Альбом каноника Альберика^[1]

Сен-Бертран-де-Комменж – захудалое местечко на отроге Пиренейских гор, расположенное недалеко от Тулузы и еще ближе к Баньер-де-Люшон. До революции там находилась резиденция епископа, и местный кафедральный собор до сих пор притягивает некоторое количество туристов. Весной 1883 года в этом древнем поселении – едва ли его можно удостоить названия города, ведь там нет и тысячи жителей, – появился англичанин. То был кембриджский ученый, который специально приехал из Тулузы, чтобы осмотреть здешнюю церковь, и оставил в тулузской гостинице двоих друзей, не питавших столь горячей страсти к археологии, взяв с них обещание присоединиться к нему следующим утром. Получасового визита в церковь им будет вполне достаточно, а после все трое смогут продолжить путь в направлении города Оша. Но сегодня наш англичанин приехал один, намереваясь заполнить целый блокнот и использовать несколько дюжин фотопластинок, дабы описать и запечатлеть каждый уголок замечательного собора, венчающего небольшой комменжский холм. Для воплощения в жизнь его задумки необходимо было на весь день завладеть алтарником церкви. Несколько бесцеремонная дама, заправлявшая трактиром «Красная шапочка», тут же послала за алтарником, или ризничим (я предпочитаю второе название, пусть оно и неточное); когда же он явился, англичанин обнаружил в нем неожиданно любопытный объект для изучения. Заинтересовала его не внешность маленького, иссохшего старичка, поскольку тот выглядел точно так же, как множество других церковных служителей по всей Франции, а причудливый ореол таинственности – или, точнее, испуга и удрученности, – который его окружал. Он то и дело воровато оглядывался; мышцы его спины и плеч скручивал непрерывный нервный спазм, словно он боялся в любой момент очутиться в цепкой хватке врага. Англичанин не мог определить: то ли старика преследует какая-то навязчивая галлюцинация, то ли ему не дает покоя нечистая совесть, то ли он просто замучен упреками жены. Если рассуждать здраво, наиболее вероятной казалась последняя идея; и все же складывалось впечатление, что преследователь несчастного куда более грозен, чем просто сварливая супруга.

Однако англичанин (назовем его Деннистаун) вскоре настолько увлекся своими блокнотом и фотоаппаратом, что на ризничего взглядывал лишь мимоходом. Когда же это случалось, тот всякий раз оказывался поблизости – либо стоял, прижавшись спиной к стене, либо сидел, скрючившись, на одной из роскошно украшенных резных скамей. Через какое-то время Деннистауну сделалось немного не по себе: его начали терзать смутные мысли о том, что он отрывает старика от второго завтрака или что его подозревают в намерении умыкнуть из собора либо патерицу^[2] слоновой кости, либо пыльное чучело крокодила, висящее над крестильной чашей.

– Почему бы вам не отправиться домой? – предложил он наконец. – Я вполне способен закончить свои заметки в одиночестве. Если хотите, можете меня запереть. Мне понадобится еще часа два, не меньше. А вы наверняка уже замерзли?

– Боже упаси! – воскликнул старичок, которого это предложение, казалось, ввергло в неизъяснимый ужас. – Такой мысли я не могу допустить даже на миг. Оставить месье одного в церкви? Нет-нет; два часа, три часа – мне это все равно. Я позавтракал и вовсе не замерз, благодарю вас сердечно, месье.

– Что ж, хорошо, любезный мой, – молвил Деннистаун себе под нос, – я тебя предупредил и за последствия не отвечаю.

Не успели истечь два часа, как и скамьи, и огромный обветшалый орган, и алтарная преграда времен епископа Иоанна Молеонского, а также уцелевшие витражи и гобелены и содержимое сокровищницы были тщательно осмотрены; ризничий по-прежнему следовал за Деннистауном по пятам, время от времени резко оборачиваясь, будто ужаленный, когда до его слуха доносился какой-нибудь загадочный звук из тех, что неизменно гуляют в просторных пустых зданиях. Иногда раздавались и вправду любопытные звуки.

– Один раз, – признался мне Деннистаун, – я мог бы поклясться, что слышал тоненький и резкий, будто скрежет металла, смех высоко в башне. Я бросил вопросительный взгляд на своего ризничего: тот был белый как полотно. «Это он... то есть... это ничего; дверь заперта», – только и сказал старик, и после этого мы с целую минуту молча глядели друг на друга.

Порядочно озадачил Деннистауна и еще один мелкий инцидент. Он изучал большую темную картину, висящую за алтарем, – одну из серии полотен, изображающих чудеса святого Бертрана. Композицию картины расшифровать было практически невозможно, однако внизу стояло пояснение на латыни, гласившее:

«Qualiter S. Bertrandus liberavit hominem quem diabolus diu volebat strangulare». («Как святой Бертран избавил человека, которого дьявол пытался задушит».)

Деннистаун обернулся было к ризничему с улыбкой и неким шутливым замечанием на устах, но с изумлением обнаружил, что старик стоит на коленях, крепко стиснув руки и взирая на картину молящим взором, словно мучимый пыткой, а по щекам его ручьями льются слезы. Деннистаун, само собой, сделал вид, что ничего не заметил, но никак не мог отделаться от вопроса: «Каким образом подобная мазня может оказывать на кого-то столь мощное воздействие?» Ему показалось, что он начинает догадываться, в чем причина странного вида старика, который весь день его озадачивал: он, вероятно, помешался; но только на чем именно?

Было почти пять часов; короткий день клонился к вечеру, и церковь стала наполняться тенями, а таинственные звуки – приглушенные шаги, отдаленные голоса, которые едва слышно доносились до них весь день, – казалось, начали звучать все чаще и навязчивей, – несомненно, из-за того, что в сумерках слух обостряется.

И только теперь ризничий начал проявлять признаки спешки и нетерпения. Когда фотоаппарат и блокнот были наконец убраны, старик вздохнул с облегчением и торопливо поманил Деннистауна за собой к западной двери церкви, той, что под колокольней. Настало время возвестить о молитве Богородице. Стоило несколько раз рвануть строптивую веревку, и ожила Бертрана – большой колокол на самой вершине башни; голос ее разнесся над макушками сосен и прокатился по долинам среди звенящих горных ручьев, призывая обитателей одиноких холмов вспомнить и повторить приветствие ангела для той, которую он назвал благословенной в женах. После этого над деревушкой впервые за весь день воцарилась глубокая тишина и Деннистаун с ризничим вышли из собора.

На пороге у них завязался разговор.

– Месье, кажется, заинтересовали старые хоровые книги в ризнице.

– Несомненно. Я собирался спросить у вас, нет ли в деревне библиотеки.

– Нет, месье; может, когда-то при капитуле и была, но теперь тут почти никто не живет... – Внезапно в разговоре наступила неловкая пауза, словно ризничий пытался на что-то решиться. Потом, словно поборов себя, он продолжил: – Но если месье – amateur des vieux livres^[3], у меня дома найдется кое-что, что может показаться ему любопытным. Это меньше чем в сотне ярдов.

Тут разом все заветные мечты Деннистауна обнаружить в забытом богом уголке Франции бесценную рукопись вспыхнули ярким пламенем перед его мысленным взором, но в следующее же мгновение погасли. Речь наверняка шла о каком-нибудь дурацком служебнике из типографии Плантена, года этак 1580-го. Разве возможно, чтобы так близко от Тулузы сохранилось нечто стоящее, чем еще не поживились коллекционеры? Однако не пойти было глупо; отказавшись, он корил бы себя за это до скончания жизни. Что ж, они отправились в путь. По дороге Деннистауну вспоминались странные колебания и внезапная решимость ризничего; ему даже пришла в голову постыдная мысль, что его, предположительно богатого англичанина, заманивают в какую-нибудь дыру, чтобы прикончить и обчистить. Поэтому он решил возобновить беседу со своим провожатым и как бы невзначай упомянуть, что завтра рано поутру ожидает прибытия двоих друзей. К его удивлению, этот факт как будто облегчил беспокойство, которое тяготило ризничего.

– Это хорошо, – сказал тот с удивительной живостью, – это очень хорошо. Месье предстоит путешествовать в обществе друзей; они всегда будут рядом с ним. Иметь компанию в путешествии – это очень хорошо... иногда.

Последнее слово он добавил после паузы – казалось, эта мысль пришла ему в голову запоздало и снова погрузила несчастного старика в мрачную угрюмость.

Вскоре они добрались до места. Сложенный из камня дом несколько выделялся размерами среди ряда соседей, а над входом его был вырезан герб – герб Альберика де Молеона, потомка по боковой линии епископа Иоанна Молеонского, как сообщил мне Деннистаун. Этот самый Альберик служил каноником Комменжа с 1680 по 1701 год. Окна верхнего этажа забили досками, и от всего здания, как и от остального Комменжа, веяло угасанием и ветхостью.

У порога ризничий на мгновение замешкался.

– Быть может, – сказал он, – быть может, у месье все-таки нет времени?

– Что вы, времени у меня полно. До самого завтрашнего утра мне совершенно нечего делать, и я с удовольствием взгляну на все, что вы мне покажете.

В этот момент входная дверь открылась и наружу выглянула особа с лицом, намного более молодым, чем лицо ризничего, но отмеченным той же печатью тревожности: впрочем, на нем читался не столько страх за себя, сколько острое беспокойство за кого-то другого. Очевидно, той особой была дочь старика; и, если отставить в сторону описанное мною выражение, она была вполне недурна собой. Увидев отца в обществе крепкого незнакомца, девушка заметно приободрилась. Отец и дочь обменялись парой фраз, из которых Деннистаун уловил лишь несколько слов, произнесенных ризничим: «Он смеялся в церкви». Девушка ничего не ответила, но в глазах ее отразился ужас.

Тем не менее уже через минуту они сидели в гостиной дома – небольшой комнате с высоким потолком и каменным полом. Пламя, мерцавшее в большом камине, отбрасывало на стены хоровод дрожащих теней. Большое распятие, доходившее почти до потолка, придавало комнате схожесть с молельней; фигура на нем была выкрашена в естественные тона, крест казался черным. Ниже стоял солидный старый сундук, и, когда в гостиную принесли лампу и расставили стулья, ризничий подошел к этому сундуку и достал оттуда, с растущим возбуждением и нервозностью, как показалось Деннистауну, большой том, завернутый в белую ткань, на которой грубо вышили красной нитью крест.

Еще до того, как книгу развернули, Деннистауна заинтересовали ее размер и очертания. «Великовата для служебника, – подумал он, – а для антифонария форма не та. Может статься, это и вправду что-то любопытное». В следующее мгновение книгу открыли, и Деннистауна охватило чувство, что он наконец-то наткнулся на нечто очень примечательное. Перед ним лежал большой фолиант, переплетенный, пожалуй, в конце семнадцатого века и украшенный с обеих сторон тисненными золотом гербами каноника Альберика де Молеона. Книга насчитывала около полутора сотен листов, почти к каждому из которых была прикреплена страница иллюминированной рукописи. Даже в самых смелых своих мечтах Деннистаун едва ли надеялся обнаружить подобное собрание.

Он увидел десять страниц из Книги Бытия, снабженных изображениями, никак не младше семисотого года от Рождества Христова. Далее располагался полный набор иллюстраций из Псалтири английского исполнения – самого изящного, какое только мог предложить тринадцатый век; и – пожалуй, самое великолепное – двадцать исписанных унциальным шрифтом страниц на латыни, которые, как ему тут же подсказали несколько замеченных тут и там слов, определенно принадлежали какому-то очень раннему неизвестному святоотеческому трактату. Возможно, это был фрагмент «Изложения изречений Господних» авторства Папия Иерапольского – утерянного трактата, следы которого обрываются в двенадцатом веке в Ниме?^[4] Так или иначе, он твердо решил: эта книга должна вернуться вместе с ним в Кембридж, даже если ему придется посулить за нее все свои сбережения и оставаться в Сен-Бертране, пока деньги не придут в местный банк. Он поднял взгляд на старика, пытаясь угадать по выражению его лица, можно ли надеяться, что книга продается. Ризничий был бледен, его губы беззвучно шевелились.

– Если месье будет угодно долистать до конца... – проговорил он наконец.

Что ж, месье продолжил листать, на каждом развороте находя все новые сокровища. В конце книги он обнаружил два листа бумаги, значительно более новых, чем все увиденное до этого, что весьма его озадачило. Он решил, что эти два листа – современники беспринципного каноника, который, несомненно, разграбил библиотеку сен-бертранского капитула, дабы составить этот бесценный альбом. На первом листе содержался тщательно нарисованный план, в котором любой посвященный моментально узнал бы южный неф и галереи местного собора. План дополняли любопытные знаки, похожие на символы планет, а по углам стояло несколько слов на иврите; в северо-западном углу галереи золотой краской был нарисован крест. Начертанные под планом несколько строк на латыни гласили следующее:

«Responsa 12mi Dec. 1694. Interrogatum est: Inveniamne? Responsum est: Invenies. Fiamne dives? Fies. Vivamne invidendus? Vives. Moriarne in lecto meo? Ita». («Ответы от 12 декабря 1694 года. Вопрос: Я найду его? Ответ: Найдешь. Я разбогатею? Разбогатеешь. Я стану объектом зависти? Станешь. Я умру в своей постели? Да».)

– Славный образец записей охотника за сокровищами – на память приходит младший каноник Куатремейн из «Старого собора Святого Павла»^[5], – отметил Деннистаун и перевернул страницу.

Увиденное далее немало поразило Деннистауна, как часто он признавался мне, – он никогда и не представлял себе, чтобы рисунок или картина могли произвести на него настолько сильный эффект. И, хотя изображение, которое он увидел, более не существует, у меня имеется его фотография, которая полностью оправдывает его реакцию. Это был выполненный сепией рисунок конца семнадцатого века, воплощавший, как вам может показаться вначале, библейский сюжет, поскольку архитектура (сцена разворачивалась в помещении) и фигуры людей имели тот полуканонический облик, который художники две сотни лет назад считали приличествующим для иллюстраций к Библии. Справа на троне, поднятом на двенадцать ступеней, восседал царь; над троном нависал балдахин, а по бокам стояли воины. Вне всяких сомнений, это был царь Соломон. Подавшись вперед, он вытянул скипетр в повелительном жесте; на лице его читались ужас и отвращение, однако лежала на нем также печать надменной властности и уверенности в своем могуществе. Однако левая половина рисунка выглядела куда более странной и сразу же приковывала к себе взгляд. Перед троном стояли четверо воинов, окружая согбенную фигуру, которую я опишу через мгновение. Пятый воин лежал на полу мертвый: шея его была неестественно изогнута, глаза выпучены. Четверо стражников смотрели на царя. Выражение ужаса на их лицах читалось еще более явственно; на самом деле, казалось, лишь безоговорочная вера в своего господина удерживает их от бегства. Всеобщий страх вызвало, очевидно, существо, скрючившееся на полу между ними. Как бы я ни старался, мне не удается в полной мере выразить впечатление, которое это создание производило на всякого, кто его видел. Помнится, как-то раз я показал фотографию рисунка одному профессору морфологии – человеку, я бы сказал, необычайно здравомыслящему и лишенному воображения. Тот решительно заявил, что до конца вечера не желает оставаться в одиночестве, а после признался мне, что еще много дней не смел затушить свет перед тем, как ложиться спать. И все же я могу попытаться общими штрихами набросать основные приметы существа. Поначалу смотрящий замечал лишь копну жесткой свалявшейся черной шерсти; следом становилось ясно, что она покрывает пугающе худое, как скелет, тело, на котором, словно тросы, натянуты мышцы. Ладони были тускло-серые, покрытые, как и остальная поверхность кожи, длинной, жесткой шерстью, а пальцы увенчивались отвратительными когтями. Раскрашенные ярко-желтым глаза с непроглядно-черными зрачками буравили сидящего на троне царя взглядом, полным звериной ненависти. Представьте себе, что будет, если придать человеческое обличье одному из тех ужасных пауков-птицеедов, что водятся в Южной Америке, и наделить его интеллектом чуть ниже человеческого – и вы получите некоторое слабое представление о страхе, который внушает сие отвратительное чудовище. А еще все, кому я показывал фотографию, неизменно говорили одно: «Это нарисовано с натуры».

Как только отхлынула первая волна неодолимого испуга, Деннистаун украдкой взглянул на хозяев дома. Ризничий прятал лицо в ладонях; его дочь, подняв взор к распятию на стене, неистово перебирала четки.

Наконец вопрос был задан:

– Вы продадите мне эту книгу?

После новых колебаний и неожиданного прилива решительности, который Деннистаун уже наблюдал ранее, прозвучал долгожданный ответ:

– Если месье угодно.

– Сколько вы за нее просите?

– Двести пятьдесят франков.

Деннистаун пришел в замешательство. Даже совесть коллекционера – и та иногда дает о себе знать, а его совесть очерствела куда менее, чем у бывалых охотников за редкостями.

– Любезный мой! – принялся увещевать он. – Ваша книга стоит гораздо больше, чем две с половиной сотни франков, уверяю вас! Гораздо больше!

Но ответ был неизменным:

– Я возьму за нее двести пятьдесят франков и не более.

Что ж, в самом деле, как не ухватиться за такой шанс! Деньги были уплачены, чек подписан, в честь сделки подняли бокал вина, и после этого ризничий словно стал другим человеком. Он перестал горбиться и бросать за спину тревожные взгляды, а однажды даже рассмеялся – или, во всяком случае, попытался это сделать. Наконец Деннистаун поднялся.

– Окажет ли месье мне честь, разрешив проводить его до гостиницы? – спросил ризничий.

– О нет, благодарю вас! До нее меньше сотни ярдов, дорогу я знаю, да и луна светит ярко.

Ризничий повторил свое предложение еще раза три-четыре и выслушал столько же отказов.

– Что ж, тогда месье позовет меня, если... если появится повод. Ему лучше держаться середины дороги – края очень каменистые.

– Всенепременно, – отозвался Деннистаун, которому не терпелось изучить свой трофей в одиночестве, и, зажав книгу под мышкой, направился в коридор.

Тут на его пути оказалась дочь ризничего. Она была взволнована и, казалось, решила сама немного поторговаться – возможно, подобно Гиезию, желая «взять что-нибудь» с чужеземца, которого пощадил ее отец.

– Серебряное распятие и цепочка на шею... не соблаговолит ли месье принять?

Деннистауну, честно говоря, не было от этих безделушек особого проку.

– Чего же мадемуазель просит взамен?

– Ничего – ничего в целом свете. Пускай месье их забирает просто так.

Все это и еще многое другое она произнесла столь несомненно искренним тоном, что Деннистауну оставалось лишь рассыпаться в благодарностях и позволить надеть цепочку себе на шею. Ему все отчетливей казалось, будто он сослужил отцу и дочери какую-то службу и теперь они едва ли знают, как ему за нее отплатить. Когда он спускался с крыльца со своей покупкой, они стояли в дверях, глядя ему вслед, и не уходили до тех пор, пока он не помахал им на прощание с порога «Красной шапочки».

Закончив ужинать, Деннистаун заперся в номере со своим приобретением. Как только он поведал хозяйке трактира, что побывал у ризничего и купил у него старую книгу, женщина начала проявлять к нему недюжинный интерес. А еще ему показалось, что он слышал, как она и вышеупомянутый ризничий торопливо шепчутся в переулке за окном salle à manger^[6], причем закончился их разговор фразой, похожей на «Пьер и Бертран будут спать в доме».

В то же время его все более и более охватывало странное и неприятное чувство – должно быть, нервная реакция на испытанную поначалу радость от находки. Так или иначе, его не отпускало ощущение, будто позади кто-то есть, и он чувствовал себя гораздо комфортнее, сидя спиной к стене. Но это неудобство, конечно же, меркло по сравнению с очевидной ценностью приобретенного им собрания. И вот, как я уже сказал, он остался один в своей спальне и принялся осматривать сокровища каноника Альберика, среди которых каждую минуту находил что-нибудь еще более восхитительное.

– Благослови Боже каноника Альберика! – воскликнул Деннистаун, имевший застарелую привычку разговаривать сам с собой. – Кто знает, где он сейчас! Господи! Хотелось бы мне, чтобы здешняя хозяйка смеялась как-то повеселее; а то кажется, будто в доме мертвец. Еще полтрубки, говоришь? Да, думаю, не повредит. Что же за крестик с такой настойчивостью вручила мне юная особа? Работа, пожалуй, прошлого века. Скорее всего. Не слишком удобно таскать его на шее – уж больно тяжел. Наверняка ее отец носил эту штуку долгие годы. Пожалуй, стоит почистить, прежде чем убирать в ящик.

Сняв распятие, он положил его на стол, и тут вдруг его внимание привлек некий предмет, лежащий на красном сукне возле его левого локтя. С бессчетной быстротой в уме Деннистауна пронеслись две-три догадки о том, что это может быть.

– Перочистка? Нет, откуда ей взяться в этом доме. Крыса? Нет, слишком черна. Большой паук? От души надеюсь, что это не... нет. Боже мой! Рука! Рука, точно как на том рисунке!

Еще одно бесконечно короткое мгновение он смотрел на нее. Тусклая, бледная кожа, под которой скрывались лишь кости и мускулы возмутительной мощи; жесткие черные волосы, слишком длинные, чтобы расти на человеческой руке; ногти, резко загнутые на кончиках пальцев – серые, грубые и ороговевшие.

Он вскочил; сердце его стискивал смертельный, неописуемый ужас. Существо, левая рука которого лежала на столе, начало распрямляться во весь рост за спинкой его стула; правая рука твари нависала над головой Деннистауна. Изодранная темная накидка, жесткая черная шерсть – все выглядело точно таким, как на рисунке. Нижняя челюсть казалась узкой и – какие же подобрать слова? – недоразвитой, словно звериная; за черными губами виднелись зубы; нос отсутствовал. Но самой кошмарной чертой его облика были горящие желтым огнем глаза с угольно-черными зрачками, светившиеся ненавистью и желанием уничтожить все живое. В них читалось подобие разума – выше звериного, но ниже человеческого.

Это ужасное зрелище вызвало у Деннистауна сильнейший физический страх и одновременно глубочайшее душевное отвращение. Как ему быть? Что он может сделать? Впоследствии он так и не сумел вспомнить толком, какие слова произнес, но твердо знал, что что-то сказал и слепо потянулся за серебряным распятием. От осознания того, что демон движется в его сторону, Деннистаун испустил крик – вопль зверя в ужасной агонии.

Пьер и Бертран – двое коренастых ребят, прислуживавших в трактире, – ворвались в комнату, но никого не увидели, однако ощутили, как нечто проскользнуло мимо, оттолкнув их в стороны. Деннистауна они нашли без чувств и просидели с ним всю ночь, пока около девяти утра в Сен-Бертран не явились его оксфордские приятели. К этому времени хоть нервное потрясение отступило не до конца, но он уже почти пришел в себя, и друзья поверили его рассказу – однако лишь после того, как своими глазами увидели рисунок и побеседовали с ризничим.

Почти на заре тот под каким-то предлогом явился в трактир и с глубочайшим интересом выслушал рассказ о случившемся от хозяйки. Никаких признаков удивления он не выказал.

– Это он... это он! Я тоже его видел, – только и сказал старичок, а все дальнейшие расспросы удостаивал лишь одним ответом: «Deux fois je l’ai vu; mille fois je l’ai senti»^[7]. Он ни слова не проронил о происхождении книги и отказался поведать хоть какие-то подробности того, что испытал сам. – Скоро я усну, и сон мой будет сладок. Зачем вы меня тревожите? – сказал он^[8].

Мы никогда не узнаем, что пережили он или каноник Альберик де Молеон. На обороте этого ужасного рисунка были начертаны строки, которые, может статься, способны пролить свет на случившееся:

Я так и не понял до конца, какого мнения придерживался сам Деннистаун об изложенных здесь событиях. Однажды он процитировал мне отрывок из Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Есть ветры, которые созданы для отмщения и в ярости своей усиливают удары свои». В другой раз он сказал: «Исайя был весьма здравомыслящим человеком; и разве не упоминал он о ночных чудовищах, живущих в развалинах Вавилона? Эти вещи выше нашего сегодняшнего понимания».

И еще кое-что, чем он со мною поделился, немало впечатлило меня и вызвало мое сочувствие. В прошлом году мы ездили в Комменж, чтобы поглядеть на место захоронения каноника Альберика. Это величественный мраморный саркофаг, украшенный скульптурным изображением каноника в большом парике и сутане, под которым высечена цветистая похвала его достижениям. Я видел, как Деннистаун имел довольно длительную беседу с викарием собора, а когда мы уезжали, он сказал мне:

– Надеюсь, что не сделал ничего дурного – вы ведь знаете, я пресвитерианец... Но... как я понял... они проведут «мессу и погребальную службу» за упокой души Альберика де Молеона. – А потом добавил с легким северобританским акцентом: – Понятия не имел, что это такое дорогостоящее дело.

Сегодня книга находится в собрании Вентворта в Кембридже. Деннистаун сфотографировал рисунок, а потом сжег его, когда покидал Комменж после своего первого визита.

Потерянные сердца^[10]

Насколько мне удалось установить, был сентябрь 1811 года, когда у входа в Эсуорби-Холл, в самом сердце Линкольншира, остановился дилижанс. Из него тотчас же выпрыгнул мальчик, который был единственным пассажиром дилижанса. Он позвонил в дверной колокольчик и в ожидании, пока открыли дверь, огляделся с живейшим интересом. Мальчик увидел перед собой высокий прямоугольный дом из красного кирпича, построенный в царствование королевы Анны; к нему был добавлен портик с каменными колоннами в стиле классицизма 1790 года. Окон с белыми деревянными рамами было множество – и высоких, и низких. Фасад дома венчал фронтон с круглым окошком. Имелось еще два крыла, левое и правое, которые были соединены застекленными галереями и поддерживались колоннадой. В них, очевидно, размещались конюшня и различные службы при доме. На обоих крылах красовались декоративные купола с золоченым флюгером.

Оконные стекла здания пламенели в лучах заката. Близ Холла протянулся парк, в котором стояло множество дубов. Ели, его окаймлявшие, вырисовывались на фоне неба. Часы на церковной башне, затерявшейся среди деревьев на опушке парка, так что виден был лишь золоченый флюгер, сверкавший в предвечернем свете, пробили шесть, и звук этот был приглушен ветром. Все это вместе производило благостное впечатление, хотя и тронутое печалью, присущей вечерам ранней осенью. Она передалась мальчику, стоявшему на крыльце.

Он прибыл в дилижансе из Уорвикшира. Полгода назад мальчик осиротел. Теперь же он приехал в Эсуорби, чтобы поселиться здесь по приглашению своего пожилого родственника, мистера Абни. Это великодушное предложение было неожиданным, ибо все, кто знал мистера Абни, считали его отшельником, размеренный образ жизни которого был бы нарушен вторжением маленького мальчика. Вообще-то мало что было известно о характере и занятиях мистера Абни. Один профессор, преподававший в Кембридже греческий, сказал однажды, что никто не знает о религиозных верованиях поздних язычников больше, чем владелец Эсуорби. Несомненно, в его библиотеке были все доступные в то время книги, имеющие отношение к орфическим таинствам^[11] и гимнам, поклонению Митре^[12] и неоплатонистам^[13]. В вестибюле с мраморным полом стояла чудесная скульптурная группа, изображавшая Митру, который убивает быка. Ее доставили из Леванта, что повлекло за собой большие расходы для владельцев Холла. Его собственное описание этой скульптуры было опубликовано в «Джентльменз мэгэзин»^[14]. Он написал также ряд замечательных статей в «Критикл мьюзиум» о суевериях римлян периода Восточной Римской империи. Короче говоря, мистера Абни считали книжным червем, поэтому его соседей очень удивило, что он и вообще-то знал о своем осиротевшем маленьком родственнике, Стивене Элиоте, а тем более вызвался предоставить ему кров в Эсуорби-Холле.

Но что бы ни думали соседи, мистер Абни собрался оказать своему юному родственнику радушный прием. Это был высокий худой человек с суровым выражением лица. В ту самую минуту, как открылась парадная дверь, он буквально вылетел из своего кабинета, на ходу потирая руки от восторга.

– Как дела, мой мальчик? Все в порядке? Сколько тебе лет? – осведомился он. – То есть я хотел спросить, не слишком ли утомило тебя путешествие. Надеюсь, усталость не помешает тебе отужинать?

– Благодарю вас, сэр, – ответил мастер Элиот. – Я прекрасно себя чувствую.

– Молодец! – похвалил его мистер Абни. – А сколько тебе лет, мой мальчик?

Было несколько странно, что он уже второй раз задает этот вопрос в первые же минуты знакомства.

– В следующий день рождения мне исполнится двенадцать, – ответил Стивен.

– А когда твой день рождения, мой милый мальчик? Одиннадцатого сентября, вот как. Это хорошо, это очень хорошо. Почти через год, не так ли? Мне нравится – ха, ха! – нравится заносить подобные вещи в свою записную книжку. Ты уверен, что двенадцать? Это точно?

– Да, я совершенно уверен, сэр.

– Так, так! Паркс, отведите его к миссис Банч, и пусть он выпьет чаю, поужинает – в общем, вы поняли.

– Да, сэр, – ответствовал степенный Паркс и повел Стивена в комнаты, отведенные для слуг.

Миссис Банч была самой уютной и приветливой особой из всех, с кем довелось общаться Стивену в Эсуорби. Он сразу же почувствовал себя как дома, а через четверть часа они уже подружились и оставались друзьями и дальше. Миссис Банч родилась в этой округе лет за пятьдесят пять до того дня, как сюда прибыл Стивен, а в Холле жила уже двадцать лет. Поэтому уж если кто и знал все углы и закоулки этого дома и округи, так это миссис Банч. При этом она охотно делилась своими сведениями с другими.

Поскольку Стивен был непоседливым и любознательным мальчуганом, он жаждал узнать побольше о Холле и садах вокруг дома.

– Кто построил храм в конце лавровой аллеи? Что за старик изображен на картине, висящей на лестнице? Он сидит за столом, а под рукой у него череп.

Мальчик получил ответы на эти вопросы и еще великое множество других благодаря обширным познаниям миссис Банч. Однако случались и иные, ответить на которые было затруднительно.

Как-то раз в ноябре Стивен сидел вечером у камина в комнате экономки, предаваясь размышлениям.

– Мистер Абни хороший человек, и он попадет на небо? – вдруг спросил мальчик с той удивительной детской верой в способность взрослых отвечать на подобные вопросы, решение которых, как известно, зависит совсем от другого суда.

– Хороший? Господь да благословит это дитя! – воскликнула миссис Банч. – Хозяин на редкость добрая душа! Разве я тебе не рассказывала о том мальчике, которого он привел с улицы семь лет назад? И о девочке, взятой в дом через два года после того, как я стала здесь служить?

– Нет, миссис Банч, расскажите мне о них сию же минуту!

– Ну, о той девочке я помню не так уж много, – начала миссис Банч. – Знаю только, что однажды хозяин привел ее, возвращаясь с прогулки. Он отдал распоряжение миссис Эллис, тогдашней экономке, позаботиться об этой девочке. А у бедняжки не было ни одной родной души – она мне сама так сказала. Так вот, прожила она у нас недели три, а потом то ли сказалась цыганская кровь, то ли что еще, только в одно прекрасное утро она встала спозаранку, когда все мы еще спали, и больше я ее не видела. Хозяин так расстроился! Он велел почистить дно прудов. А я вот думаю, ее увели цыгане: в ночь, когда она пропала, битый час они пели вокруг дома, а Паркс уверяет, будто слышал, как они в то утро перекликались в лесах. О господи! Она была странной девочкой, все молчит, бывало, но я к ней очень привязалась – она сделалась совсем домашней, просто удивительно!

– А что стало с тем мальчиком? – задал очередной вопрос Стивен.

– Этот бедняжка! – вздохнула миссис Банч. – Он был иностранец, и звали его Джованни. Как-то раз, в зимний день, он играл на своей лютне около подъездной аллеи, тут его хозяин и увидел и ну расспрашивать: откуда он, да сколько ему лет, куда держит путь и где его родня – да все так ласково. Но и с ним вышло не лучше. Они дикие, эти иностранцы, и однажды утром он исчез так же, как девочка. Мы потом целый год ломали голову над тем, куда он ушел и что поделывает: ведь он не захватил свою лютню, она так и лежит на полке.

Остаток вечера Стивен то расспрашивал миссис Банч, то пытался извлечь какие-нибудь звуки из лютни.

В ту ночь ему приснился любопытный сон. На верхнем этаже дома, где находилась его спальня, в конце коридора была ванная, которой не пользовались. Дверь была всегда заперта, но поскольку верхняя часть застеклена, а муслиновые занавески сняты, можно было заглянуть и увидеть справа у стены оцинкованную ванну, головой к окну.

В ту ночь, о которой я веду речь, Стивену Элиоту почудилось, будто он стоит у двери ванной. В окно светила луна, и сквозь застекленную дверь он увидел фигуру, лежавшую в ванне.

То, во что он вглядывался, напоминает мне увиденное когда-то в знаменитых склепах церкви Св. Механа^[15] в Дублине. Эти склепы обладают ужасающей особенностью веками оберегать трупы от разложения. То была неописуемо тощая и трогательная фигура цвета пыли, завернутая в какое-то подобие савана. Тонкие губы искривила слабая улыбка, от которой бросало в дрожь; руки были крепко прижаты к груди – слева, там, где сердце.

Стивен смотрел на эту фигуру, и вдруг с ее губ сорвался еле слышный стон, а руки шевельнулись. Мальчик отпрянул от этого жуткого зрелища, вдруг поняв, что действительно стоит босиком на холодном полу в коридоре, а в окно ярко светит луна. С редким мужеством для мальчика его лет он приблизился к двери ванной, чтобы убедиться, что фигура из его сна действительно там. Ее не было, и Стивен вернулся в постель.

На следующее утро его рассказ произвел столь сильное впечатление на миссис Банч, что она даже снова повесила муслиновые занавески на дверь ванной. А мистер Абни, которому Стивен поведал о своем приключении, очень заинтересовался и внес его в свою записную книжку.

Приближалось весеннее равноденствие, о чем мистер Абни часто напоминал своему родственнику, добавляя, что древние считали это время опасным для юных. Он советовал Стивену беречь себя и запирать дверь спальни на ночь. А еще он говорил, что у Цензорина^[16] есть на это счет ценное замечание. Примерно в это же время имели место два случая, которые очень впечатлили Стивена.

Первый произошел после удивительно беспокойной и тяжелой ночи, которую провел Стивен. Правда, он не мог припомнить, снилось ли ему что-нибудь.

На следующий вечер миссис Банч чинила его ночную рубашку.

– Боже правый, мастер Стивен! – не выдержала она наконец. – Как это вы ухитрились так разодрать свою ночную сорочку? Подумать только, сколько из-за вас хлопот у бедных слуг, которые вынуждены без конца чинить да штопать!

На рубашке и в самом деле было множество разрезов и прорех, с которыми могла справиться только искусная игла. Они были сосредоточены в левой части груди. Это были длинные параллельные разрезы, и кое-где ткань была прорвана насквозь. Стивен сказал лишь, что понятия не имеет, откуда они взялись. Он был уверен, что прошлой ночью их не было.

– Знаете, миссис Банч, – продолжал он, – точно такие же царапины я видел на двери своей спальни снаружи. Уж тут-то я точно ни при чем.

Миссис Банч смотрела на него, разинув рот от изумления. Затем, схватив свечу, она поспешно вышла из комнаты. Послышались ее шаги на лестнице: она поднималась на верхний этаж. Через несколько минут миссис Банч спустилась.

– Ну и ну, мастер Стивен, – сказала она. – Представить себе не могу, откуда бы там взяться этим царапинам. Для кошек и собак слишком высоко, о крысах я уж не говорю. Точно такие царапины, как от ногтей китайца. Нам об этом рассказывал мой дядюшка, который торговал чаем, – мы были тогда совсем малышки. На вашем месте я бы ничего не говорила хозяину, мастер Стивен, дорогой мой. Просто поверните ключ в замке, когда пойдете спать.

– Я так всегда и делаю, миссис Банч, как только прочитаю молитвы.

– Вот и славно. Всегда читайте молитвы, тогда никто не сможет сделать вам ничего плохого.

И с этими словами миссис Банч снова принялась за сорочку и чинила ее, погруженная в раздумья, пока не пришло время ложиться спать. Это было в пятницу вечером, в марте 1812 года.

На следующий вечер традиционный диалог Стивена и миссис Банч был внезапно прерван появлением Паркса, дворецкого. Как правило, он держался особняком, пребывая у себя в буфетной. Он не заметил Стивена. Паркс был взволнован, и речь его была не так степенна, как обычно.

– Пусть хозяин сам ходит за своим вином, если ему угодно. – Таковы были первые слова дворецкого. – Либо я это делаю днем, либо не делаю вообще, миссис Банч. Не знаю, что там происходит. Очень похоже на крыс, а быть может, по винному погребу гуляет ветер. Только я уже не так молод и проворен, как бывало.

– Мистер Паркс, вы же знаете, что крысы в Холле не водятся.

– Я этого не отрицаю, миссис Банч. Само собой, мне не раз доводилось слушать рассказы парней с судоверфи о говорящей крысе. Прежде я никогда я этому не верил, но сегодня, если бы только я унизился настолько, чтобы приложить ухо к двери в дальней части погреба, то вполне мог бы услышать, о чем там идет речь.

– Ох, мистер Паркс, просто терпения с вами не хватает! Что за дикие фантазии! Вот уже действительно придумали: крысы, болтающие в винном погребе!

– Ладно, миссис Банч, у меня нет никакого желания с вами спорить. Скажу только, что если вы спуститесь в дальний погреб и приложите ухо к двери, то увидите, что я прав.

– Какую чушь вы несете, мистер Паркс! Негоже детям слушать такое! Вы же насмерть пугаете мастера Стивена.

– Как! Мастера Стивена? – переспросил Паркс, наконец заметив мальчика. – Мастер Стивен прекрасно знает, что я вас разыгрываю, миссис Банч.

На самом деле мастеру Стивену было известно слишком многое, чтобы он поверил, будто мистер Паркс собирается кого-то разыгрывать. Его заинтриговал рассказ дворецкого, да и не слишком понравился. Однако, несмотря на упорные расспросы, ему не удалось вытянуть из мистера Паркса подробности того, что же с ним случилось в винном погребе.

Итак, сейчас мы добрались до 24 марта 1812 года. В этот день произошло много любопытного, чему Стивен стал свидетелем. День был ветреный, дом и сады окутала какая-то тревожная атмосфера. Когда Стивен стоял у ограды, окружавшей участок при доме, и смотрел на парк, ему казалось, что ветер гонит мимо него бесконечную процессию бесплотных людей; они бесцельно неслись куда-то и тщетно пытались остановиться, ухватившись за что угодно, и снова соприкоснуться с миром живых, который покинули когда-то.

После ленча мистер Абни сказал:

– Стивен, мой мальчик, не смог бы ты зайти ко мне в кабинет сегодня в одиннадцать часов вечера? До этого времени я буду занят, а мне бы хотелось показать тебе кое-то, связанное с твоим будущим. Весьма важно, чтобы ты об этом узнал. Но ты не должен упоминать о моей просьбе ни при миссис Банч, ни при ком-то еще в этом доме. И будет лучше, если ты удалишься в свою комнату в обычное время.

Вот это да! Стивен с радостью ухватился за возможность не ложиться спать до одиннадцати часов. Перед тем как подняться по лестнице к себе, в тот вечер он заглянул в приоткрытую дверь библиотеки и увидел жаровню, которую часто замечал в углу. Сейчас она находилась перед камином, а на столе стояла чаша из позолоченного серебра, наполненная красным вином; рядом с ней лежало несколько исписанных листов бумаги. Мистер Абни ссыпал на жаровню какие-то благовония как раз в тот момент, когда Стивен проходил мимо, но он, вероятно, не заметил мальчика.

Ветер стих, светила полная луна. Часов в десять Стивен стоял у открытого окна своей спальни и озирал окрестности. Хотя ночь была тихой, таинственные обитатели лесов, залитых лунным светом, никак не могли уняться. Время от времени из-за пруда долетали какие-то странные крики, словно там заблудились отчаявшиеся найти дорогу путники. Возможно, то были совы или водяные птицы, однако те издавали совсем иные звуки. Они все ближе и ближе. Теперь они доносятся с ближнего берега пруда. А вот уже в кустарнике. Внезапно крики прекратились. Однако в ту самую минуту, когда Стивен собирался закрыть окно и возобновить чтение «Робинзона Крузо», он увидел две фигуры, стоявшие на посыпанной гравием террасе с той стороны Холла, где сад. Это были мальчик и девочка, которые стояли рядом, глядя на окна дома. Что-то в облике девочки напоминало фигуру в ванне из сна Стивена. Мальчик внушал ему более сильный страх.

В то время как девочка стояла неподвижно, со слабой улыбкой прижав обе руки к сердцу, тоненький черноволосый мальчик в поношенной одежде воздел руки, и в позе его были выражены угроза, какой-то неутолимый голод и страстное томление. Луна освещала его руки, почти прозрачные, и Стивен увидел, что ногти у него чудовищно длинные и сквозь них проходит свет. Весь его вид с воздетыми руками вызывал ужас; на груди слева зияла черная дыра. Стивен скорее не слухом, а краем сознания уловил один из тех тоскливых воплей отчаяния, что весь вечер оглашали леса Эсуорби. В следующее мгновение эта жуткая пара быстро и бесшумно двинулась по сухому гравию и скрылась из виду.

Хотя Стивен был насмерть перепуган, он решил взять свою свечу и отправиться в кабинет мистера Абни, так как приближалось назначенное ему время. Дверь библиотеки, служившей также кабинетом, выходила в передний холл, и Стивен, подгоняемый ужасом, быстро до нее добрался. Но войти в кабинет оказалось не так-то легко. Дверь была, как всегда, не заперта, в этом он был уверен, поскольку ключ торчал снаружи. Мальчик несколько раз постучался, но ответа не было. Мистер Абни был занят: он с кем-то разговаривал. Что же там происходит? Почему он пытается что-то выкрикнуть? И отчего его голос замер? Он тоже увидел таинственных детей? Тут все стихло, и когда Стивен в страхе толкнул дверь, она подалась.

На столе в кабинете мистера Абни были найдены бумаги, которые прояснили все случившееся для Стивена Элиота, когда он повзрослел настолько, что смог их понять. Самыми важными были следующие абзацы:

Мистера Абни нашли сидящим в его кресле. Голова была откинута, а на лице запечатлелись ярость, страх и ужасная боль. Слева на груди зияла чудовищная рваная рана, обнажившая сердце. На руках покойного не было крови, и длинный нож, лежавший на столе, был совершенно чистым. Такие раны могла нанести дикая кошка. Окно кабинета было открыто, и, по мнению коронера, мистер Абни принял смерть от какого-то дикого существа. Однако, изучив бумаги, которые я сейчас процитировал, Стивен Элиот пришел к совсем иному выводу.

Меццо-тинто^{[19] [20]}

Когда-то я имел удовольствие поведать вам о приключении, случившемся с моим другом Деннистауном при поисках произведений искусства для музея в Кембридже.

Хотя по возвращении в Англию он и не сделал эту историю достоянием гласности, однако и не утаил ее от своих многочисленных друзей. В их число входил джентльмен, занимавший в то время должность директора художественного музея в другом университете. Несомненно, эта история должна была произвести сильное впечатление на человека, который был в некотором роде коллегой Деннистауна. Он от всей души надеялся, что с ним не приключится ничего подобного, и утешался тем, что в его обязанности не входило приобретение древних рукописей для своего учебного заведения – этим занималась библиотека. Пусть ее сотрудники обшаривают темные закоулки континента в поисках рукописей, если им угодно. Он был рад, что в его задачи входило лишь приумножение и без того уже непревзойденной коллекции топографических рисунков и гравюр, принадлежавших его музею. Однако, как выяснилось, даже в столь мирной и уютной области могут таиться подводные рифы, с чем и пришлось внезапно столкнуться мистеру Уильямсу.

Тем, кто питает хотя бы умеренный интерес к приобретению топографических картин, известно о существовании одного лондонского торговца, помощь которого в этом деле невозможно переоценить. Мистер Дж. У. Бритнел с небольшими перерывами публикует прекрасные каталоги обширного и постоянно пополняющегося фонда гравюр, планов и старинных эскизов, на которых изображены особняки, церкви и города в Англии и Уэльсе. Разумеется, эти каталоги были основой основ для мистера Уильямса, но так как в его музее уже хранилось огромное собрание топографических картин, он, хотя и был постоянным клиентом, покупал мало. Он скорее заполнял пробелы своего фонда с помощью мистера Бритнела, нежели приобретал раритеты.

Итак, в феврале прошлого года мистер Уильямс обнаружил на своем столе в музее каталог из магазина мистера Бритнела, а также отпечатанное на машинке письмо от самого торговца. Вот что там говорилось:

Найти в каталоге № 978 было для мистера Уильямса минутным делом, и он прочитал следующее описание:

В гравюре не было ничего особенного, так что цена казалась завышенной. Однако мистер Бритнел, хорошо знавший свое дело и своего клиента, по-видимому, был о ней высокого мнения. Вследствие этого мистер Уильямс написал открытку с просьбой выслать эту гравюру для ознакомления вместе с другими гравюрами и эскизами, значившимися в каталоге. И затем он, вовсе не охваченный нетерпением ожидания, приступил к своим обычным трудам.

Любая посылка имеет обыкновение прибывать на день позже, чем ожидаешь, и посылка мистера Бритнела не явилась исключением из правила – кажется, именно так звучит эта расхожая фраза. Посылка пришла в музей с дневной почтой в субботу после того, как мистер Уильямс уже ушел с работы. Служитель доставил ее в апартаменты мистера Уильямса в колледже, чтобы ему не пришлось ждать все воскресенье. Таким образом, он смог бы взглянуть на содержимое посылки и вернуть то, что не собирался приобретать для музея. Здесь мистер Уильямс и обнаружил ее, когда пришел домой вместе с другом, которого пригласил на чай.

Единственная вещь из этой посылки, представляющая для меня интерес, – это довольно большое меццо-тинто в черной раме. Я уже процитировал краткое описание этой гравюры из каталога мистера Бритнела. Можно остановиться еще на нескольких деталях, хотя и вряд ли могу надеяться, что они предстанут перед вашим взором так же четко, как пред моим. Сегодня почти такую же можно увидеть в залах многих постоялых дворов или в коридорах загородных особняков. Это было посредственное меццо-тинто, а посредственное меццо-тинто, пожалуй, худшая из гравюр. На ней был изображен фасад не очень большого помещичьего дома прошлого века с тремя рядами окон, окруженных рустовкой. На парапете красовались по углам шары и вазы, а в центре дома был маленький портик. По обе стороны стояли деревья, а перед домом была обширная лужайка. На узких полях меццо-тинто была выгравирована надпись: «Это создал А. У. Ф.» – и больше ничего. В целом создавалось впечатление, что это работа любителя. «И о чем только думал мистер Бритнел, запрашивая два фунта два шиллинга за подобную гравюру?» – удивлялся мистер Уильямс. Он перевернул ее, и при этом вид у него был весьма презрительный. На обратной стороне он увидел бумажный ярлык, левая часть которого была оторвана. Осталось лишь окончание двух строк: от первой – «...нгли-Холл», от второй – «...ссекс».

Пожалуй, имело смысл идентифицировать изображенный особняк, что легко можно было сделать с помощью словаря географических названий, а затем отослать гравюру мистеру Бритнелу, присовокупив пару замечаний относительно суждения этого джентльмена.

Мистер Уильямс зажег свечи, так как уже стемнело, приготовил чай и налил чашку своему другу, с которым перед тем играл в гольф. (Власти этого университета отдавали предпочтение такому виду досуга.) Друзья пили чай, ведя беседу, которую любители гольфа могут вообразить сами; имеющий же совесть писатель не должен мучить ею читателей, далеких от гольфа.

В заключение было сказано, что некоторые удары могли быть и получше; впрочем, в ряде критических ситуаций обоим игрокам было отказано в везении, на которое вправе надеяться человеческое существо. Именно в этот момент друг – назовем его профессор Бинкс – взял в руки гравюру в раме и осведомился:

– Что это за место, Уильямс?

– Именно это я и хочу выяснить, – ответил Уильямс, подходя к книжной полке за словарем географических названий. – Посмотрите на обратную сторону. Какой-то «...нгли-Холл» не то в Суссексе, не то в Уэссексе. Как видите, оторвана половина названия. Вы, случайно, не знаете это место?

– Наверное, гравюра прибыла от того самого Бритнела, не так ли? – предположил Бинкс. – Это для музея?

– Думаю, мне бы следовало купить эту гравюру, если бы цена была пять шиллингов, – ответил Уильямс, – но по какой-то неведомой мне причине он запросил две гинеи. Понятия не имею почему. Это посредственная гравюра, и тут нет ни одной фигуры, чтобы как-то оживить ее.

– Пожалуй, она не стоит двух гиней, – согласился Бинкс, – но я считаю, что она не так уж плоха. По-моему, лунный свет совсем недурен. И мне кажется, что тут были фигуры или по крайней мере одна фигура – у нижнего края.

– Ну-ка, посмотрим, – заинтересовался Уильямс. – Да, свет в самом деле изображен довольно искусно. А где же ваша фигура? Да, да! Тут только голова, на переднем плане.

У самого края гравюры действительно было черное пятнышко – закутанная голова мужчины или женщины, обращенная затылком к зрителю, а лицом – к дому.

Уильямс не заметил ее прежде.

– И тем не менее, – упорствовал он, – хотя гравюра и выполнена более искусно, чем мне казалось, не могу же я потратить целых две гинеи из музейных денег на изображение особняка, мне неизвестного.

Профессору Бинксу нужно было заняться своей работой, и вскоре он удалился. Близилось время обеда в университетской столовой, а Уильямс все еще тщетно пытался определить, какое место изображено на гравюре. «Если бы только перед «нг» осталась гласная, было бы гораздо легче, – размышлял он. – А так это может быть что угодно, от Гестингли до Лэнгли, к тому же полно других названий с этим окончанием, и вовсе мне неведомых. К сожалению, у этого дурацкого справочника нет алфавитного указателя окончаний».

Обед в колледже мистера Уильямса был в семь часов. Не стоит его описывать, тем более что за столом он встретился с коллегами, с которыми днем играл в гольф. Они перебрасывались словами, не имеющими никакого отношения к нам, зато напрямую связанными с гольфом.

После обеда они провели около часа в профессорской, а вечером несколько человек собралось в апартаментах Уильямса. Не сомневаюсь, что там играли в вист и курили. В перерыве между этими занятиями Уильямс не глядя взял со стола меццо-тинто и передал его лицу, проявлявшему умеренный интерес к искусству. Он сообщил при этом, откуда взялась гравюра, а также рассказал подробности, уже известные нам.

Этот джентльмен небрежно принял ее, взглянул не без любопытства и сказал:

– Это очень хорошая работа, Уильямс. В ней присутствует атмосфера периода романтизма. Как мне кажется, великолепно удался свет, а фигура на переднем плане хоть и слишком гротескна, но очень выразительна.

– Да, не правда ли? – согласился Уильямс, который как раз в эту минуту угощал собравшуюся компанию виски с содовой и потому не мог подойти, чтобы снова посмотреть на меццо-тинто.

Было довольно поздно, и гости собирались расходиться. Когда они откланялись, Уильямсу пришлось написать пару писем и доделать кое-что по работе. Наконец, уже после полуночи, ему захотелось спать, и он погасил лампу после того, как зажег свечу, с которой всегда отправлялся в спальню. Гравюра лежала на столе, там, где оставил последний, кто смотрел на нее. Взгляд Уильямса упал на меццо-тинто, когда он гасил лампу. От увиденного он чуть не выронил свечу, и, как теперь уверяет, непременно лишился бы чувств, если бы остался в темноте. Но поскольку этого не случилось, Уильямс нашел в себе силы поставить свечу на стол и хорошенько рассмотрел гравюру. Этого не могло быть, и все же совершенно определенно было. В середине лужайки перед неизвестным домом появилась фигура, хотя в пять часов там не было никого. Она ползла на четвереньках к дому. На ней было какое-то странное черное одеяние с белым крестом на спине.

Не знаю, какая линия поведения была бы идеальной в данной ситуации. Могу лишь сказать, как именно поступил мистер Уильямс. Взяв гравюру за уголок, он прошел с ней через коридор в другую половину своих апартаментов. Там он положил ее в ящик стола, запер ящик и все двери и отправился спать. Однако прежде он написал отчет о поразительных изменениях, которые претерпела гравюра с тех пор, как попала к нему в руки, и поставил свою подпись.

Он долго не мог заснуть. Утешало лишь то, что свидетелем странного поведения гравюры был не он один. Человек, рассматривавший ее в тот вечер, явно видел то же, что и он. В противном случае Уильямс мог бы заподозрить, что с его глазами или рассудком не все в порядке. К счастью, такая возможность исключалась. Утром он сделает две вещи. Во-первых, нужно как можно тщательнее изучить гравюру, пригласив для этой цели свидетеля; во-вторых, следует попытаться выяснить, что за дом на ней изображен. Он пригласит своего соседа Нисбета позавтракать вместе, а затем проведет утро за словарем географических названий.

Нисбет, который не был занят, явился около половины десятого. За завтраком Уильямс ни словом не обмолвился о меццо-тинто, разве что сказал, что у него есть одна гравюра и ему хотелось бы услышать мнение Нисбета, однако те, кто знаком с университетской жизнью, легко могут себе представить восхитительное разнообразие тем, которые охватывает беседа двух профессоров Кентерберийского колледжа за завтраком в воскресное утро. Вряд ли они обошли вниманием хотя бы одну – от гольфа до тенниса. Но я вынужден заметить, что Уильямс пребывал в смятении: его мысли были сосредоточены на той в высшей степени странной гравюре, что лежала сейчас в ящике стола лицевой стороной вниз в комнате напротив.

Наконец была зажжена утренняя трубка и настала минута, которой ждал Уильямс. В сильном волнении он перебежал через коридор, дрожащими руками отпер ящик стола и, взяв гравюру все еще лицевой стороной вниз, помчался обратно и вложил ее в руки Нисбета.

– А теперь, Нисбет, – попросил он, – я хочу, чтобы вы мне рассказали как можно точнее, что именно видите на этой гравюре. Опишите ее подробно, если не возражаете. Позже я объясню вам, зачем это нужно.

– Я вижу загородный дом, – начал Нисбет, – думаю, английский, в лунном свете.

– Лунный свет? Вы в этом уверены?

– Абсолютно. По-видимому, луна на ущербе, раз уж вам нужны детали, и в небе тучи.

– Хорошо, продолжайте. Готов поклясться, – сказал Уильямс в сторону, – что никакой луны и в помине не было, когда я увидел гравюру впервые.

– Пожалуй, я мало что могу добавить, – продолжал Нисбет. – У дома один-два-три ряда окон, по пять в каждом, за исключением нижнего, где вместо среднего окна крыльцо, и...

– А как насчет фигур? – с тревожным интересом спросил Уильямс.

– Их тут нет, – ответил Нисбет, – но...

– Как! Никакой фигуры на траве, на переднем плане?

– Нет.

– Вы поклянетесь в этом?

– Конечно. Но тут есть кое-что еще.

– Что же?

– Одно окно на первом этаже, которое слева от двери, открыто.

– В самом деле? Боже мой! Должно быть, он вошел! – в волнении воскликнул Уильямс. Он поспешно подошел к дивану, на котором сидел Нисбет, и выхватил у него гравюру, чтобы убедиться самому.

Нисбет был прав: никакой фигуры не наблюдалось, а окно было открыто. Уильямс с минуту безмолвствовал, с изумленным видом рассматривая меццо-тинто, затем подошел к письменному столу и начал что-то писать. Закончив, он дал Нисбету две бумаги и попросил подписать одну из них – это было описание гравюры, сделанное самом Нисбетом, которое мы только что слышали. Вторую бумагу, написанную Уильямсом прошлой ночью, он дал ему прочесть.

– Что бы это могло значить? – спросил Нисбет.

– Да, вот именно, – сказал Уильямс. – Я должен сделать три вещи. Во-первых, нужно выяснить у Гарвуда (это был его вчерашний гость, любитель искусства), что он видел. Во-вторых, следует сфотографировать гравюру, пока она не претерпела дальнейших изменений. И, в-третьих, я должен узнать, что это за место.

– Я могу сфотографировать ее сам, – предложил Нисбет, – и непременно это сделаю. Но у меня такое чувство, будто мы являемся свидетелями трагедии. Вопрос в том, разыгралась ли она уже или только готовится? Вам нужно выяснить, где это место. Да, – продолжил он, снова взглянув на гравюру, – он вошел и, если не ошибаюсь, в одной из комнат наверху случится беда.

– Вот что я вам скажу, – начал Уильямс. – Я отнесу гравюру к старому Грину (старший член совета кафедры, который много лет был казначеем). – Вполне вероятно, что он знает это место. У нас есть собственность в Эссексе и Суссексе, и он, наверно, в свое время часто бывал в этих двух графствах.

– Да, он и в самом деле может узнать это место, – согласился Нисбет. – Но сначала дайте мне сфотографировать гравюру. Погодите, кажется, Грина сегодня нет. Его не было вчера за обедом, и он, по-моему, сказал, что куда-то уедет на воскресенье.

– Да, это так, – подтвердил Уильямс. – Мне известно, что он уехал в Брайтон. Ладно, тогда вы фотографируйте, а я пока схожу к Гарвуду и выясню, что он видел. Понаблюдайте в мое отсутствие за гравюрой. Я начинаю думать, что две гинеи – не такая уж чрезмерная цена за нее.

Вскоре Уильямс вернулся вместе с Гарвудом. По словам последнего, когда он видел фигуру, она находилась уже не у нижнего края гравюры, но недалеко передвинулась по лужайке. Он помнил белый знак на спине, но не мог с полной уверенностью утверждать, что это был крест. Был составлен и подписан документ, в котором были зафиксированы слова Гарвуда, и Нисбет снова начал фотографировать меццо-тинто.

– Что вы намерены теперь делать? – спросил он. – Собираетесь сидеть и наблюдать за ней весь день?

– Нет, вряд ли, – возразил Уильямс. – Мне думается, что нам предстоит увидеть все до конца. Видите ли, прошлой ночью и сегодня утром было достаточно времени, но с тех пор, как я видел гравюру в последний раз, мало что произошло – только вошло в дом это создание. За это время оно вполне могло закончить свое дело и вернуться к себе. Однако открытое окно, надо думать, означает, что оно еще в доме. Поэтому я с легким сердцем оставлю гравюру. И, кроме того, она вряд ли сильно изменится в дневное время – если изменится вообще. Мы могли бы сегодня днем совершить прогулку и вернуться к чаю или когда уже стемнеет. Я оставлю ее на этом столе и запру дверь. Сюда может попасть только мой служитель, а больше никто.

Все согласились с тем, что план хорош. Был и еще один плюс: если они проведут день втроем, то ни один из них не проговорится при ком-нибудь о меццо-тинто. А ведь если пойдут слухи, на них набросится Фазматологическое общество^[21].

Итак, мы можем дать троим приятелям передышку до пяти часов.

Примерно в это время они поднимались по лестнице к Уильямсу. Их слегка раздосадовало, что дверь его апартаментов отперта, но они сразу же вспомнили, что по воскресеньям служители приходили за распоряжениями на час раньше, чем в будние дни. Однако их ждал сюрприз. Первое, что они увидели, – это гравюру, прислоненную к стопке книг на столе, как они ее оставили; а второе – служителя Уильямса, который сидел в кресле у стола, вперив в нее взгляд, полный ужаса. Как такое могло случиться? Мистер Фишер (это подлинная фамилия, я ничего не придумываю) слыл слугой с прекрасной репутацией, который по части этикета был образцом для всех своих коллег. Не в его правилах было сидеть в хозяйском кресле или проявлять особый интерес к мебели или картинам хозяина. Да он и сам это почувствовал. Фишер сильно вздрогнул, когда троица вошла в комнату, и с заметным усилием поднялся на ноги. Затем он сказал:

– Прошу прощения, сэр, за такую вольность. Я не должен был усаживаться в ваше кресло.

– Ничего, Роберт, – перебил его мистер Уильямс. – Я все равно собирался спросить ваше мнение об этой гравюре.

– Ну что же, сэр, я, конечно, не ставлю свое мнение супротив вашего, но я бы не повесил такую картинку там, где ее могла бы увидеть моя маленькая дочурка, сэр.

– Не повесили бы, Роберт? А почему?

– Ни за что, сэр. Помню, она, бедняжка, как-то раз увидела Библию, там картинки были не чета этой, так и то нам пришлось сидеть с ней три ночи подряд. А уж если бы она увидала, как этот шкилет, или кто он там такой, уносит бедного малыша, она бы до смерти напугалась. Вы же знаете, что такое дети и как они расстраиваются из-за пустяков. Но вот что я вам скажу, сэр: не место тут для такой картинки, ведь на нее может наткнуться кто-нибудь боязливый. Вам что-нибудь понадобится сегодня вечером, сэр? Благодарю вас, сэр.

И этот превосходный человек продолжил обход своих хозяев. Можно не сомневаться, что джентльмены, которых он покинул, немедленно бросились к гравюре. На ней, как и раньше, были дом, луна на ущербе и плывущие в небе тучи. Окно, которое прежде было открыто, теперь закрыли, и на лужайке снова появилась фигура. Однако теперь она не кралась на четвереньках, а широкими шагами перемещалась на передний план гравюры. Луна была у нее за спиной, а черный капюшон низко надвинут, так что лица было не разглядеть. Однако зрителю хватило и этого высокого выпуклого лба и выбившихся из-под капюшона прядей волос, чтобы не желать большего. Голова была опущена, а руки крепко сжимали какой-то предмет, своими очертаниями напоминавший ребенка. Было неясно, живой он или мертвый. Четко видны были только ноги фигуры, ужасающе тонкие.

С пяти до семи трое друзей сидели, по очереди наблюдая за гравюрой, но она не менялась. Наконец они решили, что ее можно спокойно оставить, а после обеда в университетской столовой все трое вернутся сюда и будут ждать дальнейшего развития событий.

Когда при первой возможности они снова собрались вместе, фигура исчезла, а в доме, освещенном луной, все было спокойно. Не оставалось ничего иного, как провести вечер за словарями географических названий и путеводителями. В конце концов повезло Уильямсу – впрочем, он это заслужил. В половине двенадцатого ночи он прочитал в «Путеводителе по Эссексу» Марри следующие строки:

По-видимому, это было то самое место, и действительно мистер Грин по возвращении сразу же определил, что дом на гравюре – Эннингли-Холл.

– Можно ли как-то объяснить присутствие этой фигуры, Грин? – естественно, задал вопрос Уильямс.

– Точно не знаю, Уильямс. Когда я впервые там оказался – а это было еще до того, как я попал сюда, – местные жители говорили вот что: старый Фрэнсис недолюбливал браконьеров. Когда ему в руки попадал человек, которого он подозревал в этом занятии, того выгоняли из поместья. Таким образом, он постепенно избавился от всех, кроме одного. В те времена сквайры могли проделывать такие вещи, о которых они теперь не смеют и помыслить. А тот человек, от которого Фрэнсису не удалось избавиться, был последним отпрыском старинного рода – такое можно часто встретить в тех краях. Полагаю, когда-то этот род владел тем самым поместьем. Мне помнится, подобное имело место в моем собственном приходе.

– Как тот персонаж в романе «Тэсс из рода д`Эрбервиллей»? – вставил Уильямс.

– Да, пожалуй. Хотя я так и не смог до конца прочесть эту книгу. Так вот, тот парень мог бы показать целый ряд надгробий в церкви, принадлежавших его предкам, и все это озлобило его. Однако Фрэнсису все никак не удавалось добраться до этого браконьера, так как тот никогда не преступал закон. Но однажды ночью лесничий обнаружил его в лесу, на самом краю поместья. Я мог бы и сейчас показать вам это место – оно граничит с землями, когда-то принадлежавшими моему дядюшке. Как вы понимаете, завязалась схватка, и этому Годи (так его звали, да, точно Годи! Я знал, что вспомню!) сильно не повезло. Он застрелил лесничего. А Фрэнсису только этого и надо было – несчастного Годи моментально вздернули. Мне показывали место, где он похоронен, с северной стороны церкви. Вы же знаете, как принято в тех краях: всех, кого повесили или кто покончил с собой, хоронили на той стороне. Считали, что кто-то из друзей Годи (родственников бедняга не имел, ведь он был последним из своего рода, spes ultima gentis^[22]) задумал добраться до сына Фрэнсиса и положить конец его роду. Впрочем, не знаю, слишком уж необычно для эссекского браконьера додуматься до такого. И вообще, сдается мне теперь, что скорее уж сам Годи это и сделал. Уф! Не хочется о таком и думать! Угощайтесь виски, Уильямс!

Об этой истории Уильямс поведал Деннистауну, а через него она стала известна разношерстной компании, в которую входили и я, и один профессор офиологии^[23]. Должен с сожалением заметить, что когда последнего спросили, каково его мнение по этому поводу, он лишь сказал:

– О, эти бриджфордцы чего только не выдумают!

Надо сказать, что на это замечание отреагировали, как оно того заслуживало.

Мне осталось лишь добавить, что сейчас эта гравюра хранится в музее Ашмола^[24]; что ее исследовали на предмет использования в ней симпатических чернил, впрочем, безрезультатно; что мистер Бритнел ничего о ней не знал, кроме того, что она необычна; и что, хотя гравюра находится под неусыпным наблюдением, больше никаких изменений в ней не замечено.

Ясень^[25]

Всем, кто путешествовал по восточной Англии, знакомы небольшие загородные особняки, которых там полно. Это довольно сырые маленькие здания, обычно в итальянском стиле, окруженные парком примерно от восьмидесяти до ста акров. Меня они всегда очень сильно притягивали – с серым частоколом, старыми деревьями, прудом, поросшим камышом, и лесом вдали. Кроме того, мне нравится портик с колоннадой, пристроенный к дому из красного кирпича в стиле эпохи королевы Анны согласно «греческой» моде конца восемнадцатого века, а еще нравится высокий зал, непременно с галереей и маленьким органом. А библиотека, где вы можете найти что угодно, от псалтыри тринадцатого века до Шекспира in quarto^[26]? И, конечно, мне нравятся старинные портреты. Но, пожалуй, больше всего мне нравится воображать, какой была жизнь в таком доме, когда его только что построили. Мне бы хотелось иметь один из таких маленьких особняков и достаточно средств, чтобы его содержать и устраивать скромные приемы для друзей.

Но это было лирическое отступление. Я должен рассказать вам о странных событиях, случившихся в одном из тех домов, которые я попытался описать. Это Кастрингем-Холл в Саффолке. Полагаю, впоследствии в здание было внесено много изменений, но основные приметы остались прежними: итальянский портик; белый прямоугольный дом, который старше изнутри, нежели снаружи; парк, который граничит с опушкой леса, и, наконец, пруд. Однако исчез единственный штрих, который отличал этот дом от других. Если смотреть на дом из парка, то раньше вы видели справа большой старый ясень, росший примерно в шести ярдах от стены и касавшийся здания своими ветвями. Думаю, он стоял там с тех пор, как Кастрингем перестал быть укрепленным замком. Тогда засыпали ров и построили елизаветинский жилой дом. Во всяком случае, в 1690 году это дерево достигло своих окончательных размеров.

В тот год в местах, где был расположен Холл, прошло несколько судебных процессов над ведьмами. Сложно дать справедливую оценку причин, по которым ведьмы вызывали в старые времена всеобщий страх. Быть может, лица, обвиненные в этом преступлении, воображали, что обладают какой-то сверхъестественной силой. Возможно, у них просто было желание причинить вред соседям. Не исключено также, что все признания, которых имеется великое множество, были вырваны под жестокими пытками. Как мне думается, во всем этом до сих пор еще до конца не разобрались. История, которую я собираюсь вам поведать, ставит меня в тупик, так что пусть уж читатель судит сам.

Одна из жертв охоты на ведьм была из Кастрингема. Ее имя было миссис Мозерсоул, и она отличалась от обычных деревенских ведьм лишь тем, что была довольно состоятельной и обладала некоторым влиянием в своей округе. Несколько почтенных фермеров этого прихода приложили все усилия, чтобы спасти ее. Они дали показания в ее пользу и выказали большое беспокойство относительно вердикта жюри присяжных. Но свидетельские показания тогдашнего владельца Кастрингем-Холла, сэра Мэтью Фелла, по-видимому, оказались роковыми для этой женщины. Он показал под присягой, что три раза наблюдал из своего окна, как она в полнолуние собирала маленькие веточки «с ясеня возле моего дома». В одной сорочке, забравшись на ветви, она срезала эти веточки каким-то необычным кривым ножом и при этом разговаривала сама с собой. В каждом из этих случаев сэр Мэтью сделал все возможное, чтобы поймать женщину, но она всегда была начеку и вовремя удирала. Единственное, что он видел, когда спускался в сад, – это зайца, который убегал через парк в сторону деревни.

В третий раз сэр Мэтью бросился вдогонку и прибежал прямо к дому миссис Мозерсоул. Однако ему пришлось стучать в ее дверь четверть часа, пока она не вышла. У нее был очень сердитый вид, и она выглядела заспанной, словно ее подняли с постели. Сэр Мэтью не смог дать внятного объяснения своему ночному визиту.

Главным образом на основании этих свидетельских показаний (хотя очень многие прихожане тоже дали показания, правда, менее необычные) миссис Мозерсоул была признана виновной и приговорена к смерти. Ее повесили через неделю после суда, вместе с пятью или шестью несчастными созданиями, в Бэри-Сент-Эдмундс.

Сэр Мэтью Фелл, который был тогда помощником шерифа^[27], присутствовал при казни. Было сырое мартовское утро и моросил дождь, когда повозка с осужденными поднималась на холм, поросший грубыми травами, где стояла виселица. Остальные жертвы были сломлены горем, но у миссис Мозерсоул был совсем другой характер, который она проявила даже на пороге смерти. Ее «ядовитая ярость», как выразился репортер того времени, «сильно подействовала на присутствующих, и даже на палача. Все, кто видел ее, утверждали, что она была самим дьяволом во плоти. Однако она не оказала сопротивления офицерам полиции – только взглянула на тех, кто дотронулся до нее, с таким ужасным и злобным выражением лица, что (как впоследствии уверял меня один из них) мысль об этом преследовала его целых шесть месяцев».

Миссис Мозерсоул произнесла всего несколько слов, которые кажутся бессмысленными: «В Холле будут гости». Она несколько раз повторила эту фразу вполголоса.

Поведение этой женщины произвело некоторое впечатление на сэра Мэтью Фелла. Он обсудил это с викарием своего прихода, вместе с которым возвращался домой по окончании дел, связанных с выездной сессией суда присяжных. Сквайр не очень охотно давал эти свидетельские показания в суде: он не был заражен манией охоты на ведьм. И тем не менее он заявил, что не может дать какое-либо иное объяснение делу и ни в коем случае не ошибается насчет увиденного. Все это дело было ему крайне неприятно, поскольку он предпочитал быть в хороших отношениях с соседями. Но он считал своим долгом дать показания и выполнил его. Вот каковы были его чувства, и викарий одобрил их, как сделал бы любой разумный человек.

Несколько недель спустя, когда майская луна была полной, викарий и сквайр снова встретились в парке и вместе прогулялись до Холла. Леди Фелл была у своей матушки, которая сильно занемогла, и сэр Мэтью был дома один. Ему легко удалось уговорить викария, мистера Кроума, разделить с ним поздний ужин в Холле.

В тот вечер сэр Мэтью был не очень хорошим собеседником. Темой разговора были в основном семейные и приходские дела. Как нарочно, сэр Мэтью составил меморандум, записав определенные пожелания и намерения относительно своего имущества – что впоследствии оказалось чрезвычайно полезным.

Около половины десятого вечера мистер Кроум засобирался домой, и они с сэром Мэтью, следуя по дорожке, посыпанной гравием, оказались за домом. И тут имело место происшествие, которое удивило мистера Кроума. Когда они поравнялись с ясенем, который, как я уже говорил, рос возле здания, сэр Мэтью остановился и спросил:

– Что это бегает вверх и вниз по стволу ясеня? Это не белка? Они сейчас уже в своих гнездах.

Викарий взглянул на дерево и увидел какое-то создание, сновавшее по стволу, но не смог различить его цвет при лунном свете. Однако на какое-то мгновение перед ним промелькнули четкие очертания, которые запечатлелись в мозгу. Впоследствии он говорил, что, хотя это звучит глупо, но, белка или не белка, а у этого создания было более четырех ног.

Этого мимолетного видения было недостаточно, чтобы сделать какие-то выводы, и двое мужчин расстались. Быть может, они и встретились впоследствии, но только много лет спустя.

На следующий день сэр Мэтью, вопреки обыкновению, не спустился вниз в шесть часов утра. Не появился он и в семь, и в восемь. Поэтому слуги подошли к двери его спальни и постучали. Я не стану пространно описывать, как они тревожно прислушивались и упорно стучали. Наконец они отворили дверь и обнаружили, что их хозяин мертв и весь почернел. Полагаю, вы уже догадались об этом. Не было заметно никаких следов насилия, однако окно было открыто.

Один из слуг отправился за викарием, а затем, по его указанию, оседлал коня и поскакал известить коронера. Сам же мистер Кроум поспешил в Холл, и его провели в комнату, где лежал покойный. Среди бумаг викария остались записи, показывавшие, какое уважение питали к сэру Мэтью и как искренне скорбели о нем. Я процитирую один отрывок оттуда, который проливает свет на события, а также на суеверия, распространенные в то время.

Вот и все, что нужно процитировать из бумаг мистера Кроума. Сэра Мэтью Фелла похоронили, и в следующее воскресенье мистер Кроум отслужил по нему заупокойную службу. Ее текст был издан под названием «Непостижимый путь, или Опасность для Англии и злобные происки Антихриста». Дело в том, что викарий, как и большинство людей в этой округе, придерживался мнения, что сквайр стал жертвой происков папистов, готовивших новый заговор.

Сын мистера Фелла, сэр Мэтью-младший, унаследовал его титул и поместье. Так кончается первый акт трагедии Кастрингемов. Следует заметить – этот факт и не вызывает удивления, – что новый баронет не ночевал в спальне, в которой умер его отец. И вообще на протяжении его жизни в ней никто не спал, кроме какого-нибудь случайного гостя. Сэр Мэтью-младший умер в 1735 году, и я не нашел ничего особенного за время его правления – кроме падежа скота, отличавшегося любопытным постоянством и имевшего тенденцию слегка возрастать с течением времени.

Те, кто заинтересуется деталями, найдут статистический отчет в письме в «Джентльменз мэгэзин», где приводятся факты из бумаг баронета. Он наконец положил конец падежу скота с помощью очень простого средства: стал запирать всех своих животных на ночь в сарай и не пускал овец в свой парк. Сквайр поступил так, обнаружив, что опасность не грозит тем, кто проводит ночь в помещении. После этого пострадавшими были только дикие птицы и дичь. Но поскольку мы не располагаем точными сведениями о симптомах и наблюдение в течение целой ночи не дало никакого ключа, я не стану останавливаться на том, что саффолкские фермеры назвали «болезнью Кастрингема».

Как я уже говорил, второй сэр Мэтью умер в 1735 году, и наследником стал его сын, сэр Ричард. Именно при нем был расширен фамильный склеп на северной стороне приходской церкви. У сквайра был такой грандиозный размах, что пришлось потревожить несколько могил на неосвященной стороне кладбища, чтобы удовлетворить его требования. Среди них была и могила миссис Мозерсоул, местонахождение которой было точно известно благодаря пометке на плане церковного кладбища, сделанной мистером Кроумом.

Новость о том, что собираются эксгумировать известную ведьму, которую кое-кто еще помнил, вызвала интерес в деревне. Все были весьма удивлены и обеспокоены, когда обнаружилось, что, хотя ее гроб совершенно невредим, внутри нет ни следов тела, костей или праха. И действительно, это любопытный факт, поскольку во времена ее захоронения еще не существовало похитителей тел из могил. Весьма затруднительно вообразить какой-то разумный мотив для похищения тела, кроме использования его в секционной комнате.

Благодаря этому инциденту на какое-то время воскресли все истории о судебных процессах над ведьмами и о гнусных проделках ведьм, не вспоминавшиеся сорок лет. Приказ сэра Ричарда сжечь гроб был выполнен, но многие сочли это рискованным.

Сэр Ричард обожал нововведения, и они часто бывали неудачными. До него Кастрингем-Холл был прекрасным зданием из красного кирпича самого мягкого тона. Однако сэр Ричард во время путешествий по Италии заразился итальянским вкусом, а поскольку у него было больше денег, чем у его предшественников, то он решил превратить английский дом в итальянское палаццо. Таким образом, кирпич был скрыт под слоем штукатурки и под тесаным камнем; несколько посредственных римских скульптур из мрамора были поставлены в холле и в садах; копия храма Сивиллы в Тиволи была воздвигнута на противоположном берегу пруда. В результате Кастрингем приобрел совершенно другой и, увы, менее привлекательный вид. Но все эти новшества вызывали восхищение, и Кастрингем-Холл долгие годы служил образцом для джентри, живших по соседству.

Однажды утром (это было в 1754 году) сэр Ричард пробудился после беспокойной ночи. Было ветрено, и камин постоянно дымил, но было так холодно, что ему приходилось поддерживать огонь. А еще что-то так стучало за окном, что не было ни минуты покоя. К тому же в течение дня ожидалось прибытие нескольких высокопоставленных гостей, которые рассчитывали заняться охотой. Но дичь продолжала гибнуть, и потери в последнее время были столь серьезны, что он опасался за свою репутацию владельца охотничьего заповедника. Однако сейчас его в первую очередь беспокоил другой вопрос: он ни в коем случае не мог провести еще одну ночь в этой комнате.

Это было главной темой размышлений сэра Ричарда за завтраком, и после него он начал систематический осмотр комнат, чтобы определить, которая больше подходит. Он долго не мог сделать свой выбор: у этой окно выходило на восток, у той – на север; мимо этой двери часто проходят слуги, а в другой комнате ему не нравилась кровать. Нет, у него должна быть комната с видом на запад, чтобы солнце не могло рано разбудить его, и поблизости не должны сновать слуги. Наконец экономка исчерпала все свои возможности.

– Вы же знаете, сэр Ричард, – сказала она, – что в доме имеется только одна такая комната.

– И которая же это комната? – осведомился сэр Ричард.

– Это комната сэра Мэтью – Западная Спальня.

– Ну так устройте меня там, потому что сегодня я буду в ней спать, – приказал хозяин. – Где она находится? А, конечно, там. – И он поспешил в ту сторону.

– О, сэр Ричард, в ней никто не спал уже сорок лет. Ее вряд ли проветривали с тех пор, как там умер сэр Мэтью, – возразила экономка, которая, шурша юбками, проворно следовала за ним.

– Откройте дверь, миссис Чиддок. Я хочу по крайней мере взглянуть на эту спальню.

Дверь открыли, и обнаружилось, что воздух в комнате действительно спертый и отдает землей. Сэр Ричард подошел к окну и с присущим ему нетерпением сам раздвинул шторы и открыл окно. Изменения почти не коснулись этой части дома, так как тут рос большой ясень.

– Позаботьтесь о том, миссис Чиддок, чтобы комнату проветрили и перенесли сюда мою кровать. А в моей прежней комнате поместите епископа Килморского.

– Прошу прощения, сэр Ричард, – прервал их беседу чей-то голос. – Не окажете ли вы мне любезность уделить пару минут?

Повернувшись, сэр Ричард увидел в дверях человека в черном, который поклонился.

– Я должен извиниться за это вторжение, сэр Ричард. Думаю, вы вряд ли меня помните. Мое имя Уильям Кроум, и мой дед был викарием этого прихода во времена вашего деда.

– Сэр, – сказал сэр Ричард, – имя «Кроум» всегда служило пропуском в Кастрингем. Я рад возобновить дружбу, длившуюся на протяжении двух поколений. Чем могу служить вам? Ведь ранний час вашего визита – и, если не ошибаюсь, ваша торопливость – свидетельствуют о том, что вы спешите.

– Так и есть, сэр. Я скачу во весь опор из Нориджа в Бери-Сент-Эдмундс. По пути я заехал, чтобы оставить вам записи, на которые мы только что наткнулись, разбирая бумаги, оставшиеся после смерти моего деда. Возможно, вы найдете в них что-нибудь интересное для вашей семьи.

– Весьма вам обязан, мистер Кроум. Если вы не откажете мне в любезности выпить стакан вина в моем кабинете, мы взглянем на эти бумаги вместе. А вы, миссис Чиддок, потрудитесь проветрить спальню, как я уже говорил... Да, возможно, из-за этого дерева в комнате ощущается небольшая сырость... Нет, я больше не хочу ничего слышать. Прошу вас, не докучайте мне. Вы получили приказы – так выполняйте их. Итак, пройдемте в мой кабинет, сэр?

В кабинете они занялись пакетом, который привез молодой мистер Кроум (в то время он только что стал членом совета колледжа Клэр-Холл в Кембридже, а впоследствии выпустил солидное издание Полиэна^[30]). Среди прочего там были и записи, которые сделал старый викарий в связи со смертью сэра Мэтью Фелла. Таким образом сэр Ричард впервые узнал о гадании на Библии, о котором вы уже слышали, и оно весьма его позабавило.

– Ну что же, – сказал он, – Библия моего деда дала один разумный совет: «Сруби его». Если это касается ясеня, то дедушка может не сомневаться, что я не пренебрегу этим советом. Это жуткий рассадник простуд и лихорадки.

В кабинете имелась фамильная библиотека, но она была довольно скудной: ожидалось прибытие книг, которые сэр Ричард приобрел в Италии, и готовилось достойное помещение.

Сэр Ричард перевел взгляд с бумаг на книжный шкаф.

– Интересно, – сказал он, – здесь ли еще старый пророк? Мне бы хотелось на него взглянуть.

Он пересек комнату и достал маленькую Библию, на форзаце которой, конечно же, была надпись: «Мэтью Феллу от его любящей крестной матери, Энн Олдос, 2 сентября 1659 года».

– Было бы неплохо снова испытать его, мистер Кроум. Держу пари, что мы кое-что найдем у Иова. Гм-м! Что у нас тут? «Завтра поищешь меня, и меня нет»^[31]. Так, так! Ваш дедушка счел бы это предзнаменованием, не так ли? Нет, больше никаких пророков! Им место только в старых сказках. Мистер Кроум, я бесконечно признателен вам за эти бумаги. Боюсь, вам не терпится пуститься в путь, но прежде еще один стаканчик, на дорожку.

После этого проявления гостеприимства, которое было искренним (потому что сэру Ричарду понравились учтивые манеры молодого человека), они расстались.

Днем приехали гости: епископ Килморский, леди Мэри Харви, сэр Уильям Кентфилд и другие. Обед в пять, вино, карты, ужин – и наконец все разошлись по своим спальням.

На следующее утро сэр Ричард не был склонен охотиться вместе с остальными, предпочитая беседу с епископом Килморским. Этот прелат, в отличие от многих ирландских епископов того времени, наведался в свою епархию и пребывал там уже довольно долго. В то утро эти двое прогуливались по террасе и говорили об изменениях и усовершенствованиях в доме. Указав на окно Западной Комнаты, епископ заметил:

– Вы ни за что не заставили бы никого из моей ирландской паствы ночевать в этой комнате, сэр Ричард.

– Почему, милорд? Вообще-то она моя.

– Наши ирландские крестьяне убеждены, что опасно спать вблизи ясеня: это приносит несчастье. А у вас такой прекрасный ясень ярдах в двух от окна вашей спальни. Возможно, – продолжил епископ с улыбкой, – он уже подействовал на вас, поскольку после ночного отдыха у вас не столь свежий вид, как хотелось бы вашим друзьям.

– То ли по этой, то ли по какой-то другой причине, я действительно не спал с двенадцати до четырех, милорд. Но это дерево завтра срубят, и с ним будет покончено.

– Я приветствую ваше решение. Думаю, вредно дышать воздухом, который с трудом проникает сквозь всю эту листву.

– Полагаю, ваше преосвященство правы. Но прошлой ночью мое окно было закрыто, так что скорее мне мешал заснуть шум, который не прекращался. Несомненно, это скребли по стеклу ветки.

– Вряд ли, сэр Ричард. Смотрите – отсюда хорошо видно. Ни одна из ближайших веток не может коснуться вашего окна, если только нет сильного ветра. Но прошлой ночью ветра не было. Ветки на целый фут не доходят до окна.

– Да, сэр, в самом деле. Интересно, что же тогда скребло и шуршало за окном? Да еще оставило на пыльном подоконнике какие-то черточки?

Наконец они решили, что это, должно быть, крысы, которые забрались наверх по плющу. Эту мысль подал епископ, и сэр Ричард охотно с ним согласился.

Итак, день прошел спокойно, и наступила ночь. Гости разошлись по своим комнатам, пожелав сэру Ричарду доброй ночи.

И вот сейчас мы в его спальне. Свет погашен, и сквайр лежит в постели. Ночь тихая и теплая, так что окно открыто.

Около кровати полумрак, и там наблюдается какое-то странное движение. Кажется, будто сэр Ричард быстро и почти бесшумно поворачивает голову то в одну, то в другую сторону. Создается обманчивое впечатление, что у него несколько голов, круглых и коричневатых, которые двигаются взад и вперед у самой груди. Какая ужасная иллюзия! Но что это? Что-то мягко шлепается с кровати на пол, как котенок, и мгновенно исчезает за окном; еще один – четыре – и затем снова воцаряется тишина.

Повторилась история, случившаяся с сэром Мэтью: сэр Ричард лежал в своей постели мертвый и почерневший!

Когда стала известна эта новость, бледные и безмолвные гости и слуги собрались под окном. Итальянские отравители, папские эмиссары, зараженный воздух – были высказаны эти и множество других догадок. Епископ Килморский смотрел на дерево, на нижних ветках которого сидел белый кот, заглядывая в дупло, с годами образовавшееся в стволе. Кот с большим интересом наблюдал за чем-то внутри дерева.

Вдруг он поднялся и вытянул шею над дырой. И тут ветка, на которой он стоял, отломилась, и он полетел вниз. Все подняли головы из-за шума от падения.

Почти все мы слышали, как кричат кошки; но, надеюсь, немногим из нас довелось услышать такой вопль, который донесся из дупла большого ясеня. Два-три душераздирающих вопля, приглушенный шум борьбы – это все, что услышали собравшиеся. Но леди Мэри Харви сразу же упала в обморок, а экономка, зажав уши, добежала до террасы и свалилась там.

Епископ Килморский и сэр Уильям Кентфилд остались у ясеня. Даже они были напуганы, хотя это был всего лишь кошачий крик. Сэр Уильям дважды с трудом сглотнул, прежде чем смог заговорить:

– В этом дереве есть что-то такое, что нам неизвестно. Я считаю, что нужно немедленно этим заняться.

Епископ с ним согласился. Принесли стремянку, и один из садовников забрался на нее. Заглянув в дупло, он не обнаружил ничего, кроме какого-то смутного движения.

– Мы должны все выяснить. Честное слово, милорд, тайна этих ужасных смертей находится там.

Садовник снова поднялся с фонарем в руках и осторожно спустил его вниз. Когда он склонился над дуплом, на его лице, освещенном желтым светом, выразились неописуемый ужас и отвращение. Громко вскрикнув, он свалился со стремянки. К счастью, его подхватили двое мужчин. При этом он выронил фонарь, который упал в дупло.

Садовник был в глубоком обмороке, и прошло какое-то время, прежде чем он смог вымолвить хоть слово.

К тому времени всем было на что посмотреть. Должно быть, фонарь разбился на дне дупла, и там загорелись сухие листья и мусор. Через несколько минут оттуда повалил густой дым, затем показалось пламя. Вскоре все дерево было охвачено огнем.

Зрители образовали кольцо на расстоянии в несколько ярдов. Сэр Уильям и епископ послали людей за каким-нибудь оружием, поскольку огонь выкурит того, кто использовал ясень как свое логово.

Так и случилось. Сначала они увидели круглое тело, размером с человеческую голову, охваченное огнем. Оно появилось внезапно, затем рухнуло обратно. Так повторялось пять-шесть раз. Затем такой же шар выпрыгнул в воздух и упал на траву, где через минуту затих. Епископ приблизился с опаской, и что же он увидел? Обгоревшие останки гигантского паука! Пожар продолжал бушевать, и из ствола начали выпрыгивать такие же ужасные тела. Было видно, что они покрыты седоватыми волосами.

Ясень горел весь день, и пока он не рассыпался на куски, мужчины стояли возле и убивали тварей, устремлявшихся наружу. Наконец, когда долгое время никто больше не появлялся, они осторожно приблизились и осмотрели корни дерева.

«Внизу нашли, – рассказывает епископ Килморский, – круглую яму в земле, где лежали два-три тела этих созданий, явно задохнувшихся в дыму. И, что еще любопытнее лично для меня, у стены ямы скорчился человеческий скелет, с высохшей кожей на костях и остатками черных волос. Те, кто исследовал его, объявили, что, вне всякого сомнения, это скелет женщины, умершей пятьдесят лет тому назад».

Номер 13^[32]

Среди городов Ютландии Виборг по праву занимает видное место. Он является административным центром местного епископства; может похвастаться замечательным, хотя и почти совсем новым кафедральным собором, очаровательным парком, невиданной красоты озером и обилием аистов. Неподалеку находятся руины крепости Хальд, которые считаются одним из красивейших мест во всей Дании; а по соседству – деревня Финдеруп, где Марск Стиг в День святой Цецилии в 1286 году убил короля Эрика Глиппинга. Пятьдесят шесть ударов железными палицами с квадратным навершием насчитали на черепе Эрика, когда в семнадцатом веке открыли его усыпальницу. Впрочем, я здесь пишу не путеводитель.

В Виборге есть хорошие гостиницы – в «Прайслере» или «Фениксе» вы найдете все удобства, какие только можно пожелать. Но мой кузен, о происшествии с которым я поведу рассказ, в первое свое посещение Виборга остановился в «Золотом льве». С тех пор он больше там не появлялся, и когда вы прочтете следующие страницы, то наверняка поймете почему.

«Золотой лев» расположен в одном из немногих строений, переживших страшный пожар 1726 года, который практически стер с лица земли собор, приходскую церковь, ратушу и многие другие старинные здания, представлявшие культурный интерес. Это просторное сооружение из красного кирпича – точнее, фасад у него кирпичный, со ступенчатым фронтоном и надписью над дверью; но во двор, куда заезжает омнибус, смотрит черно-белая фахверковая стена из балок и штукатурки.

Когда мой кузен оказался у порога гостиницы, солнце уже клонилось к западу и его низкие лучи били прямо во внушительный фасад. Старомодный облик здания привел его в восторг, и он решил, что с большим уютом и приятностью проведет время на постоялом дворе, столь типичном для старой Ютландии.

Мистера Андерсона привела в Виборг не работа в обычном смысле этого слова. Он занимался кое-какими исследованиями церковной истории Дании, и ему стало известно, что в государственном архиве в Виборге хранятся уцелевшие от пожара бумаги, имеющие отношение к последним дням римского католицизма в стране. Поэтому он предполагал провести довольно длительное время – быть может, две или даже три недели, – изучая и переписывая эти бумаги, и надеялся, что в «Золотом льве» ему сумеют предоставить номер достаточно просторный, чтобы служить и спальней, и рабочим кабинетом. Его пожелания передали хозяину гостиницы, и по некотором размышлении тот заявил, что лучше всего джентльмену будет осмотреть один-два самых просторных номера и самому выбрать наиболее приемлемый. Мистеру Андерсону эта идея показалась вполне здравой.

Верхний этаж был вскоре отвергнут из-за необходимости слишком долго подниматься по лестницам после дневных трудов; на третьем не нашлось достаточно большого номера; а вот на втором обнаружились две-три комнаты, замечательно подходящие по размерам.

Хозяин настойчиво предлагал остановиться на семнадцатом номере, однако мистер Андерсон заметил, что его окна смотрят на глухую стену соседнего дома и по вечерам там будет очень темно. Номера двенадцать и четырнадцать виделись ему куда более удобными, поскольку выходили на улицу. Там оказалось чуть более шумно – впрочем, этот недостаток вполне можно было стерпеть в обмен на обилие света во второй половине дня и приятный вид из окон.

В конце концов остановились на номере 12. Он, как и соседние, имел три окна, все на одной стороне; комната имела необычно вытянутую форму и довольно высокий потолок. Камин, конечно же, в ней отсутствовал, зато имелась очаровательная старомодная печка из чугуна, украшенная изображением Авраама, приносящего в жертву Исаака, над которым стояла надпись «1 Bog Mose, Cap. 22»^[33]. Больше ничего примечательного в комнате не нашлось; единственной любопытной деталью была старая цветная гравюра примерно 1820 года с городским пейзажем.

Приближалось время ужина, но, когда Андерсон, успев наскоро освежиться в номере, сошел по лестнице, до звонка к трапезе оставалось еще несколько минут. Это время он посвятил изучению списка своих соседей по гостинице. Согласно датской традиции, их имена записывались на большой грифельной доске, разделенной на столбцы и строки; в начале каждой строки стоял номер комнаты. Список оказался не особенно интригующим: в гостинице проживали адвокат, по-местному Sagförer, немец, а еще – несколько коммивояжеров из Копенгагена. Единственным обстоятельством, которое давало хоть какую-то пищу для размышлений, было отсутствие в списке комнат номера 13, и даже с этим Андерсон за время путешествия по стране уже успел столкнуться полдюжины раз. Спросив себя, неужели неприязнь к этому числу, пусть и довольно распространенная, столь глубока и повсеместна, что мешает сдавать комнаты с такой табличкой, он решил узнать у хозяина, в самом ли деле ему и его собратьям так уж часто попадаются постояльцы, которые ни за что не хотят селиться в тринадцатом номере.

О том, как прошел ужин, ему нечего было мне поведать (я пересказываю эту историю с его слов), да и за вечер, посвященный распаковке чемоданов с одеждой, книгами и бумагами, ничего интересного не случилось. Ближе к одиннадцати часам мой кузен собрался ложиться в постель, но ему, как и многим другим нашим современникам, для благополучного отхода ко сну почти обязательно требовалось прочесть несколько страниц. И вот теперь ему вспомнилось, что книга, которую он читал в поезде и непременно хотел сегодня продолжить, осталась в кармане пальто, висящем на крючке возле двери в столовую.

На то, чтобы спуститься и достать ее, потребовалась лишь минута, и, поскольку в коридорах было достаточно светло, вернуться обратно труда ему также не составило. По крайней мере, так он думал; однако, подойдя к номеру и взявшись за ручку, обнаружил, что та не хочет поворачиваться, а из комнаты послышалось торопливое движение в сторону двери. Само собой, он ошибся. Где же его номер – справа или слева? Он бросил взгляд на табличку: там стояло число 13. Значит, его комната должна находиться слева; так и оказалось. И лишь устроившись в постели, прочтя три-четыре долгожданные страницы своей книги, затушив свет и повернувшись на бок, дабы отойти ко сну, он осознал, что, хотя на доске внизу номера 13 не было, комната с этим номером в гостинице, несомненно, имелась. Он смутно пожалел, что не занял ее сам: возможно, этим он оказал бы хозяину небольшую услугу, позволив в будущем рассказывать другим постояльцам, что благородный джентльмен из Англии прожил в ней целых три недели и остался весьма доволен. Но, возможно, в ней устроили комнату для слуг или что-нибудь подобное. В конце концов, она наверняка была не так хороша и просторна, как его собственная. Он окинул сонным взглядом номер, сносно различимый в полусвете уличного фонаря. Увиденное показалось ему любопытным. При тусклом освещении комнаты часто кажутся больше, чем при ярком, но эта как будто укоротилась, а потолок поднялся пропорционально выше. Надо же! Впрочем, ему нужно хорошенько выспаться, а не разглядывать потолок – с этой мыслью он и уснул.

На следующий день после приезда в Виборг Андерсон отправился штурмовать городской архив. Как и можно было ожидать, учитывая, что дело происходило в Дании, приняли его любезно и предоставили, насколько это возможно, беспрепятственный доступ ко всем материалам, которые он желал изучить. Предложенные его вниманию бумаги оказались куда более многочисленны и интересны, чем он ожидал. Кроме официальных документов ему выдали увесистую пачку корреспонденции епископа Йёргена Фрийса – последнего римского католика, занимавшего эту должность, – содержащую забавные и, что называется, «интимные» подробности его личной жизни и характера. Часто упоминалось, что в городе есть дом, который принадлежит епископу, но в котором он не живет. Квартирант епископа, судя по всему, был личностью несколько экстравагантной и служил неисчерпаемым источником возмущения для сторонников Реформации. Он позорит лицо города, писали они; практикует тайные и нечестивые искусства, а душу свою продал врагу рода человеческого. То, что епископ благоволит и покровительствует этому аспиду, этому кровожадному «troldmand»^[34], только подчеркивает отвратительную испорченность и суеверие, которыми пропитана католическая церковь. Епископ храбро отражал эти упреки, заявляя, что сам испытывает отвращение к таким вещам, как тайные искусства, и призывал своих противников обратиться со своей жалобой в настоящий суд – духовный, конечно же, – и доискаться истины. Он первым обрушит свой гнев на магистра Николаса Франкена, если ему представят доказательства того, что тот виновен в преступлениях, которые ему неофициально приписываются.

Андерсон не успел внимательно прочесть следующее письмо лидера протестантов Расмуса Нильсена, поскольку архив закрывался на ночь, однако общая мысль его заключалась в том, что христиане более не обязаны подчиняться решениям римского епископа и что епископский суд не является – и ни в коем случае не может быть – надежной и компетентной инстанцией для рассмотрения столь важного и серьезного дела.

Мистер Андерсон вышел на улицу в обществе пожилого джентльмена – архивариуса, и по пути их беседа естественным образом коснулась бумаг, о которых я только что рассказывал.

Герр Скавениус, хранитель виборгского архива, хоть и был в общем и целом весьма хорошо информирован о документах, доверенных его заботам, однако специалистом по периоду Реформации не являлся, и поэтому рассказ Андерсона весьма его заинтересовал. Он признался, что с большим удовольствием ждет публикации, в которой мистер Андерсон расскажет о содержании этих бумаг. «Что касается дома, которым якобы владел епископ Фрийс, – добавил он, – ума не приложу, где он мог находиться. Я внимательно изучил топографию старого Виборга, но вот невезение – в описи имущества епископа от 1560 года, большая часть которой хранится в нашем архиве, не хватает как раз списка его городской собственности. Ну да ладно. Быть может, однажды мне удастся его найти».

Немного размяв ноги – как и где именно, я запамятовал, – Андерсон вернулся в «Золотого льва» к своим ужину, пасьянсу и постели. По пути в комнату он вспомнил, что так и не поговорил с хозяином о вычеркнутом из списка тринадцатом номере. Ему подумалось: не мешало бы убедиться, что номер 13 действительно существует, прежде чем вообще поднимать эту тему.

Сделать это было несложно. Цифры на двери не оставляли сомнений, а за нею определенно кипела какая-то работа, поскольку он, подойдя, услышал внутри шаги и один или несколько голосов. Пока он стоял, рассматривая табличку, шаги приблизились и стихли как будто возле самой двери, а потом изнутри, заставив его вздрогнуть от неожиданности, послышалось шипящее дыхание – словно тот, кто скрывался за нею, едва сдерживал волнение. Андерсон ретировался к себе и снова поразился тому, насколько просторнее этот номер выглядел при осмотре свободных комнат. Это его слегка расстроило, но лишь слегка. Если бы ему и вправду было так уж тесно, он легко мог бы поменять номер на другой. Через некоторое время ему понадобилось что-то – насколько я помню, платок, – из дорожной сумки, которую коридорный неудачно оставил на столике или табурете, стоявшем у стены в самом дальнем от кровати углу комнаты. Странно, но сумка исчезла. Ее, видно, убрали деятельные слуги, без сомнения переложив все вещи в гардероб. Однако нет, там их не оказалось. Это уже вызвало у Андерсона нешуточную досаду – впрочем, предположение о краже он отмел сразу же. Подобное в Дании случается редко, но вот какой-то глупый поступок определенно имел место (такое происходит чаще), так что с горничной требовалось серьезно побеседовать. Что бы ему ни понадобилось, это было не настолько срочно, чтобы не подождать до утра, и он решил не звонить и не тревожить прислугу. Подойдя к одному из окон – правому, – Андерсон выглянул на тихую улицу. Напротив возвышалась не имеющая окон широкая стена здания; прохожие давно разошлись по домам; луна не светила, да и смотреть было практически не на что.

За спиной у него горел свет, и Андерсон отчетливо видел на этой глухой стене собственную тень. Как и тень бородатого мужчины из одиннадцатого номера, который пару раз прошел туда-сюда без сюртука, причесался, а позже появился уже в халате. Тень постояльца из номера 13 он тоже заметил. Вот она выглядела, пожалуй, поинтереснее. Тринадцатый номер, как и он сам, стоял, опершись локтями на подоконник, и глядел на улицу. Судя по силуэту, это был высокий худощавый мужчина или, возможно, женщина – по крайней мере, человек этот перед сном покрывал голову какой-то тканью. А еще надевал на лампу красный абажур, причем лампа у него в номере очень моргала. Андерсон немного вытянул шею, чтобы проверить, не удастся ли разглядеть постояльца получше, но ничего не увидел, кроме складки какой-то светлой – возможно, белой – материи на подоконнике.

Внезапно вдали послышались шаги прохожего, и их приближение, казалось, напомнило тринадцатому номеру о том, что он стоит у окна на всеобщем обозрении, потому что он вдруг поспешно отступил в глубь комнаты, и красный свет тут же погас. Андерсон, куривший сигарету, положил окурок на подоконник и отправился в кровать.

На следующее утро его разбудила горничная, которая явилась с горячей водой и прочими умывальными принадлежностями. Стряхнув с себя сон и подобрав верные датские слова, он, как мог отчетливо, произнес:

– Вам не следует впредь трогать мою дорожную сумку. Где она?

Служанка лишь рассмеялась, как часто бывает, и вышла, не дав никакого вразумительного ответа.

Несколько раздраженный, он сел в постели, намереваясь снова ее позвать, но так и застыл, глядя прямо перед собою. Его сумка стояла на столике – ровно там, где оставил ее коридорный, когда занес в номер. Для Андерсона, который гордился своей наблюдательностью, это стало весьма неприятным потрясением. Он ума приложить не мог: как не заметил ее прошлым вечером? Так или иначе, теперь она оказалась на месте.

Дневной свет не только вернул постояльцу его багаж, но также продемонстрировал истинные размеры комнаты с тремя окнами и уверил его в том, что он все-таки не ошибся в выборе номера. Почти закончив одеваться, Андерсон подошел к среднему окну посмотреть, какая на улице погода. И тут его ожидало новое потрясение. Вчера вечером он был на удивление ненаблюдателен. Он мог бы десять раз поклясться, что перед отходом ко сну курил у правого окна, однако же вот окурок его сигареты – лежит на подоконнике среднего.

Завтракать он вышел довольно поздно – впрочем, не позднее жильца из тринадцатого номера, обувь которого еще стояла у порога. Это оказались мужские сапоги – значит, постоялец был джентльменом. Но тут Андерсон заметил табличку на двери. На ней красовалось число 14. Видно, он прошел мимо тринадцатого и не заметил. Три глупые ошибки за двенадцать часов – это уже чересчур для столь методичного, скрупулезного человека, и он обернулся, чтобы проверить. За номером 14 следовал номер 12. Тринадцатого не нашлось вовсе.

Через несколько минут, дотошно перебрав в памяти все, что ел и пил за прошедшие сутки, Андерсон решил оставить эту тему. Если его зрение или рассудок начали давать слабину, у него еще будет полно возможностей в этом убедиться; если нет, то с ним, очевидно, происходит нечто весьма выдающееся. В любом случае за развитием событий стоит последить.

Днем он продолжил изучать корреспонденцию епископа, уже описанную мною выше. К его разочарованию, собрание оказалось неполным. Обнаружилось лишь одно новое письмо, посвященное проблеме магистра Николаса Франкена. Написал его Расмусу Нильсену епископ Йёрген Фрийс, и говорилось в нем следующее:

«Хотя мы ни в малейшей степени не склонны согласиться с вашим мнением касательно нашего суда и будем готовы, если возникнет в том нужда, решительно оспаривать его до последнего вздоха, все же, поскольку наш преданный и возлюбленный друг магистр Николас Франкен, которому вы посмели предъявить известные ложные и злокозненные обвинения, был внезапно отнят у нас, очевидно, что этот вопрос ныне обсуждать нет смысла. Однако, поскольку вы продолжаете заявлять, что апостол и евангелист святой Иоанн в своем небесном Откровении под личиной и символом вавилонской блудницы имеет в виду священную римскую церковь, да будет вам известно, что...» – и т. д.

Сколько ни искал Андерсон, ему не удалось обнаружить ни ответа на это письмо, ни какого-либо указания на причину или способ, каким был «отнят» у епископа casus belli. Оставалось лишь предположить, что Франкен скоропостижно скончался; и, поскольку между письмом Нильсена – из которого следовало, что Франкен жив-здоров, – и письмом епископа прошло всего два дня, смерть его, должно быть, стала для всех большой неожиданностью.

Во второй половине дня Андерсон ненадолго посетил Хальд и выпил чаю в Бэккелунде; несмотря на легкое волнение, он не замечал никаких признаков проблем со зрением или рассудком, которых его заставили опасаться утренние события.

За ужином Андерсон очутился рядом с хозяином «Золотого льва».

– Скажите, – спросил он наконец после недолгой беседы о том, о сем, – почему в большинстве датских гостиниц, где мне довелось побывать, в списке комнат пропущен тринадцатый номер? Как я вижу, и у вас его нет.

Владельца гостиницы этот вопрос, казалось, позабавил.

– Надо же, удивительно, что вы заметили нечто подобное! Честно говоря, я и сам пару раз задавался этим вопросом. Образованному человеку, по моему мнению, суеверия не к лицу. Я сам получил высшее образование здесь, в Виборге, и наш старый директор всегда горячо клеймил подобные дикости. Его уже много лет как нет на свете – он был замечательным, уважаемым человеком, и руками умел работать не хуже, чем головой. Помню, как-то раз шел снег, и мы, мальчишки...

Тут он пустился в воспоминания.

– Выходит, вы сами не имеете никаких возражений против числа тринадцать? – спросил Андерсон.

– Ах, конечно же, нет. Но, понимаете ли, гостиничному делу меня обучал мой старик-отец. Сначала он держал гостиницу в Орхусе, а после нашего рождения перебрался в Виборг, на свою родину, и управлял «Фениксом», пока не скончался. Это было в тысяча восемьсот семьдесят шестом. Я же начал работать в Силькеборге, а сюда переехал лишь два года назад.

За этим последовали подробности того, в каком состоянии он нашел дом и финансы, когда принял бразды правления.

– А когда вы здесь появились, среди номеров был тринадцатый?

– Нет-нет, я как раз собирался вам рассказать. Видите ли, мы в подобных заведениях обслуживаем в основном коммерсантов – странствующих торговцев. Поселить их в тринадцатом номере? Да они с таким же успехом на улице останутся ночевать – или, пожалуй, даже охотнее. Мне-то самому нет никакой разницы, какие цифры стоят на моей двери, и я не раз им об этом говорил; но они настаивают, что это число несчастливое. В их кругах бытует множество историй о людях, которые переночевали в тринадцатом номере, и после этого их будто подменили, или они растеряли всех своих лучших клиентов, или... что-нибудь еще в этом роде, – закончил хозяин гостиницы после паузы, так и не придумав более пугающего примера.

– Как же вы тогда используете свой тринадцатый номер? – спросил Андерсон, ощущая, что произносит эти слова с удивительной нервозностью, до странности непропорциональной серьезности вопроса.

– Наш тринадцатый номер? Так ведь я же вам говорю, что у нас его нет. Я думал, вы и сами, вероятно, заметили. Ведь иначе он был бы по соседству с вашим собственным.

– Да, но... только я полагал... точнее, мне показалось вчера, что я видел в коридоре дверь с таким номером; и, если честно, я почти уверен, что не ошибся, поскольку предыдущей ночью тоже ее видел.

Конечно, как Андерсон и ожидал, герр Кристенсен высмеял такое предположение и несколько раз убежденно повторил, что тринадцатого номера в гостинице нет и никогда не было.

Андерсона отчасти успокоила его непоколебимость, и все же он не до конца стряхнул наваждение; ему начало казаться, что лучший способ узнать наверняка, не померещилось ли ему – это пригласить хозяина гостиницы в свою комнату выкурить сигару перед сном. У него были с собой любопытные фотографии английских городков, которые могли послужить достаточно естественным предлогом.

Герр Кристенсен был польщен этим приглашением и весьма охотно его принял. Ему предстояло явиться около десяти часов, но прежде Андерсону требовалось написать несколько писем, поэтому он, извинившись, поднялся наверх. Едва ли не краснея от стыда, он признался самому себе: невозможно отрицать, что вопрос существования тринадцатого номера начинает всерьез его тревожить – до такой степени, что он сознательно пошел к себе мимо номера 11, дабы не пришлось миновать дверь с табличкой «13» – или то место, где ей следовало быть. Войдя в комнату, он торопливо и с подозрением огляделся, но ничто в обстановке, за исключением неуловимого ощущения странной тесноты, не оправдывало его беспокойства. Местонахождение дорожной сумки сегодня вопросов не вызывало – Андерсон самолично опустошил ее и убрал под кровать. С некоторым усилием он изгнал из головы мысли о тринадцатом номере и принялся за корреспонденцию.

Соседи вели себя довольно тихо. Иногда в коридоре открывалась дверь и наружу выставляли сапоги или проходил очередной коммивояжер, напевая себе под нос, а за окном по скверной булыжной мостовой время от времени с грохотом прокатывалась повозка или стучали по плитам тротуара торопливые шаги.

Дописав последнее письмо, Андерсон заказал виски с содовой, а потом подошел к окну и вгляделся в тени, лежащие на глухой стене дома напротив.

Насколько он помнил, в четырнадцатом номере проживал адвокат – степенный мужчина, который за трапезой почти всегда молчал и был как правило занят изучением стопки документов, неизменно лежавших возле его тарелки. Однако по всему выходило, что он имел привычку, оставаясь один, давать выход своей животной натуре. Иначе с чего ему вздумалось плясать? А именно этим, судя по тени в окне соседнего номера, он сейчас и занимался. Снова и снова худощавый силуэт мелькал в окне, размахивая руками и с удивительной ловкостью вскидывая тощие ноги. Видимо, он танцевал босиком, а полы в той комнате были положены на славу, поскольку под ним не скрипнула ни одна половица. Адвокат герр Андерс Йенсен, пляшущий в десять часов вечера в гостиничном номере, показался Андерсону достойным предметом для исторического полотна, написанного в высоком жанре, и, совсем как у Эмили из «Удольфских тайн», мысли его «сложились в следующие строфы»:

Не постучи к нему в тот момент хозяин гостиницы, вполне вероятно, что читатель лицезрел бы сейчас целую поэму. Судя по удивленному виду, с каким герр Кристенсен вошел в комнату, ему, как и Андерсону ранее, что-то в ней показалось странным. Однако он ничего не сказал. Фотографии весьма его заинтересовали и повлекли за собой пространную беседу о былых временах. Сложно сказать, каким образом Андерсону удалось бы направить ее в русло тринадцатого номера, если бы адвокат вдруг не начал петь – причем петь так, что не оставалось никаких сомнений: он либо вдрызг напился, либо потерял рассудок. Голос его звучал высоко и тонко и казался словно бы иссохшим, как от длительного простоя. О словах или мелодии даже говорить не приходилось. Он поднялся до удивительных высот и спустился обратно стоном отчаяния, похожим на гул зимнего ветра в пустой каминной трубе или духовой орган, у которого заело воздушный клапан. Звук был попросту кошмарный, и Андерсон подумал, что если бы услышал его в одиночестве, то непременно сбежал бы в поисках утешения и компании в номер к ближайшему коммивояжеру.

Хозяин гостиницы сидел с разинутым ртом.

– Ничего не понимаю, – произнес он наконец, вытирая лоб. – Какой ужас. Только один раз в жизни мне приходилось слышать нечто подобное, но тогда это точно была кошка.

– Он, видно, помешался? – спросил Андерсон.

– Возможно. Какая жалость! Очень хороший был постоялец, к тому же дела у него, как я слышал, шли отлично, да и семьей недавно обзавелся.

В эту самую секунду кто-то нетерпеливо постучал в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Перед ними оказался адвокат в дезабилье и с всклокоченными волосами; выглядел он крайне рассерженным.

– Прошу прошения, сэр, – начал он, – но я был бы весьма признателен, если бы вы соблаговолили прекратить...

Тут он запнулся, поскольку стало ясно, что двое джентльменов перед ним никак не могли быть источником шума; а тот после короткой паузы зазвучал снова, да еще неистовей, чем раньше.

– Святые небеса, что же это такое? – вырвалось у адвоката. – Откуда этот вой? Кто его издает? Я что, схожу с ума?

– Герр Йенсен, разве звук идет не из вашей комнаты? Может быть, в каминной трубе застряла кошка?

Это единственный ответ, который пришел в голову Андерсону, и не успел он договорить, как уже понял, насколько абсурдны его слова; но все было лучше, чем слушать этот кошмарный голос и глядеть в круглое, белое как полотно лицо хозяина гостиницы, который весь покрылся испариной и дрожал, вцепившись в подлокотники кресла.

– Невозможно, – ответил адвокат, – невозможно. У меня нет камина. Я пришел сюда, потому как был уверен, что шум доносится отсюда. Он точно звучал в соседнем номере.

– А между вашим и моим номером нет ли еще одной двери? – торопливо спросил Андерсон.

– Нет, сэр, – резковато ответил герр Йенсен. – По крайней мере, сегодня утром не было.

– Ха! – воскликнул Андерсон. – А вечером?

– Не могу сказать, – произнес адвокат с некоторым сомнением.

Внезапно голос за стеной прекратил стенать (или петь) и разразился глухим, хриплым смехом, при звуке которого все трое явственно вздрогнули. Потом наступила тишина.

– Ну же, – произнес адвокат, – герр Кристенсен, что вы скажете обо всем этом? Что это значит?

– Боже милосердный! – воскликнул Кристенсен. – Да мне-то откуда знать! Я знаю не больше вашего, джентльмены. И надеюсь, что никогда больше не услышу ничего подобного.

– Я тоже, – сказал герр Йенсен, а потом что-то добавил себе под нос. Андерсону послышались последние слова Псалтири: «Оmnis spiritus laudet Dominum»^[35]; впрочем, он мог и ошибиться.

– Но нужно что-то сделать, – заявил Андерсон, – мы не можем это просто так оставить. Пойдемте все втроем заглянем в соседний номер?

– Да ведь это же номер герра Йенсена! – запричитал хозяин гостиницы. – Какой в этом смысл? Он же только что оттуда.

– Я уже не уверен, – возразил Йенсен. – Думаю, этот джентльмен прав: нужно пойти и посмотреть.

Единственными средствами самообороны, оказавшимися под рукой, были трость и зонтик. Троица не без некоторой опаски вышла в коридор. Стояла мертвая тишина, но из-под соседней двери пробивалась полоса света. Андерсон и Йенсен осторожно к ней приблизились. Последний повернул ручку и вдруг резко толкнул дверь. Бесполезно. Та не шелохнулась.

– Герр Кристенсен, – сказал Йенсен, – не могли бы вы позвать кого-нибудь покрепче из прислуги? Мы обязаны выяснить, что там творится.

Хозяин гостиницы кивнул и поспешил прочь, радуясь возможности оказаться как можно дальше от гущи событий. Йенсен с Андерсоном остались стоять, глядя на дверь.

– Видите, на ней номер тринадцать, – заметил Андерсон.

– Да; ваша дверь там, а моя – с той стороны, – отозвался его собеседник.

– В моей комнате днем три окна, – обронил Андерсон, с трудом сдержав нервный смешок.

– Господи, в моей тоже! – воскликнул адвокат, резко развернувшись, и взглянул ему в лицо. В тот момент, когда он оказался спиной к двери, та открылась, и к его плечу потянулась рука. Она была укутана в изодранное пожелтевшее тряпье, а видневшуюся в прорехах кожу покрывали длинные седые волосы.

Издав вопль ужаса и отвращения, Андерсон едва успел оттащить Йенсена в сторону, как дверь снова захлопнулась, а из-за нее послышался гулкий смех.

Йенсен ничего не видел, но, когда спутник торопливо объяснил ему, в какой опасности он только что находился, он пришел в состояние крайнего волнения и предложил бросить начатую затею и запереться в одном из их номеров.

Однако, пока он излагал свой план, вернулся хозяин гостиницы в сопровождении двух дюжих молодцов. Вид у всех троих был весьма серьезный и взволнованный. Йенсен с ходу окатил их потоком описаний и объяснений, от которого они тут же растеряли всякий боевой пыл.

Слуги, опустив захваченные с собою ломы, без обиняков заявили, что не станут рисковать своими глотками в логове дьявола. Герр Кристенсен, обуреваемый тревогой и нерешительностью, представлял собой жалкое зрелище; он понимал, что если не разобраться с этой угрозой, то гостиница обречена, но разбираться с нею самолично ему совсем не хотелось. К счастью, Андерсону пришел в голову способ побудить оробевших воинов к действию.

– Так вот она, значит, какая, – воскликнул он, – датская смелость, о которой я столько слышал? Там же не немец сидит, в конце концов! А если бы и немец – нас пятеро, а он один!

Двое слуг и Йенсен, воодушевленные этим призывом, ринулись к двери.

– Стойте! – предостерег Андерсон. – Не теряйте головы. Герр Кристенсен, вы оставайтесь здесь с лампой, а один из вас, любезные, пускай выбьет дверь плечом – да только смотрите, не заходите внутрь, когда она поддастся.

Слуги кивнули, и тот, что был помоложе, выступил вперед, поднял лом и нанес сокрушительный удар по верхней дверной панели. Однако результат оказался не таков, как они ожидали. Послышался вовсе не треск дерева, а лишь глухой стук, словно ударили в стену. Слуга, вскрикнув, выронил лом и принялся потирать локоть. Его крик на мгновение привлек к нему все взгляды, а когда Андерсон снова повернулся к двери, та исчезла. На него глядела оштукатуренная стена коридора с внушительной выбоиной там, куда пришелся удар лома. Тринадцатый номер прекратил свое существование.

Минуту они стояли, застыв на местах и пялясь на стену. Со двора внизу послышалось пение петуха, и Андерсон, взглянув в ту сторону, увидел за окном в конце длинного коридора, как по небу на востоке разливается предрассветная бледность.

– Быть может, – неуверенно спросил хозяин гостиницы, – джентльмены предпочтут до утра остаться в другом номере – с двумя кроватями?

Ни Йенсен, ни Андерсон не возражали против этого предложения. После случившегося им было как-то спокойнее в стае. Они уговорились, что, пока один заходит в свой номер, чтобы взять все, что нужно ему для сна, второй сопровождает его с зажженной свечой. Им сразу бросилось в глаза, что и в двенадцатом, и в четырнадцатом номере по три окна.

На следующее утро та же компания снова собралась в номере 12. Хозяину гостиницы, естественно, хотелось избежать привлечения помощи со стороны, однако разгадать загадку, связанную с этой частью здания, было положительно необходимо. Поэтому двум слугам пришлось взять на себя роль плотников. Они отодвинули мебель и, необратимо попортив изрядное количество паркетных досок, разобрали часть пола, ближайшую к номеру 14.

Вы, естественно, предположите, что под ним обнаружился скелет – к примеру, магистра Николаса Франкена. Однако это не так. Между балками, на которых держался пол, они нашли маленькую медную шкатулку. Внутри лежал аккуратно сложенный лист пергамента с начертанными на нем примерно двадцатью строками. И Андерсона, и Йенсена (который, как выяснилось, увлекался палеографией), весьма взбудоражила эта находка, обещавшая дать ключ к разгадке необычайных явлений, которым они стали свидетелями.

В моем владении имеется экземпляр одного астрологического трактата, правда я его до сих пор так и не прочел. Фронтисписом ему служит ксилогравюра Ханса Зебальда Бехама, на которой изображена группа мудрецов, сидящих вокруг стола. По этой детали знатоки, быть может, сумеют опознать книгу. Сам я не могу вспомнить ее названия, а под рукой у меня ее сейчас нет; однако форзацы этого издания покрыты письменами, и за десять лет владения им мне так и не удалось определить, с какой стороны их следует читать, не говоря уже о том, на каком языке этот текст написан. В схожем положении оказались и Андерсон с Йенсеном после продолжительного изучения документа, найденного в шкатулке.

Посвятив два дня размышлениям, Йенсен, более решительный из двоих, осмелился предположить, что это либо латынь, либо древнедатский.

Андерсон не стал высказывать догадок и охотно передал шкатулку и пергамент Историческому обществу Виборга, дабы их поместили в местный музей.

Я услышал от него всю эту историю несколькими месяцами позже, когда мы с ним сидели в лесу под Упсалой после визита в тамошнюю библиотеку, где со смехом изучили договор, по условиям которого Дэниел Салтениус (впоследствии – преподаватель иврита в Кенигсбергском университете) продал свою душу Сатане. Точнее, смеялся только я. Андерсону это забавным не показалось.

– Глупый юнец! – воскликнул он, имея в виду Салтениуса, который принял это неосмотрительное решение, будучи еще студентом. – Откуда ему понять, с какими силами он забавляется!

Я попытался привести обычные в таких случаях оправдания, но он лишь хмыкнул в ответ. А вечером пересказал мне случай, о котором вы прочли на этих страницах; однако отказался как делать из него какие-либо заключения, так и соглашаться с теми, что сделал за него я.

Граф Магнус^[36]

О том, каким образом в моем владении оказались бумаги, из которых я составил связное повествование, читатель узнает лишь на самой последней странице. Однако мой рассказ необходимо предварить упоминанием о том, в какой форме они ко мне попали.

Итак, они состоят отчасти из собрания заметок для книги путевых очерков вроде тех, что пользовались популярностью в сороковых и пятидесятых годах. Прекрасным образцом этого жанра являются «Записки о пребывании в Ютландии и на датских островах» Хораса Марриета. Речь в таких книгах часто шла о каком-нибудь малоизвестном уголке континента. Иллюстрировались они гравюрами с деревянных или металлических пластин, описывали подробности гостиничного уклада и транспорта, какие мы сегодня ожидаем увидеть в любом толковом путеводителе, а также в изобилии содержали пересказанные беседы с глубокомысленными иностранцами, колоритными трактирщиками и словоохотливыми крестьянами. Одним словом, в них было немало болтовни.

Попавшие ко мне записки, начатые с целью сбора материала для подобной книги, постепенно превратились в отчет об одном-единственном происшествии, и отчет этот продолжался почти до самого кануна его завершения.

Принадлежали они перу некоего мистера Рэксолла. Все мои познания о нем опираются исключительно на информацию, которая содержится в его бумагах; из нее я заключаю, что это мужчина преклонного возраста, достаточно обеспеченный и совершенно одинокий. Судя по всему, постоянного обиталища в Англии он не имел и был завсегдатаем гостиниц и меблированных комнат. Возможно, он и задумывался над тем, чтобы в будущем осесть где-нибудь, но будущее это так и не наступило. Еще я считаю весьма вероятным, что случившийся в начале семидесятых пожар на складе «Пантехникон» уничтожил почти все, что могло бы пролить свет на его прошлое, так как он пару раз упоминает об имуществе, которое там хранилось.

Также из записей мистера Рэксолла становится очевидно, что он ранее уже опубликовал книгу, в которой рассказывал об увеселительной поездке в Бретань. Более ничего я сказать об этом его труде не могу, поскольку тщательные поиски в библиографических списках убедили меня в том, что книга была издана анонимно или же под творческим псевдонимом.

Что касается его личности, некоторое поверхностное суждение о ней сформировать несложно. Он представляется мне человеком умным и образованным. Кажется, его почти включили в члены его колледжа в Оксфорде – Брасеноса, насколько я понял из Оксфордского календаря. Главным пороком Рэксолла была чрезмерная любознательность – пожалуй, в путешественнике ее можно считать приятным недостатком, однако этот путешественник в конце концов дорого за нее заплатил.

Эта, как оказалось, последняя вылазка должна была стать предметом новой книги. Скандинавия – край, почти не известный англичанам сорок лет назад, – показалась ему интересным объектом изучения. Вероятно, он наткнулся на какие-нибудь старые труды по шведской истории или мемуары, и ему пришло в голову, что миру не хватает описания путешествия в Швецию, разбавленного картинами из истории самых древних шведских родов. Поэтому он обзавелся рекомендательными письмами к нескольким полезным людям, живущим в Швеции, и отправился туда в начале лета 1863 года.

О его странствиях по северу говорить нет нужды, как и о нескольких неделях, проведенных в Стокгольме. Достаточно лишь упомянуть, что какой-то местный знаток навел его на след внушительного собрания фамильных бумаг, принадлежащих владельцам древнего поместья в Вестергётланде, и раздобыл для него разрешение их изучить.

Помещичий дом, или херргорд, о котором идет речь, я буду называть Råbäck (звучит приблизительно как «Робек»), хотя на самом деле зовется он иначе. Это один из самых замечательных образчиков подобных сооружений во всей стране, и на гравюре в «Suecia antiqua et moderna» Даленберга, напечатанной в 1694 году, он изображен практически в том же виде, в котором его может наблюдать современный турист. Здание относится к началу семнадцатого столетия и, говоря в общем, весьма походит на английский дом того периода как в плане материалов – красный кирпич с каменной облицовкой, – так и в плане стиля. Построил его отпрыск знатного дома Делагарди, потомкам которого он принадлежит до сих пор. Этим именем я и воспользуюсь, когда появится необходимость их упомянуть.

Они приняли мистера Рэксолла с большой теплотой и любезностью и убедительно просили гостить у них столько, сколько потребуют его изыскания. Однако он, предпочитая оставаться независимым и недостаточно доверяя своим познаниям в разговорном шведском языке, поселился в деревенском трактире, условия в котором нашел вполне удовлетворительными – по крайней мере в летние месяцы. Вследствие этого ему пришлось каждый день совершать недолгую, чуть менее мили длиною, прогулку до помещичьего дома и обратно. Сам дом располагается в парке и обрамлен – или, точнее сказать, зарос – огромными старыми деревьями. Неподалеку раскинулся сад, окруженный стеною, а после – густой лесок, скрывающий от взоров одно из тех маленьких озерец, которыми усыпан весь этот край. Далее, уже у стены поместья, вам нужно преодолеть крутой подъем на взгорье – каменную шишку, слегка прикрытую землею, – и на вершине его вы увидите церковь, окруженную частоколом высоких темных стволов. Английскому глазу ее устройство показалось бы диковинным. Неф и боковые приделы имеют низкий потолок и нашпигованы скамьями и балконами. На западной галерее стоит красивый старый орган – ярко раскрашенный, с серебряными трубами. Некий художник семнадцатого века изобразил на плоском потолке диковинную и жуткую картину Страшного суда, изобилующую грязно-желтыми языками пламени, развалинами городов, пылающими кораблями, вопиющими душами и скалящимися бурыми демонами. С потолка свисают изящные медные хоросы; кафедру проповедника, похожую на кукольный домик, усыпают раскрашенные деревянные херувимы и святые; к аналою прикреплена подставка с тремя песочными часами. Подобное можно увидеть и сегодня во многих шведских церквях, однако эта отличается от прочих одним дополнительным строением. На восточной оконечности северного придела первый хозяин поместья возвел усыпальницу для себя и своей семьи. Это довольно крупное восьмигранное здание, освещенное рядом овальных окон, с куполообразной крышей, на которой возвышается нечто, похожее на тыкву и увенчанное шпилем – излюбленная деталь шведских архитекторов. Крыша покрыта медью и выкрашена черной краской, а стены, как и стены самой церкви, сияют ослепительной белизной. Выйти в усыпальницу из церкви невозможно – но на северной стороне у нее есть собственное крыльцо и портал.

Мимо церкви бежит тропа, ведущая к деревне, и до порога трактира оттуда не больше трех-четырех минут пути.

В первый день своего пребывания в Робеке мистер Рэксолл обнаружил дверь церкви отворенной и сделал те самые заметки о внутреннем убранстве, которые я вкратце пересказал здесь. Однако попасть в усыпальницу ему не удалось. Заглянув в замочную скважину, он разглядел изящные мраморные статуи, медные саркофаги и богатые геральдические украшения, тут же воспылав горячим желанием посвятить должное время их внимательному осмотру.

Бумаги, которые Рэксолл нашел в помещичьем доме, оказались как раз подходящего сорта для задуманной им книги. Там обнаружилась семейная корреспонденция, дневники, а также счетные книги самых первых владельцев поместья, бережно сохраненные и исписанные четким почерком, полные забавных и живописных деталей. Судя по ним, первый представитель рода Делагарди был волевым и деятельным человеком. Вскоре после постройки усадьбы началось неспокойное время, в нескольких ближайших замках случились восстания крестьян, принесшие немалый ущерб. Владелец Робека сыграл ведущую роль в пресечении беспорядков; бумаги упоминали о казнях зачинщиков и обилии суровых наказаний.

Портрет этого человека, Магнуса Делагарди, был одним из самых замечательных полотен в доме, и мистер Рэксолл с большим интересом осмотрел его в конце наполненного трудами дня. Он не дает подробного описания картины, но, насколько мне удалось понять, изображенное на ней лицо впечатлило его скорее своей властностью, чем красотой или благодушием; на самом деле он пишет, что граф Магнус обладал почти невероятным уродством.

В тот день мистер Рэксолл поужинал с владельцами поместья, а к себе отправился поздним вечером, но еще засветло.

«Нужно не забыть, – пишет он, – попросить сторожа, чтобы пустил меня в склеп при церкви. Сам он, вне всякого сомнения, имеет туда доступ – я видел его нынче на крыльце. Как мне показалось, он возился с дверью – то ли запирал, то ли отпирал».

На следующее утро мистер Рэксолл побеседовал с хозяином трактира. Поначалу меня удивило, в каких подробностях он изложил их разговор, но вскоре я осознал, что читаемые мною заметки предназначались, по крайней мере вначале, для книги, которую он намеревался написать, и это должна была быть одна из тех псевдожурналистских вставок, которые вводят в текст повествовательный элемент.

По его словам, он имел целью выяснить, остались ли после графа Магнуса Делагарди какие-нибудь обычаи, порожденные деятельностью этого джентльмена, и популярен ли он среди местных жителей. Как оказалось, всеобщей любовью граф решительно не пользовался. Если арендаторы являлись отрабатывать ренту с опозданием, их пороли на кобыле, хлестали плетьми или клеймили каленым железом во дворе помещичьего дома. Также в народе ходили истории о владельцах усадеб, граничивших с поместьем графа, дома которых таинственным образом сгорали зимними ночами вместе со всеми обитателями. Но больше всего трактирщику запало в память – он возвращался к этой теме несколько раз – то, что граф совершил Черное паломничество и привез с собой обратно что-то... или кого-то.

Естественно, вы, как и мистер Рэксолл, спросите, что именно представляет собой это Черное паломничество. Но ваше любопытство по этому поводу пока что придется оставить неутоленным, как случилось и с ним. Хозяин трактира явно не желал давать на этот вопрос полного ответа – да и вообще никакого ответа – и, когда его кликнули на улицу по какому-то делу, ретировался c заметной прытью, а через несколько минут заглянул обратно в комнату лишь для того, чтобы сказать, мол, его вызывают в Скару и вернется он не раньше вечера.

Так что мистеру Рэксоллу пришлось начать свои дневные труды в поместье немало заинтригованным. Впрочем, бумаги, которыми он в то время занимался, вскоре направили его мысли в другое русло, поскольку ему необходимо было просмотреть переписку Софии Альбертины, жившей в Стокгольме, и ее замужней кузины Ульрики Леоноры, жившей в Робеке, длившуюся с 1705 по 1710 годы. Эти письма оказались исключительно интересными и проливали немало света на культуру Швеции того периода, как может подтвердить любой читавший их полное собрание в публикациях Шведской комиссии по историческим рукописям.

Он управился еще до вечера и, вернув коробки на полку, где они хранились, естественным образом перешел к стоящим по соседству томам, дабы определить, на каком из них ему следует сосредоточиться завтра. Попавшуюся ему полку занимало в основном собрание счетных книг, исписанных почерком первого графа Магнуса. Но, как оказалось, в одной из них содержались вовсе не расходы и доходы, а алхимические и прочие трактаты, записанные другим почерком шестнадцатого века. Мистер Рэксолл, не будучи близко знаком с литературой по алхимии, задействовал немало места, которое можно было сохранить, копируя названия и начальные абзацы этих разнообразных сочинений, среди которых: «Книга Феникса», «Книга тридцати слов», «Книга жабы», «Книга Мириам», «Turba philosophorum»^[37] и прочие; а после весьма пространно изъявляет радость от того, что нашел на пустом листе в середине книги текст, написанный рукою самого графа Магнуса и озаглавленный «Liber nigræ peregrinationis»^[38]. Он состоял лишь из нескольких строк, однако этого хватало, чтобы заключить: трактирщик тем утром ссылался на поверье, бытовавшее в период жизни графа Магнуса и наверняка им разделяемое. Вот перевод этого текста:

«Кто желает долгой жизни, жаждет обрести верного посланника и увидеть кровь врагов своих, пускай сперва отправится в Хоразин и там вознесет хвалу князю...» Здесь явно что-то стерли, но несколько небрежно, поэтому мистер Рэксолл был почти уверен, что разглядел слово aëris («воздуха»). На этом переписанный текст кончался, а дальше стояла лишь надпись на латыни: «Quære reliqua hujus materiei inter secretiora». (См. окончание среди более личных записей.)

Невозможно отрицать, что эта находка представляет вкусы и верования графа в несколько зловещем свете; однако в глазах мистера Рэксолла, которого отделяли от него почти целых три столетия, мысль о том, что жестокость графа сопровождалась интересом к алхимии и даже к чему-то вроде колдовства, лишь сделала того еще более колоритной фигурой; и когда, после продолжительного изучения его портрета в главном зале, мистер Рэксолл отправился в сторону трактира, его ум был полностью занят графом Магнусом. Он не замечал ровным счетом ничего перед собою, не ощущал запахов вечернего леса, не видел отблесков заходящего солнца на глади озера; и когда вдруг остановился, то с изумлением обнаружил себя у церковных ворот, в каких-то нескольких минутах от ожидавшего в трактире ужина. Его взгляд упал на усыпальницу.

– Ах, – сказал он, – граф Магнус, вот вы где. Как бы мне хотелось повидаться с вами.

«Как и у многих одиночек, – пишет он, – у меня есть привычка разговаривать с самим собою вслух; и, в отличие от некоторых греческих и латинских частиц, я не требую ответа. Вне всякого сомнения – и, пожалуй, в данном случае к счастью, – никакой реакции не последовало и сейчас: только женщина, которая, видно, подметала в церкви, уронила на пол что-то металлическое, испугав меня лязгом. А граф Магнус, полагаю, продолжает крепко спать».

Тем же вечером хозяин трактира, ранее слышавший, как мистер Рэксолл изъявил желание познакомиться c причетником – дьяком, как их называют в Швеции, – местного прихода, представил их друг другу в гостиной трактира. Вскоре они договорились на следующий день посетить усыпальницу Делагарди, после чего завязалась беседа на общие темы.

Мистер Рэксолл, вспомнив, что одной из обязанностей скандинавских дьяков является подготовка к конфирмации, решил освежить свои воспоминания об одном библейском сюжете.

– Не расскажете ли вы мне, – сказал он, – про Хоразин?

Дьяк, казалось, удивился, но с готовностью напомнил ему, что этот город был проклят.

– Наверняка, – продолжал мистер Рэксолл, – он теперь разрушен?

– Полагаю, что так, – ответил священнослужитель. – Я слышал от некоторых старейших священников, что там должен родиться Антихрист. И есть еще истории...

– А! Что же это за истории? – воскликнул мистер Рэксолл.

– Я собирался сказать «истории, которые я позабыл», – ответил дьяк и вскоре после этого откланялся, пожелав им доброй ночи.

Трактирщик теперь остался один на растерзание мистеру Рэксоллу – и тот не был настроен выпускать его из когтей.

– Герр Нильсен, – начал он, – я кое-что выяснил о Черном паломничестве. Лучше уж расскажите мне все, что знаете. Что граф привез с собой оттуда?

Возможно, все шведы, по обыкновению, медлительны в ответах или же именно герр Нильсен обладал такой привычкой, не могу сказать, однако мистер Рэксолл отмечает, что тот глядел на него не меньше минуты, прежде чем промолвить хоть слово. Потом он подошел к своему гостю поближе и с великим усилием начал:

– Мистер Рэксолл, я расскажу вам одну короткую историю и больше ничего – совсем ничего. Когда я закончу, ни о чем меня не спрашивайте. Как-то раз во времена моего деда – девяносто два года назад – двое друзей сказали: «Граф умер, мы его не боимся. Пойдем сегодня ночью охотиться в его лесу», – в том лесу, который тянется по холму, вы его видели за Робеком. Те, кто услышал их речи, сказали: «Нет, не делайте этого. Вы непременно встретите тех, кто не должен ходить по земле. Тех, кто должен покоиться, а не ходить». Но эти люди только посмеялись. Лес не охранялся, потому что никто не хотел там охотиться. Хозяев в поместье не было. Эти двое могли делать что пожелают.

Вот настала ночь, и они отправились в лес. Мой дед сидел здесь, в этой комнате. Было лето, ночи стояли светлые. В открытое окно он видел и слышал, что там делается.

Сидит он, значит, и с ним еще двое-трое людей, и прислушиваются. Поначалу стоит тишина, но вдруг – вы же знаете, как тут далеко, – кто-то кричит, да так, будто из него душу выворачивают. Они все как похватались друг за дружку, так и просидели с три четверти часа. А потом услышали они кого-то еще, только всего сотни за три элей^[39]. Он смеялся – и это были не те двое, что пошли охотиться, нет. Все, кто находился в комнате, клялись, что это был вовсе не человеческий смех. А следом хлопнула тяжелая-претяжелая дверь.

Потом, когда стало уже светать, пошли они все к священнику и говорят ему: «Святой отец, надевай свою сутану и воротник, и пойдем хоронить Андерса Бьорнсена и Ханса Торбьорна».

Понимаете, никто не сомневался, что те двое померли. И вот пошли они в лес – мой дед на всю жизнь это запомнил. Говорил, они и сами выглядели как мертвые. Священник тоже был белый от страха. Еще когда они к нему явились, он сказал: «В ночи я слышал крик, а потом смех. И если я их не забуду, то никогда уже не смогу уснуть».

Пошли они, значит, в лес и нашли на опушке этих двоих. Ханс Торбьорн стоял, прислонившись спиной к дереву, и как будто что-то отталкивал руками – что-то, чего на самом деле не было. Он выжил. Они его забрали с собой и поместили в заведение в Нючёпинге, но он там помер раньше, чем наступила зима, так и не перестав до самой смерти отталкивать что-то невидимое. Андерса Бьорнсена они тоже нашли, только мертвого. И вот что я вам скажу про Андерса Бьорнсена: он был при жизни красивый мужик, но теперь лица у него не осталось, потому что плоть словно ссосали с костей. Понимаете вы? Мой дед так и не смог этого забыть. Они его положили на носилки, которые взяли с собой, и накрыли ему голову, и священник пошел вперед; и они принялись, как умели, петь псалмы за упокой. И вот, когда они допевали первый стих, тот человек, что шел в головах носилок, споткнулся и упал; а остальные оглянулись и видят, что тряпица слетела с головы Андерса Бьорнсена и что глаза его глядят вверх, потому как прикрыть их нечему. Не могли они этого снести. Тогда священник набросил на него снова тряпицу и послал за лопатой, и они его прямо там и похоронили.

...На следующий день, как указано в записях, дьяк явился за ним вскоре после завтрака и сопроводил к церкви и усыпальнице. Мистер Рэксолл заметил, что ключ от последней висит на гвозде возле кафедры, и ему пришло в голову, что, поскольку двери церкви чаще всего остаются незапертыми, ему не составит труда нанести второй, менее официальный визит здешним надгробиям, если он обнаружит среди них нечто настолько любопытное, что первоначального осмотра будет недостаточно. Изнутри строение показалось ему весьма впечатляющим. Памятники, по большей части массивные скульптуры XVII и XVIII веков, смотрелись величаво, были выполнены с большой пышностью и изобиловали эпитафиями и геральдическими символами. В центре увенчанного куполом склепа располагались три медных саркофага, покрытых искусно выгравированным узором. Два из них имели, как часто можно увидеть в Дании и Швеции, по большому металлическому кресту на крышке. Третий, судя по всему, принадлежащий графу Магнусу, вместо этого украшало его изображение в полный рост, а по краю шли несколько полос орнамента в том же стиле, изображавшего различные сцены. На одной была битва: пушка в клубах дыма, крепостные стены, отряды копейщиков. На другой – казнь. На третьей – мужчина, со всех ног бегущий среди деревьев: руки вытянуты, волосы развеваются за спиной. Его преследовало диковинное существо; трудно сказать: хотел художник изобразить человека, но не сумел наделить его достаточным сходством или же сознательно придал ему чудовищные черты. Учитывая мастерство, очевидное во всех других деталях изображения, мистер Рэксолл склонялся ко второму предположению. Существо было чрезвычайно низкого роста и по большей части скрыто под накидкой с капюшоном, ниспадающей до самого пола. Единственная часть тела, которая торчала из-под этого покрова, не походила на руку. Мистер Рэксолл сравнивает ее со щупальцем каракатицы и добавляет: «Увидев это, я сказал себе: “Что ж, в этом изображении, которое, очевидно, является некой аллегорией – злой дух, загоняющий человеческую душу, – возможно, и берет начало байка о графе Магнусе и его таинственном спутнике”». Посмотрим-ка, на что похож охотник: без сомнения, то будет демон с охотничьим рогом». Однако вместо этого пугающего образа он увидел лишь подобие человека в длинном плаще; тот стоял на холме, опираясь на трость, и наблюдал за охотой с интересом, который гравировщик попытался выразить в его позе.

Мистер Рэксолл отметил три огромных стальных замка изящной работы, запиравшие саркофаг. Один из них, как он упоминает, был снят и лежал на плитах пола. После этого, не желая более задерживать дьяка и тратить собственное время, отведенное для работы, он отправился в помещичий дом.

«Забавно, – пишет он, – как, следуя знакомой дорогой, можно настолько потеряться в собственных мыслях, что окружающее будто бы совершенно перестает существовать. Сегодня вечером я снова, вовсе не замечая, куда иду (я планировал в одиночку посетить склеп, дабы скопировать эпитафии), вдруг словно пробудился от сна и обнаружил, что (как и в прошлый раз) поворачиваю в церковные ворота. Насколько мне помнится, при этом я напевал что-то вроде: “Вы всё спите, граф Магнус? Или бдите, граф Магнус?” – и еще какие-то слова, которые мне не запомнились. У меня возникло ощущение, что я нес подобную нелепицу довольно долго».

Мистер Рэксолл нашел ключ от усыпальницы там, где и ожидал, и успел переписать большую часть особенно любопытных эпитафий, пока солнечный свет не начал его подводить.

«Я, вероятно, ошибся, – пишет он, – говоря, что с саркофага графа был снят один из замков; теперь я увидел, что их два. Я поднял оба замка и бережно положил на подоконник, но перед тем безуспешно пытался их повесить на место. Оставшийся замок держится крепко, но хотя, насколько я понял, механизм у него пружинный, я не могу понять, как он отпирается. Если бы мне удалось его снять, я почти боюсь, что позволил бы себе вольность открыть саркофаг. Даже удивительно, какой интерес я испытываю к личности этого, увы, свирепого и жуткого старого дворянина».

Следующий день оказался последним днем пребывания мистера Рэксолла в Робеке. Он получил о некоторых своих вложениях вести, из которых следовало, что ему лучше немедля вернуться в Англию; с изучением бумаг почти покончили, а путь предстоял неблизкий, поэтому он решил распрощаться с хозяевами, сделать несколько финальных штрихов в заметках и отправиться в дорогу.

Финальные штрихи и прощания на поверку заняли больше времени, чем он ожидал. Радушные хозяева поместья настояли, чтобы он остался у них отобедать – обедали они в три часа, – и когда мистер Рэксолл наконец вышел за железные ворота Робека, была уже почти половина седьмого. Он смаковал каждый шаг прогулки вдоль озера, зная, что идет этой дорогой в последний раз, решительно настроенный проникнуться настроением этого места и времени. И, добравшись до вершины церковного взгорья, долгое время стоял неподвижно, оглядывая бесконечные просторы ближнего и дальнего лесов, темнеющих под малахитовым небом. Наконец, когда он развернулся, чтобы уйти, его посетила мысль, что следует попрощаться с графом Магнусом и остальными Делагарди. Церковь находилась всего в двадцати ярдах; где висит ключ, он знал. Вскоре Рэксолл уже стоял над массивным медным гробом и, как всегда, разговаривал с собою вслух: «Возможно, в свое время вы были подлецом, Магнус, но мне бы хотелось с вами повидаться или, точнее...»

«В это самое мгновение, – рассказывает он, – я почувствовал, как о мою ногу что-то ударилось. Я торопливо отпрянул, и на плиты пола с лязгом упал третий и последний из замков, запиравших саркофаг. Я наклонился, чтобы его поднять, и – небо свидетель, мои слова правдивы – не успел разогнуться, как услышал скрип металлических петель и отчетливо увидел, как поднимается крышка. Возможно, я поступил как трус, но никакие сокровища не заставили бы меня остаться там более ни единой секунды. Я выскочил за порог этого кошмарного строения быстрее, чем написал – почти так же быстро, как мог бы произнести, – эти слова; и, что пугает меня еще сильнее, не сумел повернуть ключ в замке. Сидя теперь в своем номере и записывая эти факты, я спрашиваю себя (все случилось меньше двадцати минут назад), оборвался ли скрежет металла, и не могу ответить, да или нет. Знаю лишь, что меня напугало нечто еще сверх описанного здесь, но услышал я это или увидел – не могу вспомнить. Что же я натворил?»

Бедняга мистер Рэксолл! Он, как и планировал, отправился в путь на следующий день и благополучно добрался до Англии; и все же, как можно судить по его изменившемуся почерку и бессодержательным, обрывочным заметкам, он уже не был прежним. Одна из нескольких маленьких записных книжек, попавших ко мне вместе с остальными его бумагами, дает если не ключ, то некий намек на то, что ему пришлось испытать. Значительную часть путешествия он проделал на небольшом судне, и я обнаружил не меньше шести мучительных попыток пронумеровать и описать всех попутчиков. Выглядят они примерно таким образом:

Этот пункт подчеркнут, а рядом стоит пометка: «Возможно, это снова номер 13. Лица еще не видел». Проверив номер 13, находим, что под ним указан католический священник в сутане.

Итоговый результат этого подсчета всегда одинаков. В списке фигурируют двадцать восемь человек: один из них всегда мужчина в длинном черном плаще и шляпе с широкими полями, а другой – «некто невысокий в темном плаще с капюшоном». Однако неизменно выходит, что в трапезной появляются только двадцать шесть человек, причем невысокой фигуры среди них нет абсолютно точно, а мужчины в плаще – возможно.

Согласно записям, достигнув Англии, мистер Рэксолл высадился в Харидже и сразу же посчитал необходимым, насколько возможно, отдалиться от кого-то – кого именно, он не уточняет, но кого, очевидно, начал считать своим преследователем или преследователями. Для этой цели он, не доверяя железной дороге, обзавелся одноконным экипажем и отправился по сельской местности в деревню Белшам-Сен-Пол. Стоял августовский вечер, дорогу заливал лунный свет, было около девяти часов. Он уже приближался к месту назначения и сидел прямо, глядя в окно на поля и кусты, проносившиеся мимо. Внезапно впереди показался перекресток, на углу которого недвижно стояли две фигуры, обе в темных плащах. На более высокой красовалась шляпа, на другой – капюшон. Он не успел разглядеть их лиц и не заметил, чтобы они хоть раз пошевелились, однако лошадь, резко отпрянув, ринулась галопом, а мистер Рэксолл в отчаянии вжался в подушку сиденья. Они были ему знакомы.

По приезде в Белшам-Сен-Пол ему удалось найти сносное меблированное жилье, и следующие двадцать четыре часа он прожил в относительном покое. Последние записи его датированы этим днем. Они слишком бессвязны и невразумительны, чтобы приводить их здесь полностью, но суть их вполне ясна: он ожидает, что преследователи нанесут ему визит – как или когда, ему неизвестно, – и беспрестанно восклицает: «Что же я натворил?» и «Неужели нет никакой надежды?». Он понимает, что врачи назовут его сумасшедшим, а в полиции над ним лишь посмеются. Местный священник в отъезде. Что же ему остается, кроме как запереть дверь и взывать к Господу?

В прошлом году жители Белшам-Сен-Пол еще помнили, как однажды августовским вечером, много лет назад, в деревню приехал незнакомый джентльмен, как его нашли мертвым и было велено провести расследование. Присяжные, которым показали тело, лишились чувств – все семеро, – и ни один не соглашался рассказать, что видел; суд вынес вердикт «божья кара», а хозяева дома на той же неделе съехали и покинули здешние края. Но они, насколько мне известно, не знают, проливался ли хоть какой-нибудь свет на эту загадку и возможно ли вообще его пролить. Так случилось, что в прошлом году этот маленький домик перешел ко мне в составе наследства. С самого 1863 года он стоял пустым, и попытки сдавать его показались мне делом бесперспективным, поэтому я распорядился его снести, а бумаги, краткий пересказ которых я привел здесь для вас, обнаружились в забытом шкафчике под окном главной спальни.

Ты свистни – тебя не заставлю я ждать...^[40]

– Теперь, когда семестр позади, вы, профессор, наверное, здесь не задержитесь? – спросил профессора онтографии некто, не имеющий отношения к нашей истории, после того как коллеги уселись рядом за праздничный стол в гостеприимном обеденном зале Сент-Джеймс-колледжа.

Профессор был молод, франтоват и тщательно следил за четкостью своей речи.

– Да, – кивнул он. – Друзья в последнее время частенько приглашали меня поиграть в гольф, вот я и задумал недельку-полторы провести на восточном побережье, а именно в Бёрнстоу (вам, несомненно, этот город знаком), – потренироваться. Завтра же и отправляюсь.

– О Паркинс, – вмешался другой сосед профессора, – если вы действительно собрались в Бёрнстоу, я попрошу вас осмотреть место, где была приория ордена тамплиеров. Хочу знать ваше мнение, не затеять ли там раскопки нынешним летом.

Вы догадались, разумеется, что реплику эту вставил человек, интересующийся древностями, но, поскольку его участие в данном рассказе ограничивается описываемой сценой, я не стану обозначать подробнее, кто он и что.

– Конечно, – согласился профессор Паркинс. – Скажите, где эта приория находится, и я, когда вернусь, сообщу все, что удастся выяснить на месте. Могу вам и написать, если вы дадите мне свой адрес.

– Спасибо, не затрудняйте себя. Просто я подумываю обосноваться с семьей поблизости, в Лонге, и мне пришло в голову: тамплиерские приории в Англии изучены мало, толковых планов зачастую нет, а потому воспользуюсь-ка я случаем и займусь в выходные дни чем-то полезным.

Идея такого рода полезной деятельности вызвала у профессора затаенный смешок. Сосед тем временем продолжал:

– Развалины – впрочем, на поверхности вряд ли что-то еще осталось – нужно теперь искать, наверное, на самом берегу. Вы ведь знаете, море там завладело порядочным куском суши. Сверившись с картой, я заключил предположительно, что это примерно в трех четвертях мили от гостиницы «Глобус», на северной окраине. Где вы собираетесь остановиться?

– Да, собственно говоря, в этом самом «Глобусе». Заказал там номер. Ничего другого было не найти: похоже, меблированные комнаты на зиму закрываются. В гостинице же единственная более или менее просторная комната рассчитана на две кровати, причем вторую вынести некуда. Зато будет вволю места для работы: я беру с собой кое-какие книги, чтобы заняться ими на досуге. Правда, кровать, а тем более две не украсят мой будущий кабинет, но с этим неудобством я уж как-нибудь смирюсь, благо терпеть придется недолго.

– Так ты, Паркинс, что-то имеешь против лишней кровати в номере? – с простоватой развязностью вмешался в разговор коллега, сидевший напротив. – Слушай-ка, прибереги ее для меня: я приеду и на пару деньков составлю тебе компанию.

Профессор вздрогнул, однако сумел прикрыть свое замешательство любезной улыбкой.

– Почему бы нет, Роджерс, буду очень рад. Но только как бы ты не заскучал: ты ведь в гольф не играешь?

– Слава богу, нет! – подтвердил невежа Роджерс.

– Видишь ли, я собираюсь часть времени проводить за писаниной, остальную же – на поле для гольфа. Так что, боюсь, не смогу тебя развлекать.

– Ну, не знаю! Не может быть, чтобы в городе не нашлось никого знакомых. Но конечно, если я буду некстати, так и скажи, Паркинс, я не обижусь. Ты же сам сколько раз нам твердил: на правду не обижаются.

Паркинсу в самом деле были свойственны безукоризненная вежливость и безусловная правдивость. Подозреваю, что мистер Роджерс был прекрасно осведомлен об особенностях его характера и порой этим знанием злоупотреблял. Паркинс ненадолго замолк: в его груди бушевали противоречивые чувства. Затем он промолвил:

– Что ж, если уж говорить начистоту, Роджерс, то я опасаюсь, не окажется ли комната маловата для нас двоих и еще – прости, ты сам толкаешь меня на откровенность – не пострадает ли моя работа.

Роджерс громко рассмеялся:

– Молодчина, Паркинс! Я не в обиде. Не беспокойся, обещаю не мешать твоей работе. То есть, если ты не хочешь, я, конечно, не приеду, но я подумал, что пригожусь – отпугивать привидений. – (Присмотревшись, можно было заметить, как Роджерс подмигнул своему соседу по столу и даже слегка подпихнул его локтем в бок. От внимательного наблюдателя не ускользнуло бы также, что щеки Паркинса порозовели.) – Прости, Паркинс, зря я это сказал. Совсем вылетело из головы: ты ведь не любишь, когда такие темы поминают всуе.

– Что ж, – отозвался Паркинс, – если уж ты об этом упомянул, я не стану скрывать: да, мне не нравятся легкомысленные разговоры о том, что ты разумеешь под «привидениями». Человеку в моем положении, – тут Паркинс слегка повысил голос, – следует быть осторожным. Ни у кого даже мысли не должно возникнуть, будто я разделяю подобного рода расхожие суеверия. Тебе известно, Роджерс, или должно быть известно, поскольку я как будто никогда не скрывал своих взглядов...

– Верно-верно, никогда не скрывал, старина, – ввернул Роджерс sotto voice^[41].

– По моему мнению, самомалейшая, даже кажущаяся уступка подобным взглядам была бы равносильна отречению от всего, что для меня свято. Но боюсь, мне не удалось привлечь твое внимание.

– Твое всецелое внимание – вот что на самом деле было сказано доктором Блимбером^[42]. – Вставляя это замечание, Роджерс, очевидно, искренне заботился о точности цитирования. – Но прости, Паркинс, я тебя прервал.

– Ничего-ничего. Не помню никакого Блимбера: вероятно, я его уже не застал. Однако моя мысль не нуждается в дальнейших пояснениях. Ты, несомненно, понял, о чем я говорю.

– Да-да, – поспешил заверить Роджерс, – конечно. Мы обсудим это подробней в Бёрнстоу – или где-нибудь еще.

Пересказывая приведенный выше диалог, я старался передать впечатление, которое он на меня произвел. В свойственных Паркинсу маленьких слабостях я усматриваю нечто характерное для пожилых тетушек: абсолютное – увы! – отсутствие чувства юмора, но в то же время искренность убеждений и готовность бесстрашно их отстаивать, что, в общем, делало его весьма и весьма достойным человеком. Не знаю, удалось ли мне донести это до читателя, но Паркинс был именно таков.

На следующий день Паркинс, как и надеялся, покинул колледж и благополучно прибыл в Бёрнстоу. Он был приветливо встречен в гостинице «Глобус» и препровожден в уже упоминавшуюся большую комнату с двумя кроватями, где до отхода ко сну успел аккуратнейшим образом разложить свои рабочие материалы на просторном столе. Стол с трех сторон окружали окна, обращенные к морю, то есть прямо на море выходило центральное окно, левое же и правое смотрели на берег – первое на север, второе на юг. На юге виднелся городок Бёрнстоу. На севере домов не было, только взморье под обрывистым берегом. Сразу за окном тянулась неширокая травянистая полоса, усеянная ржавыми якорями, кабестанами и прочим судовым старьем, далее следовала широкая тропа и затем пляж. Каково бы ни было прежде расстояние между гостиницей «Глобус» и морем, нынче оно составляло не более шестидесяти ярдов.

Прочие постояльцы были, разумеется, сплошь игроки в гольф; некоторых из них стоит описать особо. Прежде всего бросался в глаза, пожалуй, ancien militaire^[43], глава одного из лондонских клубов, обладатель невероятно зычного голоса и протестантских воззрений самого строгого толка. Последние он обыкновенно обнародовал, побывав на богослужениях, – их отправлял местный викарий, достойный служитель церкви, питавший склонность к пышным ритуалам, каковую из уважения к традициям Восточной Англии старался держать под спудом.

Назавтра после своего прибытия в Бёрнстоу профессор Паркинс (одним из основополагающих свойств его характера было мужество) большую часть дня посвятил тому, что называл совершенствованием в гольфе; компанию ему составил упомянутый полковник Уилсон. Сам ли процесс совершенствования был тому виной, или вмешались иные факторы, но ближе к вечеру манеры полковника приобрели несколько устрашающий оттенок, так что даже Паркинс поостерегся возвращаться с поля для гольфа в гостиницу с таким попутчиком. Украдкой скользнув взглядом по ощетинившимся усам и багровому лицу полковника, он заключил, что самое разумное будет понадеяться на чай и табак, которые, вероятно, приведут его в чувство прежде, нежели партнеры вновь неизбежно сойдутся за обеденным столом.

«Сегодня я мог бы вернуться домой берегом, – размышлял Паркинс, – а заодно – благо еще светло – бросить взгляд на развалины, о которых говорил Дизни. Конечно, их точное местоположение мне неведомо, но где-нибудь я на них да наткнусь».

Что и исполнилось, надо сказать, в самом буквальном смысле: пробираясь от поля для гольфа к взморью, Паркинс споткнулся одновременно о корень дрока и крупный камень и упал. Поднявшись на ноги и оглядевшись, он заметил, что земля вокруг неровная, в небольших углублениях и бугорках. Он потрогал один бугор, другой; оказалось, они состоят из камней, скрепленных известью и поросших дерном. Совершенно справедливо Паркинс заключил, что это и есть приория тамплиеров, которую он обещал осмотреть. Судя по всему, исследователю с лопатой здесь было чем поживиться: от фундамента сохранилась немалая часть, причем у самой поверхности, поэтому изучить общий план будет нетрудно. Паркинсу смутно вспомнилось, что тамплиеры имели привычку строить круглые церкви, и он обратил внимание на соседний ряд холмиков или бугров, расположенных как будто по кругу. Немногие из нас откажут себе в удовольствии предпринять небольшое исследование в области, далекой от их собственных профессиональных интересов: приятно думать, что при серьезном подходе ты преуспел бы и в этом занятии. Но если в душу нашего профессора и закралось такое низменное желание, руководствовался он одним: оказать услугу мистеру Дизни. Он тщательно измерил шагами замеченную круглую площадку и занес в записную книжку ее приблизительные размеры. Потом Паркинс принялся изучать вытянутое возвышение, расположенное к востоку от центра круга, заподозрив, что это основание алтаря. На одном из его концов, а именно северном, дерн был сорван – вероятно, каким-нибудь мальчишкой или иными ferae naturæ^[44]. Решив, что не мешало бы поискать следы кладки, Паркинс вынул нож и стал отскабливать землю. Его ждало очередное открытие: ком земли упал внутрь, обнаружилось небольшое углубление. Пытаясь разглядеть, что там в глубине, Паркинс зажигал спичку за спичкой, но их гасил ветер. Однако, расковыривая края ножом, Паркинс смог установить, что углубление в каменной кладке было проделано искусственно. Оно было прямоугольное, верх, бока и дно неоштукатуренные, но гладкие и ровные. Внутри, конечно, было пусто. Хотя нет! Когда Паркинс вытаскивал нож, там что-то звякнуло. Сунув руку в отверстие, он наткнулся на какой-то цилиндрик. Естественно, Паркинс его вынул и в тускнеющем дневном свете убедился, что это тоже вещь рукотворная – металлическая трубка длиной приблизительно четыре дюйма, на вид весьма древняя.

К тому времени, когда Паркинс удостоверился, что в странном хранилище больше ничего нет, было уже слишком поздно, чтобы продолжать исследования. Занятие это оказалось настолько увлекательным, что он решил назавтра посвятить археологии изрядную часть светлого времени суток. Предмет, лежавший теперь в его кармане, наверняка представлял собой хоть какую-то ценность.

Прежде чем двинуться к дому, Паркинс обвел прощальным взглядом окружающий торжественный простор. На западе светилось слабым желтым светом поле для гольфа, небольшая процессия двигалась к зданию клуба, виднелись приземистая башня мартелло, огни деревни Олдси, по берегу тянулась бледная лента песка, там и сям пересеченная защитными ряжами из темного дерева, слабо поплескивало едва различимое море. Дул резкий северный ветер, но Паркинс, повернув к гостинице, подставил ему спину. Он быстро одолел полосу хрустевшей под ногами гальки и зашагал по песчаной полосе, вполне удобной, если бы каждые несколько ярдов там не попадались ряжи. Оглянувшись на прощание, чтобы прикинуть, насколько он удалился от церкви тамплиеров, Паркинс обнаружил, что у него, похоже, появился попутчик: едва видимый незнакомец явно поспешал изо всех сил, чтобы догнать Паркинса, однако его торопливость не давала результата. Я хочу сказать, что движения незнакомца напоминали бег, но расстояние между ним и Паркинсом, судя по всему, не сокращалось. Так, во всяком случае, показалось Паркинсу, рассудившему, что, раз он не знает этого человека, было бы глупо останавливаться и его поджидать. При всем том профессору стало казаться, что спутник на этом одиноком берегу был бы отнюдь не лишним, но только такой, которого бы он сам себе выбрал. Прежде, когда он не достиг еще высот просвещения, ему случалось читать о странных встречах в подобных местах – это были страшные рассказы, которые не хотелось вспоминать. Тем не менее Паркинс до самого дома вспоминал их снова и снова, в особенности один, который захватывает воображение большинства юных читателей. «И мне явилось во сне, что едва христианин сделал шаг-другой, как завидел вдали нечистого, который шел по полю ему навстречу». «А что, если, – подумал он, – я оглянусь, а там, на фоне желтого неба, маячит черный силуэт с рогами и крыльями? И что тогда делать: остановиться или припустить во все лопатки? Счастье, что это не подобного рода джентльмен и вроде бы сейчас он не ближе, чем когда я его впервые заметил. Что ж, при такой скорости он не поспеет раньше меня к столу. Но бог ты мой, до обеда всего четверть часа. Нужно бежать!»

У Паркинса в самом деле почти не осталось времени, чтобы переодеться. Встретившись за обедом с полковником, он убедился, что в воинственной груди этого господина – насколько такое возможно – вновь воцарился мир, пребывавший с ним и позднее, за бриджем (этой игрой Паркинс владел очень прилично). Приблизительно в полночь удалившись к себе, Паркинс решил, что вечер прошел весьма сносно и при подобных условиях две, а то и все три недели жизни в «Глобусе» вполне можно выдержать. «Особенно, – подумал он, – если я и дальше буду совершенствоваться в гольфе».

По дороге в комнату Паркинсу встретился коридорный, который остановил его и сказал:

– Прошу прощения, сэр, но я тут чистил вашу куртку, и из кармана что-то выпало. Я сунул эту штуку в комод, сэр, в вашей комнате. Это вроде бы дудка, сэр. Благодарствую, сэр. Она у вас в комоде, сэр... да, сэр. Покойной ночи, сэр.

Это напомнило Паркинсу о нынешней находке. Не без любопытства он стал разглядывать предмет со всех сторон при свете свечи. Вещица, как он теперь увидел, была сделана из бронзы и по всему очень напоминала современный собачий свисток; собственно, это и было не что иное, как свисток. Паркинс собрался уже поднести его к губам, но увидел, что внутри полно то ли мелкого затвердевшего песка, то ли земли. Вытрясти землю не удалось, пришлось выковырять ее ножом. Со своей всегдашней аккуратностью Паркинс собрал землю на бумажку и подошел к окну, чтобы выбросить. Открыв створку, он убедился, что ночь стоит ясная, загляделся на морскую гладь и заметил на берегу перед гостиницей какого-то запоздалого путника. Немного удивленный тем, как поздно ложатся жители Бёрнстоу, он закрыл окно и снова поднес свисток к свету. На бронзе явно просматривались метки – нет, даже не метки, а буквы! Достаточно было слегка потереть свисток, как проступила глубоко процарапанная в металле надпись, однако профессор, поразмыслив, вынужден был признать, что находится в положении Валтасара, не способного постичь смысл надписи на стене. Буквы имелись и на передней, и на оборотной стороне свистка. На одной такие:

И на другой:

«Мне это должно бы быть по зубам, – подумал профессор, – но не иначе как я подзабыл латынь. Пожалуй, не вспомню даже, как по-латыни “свисток”. В длинной надписи как будто ничего сложного нет. Она значит: “Кто он – тот, кто грядет?” Что ж, лучший способ узнать – это вызвать его свистком».

Паркинс на пробу дунул и тут же застыл: извлеченный звук поразил его, но поразил приятно. В этом тихом звуке словно слышалась бесконечность: казалось, он разносится на мили и мили вокруг. Он обладал способностью, присущей многим запахам, рисовать в мозгу картины. Паркинсу явилось на миг очень ясное видение: бескрайний простор ночи, порывы свежего ветра, а в середине одинокая фигура – к чему она здесь, он не понял. Может быть, он увидел бы что-нибудь еще, но картину разрушил ветер, внезапно стукнувший в раму окна. Ошеломленный, Паркинс поднял глаза и как раз успел заметить мелькнувшее за темным стеклом белое крыло морской птицы.

Звук так зачаровал профессора, что он не мог не дунуть в свисток снова, на сей раз смелее. Свист получился едва ли громче прежнего, причем повтор разрушил иллюзию: Паркинс смутно надеялся увидеть прежнюю картину, но она не вернулась. «Но что же это? Боже правый, пяти минут не прошло, а ветер уже набрал такую силу! Экий ураганный порыв! Ну вот! Я так и думал – от этой оконной задвижки никакого проку! Ох! Ну конечно – задуло обе свечи. Эдак еще всю комнату разнесет!»

Первым делом нужно было закрыть окно. Паркинс долго сражался со створкой: она напирала так отчаянно, словно в комнату упорно и неудержимо ломился грабитель. Но вдруг сопротивление разом прекратилось, рама со стуком захлопнулась, задвижка сама вернулась на место. Оставалось зажечь свечи и посмотреть, насколько пострадала обстановка. Но нет, разрушений как будто не было, и даже в окне уцелели все стекла. Правда, шум разбудил обитателей дома, по крайней мере одного из них: этажом выше послышалось ворчанье полковника и топот его необутых ног.

Ветер, поднявшийся мгновенно, улегся далеко не сразу. Он продолжал дуть, завывая под окнами иной раз так горестно, что, как сугубо объективно предположил Паркинс, мог бы нагнать страху на человека с живым воображением – и даже на того, у кого воображения нет вовсе (через четверть часа Паркинс признал и это).

Профессор сам не понимал, что мешало ему заснуть: ветер или нервы, возбужденные то ли игрой в гольф, то ли разысканиями в приории тамплиеров. Так или иначе, он долго лежал без сна и уже начал выискивать у себя симптомы всевозможных смертельных болезней (признаюсь, в подобных обстоятельствах я сам частенько веду себя точно так же): считал удары сердца – в полной уверенности, что вот-вот оно остановится, перебирал в уме самые мрачные подозрения по поводу своих легких, мозга, печени, ясно понимая, что дневной свет рассеет все эти мысли, но покуда не в силах от них избавиться. Паркинса немного утешало сознание, что у него есть товарищ по несчастью. Один из соседей (с какой стороны, было трудно определить в темноте) тоже переворачивался с боку на бок.

Наконец Паркинс закрыл глаза и вознамерился сделать все, чтобы поскорее заснуть. Но перевозбужденные нервы и тут дали о себе знать, на сей раз по-новому: рисуя образы. Experto credo^[45]: когда человек пытается уснуть, перед его закрытыми глазами возникают образы, зачастую столь малоприятные, что приходится снова размыкать веки, дабы от них отделаться.

С Паркинсом в данном случае произошло нечто совсем печальное. Он обнаружил, что представившаяся ему картина застряла у него в сознании. То есть, когда он открывал глаза, она, разумеется, исчезала, но когда он их опять закрывал, она рисовалась заново и разворачивалась точно так же, как прежде, не быстрей и не медленней. А увидел он следующее.

Длинная полоса берега: галька с песчаной каймой; поперек, на равных расстояниях, тянутся до самой воды ряжи. Сцена в точности напоминала ту, которую он видел этим вечером, тем более что какие-либо иные отличительные особенности местности отсутствовали. Освещение было сумрачное, судя по всему предгрозовое; дело происходило вечером, на исходе зимы, сыпал некрупный холодный дождь. На этом унылом фоне не виднелось вначале ни единой живой души. И тут вдали возникло и задергалось черное пятно; еще мгновение – и стало понятно, что это человек: он бежал вприпрыжку, карабкался на ряжи, то и дело тревожно оглядывался. Когда он приблизился, не осталось сомнений в том, что гонит его даже не тревога, а смертельный страх, хотя лицо бегущего рассмотреть не удавалось. Более того: силы его были на исходе. Человек бежал дальше, все с большим трудом одолевая очередные препятствия. «Переберется или нет? – подумал Паркинс. – Этот как будто чуть выше остальных». Да, человек наполовину перелез, наполовину перемахнул ряж и свалился кулем по другую его сторону (ближе к наблюдателю). Подняться на ноги он, очевидно, не мог и скорчился под деревянной стенкой, глядя вверх и всей своей позой выражая отчаяние.

Никаких признаков неведомой угрозы пока не было видно, но вот вдалеке замелькала светлая точка; двигалась она стремительно, но неравномерно и не по прямой. Быстро увеличившись в размере, она превратилась в нечетко обрисованную человеческую фигуру в бесцветном просторном одеянии, летящем по ветру. Приглядевшись к ее движениям, Паркинс ощутил, что ни в коем случае не желает видеть этого человека вблизи. Незнакомец останавливался, воздевал руки, склонялся до самого песка, в этой позе подбегал к воде, возвращался, выпрямлял плечи и со страшной, ошеломляющей скоростью вновь припускал вперед. Наконец преследователь, мечась туда-сюда, почти достиг ряжа, за которым затаился беглец. Кинувшись будто наугад в одну сторону, другую, третью, остановился, выпрямился, воздел руки к небу и прямиком направился к ряжу.

В этом месте Паркинс каждый раз понимал, что не способен более, как намеревался, держать глаза закрытыми. Перебрав в уме всевозможные пагубные последствия, как то: потерю зрения, перегрузку мозга, злоупотребление куревом и прочее, – он смирился с необходимостью зажечь свечу, достать книгу и посвятить ей остаток ночи – все лучше, чем вновь и вновь наблюдать мучительное зрелище, порожденное, несомненно, сегодняшней прогулкой и неприятными мыслями.

Чирканье спички и вспыхнувший свет вспугнули, очевидно, каких-то ночных тварей – крыс или кого-то еще, – и они с громким шорохом кинулись врассыпную от кровати. Тьфу ты, спичка погасла! Вот незадача! Со второй, однако, дело пошло лучше, Паркинс сумел засветить огонек, раскрыл книгу и изучал ее, пока им не овладел-таки сон, на сей раз здоровый. Впервые за всю жизнь ему изменило благоразумие и любовь к порядку, и он забыл загасить свечу. Утром, в восемь, когда Паркинса разбудили, огонек все еще мерцал, а на столике высилась некрасивая кучка нагоревшего сала.

После завтрака Паркинс сидел у себя, приводя в порядок свой костюм для гольфа (в партнеры ему снова достался полковник), но тут в номер вошла горничная.

– Простите, сэр, – начала она, – не желаете ли еще одно одеяло?

– Спасибо, – кивнул Паркинс, – неплохо бы. На улице как будто холодает.

Вскоре горничная вернулась с одеялом.

– На какую кровать его положить, сэр?

– Что? Ах да, вот на эту, на которой я спал. – Паркинс указал на свою кровать.

– Хорошо, сэр. Прошу прощения, но вы вроде как на обеих полежали: утром понадобилось перестилать и ту и другую.

– В самом деле? Бред какой-то! Я ко второй не прикасался, разве что раскладывал какие-то вещички. А что, похоже, что на ней кто-то спал?

– О да, сэр! – подтвердила горничная. – Белье все помято и разбросано. Уж простите, сэр, но вид такой, словно там кто-то всю ночь ворочался с боку на бок.

– Господи... Никак не думал учинить такой разор, когда распаковывал вещи. Простите, что заставил вас хлопотать. Кстати, в скором времени я ожидаю одного джентльмена из Кембриджа, своего приятеля. Ничего, если он на одну-две ночи здесь остановится и займет свободную постель?

– Конечно, сэр. Благодарствую, сэр. Никаких таких хлопот, поверьте, сэр. – И горничная удалилась хихикать с товарками.

А Паркинс, с твердым намерением усовершенствовать свои навыки, отправился на поле для гольфа.

Мне приятно доложить, что с игрой все пошло как надо и даже полковник, весьма недовольный перспективой еще раз играть с таким партнером, в конце концов оттаял и сделался болтлив. Его зычный голос разносился далеко окрест, «как бас органа в монастырской башне», если воспользоваться поэтическим уподоблением.

– Ну и разгулялся же нынче ночью ветер, – сказал он. – У меня на родине о таком ветре ходило присловье: его, мол, кто-то высвистел.

– Любопытное присловье! – заметил Паркинс. – А что, в ваших краях до сих пор существует какое-то суеверие на этот счет?

– Суеверие это или нет, не знаю. Оно живо не только на йоркширском берегу, но и по всей Дании и Норвегии. По личному опыту скажу: за толками деревенского люда, что передаются из поколения в поколение, почти всегда что-нибудь да стоит. Но сейчас ваш драйв (или как там принято выражаться – предоставляю знатокам гольфа самостоятельно уснастить повествование подобающими терминами).

Когда разговор возобновился, Паркинс, чуть поколебавшись, заметил:

– Кстати о том, что вы сейчас сказали, полковник. Думаю, мне следует оговорить: мои взгляды на этот предмет весьма определенны. Относительно явлений, которые принято называть «сверхъестественными», я придерживаюсь позиции полнейшего неверия.

– Как? – удивился полковник. – Выходит, вы не верите ни в ясновидение, ни в привидений – вообще ни во что из этого разряда?

– Ни во что из этого разряда, – решительно подтвердил Паркинс.

– Что ж, в таком случае, сэр, сдается мне, вы ничем не лучше какого-нибудь саддукея.

Паркинс собирался ответить, что, по его мнению, саддукеи – самые разумные люди из всех, о ком он читал в Ветхом Завете, однако заколебался, не зная, достаточно ли сведений о них содержится в священной книге, и предпочел отшутиться.

– Может, вы и правы, но... Эй, мальчик, мне бы клик! Простите, полковник, одну секунду. – (Краткая пауза.) – Что касается высвистывания ветра, сэр, позвольте, я расскажу, какая у меня на этот счет теория. Законы, управляющие ветром, не до конца изучены, а рыбаки и прочий подобный народ вообще не имеют о них понятия. Предположим, люди неоднократно видят на берегу в неурочный час какую-нибудь эксцентрическую личность или чужака и слышат его свист. Вскоре поднимается ураганный ветер: человек, умеющий читать в небе приметы или имеющий при себе барометр, мог бы его предсказать. Но у простых обитателей рыбацкой деревушки барометра нет, и приметы им известны немногие, самые приблизительные. Что ж тут удивительного, если они сочтут, что названная эксцентрическая личность и вызвала непогоду, а эта личность (мужского, а может, и женского пола) с радостью ухватится за предположение, будто такое в ее силах? Возьмем давешний ветер: так получилось, что ему предшествовал свист, причем свистел я сам. Я дул в свисток дважды, и ветер словно бы откликался. Если бы кто-нибудь видел меня...

Аудитория выслушала эту речь несколько рассеянно, а Паркинс, боюсь, перешел на лекторский тон, однако последняя фраза заставила полковника застыть на месте.

– Так вы свистнули? – спросил он. – А что у вас был за свисток? Только прежде сыграйте мяч. – Последовала пауза.

– Насчет свистка, полковник, – это свисток непростой. Он у меня... Нет, как видно, я оставил его в номере. Собственно, свисток этот я нашел, и не далее как вчера.

Паркинс стал излагать историю своей находки, выслушав которую, полковник проворчал, что на месте Паркинса поостерегся бы пользоваться вещицей, принадлежавшей некогда шайке папистов: их племя такое способно замыслить, что тебе и в голову никогда не придет. От этой темы он плавно перешел к гнусностям викария, объявившего в прошедшее воскресенье, что на пятницу приходится праздник апостола Фомы и в одиннадцать часов в церкви состоится служба. Этот и другие подобные примеры склонили полковника к мысли, что викарий является скрытым папистом, а то и иезуитом, и Паркинс, не готовый рассуждать о данных предметах, не стал ему противоречить. Собственно, Паркинс с полковником все утро так хорошо друг с другом ладили, что никто из них не заикнулся о намерении распрощаться после ленча.

Давно миновал полдень, а игра не останавливалась: игроки были настолько увлечены, что, пока хватало света, не думали ни о чем другом. Только в сумерках Паркинсу вспомнилось, что он собирался продолжить изыскания в тамплиерской приории, но он решил, что спешить ни к чему. Займется этим завтра, а сейчас им с полковником пора домой.

Когда приятели огибали угол дома, в полковника на всей скорости врезался какой-то мальчуган, но, как ни странно, не убежал тотчас прочь, а, тяжело дыша, приник к его ногам. Полковник начал, разумеется, с укора, но тут же разглядел, что мальчик до полусмерти напуган. На расспросы он сперва не откликался, когда же обрел голос, то, по-прежнему цепляясь за полковника, ударился в рев. Наконец мальчика заставили отпустить полковника, но и тут он не умолк.

– Бога ради, что стряслось? В чем дело? Ты что-то увидел? – наперебой спрашивали Паркинс с полковником.

– Я гляжу, а оно мне из окошка как замахает, – пожаловался мальчуган сквозь слезы. – Прямо мороз по коже.

– Из какого окошка? – рявкнул полковник. – Ну же, малец, возьми себя в руки.

– Гостиничного, переднего.

Тут Паркинс собрался было отослать мальчугана домой, но полковник сказал, что так не пойдет, нужно докопаться до сути, не дело так пугать детей, и, если окажется, что это чья-то шутка, виновник непременно должен быть наказан. Вопрос за вопросом, выяснилось следующее. Мальчик вместе с другими детьми играл на траве напротив гостиницы «Глобус», потом дети стали расходиться по домам пить чай, собрался домой и он, но взглянул случайно на окошко, а там оно – махает. Похоже на человека, вроде бы в белом, лица не видать, только машет рукой, и какое-то оно не такое – не человек, а черт-те кто. Комната была освещена? Нет, да мальчик и не присматривался. А которое окно? Верхнее или на втором этаже? На втором – большое, с двумя масенькими по бокам.

– Отлично, мой мальчик, – кивнул полковник, получив ответы на еще несколько вопросов. – А теперь беги домой. Это, наверное, кому-то вздумалось тебя попугать. В другой раз поступи, как положено юному англичанину, настоящему храбрецу: просто возьми да и швырни в него камнем... нет, постой, так не надо... пойди и пожалуйся половому или хозяину, мистеру Симпсону, и... да... скажи, это я тебе посоветовал так поступить.

На лице мальчика выразилось сомнение в том, что мистер Симпсон прислушается к его жалобе, но полковник, словно бы не заметив этого, продолжал:

– И вот тебе шестипенсовик... нет, гляди-ка, шиллинг... так что ступай домой и выкинь это дело из головы.

Мальчик рассыпался в благодарностях и был таков, а полковник с Паркинсом остановились перед фасадом «Глобуса» и приступили к осмотру местности. Услышанному описанию соответствовало одно-единственное окно.

– Ну и ну, – удивился Паркинс, – малец явно говорил о моем окне. Не подниметесь ли ненадолго со мной, полковник Уилсон? Нужно бы выяснить, не забрался ли кто-то в мой номер.

В коридоре Паркинс подергал дверь. Потом стал шарить у себя в кармане.

– История серьезней, чем я думал, – проговорил он наконец. – Помнится, утром, перед уходом, я запер дверь на ключ. Она и теперь заперта, и, более того, ключ у меня в кармане. – Паркинс продемонстрировал полковнику ключ. – Так вот, если слуги усвоили себе привычку заходить в комнату, когда постоялец отлучится, то это, скажу я вам... этого я никак не одобряю. – Понимая, что заключение фразы получилось слабоватым, он занялся дверью (которая в самом деле оказалась запертой), а затем принялся зажигать свечи. – Да нет, – заключил он, когда в комнате стало светло, – все вроде бы в порядке.

– За исключением вашей кровати, – ввернул полковник.

– Прошу прощения, это не моя кровать. Я пользуюсь другой. Но вид в самом деле такой, словно кто-то нарочно ее разворошил.

И правда, постельное белье было дичайшим образом смято, скручено и свалено в кучу. Паркинс задумался.

– Не иначе, дело вот в чем, – заговорил он наконец. – Я устроил тут беспорядок вчера вечером, когда распаковывал вещи, и постель до сих пор не прибрали. Может, кто-то из персонала за этим и явился (его-то и видел в окне мальчуган), но поспешил на вызов и запер за собой дверь. Да, думаю, так оно и было.

– Что ж, позвоните в колокольчик и спросите, – предложил полковник, и его слова показались Паркинсу весьма разумными.

Пришла горничная; суть ее объяснения сводилась к тому, что утром, когда джентльмен был у себя, она заправила постель и с тех пор в номер не заходила. Нет, запасного ключа у нее нет. Все ключи у мистера Симпсона; кто может рассказать джентльмену про посетителя, так это он.

Загадка осталась загадкой. Обследование комнаты показало, что ценных предметов никто не касался, а равно и мелочей: Паркинс хорошо помнил, где что лежало перед его уходом. Мистер и миссис Симпсон дружно заверили, что ни один из них в этот день не давал никому дубликата ключей. Паркинс не относился к людям, склонным подозревать всех и каждого в нечестности, а поведение хозяев гостиницы и горничной говорило об их полной невиновности. Скорее уж, думалось профессору, солгал мальчуган, зачем-то рассказавший полковнику небылицу.

Надо сказать, за обедом и весь вечер полковник был необычно молчалив и задумчив. Пожелав Паркинсу доброй ночи, он потихоньку буркнул:

– Если ночью я вам понадоблюсь, вы знаете, где я.

– Да-да, полковник Уилсон, спасибо, знаю, но очень надеюсь, что мне не придется вас беспокоить. Кстати, – добавил Паркинс, – я ведь не показывал вам тот старинный свисток? Ну да, не показывал. Вот он.

Полковник стал с опаской рассматривать свисток при свете свечи.

– Вы разобрали надпись? – спросил Паркинс, когда полковник вернул свисток.

– Нет, слишком темно. И что вы собираетесь с ним делать?

– Когда вернусь в Кембридж, покажу кому-нибудь из археологов – послушаю, что скажут. Если он представляет собой ценность, подарю одному из кембриджских музеев.

Полковник хмыкнул:

– Что ж, может, вы и правы. Знаю только, что я на вашем месте зашвырнул бы эту штуковину подальше в море. Уговаривать вас, конечно, бесполезно: вы из тех, кто учится только на своих ошибках. Надеюсь, урок будет усвоен, а пока пожелаю вам доброй ночи.

Проговорив это у подножия лестницы, он не стал дожидаться ответа Паркинса и пошел наверх. Вскоре оба вернулись в свои номера.

По какой-то досадной случайности на окне в комнате профессора не оказалось ни штор, ни занавесок. Прошлой ночью он этим не особенно озаботился, но теперь все указывало на то, что яркая луна станет светить прямо в постель и, не исключено, помешает ему спать. Паркинс был немало раздосадован, однако с завидной изобретательностью умудрился соорудить из дорожного пледа, булавок, трости и зонтика подобие заслона, который, если не развалится, должен был полностью затенить кровать. Вскоре Паркинс уютно устроился в постели. Зачитав из солидного тома кусок достаточно большой, чтобы веки начали смыкаться, он обвел сонным взглядом комнату, задул свечу и откинулся на подушку.

Час или чуть более Паркинс спал глубоким сном, затем испуганно встрепенулся от внезапного грохота. Он тут же понял, что случилось: остроумно сконструированная ширма просела и яркие серебристые лучи светили ему прямо в лицо. Это было непереносимо. Встать и починить конструкцию? А если не вставать – удастся ли тогда заснуть?

Несколько минут Паркинс размышлял, потом рывком повернулся, широко раскрыл глаза и стал настороженно слушать. В пустой постели у противоположной стены что-то шевелилось. Завтра нужно попросить, чтобы ее убрали: там возятся не то крысы, не то еще кто-то. Ну вот, затихли. Нет, завозились снова. Кровать скрипела и ходила ходуном: да под силу ли крысам такое устроить?

Могу себе представить, как был поражен и испуган профессор: три десятка лет назад я и сам видел что-то подобное во сне; однако читателю, пожалуй, не вообразить, какой ужас испытываешь, когда из постели, где никого не должно быть, внезапно кто-то встает. Паркинс тут же спрыгнул с кровати и метнулся к окну, чтобы вооружиться единственным доступным средством защиты – тростью, которая подпирала оконную ширму. Оказалось, что ничего хуже он придумать не мог: обитатель пустой кровати внезапным плавным движением соскользнул с нее и, растопырив руки, занял позицию между двумя кроватями, заслонив собой дверь. Паркинс, не зная, что предпринять, растерянно выпучил глаза. Мысль о том, чтобы проскочить мимо незваного гостя в дверь, внушала ему непреодолимый ужас: сам не зная почему, он скорее решился бы выпрыгнуть в окно, чем коснуться этого существа или допустить, чтобы оно его коснулось. Гость стоял в полосе глубокой тени, и лица его было не видно. Но вот он, как-то сгорбившись, задвигался, и профессор с ужасом, но и некоторым облегчением понял, что гость слеп: его закутанные во что-то руки наугад шарили в воздухе. Повернувшись в другую сторону, незнакомец внезапно обнаружил кровать, откуда только что встал, склонился над ней и так яростно ощупал подушки, что наблюдавшего за ним Паркинса с головы до пят пробрала дрожь. Спустя мгновение гость убедился, что кровать пуста, и отступил на светлое место, лицом к окну, впервые дав возможность себя разглядеть.

Паркинс очень не любит, когда его об этом спрашивают, но однажды в моем присутствии он все же описал тот случай; как я понял, больше всего ему запомнилось лицо – невыразимо, запредельно жуткое лицо из смятого полотна. Что он прочел на этом лице, он не смог или не захотел рассказать, ясно одно: от испуга он едва не лишился рассудка.

Однако времени для долгих наблюдений у Паркинса не оставалось. С чудовищным проворством гость отскочил от кровати в середину комнаты; поворачиваясь из стороны в сторону и размахивая руками, он мазнул Паркинса по лицу краем своего бесформенного одеяния. Прекрасно сознавая, что шуметь опасно, профессор не смог сдержать возгласа отвращения и тем себя выдал. Преследователь тут же подскочил к нему; с истошными воплями Паркинс отпрянул к открытому окну и отклонился назад, отводя лицо, к которому вплотную придвинулась полотняная рожа. И в эту, едва ли не последнюю секунду, как вы, наверное, уже догадались, явилось спасение: в комнату ворвался полковник, которому предстала страшная сцена у окна. Когда он туда подоспел, гость уже исчез. Паркинс рухнул без сознания, рядом с ним на полу высилась беспорядочная куча постельного белья.

Полковник Уилсон не стал задавать вопросов, а позаботился о том, чтобы не пускать в комнату посторонних и уложить Паркинса в постель. Сам он, закутавшись в плед, провел остаток ночи на свободной кровати. Назавтра с утра пораньше явился Роджерс и был встречен с немалой радостью, чего, конечно, не случилось бы, явись он на день раньше. Все трое долго совещались в комнате профессора. В конце концов полковник вышел за порог гостиницы, держа двумя пальцами какой-то небольшой предмет, который он с поистине геркулесовой мощью закинул далеко в море. Чуть позже с заднего двора «Глобуса» потянуло гарью.

Для персонала и постояльцев гостиницы было состряпано на скорую руку объяснение – какое, я, признаться, теперь не вспомню. Так или иначе ничья репутация не пострадала: профессор не прослыл жертвой белой горячки, а гостинице не присвоили клеймо «дома с привидениями».

О том, что случилось бы с Паркинсом, если бы не вмешательство полковника, долго раздумывать не приходится. Он бы либо выпал из окна, либо лишился рассудка. Не столь очевидно другое: могло ли существо, явившееся на свист, причинить какой-нибудь вред, кроме испуга. В нем как будто не было ничего материального, кроме постельного белья, из которого оно спроворило себе тело. Полковник, которому вспомнился весьма похожий случай в Индии, высказал мнение, что, дай Паркинс противнику отпор, тот едва ли смог бы что-нибудь с ним сделать, потому что умел только пугать. Вся эта история, заключал он, только подтвердила его мнение относительно Римско-католической церкви.

Рассказ мой почти закончен, добавлю к нему только одно: как вы, наверное, догадываетесь, взгляды профессора на некоторые предметы уже не столь категоричны, как прежде. Происшедшее сказалось и на его нервах: он до сих пор не может спокойно наблюдать висящий на двери дьяконский стихарь и надолго лишается сна, если ему зимним вечером случится увидеть в поле пугало.

Клад аббата Томаса^[46]

I

– Полагаю, здесь следует добавить перевод, – сказал сам себе антикварий, закончив переписывать эти строки из довольно редкого и весьма многоречивого сочинения, озаглавленного «Sertum Steinfeldense Norbertinum»^[47]. – Что ж, раз так, нет смысла откладывать, – добавил он, и очень скоро на бумаге появился следующий абзац:

Задачей, которая в данный момент стояла перед антикварием, было выявить местонахождение расписных окон церкви Штайнфельдского аббатства. Вскоре после Реформации из упраздненных аббатств Германии и Бельгии к нам попало очень большое количество витражей, которые теперь можно лицезреть в окнах наших приходских храмов, кафедральных соборов и домовых церквей. Штайнфельдское аббатство внесло один из наиболее значительных невольных вкладов в художественное достояние нашей страны (здесь я цитирую несколько громоздкое предисловие к книге авторства этого знатока старины), и большую часть витражей, вывезенных оттуда, можно узнать без особенного труда – либо по многочисленным надписям, упоминающим аббатство, либо по содержанию, в котором фигурирует несколько четко определенных последовательностей изображений и сюжетов.

Строки, с которых я начал свой рассказ, направили антиквария по новому следу. В одной частной церкви – неважно, где именно, – он видел как-то раз три крупные фигуры, каждая из которых занимала отдельную оконную панель, явно созданные одним и тем же мастером. Их стиль не оставлял сомнений в том, что они принадлежат руке немецкого художника XVI века; но до сих пор более точное их происхождение оставалось загадкой. Они изображали – что едва ли явится для вас неожиданностью – патриарха Иова, евангелиста Иоанна и пророка Захарию, каждый из которых держал в руках книгу или свиток с фразой из собственных писаний. В свое время антикварий отметил этот факт и удивился тому, что фразы несколько отличаются от всех изученных им до сих пор текстов Вульгаты. Свиток в руке Иова гласил: «Auro est locus in quo absconditur»^[48] (вместо «conflatur»^[49]). В книге Иоанна было написано: «Habent in vestimentis suis scripturam quam nemo novit»^[50] (вместо «in vestimento scriptum»^[51], а следующие слова были взяты из другого стиха). Лишь текст из Захарии приводился в неизменном виде: «Super lapidem unum septem oculi sunt»^[52].

Наш исследователь выбился из сил, гадая, почему кто-то расположил трех этих персонажей на одном окне. Между ними не наблюдалось никакой связи – ни исторической, ни символической, ни доктринальной, – и ему оставалось лишь предположить, что они были частью длинного ряда пророков и апостолов, заполнявшего, скажем, окна галереи в какой-нибудь очень крупной церкви. Но отрывок из «Sertum» все изменил: оказалось, что имена святых, которые украшали теперь окна церкви в усадьбе лорда Д., постоянно упоминал штайнфельдский аббат Томас фон Эшенхаузен и что этот самый аббат приблизительно в 1520 году заказал роспись окна южного нефа в церкви своего аббатства. Разве так уж нелепо предположить, что эти три фигуры были частью вклада, внесенного аббатом Томасом в украшение церкви? К тому же это предположение наверняка можно проверить или опровергнуть, еще раз внимательно взглянув на витражи. И, поскольку мистер Сомертон располагал свободным временем, он почти без промедления отправился в паломничество к той самой усадебной церкви. Догадка его полностью подтвердилась. Мало того что стиль и техника исполнения витражей полностью соответствовала предполагаемым времени и месту их создания, так еще в другом окне часовни он нашел витраж, купленный вместе с теми тремя, на котором был изображен герб аббата Томаса фон Эшенхаузена.

Изучая роспись на окнах, мистер Сомертон то и дело невольно вспоминал слухи о кладе. Чем больше он их обдумывал, тем очевиднее ему становилось, что если аббат в самом деле что-то хотел сказать своим загадочным ответом, то он, вероятно, намекал, что разгадка кроется где-то на витраже в церкви аббатства. Кроме того, нельзя было отрицать, что первая из любопытно подобранных фраз на свитках очень похожа на отсылку к спрятанному сокровищу.

Поэтому он с заботливым тщанием описал все детали и особенности витражей, которые могли помочь разгадать головоломку, оставленную аббатом будущим поколениям, а потом вернулся к себе в Беркшир и сжег не одну пинту масла, до поздней ночи разглядывая свои эскизы и зарисовки. Наконец, по прошествии двух или трех недель, мистер Сомертон приказал камердинеру паковать вещи для короткой поездки за границу, куда мы пока что за ним не последуем.

II

Стояло ясное осеннее утро, и мистер Грегори, приходской священник из Парсбери, вышел прогуляться перед завтраком до ворот своей подъездной дорожки, дабы подышать свежим прохладным воздухом и встретить почтальона. И то и другое ему удалось. Не успел он ответить на десять-одиннадцать вопросов обо всем на свете, которыми его весело и беззаботно осыпали юные отпрыски, составившие ему компанию на прогулке, как у изгиба дороги появился почтальон. В пачке писем обнаружилось одно с иностранным штампом и маркой (которые тут же стали предметом горячего соревнования среди юных Грегори); адрес на нем был написан рукой малообразованного, но, вне всякого сомнения, англичанина.

Распечатав конверт и взглянув на подпись, ректор понял, что письмо прислал верный камердинер мистера Сомертона – его друга и покровителя прихода. В письме было написано вот что:

Пусть читатель сам нарисует в воображении подробную картину изумления, недоумения и суетливых приготовлений к отъезду, которые захлестнули тихого беркширского священника, получившего подобную весть в 1859 году от Рождества Христова. Мне довольно будет сказать, что он отбыл на железнодорожную станцию еще до наступления вечера и немедленно по приезде в Лондон сумел забронировать каюту на пароходе, отходящем в Антверпен, и место в поезде до Кобленца. Организовать транспорт оттуда до Штайнфельда тоже оказалось несложно.

Взяв на себя роль рассказчика этой повести, я столкнулся с одним серьезным затруднением, а именно – мне самому не приходилось бывать в Штайнфельде, а главные действующие лица истории (из которой я черпаю свой материал) сумели дать мне о нем лишь расплывчатое и несколько мрачное представление. Как я понял, это крохотное местечко с большой церковью, разворованной и лишившейся своего древнего убранства; окружает ее несколько величественных, но полуразрушенных зданий, в основном постройки XVII века, поскольку в тот период аббатство, как и многие другие на континенте, было с размахом восстановлено силами его обитателей. Мне показалось излишним тратить уйму денег на поездку в те края: не сомневаюсь, что Штайнфельд куда более очарователен, чем показался мистеру Сомертону или мистеру Грегори, однако очевидно, что посмотреть там практически нечего – а возможно, и вовсе нечего. За исключением, пожалуй, одной вещи, видеть которую у меня нет вовсе никакого желания.

Трактир, в котором остановились джентльмен из Англии и его камердинер, был – по крайней мере в то время – единственным «возможным» в деревне, поэтому кучер нанятой мистером Грегори двуколки отправился прямо туда. Оказалось, что мистер Браун уже ждет у двери. Мистер Браун, великолепный образчик той породы невозмутимых усатых малых, из коих получаются самые лучшие доверенные камердинеры, сейчас выглядел кем угодно, только не хозяином положения. В слишком легком твидовом костюме, взволнованный, почти нервный, он явно чувствовал себя не в своей тарелке и испытал неизмеримое облегчение при виде лица «чесного британца», а именно своего духовного наставника, однако не нашел слов, чтобы его выразить. Ему удалось выдавить лишь:

– Ох, уж как я рад, сэр, вас видеть. И хозяин, я уверен, обрадуется.

– Как он себя чувствует, Браун? – торопливо спросил мистер Грегори.

– Кажется, получше, сэр, спасибо. И все ж таки тяжко ему пришлось... Надеюсь, он сейчас отсыпается, но...

– Что же произошло? Мне не удалось понять из твоего письма. Какой-то несчастный случай?

– Ох, сэр, уж и не знаю, следует ли мне про это говорить. Хозяин оченно настаивал, чтобы самому вам все рассказать. Ну, хоть не сломал ничего – и на том спасибо...

– А что сказал врач? – спросил мистер Грегори.

К этому времени они уже добрались до порога спальни мистера Сомертона и теперь говорили приглушенными голосами. Мистер Грегори, шедший впереди, протянул руку, пытаясь нащупать дверную ручку, и случайно задел пальцами дверь. Прежде чем Браун успел ответить, из комнаты раздался леденящий душу вскрик.

– Господи, кто там? – услышали они. – Браун, это ты?

– Да, сэр! И мистер Грегори! – поспешно отозвался Браун. Ответом ему был стон облегчения.

Они вошли в полутемную комнату; прикрытые ставни защищали от полуденного солнца. Мистер Грегори с изумлением и жалостью увидел, что лицо его друга, обычно столь спокойное и безмятежное, ужасно осунулось, а на лбу от страха выступили крупные капли пота. Несчастный, приподнявшись на занавешенной кровати, протянул ему дрожащую руку.

– Уже лучше от одного вашего присутствия, дорогой мой Грегори, – с явной искренностью ответил он на первый вопрос священника.

Как позднее заверял Браун, пятиминутная беседа с другом вернула мистеру Сомертону больше сил, чем несколько дней отдыха в постели. Ему удалось съесть порядочную порцию ужина, и он даже уверенно заявил, что сумеет назавтра выдержать дорогу в Кобленц.

– Но есть кое-что, – добавил мистер Сомертон, и священник с досадой заметил, как на лице его друга снова вспыхнула тревога, – что я попрошу вас сделать для меня, мой дорогой Грегори. Не нужно, – продолжал он, предупреждающе опустив ладонь на руку Грегори, – не спрашивайте меня пока, что именно и зачем. У меня еще нет сил объяснять; иначе мне снова станет хуже, и мы лишимся того преимущества, что вы принесли мне своим приездом. Скажу лишь, что для вас это совсем не опасно; завтра Браун покажет вам, в чем дело. Нужно просто вернуть обратно... поставить... одну вещь... Нет, я не могу пока об этом говорить. Будьте любезны, позовите Брауна.

– Что ж, Сомертон, – сказал мистер Грегори, направляясь к двери, – я не стану просить объяснений, раз вы не готовы мне их дать. И если это поручение и вправду такое простое, как вы говорите, с радостью исполню его завтра же с утра.

– Ах, я в вас не сомневался, дорогой мой Грегори. Не сомневался, что могу на вас рассчитывать. Я буду вам невыразимо благодарен. А вот и Браун. Браун, мне нужно переговорить с тобой одну минуту.

– Мне выйти? – вставил мистер Грегори.

– Нет-нет, что вы! Браун, завтра утром первым делом – (я помню, что вы встаете рано, Грегори) – отведи его преподобие... в общем, туда. – Браун кивнул с видом угрюмым и встревоженным. – И вы вдвоем вернете ее на место. Можете не тревожиться; днем никакой опасности нет. Ты знаешь, о чем речь. Она лежит на ступеньке, помнишь, там... где мы ее оставили. – Браун пару раз судорожно сглотнул, а потом, так ничего и не сказав, ответил поклоном. – И... да, на этом все. Еще только одно слово, мой дорогой Грегори. Постарайтесь удержаться от того, чтобы расспрашивать Брауна о случившемся, и я буду вам еще более благодарен. Если все пойдет благополучно, то самое позднее завтра вечером я, полагаю, смогу сам рассказать вам все от начала до конца. А теперь доброй ночи. Браун останется со мной... он спит вот тут... и на вашем месте я бы запер дверь. Да, не забудьте, обязательно запритесь. Здесь... здесь так принято, да это и к лучшему, в самом деле. Доброй ночи, доброй ночи.

На этом они расстались, и если мистер Грегори и проснулся пару раз среди ночи, потому что ему казалось, что под запертой дверью что-то шуршит, то, пожалуй, этого вполне можно ожидать от робкого человека, внезапно оказавшегося в незнакомой постели и в эпицентре какого-то загадочного происшествия. Во всяком случае, до самого конца своих дней он был убежден, что между полуночью и рассветом слышал этот странный шорох не меньше двух-трех раз.

Он проснулся на заре и вскоре вышел из гостиницы в обществе Брауна. Задача, которую попросил его исполнить мистер Сомертон, была хоть и диковинной, но не сложной и не страшной, и едва прошло полчаса, как они с нею разделались. В чем именно она состояла, я пока утаю.

Ближе к полудню мистер Сомертон уже почти совсем пришел в себя и был готов покинуть Штайнфельд; а тем же вечером – не знаю, в Кобленце ли или на каком-то промежуточном этапе пути, – он согласился дать обещанные объяснения. Браун при этом присутствовал, но, насколько ему самому удалось взять произошедшее в толк, он мне так и не открыл, а предположений я строить не стану.

III

Вот что рассказал мистер Сомертон:

– Вы оба примерно представляете, что я задумал эту поездку с целью отследить происхождение витражей из усадебной церкви лорда Д. Что ж, отправной точкой мне послужил напечатанный в одной старой книге пассаж, который я хотел бы вам показать.

Тут мистер Сомертон подробно изложил уже известные нам факты.

– Отправляясь в часовню во второй раз, – продолжал он, – я поставил себе цель задокументировать все что только возможно o фигурах, надписях на стекле, метках алмазом и даже случайных на первый взгляд царапинах. Для начала я изучил свитки. Без сомнения, в цитате из Иова – «у золота есть место, где его прячут», – сознательно измененной, речь идет о кладе; это придало мне уверенности, и я занялся второй фразой: «На их одеяниях письмена, которых никто не знает» – в книге святого Иоанна. У вас, конечно, возникнет естественный вопрос: есть ли на одеяниях нарисованных фигур какие-нибудь надписи? Мне так не показалось; все трое изображены в мантиях, очерченных толстой черной линией, которая на свету бросается в глаза и выглядит несколько топорно. Признаюсь, я был разочарован и, если бы не удивительное везение, пожалуй, покинул церковь с тем же результатом, что и штайнфельдские каноники в свое время. Однако лорд Д., который по счастливому стечению обстоятельств заглянул в церковь, заметил, что мои руки почернели от скопившейся на стеклах пыли, и был так любезен, что послал за метлою, чтобы обмахнуть окно. Вероятно, метла оказалась жестковата; так или иначе, когда ею провели по окантовке одной из мантий, я заметил, что она оставила после себя длинную царапину, под которой блеснуло что-то желтое. Я попросил слугу на минутку прерваться и взбежал по лестнице, чтобы осмотреть витраж. И в самом деле, узор оказался желтым, а стерлась лишь черная краска, которую, очевидно, нанесли кистью уже после обжига, поэтому ее легко было соскрести, не повредив витража. Так я и поступил, и вы не поверите... нет, невежливо с моей стороны так говорить, вы ведь наверняка уже догадались, что под черной краской я нашел несколько заглавных букв, четко написанных желтым цветом на прозрачном фоне. Конечно же, радость моя не знала предела.

Я сообщил лорду Д., что обнаружил часть надписи, которая может оказаться весьма интересной, и попросил позволения очистить ее до конца. Он без всяких возражений разрешил мне поступать с витражами так, как пожелаю, а потом, извинившись, покинул часовню – должен признаться, к некоторому моему облегчению, – так как его ждали в другом месте. Я тут же принялся за дело, оказавшееся совсем несложным. Потрепанная временем краска сходила буквально от одного прикосновения, и на все три витража мне понадобилось, пожалуй, меньше двух часов. Как и обещала книга, на одеяниях святых проступили «письмена, которых никто не знает».

Это открытие, само собой, абсолютно убедило меня в том, что я на правильном пути. Так что же это были за письмена? Очищая стекло, я очень старался не читать написанного, чтобы не портить себе впечатления, пока не открою все целиком. Но когда я наконец закончил, мой дорогой Грегори, то едва не расплакался от разочарования. Моему взгляду явилась совершенно бессмысленная мешанина букв – казалось, их записали в случайном порядке, наугад вынимая из шляпы. Вот они:

Пару минут я стоял в совершенной растерянности, которая наверняка читалась на моем лице. Впрочем, досада вскоре отступила: я почти сразу догадался, что передо мною шифр или криптограмма, и решил, что он, скорее всего, окажется довольно простым, принимая во внимание его древность, поэтому взялся с величайшим тщанием переписывать буквы. Кстати, в процессе я заметил еще одно крохотное обстоятельство, подтвердившее мои предположения о шифре. Скопировав буквы на балахоне Иова, я пересчитал их, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Букв было тридцать восемь. По завершении подсчета я заметил на краю окантовки царапины – но, как оказалось, это вовсе не царапины, а число XXXVIII римскими цифрами. На двух других витражах обнаружились такие же насечки, если можно их так назвать. Очевидно, что художник получил от аббата Томаса весьма строгие указания и принял меры для того, чтобы их исполнить в точности.

Что ж, после такого открытия вы можете себе представить, как тщательно я изучил всю поверхность окон в поисках новых подсказок. Не остался обделен вниманием и текст со свитка Захарии «На одном камне семь очей», но я очень быстро пришел к заключению, что он относится к какому-то знаку на камне, который можно увидеть лишь in situ – там, где спрятан клад. Короче говоря, я сделал все возможные заметки, эскизы и зарисовки, а потом вернулся в Парсбери, чтобы спокойно поработать над шифром. Каких же он стоил мне мучений! Первым делом, полагая себя очень догадливым, я решил, что ключ найдется в одной из старых книг о секретных шифрах. «Стеганография» Иоганна Тритемия, старшего современника аббата Томаса, показалась мне особенно перспективной; я раздобыл ее, а также «Криптографию» Селена, «О достоинстве и приумножении наук» Бэкона и кое-что еще, однако ничего полезного мне в них отыскать не удалось. Следом я обратился к принципу «самой часто встречающейся буквы», взяв за основу сначала латынь, а потом немецкий. Эта попытка тоже успехом не увенчалась; хотя могла ли – это мне неизвестно. Тогда я вернулся к самим витражам и перечитал свои записки, питая безумную надежду, что аббат мог спрятать ключ, который мне так нужен, где-то в них. Ни цвета, ни форма одеяний ничего мне не подсказали. На фоне не было пейзажей с дополнительными деталями: на балдахинах тоже оказалось пусто. Единственным возможным источником информации оставались сами фигуры. «Иов, – прочел я. – Свиток в левой руке, указательный палец правой показывает вверх. Иоанн: держит книгу левой рукой, правая благословляет нас двумя пальцами. Захария: свиток в левой руке; правая вытянута вверх, как и у Иова, но пальцев три, а не один». Иными словами, Иов показывает один палец, Иоанн – два, Захария – три. Быть может, здесь скрыт числовой ключ? Дорогой мой Грегори, – воскликнул мистер Сомертон, положив руку на колено друга, – так и оказалось! Я не сразу сообразил, как его использовать, но после двух-трех попыток мне все стало ясно. Мы читаем первую букву надписи, потом пропускаем одну, потом – две, потом – три. Вот, посмотрите, что у меня получилось. Я подчеркнул буквы, которые складываются в слова:

Видите? «Decem millia auri reposita sunt in puteo in at...» («Десять тысяч [монет] золотых спрятаны в колодце во...»), а дальше – незаконченное слово, первые две буквы которого – «at». Пока все сходится. Я попытался проделать то же с остальными буквами, но ничего не вышло; видимо, точки после трех последних обозначали какую-то перемену метода. Потом мне подумалось: «Кажется, в той книге, “Sertum”, в связи с аббатом Томасом упоминается какой-то колодец». И точно, он ведь построил «puteus in atrio» (колодец во дворе). Вот оно, конечно же, то самое слово – «atrio». Теперь нужно было переписать оставшиеся буквы, убрав использованные. Результат вы можете прочесть вот на этом листке:

Итак, я знал три буквы, которые мне нужны – а именно, «rio», – чтобы завершить слово «atrio»; и, как вы видите, все их можно найти среди первых пяти. Поначалу меня немного смутило наличие двух «i» подряд, но очень скоро я понял, что среди оставшихся букв нужно читать каждую вторую. Посмотрите сами; текст, за вычетом первого «круга», получается такой:

Вот тайна и разгадана:

Последнюю фразу, следует заметить, аббат Томас сделал своим девизом. Я нашел ее вместе с его гербом на другом витраже в церкви лорда Д., и он даже вплел ее в зашифрованное послание, хотя грамматически она туда не совсем вписывается.

Что ж, мой дорогой Грегори, как по-вашему, какой соблазн ощутил бы любой человек, оказавшись в моем положении? Разве сумел бы он удержаться от того, чтобы поехать в Штайнфельд, как поступил я, и проследить нить разгадки в буквальном смысле до самого источника? Я в этом не уверен. Так или иначе, я не удержался. Как вы сами видите, я прибыл в Штайнфельд со всей прытью, какую позволяют средства современной цивилизации, и поселился в этом трактире. Должен признаться, на душе у меня скребли кошки: я боялся, с одной стороны, разочарования, а с другой – опасности. Несомненно, существовала вероятность, что колодец аббата Томаса стерт с лица земли или что кто-то другой, не имевший никакого понятия о шифре и ведомый лишь удачей, наткнулся на сокровище раньше меня. А еще, – здесь голос мистера Сомертона весьма заметно дрогнул, – признаюсь, меня не оставляла тревога о том, что он имел в виду под стражником, охраняющим клад. Но, если не возражаете, я не стану продолжать эту тему – пока в том не появится необходимость.

При первой возможности мы с Брауном начали исследовать Штайнфельд. Я, естественно, сделал вид, что меня интересуют развалины аббатства, и нам волей-неволей пришлось посетить церковь, хотя мне не терпелось наведаться совсем в другое место. И все же было любопытно осмотреть места, где когда-то стояли эти витражи, и особенно – окно на восточном окончании южного нефа. В его ажурных переплетах я с изумлением заметил остатки стекол: там угадывался герб аббата Томаса, а еще – крохотная фигура со свитком, гласящим «Oculos habent, et non videbunt» («Есть у них глаза, но не видят»). Так, видно, аббат подшутил над своими канониками.

Но нашей главной целью было, конечно, найти аббатский дом. Насколько я знаю, в устройстве монастырей не имеется для него строго отведенного места; можно предположить, что он, как и зала для собраний, расположен на восточной стороне клуатра или, как дормиторий, сообщается с одним из трансептов церкви. Опасаясь, что излишними вопросами рискую пробудить в местных воспоминания о кладе, я решил сперва попытаться найти его самостоятельно. Недолгие и несложные поиски привели меня в тот самый трехсторонний дворик к юго-востоку от церкви, окруженный развалинами и мощенный поросшими травой плитами, который вы посещали сегодня утром. Я с радостью отметил, что он никак не используется и стоит совсем недалеко от трактира, но не на виду у жилых зданий; в холмах к востоку от церкви располагались лишь фруктовые сады да загоны для скота. Должен сказать, под водянисто-желтыми лучами закатного солнца в тот вторник ее каменные стены светились совершенно чудесным светом.

А что же колодец? Тут все было вполне очевидно, как вы сами можете подтвердить. Он и вправду весьма впечатляет. Бортик его сложен, как я полагаю, из итальянского мрамора, и вырезанные на нем узоры мне тоже показались итальянскими. Наверняка вы заметили на барельефах Елиезера и Ревекку, Иакова, открывающего колодец для Рахили, и других подобных персонажей; но, полагаю, с целью отвода подозрений здесь аббат предусмотрительно воздержался от своих едких намеков и аллюзий.

Само собой, я с живейшим интересом осмотрел весь колодец: квадратный оголовок, открытый с одной стороны; арку с колесом, через которое проходит веревка; без сомнений, все это по-прежнему находится в отличном состоянии, поскольку колодец еще полвека назад активно использовался. Следом нужно было определить, как далеко до дна и можно ли забраться внутрь. Глубину мы оценили примерно в шестьдесят-семьдесят футов; что же до второго вопроса, мне начинало казаться, что аббат сознательно желал довести искателей до самого порога своей сокровищницы, ибо, как вы и сами видели, в стену колодца вставлены массивные камни, которые, словно лестница, ведут по спирали вниз.

У меня промелькнула мысль, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нет ли где ловушки? Что, если камни переворачиваются, когда на них надавишь? Но я проверил те, до которых смог дотянуться, собственным весом и тростью, и мне показалось, что они приделаны намертво – так и было на самом деле. Что ж, мы с Брауном договорились той же ночью провести эксперимент.

Экипировка у нас была отличная. Понимая сущность места, которое мне предстояло исследовать, я запасся достаточным количеством крепкой веревки, ремнями, чтобы закрепить ее на теле, перекладинами, за которые можно держаться, а также лампами, свечами и ломиками, утрамбовав все это в одну дорожную сумку, не вызывающую подозрений. Мы проверили, что веревка достает до самого дна, а колесо колодца работает исправно, и вернулись в трактир ужинать.

Осторожно побеседовав с трактирщиком, я выяснил, что он не особенно удивится, если я вместе со своим камердинером выйду на прогулку около девяти часов, чтобы зарисовать (да простят меня Небеса!) несколько эскизов аббатства в лунном свете. О колодце я не спрашивал и теперь едва ли стану. Подозреваю, мне известно о нем больше, чем любому из жителей Штайнфельда: по крайней мере, – добавил он с содроганием, – ничего нового я о нем знать не желаю.

Теперь мы подходим к кульминации и, хоть мне тошно вспоминать, но я уверен, Грегори, что для меня же будет лучше рассказать все в точности так, как было. Мы – Браун и я – взяли сумку и вышли около девяти, не привлекая никакого внимания; нам удалось выскользнуть со двора через дальнюю калитку в переулок, который привел нас почти к самому краю деревни. В каких-нибудь пять минут мы очутились у колодца и некоторое время посидели на бортике, чтобы убедиться, что никто не шныряет поблизости и не подглядывает за нами, но вокруг не слышалось ни звука; лишь где-то на восточном склоне пощипывали траву лошади. Мы были скрыты от взглядов, но великолепная полная луна давала вдоволь света, и закрепить веревку на колесе не составило труда. Потом я обвязался ремнями, а конец веревки мы надежно прикрепили к кольцу, вделанному в камень. Браун взял зажженную лампу и последовал за мной; я держал в руках ломик. Мы начали осторожно спускаться, проверяя каждую ступень, прежде чем опереться на нее, и внимательно оглядывая стену на предмет каких-либо знаков.

Пока мы спускались, я вполголоса считал ступени и дошел уже до тридцати восьми, когда впервые заметил среди кладки камень, немного отличный от других. Однако никаких отметин на нем не оказалось, и я начал падать духом, заподозрив, что загадочное послание аббата могло оказаться просто изощренным розыгрышем. После сорок девятой ступени лестница закончилась. С тяжелым сердцем я повернул обратно и, снова оказавшись на тридцать восьмой, – Браун с лампой опережал меня на пару ступеней – пристально вгляделся в то место каменной кладки, которое до этого привлекло мое внимание; но не обнаружил ничего похожего на тайную метку.

И вдруг я осознал, что поверхность камня в этом месте выглядит чуть более гладко, чем в остальных или, по крайней мере, немного иначе. Возможно, это и не камень вовсе, а цемент? Я хорошенько ударил по ней ломом, и в ответ раздался на удивление глухой звук – хотя причина могла быть в том, что нас окружал колодец. Но это не все. Мне на ногу шлепнулся увесистый кусок цемента, а на камне под ним обнажилась метка. Я разгадал головоломку аббата, дорогой мой Грегори, и даже сейчас от мысли об этом во мне поднимается гордость. Пришлось стукнуть еще несколько раз, чтобы отбить весь цемент, и перед моим взором предстал камень площадью примерно в два квадратных фута, на котором был вырезан крест. Я снова растерялся, но лишь на один миг. Ты, Браун, воодушевил меня случайно брошенной фразой. Если я правильно помню, ты сказал: «Странный какой-то крест – будто из глаз сложен».

Я выхватил лампу у тебя из рук и с невыразимой радостью увидел, что крест и в самом деле состоит из семи глаз – четырех по вертикали и трех по горизонтали. Последнему из свитков на витражах нашлось объяснение, как я и ожидал. Вот он, мой «камень с семью очами». До сих пор указания аббата были точны, и при мысли об этом страх перед загадочным «стражником» всколыхнулся во мне с новой силой. Однако я не собирался отступать теперь.

Не давая себе времени размышлять, я счистил цемент по краям камня, потом подцепил его с правой стороны ломиком, и он тут же поддался. Оказалось, что это всего лишь тонкая и легкая пластина, которую можно запросто поднять в одиночку, а за нею скрыто углубление. Мне и вправду удалось вынуть ее, не повредив, и положить на соседнюю ступеньку, ведь нам было важно, разобравшись с тайником, привести его в первозданный вид. Потом я поднялся на ступень выше, замер и подождал пару минут: не знаю зачем. Видимо, на случай если оттуда вырвется что-нибудь жуткое. Но ничего не произошло. Тогда я зажег свечу и с великой осторожностью поместил в нише, проверяя, не идет ли оттуда ядовитый газ, а после попытался заглянуть внутрь. В воздухе действительно разлился смрад, едва не загасивший свечу, но уже через несколько мгновений пламя перестало дрожать. Ниша уходила на некоторую глубину вдаль, а также вправо и влево от отверстия, и я заметил в ней что-то светлое, округлой формы, похожее на груду кожаных мешков. Медлить не было смысла. Придвинувшись к нише вплотную, я заглянул внутрь. Прямо перед отверстием ничего не оказалось. Я сунул в него руку и очень осторожно протянул ее вправо...

Налей-ка мне бокал коньяку, Браун. Одно мгновение, Грегори, сейчас я продолжу...

Так вот, я протянул руку вправо, и мои пальцы коснулись чего-то округлого, на ощупь более или менее напоминавшего – да – кожу; поверхность оказалась влажной, а под нею угадывалось что-то плотное и тяжелое. Должен сказать, что никакой тревоги у меня это не вызвало. Осмелев, я сунул обе руки так далеко в нишу, как только смог, и потянул на себя. Предмет был тяжел, но подался легче, чем я ожидал. Подтягивая его к краю ниши, я случайно опрокинул локтем свечу, и она погасла. Наконец я дотащил свою находку до самого отверстия и начал выуживать на свет. Тут вдруг Браун резко вскрикнул и помчался по ступеням вверх, унося с собою лампу. Через минуту он вам расскажет, почему так поступил. Изумленный, я глядел ему вслед: он постоял немного у колодца и даже отошел от него. Наконец, услышав, как он тихонько сказал: «Все спокойно, сэр», – я в кромешной темноте продолжил вытягивать мешок из ниши. На мгновение он зацепился за край отверстия, а потом упал вперед, прямо мне на грудь, и обхватил меня руками за шею.

Мой дорогой Грегори, этот рассказ – чистая правда. Думаю, я теперь знаком с пределом ужаса и отвращения, до которого может дойти человек, не лишившись при этом рассудка. Пережитое мною я могу изложить вам лишь в общих чертах. В нос мне ударила чудовищная вонь плесени, к щеке прижалось, ерзая, холодное лицо, а в тело вцепились несколько – не знаю, сколько именно, – ног, рук или, быть может, щупалец. Я издал вопль, по словам Брауна совершенно звериный, и отпрянул назад, соскользнув со ступени, а тварь свалилась с меня, полагаю, как раз на ту ступень. По милости Провидения страховочные ремни выдержали. Браун не потерял самообладания и стремительно поднял меня наверх, вытащив из колодца. Как именно ему это удалось, я не знаю, и, пожалуй, он и сам с трудом сможет вам объяснить. Насколько я понимаю, он спрятал наше снаряжение в одном из заброшенных зданий поблизости и с великим трудом доставил меня обратно в трактир. Я был не в состоянии выдумывать объяснений, а Браун не говорит по-немецки; однако наутро мне удалось наплести трактирщику что-то о том, что я упал в развалинах и ударился головой; полагаю, мне поверили. А теперь, прежде чем я продолжу, мне бы хотелось, чтобы вы послушали о случившемся с точки зрения Брауна. Расскажи святому отцу, Браун, все, что ты рассказал мне.

– Короче говоря, сэр, – начал камердинер тихим, нервным голосом, – дело было так. Хозяин шарил в дыре, а я держал лампу и глядел, что он делает, и тут почудилось мне, будто в воду под нами чегой-то упало сверху. Подымаю я голову и вижу – на нас кто-то таращится. Я, стало быть, окрикнул его, а потом поднял лампу, взбежал наверх и ткнул ею прямо ему в лицо. Ну и лицо! Никогда за всю свою жизнь такого не видал! Древнее, все как будто ввалившееся, и мне показалось, что оно смеется. Поднялся я оченно шустро, говорю вам, но только, когда вылез из колодца, его уже и след простыл. Когда же ему было убежать, да еще такому ветхому старику? И за колодцем он тоже схорониться не мог, я проверил. Но тут слышу я: хозяин жутко закричал, и гляжу – он болтается на веревке, и уж как я его наружу вытянул, правду он говорит, сам вам даже объяснить не сумею.

– Слышали, Грегори? – сказал мистер Сомертон. – А теперь скажите мне, какое заключение здесь напрашивается?

– Все это звучит настолько ужасно и странно, что, должен признаться, я в полной растерянности. Но у меня промелькнула мысль, что, быть может... тот, кто устроил эту ловушку, явился посмотреть на успех своей затеи.

– Именно так, Грегори, именно так. Мне не приходит в голову ничего более... вероятного, хотя это слово и кажется здесь неуместным. Полагаю, то был сам аббат... Что ж, больше мне сказать вам почти нечего. Ночь я провел ужасно, и Брауну пришлось до утра сидеть у моей постели. На следующий день мне не полегчало; подняться я не мог; врача здесь не сыщешь, да я и сомневаюсь, что он смог бы чем-то мне помочь. Я попросил Брауна написать вам письмо, а потом провел вторую ночь в муках. И еще одно обстоятельство, Грегори, в котором я уверен и которое, как мне кажется, подкосило меня даже сильнее, чем первоначальный испуг, поскольку длилось значительно дольше: всю ночь кто-то или что-то караулило у меня за дверью. Мне почти кажется, что их было двое. В темноте я слышал тихие шорохи и чувствовал запах – отвратительный запах плесени. Все вещи, надетые на мне в тот первый вечер, до последнего клочка ткани, я сорвал с себя и велел Брауну унести прочь. Кажется, он сунул их в печку у себя в комнате; но запах оставался столь же сильным, как в колодце, и исходил он из-за двери. Однако с первым проблеском зари вонь исчезла, шорохи тоже стихли. Это убедило меня в том, что следили за мною исчадия тьмы, которым невыносим дневной свет, и я уверился, что если поставить камень обратно, то оно или они окажутся бессильны, пока кто-то снова его не отодвинет. Но для этого пришлось подождать вашего приезда. Само собой, я не мог послать Брауна туда в одиночку, и еще более немыслимо было открыть нашу тайну кому-то из местных.

Что ж, вот и весь мой рассказ. И если вы мне не верите, я ничего не могу с этим поделать. Но мне кажется, что верите.

– Вы правы, – сказал мистер Грегори, – иного объяснения я найти не могу. Мне приходится поверить! Я видел колодец и заметил в нише что-то, похожее на кожаные мешки. А еще, скажу вам прямо, Сомертон, мне показалось, что и за моей дверью вчера кто-то прятался.

– Осмелюсь предположить, что так и было, Грегори. Но, слава богу, все позади. И, кстати, не желаете ли вы рассказать, как прошел ваш собственный визит в это ужасное место?

– Рассказывать почти нечего, – ответил тот. – Нам с Брауном не составило труда вернуть каменную плиту на место, и он весьма надежно закрепил ее скобами и клиньями, которые вы просили его раздобыть. Еще мы придумали замазать поверхность грязью, чтобы она не выделялась на фоне остальной стены. Однако среди украшений на оголовке колодца я заметил кое-что, что от вас, верно, ускользнуло. Там было вырезано жуткое, уродливое существо, больше всего похожее, я бы сказал, на жабу, а рядом – надпись из двух слов: «Depositum custodi»^[54].

Школьная история^[55]

Двое мужчин беседовали в курительной о годах, проведенных в частной школе.

– В нашей школе, – сказал А., – на лестнице был отпечаток ноги привидения. Какой? О, весьма неубедительный. Просто след туфли с квадратным носом, если мне не изменяет память. Лестница была каменная. Я никогда не слышал ни одной истории об этом привидении. Если вдуматься, это кажется странным. Интересно, отчего никто не сочинил такую историю?

– С этими маленькими мальчиками никогда не знаешь. У них своя собственная мифология. Между прочим, вот вам тема: «Фольклор частных школ».

– Пожалуй. Однако урожай был бы довольно скуден. Мне кажется, что если исследовать, к примеру, истории о привидениях, которые рассказывают друг другу мальчики из частных школ, то все они сведутся к сжатому пересказу того, что они вычитали в книгах.

– Сегодня они обильно черпали бы из таких источников, как «Стрэнд», «Пирсонс» и тому подобное.

– Несомненно. В мое время не было таких журналов. Ну что же, посмотрим, смогу ли я вспомнить те истории, которые слышал. Во-первых, был дом с комнатой, в которой разные люди стремились провести ночь. И каждого из них находили утром в углу этой комнаты, на коленях. Они едва успевали вымолвить: «Я это видел» – и сразу же умирали.

– Не был ли этот дом на Беверли-Сквер?

– Пожалуй, да. Затем был еще человек, который, услышав ночью шум в коридоре, открыл дверь и увидел, как кто-то ползет к нему на четвереньках, а не щеку свисает глаз, который держится на ниточке. А еще – постойте-ка! – да! – была комната, в которой человека нашли мертвым в постели, с отпечатком подковы на лбу, а пол под кроватью был весь испещрен следами подков – уж не знаю почему. А еще была одна леди, которая, заперев дверь своей спальни в каком-то странном доме, услышала, как тоненький голосок произнес из-за полога кровати: «Итак, мы заперты здесь на всю ночь». Ни у одной из этих историй не было ни разгадки, ни продолжения. Интересно, существуют ли еще эти истории.

– О, вполне возможно – с дополнениями из журналов, как я уже говорил. Вы никогда не слышали о настоящем привидении в частной школе, не так ли? Думаю, нет. И никто из тех, кого я встречал, тоже ничего подобного не слышал.

– Судя по вашем тону, вы-то слышали.

– Я действительно не знаю наверняка, но сейчас думал как раз об этом. Случилось это в моей частной школе тридцать с лишним лет тому назад, и я до сих пор не могу найти никакого разумного объяснения.

Итак, школа, о которой я веду речь, находилась в предместье Лондона. Она занимала старый дом – большое белое здание, располагавшееся в прекрасном месте. В саду росли большие кедры, как и во многих старых садах в долине Темзы, а также древние вязы. Вокруг были поля, где мы играли в разные игры. Вероятно, это было прелестное место, но мальчишки редко признают за своей школой хоть какие-то достоинства.

Я поступил в эту школу в сентябре тысяча восемьсот семидесятого года. Среди мальчиков, прибывших в тот же день, был один, с которым я сдружился. Он был родом из Шотландии, и я буду называть его Маклеод. Нет нужды тратить время на описание этого мальчика; главное – что мы с ним ладили. В нем не было ничего особенного, он не отличался в учебе и играх, но пришелся мне по душе.

Школа была большой: как правило, там училось сто двадцать – сто тридцать мальчиков. Требовался большой штат учителей, и они довольно часто менялись.

Как-то в начале семестра – кажется, это был мой третий семестр – у нас появился новый учитель. Его фамилия была Сэмпсон. Это был довольно высокий, плотный человек с бледным лицом и черной бородой. Пожалуй, мы его любили: он много попутешествовал и во время прогулок развлекал нас своими рассказами. Поэтому мы всегда состязались за место поближе к учителю. Я помню также – боже мой, а ведь это ни разу не приходило мне на память с тех самых пор! – что у него на цепочке от часов был брелок. Как-то раз этот брелок привлек мое внимание, и Сэмпсон позволил мне рассмотреть его. Как я теперь понимаю, это была византийская монета. На одной стороне было изображение какого-то неведомого императора; другая сторона совсем стерлась, и на ней были не очень искусно вырезаны инициалы Сэмпсона «Д. У. С.» и дата – «24 июля 1865». Да, я словно вижу сейчас эту монету. Учитель рассказал, что подобрал ее в Константинополе. Размером она была с флорин, а может быть, и того меньше.

Итак, сначала о первом странном происшествии. Сэмпсон занимался с нами латинской грамматикой. Один из его излюбленных методов – пожалуй, совсем неплохой – заключался в том, что он заставлял нас придумывать свои собственные примеры для иллюстрации правил, которые объяснял. Конечно, при этом у некоторых глупых мальчишек появилась возможность напроказничать – существует немало школьных историй на эту тему. Но Сэмпсон умел так хорошо поддерживать дисциплину в классе, что никто бы не отважился на подобное у него на уроке. Так вот, в тот раз он проходил с нами спряжение латинского глагола «memini» – «помнить». Он велел каждому придумать предложение с этим глаголом. В основном мы придумали обычные предложения, такие как «Я помню моего отца», или «Он помнит свою книгу», или что-нибудь столь же малоинтересное. Но мальчик, которого я уж упомянул, Маклеод, явно обдумывал что-то более сложное. Остальные хотели поскорее сдать задание и перейти к другим занятиям. Поэтому некоторые мальчишки лягали Маклеода под партой, а я, сидевший рядом с ним, подталкивал его и шепотом советовал поторопиться. Но, казалось, мой сосед не слышит. Взглянув на листок бумаги, лежавший перед ним, я увидел, что там ничего не написано. Тогда я толкнул его еще сильнее и резко выбранил за то, что он всех задерживает. Это подействовало. Маклеод вздрогнул, очнулся и, быстро написав пару строк, сдал свой листок вместе со всеми. Поскольку он оказался последним, а Сэмпсону было что сказать мальчикам, сделавшим ошибки, на часах пробило двенадцать, прежде чем учитель добрался до Маклеода. Тому пришлось подождать, пока Сэмпсон проверит его предложение. Когда я вышел во двор, там не происходило ничего интересного, и я стал слоняться в ожидании приятеля. Наконец он появился в дверях. Маклеод шел очень медленно, и я догадался: что-то не так.

– Ну что, – спросил я, – какую отметку ты получил?

– О, не знаю, – ответил Маклеод. – Но, кажется, Сэмпсон на меня рассердился.

– Разве ты написал какую-то ерунду?

– Вовсе нет, – возразил он. – Насколько я понимаю, там все было нормально. Я написал: «Memento putei inter quatuor taxos».

– Какая чушь! – изумился я. – С чего тебе вздумалось это написать? И что значит эта фраза?

– Самое смешное, что я и сам-то не очень понимаю, – признался Маклеод. – Просто эти слова пришли мне в голову, и я их записал. Я примерно представляю себе, что это значит, поскольку как раз перед тем, как записать, я увидел что-то вроде картинки. Мне кажется, эта фраза означает: «Помни колодец среди четырех...» – что это за темные деревья с такими красными ягодами?

– Думаю, ты говоришь о рябине.

– Никогда о ней не слышал. Нет, я вспомнил – это тисы, – сказал Маклеод.

– Ну и что же Сэмпсон?

– Он как-то странно себя повел. Прочитав это, он встал, отошел к камину и долго стоял там молча, повернувшись ко мне спиной. А потом, так и не обернувшись, спросил спокойно: «Как ты думаешь, что это значит?» Я сказал, вот только никак не мог вспомнить, как называются эти дурацкие деревья. И тогда ему захотелось узнать, почему я написал эти слова, и пришлось что-то ответить. Потом он сменил тему, спросив, давно ли я здесь и где живут мои родители, и все в таком духе. А затем я ушел. Но у Сэмпсона был неважный вид.

Не помню, о чем еще мы говорили в этой связи с Маклеодом. На следующий день он простудился и слег и вернулся в школу лишь через неделю. И целый месяц не происходило ничего особенного. Если мистер Сэмпсон и был потрясен, как показалось Маклеоду, то он этого не выказывал. Теперь-то я совершенно уверен, что в его прошлом таилось что-то весьма любопытное, однако не стану утверждать, что мы, мальчишки, были настолько проницательны, чтобы об этом догадаться.

Было еще одно происшествие, аналогичное тому случаю, о котором я вам только что поведал. После того урока мы не раз придумывали в классе примеры для иллюстрации разных правил, но никаких неприятностей больше не было – разве что кто-нибудь делал ошибки. Наконец пришел день, когда мы добрались до этой нудной штуки – условных предложений. Нам велели придумать условное предложение, выражающее результат в будущем. Мы выполнили это задание – кто правильно, кто нет – и сдали свои листочки, и Сэмпсон начал их просматривать. Внезапно он вскочил, с губ сорвался какой-то странный звук; слева от стола учителя была дверь, и он бросился к ней. Посидев пару минут, мы, как мне кажется, совершили проступок: я и еще два ученика встали и подошли к столу Сэмпсона взглянуть на наши работы. Разумеется, я предположил, что кто-то написал нечто неподобающее, и учитель пошел об этом докладывать. Однако, как я заметил, он не захватил с собой ни один листок. Итак, на верхнем было что-то написано красными чернилами, которыми никто у нас не пользовался; к тому же ни у кого в классе не было такого почерка. Все взглянули на этот листок – и Маклеод в том числе – и дали страшную клятву, что не писали это. И тогда я решил сосчитать листки. Оказалось, что их на столе семнадцать, тогда как в классе было всего шестнадцать учеников. Я положил лишний листок себе в портфель и сохранил его, – кажется, он и по сей день у меня. Вы, конечно, захотите узнать, что там было написано. Должен сказать, это была довольно простая и безобидная фраза.

«Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», – что означает, полагаю: «Если ты не придешь ко мне, я приду к тебе».

– Не могли бы вы показать мне этот листок? – попросил собеседник.

– Да, мог бы. Но тут есть еще одна странность. В тот же день я достал листок из своего шкафа – а я знаю наверняка, что это был тот самый листок, поскольку оставил там отпечаток пальца, – и он был совершенно чистый, а все написанное исчезло без следа. Как я уже сказал, листок я сохранил, а потом проводил разные эксперименты, проверяя, не использовались ли симпатические чернила, но это не дало никаких результатов.

Но довольно об этом. Примерно через полчаса в класс снова заглянул Сэмпсон. Сказав, что плохо себя чувствует, учитель отпустил нас. Осторожно приблизившись к столу, он бросил взгляд на верхний листок. Наверно, Сэмпсон решил, что все это ему померещилось; во всяком случае, он не задал никаких вопросов.

Назавтра Сэмпсон опять появился в школе и вел себя как обычно. В ту ночь имело место третье и последнее происшествие в моей истории.

Мы с Маклеодом спали в дортуаре, расположенном под прямым углом к главному зданию, где на втором этаже ночевал Сэмпсон. Полная луна очень ярко светила в ту ночь. Не могу точно сказать, в какое время – примерно между часом и двумя ночи – я проснулся оттого, что кто-то меня тряс. Это был Маклеод. По-видимому, что-то сильно его взволновало.

– Пошли, – твердил он, – пошли! К Сэмпсону в окно лезет вор.

Как только я обрел дар речи, я спросил:

– А почему бы не закричать и не разбудить всех?

– Нет, нет, – возразил он. – Я не совсем уверен, что это так. Не поднимай шум. Лучше пойдем посмотрим.

Естественно, я пошел и посмотрел, и, что также вполне естественно, там никого не было. Я рассердился, и мне захотелось хорошенько отругать Маклеода. Однако, уж не знаю почему, мне показалось, что тут действительно что-то не так. И я был очень рад, что со мной кто-то есть. Мы стояли, все еще глядя в окно, и я спросил приятеля, что же именно он увидел или услышал.

– Я совсем ничего не слышал, – рассказывал он, – но примерно за пять минут до того, как разбудить тебя, я оказался у окна и увидел, что на подоконнике у Сэмпсона сидит какой-то человек и заглядывает внутрь. Мне показалось, что он манит кого-то пальцем.

– Что за человек?

Маклеод вздрогнул.

– Не знаю. Но вот что я тебе скажу: он был чертовски костлявый и, по-моему, промок до нитки. И, – продолжал Маклеод шепотом, озираясь, словно сам боялся своих слов, – я совсем не уверен, что он был живой.

Пошептавшись еще немного, мы в конце концов прокрались к своим кроватям. За все это время никто в нашей комнате не пошевелился и не проснулся. Кажется, потом мы заснули, но назавтра были как сонные мухи.

А на следующий день мистер Сэмпсон бесследно исчез. Думаю, с тех пор никто о нем не слышал. Если поразмыслить, самое странное в этой истории – то, что ни Маклеод, ни я ни разу ни словом не обмолвились о ней при ком-нибудь третьем. Правда, никто нас ни о чем не спрашивал, но мы бы в любом случае ничего не ответили. По-видимому, мы просто не могли говорить на эту тему.

– Такова моя история, – заключил рассказчик. – Единственная история о привидении, связанная со школой, которая мне известна, но, как мне кажется, она все же имеет какое-то отношение к этому предмету.

Продолжение этой истории, возможно, сочтут весьма традиционным. Однако коль скоро такое продолжение существует, его следует изложить. Этой истории внимал еще один слушатель, и в конце того же года он гостил в загородном доме в Ирландии.

Однажды вечером хозяин рылся в ящике стола в курительной, полном всяких диковинок. Вдруг он взял в руки маленькую коробочку.

– Вы знаете толк в старинных вещах, – обратился он к гостю. – Скажите, что это такое.

Мой друг открыл коробочку и обнаружил внутри тонкую золотую цепочку, к которой был прикреплен какой-то предмет. Взглянув на эту вещицу, он достал очки, чтобы получше разглядеть.

– Какова история этой вещи? – спросил он.

– Довольно странная, – ответил хозяин. – Вы знаете нашу тисовую рощу. Так вот, два года тому назад мы чистили старый колодец, который находится среди тисов. И как вы думаете, что мы там нашли?

– Неужели вы нашли там тело? – спросил гость, ощутив какую-то необъяснимую тревогу.

– Да, нашли. И более того – в буквальном смысле более, – мы нашли два тела.

– Боже мой! Два? А указывало ли что-нибудь на то, как они туда попали? И была ли эта вещь найдена вместе с ними?

– О да! Ее нашли в лохмотьях одного из них. Скверная история, что бы она ни означала. Один покойник крепко обхватил руками другого. Должно быть, они пролежали там лет тридцать, если не больше, – это случилось задолго до того, как мы здесь поселились. Как вы понимаете, мы поторопились засыпать колодец. Можете ли вы разобрать надпись, вырезанную на этой золотой монете?

– Мне кажется, могу, – ответил мой друг, поднося ее к свету. Он прочел эту надпись без особого труда. – Кажется, здесь написано: «Д. У. С., 24 июля 1865».

Розовый сад^[56]

Мистер и миссис Анструзер сидели за завтраком в маленькой гостиной Уэстфилд-Холла, графство Эссекс. Они обсуждали планы на день.

– Я думаю, Джордж, – сказала миссис Анструзер, – что тебе бы лучше сесть в автомобиль и отправиться в Мэлдон. Я хочу, чтобы ты взглянул на те вязаные вещи, о которых я говорила: они бы подошли для моего киоска на благотворительном базаре.

– О, хорошо, Мэри. Если ты хочешь, я, конечно, это сделаю. Но я договорился с Джеффри Уильямсоном сыграть партию в гольф сегодня утром. Ведь базар будет только в четверг на следующей неделе, на так ли?

– Ну и что, Джордж? Мне кажется, ты мог бы сообразить, что если я не приобрету в Мэлдоне то, что нужно, придется писать в разные магазины в городе. А они непременно пришлют в первый раз что-нибудь совершенно не подходящее по цене или качеству. Если ты действительно договорился с мистером Уильямсоном, то тебе бы лучше не отменять вашу встречу. Но должна сказать, что ты мог бы известить меня заранее.

– О, нет, нет, на самом деле мы договорились не окончательно. Разумеется, я съезжу. А чем займешься ты?

– Когда я налажу работу в доме, то займусь своим новым розовым садом. Между прочим, мне бы хотелось, чтобы перед твоим отъездом в Мэлдон вы с Коллинзом взглянули на то место, где я решила разбить сад. Ты, конечно, знаешь, где это.

– Я не вполне уверен, Мэри. Это в верхнем конце – с той стороны, где деревня?

– О господи, конечно нет! Мой дорогой Джордж, я полагала, что совершенно ясно выразилась. Нет, это маленькая поляна рядом с аллеей, обсаженной кустами, – с той стороны, где церковь.

– Ах да, мы еще предположили, что, наверно, на этом месте когда-то была беседка: там старая скамья и столбы. Но ты полагаешь, что там достаточно солнца?

– Мой дорогой Джордж, не подозревай меня в полном отсутствии здравого смысла и не приписывай мне твои идеи насчет беседок. Там будет много солнца, когда мы избавимся от нескольких кустов самшита. Я знаю, что именно ты собираешься сказать, и у меня тоже нет никакого желания оголять тот участок. Единственное, чего я хочу, – это чтобы Коллинз убрал старые скамьи, столбы и все прочее, прежде чем я приду туда через час. И я надеюсь, что тебе удастся выехать довольно скоро. После ленча я собираюсь продолжить писать свой эскиз церкви. И если тебе угодно, можешь тогда отправляться на поле для гольфа или...

– О, это хорошая идея, очень хорошая! Да, ты заканчивай свой эскиз, Мэри, а я с удовольствием сыграю партию.

– Я хотела сказать, что ты мог бы навестить епископа. Но я полагаю, что мне нет вообще никакого смысла что-либо предлагать. А теперь собирайся, а то пройдет впустую все утро.

Лицо мистера Анструзера слегка вытянулось, но затем, справившись с разочарованием, он поспешно вышел из комнаты. Вскоре стало слышно, как он отдает приказания в коридоре. Миссис Анструзер, величественная дама лет пятидесяти, просмотрев утреннюю почту, занялась домашними делами.

Через несколько минут мистер Анструзер обнаружил Коллинза в оранжерее, и они отправились туда, где предполагалось разбить розовый сад. Я не особенно сведущ насчет наиболее благоприятных условий для этих растений, однако мне кажется, что, хотя миссис Анструзер и называла себя опытным садоводом, она неудачно выбрала место. Это была маленькая сырая поляна, с одной стороны граничившая с аллеей, а с другой – с густыми зарослями самшита, лавров и других вечнозеленых растений. В середине поляны виднелись остатки грубых скамей и старый дубовый столб – они-то и навели мистера Анструзера на мысль, что когда-то здесь стояла беседка.

Коллинз явно не был посвящен в намерения своей хозяйки относительно этого участка, а когда узнал о них от мистера Анструзера, то не выказал энтузиазма.

– Конечно, я мог бы убрать эти скамейки, – сказал он. – Не больно они красят это место, мистер Анструзер, да к тому же сгнили. Взгляните-ка сюда, сэр. – С этими словами он отломил от скамьи большой кусок. – Напрочь сгнили. Да, конечно, мы мигом их уберем.

– И столб, – заметил мистер Анструзер. – Его тоже нужно убрать.

Коллинз подошел и обеими руками потряс столб, затем потер подбородок.

– Он твердо сидит в земле, этот столб, – заявил он. – Он тут уже много лет, мистер Анструзер. Сомневаюсь я, что с ним удастся справиться так же шустро, как со скамьями.

– Но ваша хозяйка распорядилась, чтобы его убрали в течение часа, – сказал мистер Анструзер.

Коллинз улыбнулся и медленно покачал головой.

– Вы уж меня извините, сэр, но потрогайте его сами. Нет, сэр, выше головы не прыгнешь, не правда ли, сэр? Я мог бы справиться с этим столбом часам этак к пяти, сэр. Но придется много копать. Видите ли, сэр, тут нужно, так сказать, разрыхлить землю вокруг столба, а нам с мальчишкой понадобится на это время. Но что до этих скамеек, – продолжил Коллинз с достоинством, словно эта часть плана была его личной заслугой, – так я могу их убрать меньше чем за час, с вашего позволения. Только...

– Что «только», Коллинз?

– Ну, я не стану идти против приказов – как и вы сами, сэр. – Он тут же поспешно добавил: – Или кто другой. Но вы уж извините меня, сэр, а я бы нипочем не выбрал такое место для розового сада. Вы только взгляните на этот самшит и лавры! Они же заслоняют свет...

– Ах да. Но мы, конечно, должны избавиться от некоторых из них.

– Вот как? Избавиться от них! Да, конечно. Но знаете, мистер Анструзер...

– Извините, Коллинз, мне пора ехать. Я слышу, автомобиль уже у дверей. Ваша хозяйка объяснит, чего именно хочет. Так, значит, я скажу ей, что вы сможете сразу же убрать скамьи, а столб несколько позже. До свидания.

Коллинз остался стоять, потирая подбородок. Миссис Анструзер приняла доклад без восторга, но не стала настаивать на изменении плана.

К четырем часам дня она отпустила мужа играть в гольф, разобралась с Коллинзом и с обязанностями по дому и отослала складной стул и зонтик на то место у кустарников, где писала церковь. Она как раз занялась своим эскизом церкви, когда по тропинке к ней прибежала горничная, чтобы доложить о визите мисс Уилкинс.

Мисс Уилкинс была одним из немногих оставшихся членов семьи, у которой Анструзеры несколько лет назад купили поместье Уэстфилд. Она несколько задержалась в этой округе, и, вероятно, это был прощальный визит.

– Пожалуйста, попросите мисс Уилкинс присоединиться ко мне в саду, – сказала миссис Анструзер.

Вскоре появилась мисс Уилкинс, особа зрелых лет.

– Да, я завтра покидаю «Ясени» и смогу рассказать моему брату, как замечательно вы все здесь преобразовали. Конечно, он не может слегка не сожалеть о старом доме – как и я сама. Но сад теперь действительно восхитительный.

– Я очень рада, что вы так считаете. Но не думайте, что мы уже закончили наши преобразования. Позвольте показать вам то место, где я собираюсь разбить розовый сад. Это неподалеку отсюда.

И миссис Анструзер подробно рассказала мисс Уилкинс об этом проекте. Однако мысли последней явно были далеко.

– Да, восхитительно, – произнесла она рассеянно. – Но знаете, миссис Анструзер, я невольно задумалась о былых временах. Я очень рада, что снова увидела это место до того, как вы измените его. У нас с Фрэнком была с ним связана одна романтическая история.

– Да? – с улыбкой произнесла миссис Анструзер. – Расскажите же мне ее. Несомненно, это что-то необычное и очаровательное.

– Не такое уж очаровательное. Однако эта история всегда казалась мне любопытной. Когда мы были детьми, ни один из нас ни за что не остался бы здесь один. И я не уверена, что захотела бы этого сейчас, если бы была в соответствующем настроении. Эта история из тех, которые едва ли можно выразить словами – по крайней мере, я затрудняюсь это сделать. А если не изложить все должным образом, это звучит довольно глупо. Но я все же попытаюсь рассказать о том, что внушило нам ужас перед этим местом. Однажды к вечеру, в очень жаркий осенний день, Фрэнк куда-то исчез, и я разыскивала его, чтобы позвать к чаю. Я шла по садовой дорожке, как вдруг увидела его. Он не прятался в кустах, а спал, сидя на скамье в углу старой беседки (знаете, здесь была деревянная беседка). Но у него было такое страшное выражение лица, что я действительно подумала, что он заболел или даже умер. Я бросилась к брату и начала трясти его, пытаясь разбудить, и он проснулся с криком. Уверяю вас, бедный мальчик был вне себя от страха. Я поспешно увела его домой, и всю ночь он был в ужасном состоянии и почти не спал. Насколько я помню, кому-то пришлось сидеть с ним. Очень скоро брату стало лучше, но много дней мне не удавалось вытянуть из него, что привело его в такое состояние. Наконец выяснилось, что он действительно уснул в беседке, и ему приснился очень странный, бессвязный сон. Он не видел ничего вокруг, но очень ясно чувствовал происходившее. Сначала ему приснилось, что он стоит в большой комнате, в которой много людей, и напротив него кто-то «очень могущественный». Этот человек задавал ему вопросы, и Фрэнк чувствовал, что они очень важны. А когда он отвечал на них, то либо «могущественное» лицо, либо кто-то другой из тех, что были в комнате, оборачивал эти ответы против него. Все голоса звучали как бы издалека, но Фрэнк помнил обрывки произнесенных фраз: «Где вы были девятнадцатого октября?», «Это ваш почерк?» – и так далее. Теперь я конечно, понимаю, что брату приснился какой-то судебный процесс. Однако нам никогда не разрешали читать газеты, и поэтому странно, что мальчик восьми лет так ясно представлял себе происходившее в суде. Он все время ощущал сильную тревогу, подавленность и безнадежность (хотя я не думаю, что он употреблял такие слова, рассказывая мне свой сон). После этого был перерыв, во время которого, как ему помнилось, он очень беспокоился и мучился. Затем появилась другая картинка. Фрэнк вышел на улицу, в темное сырое утро; на тротуаре было немного снега. Он чувствовал, что вокруг очень много народу и что его ведут вверх по скрипучим деревянным ступеням и оставляют на каком-то возвышении. Но единственное, что он по-настоящему видел, – это маленький костер, горевший где-то рядом. Кто-то, державший его за руку, отпустил ее и направился к костру. И тут, по словам Фрэнка, он ощутил такой сильный страх, какого не испытывал в течение всего сна. Если бы я его не разбудила, он не знает, что бы с ним было. Необычный сон для ребенка, не правда ли? Впрочем, довольно об этом. Впоследствии, в том же году, мы с Фрэнком как-то раз сидели в беседке. Был закат, и, заметив, что солнце садится, я велела брату сбегать узнать, готов ли чай. Я собиралась за это время закончить главу в книге, которую читала. Фрэнка не было дольше, чем я ожидала. Свет так быстро угасал, что мне пришлось низко склониться над книгой. И вдруг я услышала шепот внутри беседки. Вот единственные слова, которые я смогла разобрать: «Тяни, тяни. Я буду толкать, а ты тяни».

Я подскочила от страха. Голос, прошептавший эти слова, был очень хриплым и грубым, и он доносился издалека – как во сне Фрэнка. Но хотя я испугалась, мне хватило мужества оглядеться и попытаться понять, откуда исходит этот шепот. И (это звучит очень глупо, я знаю, и тем не менее это факт) я убедилась, что эти звуки становятся отчетливее всего, когда я прикладываю ухо к старому столбу, с которым соединена скамья. Я была так в этом уверена, что сделала зарубки на этом столбе с помощью ножниц из моей корзинки с рукоделием. Не знаю, почему я так поступила. Между прочим, интересно, не тот ли это столб... Да, может быть: на нем действительно зарубки и царапины. Однако полной уверенности нет. Во всяком случае, это был точно такой же столб, как этот. Мой отец узнал, что мы оба напугались в этой беседке, и однажды вечером после обеда сходил туда сам. После этого беседку немедленно снесли. Помню, я слышала, как отец разговаривал об этом с одним стариком, который выполнял случайные работы в нашем поместье. Этот старик сказал: «Не беспокойтесь, сэр: он крепко там заперт. Разве что кто-нибудь его выпустит». Но когда я спросила, о ком шла речь, то не смогла получить удовлетворительный ответ. Возможно, отец или мать рассказали бы мне все впоследствии, но, как вы знаете, оба они умерли, когда мы были еще детьми. Должна сказать, этот случай казался мне очень странным, и я часто расспрашивала старожилов в деревне, не знают ли они чего-то необычного. Но либо они ничего не знали, либо не хотели мне говорить. Боже мой, как же я наскучила вам своими детскими воспоминаниями! Но эта беседка действительно какое-то время не выходила у нас из головы. Можете себе представить, какие истории мы себе сочиняли! Ну что же, дорогая миссис Анструзер, мне пора. Надеюсь, мы увидимся зимой, не так ли?

Скамьи и столб были убраны к вечеру. Как известно, погода в конце лета переменчива, и миссис Коллинз попросила прислать немного бренди для ее мужа. Дело в том, что он сильно простудился, и она опасалась, что завтра он будет не работник.

Утренние размышления миссис Анструзер были отнюдь не безмятежными. Она была уверена, что какие-то бродяги забрались ночью в сад.

– И еще кое-что, Джордж. Как только появится Коллинз, скажи ему, чтобы он предпринял что-нибудь насчет сов. Я никогда не слышала ничего подобного! Уверена, что одна из них угнездилась прямо под нашим окном. Если бы она проникла в комнату, я бы сошла с ума от страха: судя по голосу, это очень большая птица. Разве ты ее не слышал? Нет, конечно: ты, как обычно, крепко спал. И все же должна сказать, Джордж, что, судя по твоему виду, ты не очень-то отдохнул сегодня ночью.

– Моя дорогая, я чувствую, что еще одна такая ночь – и я рехнусь. Ты представить себе не можешь, какие сны я видел. Я был не в силах говорить о них, когда проснулся, и если бы эта комната не была такой веселой и солнечной, мне бы не хотелось думать об этом даже сейчас.

– Ну что же, Джордж, должна сказать, что это весьма необычно для тебя. Наверно, ты что-то... Но нет, за ужином ты ел то же, что и я. Разве что ты пил чай в том мерзком клубе.

– Нет, нет! Ничего, кроме чашки чая и хлеба с маслом. Мне бы хотелось знать, откуда мог взяться подобный сон. Обычно сны состоят из множества мелочей, которые видел или о которых читал. Знаешь, Мэри, вот как это было... Если только я не наскучу тебе...

– Но я хочу услышать, как это было, Джордж. Я скажу, когда мне наскучит.

– Хорошо. Надо сказать, что это не было похоже на обычные кошмары, так как я не видел тех, кто говорил со мной. И тем не менее это было настолько реально, что мне стало страшно. Сначала я сидел – нет, расхаживал по какой-то старомодной комнате с панелями. Помню, там был камин, а в нем – много сожженных бумаг. И я очень беспокоился из-за чего-то. Там был кто-то еще – наверно, слуга, потому что я помню, как сказал ему: «Лошадей, как можно скорее». А потом я услышал, как по лестнице поднимаются несколько человек и как стучат шпоры по паркету. Затем дверь отворилась, и случилось то, чего я ожидал.

– Да, но что именно?

– Видишь ли, так иногда бывает во сне: ты либо просыпаешься, как от удара, либо все скрывает мрак. Со мной случилось последнее. Потом я очутился в большой комнате с темными стенами, обшитыми панелями. Там было много людей, и меня, очевидно...

– Судили, как я полагаю, Джордж.

– О господи! Да, Мэри! Значит, тебе тоже снился этот сон? Как странно!

– Нет, нет. Я слишком мало спала, чтобы видеть сны. Продолжай, Джордж, я скажу тебе позже.

– Итак, меня действительно судили – судили за преступление, наказуемое смертной казнью. Я в этом не сомневаюсь, так как это объясняет мое состояние. Меня никто не защищал в суде, и там был один очень страшный человек, который сидел на месте для судей. Должен сказать, что он очень несправедливо нападал на меня, переворачивая все, что я говорил, и задавая самые ужасные вопросы.

– О чем?

– Ну, о том, какого числа я был в том или ином месте, о письмах, которые я предположительно писал, о том, почему я уничтожил какие-то бумаги. И я помню, как он смеялся над моими ответами, что очень пугало меня. Сейчас это звучит не так страшно, но знаешь, Мэри, во сне это действительно было ужасно. Я совершенно уверен, что такой человек когда-то существовал, и, должно быть, это был отъявленный негодяй. Мерзкие слова, которые он говорил...

– Благодарю, у меня нет никакого желания их слышать. А если бы захотелось, то я могу в любой день прогуляться на поле для гольфа. И чем же это кончилось?

– О, меня осудили. Он позаботился об этом. Мне хотелось бы, Мэри, описать мучительный период, который последовал за этим. Как мне казалось, он длился несколько дней. Я все ждал и ждал, а иногда писал что-то крайне важное для меня и ожидал ответов. Но они никогда не приходили. И наконец я вышел...

– Ах!

– В чем дело? Ты знаешь, что именно я увидел?

– Был сумрачный холодный день, и на улицах лежал снег, и где-то неподалеку горел костер?

– Боже мой, да! Тебе приснился тот же кошмар! В самом деле нет? Ну что же, тогда это в высшей степени странно! Да, вне всякого сомнения, это была казнь за государственную измену. Меня положили на солому, и телегу нещадно трясло, а потом мне пришлось подняться по каким-то ступеням, и кто-то держал меня за руку. Помню, как я увидел приставную лестницу и услышал гул толпы. Знаешь, сейчас мне было бы невыносимо находиться в толпе и слышать ее шум. Но, к счастью, мне не пришлось испытать самое страшное. Сон внезапно оборвался. Но, Мэри...

– Я знаю, о чем ты собираешься спросить. Полагаю, это наглядный пример чтения чужих мыслей. Вчера заходила мисс Уилкинс и рассказала мне сон, который видел в детстве ее брат, когда они здесь жили. И что-то, несомненно, напомнило мне об этом, когда я лежала прошлой ночью, слушая этих ужасных сов и мужские голоса, которые разговаривали и смеялись в кустарнике. (Между прочим, я хочу, чтобы ты проверил, не нанесли ли они какой-нибудь ущерб, и сообщил об этом в полицию.) Так вот, я полагаю, что мои мысли перешли из моего мозга в твой, пока ты спал. Вне всякого сомнения, это любопытно. Но мне жаль, что в результате ты так скверно провел ночь. Тебе бы лучше как можно больше находиться сегодня на свежем воздухе.

– О, сейчас все в порядке. Но я думаю, что действительно зайду в «Охотничий домик» и узнаю, не хочет ли кто-нибудь сыграть со мной в гольф. А ты?

– У меня хватает дел на сегодняшнее утро. А днем, если мне не помешают, я займусь своим этюдом.

– О, я так хочу увидеть его в законченном виде!

В кустарнике не было обнаружено никаких повреждений. Мистер Анструзер с умеренным интересом осмотрел поляну, отведенную под розовый сад. Там все еще лежал выкопанный столб, и оставшаяся яма не была засыпана землей. Когда осведомились о здоровье Коллинза, оказалось, что ему лучше, но он совершенно не в состоянии приступить к работе. Как он передал через свою жену, он надеется, что не совершил ничего дурного, убрав те вещи. Миссис Коллинз добавила, что в Уэстфилде полно болтунов, а старожилы хуже всех: задирают нос оттого, что они в этом приходе дольше других. Однако так и не удалось выяснить, что именно они болтают – кроме того, что это очень расстроило Коллинза и что все это чушь.

Подкрепив свои силы ленчем и кратким сном, миссис Анструзер удобно устроилась на складном стуле на дорожке, ведущей через кустарник к боковой калитке церковного кладбища. Деревья и здания входили в число ее любимых объектов, а здесь у нее в изобилии имелось и то, и другое. Миссис Анструзер прилежно трудилась, и к тому времени, как солнце скрылось за поросшими лесом холмами на западе, на рисунок действительно приятно было посмотреть. И все же она бы упорно продолжила работу, если бы свет не менялся так быстро. Стало ясно, что последние штрихи придется добавить завтра. Она поднялась и повернула к дому, ненадолго остановившись, чтобы полюбоваться ясным зеленым небом на западе. Затем миссис Анструзер продолжила свой путь между темными кустами самшита. В том месте, где дорожка выходила на лужайку, она снова остановилась и окинула взглядом вечерний пейзаж. При этом она взяла на заметку, что на линии горизонта вырисовывается башня одной из церквей Рузинга. В кусте самшита слева как будто зашелестела птица, и миссис Анструзер повернулась и вздрогнула при виде того, что выглядывало из кустов. Сначала она приняла это за маску Гая Фокса^[57], но затем пригляделась внимательнее.

Нет, это была не маска. Это было лицо – большое, гладкое и розовое. Миссис Анструзер запомнила мелкие капли пота на лбу, запомнила чисто выбритый подбородок и закрытые глаза. Она также запомнила, с тошнотворной четкостью, открытый рот, а в нем – один-единственный зуб сверху. Под ее взглядом лицо отступило в темноту куста. Оказавшись в доме и заперев дверь, миссис Анструзер упала в обморок.

Мистер и миссис Анструзер уже неделю восстанавливали свои силы в Брайтоне, когда к ним пришел проспект Эссекского археологического общества. К нему был приложен запрос, не обладают ли они некими историческими портретами, которые желательно включить в книгу об эссекских портретах – она должна была вскоре выйти при содействии этого общества. Было также сопроводительное письмо секретаря, в котором содержался следующий абзац: «Нас особенно интересует, обладаете ли вы оригиналом гравюры, фотографию которой я прилагаю. На ней изображен сэр..., лорд главный судья^[58] при Карле II. Как известно, он, впав в немилость, удалился в Уэстфилд и предположительно скончался там от угрызений совести. Возможно, вам будет интересно узнать, что одна любопытная запись была обнаружена в церковных книгах – но не Уэстфилда, а церкви в Рузинге. В ней говорится, что после его смерти в приходе начались такие неприятные происшествия, что приходский пастор Уэстфилда созвал священников со всего Рузинга, чтобы они изгнали призрак лорда – что они и сделали. Запись заканчивается такими словами: «Столб находится в поле, граничащем с церковным кладбищем Уэстфилда, с западной стороны». Может быть, вы можете нам сообщить, существует ли сейчас в вашем приходе какая-нибудь традиция, связанная с этим».

«Прилагаемая фотография», напомнившая миссис Анструзер о недавних событиях, вызвала у нее ужасный шок. Было решено, что она проведет эту зиму за границей.

Когда мистер Анструзер приехал в Уэстфилд, чтобы привести в порядок дела, он – что вполне естественно, – рассказал эту историю приходскому священнику. Этот старый джентльмен не выказал особого удивления.

– На самом деле мне удалось вычислить многое из того, что случилось, – частично из рассказов стариков, частично из того, что я видел в вашем саду. Конечно, нам в какой-то степени тоже досталось. Да, сначала было нелегко: совы, о которых вы говорите, и мужчины, которые порой разговаривали. Однажды ночью это произошло в этом саду, а иногда случалось около некоторых коттеджей. Но в последнее время почти ничего не было. Я думаю, это закончится. В наших церковных книгах нет ничего, кроме записи о погребении и того, что я долгое время принимал за фамильный девиз. Но когда я последний раз посмотрел на него, то заметил, что он приписан позже, другой рукой. Там стоят инициалы одного из приходских священников самого конца семнадцатого века: А. К. – Августин Кромптон. Видите, вот эта запись: «Quieta non movere»^[59]. Я думаю... впрочем, трудно сказать, что именно я думаю.

Трактат Миддот^[60]

В конце осеннего дня пожилой человек с худым лицом и длинными седыми бакенбардами толкнул вращающуюся дверь и вошел в вестибюль одной известной библиотеки. Там он обратился к привратнику и, заявив, что имеет право пользоваться этой библиотекой, осведомился, можно ли взять книгу домой. Да, если он значится в списке тех, кому дана такая привилегия. Посетитель достал свою визитную карточку, где стояло его имя, Джон Элдред, и, после того как заглянули в журнал записей, был дан положительный ответ.

– А теперь еще один вопрос, – сказал мистер Элдред, – я давно здесь не бывал и плохо ориентируюсь в вашем здании. К тому же близится время закрытия, а мне вредно быстро подниматься и спускаться по лестнице. У меня здесь записано название книги, которая мне нужна. Нет ли кого-нибудь, кто сейчас не занят и мог бы сходить и найти ее для меня?

После минутного раздумья привратник подозвал молодого человека, проходившего мимо.

– Мистер Гаррет, – обратился к нему привратник, – у вас найдется минутка, чтобы помочь этому джентльмену?

– С удовольствием, – ответил мистер Гаррет. Ему вручили клочок бумаги с названием книги. – Думаю, что смогу быстро найти ее. Она как раз в том отделе, который я проверял в последнем квартале, но на всякий случай посмотрю в каталоге. Наверно, вам нужно именно это издание, сэр?

– Да, пожалуйста, только это, и никакое другое, – ответил мистер Элдред. – Я вам весьма признателен.

– Что вы, сэр, такие пустяки, – отмахнулся мистер Гаррет и поспешил прочь.

– Так и думал, – сказал он, водя пальцем по страницам каталога и останавливаясь на одной записи. – Талмуд «Трактат Миддот с комментариями Нахманидеса, Амстердам, 1707, 11.3.34». Разумеется, древнееврейский отдел. Не особенно сложная задача.

Мистер Элдред, которому предложили стул в вестибюле, с нетерпением ожидал возвращения молодого человека. Его разочарование при виде мистера Гаррета, сбегавшего вниз по лестнице с пустыми руками, было очень заметно.

– Мне жаль вас разочаровывать, сэр, – сказал молодой человек, – но книга на руках.

– О господи, – воскликнул мистер Элдред, – в самом деле? Вы уверены, что тут не ошибки?

– Думаю, вряд ли, сэр. Но если хотите подождать минуту, то, быть может, встретитесь с тем джентльменом, который взял ее. Он, должно быть, скоро уйдет из библиотеки. По-моему, я видел, как он взял с полки именно эту книгу.

– Вот как! А вы не узнали его? Это один их профессоров или студентов?

– Вряд ли. Это точно не профессор, иначе я бы его знал. Правда, в это время дня в этой части библиотеки слабый свет, и я не видел его лица. Я сказал бы, что это пожилой джентльмен небольшого роста, в черном плаще – возможно, священник. Если бы вы могли подождать, я бы легко выяснил, очень ли ему нужна эта книга.

– Нет, нет, – возразил мистер Элдред. – Благодарю вас, но сейчас я не могу ждать. Мне нужно идти. Но, если можно, я зайду завтра, и, вероятно, вам удастся выяснить, у кого она.

– Конечно, сэр, и я буду держать книгу наготове для вас, если мы... – Но мистера Элдреда уже след простыл, причем он так спешил, что это вряд ли было полезно для его здоровья.

У Гаррета было несколько свободных минут, и он подумал: «Вернусь-ка я к тому книжному шкафу и посмотрю, нет ли там этого старика. Скорее всего, он сможет подождать несколько дней – ведь тот джентльмен, наверное, не станет ее долго держать». Итак, он отправился в древнееврейский отдел. Но там никого не было, а том под шифром 11.3.34 стоял на своем месте, на полке. Чувству собственного достоинства мистера Гаррета был нанесен ощутимый удар, ведь он чуть ли не без причины разочаровал читателя. Если бы не правила библиотеки, он бы тот час же отнес книгу в вестибюль, чтобы она была наготове к приходу мистера Элдреда. На следующее утро Гаррет его высматривал и попросил привратника послать за ним, когда придет этот читатель. Однако случилось так, что сам Гаррет оказался в этот момент в вестибюле. Мистер Элдред прибыл сразу после открытия библиотеки, и в здании еще никого не было, кроме сотрудников.

– Мне очень жаль, – сказал мистер Гаррет, – я редко делаю такие глупые ошибки. Но я был абсолютно уверен: ведь джентльмен, которого я видел, снял книгу с полки и держал ее в руках, не открывая. Знаете, сэр, так поступают, когда собираются взять книгу из библиотеки домой, а не просто заглянуть в нее за справкой. Но я сейчас же сбегаю наверх и на этот раз принесу вам книгу.

И тут последовала длительная пауза. Мистер Элдред расхаживал по вестибюлю, прочел все объявления, то и дело посматривал на часы, усаживался на стол, не отрывая взгляда от лестницы, – словом, вел себя как человек в крайнем нетерпении. Прошло двадцать минут, и он наконец задал привратнику вопрос: далеко ли от вестибюля до той части библиотеки, куда отправился мистер Гаррет.

– Да, я и то думаю, что это чудно, сэр: он обычно такой расторопный. А коли его за чем послал заведующий, так мистер Гаррет сказал бы ему, что вы ждете. Сейчас я вызову его по телефону. – И привратник снял трубку. Услышав ответ на свой вопрос, он переменился в лице и задал пару дополнительных вопросов. Ему кратко ответили. Затем он вернулся к своей конторке и сообщил, понизив голос: – Мне жаль, сэр, но случилось неприятное. Мистеру Гаррету стало плохо, и заведующий библиотекой отослал его домой в кебе. Вроде что-то там на него напало.

– Как, неужели? Вы имеете в виду, что кто-то на него напал?

– Нет, сэр, не кто-то, а что-то. У нас в библиотеке спокойно, никаких потасовок. Это хворь на него напала, приступ какой-то. У мистера Гаррета не очень-то крепкое здоровье. А что до вашей книги, сэр, то, может быть, вы найдете ее сами? Не годится, что вот уже второй раз вам так не везет...

– Э-э... Мне жаль, что мистер Гаррет заболел как раз в то время, когда оказывал мне услугу. Думаю, я должен пока что забыть о книге и пойти справиться о его здоровье. Наверно, вы можете дать мне его адрес? – Оказалось, что мистер Гаррет живет в меблированных комнатах неподалеку от вокзала. – И еще один вопрос. Вы, случайно, не заметили, не выходил ли вчера после меня из библиотеки пожилой человек – возможно, священник, в... в черном плаще? Мне кажется... я полагаю... В общем, не исключено, что я его знаю.

– В черном плаще? Нет, сэр. После вас вышли только два джентльмена, сэр, и оба довольно молодые. Это мистер Картер, он еще взял книгу о музыке, и один из профессоров с парочкой романов. Вот и все, сэр. А потом я пошел пить чай, уж очень в горле пересохло. Благодарю вас, сэр, премного обязан.

Мистер Элдред, все еще обуреваемый тревогой, отправился в кебе по адресу мистера Гаррета, но молодой человек еще был не в состоянии принимать визитеров. Ему было лучше, но, по мнению его квартирной хозяйки, он пережил сильное потрясение. Она полагала, что, судя по словам доктора, он сможет увидеться с мистером Элдредом завтра. Мистер Элдред вернулся в свой отель в сумерках, и, надо думать, провел скучный вечер.

На следующий день ему удалось повидать мистера Гаррета. Находясь в здравии, мистер Гаррет был жизнерадостным молодым человеком приятной наружности. Сейчас он, бледный и осунувшийся сидел в кресле у камина, обложенный подушками, и не сводил взгляда с двери, поминутно вздрагивая. Однако, если и были визитеры, которых он не готов был принять, мистер Элдред явно не входил в их число.

– На самом деле это я должен перед вами извиниться и уже отчаялся это сделать, поскольку не знал ваш адрес. И я очень рад, что вы зашли сами. Я весьма сожалею, что доставил столько хлопот, но, знаете ли, я же не мог предвидеть, что со мной случится этот приступ.

– Конечно, не могли. А я ведь немного доктор. Уверен, что вас пользует хороший врач, так что простите мой вопрос: вы упали?

– Не совсем, я действительно упал на пол, но не с высоты. Это произошло из-за потрясения.

– Вы имеете в виду, что вас что-то напугало? Вам показалось, будто вы что-то увидели?

– Боюсь, что мне ничего не показалось. Я действительно кое-что увидел. Вы помните, как наведались в библиотеку в первый раз?

– Да, конечно. Нет-нет, умоляю вас не пытаться описать то, что видели: уверен, вам вредно об этом вспоминать.

– Но для меня в самом деле было бы облегчением, если бы я все рассказал кому-нибудь вроде вас: вы бы смогли найти объяснение. Это случилось как раз в тот момент, когда я вошел в отдел, где находится ваша книга...

– Мистер Гаррет, я решительно возражаю. Да и мои часы подсказывают, что у меня осталось очень мало времени, только чтобы собрать вещи и успеть на поезд. Нет, ни слова больше, это может оказаться для вас мучительнее, чем вам кажется. Я теперь я хочу сказать еще кое-что. Я чувствую, что косвенно виновен в вашей болезни, и считаю, что должен взять на себя расходы, связанные с ней. Ведь так?

Но это предложение было решительно отвергнуто. Мистер Элдред не стал на ней настаивать и сразу же отбыл. Однако прежде мистер Гаррет уговорил своего гостя записать обозначенный в каталоге шифр «Трактата Миддот». И сказал, что мистер Элдред может сам взять эту книгу, когда у него появится время. Но мистер Элдред больше не появился в библиотеке.

В тот день Уильяма Гаррета навестил еще визитер в лице его сверстника и коллеги из библиотеки, некий Джордж Эрл. Эрл был один из тех, кто нашел Гаррета лежащим без чувств на полу в древнееврейском отделе (в маленькой комнате, выходившей на центральный проход к просторной галерее), где хранились книги на иврите. Естественно, Эрл очень тревожился о здоровье друга. Поэтому, как только закончились рабочие часы в библиотеке, он появился в меблированных комнатах, которые снимал Гаррет. После того как они обменялись приветствиями и поговорили на разные темы, Эрл сказал:

– А ведь я понятия не имею, что явилось причиной твоего нездоровья. Правда, по моему мнению, что-то не так с атмосферой библиотеки. Перед тем как мы тебя нашли, я шел по галерее с Дэвисом. И я сказал ему: «Ты когда-нибудь сталкивался с таким затхлым воздухом, как здесь? Он вреден для здоровья». Так вот, если долго дышать эти воздухом – а он был тогда еще хуже, чем всегда, – он может воздействовать на организм, и это рано или поздно скажется. Как ты считаешь?

Гаррет покачал головой:

– Ты прав насчет запаха, хотя и не всегда так бывает. Последние пару дней я заметил какой-то неестественно сильный запах пыли. Но меня доконало другое – то, что я увидел. И я хочу рассказать тебе об этом. Я пошел в древнееврейский отдел за книгой для человека, который осведомился о ней внизу. С той самой книгой я ошибся накануне. Тогда я отправился за ней по просьбе этого же человека и увидел, как ее берет с полки старый священник в плаще. Я сказал тому человеку, что книга на руках, и он ушел, пообещав зайти завтра. Я вернулся в отдел, чтобы договориться со священником и взять у него книгу. Но там не было никакого священника, а книга стояла на месте. Итак, как я уже сказал, вчера я снова пошел за книгой. Было десять часов утра, и, как ты помнишь, в этом отделе достаточно света. И там снова стоял мой священник, глядя на книги на той самой полке, которая была мне нужна. Его шляпа лежала на столе, и я увидел, что у него лысая голова. Я подождал одну-две минуты, рассматривая его. Говорю тебе, у него была премерзкая лысая голова. Она показалась мне словно бы высохшей, а еще пыльной, и пряди волос на лысине походили на паутину. Я нарочно устроил шум: покашлял и стал шаркать ногами. Он обернулся. И я впервые увидел его лицо. Уверяю тебя, я не ошибся. Хотя мне не удалось рассмотреть нижнюю часть лица, верхнюю я увидел. Она была совершенно высохшая, глаза запавшие, а с бровей к скулам спускалась очень густая паутина. Это меня доконало, и больше я ничего не могу тебе рассказать.

Нас не особенно заботит, как именно объяснил Эрл этот феномен. Во всяком случае, ему не удалось убедить Гаррета, будто тот не видел то, что действительно видел.

Заведующий библиотекой настоял, чтобы Уильям Гаррет, прежде чем вернуться на работу, отдохнул с неделю и сменил обстановку. По этой причине через несколько дней Гаррет прибыл на вокзал с чемоданом и теперь высматривал купе для курящих. Он направлялся в Бэрнстоу-он-Си, где никогда прежде не бывал. Лишь одно купе ему подошло, но, приблизившись к нему, Гаррет увидел, что прямо перед дверью стоит фигура, живо напомнившая ему недавно пережитый ужас. Он ощутил дурноту и, едва отдавая себе отчет в своих действиях, рванул дверь следующего купе и столь стремительно в него ввалился, будто за ним по пятам гналась сама смерть. Поезд тронулся, и Гаррету стало совсем нехорошо. Очнувшись, он увидел флакон с нюхательной солью, поднесенной к его носу. Его лекарем была милая пожилая леди; вместе с дочерью они были единственными пассажирами в этом купе.

Если бы не это происшествие, Гаррет вряд ли бы сделал попытку завязать отношения со своими попутчицами. Но теперь неизбежно последовали изъявления благодарности, расспросы и непринужденная беседа. Таким образом, к концу путешествия Гаррет обзавелся не только мнимым лекарем, но и квартирной хозяйкой. Дело в том, что миссис Симпсон сдавала в Бэрнстоу комнаты, устраивавшие Гаррета во всех отношениях. В это время года местечко было немноголюдным, так что Гаррет проводил много времени в обществе матери и дочери. Он находил их общество весьма приятным. На третий день своего пребывания в Бэрнстоу он уже был с этими дамами в таких отношениях, что получил приглашение провести вечер в их личной гостиной.

В ходе беседы выяснилось, что Гаррет служит в библиотеке.

– Ах, библиотеки такое чудесное место! – воскликнула миссис Симпсон, со вздохом откладывая свое рукоделие. – И тем не менее книги сыграли со мной злую шутку – вернее, одна книга.

– Но благодаря книгам я зарабатываю на жизнь, миссис Симпсон, и я бы никогда не сказал о них дурного слова. Мне прискорбно слышать, что у вас были из-за них неприятности.

– Возможно, мистер Гаррет поможет решить нашу загадку, мама, – сказала мисс Симпсон.

– Я не хочу обременять мистера Гаррета поисками, которые могут продлиться всю жизнь, моя дорогая, и беспокоить его нашими личными делами.

– Но если вы полагаете, что у меня есть хоть малейший шанс оказаться полезным, миссис Симпсон, прошу вас рассказать, в чем заключается эта загадка. Если нужно что-нибудь выяснить насчет какой-то книги, я располагаю всеми возможностями это сделать.

– Да, я это понимаю, но самое худшее заключается в том, что нам неизвестно название этой книги.

– А также ее содержание?

– Да, и это тоже.

– Правда, мы думаем, что она не на английском, – вставила мисс Симпсон. – Но это мало что дает.

– Ну что ж, мистер Гаррет, – начала миссис Симпсон, так больше и не взявшись за рукоделие; она задумчиво смотрела на огонь в камине. – Я расскажу вам эту историю. Только, пожалуйста, держите ее в секрете, вы не против? Благодарю вас. Итак, история такова. У меня был старый дядя, доктор Рэнт. Быть может, вы слышали о нем. Нет, он не был выдающимся человеком, тут все дело в том, что он распорядился похоронить себя странным образом.

– Кажется, я встречал это имя в каком-то путеводителе.

– Да, это он, – сказала мисс Симпсон. – Этот ужасный старик оставил указания, чтобы его усадили в обычной одежде за стол в каменной комнате, построенной по его распоряжению под землей, в поле возле его дома. Разумеется, среди местных жителей ходят разговоры, будто дядю видят в тех местах, одетого в свой старый черный плащ.

– Право, дорогая, я не очень-то разбираюсь в подобных вещах, – продолжила миссис Симпсон. – Во всяком случае, он мертв уже более двадцати лет. Дядя был священником, хотя представить себе не могу, каким образом ему это удалось. Правда, в последние годы он не исполнял обязанностей священника, а жил на доходы со своей собственности: у него весьма недурное имение не очень далеко отсюда. У него не было ни жены, ни семьи, только одна племянница – это я – и один племянник. Он не особенно любил нас обоих, да и вообще не был ни к кому привязан. Но к моему кузену он относился лучше, чем ко мне, так как Джон больше походил на него злобным нравом и скаредностью. Все могло сложиться иначе, не выйди я замуж: это возмутило дядю. У него было имение и много денег, которыми он мог распоряжаться, как ему угодно. Была договоренность, что мы с кузеном унаследуем дядино состояние в равных долях после его смерти. Однажды зимой, более двадцати лет назад, дядя заболел, и послали за мной, чтобы я приехала за ним ухаживать. Мой муж был еще жив, но старик и слышать не хотел о его приезде. Подъезжая к дому, я увидела, как мой кузен отбывает в наемном открытом экипаже. Я заметила, что он в прекрасном расположении духа. Я делала для дядя все, что было в моих силах, но очень скоро убедилась, что ему уже не поправиться. Он также был в этом убежден. В день своей смерти дядя заставил меня находиться при нем безотлучно. Я понимала, что он приберег для меня какой-то неприятный сюрприз и растягивает удовольствие, чтобы держать меня в напряжении. Наконец он заговорил:

– Мэри, я составил завещание в пользу Джона. Он получит все, Мэри.

Конечно, это было для меня жестоким ударом, так как мы с мужем были небогаты. Если бы можно было облегчить ему жизнь, он бы, наверно, пожил подольше. Однако я ответила лишь, что он имеет право поступать, как ему угодно. Я не знала, что еще сказать, к тому же была уверена, что продолжение последует. Так и вышло.

– Но, Мэри, – продолжал он, – я не очень-то жалую Джона и составил другое завещание – в твою пользу. Ты можешь получить все, но только, видишь ли, тебе нужно найти завещание, а я и не думаю говорить, где оно. – Тут он захихикал себе под нос, а я ждала, не сомневаясь, что он еще не закончил. – Вот умница, – сказал он, отсмеявшись, – погоди, я скажу тебе столько же, сколько Джону. Но только позволь напомнить, что тебе нет смысла идти в суд с тем, что я сейчас скажу, поскольку ты не сможешь представить косвенные доказательства – только твое собственное слово. А вот Джон, в случае необходимости, способен заявить под присягой что угодно. Итак, это понятно. Прекрасно. Мне пришла фантазия написать завещание весьма необычным способом – в книге. Да, Мэри, в опубликованной книге. В этом доме имеется несколько тысяч книг. Но тебе ни к чему возиться с ними, так как ни в одной из них нет завещания. Оно хранится в надежном месте. Джон мог бы туда пойти и отыскать завещание, если бы знал, а ты не можешь. Это самое настоящее завещание, должным образом подписанное и заверенное. Но не думай, что тебе удастся с легкостью найти свидетелей, подписавших его.

Я по-прежнему молчала. Я боялась, что если поднимусь, то схвачу старого негодяя и начну трясти. Он лежал, опять посмеиваясь про себя. Потом сказал:

– Так, так, ты приняла все очень спокойно. Поскольку я хочу, чтобы у вас с Джоном были равные шансы, а у Джона есть преимущество (ведь он может пойти туда, где находится эта книга), то я скажу тебе две вещи, которые не сказал ему. Завещание написано на английском, но ты его не узнаешь, когда увидишь. Это первое. Теперь второе. Когда меня не станет, ты найдешь в моем письменном столе конверт, адресованный тебе. В нем то, что поможет тебе найти завещание, если только у тебя хватит ума воспользоваться этой подсказкой.

Через несколько часов дядя скончался, и хотя я обратилась к Джону Элдреду насчет этого...

– Джон Элдред? Прошу прощения, миссис Симпсон, но я полагаю, что видел мистера Джона Элдреда. Как он выглядит?

– Наверно, я не видела его лет десять. Сейчас он, скорее всего, худощавый пожилой человек с длинными пушистыми бакенбардами, если только он их не сбрил.

– Да, это он.

– Где вы его видели, мистер Гаррет?

– Точно не помню, – покривил душой Гаррет, – кажется, в каком-то общественном месте. Но вы не закончили рассказ.

– Я мало что могу добавить, разве что Джон Элдред, конечно же, игнорировал мои письма. С тех пор как не стало дяди, он благоденствует в имении, в то время как мы с дочерью вынуждены сдавать комнаты. Правда, это занятие оказалось не столь неприятным, как я опасалась.

– А как насчет конверта?

– Да, конечно! Тут-то и кроется загадка. Дай-ка мистеру Гаррету ту бумагу из моего стола.

Это был маленький клочок бумаги, на котором было всего пять цифр, не разделенных ни интервалами, ни знаками препинания: 11334.

Мистер Гаррет задумался, и глаза его блеснули. Затем он спросил:

– Вы полагаете, что у мистера Элдреда больше сведений о названии книги, чем у вас?

– Порой я так думала, – ответила миссис Симпсон, – и вот почему: мой дядя, вероятно, составил завещание незадолго до смерти – кажется, он сам так сказал – и сразу же поле этого избавился от книги. Но у него был тщательно составленный каталог всех книг, и этот каталог теперь у Джона. А Джон следил, чтобы не продали ни одну книгу из дома. И мне говорили, что он постоянно посещает библиотеки и книжные лавки. Так что, по-моему, он выяснил, каких именно книг, занесенных в каталог, не хватает в библиотеке дяди, и охотится за ними.

– Вот именно, вот именно, – пробормотал мистер Гаррет и погрузился в раздумья.

На следующий день он получил письмо, из-за которого, как он с превеликим сожалением сообщил миссис Симпсон, ему необходимо было прервать свое пребывание в Бэрнстоу.

Сожалея по поводу скорого отъезда, он все же чувствовал, что в скором времени может разрешить вопрос, столь важный для миссис (и, следует добавить, мисс) Симпсон.

В поезде Гаррет пребывал в волнении. Он ломал голову над тем, совпадает ли шифр книги, о которой спрашивал мистер Элдред, с цифрами на клочке бумаги у миссис Симпсон. Однако он пришел в смятение, обнаружив, что шок прошлой недели так подействовал на него, что он совершенно не помнит ни названия книги, ни о чем она, – даже куда он пошел ее искать. И тем не менее все другие детали топографии библиотеки и особенности его работы четко сохранились в памяти.

И еще одно тревожило Гаррета, и при мысли об этом он с досадой топнул ногой: он не спросил у миссис Симпсон названия места, где проживал Элдред, – сначала колебался, а потом и вовсе забыл. Ну ничего, ей можно написать.

По крайней мере, у него есть ключ: цифры на клочке бумаги. Если они имеют отношение к шифру библиотеки, то число вариантов ограниченно. Их можно разделить следующим образом: 1.13.34, 11.33.4 или 11.3.34. Он может проверить все три варианта в считаные минуты, и если какой-нибудь книги с таким шифром нет на месте, он располагает средствами найти ее след. Гаррет очень быстро добрался до работы. Правда, пришлось потратить несколько минут, чтобы объяснить квартирной хозяйке и коллегам, отчего он так рано вернулся. Том под шифром 1.13.34 был на месте, и в нем не обнаружилось никаких посторонних записей. Когда Гаррет приблизился к отделу II, находившемуся в той же галерее, он почувствовал себя очень неуютно из-за ассоциаций, связанных с этим местом. Но он должен продолжать. Бросив беглый взгляд на 11.33.4, оказавшийся абсолютно новой книгой, он пробежался по ряду томов ин-кварто, заполнявших раздел 11.3. Пробел, которого он опасался, был именно здесь: книги под шифром 34 не было на месте.

Минута ушла на то, чтобы удостовериться, что она не попала на другую полку, и после этого Гаррет спустился в вестибюль.

– 11.3.34 забрали? Вы не заметили этот шифр?

– Не заметил? Да за кого вы меня принимаете, мистер Гаррет? Вот, взгляните на эти карточки сами, если вам время некуда девать.

– Так, значит, мистер Элдред опять заходил? Тот пожилой джентльмен, который пришел в день, когда я заболел? Вы должны его помнить!

– Как не помнить! Конечно, я его помню. Нет, он больше не приходил с тех самых пор, как вы уехали в отпуск. И все же мне сдается... минутку... Робертс знает. Робертс, ты помнишь фамилию Элдред?

– Вроде бы, – отозвался Робертс. – Ты имеешь в виду того человека, который прислал шиллинг, чтобы оплатить посылку? Вот бы все так делали!

– Вы хотите сказать, что посылали книги мистеру Элдреду? Ну же, говорите! Посылали?

– А что тут такого, мистер Гаррет? Если джентльмен присылает правильно заполненную карточку, и секретарь говорит, мол, книгу можно отправить, да еще и коробку прислали с адресом и запиской, и деньги на железнодорожные расходы – чего ж не послать ему книгу? А вы-то сами, к примеру, что бы стали делать, мистер Гаррет? Уж извините меня за такой вопрос. Услужили бы ему или зашвырнули все это под конторку и...

– Разумеется, вы поступили правильно, Ходжсон, в высшей степени правильно. Но не будете ли вы так любезны показать билет, присланный мистером Элдредом, и сообщить его адрес?

– Конечно, мистер Гаррет. Коли меня не стращают и не корят, что, дескать, я не знаю своих обязанностей, я готов с радостью оказать любую услугу. Вон карточка на шпильке для бумаг. Дж. Элдред, 11.3.34, название книги: т-а-л-м... ну, вы можете посмотреть сами, как я понимаю, это не роман. А вот и записка мистера Элдреда, в которой он просит прислать эту книгу. Он ее называет «тракт».

– Спасибо, спасибо. А где же адрес? В записке его нет.

– Да, действительно. Так, так... Погодите-ка, мистер Гаррет, он у меня есть. Это записка была внутри пакета, на котором предусмотрительно написали адрес, чтобы можно было вложить в него книгу и сразу отослать. И уже если я и допустил ошибку, так это то, что не записал адрес в свою маленькую книжечку, которую веду. А уж почему я этого не сделал, нам с вами некогда рассуждать. Нет-нет, мистер Гаррет, я не держу в голове все адреса, иначе зачем бы мне вести эту книжечку – вот, видите, это обычный блокнот. Я заношу сюда все фамилии и адреса.

– Замечательное начинание, но... Хорошо, благодарю вас. Когда была отправлена посылка?

– В половине одиннадцатого, сегодня утром.

– Ах, вот как. Сейчас час дня.

Гаррет в глубоком раздумье поднимался по лестнице. Как же узнать адрес? Послать телеграмму миссис Симпсон? Но он может опоздать на поезд, пока будет дожидаться ответа. Есть другой способ. Она сказала, что Элдред живет в имении своего дяди. Если это так, то можно отыскать это место по записи в книге даров. Теперь, когда известно название книги, это можно сделать очень быстро. Вскоре, он уже просматривал книгу даров. Зная, что старик умер более двадцати лет назад, Гаррет начал издалека – с 1870 года. Подошла лишь одна запись: «1875 год, 14 августа. “Talmud: Tractatus Middoth cum comm. R. Nachmanidae. Amstelod, 1707” передана в дар Дж. Рэнтом, доктором богословия из Бредфилд-Мэнор».

Из географического справочника Гаррет узнал, что Бредфилд находится в трех милях от маленькой станции на главном пути. Теперь надо спросить у привратника, похож ли адрес на посылке на Бредфилд. Может быть, он вспомнит.

– Нет, ничего подобного. Теперь, когда вы сказали, мистер Гаррет, я припоминаю: это либо Бредфилд, либо Бритфилд, но ничего похожего на название, о котором вы говорите.

Пока что все идет хорошо. Теперь расписание. Поезд отходит через двадцать минут. Поездка длится два часа. Это единственный шанс, и его нельзя упустить. И Гаррет успел на этот поезд.

Если по пути из Бэрнстоу его снедало нетерпение, сейчас он немного растерялся. Если он найдет Элдреда, то что ему скажет? Что выяснилось, будто эта книга раритет и ее необходимо вернуть? Явная ложь. Или что в ней имеются важные записи? Разумеется, Элдред покажет ему книгу, из которой уже будет вырван тот лист. Возможно, он обнаружит следы: скажем, неровный край оторванного форзаца. Тогда Элдред непременно скажет, что тоже это заметил и сожалеет о подобном варварстве. И кто же сможет доказать, что это его рук дело? В общем, эта погоня представлялась делом безнадежным. Но был один-единственный шанс. Книга покинула библиотеку в 10:30. Не исключено, что ее успели доставить к поезду, отходившему в 11:20. Если это так, ему может повезти: он прибудет одновременно с книгой и наскоро сочинит какую-нибудь историю, которая вынудит Элдреда ее отдать.

День клонился к вечеру, когда Гаррет вышел на платформу нужной станции. Как большинство станций, она была удивительно тихой. Он подождал, пока удалятся один-два пассажира, сошедшие с поезда вместе с ним, и осведомился у начальника станции, пребывает ли сейчас мистер Элдред в этих краях.

– Да, причем он сейчас довольно близко отсюда. Он как будто собирался заехать сюда за посылкой, которую ожидает. Сегодня уже заезжал за ней один раз, не так ли, Боб? – обратился он к носильщику.

– Да, сэр, заезжал. Кажется, он считает, будто я виноват в том, что она не прибыла в два часа. Во всяком случае, сейчас она у меня. – И носильщик помахал прямоугольным пакетом, в котором, как сразу же понял Гаррет, было именно то, что имело для него такое значение.

– Бредфилд, сэр? Да, отсюда будет три мили. А если идти напрямик, через три поля, выйдет на полмили меньше. А вот и двуколка мистера Элдреда!

Подкатил высокий двухколесный экипаж, в котором сидело два человека. Гаррет, пересекая маленький станционный дворик, оглянулся и легко узнал одного из них. То, что Элдред приехал в экипаже, было неплохо. Ведь, скорее всего, он не станет вскрывать посылку при своем слуге. С другой стороны, он быстро доберется до дома, и если Гаррет попадет туда хотя бы на несколько минут позже Элдреда, все будет кончено. Нужно поторапливаться. И он напряг все силы. Гаррет шел кратчайшим путем как бы по одной стороне треугольника, в то время как двуколке нужно было одолеть две стороны. К тому же она немного задержалась на станции, так что Гаррет уже шел по последнему из трех полей, когда совсем рядом услышал стук колес. Он проделал этот путь очень быстро, но скорость, с которой ехала двуколка, привела его в отчаяние. С такими темпами она непременно доберется до дома раньше него, а десяти минут будет более чем достаточно для осуществления замысла мистера Элдреда.

Но именно в эту минуту счастье улыбнулось Гаррету. Вечер был тихий, и звуки доносились отчетливо, и ни один звук не обрадовал бы его так, как звук остановившегося экипажа. Ехавшие в нем обменялись несколькими словами, и экипаж снова поехал. Гаррет, который замер в крайнем волнении, увидел, что в экипаже, проехавшем мимо изгороди, за которой он стоял, сидит один слуга. Далее он заметил Элдреда, продолжившего путь пешком. Из-за высокой изгороди и дороги Гаррет наблюдал, как мимо быстро прошла худая жилистая фигура с пакетом под мышкой. Элдред рылся в карманах, и как раз, когда он проходил мимо присыпки у изгороди, что-то почти бесшумно выпало у него из кармана в траву, но он этого не заметил. Через минуту Гаррет смог без всякого риска перелезть через изгородь на дорогу и подобрать выпавший предмет, оказавшийся коробкой спичек. Элдред на ходу делал какие-то движения руками, но на него падала тень деревьев, ветви которых нависали над дорогой, и было неясно, что именно он делает. Однако, осторожно следуя за ним, Гаррет находил в разных местах подсказки: то кусок веревки, то оберточную бумагу, которые собирались перебросить через изгородь, но они застряли в ней.

Теперь Элдред перешел на медленный шаг, и стало ясно, что он открыл книгу и листает страницы. Он остановился: ему явно мешали сгущавшиеся сумерки. Гаррет юркнул в калитку, продолжая наблюдать. Элдред, торопливо оглядевшись, сел на ствол поваленного дерева у обочины и поднес к глазам открытую книгу. Затем положил ее на колени и принялся шарить в карманах. Это не дало никаких результатов, что определенно его раздосадовало. «Сейчас тебе пригодились бы спички», – подумал Гаррет. Элдред взялся за лист и стал осторожно вырывать его из книги, и тут произошло следующее. Что-то черное упало на белый лист и побежало по нему, а когда Элдред, вздрогнув, оглянулся, маленькая темная фигура словно бы выросла в тени за стволом дерева. Обе ее руки, обхватившие какую-то черную массу, протянулись к лицу Элдреда и накрыли его голову и шею. Он бешено молотил руками и дрыгал ногами, но не было слышно ни звука. И вдруг все прекратилось. Элдред, оставшись один, упал на траву за стволом дерева. Книгу отбросило на обочину. Гаррет, гнев которого утих при виде этой ужасной борьбы, ринулся к Элдреду с громким криком: «Помогите!» К огромному его облегчению, сюда бежал какой-то работник, только что появившийся с соседнего поля. Они вместе склонились над Элдредом и приподняли его, но все было тщетно. Не оставалось никаких сомнений, что он мертв.

– Бедный джентльмен! – сказал Гаррет работнику, когда они опустили Элдреда на землю. – Как вы думаете, что с ним случилось?

– Я был от него в двухстах ярдах, – ответил работник, – когда видел, как сквайр Элдред уселся почитать свою книгу. Сдается мне, что у него был приступ – прямо все лицо почернело.

– Совершенно верно, – согласился Гаррет. – А вы никого не видели возле него? На него не могли напасть?

– Быть того не может: никто не смог бы улизнуть, так, чтобы вы или я не заметили.

– Так я и думал. Ну, что же, нам надо сходить за помощью и за доктором и полисменом. И, наверно, мне бы лучше отдать им эту книгу.

Было очевидно, что следует провести дознание, и не менее очевидно, что Гаррету придется задержаться в Бредфилде и дать показания. Медицинская экспертиза выявила, что хотя на лице и во рту покойного обнаружили какую-то черную пыль, причиной смерти явилась не асфиксия, а потрясение, которого не выдержало сердце. Была предъявлена роковая книга – почтенный трактат, полностью напечатанный на иврите. Он вряд ли смог бы сильно взволновать даже самого впечатлительного человека.

– Вы говорите, мистер Гаррет, что покойный джентльмен за минуту до приступа вырывал лист из этой книги?

– Да, я думаю, один из форзацев.

– Вот тут форзац частично оборван. На нем что-то написано на иврите. Вы не будете так любезны взглянуть?

– Тут также три фамилии на английском, сэр, и дата, но, к сожалению, я не умею читать на иврите.

– Благодарю вас. Имена похожи на подписи. Это Джон Рэнт, Уолтер Гибсон и Джеймс Фрост, а дата – двадцатое июля тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Кто-нибудь знает эти имена?

Присутствовавший при этом приходский священник заявил, что фамилия дяди покойного, наследником которого тот являлся, была Рэнт.

Когда ему передали книгу, он с озадаченным видом покачал головой.

– Это не похоже на тот иврит, который я учил.

– А вы уверены, что это иврит?

– Что? Да, я полагаю... Нет, вы совершенно правы, сэр – я хочу сказать, что ваше предположение попало в точку. Ну конечно, это никакой не иврит. Это английский язык, и тут завещание.

В считаные минуты было установлено, что это в самом деле завещание доктора Джона Рэнта, в котором он отказывал все имущество, которым в последнее время владел Джон Элдред, миссис Мэри Симпсон. Разумеется, угроза обнаружения этого документа вполне объясняла смятение мистера Элдреда. Что касается частично оторванного листа книги, коронер подчеркнул, что нет смысла делать догадки, правильность которых невозможно доказать.

Конечно же, коронер забрал «Трактат Миддот» для дальнейшего расследования, и мистер Гаррет приватно поведал ему историю, связанную с этой книгой, а также свои соображения на этот счет.

На следующий день он вернулся на работу и, направляясь на станцию, прошел мимо того места, где с мистером Элдредом случилось несчастье. Он не мог уехать, не побывав там еще раз, хотя от воспоминаний у него кровь стыла в жилах, даже в такое ясное утро. Гаррет с опаской обошел вокруг поваленного дерева, и при виде чего-то черного, что лежало там, отпрянул. Оно не шевелилось. Приглядевшись внимательнее, он увидел, что это густая масса черной паутины. А когда Гаррет осторожно пошевелил ее палкой, оттуда выбежали в траву несколько больших пауков.

Нетрудно догадаться, каким образом Уильям Гаррет сменил должность библиотекаря на свое нынешнее положение будущего владельца Бредфилд-Мэнора, который в настоящее время принадлежит его теще, миссис Мэри Симпсон.

Роковые руны^[61]

– А кто такой этот мистер Карсвелл? – осведомилась супруга секретаря. Она зашла в его контору и (вероятно, без разрешения) взяла со стола последнее письмо, которое только что принесла машинистка.

– Моя дорогая, в настоящее время мистер Карсвелл – очень сердитый человек. Но я мало что о нем знаю – за исключением того, что он очень богат, что его адрес – Лаффорд-Эбби, Уорвикшир, и что он, очевидно, алхимик и хочет поведать нам все об интересующем его предмете. Вот, пожалуй, и все. И мне бы не хотелось встретиться с ним в ближайшую неделю-две. А теперь, если ты готова отправиться в путь, то я тоже готов.

– А чем ты его разозлил? – спросила госпожа секретарша.

– Обычная история, моя дорогая, обычная история. Он прислал резюме работы, которое хотел прочесть на нашем следующем заседании, и мы передали это резюме Эдварду Даннингу. Это чуть ли не единственный человек в Англии, который разбирается в подобных вещах. Он сказал, что работа совершенно безнадежна, и поэтому мы отклонили ее. С тех пор Карсвелл забрасывает меня письмами. В последний раз он пожелал узнать имя человека, которому мы передали его чушь. Ты видела мой ответ. Но ради бога, никому не говори об этом.

– Да, разумеется, мог бы и не предупреждать. Я только надеюсь, что он не узнает, что это был бедный мистер Даннинг.

– Бедный мистер Даннинг? Не понимаю, почему ты так его назвала. Он очень счастливый человек, этот Даннинг. Множество разных хобби, уютный дом и масса свободного времени.

– Я только имела в виду, что мне было бы его жаль, если бы этот человек узнал его имя и стал ему докучать.

– О да! Полагаю, тогда он действительно был бы бедным мистером Даннингом.

Секретарь с супругой были приглашены в тот день на ленч к своим друзьям, у которых был дом в Уорвикшире. Госпожа секретарша заранее решила осторожно расспросить их о мистере Карсвелле. Но ей даже не пришлось самой затрагивать эту тему, так как всего через несколько минут хозяйка дома сказала мужу:

– Сегодня утром я видела аббата из Лаффорда.

Ее супруг присвистнул.

– В самом деле? С чего это он вдруг приехал в город?

– Бог его знает. Он выходил из Британского музея, когда я проезжала мимо.

Вполне естественно, что госпожа секретарша осведомилась, говорит ли хозяйка дома о настоящем аббате.

– О нет, моя дорогая. Это просто наш сосед за городом, который несколько лет назад купил Лаффорд-Эбби^[63]. Его фамилия Карсвелл.

– Он ваш друг? – спросило секретарь, незаметно подмигнув своей жене.

Этот вопрос вызвал бурный поток слов. О мистере Карсвелле почти ничего не знали. Его слуги в высшей степени неприятны; он изобрел для себя какую-то новую религию и практикует неведомые мерзкие ритуалы; он очень обидчив и никогда никого не прощает; у него отвратительное лицо (леди настаивала на этом, хотя ее муж слабо возражал); он никогда не совершил ни одного доброго поступка и всегда действует во вред ближнему.

– Но будь же справедлива к этому бедняге, дорогая! – прервал ее муж. – Ты забыла о развлечении, которое он организовал для школьников.

– Разве такое забудешь! Но я рада, что ты об этом упомянул: этот случай дает представление о мистере Карсвелле. Вот послушай, Флоренс. Когда наш очаровательный сосед поселился в Лаффорде, то в первую же зиму написал пастору своего прихода (он не наш, но мы его очень хорошо знаем) и предложил показать школьникам какие-то диапозитивы с помощью волшебного фонаря. Сказал, что они нового типа и, как он полагает, заинтересуют детей. Священник был удивлен, поскольку мистер Карсвелл обычно проявлял неприязнь к детям и постоянно жаловался, что они нарушают границы его владений. Но, конечно, пастор принял его предложение, и дата была назначена. Наш друг тоже отправился к Карсвеллу, чтобы убедиться, что все в порядке. Он сказал, что никогда еще не был так благодарен Богу, как в тот раз: за то, что его собственных детей там не было. Вообще-то они в тот вечер были на детском празднике в нашем доме. Дело в том, что у мистера Карсвелла, несомненно, было намерение до смерти напугать этих бедных деревенских детишек. И я думаю, это удалось бы, если бы ему позволили продолжать. Он начал со сравнительно безобидных сказок – например, о Красной Шапочке. Но даже в этом случае, по словам мистера Фэррера, волк был такой страшный, что несколько младших детей пришлось увести. Мистер Карсвелл начал эту историю, издав звук, похожий на отдаленный вой волка. Это было самым ужасным из всего, что доводилось слышать пастору. Все диапозитивы, рассказывал мистер Фэррер, были очень искусно выполнены и очень реалистичны. Он представить себе не мог, где их раздобыл мистер Карсвелл. Итак, представление продолжалось, и истории становились с каждым разом все страшнее. Дети сидели в мертвой тишине, словно загипнотизированные. Наконец он приступил к показу серии диапозитивов, на которых был изображен маленький мальчик, проходивший вечером через собственный парк мистера Карсвелла – я имею в виду Лаффорд. Все дети в комнате узнали это место. И этого бедного мальчика преследовало и наконец догнало и разорвало на куски ужасное подпрыгивающее создание в белом. Сначала оно пряталось за деревьями, но постепенно его изображение становилось все четче. Мистер Фэррер сказал, что это создание явилось самым жутким кошмаром в его жизни, и для него невыносима мысль о том, как его восприняли дети. Конечно, это было уже слишком. Пастор очень резко заговорил с мистером Карсвеллом и сказал, что это нужно прекратить. Тот ответил только: «О, вы считаете, что пора прекратить наше маленькое представление и отправить их домой, в постель? Очень хорошо!»

И тогда – представьте себе! – он продемонстрировал еще один диапозитив. На нем была изображена масса змей, многоножек и омерзительных созданий с крыльями. Каким-то образом мистеру Карсвеллу удалось создать иллюзию, что они выползают из картинки и разбредаются среди публики. Это сопровождалось сухим шуршащим звуком, от которого дети обезумели и, конечно же, обратились в бегство. Многие из них сильно пострадали, выбираясь из комнаты. Я полагаю, что в ту ночь ни один из них не сомкнул глаз. После этого в деревне начались ужасные волнения. Конечно, матери винили почти во всем бедного мистера Фэррера, а отцы – если бы им удалось войти в ворота, – наверно, перебили бы все окна в Эбби. Итак, вот каков мистер Карсвелл. Он-то и есть «аббат» из Лаффорда, моя дорогая, и можешь себе представить, как мы жаждем его общества.

– Да, я полагаю, у Карсвелла есть все задатки выдающегося преступника, – заметил хозяин дома. – Мне было бы жаль того, кто попал в его черные списки.

– Это тот самый человек – или я его с кем-нибудь путаю? – спросил секретарь, который нахмурил брови, словно пытаясь что-то вспомнить. – Он тот самый человек, который когда-то, лет десять назад, опубликовал «Историю колдовства»?

– Он самый. Ты помнишь рецензии на эту книгу?

– Конечно, помню. И более того, я знаю автора самой язвительной рецензии из всех. Ты тоже его знал: наверно, помнишь Джона Харрингтона. Он учился в Сент-Джонз-колледже в наше время.

– О, очень хорошо помню. Правда, я ничего не слышал о нем после окончания университета – до того дня, когда прочел отчет о дознании по его делу.

– Дознание? – переспросила одна из дам. – Что же с ним случилось?

– Он упал с дерева и сломал себе шею. Но загадка заключалась в том, что побудило его туда забраться. Должен сказать, это была таинственная история. Представьте, как этот человек (вовсе не атлет, не так ли?), за которым не замечалось никаких эксцентричных склонностей, поздно вечером идет домой по сельской дороге. Его там хорошо знали и любили, и вокруг не было никаких бродяг. И вдруг он бросается бежать как безумный, теряет шляпу и трость и, наконец, забирается на дерево, на которое очень трудно залезть. Сухая ветка отламывается, и он падает вместе с ней и ломает себе шею. А когда его находят на следующее утро, на его лице написан невообразимый ужас. Конечно, было совершенно ясно, что его кто-то преследовал. Тогда высказывались предположения о бродячих собаках и о зверях, сбежавших из зверинца. Однако никто так ничего и не понял. Это было в восемьдесят девятом, и, кажется, его брат Генри (которого я также помню по Кембриджу, а ты, вероятно, нет) с тех пор пытается найти объяснение. Разумеется, он утверждает, что тут было преступное намерение. Ну, не знаю. Трудно представить себе, каким образом это произошло.

Через какое-то время разговор вернулся к «Истории колдовства».

– Ты когда-нибудь в нее заглядывал? – спросил хозяин.

– Да, заглядывал, – ответил секретарь. – И даже зашел так далеко, что прочел ее.

– Она действительно настолько плоха, как об этом писали?

– О, с точки зрения стиля и формы совершенно безнадежна. Она заслуживала всех этих разгромных рецензий. Но, кроме того, это была вредная книга. Этот человек верил каждому своему слову, и я уверен, что он практиковал почти все свои рецепты.

– А я только помню рецензию Харрингтона. Должен сказать, что если бы автором был я, она навсегда излечила бы меня от литературных амбиций. Я бы никогда больше не взялся за перо.

– В данном случае реакция была совсем иной. Однако уже половина четвертого, и я должен откланяться.

По пути домой жена секретаря сказала:

– Надеюсь, этот ужасный человек не узнает, что мистер Даннинг имеет какое-то отношение к тому, что его работу отклонили.

– Думаю, это вряд ли произойдет, – ответил секретарь. – Сам Даннинг не станет об этом упоминать, так как подобные дела сугубо конфиденциальны, и по той же причине этого не сделает ни один из нас. Карсвелл не узнает его имя, поскольку Даннинг пока что ничего не опубликовал на эту тему. Единственная опасность заключается в том, что Карсвелл может спросить у сотрудников Британского музея, кто имеет привычку обращаться к рукописям по алхимии. Я же не могу попросить их не упоминать Даннинга, не так ли? Это сразу же заставило бы их заговорить. Будем надеяться, что этого не случится.

Однако Карсвелл был хитрым человеком.

* * *

Будем считать все вышеизложенное прологом. Однажды вечером, на той же неделе, мистер Эдвард Даннинг возвращался из Британского музея, где занимался исследованиями, в комфортабельный дом в пригороде, в котором жил один. Хозяйством в его доме занимались две превосходные женщины, которые давно жили у него. Нам нечего добавить к описанию, которое было дано мистеру Даннингу ранее. Давайте последуем за ним, когда он спокойно едет домой.

Поезд останавливался в двух милях от его дома, а трамвай подвозил Даннинга еще на одну остановку. Трамвайная линия заканчивалась примерно в трехстах ярдах от его парадной двери. Мистер Даннинг уже досыта начитался, да и освещение в трамвае было тусклым, так что он мог только изучать объявления на окнах напротив. Вполне естественно, что он часто изучал объявления в трамваях этой линии и, пожалуй, за исключением блистательного диалога между мистером Лэмплоу^[64] и Кингз-колледжем^[65] о жаропонижающей соли, ни одно из этих объявлений не давало пищи его воображению. Нет, я ошибся: в дальнем конце вагона было какое-то незнакомое объявление, набранное синими буквами на желтом фоне. Единственное, что смог прочесть мистер Даннинг, – это имя «Джон Харрингтон» и что-то похожее на дату. Это не представляло для него особого интереса, и тем не менее, когда вагон опустел, он из любопытства передвинулся туда, где смог прочесть всё. И был вознагражден за свои усилия: объявление было необычного типа. Вот что в нем говорилось: «Памяти Джона Харрингтона, Ч. О. А.^[66], «Лавры», Эшбрук. Умер 18 сентября 1889 года. Было отпущено три месяца».

Трамвай остановился. Мистера Даннинга, который все еще изучал синие буквы на желтом фоне, поторопил кондуктор.

– Прошу прощения, – сказал мистер Даннинг. – Меня заинтересовало это объявление. Оно очень странное, не так ли?

Кондуктор медленно прочитал его.

– Ну и ну! – удивился он. – Я никогда не видел этого объявления. Вот чудеса, не правда ли? Наверно, кто-то тут шутки шутит. – Он взял тряпку и, послюнив ее, протер оконное стекло изнутри, а затем снаружи. – Нет, – сообщил он, вернувшись в вагон, – не стирается. Сдается мне, что оно внутри стекла – можно сказать, в самом веществе. А вы как думаете, сэр?

Мистер Даннинг потер надпись перчаткой и согласился с кондуктором.

– Кто занимается этими объявлениями и дает разрешение помещать их? Было бы хорошо, если бы вы выяснили. Я только спишу эти слова.

В эту минуту до них донесся голос вагоновожатого:

– Что ты там возишься, Джордж? Пора ехать.

– Хорошо, хорошо. На этом конце кое-что есть. Иди сюда и взгляни на это стекло.

– Ну, что не так со стеклом? – спросил вагоновожатый, приближаясь. – А кто такой Харрингтон? Что это такое?

– Я просто спросил, кто отвечает за объявления в ваших вагонах, и сказал, что было бы хорошо навести справки.

– Сэр, этим занимаются в конторе компании. Кажется, там заправляет наш мистер Тиммз. Когда мы закончим сегодня вечером, я переговорю с ним. Может быть, я смогу что-нибудь сказать вам завтра, если поедете этим маршрутом.

Вот и все, что произошло в тот вечер. Мистер Даннинг не поленился найти в справочнике Эшбрук и выяснил, что он находится в Уорвикшире.

На следующий день он снова отправился в город. Утром вагон (это был тот же самый вагон) был переполнен, так что ему не удалось перекинуться словечком с кондуктором. Он лишь убедился, что странного объявления больше нет.

В конце дня к этой истории добавилось еще одно загадочное обстоятельство. Мистер Даннинг не то пропустил трамвай, не то предпочел идти домой пешком. Однако в довольно поздний час, когда он работал в своем кабинете, одна из служанок вошла и доложила, что с ним очень хотят побеседовать два человека с трамвайной линии. Это напомнило ему об объявлении, о котором он почти забыл. Посетителями оказались кондуктор и вагоновожатый. После того как им было предложено подкрепиться, мистер Даннинг осведомился, что сказал об объявлении мистер Тиммз.

– Вот из-за этого самого мы и решились вас побеспокоить, сэр, – ответил кондуктор. – Мистер Тиммз дал нам взбучку и сказал, что такое объявление не присылали, не заказывали и не платили за него. Дескать, мы валяем дурака и отнимаем у него время. «Коли так, – говорю я, – то прошу вас, мистер Тиммз, – говорю я, – пойти и посмотреть самому. Конечно, если его там нет, – говорю я, – вы можете обзывать меня как угодно». – «Ладно, – говорит он, – я схожу». И мы сразу же пошли. Вы же своими глазами видели, сэр, это самое объявление с Харрингтоном: синие буквы на желтом стекле. И я еще сказал, а вы согласились, что оно внутри стекла, потому что, если помните, я стирал его тряпкой.

– Конечно, я очень хорошо помню. И что же?

– Мистер Тиммз забрался в вагон с фонариком – нет, он велел Уильяму держать фонарик снаружи. «Ну, – говорит он, – где же ваше замечательное объявление, о котором мы столько слышали?» – «Вот оно, мистер Тиммз», – говорю я и показываю на то место на стекле. – Тут кондуктор сделал паузу.

– Полагаю, оно исчезло, – предположил мистер Даннинг. – Стекло было разбито.

– И вовсе не разбито. На том месте ничегошеньки не было, ни следа этих букв – помните, синие такие. Я сроду такого не видал. Вот, может, Уильям что скажет.

– А что сказал мистер Тиммз?

– Ну что же, он разошелся вовсю – и то сказать, в своем праве. Но мы тут с Уильямом подумали... мы же видели, как вы списывали – ну, те слова...

– Да, списывал, и у меня есть эти записи. Вы хотели бы, чтобы я лично поговорил с мистером Тиммзом и показал ему записи? И пришли ко мне ради этого?

– Ну вот, что я тебе говорил? – сказал Уильям. – Настоящего джентльмена сразу видать. Так что теперь, Джордж, ты, наверно, признаешь, что я был прав, что привел тебя сюда.

– Очень хорошо, Уильям, очень хорошо. Можно подумать, что меня пришлось тащить за руки и за ноги. Я же не спорил, не так ли? Но мы не должны отнимать у вас время всякой ерундой, сэр. А вот если бы у вас нашлось время заглянуть в контору компании завтра утром и рассказать мистеру Тиммзу о том, что вы видели сами, мы были бы вам премного обязаны. Видите ли, если в конторе заберут себе в голову, что мы видели вещи, которых и в помине нет... Знаете, одно ведет к другому – и где же мы окажемся через двенадцать месяцев? Ну, вы понимаете, что я имею в виду.

В конце концов Джорджа, продолжавшего разглагольствовать, увел из комнаты Уильям.

На следующий день недоверие мистера Тиммза (у которого было шапочное знакомство с мистером Даннингом) сильно поколебалось в результате того, что рассказал ему последний. Вследствие этого Уильям и Джордж не попали в черные списки компании. Однако объяснение так и не было найдено.

Интерес мистера Даннинга к этой истории усилился благодаря инциденту, случившемуся после полудня. Он шел из своего клуба на вокзал, когда заметил человека с кипой листовок (такие раздают прохожим агенты предприимчивых фирм). Этот агент выбрал не слишком людную улицу, и мистер Даннинг не видел, чтобы он отдал хотя бы одну листовку. Но когда к нему приблизился мистер Даннинг, то ему вручили листовку. Когда его руки коснулась рука незнакомца, он испытал неприятное ощущение, так как она была неестественно горячей. Мистер Даннинг оглянулся на этого человека, но впечатление было таким нечетким, что, как бы он ни пытался впоследствии что-нибудь вспомнить, это не удавалось. Он следовал быстрым шагом, на ходу разглядывая эту синюю листовку. Ему бросилось в глаза имя Харрингтона, набранное крупными прописными буквами. Мистер Даннинг остановился в изумлении и стал доставать очки. В следующую минуту какой-то человек, спешивший мимо, выхватил у него из рук листовку, и она безвозвратно исчезла. Мистер Даннинг пробежал несколько шагов назад, но и тот прохожий, и человек с листовками словно растворились в воздухе.

На следующий день, пребывая в легкой задумчивости, мистер Даннинг вошел в Зал редких рукописей Британского музея и заполнил заказы на Харли 3586^[67] и еще на несколько томов. Вскоре их принесли, и он положил перед собой тот, который хотел прочесть в первую очередь. В этот момент ему показалось, что кто-то за спиной прошептал его имя. Мистер Даннинг резко обернулся, смахнув при этом на пол свою маленькую папку с листами бумаги. Не увидев никого из знакомых, за исключением дежурного библиотекаря, который кивнул ему, он принялся собирать с пола свои бумаги. Решив, что поднял все, он уже собирался приступить к работе. Но в эту минуту какой-то полный джентльмен за столом позади него, уже собравший свои вещи и готовившийся покинуть зал, тронул его за плечо:

– Можно мне отдать вам это? Я полагаю, это ваше. – И передал ему лист бумаги.

– Да, это мое, благодарю, – ответил мистер Даннинг.

В следующую минуту мужчина вышел из зала. Закончив свою работу, мистер Даннинг побеседовал с дежурным библиотекарем и, воспользовавшись случаем, осведомился, кто такой этот полный джентльмен.

– О, фамилия этого человека Карсвелл, – сказал библиотекарь. – Неделю назад он спросил меня, кто лучший эксперт в области алхимии, и я, конечно, ответил, что вы – единственный в стране. Может быть, мне удастся его догнать: он, несомненно, будет рад с вами познакомиться.

– Боже упаси! – воскликнул мистер Даннинг. – Я ни в коем случае не хочу с ним знакомиться.

– О, конечно! – ответил библиотекарь. – Он нечасто сюда приходит. Полагаю, вы с ним не встретитесь.

По пути домой мистер Даннинг неоднократно признавался себе, что без обычной бодрости предвкушает одинокий вечер. Ему казалось, будто что-то невидимое и неосязаемое встало между ним и его согражданами – можно сказать, завладело им. Ему хотелось бы сесть поближе к своим спутникам в поезде и в трамвае, но, как назло, там почти не было пассажиров. Кондуктор Джордж был задумчив и, очевидно, поглощен подсчетом пассажиров. По прибытии домой мистер Даннинг обнаружил на своем пороге доктора Уотсона, своего врача.

– К сожалению, Даннинг, мне пришлось нарушить ваш домашний уклад. Обе ваши служанки hors de combat^[68]. Вообще-то мне пришлось отправить их в частную лечебницу.

– Боже мой! Что случилось?

– Полагаю, это что-то вроде отравления птомаином. Как я вижу, сами вы не пострадали – иначе не разгуливали бы так бодро. Я думаю, они сносно перенесут это.

– О господи! А как вы полагаете, чем они отравились?

– Они сказали, что купили какие-то креветки у уличного торговца в обеденное время. Это странно. Я навел справки, но ни один уличный торговец не заходил в другие дома на этой улице. Какое-то время они пробудут в лечебнице. Я не мог вас известить. В любом случае приходите ко мне сегодня вечером, и мы отобедаем вместе и обсудим, как быть дальше. В восемь часов. И не слишком волнуйтесь.

Таким образом, удалось избежать одинокого вечера – правда, ценой некоторых неудобств и волнений. Мистер Даннинг довольно приятно провел время с доктором (который недавно поселился в их округе) и вернулся в свой опустевший дом около 11:30. Эту ночь он вспоминает с содроганием. Он лежал в постели, и свет был погашен. Размышляя о том, когда завтра утром придет поденщица и успеет ли она подать ему горячую воду, он услышал, как открывается дверь его кабинета. Ошибиться было невозможно. Правда, шагов в коридоре не последовало, но этот звук, несомненно, означал беду. Мистер Даннинг знал наверняка, что в тот вечер запер дверь кабинета после того, как закончил работу и сложил бумаги на письменном столе. Думаю, не мужество, а скорее стыд заставил его выскользнуть в ночной сорочке в коридор и прислушаться, перегнувшись через перила. Свет не был зажжен, и больше не доносилось никаких звуков. И лишь порыв теплого, вернее, горячего воздуха на мгновение коснулся его голых ног. Вернувшись в свою комнату, он решил там запереться. Однако на этом неприятности не кончились. Либо местная компания из соображений экономии решила, что в предрассветные часы не требуется освещение, и прекратила подачу электроэнергии, либо что-то было не в порядке со счетчиком. В результате электричество было отключено. Логично было бы поискать спичку и взглянуть на свои часы, чтобы узнать, сколько времени предстоит провести в тревоге. Но когда мистер Даннинг сунул руку под подушку, то не нашел в этом привычном месте часов. Как он рассказывал впоследствии, он коснулся зубастого рта, окруженного волосами, причем это не был рот человеческого существа. Полагаю, бесполезно гадать, что он сказал или сделал, но в мгновение ока он оказался в комнате для гостей. Заперев дверь, он приложил к ней ухо. Там он и провел остаток этой ужасной ночи, все время ожидая, что кто-нибудь начнет возиться за дверью. Но больше ничего не произошло.

Утром мистер Даннинг, дрожа и все время прислушиваясь, отважился вернуться в свою комнату. К счастью, дверь была открыта и шторы не задернуты (служанки покинули дом, когда было рано их задергивать). В комнате не было никаких следов чьего-либо присутствия. Часы были на обычном месте, ничего не переставлено – только дверь платяного шкафа была, по обыкновению, открыта. Звонок в дверь черного хода возвестил о прибытии поденщицы. Это настолько подбодрило мистера Даннинга, что, впустив ее, он продолжил поиски в других частях дома. Однако они также оказались бесплодными.

День, начавшийся таким образом, был довольно мрачным. Мистер Даннинг не решился отправиться в Британский музей, поскольку, несмотря на заверения библиотекаря, там мог оказаться Карсвелл. Даннинг чувствовал, что сейчас не в состоянии общаться с незнакомцем, который, вероятно, враждебно настроен. Собственный дом внушал ему отвращение, и не хотелось злоупотреблять гостеприимством доктора. Он нанес визит в частную лечебницу, где его слегка подбодрили хорошие новости о состоянии экономки и горничной. Когда пришло время ленча, он направился в свой клуб, где, к своей радости, увидел секретаря Ассоциации. За ленчем мистер Даннинг рассказал своему другу о наиболее существенных из своих бед, но не смог заставить себя заговорить о том, что особенно его удручало.

– Мой бедный дорогой друг, – сказал секретарь, – какое невезение! Послушайте, мы в доме совершенно одни, и вы должны погостить у нас. Нет, никакие отказы не принимаются! Присылайте свои вещи сегодня же днем.

Даннинг не смог устоять перед этим приглашением: часы быстро пролетали, и он с ужасом думал о том, что ждет его ночью. Очень обрадованный, он поспешил домой укладывать вещи.

Друзья Даннинга были поражены его несчастным видом и сделали все, что в их силах, чтобы поднять его дух. Отчасти это им удалось, но когда двое мужчин позже курили наедине, Даннинг снова поскучнел. И вдруг он сказал:

– Хейтон, мне кажется, этот алхимик знает, что это из-за меня отклонили его доклад.

Хейтон присвистнул.

– Что заставляет вас так думать? – осведомился он.

Даннинг рассказал о своем разговоре с сотрудником музея, и Хейтон не мог не согласиться, что эта догадка вполне правдоподобна.

– Правда, меня это не особенно волнует, – продолжил Даннинг. – И тем не менее было бы неприятно с ним встретиться. Я полагаю, что он раздражителен.

Они снова умолкли. Хейтона все больше удручало уныние, написанное на лице Даннинга. Решившись наконец, секретарь спросил напрямик, не тревожит ли его что-то серьезное. Даннинг издал возглас облегчения.

– Мне так хотелось снять камень с души, – сказал он. – Вы что-нибудь знаете о человеке по имени Джон Харрингтон?

Хейтон был так изумлен, что спросил лишь, почему это интересует Даннинга. И тогда тот изложил всю историю, рассказав о том, что с ним случилось в трамвае, в его собственном доме и на улице. Он признался, что доведен до отчаяния. А закончил он тем же вопросом, с которого начал. Хейтон растерялся, не зная, как ответить. Возможно, следовало рассказать о том, как умер Харрингтон, но Даннинг был в нервозном состоянии, а эта история была слишком мрачной. Кроме того, ему пришло в голову, что Карсвелл может быть связующим звеном между этими двумя случаями. Человеку с научным складом ума трудно было допустить такое, но на помощь пришло слово «гипноз». В конце концов Хейтон решил пока что дать осторожный ответ и обсудить ситуацию с женой. Итак, он сказал, что знал Харрингтона в Кембридже и что тот, кажется, умер в 1889 году. Затем секретарь добавил кое-какие сведения об этом человеке и его опубликованных работах. Когда он обсуждал этот вопрос с миссис Хейтон, она сразу же пришла к выводу, который уже смутно маячил перед ним. Именно она напомнила ему о брате покойного, Генри Харрингтоне, и предложила связаться с ним через друзей, у которых они были в гостях накануне.

– Он может оказаться безнадежным чудаком, – возразил Хейтон.

– Об этом можно спросить у Беннетов, которые его знали, – ответила миссис Хейтон и на следующий же день повидалась с Беннетами.

Нет необходимости уточнять, какие шаги были предприняты, чтобы свести Харрингтона и Даннинга.

Однако беседу, которая состоялась между ними, следует привести полностью. Даннинг рассказал Харрингтону о том, какими странными путями дошло до него имя покойного. Кроме того, он поведал кое-что из своих собственных приключений, последовавших за этим. Затем он осведомился, не желает ли Харрингтон поделиться воспоминаниями о каких-нибудь обстоятельствах, связанных со смертью его брата. Можно представить себе, как удивило Харрингтона услышанное! Но он охотно выполнил просьбу собеседника.

– Время от времени, – начал он, – Джон, несомненно, пребывал в весьма странном состоянии. Это было за несколько недель до катастрофы, хотя и не непосредственно перед нею. Проявлялось это по-разному. Брат был одержим идеей, что его преследуют. Вне всякого сомнения, он был впечатлительным человеком, но прежде у него никогда не было подобных фантазий. Я не могу отказаться от мысли, что тут действовала чья-то злая воля. То, что вы рассказали, очень напоминает мне случившееся с братом. Вы не думаете, что здесь есть какое-то связующее звено?

– Я смутно представляю себе только одно такое звено. Мне сказали, что незадолго до своей смерти ваш брат написал очень резкую рецензию на одну книгу. А мне совсем недавно случилось перейти дорогу человеку, который написал эту книгу.

– Только не говорите мне, что имя этого человека Карсвелл!

– Почему же? Именно так его зовут.

Генри Харрингтон откинулся на спинку кресла.

– Это решает дело. Теперь я должен изложить остальное. На основании некоторых слов Джона я считаю, что он начал верить – правда, весьма неохотно, – что за его бедами стоит Карсвелл. Мне хочется рассказать вам о случае, который, по-моему, имеет отношение к ситуации. Мой брат был настоящим меломаном и часто ездил на концерты в город. За три месяца до своей смерти он, вернувшись с концерта, показал мне программку – он всегда их хранил. «Я чуть не лишился ее, – сказал он. – Полагаю, я ее уронил. Когда я искал программку под своим креслом и в карманах, мой сосед предложил мне свою. Он сказал, что она ему больше не нужна, и сразу же после этого ушел. Я не знаю, кто он такой. Это был полный, чисто выбритый мужчина. Мне было бы жаль, если бы я остался без программки. Конечно, я мог бы купить другую, но эта досталась даром». В другой раз брат сказал мне, что чувствовал себя очень неуютно по пути в отель, а также в течение ночи. Теперь, обдумывая все это, я составил полную картину. Вскоре после того случая брат разбирал свои программки, раскладывая их по порядку, чтобы отдать переплести. И в той самой программке (между прочим, я едва на нее взглянул) он нашел листок бумаги, на котором красными и черными чернилами были очень аккуратно написаны какие-то странные буквы. Мне показалось, что это скорее похоже на руны. «Наверно, это принадлежит моему толстому соседу, – предположил Джон. – Надо бы ему вернуть. Кто-то явно потратил много труда, чтобы это переписать. Как же мне найти его адрес?» Обсудив этот вопрос, мы решили, что не стоит давать объявление в газете: лучше мой брат отыщет этого человека на следующем концерте, на который он собирался скоро пойти. Этот лист бумаги лежал на книге. Мы сидели у камина, так как летний вечер был холодным и ветреным. По-видимому, распахнулась дверь, хотя я этого и не заметил. Во всяком случае, внезапное дуновение теплого воздуха подхватило листок и унесло прямо в огонь. Это была легкая, тонкая бумага, и она сразу же вспыхнула и сгорела, а пепел унесло в дымоход. «Ну что же, – сказал я, – теперь ты не сможешь ее вернуть». С минуту помолчав, брат довольно сердито проворчал: «Да, не смогу. Но я не понимаю, зачем ты без конца твердишь об этом?» Я возразил, что упомянул об этом не более одного раза. «Не более четырех раз, хочешь ты сказать» – вот и все, что он ответил. Почему-то я помню все это очень отчетливо. А теперь перехожу к главному. Не знаю, попадалась ли вам та книга Карсвелла, на которую написал рецензию мой несчастный брат. Думаю, вряд ли. Но я заглядывал в нее, и до его смерти, и после. Первый раз это было, когда мы с братом веселились, высмеивая ее. В ней совершенно отсутствовал стиль, и она вызвала бы отвращение у любого выпускника Оксфордского университета. Этот человек всеяден: его книга была смесью классических мифов, историй из «Золотой легенды»^[69] и рассказов о жестоких современных обычаях. Несомненно, все это небезынтересно, если знаешь, как использовать этот материал, – но Карсвелл не знал. Он не видел никакой разницы между «Золотой легендой» и «Золотой ветвью»^[70] и свято верил каждому слову в этих произведениях. Короче говоря, это была жалкая и весьма неудачная проба пера. После несчастья с Джоном я снова просмотрел эту книгу, и на этот раз она произвела на меня иное впечатление. Как я уже говорил, я подозревал, что на моего брата воздействовала злая воля Карсвелла и что последний каким-то образом несет ответственность за случившееся. Теперь его книга показалась мне весьма зловещей. Особенно меня поразила одна глава, в которой говорилось о «подбрасывании рун» людям с целью добиться их привязанности либо убрать с дороги. Пожалуй, вторая цель была для автора предпочтительнее. Судя по тому, как об этом рассказывал Карсвелл, он действительно разбирается в подобных вещах. Сейчас нет времени входить в детали, однако на основании полученной информации я абсолютно уверен, что тем услужливым человеком на концерте был Карсвелл. Я подозреваю, что тот лист бумаги был очень важен. И я считаю, что если бы моему брату удалось его вернуть, он был бы сейчас жив. Можете ли вы что-нибудь добавить в свете того, что я рассказал?

В ответ Даннинг поведал об эпизоде в Зале редких рукописей Британского музея.

– Значит, он действительно вручил вам какие-то бумаги. Вы их изучили? Нет? Тогда, с вашего позволения, мы должны немедленно на них взглянуть, и очень внимательно.

Они отправились в дом Даннинга, по-прежнему пустовавший, поскольку обе служанки были еще не в состоянии приступить к работе. Папка Даннинга для бумаг пылилась на письменном столе. В ней хранились маленькие листочки чистой бумаги, которые он использовал для записей. Когда он открыл ее, оттуда вылетела полоска тонкой легкой бумаги и с неестественной быстротой начала кружиться по комнате. Окно было открыто, но Харрингтон захлопнул его как раз вовремя и поймал листок.

– Так я и думал, – сказал он. – Возможно, такой же листок дали и моему брату. Вам нужно быть начеку, Даннинг: это может означать что-то весьма серьезное для вас.

Затем последовало длительное совещание, и листок был тщательно исследован. Как и сказал Харрингтон, буквы, написанные на ней, походили на руны. Ни одному из них не удалось расшифровать написанное, и оба не решились скопировать эти буквы из страха увековечить зло, которое могло в них скрываться. В общем, они так и не смогли (я слегка забегаю вперед) понять смысл этого любопытного послания. И Даннинг, и Харрингтон были твердо убеждены, что оно обладает свойством навязывать их владельцам весьма неприятную компанию. Они решили, что эту бумагу следует вернуть тому, кто ее дал, причем единственный надежный способ – сделать это лично. А поскольку Карсвелл знает Даннинга в лицо, последнему необходимо изменить свою внешность, сбрив бороду. Но не может ли удар обрушиться еще раньше? Харрингтон считал, что можно определить, когда это произойдет. Он знал дату концерта, на котором его брату вручили «черную метку»: это было 18 июня. Смерть последовала 18 сентября. Даннинг вспомнил, что в объявлении на окне трамвая были упомянуты три месяца.

– Возможно, – добавил он с безрадостным смешком, – мне тоже придется оплатить счет через три месяца. Пожалуй, я могу установить дату с помощью моего дневника. Так, происшествие в Музее имело место двадцать третьего апреля... Таким образом, у нас получается двадцать третье июля. И теперь мне крайне важно узнать всё о злоключениях вашего брата в его последние недели. Конечно, если вам не слишком трудно говорить об этом.

– Разумеется, я расскажу. Итак, больше всего его мучило ощущение, что за ним наблюдают, когда он один. Спустя какое-то время я стал спать у него в комнате, и ему стало лучше. Но он все еще много говорил во сне. О чем? Пожалуй, лучше не останавливаться на этом – по крайней мере, пока это дело не будет улажено. Но вот что я могу вам сказать: в течение последних недель ему пришли по почте две посылки. Обе были с лондонским почтовым штемпелем, адрес напечатан на машинке. В одной была гравюра Бевика^[71], небрежно вырванная из книги. Там была изображена залитая лунным светом дорога, по которой идет человек, преследуемый ужасным демоном. Под рисунком были написаны строки из «Старого моряка»^[72] (как я полагаю, гравюра их иллюстрировала) о том, кто, оглянувшись однажды,

В другой посылке был календарь – из тех, что часто присылают торговцы. Мой брат не обратил на него внимания, но после его смерти я взглянул на этот календарь и обнаружил, что из него вырваны все страницы после восемнадцатого сентября. Вас может удивить, что брат вышел из дома один в тот вечер, когда был убит. Но дело в том, что в течение последних десяти дней его совершенно покинуло ощущение, будто за ним наблюдают и преследуют.

...Наконец совещание закончилось, и вот каков был итог. Харрингтон, который был знаком с одним из соседей Карсвелла, будет из его дома следить за передвижениями последнего. Что касается Даннинга, то он должен держать под рукой бумагу с рунами и быть готовым в любой момент встретиться с Карсвеллом.

На этом они и расстались. Следующие недели, несомненно, были тяжким испытанием для нервов Даннинга. Неосязаемый барьер, который, казалось, вырос вокруг него в тот день, когда он получил бумагу, постепенно превратился в тягостную тьму, отрезавшую ему все пути к бегству. Рядом не было никого, кто помог бы ему, а сам он лишился всяческой инициативы. С неописуемой тревогой ждал он сигнала от Харрингтона. Таким образом прошли май, июнь и начало июля, но все это время Карсвелл безвылазно оставался в Лаффорде.

Наконец, менее чем за неделю до даты, которую Даннинг привык считать концом своего земного существования, пришла телеграмма: «Отправляется поездом с вокзала Виктория в четверг вечером. Не опоздайте. Я приду к вам сегодня вечером. Харрингтон».

Харрингтон явился вечером, как и обещал, и они составили план. Поезд, согласованный с пароходным расписанием, отбывал с вокзала Виктория в девять. Его последней остановкой перед Дувром был Кройдон-Уэст. Харрингтон отыщет Карсвелла на вокзале Виктория, а в Кройдоне будет высматривать Даннинга. В случае необходимости он окликнет его, назвав вымышленным именем. У Даннинга, изменившего свою внешность, не должно быть ни ярлыка, ни инициалов на ручном багаже, и, конечно, он должен иметь при себе листок с рунами.

Думаю, нет необходимости описывать волнение Даннинга, когда он ждал на платформе в Кройдоне. Ощущение опасности, преследовавшее его в течение последних дней, еще усилилось оттого, что туча вокруг него явно рассеялась. Однако это было зловещим признаком. Если сейчас Карсвелл от него ускользнет, не останется никакой надежды. А так много шансов, что это может произойти! Слухи о путешествии вполне могли быть уловкой. Двадцать минут, в течение которых Даннинг разгуливал по платформе, изводя всех носильщиков расспросами о поезде, согласованном с пароходным расписанием, были невыносимы. Наконец этот поезд прибыл, и у окна был Харрингтон. Разумеется, важно было не подать виду, что они узнали друг друга. Даннинг вошел в вагон с дальнего конца и очень медленно направился к купе, в котором находились Харрингтон и Карсвелл. Его порадовало, что поезд не переполнен.

Карсвелл был настороже, но, судя по всему, не узнал Даннинга. Усевшись напротив Карсвелла, но чуть наискосок, Даннинг пытался придумать, как передать бумагу. Сначала мысли путались, но потом ему удалось взять себя в руки. На сиденье напротив Карсвелла, рядом с Даннингом, были сложены пальто и пледы Карсвелла. Не имело никакого смысла засовывать в них бумагу. Нет, он, Даннинг, не будет в безопасности, пока каким-то образом не передаст ее из рук в руки. Еще там был открытый ручной чемоданчик с бумагами. Может быть, спрятать его и дождаться, чтобы Карсвелл сошел с поезда без этого чемоданчика? А потом якобы найти и отдать ему? Такой план казался наилучшим. О, если б только можно было посоветоваться с Харрингтоном! Проходили минуты, и Карсвелл время от времени вставал и выходил в коридор. Во второй раз Даннинг уже собрался сбросить чемоданчик с сиденья, но поймал предостерегающий взгляд Харрингтона. Карсвелл наблюдал из коридора: вероятно, хотел посмотреть, не узнают ли двое мужчин друг друга. Он вернулся, но ему не сиделось на месте из-за охватившего его беспокойства. Когда он поднялся в третий раз, забрезжила надежда, так как что-то почти бесшумно упало с его сиденья на пол. Карсвелл снова вышел и на этот раз удалился от окна, через которое можно было заглянуть в купе из коридора. Подняв упавшую вещь, Даннинг увидел, что у него в руках ключ к спасению. Это был футляр Кука^[73] для билетов. В таких футлярах есть кармашек внутри, и не прошло и нескольких секунд, как в нем оказалась пресловутая бумага. Харрингтон в это время стоял на страже в дверях, возясь со шторами. Все было сделано, и сделано вовремя, так как поезд замедлил ход, приближаясь к Дувру.

Минутой позже Карсвелл вошел в купе. Даннинг, которому чудом удалось подавить дрожь в голосе, подал ему футляр для билетов со словами:

– Вы позволите отдать вам это, сэр? Я полагаю, это ваше.

Взглянув на билет внутри, Карсвелл ответил:

– Да, мое. Весьма вам признателен, сэр.

И он положил футляр в нагрудный карман.

Минуты, остававшиеся до прибытия, были исполнены невыносимой тревоги, поскольку оба опасались, как бы листок не был обнаружен преждевременно. И вдруг они заметили, что в купе потемнело и стало теплее, а Карсвелл встревожен и подавлен. Он придвинул к себе ворох пальто и пледов, затем отодвинул и, выпрямившись на сиденье, взглянул на своих попутчиков с беспокойством. Очень взволнованные, они принялись собирать свои вещи. Но когда им показалось, что Карсвелл хочет заговорить, поезд остановился. Они прибыли в Дувр. Вполне естественно, что, поскольку до пирса оставалось совсем немного, оба вышли в коридор.

Они спустились на пирс, но в поезде было так мало народу, что платформа была почти пустой. Поэтому им пришлось выждать, пока Карсвелл пройдет вперед вместе с носильщиком, направляясь к пароходу. Только тогда они отважились пожать друг другу руки и обменяться поздравлениями. У Даннинга была столь сильная реакция, что он чуть не потерял сознание. Ему пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть, тогда как Харрингтон прошел немного вперед. Оттуда ему был виден трап парохода, к которому как раз приблизился Карсвелл. Человек, стоявший у самого верха трапа, проверил его билет, и Карсвелл, нагруженный пледами и пальто, спустился на палубу. Но вдруг контролер крикнул ему вдогонку:

– Прошу прощения, сэр, а другой джентльмен предъявил свой билет?

– Какого черта вы имеете в виду? Какой еще другой джентльмен? – огрызнулся Карсвелл с палубы. Контролер наклонился и посмотрел на него.

– Черт? Ну, не знаю, – пробормотал он про себя, затем вымолвил вслух: – Я ошибся, сэр. Наверно, это ваши пледы! Прошу прощения. – Затем он обратился к своему помощнику: – С ним никак собака? Чудно как-то: я мог бы поклясться, что он не один. Да ладно, в любом случае пусть с этим разбираются на борту. Пароход сейчас отойдет. Еще неделя – и у нас будут пассажиры, отправляющиеся на каникулы.

Еще пять минут – и остались только огни парохода, которые становились все меньше, длинная линия фонарей Дувра, ночной бриз и луна.

Даннинг с Харрингтоном долго сидели в своем номере «Лорда канцлера». Хотя основная причина тревог была устранена, их одолевали сильные сомнения. Правы ли они были, посылая человека на верную смерть? Возможно, следовало хотя бы предупредить его?

– Нет, – сказал Харрингтон. – Если он убийца, каковым я его считаю, то мы лишь восстановили справедливость. И все же, если вы считаете, что лучше бы... Но каким образом и где мы можем его предупредить?

– У него билет только до Абвиля, – ответил Даннинг. – Я сам видел. Если бы я послал в указанные в путеводителе отели телеграмму: «Проверьте свой футляр для билетов, Даннинг», мне стало бы гораздо легче. Сегодня двадцать первое – значит, у него есть один день. Но я боюсь, что он бесследно исчез.

Итак, в конторе отеля были оставлены телеграммы.

Неясно, достигли ли они своего назначения, а если достигли, то был ли понят их смысл. Вот единственное, что известно: днем 23-го какой-то английский путешественник, осматривавший фасад церкви Святого Вульфрама в Абвиле, был убит камнем, упавшим ему на голову с лесов, воздвигнутых вокруг северо-западной башни. Было убедительно доказано, что в тот момент на лесах не было ни одного рабочего. При путешественнике имелись документы, благодаря которым было установлено, что это мистер Карсвелл.

Нужно добавить лишь одну деталь. На распродаже имущества Карсвелла Харрингтон приобрел альбом Бевика. Как он и ожидал, оттуда была вырвана страница с гравюрой, на которой были изображены путник и демон. По прошествии достаточного срока Харрингтон попытался поведать Даннингу кое-что из того, что говорил во сне его брат, но Даннинг вскоре его прервал.

Скамьи Барчестерского собора^[74]

Мое знакомство с событиями этого рассказа начинается с прочтения некролога в одном из выпусков «Джентльменз мэгэзин» за начало девятнадцатого века:

Однако будет, пожалуй, лучше, если я утаю остальную часть происшествия до тех пор, пока не опишу обстоятельства, которые к нему привели. О них – в той мере, в какой они ныне являются достоянием общественности, – мне стало известно из другого источника.

Цитируемый здесь некролог я прочел совершенно случайно, среди большого количества заметок того же периода. Он разжег во мне некоторое любопытство, однако я ничего не предпринял, чтобы выяснить подробности, а лишь сделал в уме пометку: если мне когда-нибудь представится возможность изучить архивные записи того времени, нужно будет припомнить имя доктора Хэйнза.

Совсем недавно я составлял каталог рукописей библиотеки колледжа, которому он принадлежал. Дойдя до последнего пронумерованного тома на полках, я спросил хранителя библиотеки, есть ли где-нибудь еще книги, которые мне, по его мнению, следует включить в свою опись.

– Не думаю, – ответил он, – но лучше пойдемте поглядим на раздел рукописей и убедимся. У вас есть время заняться этим сейчас?

Время у меня было. Мы прошли в библиотеку, проверили рукописи и, уже заканчивая осмотр, обратились к полке, с которой я еще не работал. Ее содержимое составляли в основном проповеди, пачки разрозненных бумаг, учебные упражнения, эпическая поэма в нескольких песнях «Кир» – плод досуга одного деревенского священника, трактаты покойного профессора математики и прочее в этом духе. Подобных материалов я повидал в своей жизни великое множество, однако обо всем сделал краткие пометки. Последней находкой оказалась жестяная коробка, которую пришлось хорошенько отряхнуть от пыли. Бирка на ней, заметно выцветшая, гласила: «Бумаги преподобного архидиакона Хэйнза. Переданы библиотеке в 1834 году его сестрой мисс Летицией Хэйнз».

Я тут же вспомнил, что эта фамилия мне где-то уже встречалась, и очень скоро понял, где именно.

– Должно быть, это архидиакон Хэйнз, который скончался в Барчестере при весьма странных обстоятельствах. Я читал его некролог в «Джентльменз мэгэзин». Могу я забрать коробку домой? Не знаете, есть там что-нибудь, представляющее интерес?

Библиотекарь охотно позволил мне забрать коробку и без спешки ознакомиться с ее содержимым.

– Сам я так в нее и не заглянул, – посетовал он, – хотя не раз хотел это сделать. Если не ошибаюсь, наш старый директор однажды, много лет назад, сказал Мартину, что колледжу вообще не следовало принимать эту коробку. А еще сказал, что, пока библиотека под его началом, никто ее не откроет. Мартин, когда мне об этом рассказывал, признался, мол, ему ужасно хочется узнать, что в ней; но директор служил библиотекарем и всегда держал коробку у себя в квартире, так что до нее тогда было не добраться, а после его кончины ее по ошибке забрали наследники и вернули только пару лет назад. Ума не приложу, почему я так до сих пор ее и не открыл; но сегодня мне нужно отлучиться из города, так что предоставляю вам право осмотреть ее первым. Думаю, я могу положиться на то, что вы не станете публиковать в нашем каталоге ничего нежелательного.

Я забрал коробку домой и изучил ее содержимое, а позже посоветовался с библиотекарем о публикации. Поскольку он позволил мне обнародовать эту историю, изменив имена действующих лиц, я постараюсь сделать все что возможно, чтобы учесть его пожелание.

Материалы представляют собой, конечно же, по большей части дневники и письма. То, какую часть из них я процитирую, а какую перескажу, зависит от пространности моего рассказа. Чтобы как следует разобраться в произошедшем, мне пришлось провести некоторые – не слишком утомительные – изыскания; однако мою работу весьма облегчили великолепные иллюстрации и пояснения в посвященном Барчестеру томе из серии книг Белла о кафедральных соборах.

Сегодня, чтобы попасть на хоры Барчестерского собора, вам нужно миновать преграду из металла и цветного мрамора, спроектированную сэром Гилбертом Скоттом, после чего вы окажетесь в, должен сказать, весьма скудно украшенном и отвратительно обставленном помещении. Все стасидии^[75] там современные, без навесов. Места, отведенные сановникам, и имена пребенд, к счастью, сохранились и указаны на небольших медных табличках, прикрепленных к скамьям. Орган расположен в трифории^[76], и та часть его корпуса, что видна публике, выполнена в готическом стиле. Запрестольный образ и его окружение ничем не выделяются среди ряда других.

Изящные гравюры столетней давности являют совершенно иное положение вещей. Орган поднят на внушительную преграду, выполненную в классическом стиле. Скамьи, тоже классические, поражают массивными размерами. Над алтарем простирается деревянный балдахин с урнами на углах. Восточнее расположена деревянная заалтарная композиция классического исполнения с фронтоном, на котором изображен окруженный лучами треугольник с золотой надписью на иврите. Ее лицезрят задумчивые херувимы. На восточной оконечности стасидий с северной стороны расположена кафедра с роскошным аба-вуа^[77], а пол выложен черным и белым мрамором. Красотой убранства восхищаются две дамы и джентльмены. Из других источников я уяснил, что место архидиакона тогда, как и сейчас, находилось рядом с епископским троном на юго-восточном краю стасидий. Дом его, изысканный особняк времен Вильгельма Третьего, сложенный из красного кирпича, выходит фасадом практически на западную стену собора.

Доктор Хэйнз поселился здесь со своей сестрою в 1810 году уже зрелым человеком. Титул архидиакона многие годы был предметом его мечтаний, однако его предшественник продержался на посту до самого своего девяностодвухлетия. Как-то раз в конце года, примерно через неделю после скромного празднования его дня рождения, доктор Хэйнз бодро вошел в утреннюю столовую, потирая руки и весело напевая себе под нос в предвкушении завтрака, но воодушевление его тут же померкло при виде сестры, которая хоть и сидела на своем всегдашнем месте возле чайника, однако, склонив голову, безудержно рыдала в носовой платок.

– Что... что такое? Что стряслось? – спросил он.

– Ох, Джонни, ты еще не слышал? Наш бедный дорогой архидиакон!

– Архидиакон? Что с ним? Он заболел?

– О нет! Этим утром его нашли мертвым на лестнице. Какой кошмар!

– Неужели? О боже, бедняга Палтни! С ним случился приступ?

– Говорят, что вряд ли, и это самое ужасное. Кажется, виновата эта дурочка Джейн, их служанка.

Доктор Хэйнз помедлил.

– Я что-то не возьму в толк, Летиция. При чем тут служанка?

– Как я поняла, отвалился один из прутиков, которые держали на лестнице ковер, и она никому про то не сказала, а несчастный архидиакон поставил ногу слишком близко к краю ступеньки – ты же знаешь, эти дубовые лестницы такие скользкие. Похоже, он упал почти с самой вершины пролета и сломал себе шею. Как мне жаль бедную мисс Джейн! Девчонке, конечно, тут же укажут на дверь. Она мне никогда не нравилась.

Горе снова захлестнуло мисс Хэйнз, однако через некоторое время отступило настолько, что ей удалось чуть-чуть поесть. А вот ее брат, несколько минут в молчании постояв у окна, вышел из комнаты и тем утром более не вернулся.

Мне остается лишь добавить, что безалаберную служанку незамедлительно рассчитали, а пропавший прутик вскоре нашли под ковром – еще одно доказательство, если таковое требовалось, ее крайней глупости и безответственности.

Многие годы доктора Хэйнза за его, по всей видимости, крайне незаурядные способности прочили в преемники архидиакона Палтни – и наконец время пришло. Он незамедлительно вступил в должность и с великим рвением взялся за исполнение всех функций, кои она включала в себя. Немало места в его дневниках отведено сетованиям на то, в каком беспорядке Палтни оставил служебные дела и документы. Налоги с Рингэма и Барнзвуда не собирались лет так двенадцать, и большую их часть уже невозможно было взыскать; шел седьмой год без единой визитации; четыре алтаря отчаянно нуждались в ремонте. Помощники, назначенные архидиаконом, оказались почти столь же некомпетентны, как он сам. То, что такому положению вещей не позволено было продолжаться, явилось почти благословением – и эту позицию разделяет в письме один из друзей доктора Хэйнза. «ὁ κατέχων^[78], – восклицает он (несколько жестокосердно ссылаясь на Второе послание к фессалоникийцам), – наконец-то устранен. Мой бедный друг! Какая же вас ждет неразбериха! Честное слово, когда я в последний раз переступал его порог, он не мог найти ни единого документа, не слышал ни звука из того, что я ему говорил, и не сумел припомнить ни единой детали дела, по которому я явился. Но теперь, благодаря нерадивой служанке и разболтавшемуся ковру, забрезжила надежда, что мы наконец-то сможем работать, не боясь потерять голос или терпение». Это письмо обнаружилось в кармане обложки одного из дневников.

Усердие и энтузиазм нового архидиакона сомнений не вызывают. «Дайте мне лишь время хоть как-то обуздать бессчетные ошибки и осложнения, преградившие мне путь, и я с радостию и искренностию присоединюсь к престарелому израильтянину в хвалебном песнопении, которое очень многие, боюсь, произносят одними только губами». Эту мысль я нашел не в дневнике, а в письме; друзья доктора, видимо, вернули корреспонденцию пережившей его сестре. Однако он не ограничивается размышлениями, а весьма тщательно и по-деловому изучает права и обязанности архидиакона. Из приведенного на одной странице расчета вытекает, что для того, чтобы дела архидиаконства обрели надежную почву под ногами, потребуется ровно три года. Эта цифра оказалась вполне точной. Как раз три первых года он занимается реформами; однако я напрасно ищу по окончании этого срока обещанную Nunc dimittis^[79]. Доктор Хэйнз находит новую сферу деятельности. До сих пор многочисленные обязанности позволяли ему посещать службы в соборе лишь время от времени, но теперь его начинают занимать ткани и музыка. На борьбе архидиакона с органистом, пожилым джентльменом, пробывшим на этой службе с 1786 года, у меня нет времени останавливаться подробно – сколько-нибудь явным успехом она все равно не увенчалась. Куда важнее его внезапно возросший интерес к самому собору и его обстановке. В коробке имеется черновик письма к Сильванусу Урбану^[80] (кажется, его так и не отослали) с описанием скамей, установленных в хоре. Как я уже сказал, они были довольно поздней работы – если точнее, года примерно 1700-го.

Описание продолжается еще довольно долго, и, поскольку все эти резные украшения ныне утрачены, оно представляет значительный интерес. Особенно стоит процитировать последний абзац:

На этом покончим с археологическими изысканиями архидиакона и вернемся к его основным обязанностям, насколько о них можно судить по заметкам в дневниках. Записи, сделанные в первые три года упорных и кропотливых трудов, неизменно наполнены воодушевлением; без сомнения, тогда упомянутую в некрологе репутацию любезного и гостеприимного хозяина он вполне заслужил. Однако с течением времени я вижу, как над ним сгущается тень, которой суждено превратиться в непроглядную тьму – и которая наверняка отразилась на его внешнем облике. Большинством своих страхов и затруднений он делится с дневником; иначе ему некуда их излить. Архидиакон был холост, сестра жила при нем не постоянно. Но я уверен: он записал в дневниках далеко не все, что мог бы поведать. Вот, например, несколько выдержек:

С наступлением весны, когда к нему вернулась сестра, записи в дневнике доктора Хэйнза заметно повеселели; в самом деле, до начала сентября, когда он снова остается один, в них не найти никаких признаков подавленного настроения. Но после снова становится очевидно, что он обеспокоен – причем еще сильнее, чем раньше. Я вернусь к этой теме через мгновение, а сейчас отвлекусь, чтобы приложить документ, который, как мне кажется – хотя, быть может, я и ошибаюсь, – имеет отношение к нити повествования.

В счетных книгах доктора Хэйнза, сохранившихся вместе с другими его бумагами, указано, что вскоре после того, как его назначили архидиаконом, он начал каждые три месяца выплачивать по двадцать пять фунтов Дж. Л. Сам по себе этот факт ни о чем не говорит. Однако я считаю, что он непосредственно связан с очень грязным и дурно написанным письмом, которое, как и процитированное мною прежде, лежало в кармане обложки одного из дневников. Даты или почтового штампа не сохранилось, да и расшифровать его было непросто. Насколько я могу судить, звучит оно так:

Примерно в тот период, когда, по моим расчетам, могло быть получено это письмо, в расходах действительно фигурирует выплата сорока фунтов Дж. Л.

Возвращаемся к дневнику:

Очевидно, что под давлением этих событий выдержка архидиакона вскоре начала давать сбой. Нет никакой нужды приводить здесь мучительные и печальные восклицания и молитвы, которые впервые появляются в декабре и январе и становятся все более и более частыми. Однако все это время он упорно цепляется за свою должность. Почему он не сказался больным и не укрылся в Бате или Брайтоне, я не могу сказать наверняка. Мое впечатление таково, что это не принесло бы ему пользы; уж такой у него был характер. Он знал: стоит ему признать, что эти досадные неприятности его победили, и можно будет сразу ложиться в гроб. Однако он все же пытался облегчить мучения, приглашая в дом гостей, а результат задокументировал таким образом:

Эти слова, «нужно крепиться», в последующие дни повторяются снова и снова; иногда, кроме них, на странице больше ничего и нет. В таких случаях они написаны необычно крупным почерком и с таким нажимом на бумагу, что выводивший их наверняка сломал перо.

Насколько я понимаю, друзья архидиакона за все это время не заметили в нем никаких перемен, что дает мне ясное представление о его твердости и бесстрашии. О последних днях его жизни дневники не сообщают нам ничего, кроме уже упомянутого мною. Концовку приходится привести в лакированных выражениях некролога:

Далее автор высказывает предположение, что ключевую роль в случившейся трагедии могли сыграть сочинения мистера Шелли, лорда Байрона и месье Вольтера, и в заключение несколько расплывчато изъявляет надежду на то, что это событие «послужит примером новому поколению»; впрочем, его домыслы нет необходимости здесь цитировать.

Я уже давно пришел к заключению, что доктор Хэйнз повинен в смерти доктора Палтни, однако случай с деревянной фигуркой смерти на скамье архидиакона весьма меня озадачил. Догадаться, что ее вырезали из древесины Висельного дуба, было несложно, но подтвердить этот факт возможным не представлялось. Однако я все же отправился в Барчестер – отчасти с намерением узнать, нельзя ли как-то выследить остатки старых резных украшений. Один из каноников представил меня хранителю местного музея, который, по словам моего друга, скорее всех прочих мог поведать мне что-то по интересующему меня предмету. Я изложил этому джентльмену описания деревянных статуэток и гербов, прежде украшавших стасидии собора, и спросил, не уцелело ли что-нибудь из них. Он показал мне герб декана Уэста и еще несколько фрагментов убранства, по его словам полученных от одного местного жителя, в руки которого однажды также попала и скульптура – быть может, как раз одна из тех, о которых я спрашиваю, – причем с ней приключилась странная история.

– Старик, у которого она очутилась, сказал мне, что нашел ее на дровяном дворе, там же, где и остальные уцелевшие украшения, и забрал с собой, чтобы отдать детям. По дороге домой он вертел ее в руках, и вдруг она распалась на две части, а изнутри выпал листок бумаги. Он поднял листок и, заметив, что на нем что-то написано, сунул в карман, а потом переложил в вазу у себя на каминной полке. Не так давно я заходил к нему и, так случилось, взял вазу и перевернул, чтобы посмотреть, нет ли на ней меток. Листок выпал мне в руки. Когда я протянул его обратно старику, он рассказал мне историю, которую я вам пересказываю, и позволил оставить бумажку себе. Она была помята и немного порвана, так что я приклеил ее к картонке; вот, глядите. Если сумеете объяснить мне, о чем тут речь, я буду очень рад и, вероятно, удивлен.

Он подал мне картонку с прикрепленным к ней листком. На нем довольно четким почерком, явно принадлежавшим иной эпохе, было выведено следующее:

– Похоже на порчу или заговор. Как бы вы назвали нечто подобное? – спросил хранитель.

– Да, – согласился я, – пожалуй, можно и так сказать. А что стало с фигуркой, в которой его нашли?

– А, совсем забыл! Старик сказал мне, что она жутковата на вид и напугала детей, поэтому он бросил ее в огонь.

Мартинова Пустошь^[82]

Несколько лет тому назад я гостил у приходского пастора на западе, где обществу, в котором я состою, принадлежит кое-какая собственность. Я должен был осмотреть часть этих земель. В первое же утро моего визита, вскоре после завтрака, объявили, что плотник Джон Хилл, который также был мастером на все руки, готов нас сопровождать. Пастор осведомился, какую часть прихода мы собираемся посетить в то утро. Достали карту имения, и когда мы продемонстрировали пастору свой маршрут, он указал пальцем на какое-то место.

– Не забудьте, – сказал он, – расспросить Джона Хилла о Мартиновой Пустоши, когда там будете. Мне интересно, что он вам расскажет.

– Что же такое он должен нам рассказать? – поинтересовался я.

– Понятия не имею, – ответил священник. – Но даже если история будет не совсем правдивой, ее хватит до самого ленча.

В этот момент пастора позвали, и мы отправились в путь. Джон Хилл всегда охотно делится сведениями, которыми располагает, и от него можно узнать много интересного о местных жителях и местных сплетнях. У него имеется привычка произносить по буквам незнакомое слово или то, которое, как он считает, незнакомо вам (например, «к-о-б» – «коб»^[83]), и тому подобное. Однако в мои задачи не входит передавать все сказанное Джоном Хиллом – до того момента, когда мы добрались до Мартиновой Пустоши. Она сразу же привлекает внимание, так как это самый маленький огороженный участок из всех, что мне доводилось видеть. Это всего несколько квадратных ярдов, окруженных со всех сторон живой изгородью, в которой нет калитки и даже бреши. Мартинову Пустошь можно было бы принять за заброшенный маленький сад при коттедже, если бы она не находилась вдали от деревни. К тому же эту землю явно не обрабатывали и не разводили на ней никаких растений. Мартинова Пустошь находится неподалеку от дороги и составляет часть вересковой пустоши.

– Почему этот маленький участок огорожен таким образом? – спросил я, и Джон Хилл не затруднился с ответом (который я не в силах передать настолько точно, как мне хотелось бы).

– Он зовется у нас Мартиновой Пустошью, сэр. Да, любопытное место эта Мартинова Пустошь, сэр. М-а-р-т-и-н-о-в-а – Мартинова. Прошу прощения, сэр, не советовал ли вам пастор расспросить меня о ней, сэр?

– Да, советовал.

– А, так я и думал, сэр. Я рассказывал об этом пастору на прошлой неделе, и он очень заинтересовался. Вроде бы тут похоронен убийца, сэр, по имени Мартин. Старый Сэмюэл Сондерс, что прежде жил в этих местах, сэр, много чего рассказывал, сэр: об ужасном убийстве молодой женщины, сэр. Ей перерезали горло, а потом ее бросили в воду – вон там.

– Его за это повесили?

– Да, сэр, повесили. Как я слышал, вон там, у дороги – в День избиения младенцев^[84], много сотен лет назад. Ему вынес смертный приговор человек, которого называли Кровавым Судьей. Он был ужасным и свирепым, как я слышал.

– Его имя было Джеффрис?^[85]

– Может быть. Джеффрис – Д-ж-е-ф... Джеффрис. Думаю, так его и звали. Я много раз слышал эту историю от мистера Сондерса: как этому молодому человеку, Мартину – Джорджу Мартину, – не давал покоя призрак этой молодой женщины, прежде чем открылось его жестокое преступление.

– Вам известно, как это было?

– Нет, сэр. Но, как я слышал, он сильно мучился, и поделом ему. Старый мистер Сондерс рассказывал историю о шкафе в «Новой гостинице». По его словам, призрак этой молодой женщины появлялся из того шкафа. Но больше я ничего не знаю.

Вот и все, что мне поведал Джон Хилл. Мы продолжили наш путь, и в свое время я передал услышанное пастору. Он показал мне бухгалтерские книги прихода, где говорилось, что в 1684 году было уплачено за виселицу для Джорджа Мартина, а в следующем году – за выкопанную для него могилу. Но пастор не смог указать никого (Сондерса уже не было в живых), кто мог бы пролить дополнительный свет на эту историю.

Когда я вернулся домой, то, естественно, начал поиски в библиотеках. Но, увы, нигде не было репортажей о том судебном процессе. Однако в одной газете того времени и в паре писем с новостями^[86] были краткие сообщения, из которых я узнал, что, поскольку местные жители были настроены против подсудимого (молодого джентльмена из знатной семьи), слушание дела было переведено из Эксетера в Лондон; что судьей был Джеффрис; что был вынесен смертный приговор и что в свидетельских показаниях были «странные утверждения». Дело прояснилось только в сентябре этого года. Мой друг, который знал о моем интересе к Джеффрису, прислал мне лист, вырванный из каталога одного букиниста. Там было написано: «Интересная старая рукопись о судебном разбирательстве убийства» и так далее. Таким образом я узнал, что, уплатив всего несколько шиллингов, смогу стать обладателем стенографического отчета о суде над Мартином. Я сразу же телеграфировал, и мне прислали эту рукопись. Это был тонкий переплетенный томик, на котором кто-то в восемнадцатом веке надписал название, добавив следующую приписку: «Мой отец, который сделал эти записи в суде, рассказал мне, что друзья подсудимого договорились с судьей Джеффрисом, чтобы не были опубликованы никакие репортажи об этом процессе. Отец, намереваясь сделать это сам в лучшие времена, показал свои заметки преподобному мистеру Гленвиллу, который горячо поддержал его замысел. Однако смерть внезапно настигла обоих, прежде чем удалось осуществить задуманное».

Инициалы «У. Г.» навели меня на мысль, что этим репортером, наверно, был Т. Гарни, который в этом качестве не раз писал отчеты о судах над государственными преступниками.

Вот и все, что мне удалось прочитать без посторонней помощи. Прошло немало времени, прежде чем я услышал о ком-то, кто умеет расшифровывать стенографические записи семнадцатого столетия. И вот недавно на мой стол лег отпечатанный экземпляр всей рукописи. Отрывки, которые я здесь приведу, помогут заполнить пробелы в весьма несовершенной версии, хранящейся в памяти Джона Хилла и еще одного-двух человек, которые живут на месте этих событий.

Отчету предпослано предисловие, суть которого сводится к тому, что хотя он и является точной копией записей, сделанных в суде, репортер добавил несколько «удивительных утверждений» свидетелей во время суда и намеревался опубликовать его в благоприятное время. Однако он не стал расшифровывать стенографические записи, чтобы рукопись не попала в руки посторонних людей и он и его семья не лишились гонорара.

Затем начинается сам отчет.

* * *

Этот судебный процесс между нашим сувереном-королем Карлом Вторым и Джорджем Мартином, эсквайром из (я позволю себе опустить название места) в Олд-Бейли^[87], проходил в среду, 19 ноября; подсудимого, содержавшегося в Ньюгейте^[88], доставили в здание суда.

Секретарь суда: Джордж Мартин, поднимите руку (что он и сделал).

Затем был зачитан обвинительный акт, в котором говорилось, что подсудимый, «не страшась Божьего гнева, но совращаемый и подстрекаемый дьяволом, 15 мая, в вышеуказанном приходе, с преступным намерением напал на Энн Кларк, девицу из вышеупомянутого прихода, и ножом стоимостью в пенни перерезал горло вышеупомянутой Энн Кларк, от каковой раны вышеупомянутая Энн Кларк тогда же скончалась на месте, и бросил тело вышеуказанной Энн Кларк в пруд, расположенный в том же приходе, совершив предумышленное убийство и тем самым посягнув на корону и честь нашего суверена-короля».

После этого подсудимый попросил, чтобы ему дали копию обвинительного акта.

Лорд главный судья (сэр Джордж Джеффрис): Что такое? Вы, конечно, знаете, что это не разрешается. Кроме того, это на редкость ясный обвинительный акт. Вам остается лишь признать себя виновным или невиновным.

Подсудимый: Милорд, насколько я понимаю, в связи с этим обвинительным актом может возникнуть вопрос права, и я смиренно прошу суд назначить мне адвоката для его рассмотрения. Кроме того, милорд, мне кажется, что на другом судебном процессе было разрешено дать копию обвинительного акта.

Л.Г.С.: На каком именно судебном процессе?

Подс.: Видите ли, милорд, меня держали в одиночном заключении с тех пор, как я прибыл из Эксетерского замка, и никому не разрешалось заходить ко мне и консультировать.

Л.Г.С.: Но я спросил, на какой судебный процесс вы ссылаетесь?

Подс.: Ваша светлость, я не могу сообщить вам точное название этого дела, но мне помнится, что такое дело было, и я бы смиренно желал...

Л.Г.С.: Назовите это дело, и мы вам скажем, имеет ли оно отношение к вам. Боже упаси, чтобы вы не получили того, что разрешено вам законом. Но это против закона, и мы должны продолжить слушание дела.

Главный прокурор (сэр Роберт Сойер): Милорд, мы просим именем короля, чтобы подсудимого попросили признать себя виновным или невиновным.

Секр.: Вы виновны в убийстве, о котором говорится в обвинительном акте, или не виновны?

Подс.: Милорд, я бы хотел смиренно осведомиться об одной вещи. Если я сейчас отвечу на этот вопрос, будет ли у меня позже возможность возражать против обвинительного акта?

Л.Г.С.: Да-да, после вердикта. Вам будет предоставлена такая возможность и назначен адвокат, если возникнет вопрос права. Но сейчас вы должны только ответить, признаете ли вы себя виновным или нет.

Затем, после кратких переговоров с судом (что представляется странным ввиду такого ясного обвинительного акта), подсудимый ответил: «Невиновен».

Секр.: Обвиняемый! Кем ты желаешь быть судимым?

Подс.: Богом и моей родиной.

Секр.: Да пошлет тебе Бог хороший исход.

Л.Г.С.: Как же так? Было столько шума из-за того, чтобы вас ни в коем случае не судили в Эксетере, то есть на вашей родине! И чтобы вас привезли сюда, в Лондон! А теперь вы просите, чтобы вас судила ваша родина! Мы должны снова отослать вас в Эксетер?

Подс.: Милорд, я считал, что такова форма.

Л.Г.С.: Так и есть, приятель, – мы просто пошутили. Итак, продолжим. Приведите жюри к присяге.

Членов жюри привели к присяге (я опускаю их имена). Подсудимый не дал отвод ни одному из присяжных, так как, по его словам, не знал никого из них. После этого подсудимый попросил дать ему перо, чернила и бумагу, на что Л. Г. С. ответил: «Да, да, ради бога, пусть ему дадут все это». Затем присяжным разъяснили их обязанности, и младший адвокат, мистер Долбен, открыл дело.

Главный прокурор продолжил.

Прок.: С вашего позволения, ваша светлость и вы, джентльмены, члены жюри присяжных, я выступаю от лица короля против подсудимого. Как вы слышали, он обвиняется в убийстве молодой девушки. Возможно, вы считаете, что подобные преступления не являются необычными. И действительно, в наше время, как это ни печально, мы почти ежедневно слышим о чудовищных, варварских преступлениях. Но я должен признать, что убийство, в котором обвиняется подсудимый, имеет такие особенности, что, надеюсь, подобные преступления редко совершаются на английской земле. Дело в том, что, как мы покажем далее, убитая была бедной деревенской девушкой (тогда как подсудимый – знатный дворянин) и, кроме того, Провидение обделило ее разумом – обычно мы называем таких дурачками или идиотами от рождения. Поэтому, казалось бы, такой знатный джентльмен, как подсудимый, не должен был обратить на нее внимания, а уж если заметил бы, то скорее исполнился бы сострадания к несчастной, нежели поднял бы на нее руку таким ужасным и варварским способом. Однако об этом мы скажем далее.

А теперь начнем с самого начала и изложим вам дело по порядку. Примерно в Рождество прошлого года, то есть тысяча шестьсот восемьдесят третьего, этот джентльмен, мистер Мартин, только что вернулся в родные края из Кембриджского университета. Кое-кто из его соседей, желая оказать ему любезность (поскольку его семья пользовалась доброй славой в тех местах), приглашали его на свои рождественские праздники, так что он постоянно разъезжал верхом туда и обратно. Порой, когда место назначения было отдаленным или по какой-либо другой причине (в позднее время на дорогах небезопасно), он был вынужден ночевать в гостинице. Таким образом случилось, что через пару дней после Рождества он приехал туда, где эта молодая девушка жила со своими родителями, и остановился в месте под названием «Новая Гостиница», у которой, как мне стало известно, хорошая репутация. Там были устроены танцы, и старшая сестра привела Энн Кларк на них посмотреть. Поскольку последняя была слабоумной и, кроме того, очень некрасивой, то не могла принимать участие в общем веселье и стояла в углу комнаты. Увидев ее, подсудимый – вероятно, в шутку, – пригласил ее на танец. И хотя сестра и остальные пытались ее отговорить...

Л.Г.С.: Господин прокурор, мы же собрались здесь не для того, чтобы слушать истории о рождественских вечеринках в тавернах. Мне не хотелось бы вас прерывать, но у вас, вероятно, есть и более важные сообщения. А то дальше вы нам расскажете, под какую мелодию они танцевали!

Прок.: Милорд, я бы не стал отнимать время у суда тем, что не существенно. Но мы считаем, что важно показать, как началось это необычное знакомство. А что касается мелодии, то, как я полагаю, из дальнейшего станет ясно, что даже она имеет отношение к данному делу.

Л.Г.С.: Продолжайте, ради бога, продолжайте. Но только избегайте лишнего.

Прок.: Конечно, милорд, я буду придерживаться главной темы. Но, джентльмены, поведав вполне достаточно о первой встрече между жертвой и подсудимым, я сокращу свой рассказ. Скажу лишь, что с того дня эти двое часто встречались: молодая женщина была в восторге от того, что заполучила (как ей казалось) такого красивого возлюбленного, а он имел обыкновение по крайней мере раз в неделю проезжать по улице, где она жила. Она всегда его высматривала, и, кажется, у них был условный сигнал: он насвистывал ту мелодию, которую играли в таверне. Как мне стало известно, эта мелодия популярна в тех краях, и у нее имеется припев: «Мадам, хотите со мной погулять, со мной поболтать?»

Л.Г.С.: О, я помню эту мелодию! Она хорошо известна и в моих краях, в Шропшире. Это звучит примерно так, не правда ли? (Здесь его светлость начал насвистывать мелодию, что казалось не совсем уместным в суде. По-видимому, он и сам это почувствовал, так как сказал:) Однако это к делу не относится. Полагаю, у нас впервые звучат танцевальные мелодии в суде. Танцы, которые мы устраиваем, в основном проходят в Тайберне^[89]. (Тут он взглянул на подсудимого, который сильно разволновался.) Вы сказали, господин прокурор, что эта мелодия важна для нашего дела, и мистер Мартин явно с вами согласен. Что с вами такое, приятель? Вы словно увидели привидение!

Подс.: Милорд, я поражен, что обвинение выдвигает против меня такие дурацкие пустяки.

Л.Г.С.: Ну, ну, от господина прокурора зависит показать, пустяки ли это или нет. Но должен сказать, что, если у него нет в запасе ничего более серьезного, то у вас нет никаких причин волноваться. Или, быть может, эти причины глубже? Однако продолжайте, господин прокурор.

Прок.: Милорд и джентльмены! Все сказанное мною до сих пор вы вполне резонно можете считать пустяками. И конечно, если бы дело ограничилось подшучиванием молодого знатного джентльмена над бедной деревенской дурочкой, все было бы хорошо. Однако продолжим. Через три или четыре недели подсудимый обручился с молодой дворянкой хорошего рода из тех же краев. Они были равны по положению, и уже шли приготовления к свадьбе. Этот брак сулил ему счастливую и достойную жизнь. Но, по-видимому, невеста вскоре услышала о шутках, которые отпускают в округе насчет подсудимого и Энн Кларк, и сочла поведение своего возлюбленного недостойным. А поскольку имя мистера Мартина трепали в тавернах, она решила, что ее репутации наносится ущерб. И тогда, с согласия родителей, эта леди без дальнейших церемоний сообщила подсудимому, что их помолвка расторгнута. Получив это известие, подсудимый очень разозлился на Энн Кларк, видя в ней причину своего несчастья (хотя на самом деле ему следовало винить только себя). Он высказал много оскорблений и угроз в ее адрес, а при встрече оскорбил ее и ударил хлыстом. Но поскольку Энн Кларк была бедной дурочкой, невозможно было убедить ее отказаться от привязанности к нему. Она не раз бежала за ним, выражая жестами и бессвязными словами свою любовь, пока, по словам подсудимого, окончательно не отравила ему жизнь. Но поскольку дела, которыми был занят мистер Мартин, заставляли его проезжать мимо ее дома, он время от времени не мог избежать встреч с нею (что, как мне кажется, охотно сделал бы, будь у него такая возможность). Таково было положение вещей к пятнадцатому мая текущего года. В тот день подсудимый, как обычно, проезжал верхом по деревне и встретил эту молодую женщину. Но вместо того чтобы проехать мимо, как он поступал в последнее время, он остановился и сказал ей несколько слов – что явно ее обрадовало, – а затем ускакал. И с того дня ее нигде не могли найти, хотя велись тщательные поиски. Когда подсудимый в следующий раз проезжал по ее улице, родные Энн Кларк спросили у него, не знает ли он ее местонахождение, на каковой вопрос он ответил отрицательно. Они выразили свои опасения, что ее слабый рассудок совсем расстроился из-за оказанного им внимания и она могла совершить опрометчивый поступок, покусившись на свою жизнь. При этом они напомнили ему, как часто умоляли, чтобы он прекратил ее замечать, поскольку боялись, что из-за этого может случиться беда. Но он только посмеялся над их словами. Однако, несмотря на столь легкомысленную реакцию, в последнее время его поведение сильно изменилось. Поговаривали, что его явно что-то тревожит. Здесь я подхожу к эпизоду, к которому не решился бы привлечь ваше внимание, если бы он не казался мне правдивым и не был бы подтвержден свидетельскими показаниями, заслуживающими доверия. Джентльмены, по моему мнению, это убедительный пример того, как Бог карает за убийство и за пролитую кровь невинных.

Здесь господин прокурор сделал паузу и начал перекладывать свои бумаги. Это показалось удивительным и мне, и остальным, поскольку он был человеком, которого нелегко смутить.

Л.Г.С.: Итак, господин прокурор, что же это за эпизод?

Прок.: Милорд, он весьма странный, и надо сказать, что ничего подобного не было ни на одном из судебных процессов, в которых я принимал участие. Короче говоря, джентльмены, мы представим вам свидетельские показания, согласно которым Энн Кларк видели после пятнадцатого мая. Причем в то время, когда ее видели, она не могла быть живым человеком.

После этих слов люди стали перешептываться, в зале послышались смешки, и суд призвал публику к порядку.

Л.Г.С.: Господин прокурор, вы могли бы приберечь эту историю на Рождество, которое будет через неделю, и пугать ею своих горничных и кухарку. (Народ в зале снова развеселился, и подсудимый тоже.) О господи, друг мой, что за вздор вы несете! Привидения, рождественские джиги и веселая компания в таверне – и это когда на карту поставлена человеческая жизнь! (Подсудимому.) А я бы на вашем месте, сэр, не слишком веселился – ведь вы были доставлены сюда не для этого. Кроме того, насколько я знаю господина прокурора, у него обязательно припасен какой-нибудь сюрприз. Продолжайте, господин прокурор. Быть может, мой тон был слишком резким, но вы должны признать, что ваше выступление несколько необычно.

Прок.: Никто не знает это лучше меня, милорд, и сейчас я сменю тему. Я поведаю вам, джентльмены, что тело Энн Кларк было найдено в июне месяце в пруду, с перерезанным горлом; что нож, принадлежащий подсудимому, был найден в том же пруду; что подсудимый делал попытки достать из воды вышеупомянутый нож; что коронерское дознание вынесло вердикт против подсудимого и что поэтому его следовало судить в Эксетере. Но поскольку от его имени было подано прошение, в котором говорилось, что в его родных краях невозможно найти непредубежденное жюри присяжных, подсудимому была оказана исключительная милость: его судебный процесс перенесли в Лондон. А теперь мы приступаем к вызову свидетелей для дачи показаний.

Затем был доказан факт знакомства подсудимого с Энн Кларк, а также представлены материалы коронерского дознания. Я опускаю эту часть судебного процесса, так как она не представляет особого интереса.

Следующей вызвали и привели к присяге Сару Арскотт.

Прок.: Каков ваш род занятий?

С.: Я хозяйка «Новой Гостиницы» в...

Прок.: Вы знаете подсудимого?

С.: Да, он часто у нас бывал с тех пор, как впервые пришел на Рождество в прошлом году.

Прок.: Вы знали Энн Кларк?

С.: Да, очень хорошо.

Прок.: Опишите ее внешность.

С.: Она была очень низенькой, коренастой женщиной. Не знаю, что еще сказать.

Прок.: Она была красивой?

С.: Нет, вовсе нет. Она была очень некрасивой, бедное дитя! У нее было большое лицо и очень плохой, жабий цвет лица.

Л.Г.С.: Жабий?

С.: Милорд, прошу прощения, но я слышала, как сквайр Мартин говорил, что она похожа на жабу. И так оно и было.

Прок.: Расскажите присяжным о том, что произошло между вами и подсудимым в прошлом мае?

С.: Сэр, дело было так. Было около девяти часов вечера (это когда Энн не вернулась домой), и я занималась работой по дому. В гостинице никого не было, кроме Томаса Снелла, и погода была очень плохой. Вошел сквайр Мартин и спросил чего-нибудь выпить, и я, шутки ради, спросила его: «Сквайр, вы ищете свою возлюбленную?» И тут он вскинулся и закричал, чтобы я не употребляла таких выражений. Это меня изумило, так как мы с ним постоянно шутили насчет нее.

Л.Г.С.: Насчет кого?

С.: Насчет Энн Кларк, милорд. Мы не слышали новости о его помолвке с молодой леди, а то бы я, конечно, вела себя повежливей. В общем, я ничего не сказала в ответ. Но так как я немного обиделась, то начала тихонько напевать ту песню, под которую они танцевали, когда встретились в первый раз. Он постоянно насвистывал эту мелодию, когда ехал по улице, и я очень часто ее слышала: «Мадам, хотите со мной погулять, со мной поболтать?» И случилось так, что мне понадобилась какая-то вещь на кухне. Я пошла туда и все время продолжала петь, теперь уже громче. И когда я была на кухне, мне вдруг показалось, что кто-то отвечает с улицы. Однако я не была уверена, так как дул сильный ветер. И тогда я перестала петь и ясно услышала: «Да, сэр, я с вами хочу погулять, хочу поболтать». И я узнала голос Энн Кларк.

Прок.: Как вы узнали, что это ее голос?

С.: Невозможно было ошибиться. У нее был ужасный голос, очень резкий и пронзительный, особенно когда она пыталась петь. Ни у кого в деревне не получалось ей подражать, хотя многие пытались. Итак, услышав это, я обрадовалась, потому что все мы беспокоились о ней. Хотя она и была слабоумной, у нее был добрый нрав и она была очень покладистой. И я сказала себе: «О, значит, ты вернулась, дитя?» Я побежала в переднюю комнату и, проходя мимо сквайра Мартина, сказала ему: «Сквайр, ваша возлюбленная вернулась. Мне ее позвать?» С этими словами я пошла открывать дверь, но сквайр Мартин вцепился в меня, и мне показалось, что он сошел с ума. «Не делай этого, женщина! – кричал он. – Ради бога!» Его всего трясло. Тут я рассердилась и спросила: «Как, вы не рады, что бедное дитя нашлось?» Затем я позвала Томаса Снелла и сказала: «Сквайр меня не отпускает, так что ты открой дверь и впусти ее». Томас Снелл пошел и открыл дверь, и в комнату ворвался ветер и опрокинул две свечи – единственные, что были у нас зажжены. Сквайр Мартин отпустил меня и, кажется, упал на пол. Мы были в темноте, и прошла минута-другая, прежде чем я снова зажгла свечу. А пока я искала на ощупь коробку спичек, я, кажется, услышала чьи-то шаги по полу. И я уверена, что слышала, как открылась и закрылась дверца большого шкафа, который стоит в этой комнате. Когда я снова зажгла свет, то увидела, что на скамье сидит сквайр Мартин, белый как мел и весь в поту. Похоже, он был в обмороке. Я собиралась помочь ему, но вдруг увидела, что из дверцы шкафа торчит что-то вроде куска платья. И тут я вспомнила, что вроде бы слышала, как эта дверца закрылась. Мне подумалось, что кто-то вбежал в комнату, когда погас свет, и прячется в шкафу. Тогда я подошла поближе, чтобы посмотреть. Оттуда торчал кусок черного плаща, а под ним – край коричневого платья. Очень низко, как будто этот человек присел в шкафу.

Прок.: Как вы думаете, что это было?

С.: Я приняла это за женское платье.

Прок.: Вы могли бы предположить, кому оно принадлежало? Вы знали кого-нибудь, кто носил такое платье?

С.: Это была обычная материя, насколько я смогла рассмотреть. Я видела много женщин из нашего прихода в платьях из такой же материи.

Прок.: Это было похоже на платье Энн Кларк?

С.: Она обычно носила такое платье, но я не могу показать под присягой, что это принадлежало ей.

Прок.: Вы заметили еще что-нибудь в этой связи?

С.: Я заметила, что оно очень мокрое на вид, но ведь на улице шел дождь.

Л.Г.С.: Вы пощупали его, мадам?

С.: Нет, милорд, мне не хотелось к нему прикасаться.

Л.Г.С.: Не хотелось? Вы такая неженка, что боитесь прикоснуться к мокрому платью?

С.: На самом деле, милорд, я не могу это объяснить. Но у него был отвратительный вид.

Л.Г.С.: Ладно, продолжайте.

С.: Затем я снова позвала Томаса Снелла и попросила подойти ко мне. Я хотела, чтобы он помог поймать того, кто выйдет, когда я открою дверцу шкафа. «Потому что там кто-то прячется, – сказала я, – и мне бы хотелось знать, что ей нужно». И тут сквайр Мартин завопил и выбежал из дома в темноту, а я почувствовала, как дверца шкафа, которую я придерживала, толкает меня. Томас мне помогал, но как мы ни старались удержать ее закрытой, это нам не удалось.

Л.Г.С.: И кто же оттуда вышел – мышь?

С.: Нет, милорд, оно было больше мыши, но я не смогла хорошенько рассмотреть, что это было. Оно очень быстро пробежало по полу и выскочило в дверь.

Л.Г.С.: И все-таки, как оно выглядело? Это было человеческое существо?

С.: Милорд, я не знаю, что это было. Могу лишь сказать, что оно бежало очень низко и было темного цвета. Мы оба испугались, и Томас Снелл, и я, но поспешили за ним к двери, которая осталась открытой. Мы выглянули, но было так темно, что мы ничего не увидели.

Л.Г.С.: А на полу не было следов? Какой у вас там пол?

С.: Он выложен плитками и посыпан песком, милорд. На нем остались мокрые следы, но мы не могли разобрать, чьи они – ни Томас Снелл, ни я. К тому же, как я уже сказала, была премерзкая погода.

Л.Г.С.: Ну что же, лично я не могу себе представить (хотя история, которую она рассказывает, действительно странная), что вы будете делать с этими свидетельскими показаниями.

Прок.: Милорд, мы представили эти показания, чтобы продемонстрировать подозрительное поведение подсудимого сразу же после исчезновения убитой. И мы просим жюри присяжных обратить внимание на этот факт, а также на упоминание о голосе, который слышали у дома.

Затем подсудимый задал несколько вопросов, не слишком существенных, и следующим был вызван Томас Снелл. Его показания совпадали с показаниями миссис Арскотт, и он добавил следующее.

Прок.: Что-нибудь произошло между вами и подсудимым в течение того времени, когда миссис Арскотт не было в комнате?

Т.: У меня был кусок в кармане.

Прок.: Кусок чего?

Т.: Кусок табака, сэр, и мне захотелось выкурить трубочку. Я нашел трубку на каминной доске, а поскольку это был целый кусок, а я забыл свой нож дома, и у меня не так уж много зубов, чтобы откусить кусочек, в чем ваша светлость и кто угодно может убедиться...

Л.Г.С.: О чем толкует этот человек? Ближе к делу, приятель! Ты думаешь, мы собрались здесь для того, чтобы смотреть на твои зубы?

Т.: Нет, милорд, боже упаси! Я знаю, что у вашей светлости есть занятие получше, да и зубы, надо думать, получше моих.

Л.Г.С.: О господи, что за несносный человек! Да, у меня в самом деле зубы получше, и ты это почувствуешь, если не будешь говорить по делу.

Т.: Я смиренно прошу прощения, милорд, но так оно и было. Вот я и решил, не видя в том вреда, попросить сквайра Мартина одолжить мне его нож, чтобы отрезать табаку. Он поискал сначала в одном кармане, потом в другом, но ножа не было. Тут я и говорю: «Как, вы потеряли свой нож, сквайр?» – и он встает и снова проверяет карманы, а потом садится да как застонет! «О господи, – говорит он, – наверно, я оставил его там!» Он сидел, обхватив голову руками и не замечая меня. А потом миссис Арскотт вернулась из кухни.

Когда Томаса Снелла спросили, не слышал ли он голос, который пел у дома, он ответил: «Нет». Правда, дверь в кухню была закрыта и дул сильный ветер. Но он подтвердил, что голос Энн Кларк ни с чем не спутаешь.

Затем вызвали мальчика, Уильяма Реддэвея, примерно тринадцати лет, и выяснилось, что он знает, что такое присяга. Тогда его подвели к присяге. Он дал свидетельские показания о том, что случилось через неделю после событий в «Новой гостинице».

Прок.: Итак, дитя, не бойся. Никто здесь не причинит тебе вреда, если ты будешь говорить правду.

Л.Г.С.: Да, если он скажет правду. Но помни, мальчик, что ты стоишь перед лицом великого Бога, у которого ключи от ада, и перед нами, королевскими офицерами, у которых ключи от Ньюгейта. И помни также, что тут решается вопрос о жизни человека. Если ты солжешь и из-за этого ему будет вынесен смертный приговор, то ты будешь все равно что убийца. Так что говори правду.

Прок.: Расскажи жюри присяжных то, что знаешь. Где ты был вечером двадцать третьего мая?

Л.Г.С.: Вряд ли такой мальчуган способен различать дни. Ты можешь вспомнить этот день, мальчик?

У.: Да, милорд, это было за день до нашего праздника, на котором я потратил свой шестипенсовик. А еще это было за месяц до Дня святого Иоанна Крестителя^[90].

Один из присяжных: Милорд, нам не слышно, что он говорит.

Л.Г.С.: Он говорит, что запомнил этот день, потому что это было за день до их праздника, на котором он потратил шестипенсовик. Поставьте его вон на тот стол. Итак, дитя, где ты тогда был?

У.: Пас коров на пустоши. Я сидел там около шести часов вечера под кустом дрока у пруда, а подсудимый очень осторожно подошел к пруду, все время озираясь. В руке у него был длинный шест, и он долго прислушивался, а потом начал тыкать шестом в воду. Так как я был у самой воды, ярдах в пяти, то услышал, как шест наткнулся на что-то, и послышалось хлюпанье. Подсудимый выронил шест, бросился на землю и начал как-то странно кататься, зажав руками уши. А через какое-то время он встал и крадучись ушел.

Когда мальчика спросили, общался ли он с подсудимым, Уильям ответил.

У.: Да, за день-два до того подсудимый спросил меня, не видел ли я нож. Дескать, он слышал, что я постоянно бываю на пустоши. Он пообещал дать шестипенсовик, если я его найду этот нож. Я ответил, что не видел, но поспрашиваю о нем. Тогда он сказал, что даст мне шестипенсовик за то, чтобы я ничего не говорил, и дал его.

Л.Г.С.: Это тот шестипенсовик ты истратил на празднике?

У.: Да, с вашего позволения, милорд.

Когда Уильяма спросили, не заметил ли он чего-нибудь особенного в пруду, он ответил.

У.: Нет. Разве что вода стала очень плохо пахнуть, и коровы не хотели ее пить за несколько дней до того.

Когда его спросили, не видел ли он подсудимого и Энн Кларк вместе, он расплакался, и долгое время не могли добиться, чтобы он говорил членораздельно. Пастор этого прихода, мистер Мэтьюз, оказавшийся в зале, успокоил мальчика, и ему снова задали этот вопрос. Он ответил, что после прошлого Рождества несколько раз видел Энн Кларк, которая ждала подсудимого на пустоши.

Прок.: Ты видел ее близко и уверен, что это была она?

У.: Да, совершенно уверен.

Л.Г.С.: А почему ты так уверен, дитя?

У.: Потому что она подпрыгивала и хлопала руками, как гусыня крыльями. И потом ее фигуру ни с кем не спутаешь.

Прок.: Когда ты видел ее в последний раз?

После этого вопроса свидетель снова начал плакать и ухватился за мистера Мэтьюза, который уговаривал его не бояться. И наконец мальчик рассказал свою историю. Это было за день до праздника, в тот вечер, о котором он уже говорил. После того как ушел подсудимый, Уильяму пора было домой, так как уже стемнело. Но он еще несколько минут прятался за кустом, опасаясь, что его может заметить подсудимый. И вдруг увидел, как на дальнем краю пруда из воды выходит что-то темное и поднимается на берег. А когда он смог ясно разглядеть это на фоне неба, оно стояло и хлопало руками. Затем оно очень быстро побежало в ту сторону, куда удалился подсудимый. Когда мальчика спросили, кто это был, он показал под присягой, что это не мог быть никто иной, кроме Энн Кларк.

Затем вызвали его хозяина, который показал под присягой, что в тот вечер мальчик вернулся домой очень поздно и его за это бранили, а также что он был потрясен, но не мог объяснить причину.

Прок.: Милорд, мы закончили со свидетелями обвинения.

Затем лорд главный судья предложил подсудимому выступить в свою защиту, что тот и сделал – правда, довольно кратко и сильно запинаясь. Он выразил надежду, что жюри не станет лишать его жизни из-за свидетельских показаний сельских жителей и детей, которые верят любым праздным басням. Еще он сказал, что на этом суде к нему относятся с предубеждением. Но тут лорд главный судья перебил подсудимого, напомнив, что ему оказана небывалая милость: ведь его судебный процесс перевели из Эксетера. Признав это, подсудимый уточнил, что имел в виду другое. Дело в том, сказал он, что с тех пор, как он доставлен в Лондон, не были приняты меры, чтобы оградить его от посягательств на его покой. После этого заявления лорд главный судья велел вызвать начальника тюрьмы и расспросил его о содержании подсудимого под стражей, но не смог найти ничего предосудительного. Правда, по словам начальника, тюремщик сообщил ему, что видели какую-то особу, которая стояла под дверью камеры подсудимого либо поднималась к ней по лестнице. Однако исключена всякая возможность проникновения этой особы в камеру. Далее начальника спросили, что это была за особа, но он лично ее не видел и мог говорить лишь с чужих слов, что не дозволено в суде. А когда подсудимого спросили, имел ли он в виду именно это, тот ответил отрицательно. Нет, он ничего об этом не знает. Но это очень жестоко, добавил он – не давать человеку ни минуты покоя, когда от этого зависит его жизнь. Однако было замечено, что он слишком поспешно ответил «нет». Больше подсудимый ничего не сказал и не стал вызывать свидетелей. После этого главный прокурор обратился к жюри с речью. [Имеется полный отчет о том, что он сказал. Если бы позволило время, я привел бы тот отрывок, в котором он останавливается на предполагаемом появлении покойной. При этом он цитирует некоторые древние авторитеры – например «De cura pro mortuis gerenda»^[91] святого Августина (любимый справочник по сверхъестественному у старых писателей), а также кое-что из Гленвиля.^[92]]

Затем лорд главный судья подытожил для жюри свидетельские показания. И опять-таки в его речи не содержится ничего, что стоило бы здесь привести. Однако на него, естественно, произвел впечатление необычайный характер свидетельских показаний, и он сказал, что никогда не слышал в суде ничего подобного. Правда, ничто в законе, добавил он, не указывает на то, что их нужно отвергнуть. Жюри должно само решить, верит ли оно этим свидетелям или нет.

После очень краткого совещания жюри огласило свой вердикт: «Виновен».

Подсудимому был вынесен смертный приговор. Его должны были повесить в цепях на виселице возле того места, где было совершено преступление. Казнь была назначена на 28 декабря сего года – День избиения младенцев.

После этого подсудимый, судя по всему пребывавший в отчаянии, попросил у лорда главного судьи, чтобы его родным разрешили приходить к нему в тот короткий период, который ему отпущен на земле.

Л.Г.С.: Да, конечно, ради бога – но только в присутствии тюремщика. И пусть Энн Кларк тоже к вам приходит, я не имею ничего против.

При этих словах подсудимый вспылил и крикнул его светлости, чтобы тот не издевался над ним. А его светлость очень сердито ответил, что трусливый и жестокий убийца, у которого не хватает мужества принять кару за свое злодеяние, не заслуживает снисхождения.

Л.Г.С.: И я надеюсь, что она будет с вами днем и ночью до самого вашего конца.

Затем подсудимого увели (насколько я видел, он был в обмороке), и заседание суда закончилось.

Я не могу не заметить, что в течение всего времени, пока длился суд, подсудимый казался более беспокойным, чем обычно бывает даже на уголовных процессах. Например, он пристально вглядывался в людей и постоянно резко оборачивался, словно кто-то мог стоять у него за спиной. В зале суда было удивительно тихо и (хотя это вполне естественно в такое время года) очень мрачно и темно. Вскоре после двух часов дня пришлось внести зажженные свечи – и это притом, что в городе еще не было тумана.

* * *

Несколько молодых людей, недавно дававших концерт в вышеупомянутой деревне, сообщили мне весьма любопытные сведения. Очень холодный прием был оказан песне, о которой говорилось в этом рассказе: «Мадам, хотите со мной погулять?» На следующее утро в ходе беседы музыкантов с местными жителями выяснилось, что эта песня вызывает непреодолимое отвращение. Кажется, в Северном Тоутоне дело обстоит иначе, но здесь считается, что эта песня приносит неудачу. Однако никто понятия не имеет, откуда взялось подобное предубеждение.

Мистер Хамфриз и его наследство^[93]

Полтора десятка лет назад, то ли в конце августа, то ли в начале сентября, у станции Уилсторп, что в восточной Англии, остановился поезд, и из вагонов потянулась публика. В числе прочих на платформе оказался довольно высокий молодой человек в меру приятной наружности. Он нес с собой чемоданчик и какие-то бумаги, увязанные и пакет. Судя по тому, как озабоченно он оглядывался, вы бы предположили, что его кто-то должен встретить, и не ошиблись бы. Навстречу приезжему шагнул начальник станции, замер, будто что-то припоминая, затем обернулся и махнул рукой дородному важному джентльмену с круглой бородкой, не без растерянности озиравшему поезд.

– Мистер Купер, – прокричал начальник станции, – мистер Купер, похоже, это тот джентльмен, который вам нужен. – И тут же, обращаясь к пассажиру: – Мистер Хамфриз, сэр? Рад приветствовать вас в Уилсторпе. Из усадьбы пришла тележка за вашим багажом, а вот мистер Купер – да вы уж, наверно, сами догадались.

Приблизившийся тем временем мистер Купер приподнял шляпу и обменялся с гостем рукопожатием.

– От души рад, – заговорил он, – в чем присоединяюсь к мистеру Палмеру. Мне следовало бы первым сказать вам «добро пожаловать», мистер Хамфриз, но что поделаешь, не имел удовольствия знать вас в лицо. Пусть ваше пребывание среди нас станет воистину красным днем календаря, сэр.

– Весьма благодарен вам, мистер Купер, за ваши добрые пожелания и мистеру Палмеру также. Надеюсь, что нынешняя... смена жильца, несомненно для всех вас весьма огорчительная, не причинит неприятностей тем, с кем мне предстоит иметь дело.

Сознавая, что выбрал не самые удачные выражения, мистер Хамфриз умолк, и паузу заполнил мистер Купер:

– В этом не сомневайтесь, мистер Хамфриз. Беру на себя смелость заверить вас, сэр, что теплый прием вам всюду обеспечен. А если вы предполагаете, что смена владельца повлечет за собой ущемление чьих-либо интересов, то ваш покойный дядюшка... – Тут мистер Купер в свою очередь смутился и замолчал, уступая вмешательству то ли собственного внутреннего голоса, то ли голоса мистера Палмера, который, громко откашливаясь, спросил у Хамфриза его билет. Собеседники покинули станцию и по предложению Хамфриза пешком направились в дом Купера, где их ждал завтрак.

Теперь опишу, весьма кратко, что связывало друг с другом представленных вам персонажей. Дело в том, что на Хамфриза неожиданно свалилось наследство: усадьба его покойного дяди, которую племянник ни разу в жизни не видел, равно как и самого дядюшку. Хамфриз был человек немалых дарований, добродушный и одинокий как перст. Последние четыре-пять лет он состоял на правительственной службе. Получаемые при этом доходы были далеки от той суммы, которая позволила бы Хамфризу, как ему желалось, осесть в деревне. Если бы не гольф и не занятия садоводством, мистер Хамфриз, при его склонности к наукам и некоторой робости характера, вообще не выходил бы из дому. В тот день, о котором я веду рассказ, он собрался впервые посетить Уилсторп и обсудить с мистером Купером, управляющим имением, некоторые неотложные дела. Вы спросите, почему впервые, ведь правила приличия требовали его непременного присутствия на дядюшкиных похоронах? Ответ прост: кончина дяди застала племянника за границей и его не успели вовремя разыскать. А потом спешить было же некуда, так что поездка откладывалась до того момента, когда к его прибытию все будет готово. И вот наконец он в уютном доме мистера Купера (напротив пастората) и знакомится с приветливо улыбающимися миссис и мисс Купер.

В ожидании завтрака хозяева пригласили Хамфриза в гостиную, где он, сидя на нарядном стуле, потихоньку покрывался испариной под пристальными изучающими взглядами.

– Дорогая, я говорил уже мистеру Хамфризу, – начал мистер Купер, – что, как я надеюсь и верю, его пребывание здесь, среди нас, в Уилсторпе, воистину станет красным днем календаря.

– Разумеется, – от души подхватила миссис Купер, – только пусть таких дней будет много-много.

Мисс Купер добавила пару слов в том же роде, после чего Хамфриз позволил себе игриво заметить, что раз так, то остается отметить красным весь календарь до конца. Шутку не то чтобы вполне поняли, но встретили дружным смехом. Пришло время садиться за стол.

– Знакома ли вам хоть сколько-нибудь эта часть страны, мистер Хамфриз? – после короткой паузы спросила миссис Купер. Вступление оказалось удачным.

– К сожалению, должен признаться, нисколько. Но то, что я успел увидеть из окна поезда, мне понравилось.

– Оно и неудивительно. Временами мне даже кажется, что красивей мест не бывает; да и скучать здесь не приходится. Вот только вы чуть-чуть опоздали с приездом: пропустили самые лучшие вечеринки в саду.

– Да что вы говорите, какая жалость! – произнес Хамфриз с облегчением в душе, а затем, чувствуя, что тема не исчерпана, добавил: – Но как бы то ни было, миссис Купер, даже если бы я поторопился, участвовать все равно бы не смог. Недавняя кончина моего бедного дядюшки, знаете ли...

– Боже мой, мистер Хамфриз, и как у меня язык повернулся сказать такое! – (На лицах мистера и мисс Купер тоже выразилось раскаяние.) – Что вы только могли обо мне подумать! Мне так жаль; простите, очень вас прошу.

– Ну что вы, миссис Купер, все в порядке, уверяю вас. Не стану притворяться, будто смерть дяди – большой удар для меня, я ведь ни разу его не видел. Я всего лишь хотел сказать, что из соображений приличия мне, наверное, следует на время отказаться от подобных празднеств.

– Это очень любезно, что вы меня успокоили. Не правда ли, Джордж, мистер Хамфриз очень любезен? Вы в самом деле меня простили? Но подумать только! Вы даже ни разу не встречались с бедным мистером Уилсоном?

– Ни разу в жизни; не только не встречался, но даже писем не получал. Кстати, это я должен просить у вас прощения. Я еще не поблагодарил вас за хлопоты, разве что в письме, а вам ведь пришлось потрудиться, чтобы нанять для меня слуг.

– Пустяки, мистер Хамфриз; но прислуга, мне думается, вас устроит. Дворецкий и экономка – муж и жена. Мы их знаем уже не первый год – очень милая пара, порядочные люди. А за тех, кто будет работать на конюшне и в саду, без сомнения, готов поручиться мистер Купер.

– Да-да, мистер Хамфриз, люди надежные. Главный садовник – единственный, кто остался со времени мистера Уилсона. Вам, конечно, известно из завещания вашего дяди, что он обеспечил большую часть слуг, поэтому они смогли удалиться от дел. А экономка с дворецким как нельзя лучше должны соответствовать вашим запросам, жена права.

– Вселяться можно хоть сию минуту, мистер Хамфриз, я ведь понимаю, вам этого хочется, – продолжала миссис Купер. – В доме найдется все, что вам нужно; конечно, кроме общества – с этим, увы, сложнее. Но, по нашему разумению, вы намереваетесь въехать как можно скорее. Если я ошибаюсь, то тем лучше: вы останетесь здесь, чему мы будем очень рады.

– В этом я не сомневаюсь, миссис Купер, и очень вам признателен. Но я предпочитаю окунуться сразу и с головой. К одиночеству я привык. Вечера есть чем занять – бумаги, книги и все прочее, – так что скука мне в ближайшее время не грозит. Я подумал, что если мистер Купер сможет сегодня оторваться от дел и показать мне дом и парк...

– А как же, разумеется, мистер Хамфриз. Я в вашем распоряжении в любое время дня и ночи.

– Ты хотел сказать, папа, только до обеда, – вмешалась мисс Купер. – Не забудь, что мы идем к Браснеттам. И кстати, ключи от сада все у тебя?

– Вы большой знаток садоводства, мисс Купер? Может быть, вы скажете мне заранее, что я застану в усадьбе по этой части?

– О, какой там большой знаток, мистер Хамфриз! Просто я очень люблю цветы. А здешний сад... что ж, я часто повторяю: немножко стараний, и он будет выглядеть просто чудесно. Сейчас он очень старомодный, там полно кустарников. Имеется, кроме того, старинный храм и лабиринт.

– В самом деле? Вы его исследовали, наверно?

– Не-е-ет. – Мисс Купер поджала губы и затрясла головой. – Мне хотелось, очень хотелось, но старый мистер Уилсон всегда держал его на замке. Он даже леди Уордроп туда не пускал. Она живет здесь поблизости, в Бентли, – вот она действительно большой знаток садоводства. Я потому и спросила отца, все ли у него ключи.

– Вот оно что. Не сомневайтесь, я туда загляну, а когда изучу все ходы и выходы, то и вам покажу.

– О, благодарю вас, мистер Хамфриз! Ну, держитесь теперь, мисс Фостер. Это дочка нашего приходского священника, сейчас их нет – уехали отдыхать. Милейшие люди. У нас с ней спор: кто первой заберется в лабиринт; без конца друг друга поддразниваем.

– Садовые ключи, видимо, хранятся в доме, – возвестил мистер Купер, изучая большую связку. – В библиотеке мне попадалось множество ключей. А теперь, если вы готовы, распрощаемся с дамами – и вперед, на разведку.

Покинув дом мистера Купера, Хамфриз ощутил себя диковинкой, выставленной напоказ: не то чтобы вокруг собралась толпа, но досужих поселян, которые украдкой на него косились и в знак приветствия касались своих шляп, он встречал вдоль деревенской улицы на каждом шагу. Чуть позже, у ворот парка, они с мистером Купером обменялись несколькими словами с женой привратника, а затем и с самим привратником, приводившим в порядок дорожку. Но буду краток. До дома оставалось еще около полумили, и Хамфриз воспользовался случаем, чтобы задать своему спутнику несколько вопросов о покойном дяде. Заставить мистера Купера разговориться оказалось нетрудно.

– Да, подумать только (как говорила недавно моя супруга), вы ведь ни разу даже не виделись с покойным джентльменом. И все же вы, думаю, не обидитесь, если я позволю себе сказать, что семейного сходства между вами почти не заметно. Я не имею в виду ничего плохого – боже упаси. Послушайте, что он был за человек. – Мистер Купер внезапно встал как вкопанный и в упор воззрился на Хамфриза. – Каков он был по сути, так сказать. Это был самый настоящий, законченный ипохондрик. В этом слове он весь. Да, сэр, ипохондрик до мозга костей. Что бы ни творилось вокруг, его это не интересовало. Я, помнится, взял на себя смелость послать вам вырезку из местной газеты – несколько слов, которые я посвятил кончине вашего почтенного родственника. Если не ошибаюсь, в тех же выражениях он описан и там. Но, мистер Хамфриз, – продолжал Купер, для пущей выразительности тыча собеседника в грудь, – не сочтите, что я позволил себе умалить достоинства – поистине выдающиеся – вашего уважаемого дяди и моего незабвенного нанимателя. Честен, искренен, неизменно великодушен – таков он был, мистер Хамфриз. Доброе сердце и щедрая рука. Но была одна слабость: это его злосчастное здоровье, а точнее будет сказать, нездоровье.

– Ах так? Бедняга. Выходит, его донимала какая-то хвороба? Но ведь главная причина его смерти, как я понял, старость?

– Вот именно, мистер Хамфриз, вот именно. Последние искры потухающего огня, – Купер сопроводил свои слова уместным, по его мнению, жестом, – слабые колебания остановившегося маятника. Но на ваш первый вопрос я должен ответить отрицательно. Угасание жизненных сил? Да. Болезни? Нет, если не считать несносного кашля. Но вот мы и дома. Что скажете, мистер Хамфриз: не правда ли, красивое зрелище?

В целом дом заслуживал такого эпитета, правда некоторые сомнения вызывали его странные пропорции. Это было необычно вытянутое в высоту строение из красного кирпича, с гладким аттиком, который почти целиком скрывал крышу. Создавалось впечатление, что перед вами перебравшийся на лоно природы городской дом: бросались в глаза цоколь и довольно высокая лестница перед парадной дверью. Наличие флигелей оправдало бы внушительную высоту главного корпуса, но они отсутствовали. Конюшни и прочие службы были скрыты деревьями. Хамфриз предположительно датировал постройку 1770 годом.

Дворецкий и кухарка (она же экономка), средних лет пара, дождавшись нового хозяина, распахнули перед ним двери. Хамфризу уже было известно, что фамилия их Калтон. Нескольких минут разговора хватило, чтобы у Хамфриза сложилось самое благоприятное впечатление о внешности и манерах Калтонов. Было решено, что назавтра дворецкий покажет ему столовое серебро, а также винный погреб, а с экономкой предстояло обсудить вопросы, касавшиеся белья, постельных принадлежностей и прочего подобного – что требуется и что имеется в наличии. Отпустив пока Калтонов, Хамфриз и Купер приступили к осмотру дома. Его топография к дальнейшему ходу нашей истории никакого отношения не имеет. В первом этаже имелись прекрасные просторные комнаты; особенно понравилась библиотека, размерами не уступавшая столовой. Три ее высоких окна выходили на восток. Спальня, приготовленная для нового владельца, помещалась во втором этаже, непосредственно над библиотекой. Стены украшало множество старых картин, среди них встречались и по-настоящему ценные. Ни единого нового предмета обстановки Хамфризу на глаза не попалось, равно как и ни одной книги, изданной позднее XVIII века. Ознакомившись с теми немногими изменениями, какие внес в интерьер дома его последний владелец, а также с сиявшим свежими красками дядюшкиным портретом (он висел в гостиной), Хамфриз вынужден был согласиться с Купером, что едва ли в личности предшественника обнаружит что-либо для себя притягательное. Ему грустно было сознавать, что он не испытывает должной печали – он dolebat se dolere non posse^[94] – при мысли о кончине того, кто, сознательно или невольно, сделал столь многое для счастья своего неведомого племянника, а Хамфриз чувствовал, что Уилсторп как раз то место, где ему суждено счастье, а уж о библиотеке Уилсторпа и говорить нечего.

Настало время перейти в сад; пустые конюшни подождут, прачечная тоже. Итак, в сад они и направили стопы и вскоре убедились в правоте мисс Купер, утверждавшей, что усилия окупятся здесь сполна. Прав был и мистер Купер, сохранивший в штате прежнего садовника. Нетрудно было усомниться в том, что покойный мистер Уилсон придерживался новейших взглядов на садовое искусство, – более того, можно было с уверенностью утверждать обратное. Но все указывало на то, что владелец сада – человек знающий, а инвентарь и оборудование были превосходны. Купера привело в восторг как нескрываемое удовольствие Хамфриза, так и дельные замечания, которые тот время от времени ронял.

– Вижу, у вас подход, так сказать, профессиональный; год-другой, и вы устроите здесь царский вертоград. Жаль, нет Клаттерема – это наш главный садовник. Он пришел бы, да вот беда – у его сына жар! Послушать бы ему, как вам здесь понравилось.

– Да, вы мне говорили, что он сегодня не сможет прийти, и я ему сочувствую. Побеседуем завтра, времени у нас достаточно. А что там за белое здание на насыпи, по ту сторону лужайки? Храм, о котором упоминала мисс Купер?

– Совершенно верно, мистер Хамфриз, – храм Дружбы. Сооружен дедом вашего покойного дяди, мрамор привезен специально из Италии. Не хотите ли заглянуть? Оттуда открывается красивый вид на парк.

Сооружение, в общих чертах похожее на храм Сивиллы в Тиволи, только значительно уступавшее последнему размерами, было увенчано куполом. Вделанные в стену рельефы с античных надгробий, как и все прочее, самым приятным образом напоминали о достопримечательностях континента. Купер извлек из кармана ключи и не без труда открыл тяжелую дверь. За исключением красивого плафона, внутри не оказалось ничего достойного внимания. Большую часть помещения занимала груда круглых каменных блоков. Сверху на каждом из них было выбито по одной-единственной букве, глубоко врезанной в слегка выпуклое тело монолита.

– Для чего это? – поинтересовался Хамфриз.

– Для чего? Нас учили, что все сущее чему-нибудь да служит, мистер Хамфриз, и блоки, что лежат перед нами, полагаю, не являются исключением. – Произнося эту поучительную тираду, мистер Купер постарался и вид принять соответствующий. – Но какова эта надобность, которой они отвечают или отвечали, я затрудняюсь вам сказать, сэр. Все, что мне известно, я могу передать в нескольких словах: считается, что эти блоки были перемещены сюда из лабиринта по распоряжению вашего покойного дяди и произошло это в те времена, когда меня еще здесь не было. А лабиринт, мистер Хамфриз...

– Ах, лабиринт! – воскликнул Хамфриз. – Совсем забыл, непременно нужно на него посмотреть. Где он?

Купер подвел его к двери и указующе воздел свою трость.

– Обратите взгляд, – начал он, слегка напоминая при этом Второго Старца из «Сусанны» Генделя:

Посмотрите туда, куда указывает моя трость, и ручаюсь, что прямо напротив места, где мы стоим, вы разглядите арку над входом в лабиринт. Это в противоположном конце тропы, по которой мы сюда взобрались. Хотите пойти туда прямо сейчас? В таком случае мне нужно будет принести из дома ключи. Если вы отправитесь первым, я через пару минут к вам присоединюсь.

Хамфриз спустился с насыпи, миновал садовый фасад дома и по дерновой тропе приблизился к арке. Он немало удивился, когда обнаружил, что лабиринт обнесен высокой стеной, а арочный проход закрыт железной решеткой с висячим замком, но тут же вспомнил, как мисс Купер говорила, что его дядя никого не пускал в эту часть сада. У решетки Хамфриз остановился. Купер не показывался. Помедлив немного и попытавшись вспомнить, откуда взят девиз, высеченный над входом: «Secretum meum mihi et filiis domus meæ»^[95], Хамфриз заскучал и начал примериваться, не удастся ли перемахнуть через стену. Очевидно было, впрочем, что пытаться не стоит, по крайней мере в новом костюме. А вот замок, такой древний, – может быть, он поддастся? Нет, вроде бы нет. И все же последний яростный пинок – и решетка стронулась, а замок пал к ногам нового хозяина. Потревожив буйно разросшуюся крапиву, Хамфриз открыл воротца и вошел.

Лабиринт, круглой формы, был устроен из кустов тиса. Живая изгородь, давно уже запущенная, разрослась вширь и ввысь далеко за отведенные ей пределы. Проходы также соответствовали своему названию только с натяжкой. Махнув рукой на царапины, сырость и укусы крапивы, Хамфриз двинулся вперед. Он утешал себя тем, что во всяком случае дорогу обратно отыщет с легкостью, поскольку за спиной у него оставался явственно различимый след. Насколько Хамфриз помнил, до сего дня ему не доводилось бывать в лабиринте. Невелика потеря, отметил он про себя. Сырость, темнота, запах помятого подорожника и крапивы – развлечение сомнительное. Но лабиринт, кажется, не из самых замысловатых. Недалеко уже (Кстати, не Купер ли там наконец появился? Нет.) и самая середина, а Хамфриз не особенно затруднял себя раздумьями при выборе дороги. Ага, вот и центр, чего уж проще.

И тут Хамфриза ожидала награда. С первого взгляда ему показалось, что центр лабиринта украшают солнечные часы, но, сдвинув в сторону густой покров ежевики и вьюнка, он обнаружил украшение не столь тривиальное: каменную колонну, достигавшую в высоту четырех футов и увенчанную металлической сферой. Медь, решил Хамфриз, судя по зеленой патине, и гравировка, к тому же красивая: контуры фигур и надписи. Беглый взгляд на фигуры убедил Хамфриза, что перед ним один из тех загадочных предметов, что прозываются небесными глобусами и, по всей видимости, для получения каких-либо сведений о небесах абсолютно непригодны. Осмотреть диковинку повнимательней Хамфризу не удалось – не хватало света (по крайней мере, в лабиринте), а кроме того, наконец послышались голос Купера и топот, напоминавший слоновий. Хамфриз крикнул управляющему, чтобы тот шел по его следам, и вскоре Купер, запыхавшийся, оказался на круглой центральной поляне. Извинениям не было конца: ключи, как выяснилось, так и не удалось найти.

– Ну вот, – произнес Купер, – вы и проникли в святая святых тайны – без проводника, не пройдя, как говорится, искуса. В эти пределы нога человека не ступала уже три-четыре десятка лет. Моя нога уж точно здесь не побывала ни разу. Да, как там говорится в старой поговорке, про ангелов, что робеют вступить? Все в точности по пословице.

Усматривать в этой ссылке заднюю мысль не стоило – краткого знакомства с Купером оказалось вполне достаточно, чтобы быть спокойным на этот счет, потому Хамфриз оставил при себе едва не слетевшую с языка реплику и просто предложил вернуться в дом попить чаю, после чего Купер сможет обратиться к своим обычным вечерним обязанностям. Оба покинули лабиринт с той же легкостью, с какой проникли в его сердцевину.

– Как вы думаете, – спросил Хамфриз по пути к дому, – почему мой дядя так тщательно запирал лабиринт?

Купер замедлил шаги, и Хамфризу показалось, что еще немного – и он разоткровенничается.

– Сказать вам, мистер Хамфриз, что у меня имеются по этому поводу хоть какие-нибудь сведения, значило бы самым безответственным образом вас обмануть. Восемнадцать лет назад, вступив в должность, я застал лабиринт в точно таком состоянии, какое вы только что наблюдали. Да и поводов для разговора об этом сооружении, насколько мне известно, никаких не представлялось, за исключением одного-единственного, а именно того, о котором моя дочь упомянула сегодня в вашем присутствии. Леди Уордроп – особа весьма достойная – письменно выразила желание быть допущенной в лабиринт. Ваш дядя показал мне записку, составленную – как и следовало ожидать – в самых любезных выражениях. «Купер, – сказал он, – я хочу, чтобы вы написали за меня ответ». Обязанности секретаря мне были не в новинку, и я отозвался: «Разумеется, мистер Уилсон. Какого содержания?» – «Вот что, передайте от меня леди Уордроп наилучшие пожелания и напишите, что, если когда-либо доступ в эту часть сада будет открыт, я почту за счастье предоставить ей первой такую возможность, но в настоящее время лабиринт под замком, и это положение не изменится еще многие годы, посему, воздержавшись от дальнейших просьб, она весьма меня обяжет». Вот и все, мистер Хамфриз, что сказано по интересующему вас поводу вашим уважаемым родственником, и добавить мне к этому нечего. Разве только, – добавил Купер после краткого молчания, – вот что: дядюшка ваш, насколько я могу судить, недолюбливал (подобная неприязнь свойственна многим по той или иной причине) своего покойного деда, того самого, кто, как я уже говорил, устроил лабиринт. Престранного нрава был человек, мистер Хамфриз, и путешественник изрядный. В ближайшую субботу вам выпадет случай взглянуть на его мемориальную доску в нашей приходской церкви; ее там вывесили, когда со дня его смерти прошло уже немало времени.

– О! А я готов был предположить, что столь вдохновенный строитель спроектировал для себя мавзолей.

– Подобное сооружение мне на глаза не попадалось; если подумать, я даже не уверен, что дедушка мистера Уилсона вообще похоронен здесь поблизости: за отсутствие склепа я, во всяком случае, готов поручиться. Как это ни странно, я бессилен пролить свет на интересующий вас вопрос. Правда, положа руку на сердце, можем ли мы утверждать, мистер Хамфриз, что эти суетные заботы для наших судеб столь важны?

На этом рассуждения мистера Купера были прерваны, потому что собеседники достигли двери дома.

Чай был подан в библиотеку, и дальнейшие речи мистера Купера коснулись предметов, наиболее в данной обстановке уместных.

– Прекрасное собрание книг! По мнению знатоков, в этой части страны подобные библиотеки можно пересчитать по пальцам. А на какие великолепные гравюры можно здесь набрести! Вспоминаю, ваш дядюшка показывал мне виды заграничных городов – зрелище захватывающее, первоклассное, скажу я вам. А рисунки, сделанные от руки, – чернила свежие, как будто нанесены вчера, а ведь это работа некоего древнего монаха, жившего не одну сотню лет назад. Я сам большой любитель литературы. На мой вкус, после тяжких дневных трудов едва ли что-нибудь сравнится с часом-другим, проведенными за книгой; куда лучше, чем убить целый вечер на визит к знакомым. Ах да, вспомнил! Если я не вернусь немедленно домой, поскольку сегодня нам как раз предстоит пойти в гости, супруга задаст мне головомойку. Я должен спешить.

– Я тоже вспомнил: если завтра мисс Купер собирается осмотреть лабиринт, нужно, чтобы его немного расчистили. Не могли бы вы дать кому-нибудь такое поручение?

– Разумеется. Завтра с утра пораньше пошлю туда пару работников с косами. Когда буду проходить мимо сторожки, отдам распоряжение, а кстати велю им пометить путь колышками или тесьмой, а то как бы нам не пришлось спешить им на выручку.

– Замечательная мысль! Так и сделайте, а я жду миссис и мисс Купер после полудня, а вас – в половине одиннадцатого.

– Уверен, им это доставит удовольствие, да и мне тоже. Спокойной ночи, мистер Хамфриз!

Хамфриз пообедал в восемь. Если бы не первый вечер в новом месте и не словоохотливое настроение Калтона, остатка вечера хватило бы, чтобы дочитать роман, купленный в дорогу. А так пришлось выслушать, что думает Калтон об окружении, а также о погоде: последняя, кажется, как обычно, соответствовала сезону, а вот первое со времен детства Калтона (проведенного именно здесь) немало переменилось, и не обязательно в худшую сторону. В особенности много выиграла по сравнению с 1870 годом сельская лавка. Теперь там можно получить, в пределах разумного, почти все, а это большое подспорье. Вдруг возникнет нужда (а так уже бывало), и он (Калтон) прямиком в лавку (если она еще не закрылась), тогда как в прежние времена приходилось одалживаться в доме священника; но если на свечи, мыло, патоку или детскую книжку с картинками, например, можно было рассчитывать, то за чем другим лучше и не соваться, а ведь в девяти случаях из десяти требуется что-нибудь вроде бутылочки виски; по крайности... Ну что же, подумал Хамфриз, книга подождет до лучших времен.

Вне всякого сомнения, лучшего места для послеобеденного отдыха, чем библиотека, и искать не стоило. Сжимая в руках свечу, а в зубах трубку, Хамфриз обошел всю комнату и изучил надписи на корешках. Такой человек, как он, не мог не заинтересоваться старинной библиотекой, а тут представлялся случай ознакомиться с книжным собранием подробно, шаг за шагом. От Купера он успел узнать, что каталог отсутствует, если не считать весьма поверхностного перечня, понадобившегося, когда официально утверждали завещание. Восхитительное занятие на зиму – составление catalogue raisonné^[96]. Не исключено, что обнаружатся и жемчужины – если верить Куперу, даже старинные манускрипты.

Обходя библиотеку, Хамфриз заподозрил (как бывает с большинством из нас в подобных местах), что большая часть собрания для чтения совершенно непригодна. Издания классиков и ведущих богословов: «Религиозные обряды» Пикара и «Харлейский сборник» – это понятно, а вот кому придет на ум взяться за Тостатуса Абуленсиса, за сочинение Пинеды об Иове или хотя бы вот за эту книжку? Хамфриз вытащил томик в четверть листа, в неряшливом переплете, от которого отлетела этикетка с заглавием, и, заметив, что его уже ждет кофе, подсел к столу. Потом машинально открыл книгу. Не исключено, что, как обычно обманутый внешностью, с приговором он поторопился. А что, если за неприглядным немым переплетом скрываются, к примеру, превосходные пьесы? Вместо этого там оказался сборник проповедей или размышлений, о происхождении которых, не имея первого листа, оставалось только гадать. Хамфриз отнес бы книгу к концу XVII века. Он переворачивал и переворачивал страницы, пока не наткнулся на запись на полях: «Притча о Злосчастье». Любопытно будет посмотреть, решил Хамфриз, хитер ли автор на выдумку.

«Довелось мне где-то слышать или прочитать, – говорилось в книге, – то ли Притчу, то ли правдивый Рассказ (пусть судит читатель) о Человеке, который, подобно Тезею и Аттической Сказке, решился вступить в Лабиринт, и Лабиринт этот был не из тех, что хитроумно устраивают в наши дни Садовые Мастера; нет, он был много обширней, а сверх того, изобиловал, как полагали многие, неведомыми Западнями и Ловушками и, главное, скрывал в себе Обитателей столь зловещих, что встреча с ними означала почти верную Гибель. Натурально, подобный опасный Замысел всегда побуждает Друзей к бесконечным Увещеваниям. “Вспомни такого-то, – говорит Брат, – как он ушел туда и не вернулся”. – “А такой-то, – вторит ему Мать, – у него хватило духу сделать лишь несколько шагов, и с того дня им овладело Безумие; он неспособен поведать о том, что ему встретилось, и навсегда забыл о ночном покое”. – “Разве тебе не говорили, – не отстает от Родных Сосед, – что за Личины выглядывают иной раз из-за Частокола и решетчатых Ворот?” Но все бесполезно; Человек решил добиваться своей Цели, и неспроста, так как не было в тех Краях ни единого дома, где у Камелька не шли бы Толки, будто в самой Сердцевине Лабиринта хранится Драгоценность столь диковинная и прекрасная, что Обладатель ее до скончания дней своих мог бы почитаться богачом, и достанется она по праву тому, кто сумеет туда пробраться. И что же? Quid multa?^[97] Искатель Приключений ступил за Врата, и весь день Близкие не имели от него вестей, лишь бессонной Ночью до них смутно донеслись отдаленные, вселявшие Ужас Крики, и более они не сомневались в том, что их Сын и Брат принадлежит отныне к Сонму тех Несчастных, кои пустились в опасный путь и потерпели Крушение. Умываясь слезами, отправились они назавтра к приходскому Причетнику просить, чтобы прозвонили в Колокол. Дорога пролегала у самых Врат Лабиринта. Друзья ускорили шаги, ибо Ужас гнал их прочь, но внезапно узрели Тело, простертое в Проходе Лабиринта. Устремившись туда (а что они при этом испытали – догадаться легко), Близкие обнаружили того, кого не чаяли уже увидеть вновь, и убедились, что он жив, хотя и погружен в Беспамятство, подобное Смерти.

II вот Скорбящие вернулись назад, исполнившись Ликованием, и всеми силами принялись возвращать Блудного Сына к жизни. Тот же, пришедши в себя и узнав об их Тревогах и о том, что привело их Утром к Вратам Лабиринта, произнес: “Вернитесь и продолжите свой Путь, ибо заодно с Драгоценностью (и он протянул им Камень воистину редкостной Красоты) обрел я нечто, от чего не знать мне Покоя ни Днем ни Ночью”. И Друзья принялись допытывать, что означают сии Слова и где Ноша, гнетущая его столь тяжко. “Здесь, со мной, – ответствовал Несчастный, – в моей Груди, и мне не избыть ее вовеки”. И, не прося о помощи Мудрецов, сами постигли Близкие, что это Воспоминания об увиденном в Лабиринте причиняют ему такие Муки. Время шло, но лишь Обрывки Фраз, оброненные в бредовом Исступлении, служили единственным ответом на мольбы Друзей поведать о происшедшем. Когда же Друзья мало-помалу исхитрились составить из Фрагментов подобие единой Картины, им стало ясно вот что.

Вначале, когда Солнце сияло ярко, их Друг шел вперед с легкой душой, достиг, не встретив никаких Препон, Центра Лабиринта и овладел Драгоценным Камнем, а потом, не чуя под собой ног, пустился в обратную Дорогу, но, застигнутый Ночью, “когда рыщут все звери лесные”, стал замечать, что некая Тварь следует за ним по соседней Аллее (так ему почудилось), “неотступно сверля его взглядом”, и что стоит ему остановиться, как Спутник замирает тоже, отчего Чувства Смельчака пришли в Смятение. В сгустившейся тьме он различал, мнилось, уже не одного, а целую стаю Преследователей – об этом говорили Шорох и Треск, не умолкавшие в Чащобе. По временам до слуха Юноши доносились приглушенные Голоса, – казалось, шепчутся между собой таинственные Обитатели Лабиринта. Но кто они были, в каком виделись Обличье – Друзья так и не узнали. Будучи же спрошен, что за Крики раздавались в Лабиринте в ночную пору (как было упомянуто выше), Искатель Приключений поведал следующее. Около Полуночи (насколько он мог судить) он услышал отдаленный Голос, звавший его по Имени, и мог бы поклясться, что это кричит его Брат. Тогда он остановился и, собрав все силы, испустил ответный Крик. Чуть позже ему подумалось, что его Голос, а вслед за тем и Эхо заглушили все прочие звуки, ибо не успела вновь воцариться Тишина, как он различил у себя за спиной Топот бегущих Ног. Устрашившись, он ударился в Бегство и до самого Рассвета не переходил на шаг. Бывало, вконец обессиленный, он бросался ничком на Землю, уповая на то, что Преследователи в Темноте его минуют, но каждый раз Топот замирал, а вместо этого раздавались Звуки, похожие на фырканье и сопение потерявших след Собак. Юноша вновь принимался петлять, ибо Ужас, затмевавший Разум, заставлял его забыть о том, что Супостатов ведет по следу Чутье. И мало этой Напасти: на каждом шагу ему мерещилась Яма или Ловушка. О них он не только слышал: немало их он видел собственными глазами и на Обочинах, и прямо посреди Аллей. Подобной Ночи (сказал он) не выпадало доселе на долю ни единому Смертному, и ни Драгоценность, которую он нес в Котомке, ни все Сокровища Индии не вознаградили бы его за перенесенные Муки.

Не стану долее толковать о Несчастьях того, кто дерзнул вступить в Лабиринт, ибо верю, что цепкий умом Читатель уловил уже задуманную мной Параллель. Не есть ли Драгоценность Лабиринта иносказательный образ того Блаженства, что обретает Человек на Стезе земных Утех, а Лабиринт не служит ли Символом бренного Мира, провозглашенного Молвой Вместилищем сего Сокровища?»

Дойдя до этого места, Хамфриз решил, что теперь самое время заняться для разнообразия пасьянсом, а что до морали притчи, то пусть автор оставит ее при себе. Хамфриз вернул книгу на полку, при этом мысленно спрашивая себя, попадался ли вышеприведенный отрывок на глаза дядюшке, а если да, то возможно ли, чтобы притча оказала необычно мощное воздействие на воображение покойника, отчего тот проникся ненавистью к лабиринтам вообще и решил запереть собственный. Немного спустя Хамфриз отправился спать.

На следующее утро новому жильцу пришлось вплотную заняться делами имения – с участием, разумеется, мистера Купера, которому излишняя словоохотливость не мешала, как выяснилось, знать свое дело до тонкостей. Он (мистер Купер) в то утро был на редкость оживлен; не забыл, между прочим, о вчерашнем распоряжении Хамфриза: работы по расчистке лабиринта уже велись, а мисс Купер нетерпеливо считала минуты. Мистер Купер выразил также надежду, что мистер Хамфриз эту ночь проспал сном праведника и что судьба и в дальнейшем не поскупится на такую же благоприятствующую погоду, как сегодня. За завтраком управляющий завел пространный рассказ о картинах, украшавших столовую, и, между прочим, указал на портрет того, кто соорудил храм и лабиринт. Хамфриз стал с интересом рассматривать картину. Портрет кисти итальянского художника был написан в те дни, когда мистер Уилсон, еще молодым человеком, посетил Рим. (И в самом деле, на заднем плане виднелся Колизей.) Обращали на себя внимание бледность и тонкость лица, а также большие глаза. В руках юноша держал свиток. На развернутой бумаге были видны план круглого сооружения – скорее всего, храма – и часть плана лабиринта. Чтобы рассмотреть чертеж получше, Хамфриз забрался на стул, но четкости рисунку не хватало, так что копировать не стоило. При этом Хамфризу пришла в голову идея начертить план своего садового лабиринта и вывесить в холле для удобства посетителей.

В тот же день он окончательно утвердился в этом намерении, потому что, сопровождая едва дождавшихся своего часа миссис и мисс Купер, так и не смог привести их в центр лабиринта. Садовники, перед тем как уйти, уничтожили разметку, и даже Клаттерем, на которого возлагались последние надежды, оказался бессилен.

– Загвоздка в том, мистер Уилсон – то есть мистер Купер, я хотел сказать, – что в лабиринтах все устроено внешне одинаково, нарочно чтобы сбить с толку. Но если вы пойдете за мной, я вас приведу куда надо. Вот смотрите, я здесь кладу свою шляпу, чтобы знать, откуда мы вышли. – Он возглавил процессию и через пять минут благополучно вывел ее к той же шляпе. – Чудное дело, – изрек он с глуповатым смешком, – голову готов прозакладывать, что положил шляпу на ежевичный куст, а теперь, извольте видеть, вдоль этой дорожки ничего и похожего на ежевику нет. Если позволите, мистер Хамфриз, – вас ведь так звать, сэр? – я кликну одного из ребят, чтобы пометил дорогу.

В ответ на громогласные призывы явился Уильям Крэк. Путь до честной компании дался ему с трудом. То его голос слышался (и сам он мелькал) на внутренней аллее, то – почти одновременно – на внешней. Как бы то ни было, он наконец присоединился к остальным. Полезного совета от него получить не удалось, и его приставили к шляпе, которую Клаттерем счел необходимым вновь поместить у отправной точки, на сей раз на земле. Но и эта стратегия победы не принесла. После без малого трех четвертей часа бесплодных блужданий Хамфризу пришлось, пространно извиняясь перед мисс Купер, протрубить отступление, так как миссис Купер явно устала и нуждалась в том, чтобы подкрепить свои силы чаем.

– Во всяком случае, пари у мисс Фостер вы выиграли, – сказал он, – в лабиринте побывали, а я обещаю без промедления составить удобный план и нанести для вас маршрут.

– Это-то и надобно, сэр, – вмешался Клаттерем, – начертить план и держать его наготове. Нехорошо будет, если кто зайдет сюда и не сможет выйти, а тем временем хлынет ливень; здесь можно плутать часами, разве что, с вашего позволения, мне сделать просеку к самому центру. Я вот что думаю: нужно свалить парочку деревьев в каждом ряду по прямой линии, чтобы середка просматривалась. Правда, это будет уже не лабиринт; не знаю, как уж вы распорядитесь.

– Нет, пока не стоит. Сперва я изготовлю план и дам вам копию. Позднее, при случае, я подумаю о том, что вы предложили.

Стыд за сегодняшнее фиаско так донимал Хамфриза, что он не утерпел и вечером предпринял еще одну попытку пробраться в центр лабиринта. Он вышел туда с первой попытки, отчего еще больше разозлился. Неплохо было бы приняться за составление плана тотчас, но уже темнело, так что не стоило и ходить за карандашом и прочими принадлежностями.

На следующее утро Хамфриз, захватив с собой доску для рисования, карандаши, циркули, чертежную бумагу и все прочее (часть необходимых вещей он позаимствовал у Куперов, а часть нашел в шкафу в библиотеке), расположился в середине лабиринта, куда добрался с той же легкостью, что и накануне вечером. Но за намеченное занятие он взялся не сразу. Теперь, когда не было уже ежевики и сорных трав, скрывавших из виду колонну и шар, открывалась возможность разглядеть последние во всех подробностях. Колонна оказалась самой обыкновенной – как в любых солнечных часах. Нельзя было сказать того же о шаре. Как уже говорилось ранее, впервые бросив взгляд на тонкую гравировку, состоявшую из фигур и надписей, Хамфриз решил, что перед ним небесный глобус, теперь же стало ясно: рисунок на сфере совсем не тот. Одна лишь знакомая фигура – крылатый змей, Дракон, – окружала шар по... экватору, сказал бы Хамфриз, если бы речь шла об обычном, земном глобусе. Зато большую часть верхней полусферы закрывали распростертые крылья непонятного существа, чья голова была скрыта кругом, соответствующим полюсу, или верхушке шара. Присмотревшись к буквам, расположенным вдоль этого круга, Хамфриз прочел слова: princeps tenebrarum^[98]. Большая область на нижней полусфере была покрыта штриховкой и обозначена как umbra mortis^[99]. Поблизости виднелась горная цепь и долина, из недр которой вздымалось пламя. Надпись гласила (для вас это неожиданность?): vallis filiorum Hinnom^[100]. Рядом с Драконом, сверху и снизу, было изображено множество фигур, похожих на обычные символы созвездий, но все же отличных от них. Так, нагой человек с дубинкой в руках назывался не Геркулесом, а Каином. Другой, до середины туловища погруженный в землю и в отчаянии простиравший руки, оказался Кореем, а не Змееносцем, а третий (который висел на своих волосах, запутавшихся в густой кроне дерева) был Авессалом. Тут же Хамфриз заметил человека в длинном одеянии и высоком колпаке; стоя в круге, он заклинал двух косматых демонов, паривших за его пределами. Заклинатель носил имя Остан-маг (персонаж, Хамфризу неизвестный). Согласно общему замыслу, здесь были собраны, по всей видимости, прародители зла (не обошлось, возможно, без влияния Данте). Хамфризу подумалось, что прадедушка в данном случае; проявил своеобразный вкус, но, впрочем, этот предмет он вывез, вероятно, из Италии и даже не потрудился рассмотреть получше. Если бы старик ценил эту диковинку, то ни за что не выставил бы ее здесь на произвол ветра и непогоды. Хамфриз постучал по шару и убедился, что он полый и с довольно тонкими стенками, потом отвернулся и углубился в свой план. Протрудившись полчаса, он решил, что без путеводной нити не обойтись, вынул моток бечевки, одолженный Клаттеремом, конец ее привязал к кольцу, укрепленному на верхушке шара, и проложил бечевку по аллеям к самому выходу. С помощью этого приспособления Хамфриз к завтраку сделал набросок, а после полудня был готов и более точный рисунок. Незадолго до чая к Хамфризу присоединился мистер Купер. План заинтересовал его чрезвычайно.

– Так это... – произнес мистер Купер, положил руку на шар и тут же ее отдернул. – Ого! Держит тепло, мистер Хамфриз, просто поразительно. Я думал, что этот металл – это ведь медь? – то ли изолятор, то ли проводник, – не помню, как это называется.

– Солнце весь день жарило вовсю, – сказал Хамфриз, воздержавшись от обсуждения научных вопросов, – но я не заметил, чтобы шар нагрелся. Нет, он, по-моему, вовсе не горячий.

– Странно! Я просто обжигаюсь. Все дело, по-видимому, в различии темпераментов. Осмелюсь предположить, что вы по конституции человек зябкий, а я – нет, в этом вся разница. Все это лето я спал, верьте не верьте, практически in status quo^[101] и по утрам принимал абсолютно холодную ванну. И так изо дня в день... Позвольте помочь вам с этой веревкой.

– Все в порядке, спасибо, но, если вы соберете карандаши и другие разбросанные вещи, я буду вам весьма признателен. Ну вот, ничего, надеюсь, не забыли. Можно возвращаться.

На обратном пути Хамфриз смотал бечевку.

Ночь выдалась дождливая.

К превеликому сожалению, оказалось, что – то ли по вине Купера, то ли нет – одну вещь они вечером все же забыли, а именно план. Как и следовало ожидать, дождя он не пережил. Оставалось одно: вновь приняться за вчерашние труды с самого начала (на сей раз они не грозили затянуться). Бечевка была проложена вновь, и работа закипела. Вскоре, однако, в дело вмешалась помеха в лице мистера Калтона с телеграммой из Лондона. Прежний начальник Хамфриза желал получить от него какие-то сведения. Он вызывал его ненадолго, однако срочно. Особенно досадовать не стоило: как раз через полчаса отходил поезд, и, если не случится задержки, к пяти, в крайнем случае к восьми, можно было вернуться домой. План Хамфриз отдал Калтону, велев отнести его домой, а сматывать бечевку не имело смысла.

Поездка прошла гладко, а вечер и вовсе замечательно, потому что в библиотеке обнаружился шкаф с редкими книгами. Наверху, в спальне, Хамфриз с удовольствием убедился, что слуга не забыл отдернуть занавеску и открыть окна. Поставив лампу, Хамфриз подошел к окну, откуда открывался вид на сад и парк. Лунная ночь была великолепна. Спокойствие природы не могло продлиться больше двух-трех недель: на пороге стояла осень с ее звонкими ветрами. А пока дальние леса были погружены в безмолвие; покатые лужайки искрились росой; казалось, еще немного – и засияют красками цветы. Серебристый луч выхватил из полутьмы карниз храма, изгиб свинцового купола, и Хамфриз вынужден был признать, что старомодная архитектурная причуда облеклась в эту ночь подлинной красотой. Короче говоря, лунный свет, запах леса, глубокая тишина и полное оцепенение вокруг вызвали к жизни мысли о прошлом, не отпускавшие Хамфриза долго-долго. Отвернулся он от окна, чувствуя, что наблюдал зрелище в своем роде совершенное и непревзойденное. Гармонию нарушало только деревце ирландского тиса, тонкое и черное, выступавшее, как сторожевой пост, из кустарника у входа в лабиринт. Неплохо было бы от него избавиться, подумал Хамфриз. Удивительно, что кому-то пришло в голову посадить его именно в этом месте.

Назавтра, однако, злополучное деревце было забыто, оттесненное более насущными заботами: пришлось отвечать на письма и просматривать вместе с мистером Купером хозяйственные книги. Кстати, одно из писем, пришедшее в тот день, необходимо здесь упомянуть. В нем леди Уордроп (о ней Хамфриз уже слышал от мисс Купер) обращалась к Хамфризу с той же просьбой, какую ранее отверг его дядя. Она ссылалась на то, что собирается опубликовать книгу, специально посвященную лабиринтам, и хотела бы включить туда план уилсторпского образчика. Леди Уордроп добавляла, что если мистер Хамфриз согласится оказать ей любезность, то, назначив как можно более раннюю дату осмотра, он обяжет ее еще более, так как на зиму она собирается уехать за границу. Дом в Бентли, где жила леди Уордроп, располагался совсем неподалеку, и потому Хамфриз тут же отослал ей записку, где говорилось, что он ждет ее завтра или послезавтра. Скажем сразу, что в ответном письме, привезенном посланцем Хамфриза, леди Уордроп рассыпалась в благодарностях и обещала прибыть завтра же.

В тот же день был благополучно завершен план лабиринта, и на этом под списком событий, достойных упоминания, можно подвести черту.

Ночь выдалась вновь тихая и несказанно прекрасная, и Хамфриз простоял у окна почти так же долго, как и накануне. Когда он уже собирался задернуть занавеску, ему пришел на ум вчерашний ирландский тис, но на сей раз дерево не так бросалось в глаза: то ли игра теней ввела тогда Хамфриза в заблуждение, то ли что-то иное. Так или иначе, разумнее оставить все как есть, решил он. Что следовало бы убрать, так это вот те темные заросли у самой стены дома, грозящие затенить нижние окна. Вряд ли эти кусты представляют собой особую ценность; насколько можно судить, место там сырое и для посадок неблагоприятное.

На следующий день, в пятницу (а прибыл Хамфриз в Уилсторп в понедельник), вскоре после завтрака приехала на собственном автомобиле леди Уордроп. Это оказалась пожилая грузная особа, готовая говорить обо всем на свете, а в особенности о великодушии любезного мистера Хамфриза, согласившегося без промедления выполнить ее просьбу и тем заслужившего ее вечную благодарность. Вдвоем они обследовали все, что представляло для гостьи интерес, и без того высокое мнение леди Уордроп о хозяине поместья взлетело просто до небес, когда она убедилась, что тот кое-что смыслит в садоводстве. Хамфриз поделился планами благоустройства своих владений и встретил понимание и интерес. Собеседники сошлись также и в том, что было бы варварством вторгаться в общий замысел парка при доме. По поводу храма, предмета ее особого восхищения, леди Уордроп сказала:

– Знаете ли, мистер Хамфриз, думаю, в том, что касается каменных блоков с буквами, ваш управляющий не ошибся. В одном из моих лабиринтов, при гемпширской усадьбе (как ни печально, ныне он разрушен – дело рук невежд), именно таким образом была обозначена дорожка. Там положены, правда, керамические плитки, но тоже с буквами, и, если читать их в правильной последовательности, получается надпись – забыла, какая именно, – что-то насчет Тезея и Ариадны. У меня имеется копия этой надписи, а также план лабиринта. Высокое искусство! Никогда вас не прощу, если вы поднимете руку на свой лабиринт. Известно ли вам, что лабиринты становятся редкостью? Что ни год, слышишь: то один уничтожен, то другой. Ну, идемте же скорей туда, а если вы заняты, я прекрасно справлюсь сама: я столько знаю о лабиринтах, что заблудиться не могу ни при каких обстоятельствах. Впрочем, помню, как недавно опоздала к завтраку – совсем запуталась. Было это в Базбери. Разумеется, если не сможете составить мне компанию, то тем лучше.

После такого самонадеянного заявления следовало ожидать, что в уилсторпском лабиринте леди Уордроп заблудится непременно. Однако акт справедливости не свершился. Неизвестно, правда, извлекла ли достойная леди из знакомства с этим очередным образчиком паркового искусства все то удовольствие, на которое рассчитывала. Впрочем, интерес она проявила – причем весьма живой – и указала Хамфризу на ряд едва заметных углублений, где, по ее мнению, располагались в свое время блоки с буквами. Хамфриз узнал от нее также, что все лабиринты, в том числе и уилсторпский, по устройству очень близки друг другу, и научился по плану лабиринта определять, с точностью до двадцати лет, дату его создания. Изученный сегодня экземпляр, как уже стало ясно леди Уордроп, относился к году приблизительно 1780-му и устроен был соответственно. Затем она вплотную занялась шаром. Подобного ей до сих пор видеть не доводилось, и она призадумалась.

– Хотелось бы мне иметь копию этой гравировки, если бы ее возможно было снять, – сказала леди Уордроп. – Вы сама любезность, мистер Хамфриз, но прошу вас, ради бога, ничего не предпринимайте, чтобы исполнить мой каприз. Меня не покидает чувство, что таким образом мы выйдем за пределы дозволенного. Признайтесь, – продолжала она, повернувшись так, чтобы глядеть Хамфризу прямо в лицо, – не ощущаете ли вы сейчас – или, может быть, ощущали ранее, что за нами кто-то следит; стоит нам преступить черту, и последует, скажем, наскок? Нет? А я ощущаю и, надо сказать, не прочь побыстрей покинуть это место. Не исключено, – произнесла она по дороге к дому, – что не права и виной всему жара и духота. Но все же беру назад свои слова о том, что не прощу вам, если следующей весной узнаю об уничтожении лабиринта.

– В любом случае план вам достанется, леди Уордроп. Я его уже изготовил, а сегодня вечером сделаю для вас копию.

– Замечательно. Все, что мне нужно, – это карандашный чертеж с обозначением масштаба. Мне ничего не стоит принести его в соответствие с остальными моими иллюстрациями. Спасибо вам огромное.

– Прекрасно, завтра я пришлю вам рисунок. Я хотел бы попросить вас помочь мне с этой головоломкой – я имею в виду каменные блоки.

– А, те камни, что свалены в летнем домике? Действительно головоломка. Никакого порядка в их расположении вы не заметили? Нет, разумеется нет. Но вряд ли их сложили как попало. Быть может, в бумагах вашего дядюшки найдутся нужные сведения. Если нет, то придется обратиться к специалисту по шифрам.

– Не могли бы вы дать мне еще один совет, – продолжил Хамфриз. – Кусты под окном библиотеки, – как на ваш взгляд, их следует убрать?

– Какие? Эти? Нет, не думаю. Насколько можно судить на расстоянии, вида они не портят.

– Вероятно, вы правы. Прошлой ночью я их рассматривал из своего окна – оно как раз под окном библиотеки, – и мне показалось, что они чересчур разрослись. Да, глядя отсюда, этого не скажешь. Хорошо, оставлю их пока в покое.

Последовал чай, а вскоре за тем автомобиль гостьи отъехал от крыльца. Но, не миновав и половины подъездной аллеи, леди Уордроп остановила машину и махнула Хамфризу, не успевшему еще вернуться в дом. Тот, подбежав, уловил ее прощальные слова:

– Мне пришло и голову, что вам стоит взглянуть на нижнюю сторону камней. Они ведь должны быть пронумерованы, не так ли? Еще раз всего хорошего. Домой, пожалуйста.

Планы на ближайший вечер определились. На изготовление чертежа для леди Уордроп и тщательную сверку его с оригиналом уйдет по меньшей мере часа два. Соответственно, в начале десятого Хамфриз разложил в библиотеке принадлежности для рисования и принялся за дело. Вечер был безветренный, душный; окно пришлось держать открытым, и Хамфризу уже не один раз попадались на глаза летучие мыши. Опасаясь наткнуться на еще одну, он постоянно косился в сторону окна. Раз-другой ему казалось, что какое-то животное – не летучая мышь, а более крупное – вот-вот нарушит его одиночество. Только представить себе, как оно бесшумно переваливается через подоконник и корчится на полу!

Чертеж был уже готов; оставалось лишь сравнить его с оригиналом и убедиться, что все тупики и проходы помещены в нужные места. Он проследил путь от входа к центру, водя пальцами по обоим планам одновременно. Вначале выявилась лишь одна, возможно, две небольшие неточности, а вот вблизи центра обнаружилась полная неразбериха – видимо, результат вторжения очередной летучей мыши. Перед тем как исправить копию, Хамфриз тщательно проследил последние повороты тропы на первоначальном плане. Да, здесь по крайней мере все правильно: тропа беспрепятственно достигает середины лабиринта. Но последнюю деталь рисунка воспроизводить на копии не стоит: уродливое черное пятно размером с шиллинг. Клякса? Нет. Больше похоже на дыру, но откуда здесь взяться дыре? Прищурившись, Хамфриз устало разглядывал пятно: вычерчивание плана – занятие утомительное, и его клонило ко сну. Нет, в самом деле, это дыра, престранная дыра. Казалось, она проходит не только сквозь бумагу, но и сквозь стол под ней. А также сквозь пол и все дальше, дальше, теряясь в бесконечности. Хамфриз в изумлении вытянул шею. В детстве вам, возможно, случалось надолго сосредоточить взгляд на клочке лоскутного одеяла, например, пока там не вырастали лесистые холмы, даже дома и церкви, и вы забывали истинное соотношение между своим собственным ростом и размерами представившейся вам картины. Так и Хамфризу в то мгновение казалось, что разверстая дыра заслонила собой весь прочий мир. Вид ее с самого начала вызвал у него отвращение, но испуг возник не сразу. Потом Хамфриза захлестнуло опасение, как бы оттуда что-нибудь не появилось, и леденящее душу предчувствие, что вот-вот свершится страшное и из глубины явится жуть, от которой не спрятаться, не укрыться. И в самом деле, внизу обозначилось какое-то шевеление, стремившееся наружу, к поверхности. Она приближалась – загадочная форма, в которой зияли черные дыры. Она приняла очертания лица – человеческого лица – обгоревшего человеческого лица, и, мерзко извиваясь, как оса, которая выбирается из гнилого яблока, вверх потянулись черные руки, готовые схватить склоненную над ними голову. Хамфриз отчаянно дернулся назад, ударился головой о свисавшую с потолка лампу и растянулся на полу.

После злосчастного вечера он долго лежал в постели с сотрясением мозга и нервной слабостью, вызванной испугом. Доктору, который пользовал больного, пришлось столкнуться с головоломкой, к медицинской науке, впрочем, отношения не имевшей. Едва к Хамфризу вернулась речь, как он изрек требование, поставившее доктора в тупик:

– Я хочу, чтобы вы вскрыли эту круглую штуку в лабиринте...

Доктор огляделся, но ничего круглее собственной головы в комнате не обнаружил.

– Боюсь, это будет несколько затруднительно, – только и нашелся сказать обескураженный медик.

Хамфриз пробормотал несколько невнятных слов, отвернулся к стене и заснул, а доктор предупредил сиделок, что пациент все еще далек от выздоровления. Обретя способность выражать свои мысли яснее, Хамфриз втолковал доктору желаемое и взял с него обещание, что все тотчас же будет исполнено. Больному так не терпелось узнать результат, что достойный медик, пребывавший на следующее утро в легкой задумчивости, решил, что промедление не пойдет ему на пользу.

– Ну что ж, – начал он, – шар, боюсь, погиб окончательно: полагаю, металл совсем прохудился. Во всяком случае, от первого же удара долота он рассыпался на куски.

– Ну? Дальше, дальше что? – торопил его Хамфриз.

– Вы, разумеется, желаете знать, что мы нашли внутри. Шар был до середины наполнен чем-то вроде пепла.

– Пепла? И что вы об этом думаете?

– Я еще не успел исследовать его основательно, но Купер уже убежден – основываясь на каком-то случайно вырвавшемся у меня замечании, по всей видимости, – что это останки, подвергшиеся кремации... Не надо волноваться, дорогой сэр; да, сознаюсь, я склонен с ним согласиться.

И вот лабиринт был стерт с лица земли, и леди Уордроп Хамфриза простила; помнится, он даже женился на ее племяннице. Подтвердилось и предположение леди Уордроп о том, что камни, сложенные в храме, пронумерованы. Действительно, на нижней стороне каждого блока был краской нанесен номер. Часть цифр стерлась, но оставшихся хватило, чтобы восстановить надпись. Она гласила:

Хамфриз, сохраняя благодарную память о покойном дяде, так и не простил старика за то, что тот сжег дневники и письма Джеймса Уилсона, строителя уилсторпского лабиринта и храма. Обстоятельства смерти и похорон прадеда до нас не дошли; известно лишь, что, согласно завещанию (едва ли не единственному уцелевшему документу, который имел касательство к покойному), необычайно щедрая сумма была оставлена слуге – судя по имени, итальянцу.

Мистер Купер высказал мысль, что подобные драматические события несут в себе некий знак, не всегда доступный нашему ограниченному уму. Мистеру Калтону же вспомнилась его тетушка, ныне уже покинувшая этот мир, которая году в 1866-м свыше полутора часов проплутала в лабиринте то ли в парке Ковент-Гардене, то ли при дворце Хэмптон-Корт.

И наконец, еще происшествие, одно из самых странных: книга с притчей бесследно исчезла. Хамфриз успел лишь сделать список, чтобы отослать его леди Уордроп, после чего этого тома более не видел.