чтобы кто-нибудь был рядом, – все-таки поделилась мыслью она. – Страшно же одному!
Даже когда болела она, мать все-таки приглядывала. Трогала лоб прохладной ладонью и сухими губами, бросала несколько ласковых слов, не забывала о грелках и горячем чае, звала врача. Покинутой Шурочка себя не чувствовала. Вспоминать об этом сейчас, когда от матери отделяла стена обиды и разочарования, а едкий голос ее раз за разом звенел в голове, портя и без того хрупкое настроение, было сложно: чувства тут же путались в колючий клубок.
– А я бесстрашный! – хохотнул Ив. – Хотя!.. – Но тут и у него опять переменилось лицо, взгляд задумчиво устремился к пейзажу за окном. – Хотя в мансардах меня с пилюлями часто навещал Алхимик. И как только находил... хотя он, если захочет, кого угодно найдет.
Шурочка молча смотрела на его профиль, покусывая губы. Переживает, похоже... все еще, хотя чему удивляться. С этой мыслью закопошились в голове и другие, тревожные. «Найдет, если захочет...» Наверное, уже ищет? Как преступника? Или как лицо, покрывающее преступницу?
– Он меня, понимаешь ли, микстурой солодковой пичкает, чаем, а я ему: «Уходите, я играю в Достоевского», – снова с теплом засмеялся Ив. Тут же встряхнулся, словно сбрасывая воспоминания, повернулся и ухватил опущенное на край стола меню. – Ну что-с? Закрепим твой навык ракоедения?
Шурочка и рада была отвлечься, но не такой ценой.
– Нет, нет! – запротестовала она и скорее сама воззвала к официанту. – Скажите, пожалуйста, у вас есть, м-м-м... омлет? Вот мне его!
Ив недовольно фыркнул и легонько пнул ее под столом по ноге, но настаивать не стал. Покорно закивал:
– Да-да. Тогда и мне что-нибудь такое же скучное, за компанию.
Пару дней назад Шурочка все же попробовала раков, но не впечатлилась. Вдобавок подпортила Иву аппетит, сообщив печальную правду: она из-за чародейского дара слышит, как раки ее окликают. Ив сначала не поверил, напомнил, что вообще-то у раков нет голоса. Шурочка пояснила: «Ты не понимаешь, это другое». Для нее это ощущалось, будто кожу щиплют клешнями. Ив, когда она для примера щипнула его, ойкнул и, потирая руку, почти благоговейно спросил: «Как же ты ешь мясо?» Шурочка пояснила и это: что с трудом, зато ты быстрее наедаешься. Потому что по-настоящему ценишь энергию, которую получаешь от когда-то живых существ. Ив, к тому моменту слопавший целый тазик раков, посмотрел на них почти виновато. Шурочка не стала морочить ему голову дальше и лишь добавила, что раки еще и мерзкие – похожи на упитанных перекрашенных тараканов. А про себя решила есть что-то попроще. Тревожило ее одно – что «рачий» чек на пятьдесят рублей Ив велел записать на имя Алхимика. Как и все прочие чеки.
Что же будет, когда ее и Ива найдут? И кто именно найдет?
– Чего грустишь? – одернул ее Ив, и пришлось скорее улыбнуться в ответ.
– Проголодалась и в горле першит, вот и все.
Теперь Шурочка сама отвернулась к окну, провожая взглядом незнакомый купеческий городок – его украшенные резьбой дома и старые деревья по берегу. Красиво... спокойно. Да и вокруг, за ресторанными столами, тишь да гладь, ни один человек не подозревает, что плывет на борту с парочкой отпетых преступников. Пока.
Хорошо бы так и оставалось. Но это невозможно.
* * *
– Побитые витрины, покалеченные с перепугу лошади, поломанные экипажи, – устало перечислял Алхимик, вороша бесконечную стопку финансовых претензий к Ложе, – и много-много счетов за испорченные платья. Какой же кошма-ар...
С другой стороны, могло быть хуже. Если бы, например, случился некроапокалипис, а не некростолпотворение. Или если бы Измаил в солдатском угаре пальнул из своей пушки по какому-нибудь дому и снес кусок фасада. Или, тем более, убил бы кого-то. А так... просто прибавилось брюзжания и бюрократии, в частности вот, ребром встал вопрос всевозможных компенсаций. С которым и приходилось теперь разбираться, засидевшись в кабинете за полночь. Даже кофе уже не спасал.
– А в моей стопке про платья только три чека! – сообщила Лебедушка, откладывая к краю стола свою порцию бумаг. Нахмурилась, задержала в пальцах один какой-то маленький документ. – Хм, зато... зато у меня тут интересный счет за ужин.
Алхимик лишь вздохнул, бессмысленно обегая взглядом увитые зеленью стены. Мучительно хотелось уже просто лечь поспать, возможно, прямо на бесконечных бумажонках.
– Да, таких у меня тоже полно. Когда Нева забурлила, многие вдоль каналов ведь подтопило, люди убегали...
– Нет-нет! – Лебедушка все щурилась, вглядываясь в чек. – Тут пятьдесят рублей из корабельного ресторана. Это не компенсация потерь. Скорее похоже на оплату чьего-то питания в пути. Раки... много раков.
Сонливость как рукой сняло, Алхимик неосознанно подался вперед. Мелькнула мысль: а если... да нет, нет, невозможно, слишком глупо, недальновидно. Или все-таки?.. Это ведь Ив. Где он, а где дальновидность, осторожность и рациональные поступки?
– Дай-ка посмотреть. – Он забрал бумажку, пробежался по списку позиций. Вздохнул. – Пятьдесят?.. Нет, все-таки нет. Для Ива маловат масштаб, скромно.
Лебедушка снова выхватила чек, а брови ее опять грозно сдвинулись. Что-то почуяла.
– Модест! – Она даже повысила голос. Алмазная россыпь на кончиках ее пальцев словно стала плотнее, засверкала ярче. – Давай не будем отрицать...
«...что мы пообещали Императору разобраться с проблемой». Да-да. И все же Алхимик решился перебить Лебедушку, пока она совсем не закусила удила, не помчалась, например, громить этот таинственный корабль.
– Погоди. – Он поднял палец и озвучил осторожное предположение: – Пусть даже ты права, но вот сейчас пришла мысль. Вдруг Ив так дает понять, что хочет, чтобы мы нашли их сами, без участия жандармерии... И, мол, вот тебе зацепка прямо в руки, жду.
Хорошо бы так. Но опять же, для Ива это как-то слишком рационально. И, пожалуй, просто, даже трусливо, мол, «найди, забери меня». На самом деле он, скорее всего, даже не думает сейчас о том, что кто-то может всерьез на него разозлиться, захотеть поймать и тем более причинить вред. Или даже хуже: уверен, самонадеянный дурень, что в любом случае выйдет из подобной схватки победителем. Дикая душа, черт бы его...
– Не мудри, тебе бы книжки о нежной дружбе писать с такой сентиментальной фантазией. – Лебедушка подняла брови, то ли насмешливо, то ли сочувственно, и выдвинула очевидную, куда более реалистичную и безнадежную контрверсию: – Скорее у него осталась эта идиотская привычка все на твой счет писать. – В раздражении она стукнула кулаками по столу. – И кстати если так, пора бы прекратить! Провинился – может и поголодать немного.
Алхимик невесело усмехнулся, спорить не стал. Зачем? Ив, кстати, сам ведь любил со вкусом пострадать после своих всплесков магии или рабочих экзальтаций. Запрется, дурень, на каком-нибудь чердаке, ляжет там впроголодь в потемках... а потом ищи его, ищи, лечи, вытаскивай. Зачем, спрашивается, мало, что ли, других дураков на попечении? Да потому... Ведь как ни посмотри, никто во всей Ложе лучше не напоминает, что чародейство – это вообще-то замечательно, никто не вносит столько ярких красок в обычную, предсказуемую, пресную жизнь за рабочим столом, утопающим в бумагах. Даже если порой кажется, что за эти «краски» ты бы «художника» удавил своими руками. Как сейчас.
– Когда пойму, куда писать, обязательно в письме попрошу его прекратить, – примирительно пообещал Алхимик, не желая сейчас развивать эту тему. Стоило сначала разобраться с собственным к ней отношением и сформулировать пару планов-капканов. Но Лебедушка ждать не хотела: воинственно наставила на него палец и безапелляционно возразила:
– Если ты узнаешь, куда писать, ты туда отправишь кого-нибудь отрубить им головы!
Кажется, она уже чуть ли не взрывалась. Если правда взорвется – наверное, во все стороны полетят алмазные иголки, как из какого-нибудь там сердитого дикобраза. И это понятно, ожидаемо. Алхимику и самому стоило бы реагировать так, вот только его разгон от мирного сосуществования со всеми блаженно-бешеными обитателями Ложи до «крушить и убивать» был куда длиннее. Тем более когда дело касалось старых друзей вроде Ива. Который, возможно, впервые в жизни просто решил по-настоящему взять за кого-то ответственность и не справился. Так ли велика его вина, учитывая, что с костями он все исправил сам?
– Обязательно, – ответил Алхимик, не отводя глаз. – Но после письма.
Лебедушка тихонько зарычала, возвела глаза к люстре, но он сделал вид, что не заметил. Снова склонился к бумагам и ушел в свои мысли. Ох, Ив... что только ты натворил? И почему эта девчонка с неуправляемым даром попалась на пути именно тебе?
* * *
– Слушай, Ив, – робко заговорила Шурочка вечером перед ужином, – а ты не поможешь мне где-то добыть... м-м-м... платье?
Топчась у единственного на две каюты зеркала и иногда толкаясь боками, они завивали волосы наспех сделанными из каких-то тряпок папильотками. Выбора особо не было, а кудрей для хорошего настроения не хватало. Получалось так себе в сравнении с щипцами, но хоть что-то.
– А что с этим нарядом не так? – Ив удивленно кивнул на Шурочкин «полководческий» мундир.
Ну, если подумать логично, он приметный. И пережил не лучшие приключения. Его бы хоть постирать, что ли... Но говорить это было неудобно, вдруг Ив обидится? Поэтому Шурочка невинно улыбнулась и постаралась представить, как просила бы наряд обычная барышня.
– Все так. Просто хочу еще что-нибудь!
Ив кивнул, быстро закончил с волосами, придирчиво осмотрел себя в отражении и, видимо, остался вполне доволен. Бегло обернулся, так же оглядел Шурочку и деловито забормотал:
– Конечно, в городе было бы легче организовать платье. Дай подумать...
Дальше он пересек каюту, снял с придверного крючка свою шляпу и, вернувшись, вдруг принялся перетряхивать ее над койкой, как большой мешок. Раз – и по волшебству на покрывало посыпались всякие неожиданные богатства: яркие стопки ассигнаций, украшения, томик стихов, трубка, мешочек с табаком, флакон духов с крышкой в виде шахматного коня. Ив задумчиво пошуршал деньгами, порылся в остальных предметах и сокрушенно мотнул головой.
– М-да, ничего полезного, и лавки модной на борту нет... – Он ухватил флакон и оживленно подлетел к Шурочке. – Хотя будь знакома, мои любимые духи!
В лицо пахнуло дубовым мхом, сандалом, бергамотом и чем-то таким сладким – но настолько ядреным, что у Шурочки даже в горле перестало скрести.
– Ух! – Она прокашлялась. – Пахнет неуравновешенной женщиной за сорок!
Ив рассмеялся, тут же принимаясь душиться. Брызнул и на нее.
– Ага. Это шипр. Ладно, жди!
Бросив последние слова, он нахлобучил шляпу, вернулся к крючкам, подхватил оттуда плащ и, на бегу облачаясь в него, выскользнул в коридор. Скоро задорный стук каблуков затих, а Шурочка осталась в облаке сладкого парфюмерного аромата и в плену вновь подступивших мыслей, невеселых и неловких.
Вот же... невозможно с ней сосуществовать нормально, даже в путешествии. Обязательно найдет проблему и взвалит другим на плечи. Вот клянчит платье... а где, если разобраться, Ив его найдет? Выкупит у какой-нибудь пассажирки? Или, не дай бог, украдет? Плюс одно преступление? Шурочка схватилась за голову и уныло пробормотала: «Дура!», даже голос матери не понадобился. Ну правда, сколько можно, сидела бы тише воды ниже травы. Ив и так столько для нее сделал, не бросил, собрался искать для нее Китеж-Град, в котором сам даже не нуждался, а она... она никакими «Спасибо», конечно, не расплатится, а чего-нибудь взамен он даже и не просит. Нужно самой что-то придумать, прямо сейчас, немедленно! Ужас! Шурочка заметалась, бессмысленно озираясь. Что бы, что бы такое...
Из окна дохнуло речным сквозняком, и она немного воспрянула. Вот! Причалят – добудет Иву новый красивый галстук! Шейный платок! Или даже настоящий теплый шарф, все-таки холодает. Хотя... Шея-то у него красивая, и ключицы тоже, такое прятать под шарфом – преступление. Так, так, стоп! Шурочка замерла и прижала руки к резко вспыхнувшим щекам. Это откуда вообще? О чем, о чем она думает сейчас, что за внезапные романтические бредни, и при чем тут голая шея, когда зима близко? Захотелось подойти к стеночке и от души побиться об нее головой, пока вся дурь не выйдет.
Это зрелище вернувшийся Ив и застал, когда распахнул дверь и громогласно объявил:
– Ну, чем богаты... – Он осекся, озадаченно переступил с ноги на ногу. – С тобой все хорошо?
– Да, да, – заверила Шурочка, спешно пятясь от стены. – Неважно, спасибо!
Платье, которое Ив опустил на койку, было и впрямь скромное: узкое, из грубой блеклой ткани, с чопорным темным воротничком и узким пояском-лентой. Носила его прежде явно не светская дива, скорее чья-то компаньонка. Ну и славно! Шурочка улыбнулась, беря невзрачный наряд в руки. К нему зато прилагались перчатки и даже что-то вроде шейного платка.
– На шубу твою... Лебедушкину выменял, – гордо сообщил Ив. – Все равно, наверное, у тебя были не очень хорошие воспоминания... но если что, потом, на причале, выкупим обратно!
Даже так... Шурочка отвела глаза, разглаживая складки на ткани. Вроде уже уговорила себя не поднимать заново эту тему, но сдержаться было невозможно.
– Ты для меня столько делаешь... – пробормотала она и прижала платье к груди. – Я не буду опять распинаться, но все-таки может, я хоть что-то хорошее могла бы сделать в ответ?
Ив со смехом отмахнулся. Всей глубины Шурочкиной трагедии он явно не понимал.
– Сделать? Не надо, ты чего! Мы и так уже по уши в приключениях!
И правда.
– Тогда, может, подарить? – безнадежно продолжила допытываться Шурочка. Ведь станет она однажды важной и богатой, сможет покупать что угодно...
– У меня все есть! – бодро заверил Ив, но тут все же призадумался. – Хотя... Если только с квартирой что станет? Как бы не отобрали за «преступления». – Он оживился, щелкнул пальцами. – Да, вот! Будет квартира – дари, не стесняйся!
Серьезно или шутит? Не понять. Но звучало примерно как «Подари-ка мне дракона, я повяжу на него бантик и буду летать в булочную». Хм. Нет, технически даже сложнее. Пожалуй, дракона какой-нибудь чародей большого ума может нафантазировать или собрать из других животных. На квартиру же заработать надо... Шурочка вздохнула, покоряясь судьбе.
– Хорошо, поняла... приняла.
И правда, меньшим его не отблагодарить.
Ив ненадолго вышел и вернулся, когда Шурочка уже облачилась в новый наряд и возилась с пояском, платком, перчатками. К тому времени мысли уже приняли новое, более обнадеживающее и практичное направление, и она лукаво уточнила:
– Слушай, а ты только квартиру хочешь? А если домик? И не против ли ты общества пожилой женщины?
«Нахалка!» – возмутилась было в голове мать, но Шурочка мысленно показала ей язык. Увы, Ив все равно не впечатлился, снисходительно фыркнул:
– Не терплю никакого общества дома, даже слуг.
«А меня вот терпел», – опять забилось в голове смущение, к щекам, кажется, прилила краска: так и загорелись. Шурочка засопела, понурилась и постаралась сосредоточиться на перчатках – черных, легких, из какой-то похожей на шелк ткани. Похоже, стоили дороже всего остального вместе взятого. Ив приблизился, помог их натянуть, чтобы ткань не собиралась некрасивыми бугорками у локтей.
– Как тебе в итоге наряд? – спросил он.
– Перчатки прекрасные, а остальное... – Шурочка скосила глаза на плиссированную невзрачную юбку, – остальное не так и важно.
– Вот и славно. – Ив опять расплылся в улыбке. А потом его руки легли Шурочке на плечи. – Тогда, надеюсь, не будешь против, если остальное я слегка поменяю? Я умею. Мне ведь главное, чтоб был материал. Итак, сегодня никакого Достоевского, играем в «Золушке»!
То, что он делал дальше, и вправду напоминало работу Феи-Крестной. Присел, коснулся юбки – и та изменила крой, пошла изящными клиньями, а ткань заблестела новизной. Пробежался пальцами по чопорному воротнику – и украсил его взявшейся ниоткуда брошью, а по краям пустил едва заметное кружево. Тронул пояс – и тот стал шире, благороднее, темнее, больше походил уже на корсет. Шейный платок обратился роскошной красной лентой, завязался в бант. Наконец Ив махнул руками – и поверх платья лег белоснежный, сложно пошитый фрак с укороченными рукавами и золотыми пуговицами. А в волосах Шурочки появились еще ленты, пахнущие живыми цветами. Захватило дух. Но стало опять неловко.
– Кстати насчет домика! Если не терпишь общества, – смущенно зачастила она, – можно ее выгнать, наверное, или вот уговорить в монастырь переселиться... Хотя рано или поздно она все равно... ну... – Что только она несла? Словно выплескивала в бесхитростных словах всю обиду, все разочарование, как плотину прорвало! Замолчала, только когда Ив чуть нахмурился и взгляд его стал изучающим, строгим. – Что? – Шурочка постаралась рассмеяться. – Чушь какая-то, да?
Сейчас скажет: «Ну ты и злобная, надо же». И возможно, будет прав. Но нет.
– Это очень трогательно, что ты хочешь подарить мне дом вместе со своей мамой, Шура, – тихо ответил Ив, склоняя к плечу голову. Он не сердился, но кажется, настолько серьезным не был, даже когда кроил мантию из ночного неба. – Спасибо.
– Да? Я рада! Он под Новониколаевском! Полтора этажа, двор с гектар... – Это уже напоминало какой-то температурный бред. Но остановиться Шурочка не могла.
– Шура, Шура... – Ив даже ладони приподнял, будто она наставила не него револьвер. А потом и лоб правда потрогал, мягко так. Нежнее, чем мать.
– О, и чердак самый «плохонький». Ты можешь, когда болеешь, жить там!
– Учту, – отозвался он, все же рассмеявшись. – Но давай-ка оставим это лестное предложение... скажем так, на самые темные времена. Лучше иди посмотри на себя.
В зеркале Шурочка себе очень понравилась; платье теперь было почти как старый полководческий наряд: в меру строгое, по фигуре, с гербовыми пуговицами, не стесняющее движений. И пояс этот, и воротничок, все такое... взрослое, благородное, аккуратное. Шурочка улыбнулась, покружилась, взбила волосы и тут же поймала за спиной чужое отражение. Ив тронул ее за плечо и сквозь стекло словно попытался заглянуть в глаза.
– Шур, я, может, не все о жизни знаю... Но мне кажется, не будет готов человек свой дом отдавать вот так. – Он помедлил, опять нахмурился. – И сбегать с незнакомцем не станет, тем более барышня. Это же дом! Ты там ребенком росла.
Вот оно, значит, как. Шурочка опустила глаза, но отстраняться не стала. Что ж, плату Ив все же попросил, да немалую, какую нигде не найдешь, кроме собственного сердца. Откровенности захотел. «Я хочу понять тебя лучше, узнать, что там у тебя в прошлом и на душе», – вот что говорил его осторожный, непривычный тон.
– Так, может, я дурочка просто? – тихо спросила она, обернувшись. Через отражение переглядываться не хотелось, зеркальная Шурочка выглядела какой-то несчастной.
Ив с готовностью засмеялся, но взгляда не отвел.
– Да, может. Но я ожидаю мотивации поинтереснее, потрагичнее.
Ожидает, значит. Ох, как же тяжело... Пришлось, собрав волю, попросить прямо:
– Ой, не надо этого касаться, ладно? – Испугавшись, что вот теперь он точно обидится, Шурочка поспешила добавить: – Не хочу сейчас портить атмосферу! Ведь как только речь заходит о грустном детстве, так сразу все всегда становится каким-то серьезным...
Ну и глупость сморозила, видимо. Ив скрестил на груди руки. Все-таки обиделся?
– В смысле серьезным? – слегка озадаченно спросил он.
– Ну... как бы не до шуток. Почти игра в Достоевского. Только в другого.
Снова она услышала вздох, внутренне вся сжалась и приготовилась извиняться за детскую трусость, но в следующий миг лицо Ива снова просветлело. Похоже, он принял какое-то решение. Или просто отложил попытки вскрыть этот ящик Пандоры на попозже. Даже если так, Пандора... то есть Шурочка снова почувствовала теплую волну благодарности.
– Значит, ты хочешь, чтоб было «до шуток»? – Он прищурился.
– Очень хочу, – призналась Шурочка, молитвенно складывая руки.
Правда, незачем ведь портить настроение себе и ему, рассказывая грустные гадости и глупости. Про лис и уток, про гимназию, про шубу декана, про Шурку-Шкурку, про неудачное сватовство. У Ива-то, судя по одним только снимкам и портретам, было совсем другое детство, другая юность. Он может вообще решить, что она врет, чтоб его разжалобить, спросит, мол, «у тебя там что вообще был за жанр дома, драма или комедия абсурда?» Шурочка не знала и сама, не настолько разбиралась в литературе и театре. А еще все эти разговоры определенно сделают голос матери в голове громче, настырнее, противнее. Нет уж. Обойдется.
К счастью, Ив не собирался настаивать. Он вообще уже отвлекся: приложил ладонь к уху, явно во что-то вслушиваясь. В первый миг Шурочка испугалась, не гремит ли погоня, но нет. С верхней палубы, из ресторана, определенно доносилась приятная вальсовая музыка. Ах да, сегодня что-то такое вроде обещали. Не то праздник осени, не то день рождения капитана. Ив сделал какое-то замысловатое па, широко улыбнулся и распахнул дверь.
– Ну как знаешь. Тогда пошли, что ли, пока танцевать? – Энергия в нем опять бурлила.
– Я умею только ленивую чечетку, извини... – заупрямилась Шура, пару раз неловко притопнув.
– Вот ее и станцуем! – С этими словами Ив галантно приобнял ее за плечи и вытолкал из каюты. – Пойдем, пойдем, пойдем!
Но танцевать сразу Шурочка все же не решилась – минут пятнадцать просто сидела на скамеечке в углу палубы, притопывая в такт музыке. Ив, устроившись рядом, с интересом разглядывал нарядные пары, кружащие в мягком синем сумраке, и иногда комментировал, кто двигается хорошо, а кто – так себе. Из ярко освещенного ресторана сюда, на пол, падали большие золотистые квадраты; все двери были распахнуты, и музыка лилась пьянящим потоком: вальсы, романсы, снова вальсы... Остро, пряно пахло осенью: «Шальная Императрица» лениво шла вдоль самого берега, а его укрывали густые кроны лип, кленов, осин. Шурочка с наслаждением вдыхала эти ароматы. Очнулась, только когда Ив задорно протянул ей руку.
– Твоя чечетка – все-таки танец для одного. Может, попробуем что-нибудь вместе?
Он даже сделал щенячьи глаза. Видно, на месте совсем не сиделось, а пригласить некого.
– Ну нет! – запротестовала Шурочка. – Я никогда ни с кем не танцевала, во-первых... ты руководил балетом, во-вторых!
– Ой, брось! – рассмеялся Ив. – Вальс на корабле под романсики совсем не балет! Думай, что это просто такой способ общения... – он помедлил, голос стал тише, – без слов, одним телом. Так даже честнее.
Шурочка долго молчала. Снова с грустью думала о том, что некрасиво и неблагодарно себя ведет. Все время что-то просит, отказалась разговаривать по душам, теперь еще и тут капризничает... и если бы правда не хотела танцевать или ей Ив не нравился, а то ведь просто страшно. Подвести опять. Опозориться. Ноги там ему отдавить или упасть за борт...
– А ты точно не будешь надо мной смеяться? – смущенно спросила она.
Ив, почуяв слабину, засиял.
– За кого ты меня принимаешь? Никаких шуток! Та-ак! – Его ладонь все еще висела в воздухе. – Кавалер предлагает даме руку!
Вздохнув, не зная, куда деться от ужаса, Шурочка осторожно тронула его пальцы самыми кончиками своих.
– Трогательно! Но надо бы, чтоб из ладоней получился замок. Хватайся!
Шурочка взялась увереннее, и ладонь тут же сжали. Они встали, но тут она нерешительно потянула его в тень ресторана, подальше от остальных пар и золотых квадратов.
– Давай здесь для начала попробуем? Ну, чтоб никого не снести и все такое.
– Хорошо. – Ив уже легонько обнял ее за пояс, посмотрел в глаза. И не поймешь, сочувствовал или забавлялся, скорее всего, и то, и то. – Венский танцуем или обычный?
– Какой проще! – взмолилась она, а дальше он начал терпеливо объяснять и показывать движения. Велел шагнуть правой ногой вперед... – Ой! Я же тебе ногу отдавлю.
– Не отдавишь, я шагну назад! – опять рассмеялся Ив. – Давай. Пробуем!
Она сделала глубокий вдох и шагнула. Он тут же отступил, мягко увлекая ее за собой. Повторил движение вбок, она, как его зеркальное отражение, сделала то же – и вот, как-то незаметно, они уже закружились на вечернем ветру. Под ногами шуршали листья, принесенные с берега. На небе улыбалась луна. Шурочка все еще нервничала, думая над каждым движением, мертвой хваткой цеплялась за ладонь Ива и за его плечо, но постепенно тревога отступала. Зато приходило смущение, уже какое-то другое – она вдруг увидела розу в его петлице. Очень похожую на ту, что подарила в театре. Но это ведь не могла быть она, правда? Та наверняка завяла давно.
– Нравится танцевать? – тихо спросил Ив. Он очевидно уже вел ее к свету, ближе к людям. И она подчинялась. О розе постаралась не думать.
– Да, – призналась Шурочка. – Такое чувство спокойное. Понимание, что ли...
Ив опять просиял. Они уже ступили в первый светлый квадрат и закружились там.
– Ага. Вообще знаешь... – Он лукаво склонил голову. – Если с кем недопонимание, надо с тем потанцевать! Не услышали слов – язык тела услышите точно. – И снова он подмигнул, доверительно склоняясь. – Тебе бы с мамой повальсировать, правда?
Вот же... опять все-таки сунул в это свой любопытный нос. Ну сейчас по нему получит!
– А тебе с Алхимиком, ага, – парировала Шурочка.
– Ну, у меня шансов меньше, это только если Лебедушка даст! – засмеялся Ив, но тут же посерьезнел, снова всмотрелся Шурочке в лицо. – Слушай... не злись. Я же не виню тебя в плохом отношении к родителю, правда не потому, что считаю его справедливым, а потому, что... – Но тут же он словно отмахнулся сам от себя. – Ой, да что я! Какие твои годы, в конце концов?
– Мне восемнадцать! – фыркнула Шурочка, делая возмущенный вид, но отчего-то рассердилась совсем слегка. Даже когда Ив продолжил мысль:
– Ну вот, совсем маленькая! Еще поумнеешь!
И, прежде чем она бы наступила ему на ногу – намеренно! – он легко, порывисто устремился вперед, крепче сжимая ее пальцы. Оставалось только следовать за ним, продолжая тихонько ворчать. «Маленькая...» А сам что, такой взрослый? Несколько дней назад еще хандрил и наполнял каюту мыльными пузырями, на жизнь сетовал, по другу убивался, волосы не завивал! С другой стороны... ну и пусть. Такая натура, такой юмор, и ничего из этого – точно не со зла и не из желания поумничать. И когда Ив еще решительнее закружил Шурочку в вальсе, а вокруг взметнулись листья, она совсем перестала дуться, наоборот засмеялась, расслабленнее откинулась на его руку. Ноги уже делали нужные шаги сами. Река тихо пела внизу, словно пытаясь поймать мотив очередного романса. И было правда очень легко.
Эту бы ночь – во флакон и душиться. Чтобы хоть так ее удержать. Оказавшись на самом краю палубного носа, снова в стороне от всех пар, Шурочка замерла, и Ив тоже. Они посмотрели на темную воду и звездное небо впереди – куда-то в непонятное, но точно, как же иначе, головокружительное будущее. И Шурочка ненадолго опустила голову Иву на плечо, прикрывая глаза.
Он был прав. Вот и поговорили. Пока так. Но так даже лучше.
* * *
Осенний вальс взбодрил, такой чудесной ночи не бывало давно. Славно потанцевали, славно поговорили, раки, как всегда, оказались выше всяких похвал. Так что, проснувшись утром, Ив сразу почувствовал прилив сил. Из головы почти совсем выдуло хандру, разлука с Петербургом больше не казалась такой несправедливой, безнадежной и мучительной. А «Шальная Императрица» все шла вперед. Маршрут получился уже довольно долгий, значит, скоро причалит окончательно, не на десять ленивых минут для погрузки почты. Хм, не пора ли выяснить, в какой именно город пароход все же идет? А то ведь даже и неловко как-то.
Этим вопросом Ив и решил озаботиться на стойке у корабельного администратора, ответственного за всякие пассажирские дела. Подошел, завязал приятнейшую беседу, узнал все необходимое и уже собрался прощаться, когда администратор вдруг спохватился, попросил подождать, раскрыл огромный ящик с корреспонденцией и через полминутки торжественно вручил письмецо в розовом конверте. Герб на голубом сургуче – чудовищное существо, более всего напоминавшее двухголового лебедя, – был более чем знакомым, требовал немедленного внимания. Сердце забилось, дыхание перехватило, эмоции нахлынули какие-то смешанные – непонятные, растрепанные, как мокрые воробьи. Но Ив справился с собой: широко улыбнулся, пожелал хорошего дня, оставил чаевые и поспешил в каюту. Значит, Алхимик... соскучился? Хотелось надеяться именно на это.
Шура письма испугалась: побледнела, поспешила запереть дверь в каюту. Даже не села рядом на койку, осталась жаться в углу, словно из конверта мог кто-то вылезти и попытаться ее съесть. А чем черт не шутит! Вроде имелись в Ложе чародеи, способные на подобные фокусы: целого слона уместить в наперстке или вот курицу – в яйце Фаберже. А чудовище в конверте?
– Да не бойся ты, он же добрая душа! – попытался ободрить Шуру Ив, уже вооружаясь ножом для бумаг. Не терпелось узнать, что же ему написали. Вот бы все-таки «Ты молодец, а Шуру я прощаю, всякое бывает».
Но увы. Почти с первых строчек становилось очевидно, что это не так.
«Здравствуй, Ив! Здравствуй, Шура! – писал Алхимик. – Как настроение? Наверное, его немного штормит? Я сам потихоньку отхожу от нервного срыва. Съел все ногти...»
Шура тут же зашмыгала носом, виновато потупила глаза. Это она еще не видела, как Алхимик у балкона руки заламывал. Впрочем, знала бы, что ее чуть в алмаз не превратили, – меньше бы расстраивалась.
«К слову о съеденном! – продолжил читать Ив и тут же сморщил нос. – Ив, Лебедушка просит, чтобы ты прекратил свои пирушки записывать на мой счет. Так и поступи».
– Жадина, – проворчал Ив, сморщив нос. И тут же представил, как Алхимик выводил эти строчки поздним вечером, прикинул, насколько усталым он был, раз буквы в стольких местах гуляют кто в лес, кто по дрова. Так-то у него ничего почерк. Но это какой-то кошмар.
«Пишу сообщить, – тихо продолжил Ив, чувствуя, как нажим на бумагу становится жестче, все более нервным, – что ничего не предпринять я не могу. Но я даю вам фору в неделю: придите в чувство, соберитесь с мыслями, отдохните».
– Ой! – воскликнула Шура. После этих слов она побледнела и все-таки подошла. – Фора? Зачем нам фора?
– Хотел бы я знать, – рассеянно отозвался Ив. Если честнее, он хотел бы знать какой-нибудь несколько менее очевидный ответ, нежели тот, что просился сам.
«После к вам кое-кто приедет из Ложи, – сообщили строки дальше. – Меня тянет написать, что этот кое-кто только побеседует с вами, но это не так».
– Значит, все-таки будут наказывать, – пробормотала очевидное Шура и вздрогнула. Скорее всего, вспомнила, как грохотали в небе выстрелы. – Но кем? Тюремной Чародейкой?
– Да брось, наверное, Измаилом, – поспешил успокоить ее Ив, а сам подумал: наплодят же всяких ужасов, чтобы пугать детей. – Больше я никого и не припомню...
«Нет-нет, Ив, приедет не Измаил. – Как и нередко, Алхимик словно читал его мысли. И был беспощаден. – И не гадай, кто именно, не угадаешь, но... пожалуйста, гуляйте побольше! Сентябрь стоит волшебный».
– А это что значит? – совсем растерялась Шура. Посмотрела в иллюминатор. Ив проследил за ее взглядом, всмотрелся в задорные золотисто-рыжие кроны, проплывающие мимо, и постарался улыбнуться. А что еще делать?
– Значит, что даже он там, у себя, заметил. Он прав. Не терпится выгуляться после каюты!
Но Шурочка его энтузиазма не разделяла: отняла листок, забегала глазами по строкам, нахмурилась.
– Какое же странное письмо... и зачем он нас предупреждает, раз открывает охоту?
Охоту. Вот так, сама сказала прямо. Что ж. Значит, можно хотя бы не пытаться ее успокоить. Все же не такая и маленькая, какой иногда кажется.
– Из дружеской Алхимиковой заботы, – отозвался Ив.
– Или усыпляет бдительность! – возразила Шура и снова всмотрелась в письмо. – Ой. Тут постскриптум!
«P. S. Шура, я нашел твой чемодан из крокодила. Не понимаю, почему к тебе за него прицепились! По-моему, он очень милый».
– Бессмыслица какая-то! – воскликнула Шура. – Что же теперь...
– Ничего. – Ив потрепал ее по плечу. – Ничего, зато я же говорил: он добрая душа. Просто их там, в столице, много. Львов. И Драконов. Ну, я тебе рассказывал...
Вспомнились собственные слова про вальс. Про недопонимание и прочее. Стало все-таки снова немного грустно. Жаль... очень жаль, что на самом деле далеко не все проблемы решаются вот так просто. А точнее, жаль, что момент, когда это возможно, так легко упустить. Теперь остается только скитаться и ждать встречи.
Где-то на подступах к эфемерному Китеж-Граду. Или нет.
* * *
Фасад дома, где обосновался Измаил, украшали грозные львиные головы. Очень ему под стать, если отбросить ницшеанские мотивы, согласно которым он скорее Верблюд. Да и колонны по обе стороны парадного подъезда были внушительные: если возле такой встать, особенно в глубокой тени, тебя и не заметят.
Так и вышло: Измаил, красный, лохматый и взбудораженный, даже ухом не повел, вылетая из дверей и спеша к ждущему его экипажу.
– Ни пуха! – звонко крикнули с лестницы.
– К черту! – рыкнул он, едва обернувшись.
Оружия в экипаже, да и у Измаила за плечами, блестело и щетинилось столько, что хватило бы на убийство небольшого отряда гвардейцев. Эффектно. Предсказуемо. Печально.
Алхимик подождал, пока экипаж отъедет, и только тогда вышел из тени. Как раз вовремя, чтобы нос к носу столкнуться с вышедшей на крыльцо Лебедушкой. Удовлетворенная улыбка тут же стерлась с ее лица. От неожиданности она даже подскочила и демонстративно схватилась за сердце.
– Модест!
– Ну и куда он? – вкрадчиво спросил Алхимик, улыбаясь. – И тебе доброе утро.
Как же он устал. Но злиться на нее за эту импульсивную тайную выходку не мог. Как и на подорвавшегося Измаила, для которого, несомненно, «фора» в неделю выглядела безумным саботажем и опасной начальственной блажью, не более. Знали бы эти двое, сколько облегчения принесло Алхимику решение все же написать то письмо и выбрать ту стратегию, которую он выбрал. Даже впервые за последние несколько дней совсем пропало желание грызть ногти.
– Не понимаю, зачем ты его отправила-то? – В конце концов Алхимик решил не ждать, пока жена определится с выбором: юлить, все отрицать или идти в лобовую атаку. Да и правдивый ответ ему был не нужен. – Один раз Ив от него уже ушел, а грохота будет – сама понимаешь.
Она упрямо сжала сверкающие алмазами кулаки, но заговорила тоже ровно, хмуро прислонившись к стене и прикрыв глаза.
– Мне кажется, ты не прав: нельзя терять время. Что Шуре с Ивом мешает убежать совсем далеко и затеряться?
А худший ли это из всех вариантов развития событий? Алхимик и сам понятия не имел, но все же вряд ли: хуже будет, если следующую партию трупов Шура поднимет более осознанно и заставит что-то сделать. Если она сорвалась, живя в той самой «золотой клетке для жар-птиц»... что она может выкинуть, когда ее загонят в угол? С другой стороны, Ив рядом. А Ив не то чтобы любитель большого зла, есть ощущение, что с ним рядом другие становятся скорее лучше, чем хуже. Как говорится в той сляпанной из желтых клеветнических газетенок, но, несомненно, прекрасной трагедии, гений и злодейство...
– Ничего, – смиренно согласился Алхимик. – Но... по-моему, они не убегут.
Лебедушка снова посмотрела на него. Скорее всего, она и сама все понимала, но от этого злилась только больше.
– А если скажу, что это мне для душевного спокойствия нужно, чтобы все закончилось быстрее? Чтобы мы выполнили свои обязательства, чтобы...
– Скажу: думал, для спокойствия тебе нужно, чтобы все закончилось тихо и без бойни, – парировал Алхимик и пообещал: – Я же так и сделаю. Пошлю за беглецами некоторых чародеев, но их сначала нужно подготовить, а это небыстро. Но у меня есть план. – Он осторожно приобнял ее за плечи. – Хочешь, почитаем вместе?
Лишняя голова все равно пригодится. Да и это невозможно – тонуть в проблемах подобного масштаба в одиночку.
– Хочу, – чуть смягчившись и расслабившись, отозвалась она, но в следующий миг тон стал грустным, почти виноватым. – Значит, это ты из-за меня так медлишь?
Вот ведь... Алхимик вздохнул. Даже она, такая умная и хваткая, не понимала некоторых простых вещей о человеческих отношениях – например, того, что не все они работают по формулам и поддаются логике, чаще наоборот. А еще – что это всегда клубок, почти никогда – не одинокая ниточка. И в этом непонимании Лебедушка словно сбрасывала часть алмазного доспеха. Алхимик улыбнулся и тепло возразил:
– Не из-за, а для тебя в том числе! Можно решить быстро. Можно – тихо. Я выбрал «тихо». Иначе погнал бы Измаила. – Он вздохнул и закончил: – Но ты сама это и сделала... Как-то странно получается, что мы выбрали оба способа. По одному на каждого супруга!
Господин Корчагин бы здесь уточнил, что на самом деле называется это чуть иначе – нерациональным расходованием ресурсов. Но ничего уже не поделаешь, придется работать с тем, что есть. И надеяться, что Дракон происходящим не слишком заинтересуется.
– И что теперь будет? – с досадой пробормотала Лебедушка. – Все будут соревноваться за право его поймать?! Вот же...
Неожиданно Алхимик даже рассмеялся: в точку ведь! Легонько кивнул вперед.
– А что ты хочешь? Ив у нас всегда был центром внимания. А тут мы сами соберем ему достойную толпу зрителей... и посмотрим, что выйдет за спектакль. А сейчас пойдем-ка работать?
– Пойдем, – вздохнула она.
И под ясным небом, в пляске вихрящейся осенней листвы, супруги отправились в Ложу.
