Анастасия Бэйланд

Профессор без души

В оформлении форзаца использована иллюстрация: © Sonya illustration / Shutterstock.com (http://shutterstock.com/) <http://shutterstock.com/> / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com (http://shutterstock.com/) <http://shutterstock.com/> / FOTODOM

© Бэйланд А., текст, 2025

©  Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Педагогический состав университета

Цю Вэй – преподаватель естественнонаучных дисциплин, брат-близнец Цю Вэня

Цю Вэнь – лаборант, брат-близнец Цю Вэя

Гун Шань – глава отделения светлых заклинателей и преподаватель спецкурса

Цзи Цюань – преподаватель психологии и смежных дисциплин

Мянь Шэнь – ректор университета

Цин-лаоши – декан экономического факультета

Студенты

303-я комната:

Бин Чуань – первокурсник факультета иностранных языков

Гань Юэ – студент, который учился на факультете управления персоналом, ныне первокурсник химического факультета

Ши Дин – второкурсник факультета искусствоведения

205-я комната:

Хунь Лан – четверокурсник исторического факультета, друг Гань Юэ

Фэй Чжао – второкурсник механико-математического факультета, болтун

Лю Лэй – второкурсник экономического факультета, сводный брат Фэй Чжао

210-я комната:

Лю Лянь – пятикурсница экономического факультета, сестра Лю Лэя и Фэй Чжао

Гэ Лю – четверокурсница факультета журналистики

206-я комната:

Цзюэ Мэй – второкурсник юридического факультета, сосед Фэй Чжао по блоку в общежитии

Цзюэ Мин – четверокурсник филологического факультета, брат Цзюэ Мэя

305-я комната:

Цзюй Си – пятикурсник физического факультета

Лай Чжи – пятикурсник факультета дизайна

103-я комната:

Хэй Янь – четверокурсник социологического факультета

Цин Е – четверокурсник экономического факультета, сын декана

109-я комната:

Хо Нуань – первокурсник медицинского факультета

Бао Фэн – третьекурсник химического факультета, жених Лю Лянь

112-я комната:

Хо Ан – пятикурсник юридического факультета

Прочие лица

Хо Чжэнь – частный врач, заклинательница

Цан Юань – бывший студент медицинского факультета, ныне отбывает наказание в тюрьме

Профессор Мо – бывший преподаватель и научный руководитель близнецов Цю

Предисловие

Уважаемые читатели!

Текст перед вами основан на китайской культуре. Действие происходит в вымышленной стране, где по сей день существуют заклинатели – люди, занимающиеся боевыми искусствами и духовными практиками, а потому способные сражаться с различными чудовищами. Имена, названия населенных пунктов, законы, принципы работы таких сфер, как образование, медицина или охрана правопорядка, а также другие аспекты вымышлены. Совпадения случайны.

В сносках вы найдете пояснения ко всем специфическим терминам и понятиям, полагающимся выбранному сеттингу, а также значения имен и названий в переводе на русский язык.

Приятного чтения!

Глава 1

До некоторых пор Бин Чуань^[1] искренне надеялся, что не поселится в общежитии.

Не то чтобы оно представлялось ему особенно страшным. В общем чате университета о нем вроде бы даже неплохо отзывались: один из тогда еще абитуриентов задавал вопрос старшекурсникам. К тому же это заклинательское общежитие. А значит – лучшие условия, лучшее оснащение, лучшее... все.

Заклинателей ныне, конечно, меньше, если сравнивать с древними временами. Есть несколько крупных многопоколенных семей – у них выше статус, больше известность, а способности передаются по наследству. Есть те, кто оказывается необычным человеком совершенно случайно, по воле, как сейчас объясняют, малоизученной мутации, – и таков Бин Чуань, например.

В целом заклинатели утратили свою значимость в уничтожении чудовищ и злых духов, измельчавших и в некоторых местах даже почти вымерших, и потому вынуждены осваивать обычные профессии, чтобы зарабатывать достаточно денег, но все же до сих пор имеют особые привилегии. И довольно высокое положение в глазах людей, ведь периодически и в нынешнее время случаются ситуации, в которых требуется помощь заклинателей. А обучение теперь проходит в официальных учреждениях, где их обеспечивают необходимым комфортом.

Однако, даже несмотря на условия, Бин Чуань... не хотел быть в одной комнате с кем-то.

Он всегда плохо сходился с людьми и привык к одиночеству, к тишине, нарушаемой только музыкой в наушниках. Ему хотелось, чтобы его вещи находились в строго определенном порядке. И чтобы порядок никто не нарушал. Большую часть жизни это было для него не вполне возможно.

Поэтому он собрал все накопленные за школьные годы деньги и в конце августа снял относительно недорогую комнату неподалеку от университета. И нашел подработку официантом в небольшом кафе. В принципе, ему хватало – хорошо, что набрал достаточно баллов и смог поступить на предназначенные для заклинателей бюджетные места. На еде, правда, пришлось сильно экономить, но он быстро привык.

Вырвавшийся из маленькой деревушки в свободный город, Бин Чуань на первые в своей жизни пары шел с горящими глазами. Студенческая жизнь представлялась яркой и интересной, и он думал, что сможет с кем-нибудь подружиться. Найти общие темы для разговоров. Заниматься совместными проектами – ведь будут же они однажды, верно?

Но в университете повторилось то же, что и в школе. Что в одной, что в другой.

Кажется, в одном из языков, изучением которых Бин Чуань занимался недолго и поверхностно, потому что не мог толком выбрать, какие ему больше нравятся, и не определился с германской ветвью, есть саркастичное выражение «никогда такого не было, и вот опять».

Сначала над ним стали смеяться из-за одежды, поношенной и местами по несколько раз зашитой. Потом – из-за легкого акцента, который он перенял в детстве от мамы. Из-за множества вопросов преподавателям. Из-за того, что учится на бюджете, хотя толком не владеет заклинательским искусством: в группе есть те, кто не набрал достаточно баллов и теперь платит за обучение наравне с остальными обычными студентами.

С тех пор и по сей день Бин Чуань чувствует себя всеобщим посмешищем.

Но он не может перестать посещать пары, потому что понимает: ему нужны хорошие оценки и стипендия. Первым приходит, выбирает одно и то же место перед самым преподавательским столом, где точно никто не стал бы садиться, и первым уходит, чтобы ни с кем не сталкиваться лишний раз. Правда, это не сильно спасает.

С ним нормально общается староста. Но она не может повлиять на остальных.

Учиться Бин Чуаню нравится, он с удовольствием записывает лекции и выполняет задания. Даже приспособился распределять свое время так, чтобы все успевать, и только пару раз за два месяца ложился спать позже полуночи. Но из-за одногруппников остается горький осадок. Порой появляется в голове быстрая мысль, что просыпаться утром от будильника, чтобы снова оказываться среди них, не очень-то хочется.

Бин Чуань не надеется, что со временем станет иначе. Главное, чтобы преподаватели хорошо относились. А он очень старается заработать авторитет. С английским и немецким справляться достаточно легко: в конце концов, это его стихия. Небольшие проблемы возникают с математикой, потому что он никогда в жизни толком ее не понимал. Ну и еще – с основами естествознания.

Нет, этот предмет Бин Чуань как раз понимает. Просто на подготовку требуется порой даже больше времени, чем на все остальное.

Преподаватель молодой, двадцати девяти лет^[2], насколько Бин Чуаню известно по информации с сайта университета, всегда приходит в тщательно выглаженных, застегнутых под самое горло рубашках и собирает длинные-длинные волосы в аккуратный хвост, перевязанный лентой. Цю Вэй^[3]. Цю-лаоши^[4]. Он строгий и придирается к каждому слову, а еще дает задания, которые в интернете найти невозможно – старшекурсники предупреждали, что каждый год они новые, так что у них спрашивать тоже бесполезно.

Но это только раззадоривает. Ведь хорошие оценки именно у Цю-лаоши особенно ценны. И Бин Чуань их получает. Особенно с недавних пор, когда тот стал почему-то чуть менее придирчивым к студентам. И, если честно, начал вести себя немного странно, с внезапными перепадами настроения и нехарактерными для него прежде жестами. Но... не важно. Бин Чуань пообещал себе рано или поздно разузнать об этом преподавателе, так непохожем на остальных.

Тем более времени на учебу будет еще больше: работы у Бин Чуаня теперь нет.

Две недели назад его неожиданно уволили за случайно разбитую тарелку: сам виноват, пришел тогда расстроенный из-за того, что одногруппники порвали куртку, и не смог как следует собраться. Бин Чуаня не считали ценным работником. Само собой, за первый же промах директору не составило никакого труда его выгнать.

Всю следующую неделю Бин Чуань пытался найти любое другое место, но та кафешка оказалась единственной, где брали без опыта. Пара месяцев работы и школьные подработки опытом, разумеется, не считались. А откуда его было взять, если в любой официальной деятельности, даже банальном мытье полов, почему-то принимают только с ним?

Кому нужны оценки и знание двух языков на почти разговорном уровне, если они пока никак не помогают в реальной жизни?

За октябрь Бин Чуань еще заплатил. На ноябрь у него денег уже не осталось: маленькая стипендия первокурсника, даже вкупе с выплатами для заклинателей, оказалась меньше того, что требовала хозяйка. Скрепя сердце он написал заявление на заселение в общежитие, где, по словам старшекурсников, жить очень-очень дешево. И молился, чтобы соседями не оказались одногруппники. Всех остальных, наверное, он сможет перетерпеть.

Свободное место, разумеется, нашлось. Еще бы оно не нашлось при заполненности общежития только наполовину, как говорили первокурсникам.

И вот теперь, вечером первого ноября, Бин Чуань со своими немногочисленными вещами и выданным постельным бельем стоит на пороге комнаты, номер которой назвала ему комендант, суровая на вид женщина в ярко-малиновом брючном костюме. Неловко переминается с ноги на ногу, не решаясь постучать в дверь и войти.

Через пару минут она вдруг открывается сама, едва не хлопнув Бин Чуаня по лицу. Он не успевает отшатнуться, из-за чего нос к носу сталкивается с вылетевшим из комнаты невысоким парнем в вычурной черно-золотистой рубашке. Тот замирает, удивленно хлопает глазами, – в уголках прорисованы острые и длинные стрелки – и чуть склоняет голову набок. Бин Чуань нервно сглатывает.

– Эм, привет, – произносит парень. – Ты?..

– Здравствуйте. Я Бин Чуань. Первокурсник. Меня... подселили к вам, – отвечает Бин Чуань, сжимая пальцами постельное белье, от тяжести которого начинают болеть руки. На секунду он думает, что перепутал что-нибудь, и в горле пересыхает. – Это же триста третья комната?

Парень вскидывает брови, а потом сощуривается. Бин Чуань отмечает, что его довольно короткие волосы криво обрезаны в некоем подобии каре. Как будто сам ножницами орудовал. Или просил кого-то... у кого с ними явно не очень хорошие отношения.

– Ты готовить умеешь? – внезапно спрашивает парень.

Бин Чуань от неожиданности даже дышать на мгновение перестает. Это что, какая-то проверка? Старшекурсники предупреждали, что в общежитии иногда любят «испытывать» новеньких, но... Если он неправильно ответит, его что, не пустят в комнату? И где тогда он будет ночевать? В коридоре? Комендант наверняка не позволит. На улице? Ведь уже отдал хозяйке квартиры ключи, вернуться туда точно не получится.

Спать периодически на улице, прячась под козырьком крыльца и кутаясь в куртку вместо одеяла, ему не привыкать.

Да, конечно, всех детей-заклинателей отправляют в город Сяньчэн^[5], потому что только здесь существует целый образовательный комплекс, состоящий из школы, колледжа и университета, где они учатся вместе с обычными детьми, но по особой программе с факультативными занятиями по субботам. И Бин Чуань ездил туда целых пять лет. Учителя даже говорили, что он подает большие надежды.

А потом умерла мама.

Бин Чуань, к своему стыду, так редко в последнее время бывал на ее могиле... Из-за загруженности получается только зажигать время от времени благовония^[6] в небольшом местном храме, чтобы почтить память.

Отца у Бин Чуаня не было – погиб еще до его рождения, неудачно нарвавшись на уличных хулиганов. За отчима мама вышла замуж, когда Бин Чуаню исполнилось года четыре. При ее жизни отчим был достаточно приветлив к нему, чужому, по сути, ребенку. И продолжал держать эту маску ровно до момента оформления документов на усыновление.

Потом на Бин Чуаня каждый день орали – не кричали, нет, криком он бы это не назвал. Именовали не иначе как мелким гаденышем и бесполезной тварью. Били. Периодически выгоняли из дома. При этом отчим весьма талантливо распоряжался деньгами и связями, чтобы органы опеки не навещали его. А еще позвонил в школу Сяньчэна... и сказал, что Бин Чуань там учиться отныне не будет, так как «решил отказаться от пути самосовершенствования».

К сожалению, ему поверили. Больше детей-заклинателей в деревне не было, и школьный автобус с того дня туда не заезжал. А на обычном междугороднем Бин Чуань не мог ездить до совершеннолетия без специального документа от родителей. Которого, разумеется, ему было не видать.

Бин Чуаня перезаписали в местную, обычную школу. Он был слишком упрям и все равно продолжал старательно учиться. Сам кое-как занимался духовными практиками, формируя хотя бы слабое ядро. Никто даже не догадывался, что творится у него дома, хотя назвать это место домом было сложно. Только с одноклассниками отношения не ладились, но Бин Чуань уже привык. В школе Сяньчэна он тоже особо ни с кем не общался.

Оставалось ждать восемнадцатилетия, когда он сможет уехать. Отчим его держать не будет точно – толку, если на совершеннолетнего никаких пособий не получишь?

Где-то на задворках сознания у Бин Чуаня вертелась мысль, что смерть мамы не была естественной. Не от тяжелой болезни.

Но ничем доказать это он бы все равно не сумел.

Будучи усыновленным отчимом, Бин Чуань не мог рассчитывать на социальные выплаты для сирот. И уже с двенадцати-тринадцати лет активно искал подработки: помогал с благоустройством улиц, раскладывал товары в единственном на деревню магазине, раздавал листовки, мыл посуду в кафе-столовой, тоже единственной и крошечной. Пытался заниматься репетиторством, но быстро понял, что это не его. Абсолютно.

Платили немного, да и работать без разрешения отчима, который бы его точно не дал, приходилось нелегально. Но за оставшиеся до конца двенадцатого класса пять лет он сумел накопить достаточно, чтобы после окончания школы добраться до Сяньчэна и сдать университетские вступительные экзамены, в том числе – с горем пополам – по заклинательству. Объяснять, почему решил вернуться на путь самосовершенствования, пришлось долго и с выдумкой, чтобы не рассказывать про издевательства отчима.

И еще получилось на эти сбережения один месяц снимать комнату... а за второй пришлось платить уже из того, что заработал в кафе. Комнату, которой теперь нет. Сейчас, если его не пустят, смириться с холодом и сыростью улицы будет проблематично.

Бин Чуань усвоил, что в жизни нужно говорить и делать правильные вещи, чтобы иметь хорошие результаты. Но в данный момент он не знает, что будет правильным.

– Да?.. – неуверенно отвечает Бин Чуань.

Парень сощуривается еще больше, а потом вдруг смеется и весело хлопает в ладоши. И, повернувшись, кричит куда-то в глубину комнаты:

– Юэ-гэ^[7]! Ты слышал? Мы наконец-то, по ходу, будем есть что-то кроме лапши быстрого приготовления!

Бин Чуань изумленно моргает, абсолютно не понимая, как реагировать. Он прошел проверку? Ему разрешили остаться?

Слышатся тихие шаги. На пороге появляется еще один парень с немного растрепанными волосами, собранными в маленький торчащий хвостик, и в светлом домашнем костюме с черными манжетами. Он приветливо улыбается, увидев Бин Чуаня. Тот машинально читает надпись на костюме: No one can make you feel inferior without your consent. И так же машинально переводит: «Никто не может заставить вас чувствовать собственную неполноценность без вашего согласия». Неожиданно.

– Здравствуй! Комендант вчера говорила, что подселят новенького. Значит, это ты?

– Стоп, когда? Почему я ничего не знаю? – вскидывается первый парень еще до того, как Бин Чуань успевает ответить хоть что-нибудь.

– Может, потому что ты провел весь день в комнате своего друга с мехмата? – второй пожимает плечами и снова улыбается Бин Чуаню: – Заходи, располагайся. Чувствуй себя как дома. Кстати, – он показывает на своего соседа, – это Ши Дин^[8]. А меня зовут Гань Юэ^[9].

Бин Чуань неуверенно кивает, едва сдерживая облегченный вздох: кажется, он и вправду может остаться. Соседи отходят в сторону, пропуская его внутрь. Кто-то из них закрывает дверь, – он не видит, потому что занят разглядыванием комнаты. Персиковые обои, три кровати, по небольшому столу и стулу около каждой, один общий шкаф. Кровать у дальней стены пуста. Видимо, она и предназначается Бин Чуаню, так что он сразу кладет на нее постельное белье, чтобы освободить руки.

Вторая кровать, почти у входа, с расшитым золотистыми нитями покрывалом, завалена так, что на ней буквально негде присесть. Книгами, исписанными листами, рисунками, свитками, кисточками... и совершенно невообразимым количеством вееров разного размера и цвета. Как и стол. Их, на первый взгляд, больше, чем в любом магазине, несколько даже подвешены на стене. «Наверное, эту кровать занимает Ши Дин. Так кажется из-за его подведенных глаз и вычурной рубашки», – думает Бин Чуань.

На третьей кровати, у самого окна, лежит светлое, аккуратно расправленное покрывало, похожее на то, что выдали Бин Чуаню. Еще под ней стоит множество коробок разного размера, под завязку набитых чем-то, что он разглядывать не рискует. Лишь предполагает, что она, по методу исключения, принадлежит Гань Юэ.

– Ты с какого факультета? – вдруг спрашивает тот из-за спины.

Бин Чуань, не ожидавший вопроса, вздрагивает и оборачивается. Ши Дина в комнате нет. Должно быть, вышел. Он же, видимо, как раз собирался это сделать, когда столкнулся с Бин Чуанем. А Гань Юэ все так же приветливо улыбается, и весь его облик кажется каким-то мягким и уютным. Располагающим к себе. Бин Чуань упорно ищет подвох, но никак не находит.

– Иностранные языки, – осторожно отвечает Бин Чуань. – Германское направление. Вернее, западногерманское в моем случае, но нам сказали, что можно будет выбирать только со второго курса.

– О! Должно быть, это интересно, – отзывается Гань Юэ. – Я с химического, а он, – кивок в сторону как раз открывающего дверь Ши Дина с двумя упаковками лапши быстрого приготовления, – с искусствоведения.

– Ты... старшекурсник? – спрашивает Бин Чуань, немного осмелев. Гань Юэ выглядит достаточно взрослым. По крайней мере, более взрослым, чем Ши Дин. Да и обращение «гэ»...

– Ох, эм, – Гань Юэ неловко зарывается пальцами в волосы на затылке, – я...

– Он в свое время даже первый курс не закончил и после одной о-о-очень плохой истории пропал на три с лишним года. Два из которых, как я понял, проторчал в армии, – замечает Ши Дин, отдавая одну лапшу Гань Юэ. Теперь Бин Чуань видит, что она исходит паром. – Мне кажется, триста четвертая скоро будет ненавидеть нас за то, что мы постоянно пользуемся их термопотом.

– Если бы ты не тратил все деньги на веера, мы уже давно купили бы собственный, – мягко произносит Гань Юэ. Слишком мягко. – И не то чтобы я не в состоянии рассказать о себе сам, Дин-ди^[10].

Ши Дин лишь хмыкает и со второй порцией в руках совершенно магическим образом устраивается на своей кровати, умудрившись ничего не пролить. Гань Юэ, вздохнув, прикрывает веки и чуть опускает голову, – из-за того, как упал теперь свет, отчетливо видны синяки у него под глазами. Потом он аккуратно садится – весь в светлом на светлом же покрывале – и осторожно открывает крышку лапши.

Бин Чуань вдруг обращает внимание: то, что он принял за манжеты костюма, на самом деле напульсники. Широкие, аккуратные черные тканевые полоски, идеально прикрывающие запястья, где обычно выделяется сетка вен. Довольно странный выбор цвета – да и зачем носить подобное не на улицу? Но, разумеется, ему не хватит наглости спросить.

– В общем, да. Я вечный первокурсник. Надеюсь, на этот раз продержусь подольше, – Гань Юэ улыбается, словно совершенно не обиделся, и вдруг, посмотрев сначала на Бин Чуаня, а потом на лапшу у себя в руках, опоминается: – Ой, прости. Тебе, может, тоже заварить? У нас есть еще.

– Нет, спасибо, – качает головой Бин Чуань. Он немного голоден, но не хотел бы тратить чужую еду. И не планировал сегодня ужинать. А на завтрак можно что-нибудь купить в буфете, если прийти пораньше.

– Даже не хочешь поинтересоваться, почему мы только лапшой питаемся? – весело выдает Ши Дин с набитым ртом. Он очень быстро орудует палочками, но умудряется оставаться изящным. – И почему я с ходу спросил, умеешь ли ты готовить?

Бин Чуань только чуть склоняет голову набок. Ему неловко задавать подобные вопросы, – если любопытство сгубило кошку, то он крайне не желает быть этой самой кошкой. Хотя поинтересоваться, конечно, хочет.

– Потому что я не умею, – продолжает Ши Дин, – вообще.

– Я тоже не особенно силен в этом. Родители не учили меня готовить, а самому как-то... не пришлось, – печально отзывается Гань Юэ. – Когда я жил в общежитии в первый раз, едой занимались мои соседи по комнате.

– И мы, – Ши Дин вскидывает палочки вверх, – торжественно возлагаем сию почетную миссию на тебя. Продукты я буду покупать, ты только говори, что именно. Согласен?

Вот тут точно есть какой-то подвох. Может, он в том и заключается, что возиться в кухне теперь придется одному только Бин Чуаню до самого конца обучения? Так ему и не сложно. Он все равно давно привык к графику жизни, при котором у него выпадают как минимум четыре часа свободного времени. Так что Бин Чуань торопливо кивает, пока не успели подумать, будто он отказывается.

– Отлично! – восклицает Ши Дин, снова взмахнув палочками. – Да здравствует Бин Чуань, спаситель триста третьей комнаты от голодной смерти!

Гань Юэ тихонько смеется и смотрит на Бин Чуаня как будто ласково, аккуратно подцепляя немного лапши. Тот, чувствуя, как лицо отчего-то заливается краской, отворачивается и начинает застилать кровать. Атмосфера кажется едва ли не домашней, уютной, но все равно... очень неловкой. Бин Чуань ощущает себя чужаком.

Эти двое странные. И относятся к нему по-дружески, хотя видят первый раз в жизни. Подвох точно существует. Обязательно, непременно, только Бин Чуань его в упор не видит. Но, по крайней мере, его соседями оказались не одногруппники. И над ним не издеваются.

Пока что.

Кажется, его пребывание в общежитии обещает быть вполне сносным.

Глава 2

Гань Юэ определенно импонирует новенький, которого подселили к ним. Хотя за несколько дней создалось ощущение, что он слишком идеальный. Таких людей не может существовать по определению.

Каждое утро – безукоризненно заправленная кровать и безупречно чистая раковина в блоке, хотя обитатели триста четвертой умудряются превратить ее в шедевр абстракционизма одной только зубной пастой всего за пятнадцать минут. Учебники и тетради, максимально компактно уложенные в освобожденном уголке общего шкафа, с разноцветными стикерами-закладками на страницах. А еще Гань Юэ мельком видел конспекты Бин Чуаня. Даже у него самого никогда не было таких аккуратных записей.

Вещей у новенького мало, и он хранит их в сумке под кроватью. Большую часть вечера, когда они втроем находятся в общежитии, его не видно и не слышно: либо готовится к занятиям за столом в комнате, уйдя в наушники, – Гань Юэ искренне не понимает, как можно что-то учить и при этом еще и запоминать в наушниках, – либо возится в кухне.

Да, он в самом деле готовит, как и обещал. А готовит... если коротко, то так же, как и все, что он делает. То есть идеально.

Получается, в самом деле спаситель от голодной смерти.

Но раньше остальных встает все-таки не он.

Сегодня суббота, и у заклинателей факультативные занятия, которые, как и обычные пары, проходят с утра. Гань Юэ за два года армии привык просыпаться ровно в пять тридцать. С учетом того, во сколько ему приходится ложиться, чтобы подготовиться к парам, и явно совиной натуры Ши Дина, это, без сомнений, чревато неизбежным хроническим недосыпом. Но давно знакомым и даже родным. Гань Юэ не замечает его.

В комнате он может ориентироваться, не включая свет. Аккуратно снимает напульсники, чтобы умыться без них, тихо выходит с мылом, зубной щеткой и пастой, через пять минут тихо возвращается и снова тщательно закрывает запястья.

Ничего такого, на самом деле.

Просто старые шрамы, которые другим не следует видеть.

Так же в темноте он переодевается – черные штаны, черные носки, светло-коричневое худи с рукавами до самых пальцев – и складывает в рюкзак учебные принадлежности. К тому времени, как он заканчивает, как раз просыпается по будильнику Бин Чуань – шесть утра, можно щелкнуть выключателем и услышать ворчание Ши Дина, разбуженного звуком и светом. Одновременно с будильником Бин Чуаня звенит и его собственный – правда, это абсолютно не означает, что сейчас Ши Дин встанет.

Как он умудрялся просыпаться вовремя целый год до появления Гань Юэ и умудрялся ли – загадка века. Особенно с учетом того, что жить Ши Дину в комнате сначала посчастливилось одному, а будильник он, как оказалось, каждый раз ставит с вечера, но магическим образом сбрасывает, не просыпаясь, и преспокойно досматривает сны.

Еще через пятнадцать минут, когда Бин Чуань приводит себя в порядок, – вставать этот идеальный человек тоже умеет сразу, без «еще немножечко», – и уходит в кухню готовить завтрак, а Гань Юэ осуществляет не вполне удачные попытки стянуть Ши Дина с кровати и при этом не задеть ничего из висящего вокруг нее, на телефон приходит уже привычное сообщение.

А-Юэ. Когда-то его так называла мама, давно, настолько давно, что это уже кажется иллюзией и ложным воспоминанием, которое он создал для собственного утешения. Так что от подобного обращения становится немного больно, но в то же время... приятно. Он мог бы сказать, что пишет ему старый хороший друг, с которым они давно и близко общаются...

Но на самом деле Гань Юэ знает его лишь четыре месяца, а общаются они и того меньше, с перерывом в половину этого срока. А сообщения с пожеланием доброго утра Гань Юэ получает всего две недели.

Хунь Лан^[12] – четверокурсник с исторического факультета с длинными угольно-черными волосами и такого же цвета глазами, который, кажется, знает буквально все и обо всем, носит берцы, кожаные штаны и кожаную куртку, повязывает на лоб яркие банданы, а еще везде таскает с собой графический планшет или скетчбук и подрабатывает тем, что рисует на заказ.

Он живет этажом ниже, в двести пятой комнате, с двумя соседями, имен которых Гань Юэ не запомнил, и, с тех пор как поступил еще в школу Сяньчэна, ни разу не был дома. Он ненавидит рыбу в любом виде и терпеть не может готовить, однако делает это весьма неплохо, если берется. А еще хочет завести домашнюю лису после выпуска, когда съедет из общежития, где держать животных запрещено.

На данный момент это все, что Гань Юэ известно о нем.

Ну, кроме того, что именно Хунь Лан принимал у него документы во время приемной кампании, которая проходила в начале июля.

В полурваной, как сейчас модно, футболке с вырвиглазно-ярким принтом он выглядел безумно не соответствующим обстановке, слишком выделяющимся в пыльной душной аудитории, где десятки абитуриентов ожидали своей очереди. Гань Юэ был несколько растерян, когда электронный голос назвал его номер и номер стола, за которым сидел этот странный парень.

– Добрый день, – полуулыбка на губах и ленивым тоном сказанная уже заученная фраза, – меня зовут Хунь Лан, я помогу вам подать документы на поступление.

Звук его имени вдруг что-то потревожил в памяти, но Гань Юэ решил не зацикливаться на этом. По крайней мере, пока.

Хунь Лан как сидел, закинув ногу на ногу, так и продолжил. Взял у Гань Юэ документы, пробил их по базе Сяньчэна – конечно же, там отобразились первое поступление и последующее отчисление «по обстоятельствам, не зависящим от воли обучающегося и учебного заведения», хоть паспорт у него тогда и был другой. А чего он, впрочем, ожидал?

– Итак, вы желаете восстановиться на прошлом факультете или попробовать что-то новое?

Гань Юэ не особо задумывался, на какой факультет будет поступать, когда вернется. Да, именно так, он явился в университет, не имея представления, куда хочет пойти. Но на самом деле главным было сбежать подальше от прошлой попытки.

– Новое, – решительно ответил он. – Я хотел бы поступить на химический факультет.

Сказал первое, что пришло на ум. Как он будет сдавать вступительные экзамены по химии, на тот момент в голове даже не промелькнуло. Но ведь в итоге как-то сдал, верно? Даже умудрился набрать порог, хотя бюджетное место в любом случае при втором поступлении недоступно.

Хунь Лан вздернул одну бровь, но кивнул, что-то быстро забил в компьютере и выдал ему бланк заявления вместе с согласием на обработку персональных данных. Вот только...

– Извините, – неловко произнес Гань Юэ, – вы забыли дать мне ручку.

– О, да, разумеется, – странный парень только улыбнулся и, казалось, вообще не растерялся от собственного промаха. – Прошу прощения.

Это «прошу прощения» прозвучало так лениво, словно прощения говорящему просить абсолютно не за что.

Пока Гань Юэ заполнял нужные бумаги, он вернулся к тому, что потревожило его память. Имя. Имя, которое он где-то как будто прежде слышал. Хунь Лан. Хунь Лан... Ну конечно же! Так звали юношу, с которым он познакомился, когда учился здесь первый раз.

Тот оканчивал старшую школу, ходил на подготовительные университетские курсы, любил подолгу сидеть в холле внизу и смотреть в окно, а еще был крайне неуклюж: знакомство их состоялось, собственно, когда он споткнулся на лестнице, потерял равновесие и налетел на Гань Юэ, который поднимался на нужный этаж, уткнувшись в конспект.

Сам паренек отделался испугом, а вот Гань Юэ – слегка рассеченным об угол ступеньки локтем. Но трудно было злиться после долгих сбивчивых извинений и при виде крайне растерянного лица паренька с огромными черными-черными глазами.

Он был милым. И обычно, когда они пересекались на большой перемене в буфете, робко расспрашивал об учебе в университете. Почему-то ужасно смущался, когда Гань Юэ угощал его сладкими булочками, и однажды подарил довольно красивый набросок. Цветок пиона. После этого создалось впечатление, что юноша непременно должен поступить на художественный факультет, хоть и неясно было, к чему на самом деле лежит его сердце.

Потом жизнь Гань Юэ стремительно полетела в пропасть... И порой бывает стыдно вспоминать, скольким он обязан этому юноше за помощь в то время.

Гань Юэ украдкой посмотрел на сидящего перед ним Хунь Лана, скучающе покачивающего ногой и рассматривающего собственные ногти. Люди могут так сильно меняться? Но, с другой стороны, прошло слишком много времени. Даже сам Гань Юэ не рискнул бы сравнивать себя с прошлым собой. Его тоже можно узнать далеко не с первого взгляда.

– Извините... а можно спросить, из каких иероглифов состоит ваше имя? – неловко поинтересовался Гань Юэ.

– Можно. Почерк у меня не очень, поэтому вот, – легко отозвался парень и, подцепив с края стола студенческий, протянул Гань Юэ. – А что?

– А... – внутри было напечатано «Хунь» как «темнота» и «Лан» как «волк». Гань Юэ разочарованно опустил плечи, ощутив отчего-то горечь. – Нет, ничего. Просто спросил.

Тот паренек показывал иероглифы «сбиться с толку» и «сорная трава» в своем временном пропуске в университет. Гань Юэ еще тогда подумал: боги, кто дал ребенку столь уничижительное имя? Кому хватило совести назвать собственное дитя сорняком^[13]?!

Так или иначе, Гань Юэ умудрился поступить, и они с Хунь Ланом столкнулись еще дважды. Просто случайно пересеклись, даже не разговаривали, разве что взглядами встретились с неожиданным эффектом узнавания. Сначала в актовом зале университета первого сентября на приветственной церемонии, – кажется, это была среда, – потом на перекличке перед началом факультативных субботних занятий. Там же выяснилось, что Хунь Лан – с отделения темных заклинателей.

Третий раз был уже в понедельник, когда Ши Дин, очень быстро взявший за привычку нарушать личные границы Гань Юэ, как и прочих своих знакомых, при любом удобном случае, на большой перемене потащил его в буфет под предлогом, что «скоро ветром сносить будет». В принципе, что не так с его телосложением и с тем, что он не ест в буфете, ибо там для него дорого, Гань Юэ искренне не понимает до сих пор.

Хунь Лан, преспокойно обедавший за одним из столиков, тогда махнул приветственно рукой, мягко улыбнулся и сказал что-то вроде: «Мы в последнее время так часто встречаемся, неужели Гань Юэ запомнил меня с приемной кампании и хочет познакомиться поближе?»

То, как он выделил это «Гань Юэ», то, что он в принципе безошибочно назвал имя...

Насколько давно Гань Юэ сделался такой уникальной персоной? Какой момент из своей нынешней серомышиной жизни умудрился пропустить? Или его слава прогремела сильнее, чем он предполагал?

От одних только мыслей об этом у Гань Юэ разболелась голова. Наверное, ему стоило выбрать колледж, а не университет. А лучше – поступить в обычное учебное заведение. И почему этот вариант не пришел ему на ум?

А потому, что в колледж можно поступить только после окончания девяти классов школы, а вот после двенадцати – будьте добры, выбирайте какой-то вуз. А еще потому, что ничего обычного он бы не потянул. Ему и так бюджет больше не светит в любом случае, а после отказа от заклинательского пути еще бы перестали выплачивать положенные всем совершенствующимся пособия.

Гань Юэ был не готов лишиться пособий. У него не имелось нормального источника дохода, потому что он ничего толком не умел. Ему, как совершеннолетнему, не полагались больше никакие социальные компенсации – только та одноразовая, которую он получил, отслужив в армии. Так что продолжать путь заклинателя было единственным выходом.

Хотя Хунь Лан явно не собирался подшучивать и издеваться. И несмотря на то, что знакомиться и сближаться с кем бы то ни было в планы Гань Юэ не входило, они обменялись контактами. Все равно аккаунты в мессенджере привязаны к номерам телефонов, и так проще, чем выискивать друг друга в общих чатах.

Произошло это под изумленным взглядом Ши Дина. Почему изумленным, Гань Юэ потом узнал от него же: оказалось, с Хунь Ланом предпочитают не связываться, потому что он пользуется репутацией чуть ли не грозы университета.

Впрочем, графический планшет и скетчбук в этот образ не вполне вписываются. Ну, или получается какой-то злодей с тонкой душевной организацией. Гань Юэ не любит штампы и не думает, что Хунь Лан им соответствует.

Своего старого знакомого Гань Юэ так и не встретил. И не понимал, почему этим фактом расстроен: сразу ведь решил, что ни с кем «из прошлого» контактировать не будет, когда вернется. Он даже не знал, на каком факультете тот учится. А спрашивать вездесущего Ши Дина было крайне неловко. Да и правильно, в принципе: скорее всего, юноша давно забыл о Гань Юэ и не вспоминает, что когда-то его спокойную жизнь потревожили, нарушили и, вероятно, даже испортили.

Ему же лучше.

А с этим, другим Хунь Ланом, который, к счастью, не знал никаких ужасных подробностей, они стали переписываться в мессенджере. И все так же периодически пересекаться в коридорах. Это оказалось неожиданно легко. Хунь Лан еще в самом начале отправил презрительные смайлики на попытки назвать его «лао^[14] Хунь» и «Лан-гэ», аргументировав это тем, что по возрасту, скорее, ему следует так называть Гань Юэ.

Неловкость от того, что почти выпускник младше него, поступившего на первый курс, зашкалила все существующие уровни, но Гань Юэ решил ее игнорировать.

Гань Юэ почудилось что-то болезненное в последней фразе. Он решил, что, в принципе, не переломится, если немного подыграет.

А еще через некоторое время, под конец сентября, он сдуру сказал Хунь Лану, что пусть уж тогда зовет его «а-Юэ» в ответ.

Хунь Лан ничего не рассказывает о себе первым, но всегда с готовностью отвечает на вопросы и удивительно открыт в общении. Гань Юэ не вполне видит, за что была получена репутация грозы университета и почему Хунь Лана многие опасаются.

В этот раз поздороваться утром, кроме как сообщениями, им не удается, потому что триста третья комната в полном составе опаздывает из-за Ши Дина, которого снова пришлось полчаса поднимать с кровати. Не первый раз в целом, но первый – совместно с Бин Чуанем, который явно не в восторге.

Гань Юэ тоже ненавидит опаздывать, особенно на факультативные занятия. Он на них и так не особенно хорошо себя проявляет, ци^[16] слушается плохо, и приходится прикладывать много усилий, чтобы делать то, что требует преподаватель.

Но... он сам виноват. Совершил одну отвратительную вещь, из-за которой были серьезно повреждены его меридианы^[17] и нарушена работа уже давно и весьма успешно сформированного ядра^[18]. Теперь приходится расхлебывать. Конечно, у него есть справка по этому поводу... однако она никого не волнует. В заклинательстве нет «спецгрупп» и упрощенного обучения, как в случае, например, с физкультурой. У тебя либо есть способности, либо их нет вообще. Промежуточные варианты не учитываются. Только влияют на баллы и оценку на экзамене, разумеется, но это уже другая история.

Обучение в школе предназначено для формирования ядра, в колледже или университете – для его дальнейшего развития. Сейчас у заклинателей нет цели обрести бессмертие, хотя когда-то это было высшим достижением, к которому все стремились. Но мир изменился, количество монстров в нем и роль заклинателей тоже, так что самое главное, чтобы ты обладал достойным уровнем контроля ци и в случае чего мог помочь людям. Становиться бессмертным от тебя не требуется.

Однако Гань Юэ периодически чувствует себя так, словно застрял на уровне школы и до сих пор учится управлять потоками ци. Какой позор.

На занятиях по заклинательству в университете, в отличие от школы, нет разделения на младшие и старшие группы: почему-то считается, что все, кто получил аттестат и сдал вступительные экзамены, находятся на плюс-минус одинаковом уровне. Так что курсы с первого по пятый учатся вместе в специально отведенных для этого аудиториях-залах. Единственное: темные и светлые заклинатели отдельно. Кроме редких совмещенных промежуточных зачетов, которые проводят пару раз в семестр.

Конечно же, их троих отчитывают за опоздание.

Гань Юэ как можно быстрее старается об этом забыть.

Он помнит план занятий по заклинательству еще с первого поступления. Сначала – дыхательные упражнения и медитация, половину которой они уже пропустили. Затем – теоретическая часть, начертание талисманов^[19] и их использование в зависимости от установленной преподавателем ситуации. Следом – отработка приемов, сначала без оружия, потом с ним. Тем, у кого по какой-то причине нет собственного, выдают университетское, по большей части довольно потрепанное жизнью. И в конце – работа в парах по жеребьевке.

Гань Юэ относительно хорош в талисманах, но по большей части ужасен в боевой практике. Тело помнит приемы, которые он уже когда-то изучал, но гнать ци по меридианам больно, а преподаватель следит за тем, чтобы студенты отрабатывали приемы с приложением духовных сил.

На сей раз, правда, в качестве напарника ему хотя бы достался Цзюй Си^[20], – с ним Гань Юэ жил в одной комнате, когда пытался учиться первый раз. Другим его соседом был Лай Чжи^[21]. Они трое тогда довольно неплохо сдружились за семестр.

Однако теперь и Цзюй Си, и Лай Чжи уже на пятом курсе и заканчивают специалитет, – а Гань Юэ только-только начинает обучение заново. В его жизни однажды так много всего произошло, что он попросту оборвал с ними любые связи. Заставил думать, будто его больше не существует. Даже аккаунт в мессенджере восстановил только недавно. И то лишь потому, что нужно как-то получать электронные задания.

Так было проще. Так было легче. Гань Юэ ошибся везде, где только можно, он хотел исчезнуть из памяти всех, кто его знал, – надолго, желательно навсегда. Впрочем, не вышло. Вернуться для получения пресловутого высшего образования пришлось. А вот неприятный след все равно остался.

Удивительно, как бывшие соседи по комнате могут более-менее нормально относиться к нему теперь. Особенно Цзюй Си, отчаянно пытающийся вести себя так, будто все как прежде.

Но ничего уже не как прежде.

Гань Юэ устал от постоянной боли, прокатывающейся вдоль меридианов, поэтому сражается вполсилы. Любой другой бы жалеть не стал – но Цзюй Си подыгрывает, сам сбавляя обороты. Гань Юэ смутно чувствует неприятную влагу под напульсниками и надеется, что ничего не просочится через ткань. Это было бы крайне нежелательно.

Он совершенно выдохся после занятия. Остальные студенты, особенно первокурсники, обступают преподавателя, активно задают вопросы и уточняют насчет каких-то приемов, но ему хочется только поскорее уйти в общежитие. Однако Цзюй Си задерживает его, осторожно обхватив запястье. Выше напульсника, к счастью. В янтарно-карих глазах – странное, слишком серьезное выражение.

– Цзюй Си? – вяло недоумевает Гань Юэ. – Что такое?

– Ты в порядке? – внезапно спрашивает тот.

Гань Юэ тяжело вздыхает. Поворачивает голову, взглядом ловит среди выходящих студентов Ши Дина и дает ему знак взмахом руки, чтобы не ждал. Ши Дин тут же утаскивает не сопротивляющегося Бин Чуаня.

– Все нормально, – заверяет Гань Юэ. – Почему ты спрашиваешь?

– У тебя вид какой-то... нездоровый, – неловко признается Цзюй Си.

На эту фразу Гань Юэ отвечает молчанием. Ему не хватает решимости опровергнуть чужие слова: Цзюй Си слишком прав, чтобы отрицать очевидное. Убрать бы руку, тем более что и держат-то его некрепко, развернуться и молча уйти, не контактировать, не связываться с собственным прошлым. Но этого не позволяет совесть. И он стоит, опустив взгляд в пол, ощущая, как силы утекают из тела, и ожидая либо продолжения, либо окончания разговора.

– Цзюй Си! – вдруг слышится оклик со стороны двери.

Там стоит Лай Чжи, держа в одной руке сразу два рюкзака, а в другой телефон. Волосы, собранные в высокий хвост, немного растрепались после занятия, губы кривятся в недовольстве. Цзюй Си оборачивается с выражением лица, на котором явно читается желание послать Лай Чжи куда подальше.

– Чего тебе надо? – резко спрашивает он.

– Да так, ничего, – саркастично растягивая слоги, отзывается Лай Чжи. – Просто ты вчера договорился связаться со своим научником сразу после занятий по заклинательству, то есть в час, а время уже пятнадцать минут второго, и он звонил тебе пять раз подряд. Мне что, самому взять трубку и сказать, что ты тут важные разговоры разговариваешь?

– Демоны! – Цзюй Си хлопает себя по лбу. – Я совсем забыл. Иду.

Он отпускает запястье Гань Юэ с неохотой и странной печалью во взгляде. Задерживается на мгновение, прежде чем броситься к Лай Чжи. Последнее, что слышит Гань Юэ, это ворчливое: «Дай сюда. Надеюсь, ты не брал в самом деле трубку? Почему ты лезешь в карманы моего рюкзака?!» – и крайне возмущенный звук в ответ.

Гань Юэ чувствует себя сделанным из растрескавшейся глины и готовым развалиться на части.

В толпе студентов преподаватель с кем-то вежливо спорит. Гань Юэ не слушает. Он выходит из аудитории после того, как отыскивает свой рюкзак, который вытолкнули в сторону из общей кучи у входа в зал, где все студенты оставляют вещи во время занятия. Выходит, чтобы тут же столкнуться с Хунь Ланом.

Тот сразу притворяется, что, конечно же, совершенно не ждал и просто случайно задержался, хотя Гань Юэ прекрасно видит, что он скучающе стоял у подоконника. Хунь Лан без привычной куртки, в простой темно-бордовой футболке в тон бандане, и Гань Юэ, которому в плохо отапливаемых коридорах зябко даже в худи, искренне недоумевает от подобного внешнего вида.

Хунь Лан как ни в чем не бывало улыбается и радостно приветствует:

– А-Юэ! Еще раз доброе утро. То есть уже добрый день, – а потом тут же становится серьезным, чуть нахмурившись: – Выглядишь очень уставшим. Все в порядке?

– Ничего страшного, – отмахивается Гань Юэ, – просто сложная тренировка.

Хунь Лан смотрит так, словно ответ его нисколько не удовлетворил. Это искреннее беспокойство во взгляде... Гань Юэ уже давно не видел подобного. То есть о нем волнуется Ши Дин в своей бесцеремонной манере, и вот Цзюй Си... но это кажется другим. Хочется спрятаться и закрыться: они ведь в первую очередь думают не о нем и его мнении, а о собственных догадках и подозрениях.

А от Хунь Лана – парадокс – не хочется.

И Гань Юэ слабо приподнимает уголки губ.

Глава 3

Столпотворение вокруг преподавателя изначально образуется исключительно из-за первокурсников, уточняющих детали каких-то приемов.

Но потом в разговор врывается звезда второго курса Фэй Чжао^[22].

Он минут двадцать обсуждает возможность развития у себя двух ядер одновременно, спорит, а остальные студенты-заклинатели остаются посмотреть на это, как на эффектное представление. И расходятся, когда преподаватель отправляет Фэй Чжао «как следует повторить теорию и не задавать больше подобных вопросов».

Фэй Чжао прекрасно понимает, что его очень тонко и очень-очень вежливо послали, и чувствует взгляд в спину, но он слишком хорошо провел эти двадцать минут, чтобы задумываться о чем-то неприятном.

– Ты – упрямый баран, – констатирует идущий рядом Лю Лэй^[23], когда они забирают свои рюкзаки, последние оставшиеся. – Тебе на каком еще языке должны повторить, что это надо было делать в школе?

– Ну, упустил я возможность, да, – весело соглашается Фэй Чжао. – Но параллельный ряд меридианов-то остался. Мне, может, интересно, как управляют темной ци.

– Так интересуйся про себя. Или, вон, Лан-гэ спроси.

– Это не то! – восклицает Фэй Чжао.

За что тут же получает тычок в бок.

Фэй Чжао – один из тех немногих заклинателей, у которых есть два параллельных ряда меридианов: для темной и для светлой ци. Довольно редкая мутация с вероятностью примерно один к тремстам, которая позволяет самому выбрать путь самосовершенствования. Обычно он предопределен генетически, и гнать, скажем, темную ци по меридианам, для нее не предназначенным, не только больно, но и опасно. И даже чревато искажением^[24].

А еще, чисто теоретически, при этой мутации можно сформировать два равноценных ядра вместо одного, разные виды ци пересекаться не будут, и это позволит использовать ту и другую по необходимости. Правда, по словам преподавателей, таким сложным процессом нужно заниматься с детства. Неиспользуемые меридианы ссыхаются, и снова превратить их в рабочие, особенно во взрослом возрасте, весьма проблематично.

Но «проблематично» – не равно «невозможно».

Фэй Чжао пребывает в прекрасном настроении и собирается попробовать как-нибудь на досуге, потому что ему внезапно к своим девятнадцати стало правда интересно, как управляют темной ци. Отличается ли это чем-то от управления светлой? Какие возникают ощущения, те же или совсем другие? Так много вопросов, так мало ответов. И нет, он не собирается спрашивать Хунь Лана, это совсем легко и ни капельки не весело.

Кстати, о Хунь Лане.

Вон, стоит в коридоре у подоконника и болтает с каким-то парнем в светлом – не тот ли его новый знакомый первокурсник? Кажется, Фэй Чжао и на занятии этого парня мельком видел. Правда, он не похож на первокурсника...

Хотя Лю Лэй тоже выглядит старше своих лет. И периодически пытается играть роль грозного старшего брата, но получается у него не очень, потому что старший здесь Фэй Чжао. Это во-первых. И он никого не слушает, кроме как, если поэтически выражаться цитатой, которую где-то вычитал, собственное сердце. Это во-вторых.

– Привет! – здоровается Фэй Чжао. Не с Хунь Ланом, разумеется, – с ним-то чего здороваться, только с утра из одной комнаты вышли и в нее же скоро зайдут. – Извини, я не помню, как тебя зовут, хотя Лан-гэ говорил вроде бы. Но не обижайся, пожалуйста, у меня память на имена очень-очень плохая! Я вот даже преподов до сих пор не всех запомнил.

Парень поворачивает голову. У него очень уставший взгляд и темнющие синяки под глазами, но при этом слабая, неловкая улыбка на губах.

– Привет, – кивает он, заводя руки за спину. – Гань Юэ. Ваших имен, стыдно признаться, я тоже не помню, хоть и наслышан.

– О, так это замечательно! – восклицает Фэй Чжао. – То есть не замечательно, но, в общем...

– Меня зовут Лю Лэй, – тут же перебивают его словоизлияние. – А этого придурка – Фэй Чжао. Можешь не обращать на него внимания, Юэ-гэ.

– Так, стой, в смысле «гэ»? Он же...

– Ты хоть иногда слушаешь, когда тебе кто-то что-то говорит? – Лю Лэй прикладывает ладонь ко лбу. – Юэ-гэ поступил второй раз. Он старше даже Лан-гэ, не то что нас с тобой.

– Ой, пра-а-авда, что ли? – вытаращив глаза, Фэй Чжао всем телом разворачивается к Гань Юэ.

Тот машет руками, улыбаясь еще более неловко, чем прежде. Лицо Хунь Лана приобретает то самое выражение «вам лучше заткнуться», которое он обычно использует для не очень приятных ситуаций, и у Фэй Чжао достаточно мозгов, чтобы понять: они случайно задели что-то, чего задевать не следовало.

– Пожалуйста, не стоит акцентировать внимание, – просит Гань Юэ. – Это не самая приятная для меня тема, и я был бы признателен... если бы вы ее не поднимали больше.

– Да, разумеется, – тут же легко подхватывает Фэй Чжао.

Хунь Лан все это время молчит, но, на самом деле, его прожигающие взгляды говорят больше, чем могли бы сказать слова. Иногда именно благодаря им понимаешь, почему остальные считают его грозой университета. Такое увидишь, да еще не дай боги усиленное троекратно – на всю жизнь запомнишь! И калекой останешься. Моральным. А может, и физическим, если совсем не повезет.

Ну, к счастью, сейчас он возвращается к привычному «мне плевать на все происходящее вокруг».

– А где сегодня янцзе^[25]? – спрашивает Фэй Чжао невпопад.

– Тебе уши для чего? Чтобы хлопать ими? – возмущается Лю Лэй. – Она же вчера говорила, что отпросится в больницу на прием к врачу.

– М-м-м... – задумчиво протягивает Фэй Чжао, подперев подбородок пальцами. – А я, напомни, что в этот момент делал?

– Чертил какие-то свои каракули.

– Эй! Это не каракули! Это развертка очень важного прибора!

Лю Лэй машет на него рукой. Фэй Чжао оглядывается на Гань Юэ: тот смотрит на них, прикрыв рот ладонью и сощурив глаза, – в них появляется немного больше жизни, чем пару минут назад. Очень приятно поднимать настроение людям. Именно поэтому Фэй Чжао часто и мелет языком все подряд. В большинстве случаев попадает. А если не попадает, всегда можно экстренно исправиться и вырулить в другом направлении.

Ну, почти всегда.

Иногда получаешь по шапке раньше.

– Она оставила в холодильнике свиные ребрышки и тушеные овощи, – говорит Лю Лэй. – Если их уже кто-нибудь не сожрал.

– В нашей комнате? – рассеянно спрашивает Фэй Чжао, мыслями уже пребывая в мечтаниях о божественных свиных ребрышках. У него аж слюнки начинают течь. – Тот друг Лан-гэ с социологического таскает только его еду.

– В общем холодильнике на этаже, придурок. В кухне, – добавляет следом Лю Лэй. – Откуда у нее ключи от нашей комнаты? И да, она говорила, что оставит еду там часов в девять, когда мы уже будем на паре.

– О, диди^[26], почему ты вечно называешь меня придурком? – протягивает Фэй Чжао. – Придурки, знаешь ли, не учатся на «отлично».

– Не называй меня диди! – тут же ощетинивается Лю Лэй. – Я младше тебя всего на пять дней!

– Тогда не называй меня придурком, – хитро сощуривается Фэй Чжао.

– Свали в туман.

– Ты где-то здесь видишь туман?

– Свали куда угодно и не беси меня! – заканчивает Лю Лэй, и вот тут возразить уже нечего. – Ты можешь хотя бы перед другими людьми вести себя прилично?

Фэй Чжао смеется:

– А я разве неприлично себя веду? Очень прилично. Правда, Юэ-гэ?

Гань Юэ лишь улыбается в ответ и чуть кивает. Фэй Чжао вдруг думает, что эти двое с Хунь Ланом, стоя рядом, выглядят довольно забавно. Потому что Хунь Лан – каланча ростом метра под два. Фэй Чжао не уточнял, но он сам гордится своим прекрасным метром восьмьюдесятью шестью, а Хунь Лан еще выше. А Гань Юэ маленький. Ниже всех их троих.

– Кстати, Юэ-гэ, не хочешь к нам присоединиться? – поймав озарение, предлагает Фэй Чжао.

– Ох, я... – замявшись, тихо произносит Гань Юэ.

– Не отказывайся, а-Юэ, – вмешивается Хунь Лан. – Лю Лянь^[27] порой, кажется, думает, что нас в комнате живет как минимум человек семь.

– Да-да, – кивает Фэй Чжао. – Это не плохо, конечно, я обожаю готовку янцзе, но иногда кажется, что она пытается превратить нас в кру-у-углые такие мягонькие баоцзы^[28], а мы не очень хотим быть как баоцзы, потому что тогда будет сложно тренироваться. И мы периодически предлагаем кому-то пообедать или поужинать с нами. Янцзе в курсе, и она не против.

Конечно же, они могут уговорить кого угодно. Причем Лю Лэй будет стоять рядом, наблюдать и пребывать в искреннем шоке. Именно этим он занимается и сейчас, пока Фэй Чжао с Хунь Ланом на пару с помощью всего нескольких искусных фраз все-таки затаскивают Гань Юэ в компанию адептов культа коллективного поедания блюд Лю Лянь.

Он соглашается, хоть и явно смущаясь при этом.

Так что в итоге в комнату они идут вчетвером.

Но сначала, само собой, заглядывают в кухню на этаже. И ребрышки, что удивительно, целы и невредимы. Фэй Чжао повторно захлебывается слюной от запаха, который чувствуется даже несмотря на то, сколько они простояли в холодильнике. Только прямо к полиэтилену, которым обернут контейнер, прилеплена записка-стикер с лаконичным каллиграфически выведенным «иди ты в задницу».

Лю Лэй выглядит так, словно в лицо ему бросили дохлую рыбу. Фэй Чжао тоже в ступоре, не понимая, как ему реагировать: кто и почему посмел написать подобное их замечательной Лю Лянь?! Но Хунь Лан со своим неизменно скучающим выражением лениво отлепляет стикер, комкает его и с меткостью снайпера бросает в стоящее у двери мусорное ведро.

– Не обращайте внимания, это адресовано не вашей сестре, – говорит он, раздраженно дернув плечом. – Просто кому-то не хватило мозгов нормально сделать то, о чем попросили.

– Лан-гэ, ты что... ты попросил того своего друга посторожить нашу еду? – тут же сложив два и два, изумляется Фэй Чжао.

– И сказал, что, если исчезнет хоть кусочек, ему будет очень-очень плохо.

Фэй Чжао хохочет в голос:

– Лан-гэ... не удивительно, что он послал тебя в задницу!

Хунь Лан улыбается едва-едва заметно, бросая короткий взгляд на Гань Юэ, губы которого тоже тронуты дрожащим на них легким смехом. За год с небольшим жизни в одной комнате Фэй Чжао ни разу не видел, чтобы Хунь Лан улыбался как-то иначе. Интересно, он вообще умеет? Если не считать случаев общения со всякими особенно бесстрашными – или бессмертными – и этих его жутких холодных смешков.

Хунь Лан в принципе существо весьма уникальное. Они с Лю Лэем в этом вполне убедились.

Если говорить об университетском общежитии для заклинателей, то оно довольно маленькое. Особенно в сравнении со школьным – уж там все с размахом. Пять этажей, кухня, столовая внизу, – потому что в начальной школе самим готовить еще не позволяют и кормят трижды в день, – и куча дополнительных помещений для учебы. И для развлечений тоже, ведь без разрешения родителей выходить за пределы здания можно только в определенное время и в определенные места. «Прелести» быть несовершеннолетним.

А вот университетское общежитие – то, что для заклинателей, – небольшая трехэтажная пристройка к основному, которое для обычных студентов. И стольких помещений там нет: лишь кухни, библиотека и парочка залов для отдыха. Зато есть длинные балконы, которых в школьном не водится от слова совсем. На них можно попасть с лестницы запасного выхода.

Комнаты, двенадцать на этаж, расположены по две в блоках с общими раковинами, туалетом и душем, и они все трехместные. С тремя отдельными столами, но одним шкафом. А еще в каждой есть микроволновка и маленький холодильник. Чайники или термопоты, правда, самим покупать приходится. Что-то объемное, типа замороженного мяса, многие предпочитают хранить в общем холодильнике в кухне.

Основная забавная штука заключается в том, что далеко не все комнаты заняты полностью. Общежитие рассчитано на сто восемь заклинателей, а обитает в нем сейчас всего около шестидесяти. Места распределяются рандомно, хотя правило «девочки – отдельно, мальчики – отдельно» действует неизменно, и соседями могут оказаться студенты абсолютно разных направлений и разных курсов. Только-только поступившие с почти выпускниками, физики с художниками – фактически это норма.

В школьном общежитии иначе: там комнаты тоже на трех человек рассчитаны, но из-за довольно жесткого разделения по возрасту селить вместе тех, кто не с одного класса или хотя бы не с одной параллели, нельзя. Исключения могут сделать разве что для родственников. И то редко. Поэтому при переходе из одного общежития в другое неизбежна «перетасовка». Фэй Чжао слышал, что у тех, кто в колледж идет, приблизительно та же ситуация.

Из-за репутации, сложившейся еще с первого курса, с Хунь Ланом никто жить не хотел. Если и попадались непросвещенные, то уже спустя неделю или две просились в другие комнаты.

А потом появились Фэй Чжао и Лю Лэй.

Хунь Лан создает впечатление человека, которому глубоко наплевать на все, что происходит вокруг. Он занимается своими делами: пишет домашку, клацая по клавишам ноутбука, смотрит видео, черкает в скетчбуке или на графическом планшете, обложившись тем, что называет «референсы», то есть картинки, более-менее похожие на то, что он пытается нарисовать.

Если Хунь Лана не трогать, он успешно притворяется мебелью – очень яркой и модной – большую часть времени. А остальную часть – общается довольно отстраненно, но вполне миролюбиво. Видимо, все, кого подселяли к Хунь Лану прежде, его как раз трогали, натыкались на тот самый взгляд и сбегали в ужасе. Потому что не были такими безрассудными, как Фэй Чжао.

Их знакомство ознаменовалось тем, что Фэй Чжао влетел днем двадцать пятого августа в почему-то не запертую комнату чуть ли не с ноги и застал Хунь Лана за работой над очередным наброском. Активно этим самым наброском поинтересовался, достал вопросами, получил пару молчаливых прожигающих до костей взглядов, временно угомонился и преспокойно пошел разбирать вещи.

Как потом говорил Хунь Лан: «Мне стало крайне любопытно понаблюдать за единственным за два года человеком, который проигнорировал все, что можно было проигнорировать».

Тихая война продолжалась почти целый семестр. Фэй Чжао, впрочем, никакой войны не заметил, а вот Лю Лэй очень даже заметил и каждый раз налетал с бесполезным «перестань уже до него докапываться». А потом Хунь Лан, не выдержав, однажды взял и прямым текстом высказал все, что думает о Фэй Чжао, в выражениях, которые, наверное, от него мало кто слышал.

Они подрались. Сначала первыми попавшимися под руку предметами. Фэй Чжао обожает вспоминать, как смачно заехал Хунь Лану в лицо подушкой. Потом дошли до оружия, за что комендант едва не выставила их из общежития. Лю Лэй, кроя матом обоих, какими-то неведомыми способами уговорил ее этого не делать.

Как удобно, когда комендант – твоя же собственная мать.

С тех пор взаимоотношения у них великолепные. На все вопросы о том, как они умудрились ужиться, Лю Лэй обреченно закатывает глаза, в то время как Фэй Чжао таинственно улыбается и называет это «секретом фирмы».

– Конечно, секрет, – неизменно добавляет Лю Лэй, – так доставать людей, как ты, больше никто не умеет.

В принципе, да. Никто.

Уже в коридоре блока они сталкиваются с Цзюэ Мэем^[29], который моет в раковине чайную кружку и при их появлении даже не поднимает голову, очень талантливо делая вид, что он в помещении один и в паре метров от него не стоят еще четыре человека. Моет в черных свободных брюках и в белоснежной рубашке танчжуан^[30], у которой даже рукава не закатал нормально.

Он каждый день так ходит, в том числе на занятиях по заклинательству, и его почему-то не ругают, хотя одежда не совсем похожа на спортивную, – впрочем, в этом плане и кожаные штаны Хунь Лана спортивными назвать можно с натяжкой. Рубашка всегда свежая и идеально чистая – Фэй Чжао иногда начинает думать, что у Цзюэ Мэя их миллион, и он даже ничего не стирает, а выбрасывает и достает из шкафа новое. А еще его длиннющие, до талии, волосы всегда идеально собраны в аккуратный низкий хвост.

– Мэй-гэ! Привет! – восклицает Фэй Чжао, подскакивая к нему.

– Нет нужды, – холодно отзывается Цзюэ Мэй.

– А? Нужды в чем?

– Здороваться. Мы уже приветствовали друг друга утром. И на занятии.

– А если я настолько рад тебя видеть, что хочу поздороваться еще раз? – весело спрашивает Фэй Чжао. – А, мэймэй^[31]?

Цзюэ Мэй смеряет его взглядом, от которого кровь способна застыть в жилах, как та роза, что опускали в жидкий азот на видео, показанном однажды Лю Лянь. А потом молча выключает воду, забирает чашку и уходит в двести шестую.

Дверь резко хлопает, заставляя Фэй Чжао вздрогнуть. Он пожимает плечами, снова открывает кран, чтобы помыть руки перед едой, – и тут же вскрикивает на весь блок:

– Она ледяная! Мэй-гэ, ты как мыл посуду в такой воде?!

Разумеется, отвечать ему никто не собирается. Фэй Чжао проворачивает кран в другую сторону, регулируя температуру и, прежде чем помыть, сначала отогревает моментально покрасневшие и занемевшие ладони. Сумасшедший. И ведь его пальцы замерзшими нисколько не выглядели!

– Это ведь... – тихо подает голос Гань Юэ, – один из братьев Цзюэ?

– Ага, – кивает Фэй Чжао, уступая место у раковины Лю Лэю, пока Хунь Лан занимается чудесами эквилибристики, в одной руке держа контейнер, а другой шаря в кармане в поисках ключа от комнаты. – Ты знаешь их?

– Лично нет, но я наслышан об их консервативности и видел фамильный знак. Такой же, как был на кулоне у... его имя Цзюэ Мэй, верно?

– Именно.

Консервативность.

На самом деле это очень мягко сказано.

Оба брата Цзюэ живут в одной комнате, собственно, соседней с ними. Младший Цзюэ Мэй, одногодка Фэй Чжао и Лю Лэя, учится на втором курсе на юриста, а старший Цзюэ Мин^[32] – на четвертом на филолога, что уже уникальное явление, потому что вся их семья представляет собой крупнейшую юридическую династию Сяньчэна и близлежащих городов.

У семьи Цзюэ, по слухам, очень строгое воспитание. И если Цзюэ Мин еще вполне адекватный, с ним можно спокойно пообщаться, чем пользуется Лю Лэй, то вот Цзюэ Мэй...

Он помешан на учебе, на баллах и оценках, пишет конспекты подробно до последнего иероглифа, сдает все сессии досрочно и с сентября ходит к преподавателям, у которых должен писать курсовые проекты. И эти длинные волосы. И белые рубашки танчжуан, которые ни один современный человек в здравом уме кроме как для косплея или суперофициальных мероприятий носить не будет. На самом деле вообще никто бы не удивился, если бы он взял и облачился в ханьфу^[33].

Нет, конечно, Цзюэ Мин тоже носит и похожую одежду, и низкий хвост до самой талии, и семейный кулон с причудливой сине-голубой эмблемой. Но он все равно кажется каким-то более... реальным. Если бы не существование Цзюэ Мина, Фэй Чжао решил бы, что в семье Цзюэ воспитывают инопланетян.

Потому что Цзюэ Мэй под это определение вполне попадает.

И с ним пока стратегия, которая в свое время оказалась успешной с Хунь Ланом, отказывается работать.

– Отвяжись от него! – резко высказывается Лю Лэй. Он уступает раковину Гань Юэ, чтобы тот тоже мог помыть руки. – Иди посуду доставай, вон, Лан-гэ открыл уже.

В любом случае Фэй Чжао не смог бы достучаться или докричаться в закрытую соседнюю комнату. А еще он слишком голодный, так что перспектива скоро наесться ребрышек с тушеными овощами невольно кажется намного более привлекательной, чем продолжить доставать Цзюэ Мэя.

Хунь Лан, не разуваясь, ставит контейнер на тумбочку у двери и тоже уходит мыть руки. Фэй Чжао, перепрыгнув в свои потрепанные жизнью комнатные шлепки и вручив дополнительную гостевую пару Гань Юэ, перемещает этот самый контейнер в микроволновку и выковыривает из глубин шкафа запасную тарелку и одноразовые палочки.

А потом сметает со стола, – который на самом деле состоит из трех столов, сдвинутых вместе посередине комнаты, потому что они так придумали, – свои чертежи, тетради и учебники, а также сигареты Лю Лэя, которые он забыл спрятать, и скетчбуки Хунь Лана. Вернее, конкретно скетчбуки аккуратно убирает, ведь сметать себе дороже. И расставляет посуду.

– О, – вдруг замечает Гань Юэ, все еще стоя у порога и не двигаясь с места. – Но ведь стула всего три?..

Он выглядит крайне смущенным и неловко сжимает край худи, явно не зная, куда себя приткнуть в чужой комнате. Лю Лэй просачивается мимо него, принимается перебирать разбросанные Фэй Чжао вещи и что-то ворчит. Хунь Лан, который заходит в комнату последним, закрывает за собой дверь и мягко подталкивает Гань Юэ в спину, отчего тот бросает на него неуверенный взгляд.

– Я, как обычно, сяду на кровати, – заверяет Фэй Чжао.

– Смотри, как бы твое покрывало тебя не поглотило, – язвит Лю Лэй. – Хоть бы раз убрался по-человечески и не позорился.

– Дайте мне устроить островок творческого хаоса в вашем море чистоты, – невозмутимо заявляет Фэй Чжао. – К тому же перед кем я позорюсь? Перед вами? Перед Юэ-гэ? Скажи, Юэ-гэ, я позорюсь перед тобой?

– Если честно, я уже привык, что Дин-ди устраивает на своей кровати нечто похожее, – с мягкой улыбкой замечает Гань Юэ.

– Вот видишь!

Лю Лэй не отвечает. Микроволновка издает звуковой сигнал, он достает контейнер и раскладывает ребрышки по тарелкам. Фэй Чжао сразу же забирает свою и с ногами устраивается на кровати, сгрудив листы с чертежами и карандаши разной степени твердости и заточенности в некое подобие гнезда. Гань Юэ пытается ограничиться поистине воробьиной порцией, но сдается под взглядом и мягкими уговорами Хунь Лана.

Возможно, это простая неловкость, но Фэй Чжао улавливает в его поведении что-то похожее на себя самого, когда только-только оказался в семье Лю. Нежелание навязываться. Нежелание взять больше, чем почти ничего, чтобы не показаться жадным.

Фэй Чжао не знает, кто такой Гань Юэ, – ну, если не считать рассказов Хунь Лана, половину из которых пропустил мимо ушей. Только слышал мельком имя. И слухи, что он был одним из лучших студентов, а потом случилась какая-то довольно громкая история, почти скандал. Хотя у него плохо вяжется понятие «скандал» с человеком, который сидит сейчас на его месте и максимально аккуратно, как птичка, ест ребрышки.

Зато Фэй Чжао на собственном опыте прекрасно знает, какой отпечаток могут оставить на людях тяжелые события в жизни. Этот отпечаток есть на Хунь Лане – и, может быть, поэтому ему не хочется уезжать из общежития даже на каникулах. Он есть на братьях Цзюэ – едва заметный и пока непонятный, но все-таки есть. Он есть на многих его одногруппниках. И он есть на Гань Юэ.

Правда, у Фэй Чжао, несмотря на то что он слывет человеком с языком без костей, все же достаточно такта, чтобы не интересоваться, какие именно это были события.

– Я могу задать вопрос? – вдруг осторожно подает голос Гань Юэ, повернувшись в сторону Фэй Чжао.

– Валяй, – кивает тот, подцепляя палочками кусочек тушеного кабачка.

– Вы ведь тоже братья? – спрашивает Гань Юэ. – Только... не родные, верно?

– Ага. Я приемный, – отзывается Фэй Чжао с набитым ртом. – Сколько уже... лет с пяти, да?

– Именно, – подтверждает Лю Лэй. – Он сбежал из детдома.

Гань Юэ растерянно моргает, стукнув палочками о край тарелки, и смотрит на них обоих по очереди, приподняв брови. В итоге он задерживает взгляд на Фэй Чжао. Хунь Лан странно хмыкает, уткнувшись в еду и снова изображая из себя яркую часть интерьера.

– А? – Фэй Чжао только спустя несколько секунд понимает, что от него ждут пояснений. – А-а-а. Он не шутит. Я реально оттуда сбежал.

– Почему?

– Не понравилось, – отвечает Фэй Чжао, пожимая плечами. – Сам посуди, кому понравится в детском доме? Ложиться и вставать в одно и то же время, одежда одинаковая, а еще дают какую-то жидкую ерунду вместо каши, бр-р-р.

– Разве тебя... не искали? – удивляется Гань Юэ. Он выглядит крайне ошеломленным.

– Искали, разумеется. А мне-то что? – легко отзывается Фэй Чжао.

Знали бы они, сколько скрывается за этой легкостью. Но даже Лю Лэй не знает. Никто не знает, кроме него самого, и так нужно, так правильно.

– Я таскался по улицам пару месяцев, потом случайно наткнулся на а-Лэя, а он меня приволок домой, как котенка. И смотрел такими щенячьими глазами, что его родители заморочились с усыновлением. Ну и, собственно, вот.

– Но ты не поменял фамилию, – замечает Гань Юэ.

– Угу. Я люблю их, правда. Обращаюсь с «ян», но это так, привычка больше. Иногда мне даже кажется, что в моей жизни всегда существовала только семья Лю. Своих биологических родителей я едва помню. Потому что... был совсем маленький, когда они погибли. И фамилия – это почти единственное, что меня с ними связывает. Никто не против, чтобы я оставался Фэй.

Вернее, их мать... немного против. Она жестче, чем папа, с которым они все втроем гораздо ближе в эмоциональном плане: и болтают чаще, и делятся разными вещами, которые мать наверняка сочла бы глупостями. А еще она немного помешана на «династии» и что к Фэй Чжао, что к родным детям относится так, словно в будущем они должны стать самыми великими заклинателями.

Гань Юэ выглядит неожиданно... загруженным. А Хунь Лан бросает не очень хороший взгляд. Вернее, очень нехороший. И Фэй Чжао понимает: снова потревожил нечто неприятное, а его додумки про некую случившуюся в жизни Гань Юэ задницу, похоже, соответствуют реальности. И она вполне вероятно связана с его родителями.

– Эй, а-Лэй, – начинает Фэй Чжао, чтобы перевести разговор в другое русло, – а ты помнишь тот день, когда первый раз меня встретил? И как отреагировала янцзе?

– Такое забудешь, – ворчит Лю Лэй. Но смену темы легко подхватывает. – Ты сбил меня с ног и извалял в грязи. А-Лянь была в шоке. И отмывала меня примерно вечность.

– О, так, значит, этого хватило, чтобы тебя очаровать? – подкалывает Фэй Чжао. – Может, сказать девушкам в твоей группе, что достаточно извалять тебя в грязи, чтобы ты обратил на них внимание?

– Ты!..

В итоге они продолжают перебрасываться фразами по этому поводу, и Лю Лэй под конец запускает в него палочками, но промахивается. Фэй Чжао, уже привыкший, что в его персону периодически целятся самыми разными предметами, вовремя пригибается, палочки закономерно улетают за кровать, и Лю Лэю приходится лезть в шкаф и брать одноразовые, чтобы доесть.

Но оно того стоит: Гань Юэ снова расслабляется и даже начинает улыбаться. После еды Фэй Чжао умудряется еще и задержать его в комнате, вовлечь в игру в настолки, вернее, одну настолку, из тех, которые нравятся Хунь Лану, потому что в них на определенных ходах есть риск оказаться «мертвым». Еще пара часов проходит прекрасно.

Фэй Чжао делает для себя три вывода.

Первый: Гань Юэ как человек ему определенно нравится, и он не против приглашать его на такие посиделки снова. Второй: темы возраста и родителей лучше не трогать. И, наконец, третий: Хунь Лан явно знает гораздо больше, чем полагается другу двухмесячной давности.

Но, в конце концов, это уже не его дело.

Глава 4

Цю Вэй представления не имеет, как его занесло в преподаватели. Еще меньше он имеет представление, как туда занесло недоразумение по имени Цзи Цюань^[34], – он ведет психологию и периодически бегает к Цю Вэю за материалами по высшей нервной деятельности. Но этот «псих» в прямом и переносном смысле – история отдельная.

То есть не совсем так. Представление Цю Вэй немного имеет – о себе, разумеется, – но оно его не устраивает. Как бы то ни было, теперь на его совести естествознание у первых курсов большинства специальностей, а еще анатомия и физиология у биофака и у нескольких направлений медицинского факультета.

Когда-то бывает по четыре-пять пар в день, когда-то случаются «окна». Но даже в свободное время он вполне способен найти, чем заняться. Разбирать препараты, макеты и плакаты, например, потому что юноша, который сейчас замещает лаборанта, справляется из рук вон плохо. Составлять задания для студентов – для каждого курса и группы индивидуальные. Проверять самостоятельные работы, на что нельзя тратить время на парах, иначе его не останется для учебного материала.

На факультете Цю Вэя ненавидят.

Да что уж там говорить, его ненавидят во всем университете.

Его характер, язвительный, резкий и ядовитый, можно выдержать без пререканий только если представлять собой неодушевленный предмет. Он со всеми общается с оттенком высокомерия и презрительности, придираясь к каждому слову, а студентам занижает оценки и никогда не ставит автоматы. Многие говорят, что Цю Вэя следовало назвать Цю Шэ^[35], да только, видимо, его родители были не в курсе, во что вырастет их чадо, когда выбирали имя.

Если бы его выбирали родители...

Он остается на рабочем месте исключительно потому, что крупных скандалов с его участием ни разу не было. Только постоянные мелкие разборки. Если, конечно, не считать того инцидента полтора года назад... когда один нерадивый студент пытался дать ему взятку. Но, собственно, Цю Вэй деньги и не взял, а студент после его же заявления в полицию угодил в тюрьму.

А еще он хороший преподаватель. Несмотря на все особенности, объясняет понятно, и студенты после него хоть что-то удерживают в голове. Объективно. Без всякого хвастовства. И в группах находятся-таки один-два человека, которые умудряются сдать у него с первого раза и на хорошую оценку.

Таковы факты, и их нельзя игнорировать.

Цю Вэй с утра, как обычно, готовится к парам: раскладывает на столе конспекты лекций, перепроверяет расписание. Сегодня у него первые курсы, сначала факультет иностранных языков, потом «окно», потом химики, потом пара у медиков-фармацевтов. Это будет довольно... энергозатратно.

Фармацевты первого курса, вопреки представлениям о них как о своеобразной элите университета, максимально аморфные создания, единственной задачей которых является конспектирование лекций чуть ли не слово в слово. Говорить без остановки, видя лишь пустые глаза в ответ, Цю Вэя утомляет. Эти студенты явно не получат выше «удовлетворительно». Лечебное дело, сестринское дело и педиатрия его устраивают намного больше.

С химиками первого курса попроще, но проводить с ними лабораторные – смерти подобно. Есть там один студент по фамилии Гань – судя по спискам, поступивший по второму кругу. На теоретические вопросы отвечает довольно неплохо, но в его руках даже абсолютно безопасная дистиллированная вода становится оружием массового поражения. А доверять ему, к примеру, концентрированную азотную кислоту для проведения ксантопротеиновой реакции^[36]... лучше не стоит вовсе.

Цю Вэй, наученный горьким опытом, попросту отстраняет его от лабораторных работ, заставляя наблюдать со стороны и конспектировать теорию.

А что касается факультета иностранных языков – это одно из тех направлений, которым естествознание не очень нужно. Но Цю Вэй позицию, согласно которой оно может быть кому-то не нужно, принимать отказывается. И среди мало заинтересованных студентов есть один, который ему даже нравится. Бин Чуань.

Хороший юноша.

Не пропускает ни одной пары, всегда садится на первой парте перед преподавательским столом, ведет невероятно аккуратные записи с цветными выделениями и множеством стикеров, безупречно отвечает на практических занятиях, выполняет все задания и часто задает вопросы. Раньше делал это прямо на парах, сейчас старается подходить на переменах. И вопросы, что интересно, не глупые, – материал он явно понимает, только хочет залезть глубже, чем следует по программе. В общем, если бы все студенты были такими, работать стало бы стократ проще и приятнее.

Первокурсники понемногу стекаются в аудиторию, ее наполняет тихий-тихий гул голосов: громче, чем полушепотом, никто говорить не осмеливается. Цю Вэй смачивает тряпку в раковине и протирает доску, не обращая внимания на их присутствие. Пока не началась пара, лично для него аудитория пуста.

В какой-то момент голоса начинают доноситься как будто из-под воды. В ушах нарастает глухой пульсирующий гул, как от пролетающего самолета, голову обкладывает ватой. А потом – резкий всплеск боли в груди, распускающимся цветком из середины в стороны, а вместо лепестков трещины, рассекающие тело на части. До темноты в глазах и ярко-алых кругов.

Цю Вэй даже не удивляется. Эти симптомы уже до боли знакомы – он только замирает на мгновение, стиснув пальцы на тряпке, прижатой к доске. Капля холодной, грязной воды, смешанной с мелом, соскальзывает по ладони к запястью, очерчивает выступающую косточку и тонкой струйкой уходит ниже, за манжету рубашки. Оставляет чуть светлый след.

Это заставляет кожу покрыться мурашками и возвращает в реальность. Цю Вэй делает шаг в сторону, ведя тряпкой дальше, используя занятую руку как опору, и словно выныривает из-под толщи темного омута. Первый раз он испугался и едва не потерял контроль над собой. Теперь справляться уже проще, хотя привыкнуть к таким приступам он все равно не может.

Они стали чаще, чем раньше. Раз в два дня вместо раза в три.

Плохи дела.

Однако, когда звенит звонок и он поворачивается к студентам, вскочившим на ноги и сложившим руки перед грудью для малого поклона^[37], то абсолютно ничем не выдает того, что только что произошло. Цю Вэй никогда не учился актерской игре, но за прошедший месяц навыки пришлось развить до максимума.

Он начинает с переклички и устного опроса по списку – части занятия, которую студенты ненавидят. Как, собственно, и любую другую часть его занятий. На самом деле образ придирчивой сволочи поддерживать неожиданно легко, нужно только не забывать, что ты – та самая придирчивая сволочь.

– ...Для того чтобы проверить теорию образования коацерватных капель, были проведены эксперименты, – начинает отвечать Бин Чуань на вопрос о теории «первичного бульона», когда очередь доходит до него.

Дверь в аудиторию вдруг открывается.

Цю Вэй оборачивается, готовый высказаться в сторону опоздавшего, но Бин Чуань замолкает, а остальные студенты вскакивают на ноги повторно. Потому что это вовсе не опоздавший. И не тот человек, в сторону которого хоть кто-то из студентов или преподавателей посмел бы нелестно высказываться. Даже Цю Вэй – по крайней мере, в глаза.

Гун Шань^[38] – уже два года как глава отделения светлых заклинателей, ведущий у них, к тому же, факультативные занятия. Ему тридцать, у него прекрасные магические способности и явные лидерские качества, лучшего применения которым, чем руководящая должность, придумать сложно. Он каждый день является в классическом черно-белом костюме, даже галстук повязывает и подкалывает воротник рубашки булавкой, а еще, в отличие от многих заклинателей своего поколения, носит короткую стрижку.

Гун Шань – имя одной из тех причин, почему Цю Вэй на работу попал и на ней остается. Имя, которое иногда предпочел бы забыть, сделав вид, что с этим человеком знаком никогда не был, потому что оттого, как миролюбиво Гун Шань общается с ним, объектом всеобщей ненависти, почти физически тошно. Особенно теперь.

– Садитесь, садитесь, – говорит Гун Шань, махнув рукой в сторону студентов. – Цю-лаоши, зайдите, пожалуйста, ко мне. Я хотел бы обсудить с вами один вопрос.

– Сейчас? – уточняет Цю Вэй, вздергивая подбородок. Он даже с Гун Шанем разговаривает так, будто тот вовсе не глава отделения.

– После занятия. Насколько я понял, у вас следующей парой «окно»? А нам, полагаю, понадобится немало времени.

Если сердце Цю Вэя и пропускает удар от этого «немало времени», он делает все, чтобы никто не смог заметить. Кивает медленно и холодно, не сложив поклона, и, когда Гун Шань с улыбкой покидает кабинет, моментально возвращается к занятию. Даже воду из стоящего на столе стакана отпивает так, будто у него не в горле пересохло, а срочно понадобилось смыть с языка вкус единственного произнесенного в адрес главы слова.

Цю Вэй с трудом может сосредоточиться, но ему приходится, особенно когда он видит на лицах некоторых студентов злорадное выражение. Им достается вдвое, а то и втрое больше дополнительных вопросов. Цю Вэй только после этого немного успокаивается.

Ему положено быть змеей.

Он змеей и будет.

Синалойской королевской, успешно мимикрирующей под кораллового аспида^[39], но будет.

Бин Чуань снова хочет остаться после пары, но Цю Вэй, голова которого сейчас забита совершенно другим, отсылает его. В кабинет Гун Шаня он идет с отчетливым ощущением подвоха. Не то чтобы Цю Вэя туда редко вызывали, – наоборот, чаще него, кажется, только сам хозяин там и бывает. Но на сей раз это сделали слишком вежливо и мягко. Как никогда прежде.

В коридоре кто-то особенно отчаянный открыл окно и, видимо, забыл его закрыть. Холодный воздух дует в спину. Цю Вэй подавляет рефлекторное желание вздрогнуть, лишь поводит плечами, недовольно запахивает пиджак и сам захлопывает окно. Студенты, стоявшие около него, шарахаются чуть ли не в противоположный конец коридора.

У бывшего главы отделения светлых заклинателей кабинет был завален бесполезными и бессмысленными безделушками, от которых рябило в глазах. Когда его занял Гун Шань, интерьер стал максимально минималистичным: светло-серые однотонные стены, стол из темного дерева, темное кожаное кресло на колесиках, темный диван, лаконичный шкаф с папками и книгами, пара горшков с комнатными пальмами. Гун Шань удивительно гармонично вписывается в этот кабинет. Или, скорее, кабинет поразительно подходит ему.

– Что хотел от меня глава отделения? – с порога спрашивает Цю Вэй, едва закрыв за собой дверь. Больше яда в голосе. Столько, чтобы с ним и вовсе разговаривать не хотелось.

– Долго ты собирался притворяться? – интересуется Гун Шань, переплетя пальцы и уперевшись в них подбородком.

– Не понимаю, о чем вы, – парирует Цю Вэй.

Но руки начинают дрожать. Он не знает, куда их деть, чтобы не потерять заносчиво-уверенного вида, поэтому скрещивает на груди. Гун Шань чуть меняет позу, сильнее склоняется вперед, локти скользят по поверхности стола, на лбу углубляются горизонтальные морщинки. Цю Вэй цепляется сознанием за эту деталь, чтобы не думать о собственных мелко трясущихся пальцах.

Опасно.

– Сяо Вэнь^[40], – произносит Гун Шань мягко, почти ласково.

Этого хватает, чтобы в глазах потемнело, а сердце, как сумасшедшее, застучало в груди, отрывистым пульсом ударяя в виски. К этому он уже не готов и на мгновение теряется в пространстве.

«Сяо Вэнь».

Не «сяо Вэй».

Отзвук вколачивается в уши как острые раскаленные гвозди, пролетает насквозь подобно пулям, превращает в решето.

Он не должен был подобного услышать в ближайшую бесконечность. Даже если опустить тот факт, что Гун Шань употребил уменьшительно-ласкательное обращение, – у него когда-то в самом деле было такое право. Сейчас суть не в этом. А в том, что Гун Шань произнес другое имя. Каким-то образом понял, что имеет дело не с тем из близнецов Цю. То есть сейчас они не выглядят как близнецы, уже год как, но все же, учитывая обстоятельства...

Он настолько плохо играл роль брата, что его так быстро раскрыли?

– Как ты догадался? – только произнеся это, Цю Вэнь – да, именно Цю Вэнь, – понимает, что сказал, и, вздрогнув, закрывает рот ладонью.

Непростительная ошибка.

– Значит, это правда, – медленно кивает Гун Шань. – Ты хочешь, чтобы я перечислил все, что было не так?

Не хочет, но у него теперь нет выбора. Цю Вэнь медленно выдыхает, глядя прямо на Гун Шаня, в темное серебро его глаз. В случае со студентами это обычно работает как прием, заставляющий их сжаться в комок и притихнуть, сейчас же придает ему чуть больше уверенности. Он уже так сросся с образом брата, что иногда перестает различать его и свои привычки. Неужели ему только казалось?

И много ли еще людей смогли догадаться?

– Во-первых, твой брат никогда не делает вот так, – Гун Шань проводит пальцами по воображаемой прядке у лица, будто разглаживая и отводя в сторону, – а вот за тобой я неоднократно замечал этот жест. Во-вторых, ты, видимо, пытаешься копировать его манеру держаться и говорить, но он в университете ни с кем нормально не общается. Или сыплет через слово научными терминами, или шипит. И в-третьих... я же видел электронный журнал. Стало чуть больше хороших оценок.

– И этого было достаточно? – напряженно спрашивает Цю Вэнь.

– Для меня – да. Поговаривают, что у тебя – то есть у него – манифестирует какое-то психическое расстройство, потому что иногда ты выдаешь неожиданное поведение. Но не более того.

Цю Вэнь отводит взгляд. Он больше не в силах выдержать чужое серьезное, обеспокоенное выражение лица, его трясет мелкой дрожью, пальцы приходится стиснуть на плечах сильнее, почти до боли, чтобы не было заметно. По всему телу холодная испарина, от которой рубашка липнет к спине под пиджаком. Он прекрасно скрывает нервозность, но успокоиться это тем не менее не помогает.

Спокойно. Глубокий вдох и медленный выдох.

Знает только Гун Шань.

Только он. Ну, почти.

Тот человек... не догадается. Он исчез, залег на дно и не явится снова по его душу. По крайней мере, пока.

– А теперь объясни. Что произошло? – спрашивает с тревогой Гун Шань. – Я так понимаю, вы поменялись телами? Сяо Вэй сейчас в твоем?

А вот и то, чего хотелось бы меньше всего. Объяснять. Снова вспоминать, что произошло. Но это Гун Шань. Он дотошен и настойчив. Сделает вид, что не будет больше трогать, если отказаться отвечать, а потом все равно мягко выпытает правду.

– Нет, – тихо, сквозь зубы отвечает Цю Вэнь.

– Но тогда...

– Он умер, – холодно бросает Цю Вэнь, набравшись смелости вытолкнуть из себя слова. – В моем настоящем теле сейчас нет души. Никакой. А-Вэя в том числе. И тело, в котором я сейчас... тоже не совсем его. – Молчит пару мгновений. Сглотнув, исправляется: – Было не совсем его. Поэтому оно другое. А не потому, что он пластику делал, как многие думают.

В кабинете повисает гробовая тишина. Цю Вэню кажется, что стук его сердца могут услышать и Гун Шань, и все, кто находится за пределами выкрашенных в сдержанный серый цвет стен. Глаза внезапно начинает печь, и он прерывисто втягивает воздух, сжимает задрожавшие губы. Снова сглатывает, пытаясь избавиться от вязкого кома в горле.

Его брата больше нет. Прошел уже месяц, и Цю Вэнь пытается примерять на себя его место, его жизнь, его тело, его должность, его все, одолженное взаймы, отданное последним предсмертным подарком, чтобы защитить от того человека. У Цю Вэня ни секунды не было ни права, ни возможности носить траур, – только стены квартиры, холодные и пустые, слышат каждый вечер его крики, заглушенные прикушенным ребром ладони.

Теперь он – тот самый из близнецов Цю, которого ненавидит целый университет. И никто не должен знать, что на самом деле все не так. Что его душа должна быть не здесь.

– Сяо Вэнь... – подает голос Гун Шань.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал, верно? – выпаливает Цю Вэнь, по-прежнему не глядя на него. Он смотрит на шкаф с папками и книгами, на стены, куда угодно, лишь бы не видеть выражения чужого лица.

– Пожалуйста?.. – надломленным голосом подтверждает Гун Шань. – Я совсем ничего не понимаю.

– Если скажу, что я тоже, поверишь?

Этот вопрос остается без ответа.

Чувствуя внезапную слабость в ногах, Цю Вэнь медленно доходит до дивана и практически падает на него. Мнет рубашку и пиджак, больно впечатываясь в спинку позвонками и лопатками, – уже все равно. Дышать тяжело, но он вроде бы справляется.

– Я объясню, – говорит он, вдохнув, как перед прыжком в ледяную воду, – только тебе вряд ли понравится.

Глава 5

Настоящий Цю Вэй мог бы говорить, что представления не имеет, как его занесло в преподаватели. Но все было просто.

Его называли лучшим учеником на курсе. «Абсолютно красный» диплом – почти уникальный случай. Цю Вэнь тоже хорошо учился, но у него были четверки, так как он старался на тех предметах, которые его увлекали, и расслаблялся на тех, которые никак не относились к сфере его интересов. Цю Вэй же с патологической склонностью к перфекционизму, которую он признавал, даже философию, представлявшую объект его глубокой ненависти, закрыл на высший балл. Просто потому, что не мог иначе.

Цю Вэнь по ней же выполнил дополнительные задания, кое-как наскреб на оценку «хорошо» автоматом и радостно на нее согласился.

Забавно, но они никогда не сдавали экзамены и зачеты друг за друга, хотя были похожи как две капли воды. Их моментально распознали бы по поведению: крайне проблематично было перепутать экстравертно-общительного, немного простодушного младшего брата и молчаливого одиночку, мрачного, словно черная туча, старшего.

Цю Вэй знал, что его так называют. На самом деле это было одно из самых безобидных прозвищ. О нем говорили, что он эгоист и думает только о собственном благополучии, что считает себя лучше других и что ему хватает совести спорить даже с преподавателями. А потом добавляли: мол, а как может хватать того, чего и в помине никогда не было.

Во-первых, он и правда был лучше других. По многим параметрам. По части интеллекта – уж точно. Это не высокомерие, а всего лишь знание собственной цены.

Во-вторых, почему он должен соглашаться с преподавателем, если тот неправ? Заведомо ложные научные данные из недостоверного источника никому пользы не сделают, так что его еще и поблагодарить бы стоило.

И в-третьих, здоровый эгоизм во многих вещах не является чем-то плохим. К тому же он думал не только о собственном благополучии. Почему-то многие периодически забывали о существовании в его жизни Цю Вэня, за которого Цю Вэй без зазрений совести перегрыз бы глотку кому угодно. Хоть самому ректору.

Смешно. Обычно близнецов воспринимают как единый организм, что с точки зрения биологии развития на начальных этапах недалеко от истины. А в их случае было наоборот.

Выпускную квалификационную работу оба брата Цю защитили блестяще. Цю Вэй тем не менее в своем выступлении насчитал несколько довольно грубых, на его собственный взгляд, ошибок, в том числе по части дикции, – но он гордился Цю Вэнем, восхитившим комиссию уверенностью и умением быстро ориентироваться в материале при ответе на вопросы. Им обоим предложили остаться на факультете и продолжить обучение в аспирантуре.

Цю Вэнь отказался. Ему было неинтересно, он давно говорил, что не хочет посвящать себя науке и заниматься серьезными исследованиями. Цю Вэй согласился, с мрачным удовлетворением понаблюдав за вытянувшимися лицами членов факультета. Вообще-то, он не собирался их трогать. Он собирался спокойно заниматься экспериментами, и имеющееся в университете оборудование его в этом смысле вполне устраивало.

Трудно представить более современно оснащенный университет, чем построенный в Сяньчэне. Заклинателей и правда до сих пор уважают. Создали специально для них целый город еще около сотни лет назад, собрали в нем все лучшее. Прекрасно.

Он три года проводил исследования поведенческих реакций у крыс, защитил кандидатскую и планировал устроиться в какую-нибудь лабораторию. Но как раз в то же время собрался уходить на пенсию их с братом научный руководитель, профессор Мо^[41]. В связи с острой нехваткой кадров – даже в Сяньчэне, что-то нигде не меняется, – обратились к Цю Вэю. Ему предложили пройти короткие курсы профессиональной переподготовки по педагогической специальности.

Так что в преподаватели Цю Вэй в итоге угодил весьма банально. Вопрос в другом – он не знал, почему согласился на это предложение.

Большинство студентов глупые и ленивые, а оценки получают либо «по блату», либо по очень большому везению – в этом он убедился еще во времена учебы. Он лично знал человека, который, имея по анатомии «отлично», при вскрытии крысы не смог отличить желудок от печени.

Так почему Цю Вэй должен был пытаться что-то вдолбить этому самому большинству?

Его всегда раздражали преподаватели, которые стараются всем угодить и натягивают оценки «хотя бы до тройки». Такие были в школе, такие были в университете, такие были везде, и он искренне не понимал, зачем вытаскивать тех, кто не обременен ни интеллектуальными способностями, ни желанием их немного развить, ни достаточной степенью самоконтроля, чтобы притащить себя на занятия и сделать необходимые задания.

Обучение нужно тем, кто в нем нуждается. Не нуждаются – их проблемы.

Биологический факультет, кажется, проклинал тот день, когда Цю Вэй с подобным мировоззрением подписал договор и официально занял должность преподавателя. Он был в курсе такого отношения, но ему было плевать. «Хотите, чтобы я делал эту работу, – говорил он, – не мешайте мне ее делать. Иначе вам придется искать кого-то другого».

Искать «кого-то другого» было негде, и Цю Вэй это прекрасно знал. Ни один здравомыслящий биолог не сунется преподавать в университет, если ему предложат бóльшую сумму в лаборатории.

Цю Вэю с его перфекционизмом и легкой мазохистской жилкой стало интересно, что он сможет слепить из кучки ленивых идиотов, если станет обучать их так, как он представлял себе. Интересно, словно наблюдать за крысами, проходящими построенный для них лабиринт. А еще Цю Вэй абсолютно не считал шантаж чем-то зазорным, потому что порой это единственный способ поставить людей на место.

У ректора не оставалось выбора. К тому же за Цю Вэя поручился Гун Шань, который, будучи старше на год, на тот момент уже окончил аспирантуру и работал помощником методиста на философском факультете. Ему готовили место главы отделения светлых заклинателей, готовили давно и тщательно, оставалось только подождать еще около года. Так что к его словам прислушивались.

Вспомнил тогда старую дружбу, предатель.

Не вспоминал ведь после того, как у него во время ежегодного обхода обнаружили заклинательские способности и позволили переехать из детского дома в их захолустном городке в сам Сяньчэн, в общежитие при школе. Он даже ни разу не навестил их. Не прислал никакой весточки о себе. Конечно, у него ведь появились другие друзья, они были лучше.

Детский дом, куда Цю Вэй вместе с братом попал еще в младенчестве, выковал его. Научил кусать и прыскать ядом, быть зверем, бросающимся на обидчика еще до того, как он успеет что-то сделать. Брат был слишком светлым, а окружающий мир слишком жестоким. Цю Вэю пришлось стать терновником, чтобы защищать прячущегося среди шипов нежного, хрупкого соловья.

Гун Шань, улыбчивый, приветливый и искренний, был единственным, с кем Цю Вэй немного сблизился и кому начал доверять, подобно волчонку, с рычанием подставляющему голову под руку, которая пытается приласкать его.

Видимо, доверять начал зря.

Близнецам Цю через год тоже исполнилось шесть, у них тоже выявили склонность к формированию ядра, и они тоже явились в Сяньчэн. С Гун Шанем, даже если он встретится в коридорах, Цю Вэй на тот момент уже твердо решил не разговаривать и не иметь никаких контактов. И намерению своему не изменил аж до самого окончания университета.

Хотя нет. Не так.

Он пообещал себе, что если в первую их встречу после этого года Гун Шань подойдет сам и попытается объясниться, то еще можно будет подумать. Но ничего не произошло. Гун Шань их сам избегал, прятался по углам, и демоны бы с ним, но Цю Вэнь скучал, и его пришлось убеждать, что с этим человеком больше не надо иметь ничего общего.

Убеждение работало недолго. Время шло, они взрослели, и брат говорил потом, что Цю Вэй поступает глупо, что это детская обида, которую давно стоило отпустить. Но Цю Вэй продолжал оставаться при своем мнении.

Цю Вэнь снова начал общаться с Гун Шанем, начиная класса с четвертого, даже получил от него порцию оправданий. О том, что Гун Шань пытался отправить письмо, но сначала не помнил адрес детского дома, а потом, судя по всему, его неумелый кривой почерк не смогли разобрать на почте, и оно не дошло. Что не додумался попросить написать взрослых. Что хотел приехать, но не получилось, что его попросту не отпустили куда-то одного из общежития. Что избегал их, так как чувствовал вину.

Цю Вэй еще с пяти лет искренне верил в то, что его предали. Он взращивал в себе эту веру как ядовитый цветок, и любые оправдания казались ему не более чем словами. Гун Шань с запоздалыми попытками снова наладить отношения стал для него пустым местом.

Цю Вэня, правда, было жаль. За наивность, за покорную готовность позволить понавешать на уши длинной лапши и так легко простить. Цю Вэй не запрещал им общаться, потому что не в его праве было лезть в жизнь брата. Но одним только взглядом издалека Гун Шаню дали понять: если он снова предаст доверие Цю Вэня, ему не жить.

В общем, их отношения были безумно далеки от идеала, и если бы Гун Шаню за кого и стоило вступаться, так это за Цю Вэня. Но тем не менее, когда профессор Мо собрался уходить на пенсию, именно Гун Шань убедил ректора, что предложить Цю Вэю работать преподавателем будет прекрасным решением. Да еще слов таких наговорил – слушать его было все равно что глотать концентрат радуги.

Потом Цю Вэй подумал, что это был способ избавиться от чувства вины и показать, какой Гун Шань хороший. Но его якобы жест доброй воли ничего не изменил.

Цю Вэнь постоянную работу искать не стал, ушел во фриланс и писал посты то в чужие блоги, то в тематические группы. Цю Вэя это раздражало примерно так же, как и общение с Гун Шанем, но он в дела брата не лез. Пусть как хочет, так и зарабатывает. Пока платили относительно неплохие деньги, и они могли делить квартплату пополам – ему было без разницы.

К тому моменту, когда его жизнь перевернулась с ног на голову, Цю Вэй проработал преподавателем уже полтора года и успел обзавестись таким количеством врагов, что впору было удивляться, как никто еще не нанял по его душу киллера.

Приходилось периодически контактировать с Гун Шанем по рабочим вопросам после того, как тот занял все-таки готовившееся для него место. Цю Вэй решал данную проблему просто: приходил к нему в кабинет, бросал на стол папку со всеми нужными бумагами, которые были заполнены иероглиф к иероглифу, и сразу же уходил.

Гун Шань только дважды пытался заговорить с ним не фразами вроде «Цю-лаоши, зайдите ко мне» или «Цю-лаоши, нужно подготовить вот эти документы». Во время второго раза он осмелился обратиться просто по имени, и Цю Вэй едва не отгрыз ему голову за фамильярное обращение. После этого Гун Шань оставил любые попытки.

Кроме Гун Шаня и появившегося не так давно Цзи Цюаня, похожего на беспомощную лабораторную крысу, все преподаватели звали Цю Вэя змеей, а студенты – сволочью. Невелика разница. Может быть, к мазохизму со временем вполне успешно добавился садизм, потому что он получал странное удовольствие, когда сдирал со студентов по три шкуры каждое занятие.

Цю Вэй обнаружил закономерность: чем строже он спрашивал, тем больше в итоге оставалось в их головах. Разве не этого он хотел добиться? Те, кто добросовестно выполнял задания и учил материал, получали хорошие оценки. Его могли сколько угодно именовать эгоистичной высокомерной тварью, но он был самым справедливым из всех преподавателей.

Один особо умный студент по имени Цан Юань^[42], правда, оказался не согласен. Цю Вэй прекрасно запомнил его: второкурсник-медик с лечебного дела, типичный ребенок богатых родителей. Он считал, что все в жизни должно даваться ему только по причине происхождения: вел себя развязно на парах, приходил на зачеты неподготовленным, искренне уверенный, что ему поставят хорошую оценку за красивые глаза.

Цю Вэй отказывался ставить ему даже «удовлетворительно». Невозможно было допускать к дальнейшей учебе, а потом еще и работе такого безответственного и самоуверенного идиота. Цан Юань был в ярости, его отец рвал и метал. Некоторые преподаватели после направления на пересдачу мягко намекнули Цю Вэю, что он играет с огнем. Но это ничего не изменило – он был убежден в собственной правоте.

На пересдаче, назначенной на начало февраля, Цан Юань попытался дать ему взятку. Немаленькую сумму денег крупными купюрами, которые уместились у него между страниц зачетки, – он демонстративно открыл ее, когда клал на стол.

Цю Вэй был в бешенстве: с ним много кто пробовал «договориться», но купить старались впервые. Молча он включил камеру телефона и, не прикасаясь к зачетке, швырнул ее на пол с помощью ци. Устроил скандал: видео отправилось в полицию, и Цан Юань через две недели предстал перед судом. Даже деньги отца не помогли, ведь было предоставлено прямое доказательство. Плюс отпечатки на купюрах. Злорадству Цю Вэя не было предела.

Именно такое и должно происходить с теми, кому не нужно образование.

Цю Вэнь, узнав о случившемся, хотел присутствовать на судебном заседании, но Цю Вэй отмахнулся: ничего серьезного, он разберется сам. Все длилось недолго. Цан Юаня приговорили к трем годам, и душу Цю Вэя наполнило глубокое удовлетворение. Он позволил себе холодную усмешку, глядя на человека, лицо которого было полно ярости.

Перед тем как его увели, Цан Юань в проходе на мгновение схватил Цю Вэя за рукав и выплюнул ему в лицо: «Да чтоб тебе гореть в Диюе^[43] при жизни». Но Цю Вэй не придал этому значения. Ему постоянно желали где-нибудь гореть. Подобная угроза не была новой или пугающей. Скорее рутинной.

Примерно через месяц его стали преследовать усталость и сонливость. Цю Вэй списал это на слишком большую нагрузку: ему дали дополнительные часы у еще одной группы. Но работать иногда становилось проблематично, так что он начал пить кофе, который никогда в жизни не пил. Помогало. Сначала.

Одна чашка утром превратилась в три в течение дня. Потом в пять. Дойдя еще через пару месяцев до семи, периодически по две за раз, Цю Вэй, глотая горькую жидкость, обжигающую язык, даже без сахара, начал думать, что кровь и тканевые жидкости у него тоже стали кофе. А сонливость не собиралась пропадать. Наоборот, кажется, стала только сильнее, особенно в периоды «откатов».

– Гэ, – говорил Цю Вэнь, наивная простота, – нельзя пить так много кофе. Ты не высыпаешься? Может, я помогу тебе с проверкой работ?

– И что ты там напроверяешь? – огрызался Цю Вэй. – Понаставишь всем подряд «отлично»? Иди, делай свое дело и не мешай мне делать мое.

Цю Вэнь удалялся в свою комнату. Или в кухню готовить что-то относительно съедобное: из них двоих получалось только у него. Он почти всегда все делал поразительно покорно. Иногда это бесило, но в таких ситуациях виделось спасением.

Цю Вэй был биологом. Он понимал, что у него развивалась зависимость, что рецепторы к аденозину^[44] в мозге все блокировались и блокировались кофеином благодаря его же усилиям, и организм предпринимал попытки компенсировать это созданием новых. Потому уже не хватало прежней дозы.

Ему не было совсем уж плевать на собственный организм. Но... кофе он пить продолжал. Прекрасно зная, что добивает этим и сердце, и мозг. Старался не увеличивать дозу, но иногда срывался, когда надоевшая сонливость совсем мешала работать. Разумеется, зависимость не протекала просто так. У него почти постоянно болела голова. Тахикардия^[45] стала привычной. Он заметил, что стал более вспыльчивым, что впадал в бешенство, стоило ему не получить привычную дозу кофеина. Срывался на студентах, на коллегах, на брате.

Первые два пункта можно было бы пережить: ничего не изменилось, кроме того, что о нем стали говорить, мол, «будто с цепи сорвался». Они и заслужили. А вот Цю Вэня он задевать не хотел. Брат привычно делал вид, что все в порядке, но Цю Вэй знал, что теперь периодически начинает вести себя как сволочь даже по отношению к нему, и ничего не мог с этим сделать.

Он попал в замкнутый круг. Чтобы избавиться от раздражительности, нужно было отказаться от кофе, а это грозило усилением раздражительности.

Иногда ему хотелось вернуться в прошлое и не начинать пить эту дрянь, которую, очевидно, придумали в Диюе. Справился бы каким-нибудь другим образом.

Потом его начала мучить температура. Субфебрильная^[46], около тридцати семи и трех, выше не поднималась, но и опускаться не желала. Не то чтобы она должна была приносить серьезный дискомфорт, в конце концов, это даже жаром назвать нельзя. Но тем не менее Цю Вэй страдал от перманентного слабого озноба, и одновременно у него сохли губы. Сохли и трескались, а он никак не мог утолить жажду.

Он читал, что при кофеиновой зависимости может быть такой побочный эффект. Видимо, ему повезло испытать его на себе.

– Гэ, – говорил иногда Цю Вэнь обеспокоенно, – ты не хочешь обратиться к врачу? Или, помнишь, профессор Мо давал номер той целительницы, которая лечит заклинателей? Ты плохо выглядишь.

– Спасибо большое за комплимент, – со злой иронией отвечал каждый раз Цю Вэй.

Он пошел бы в больницу только при смерти. Это дорого даже с заклинательскими льготами. И он понимал, как работает его организм. Да, он смотрел на себя в зеркало, на существо с темными кругами под глазами и синюшно-бледной кожей, и понимал: что-то не так. Это было очевидно. Зачем идти к врачу? Чтобы получить фразу вроде «следует сократить количество кофеина» и рецепт на таблетки?

Какая полезная рекомендация. Как будто он не в курсе.

Цю Вэй мог сделать что угодно, но взять себя в руки и сделать шаг к тому, чтобы перестать гробить собственный организм, не мог.

Беспокойство брата его бесило, хотя не должно было. Сочувствующий взгляд Гун Шаня тоже бесил. Как и собственный идиотизм. Но в конце концов он начал игнорировать и головную боль, и тахикардию, и субфебрильную температуру, приняв их как данность. Наверное, примерно по тому же принципу врачи со стажем вдруг начинают лечиться сомнительными травками и энергией вселенной вместо использования лекарств или, на худой конец, помощи заклинателей-целителей.

Переломный момент наступил примерно в конце мая, ближе к летней сессии.

Цю Вэй проводил консультацию по дипломным работам. С утра температура была такой же, как обычно, и он насторожился, когда ближе к обеду пиджак перестал помогать от мелкого озноба. Ему начал чудиться сквозняк – он перепроверил окна в кабинете, но все оказались закрыты. Студенты явно страдали от жары, одна девушка раскраснелась, но никто не смел даже пикнуть.

Спустя еще час озноб смешался с жаром. Цю Вэю казалось, что он одновременно замерзает до смерти в арктических льдах и сгорает в пламени. Это явно говорило о температуре более высокой, чем субфебрильная, но проверить не было возможности: в медкабинет за термометром он не пошел бы даже под дулом пистолета, а трогать собственными руками лоб бесполезно. Пальцы были ледяными.

«Доигрался», – подумал он. Заварил себе очередную порцию кофе, чтобы снять симптомы. Обычно это временно помогало: как и при любой зависимости, доза нужного вещества облегчала состояние до приемлемого.

Но лучше не стало. Стало только хуже.

У него начали путаться мысли. Он с ужасом понимал, что с трудом может связывать слова в предложения, что в голове пусто-пусто-пусто и катастрофически жарко. Периодически вспыхивали странные образы и совершенно иррациональные желания. Одним из доминирующих стало желание лечь, может быть, прямо на пол, закрыть глаза и уснуть.

Цю Вэя почти впервые в жизни накрыла паника. Очевидно, его нервная система билась в агонии, клетки мозга необратимо умирали от слишком высокой температуры – первый раз за двадцать восемь лет. Он не был в состоянии контролировать себя. Он должен был уйти, поехать домой, измерить температуру и срочно выпить жаропонижающее. Можно было бы обойтись и без измерения. Она явно достигла отметки в тридцать девять, а то и выше.

Поэтому, найдя предлог, когда один из его дипломников задал глупый вопрос, Цю Вэй взорвался и отправил студентов куда подальше. Действительно глупый. Ему так показалось. Впрочем, какие еще вопросы, кроме глупых, могут задавать эти ленивые создания?

Ему нужно было попасть домой. Это все, что занимало его мысли.

Он не помнил, как сдавал ключ от кабинета на вахту и сдавал ли. Наверное, все-таки сдавал, потому что в памяти отпечатался короткий момент, как он где-то расписывается. Путь в автобусе тоже был как в тумане. Все время хотелось лечь, но Цю Вэй сжимал челюсти и сопротивлялся оставшимся здравым кусочком ускользающего сознания. Под конец у него так сильно кружилась голова и плыло перед глазами, что он едва смог дойти до их с Цю Вэнем квартиры.

А потом перешагнул порог, всего на долю секунды увидел лицо брата и потерял сознание.

Цю Вэнь, видимо, вызвал врача. Когда Цю Вэй очнулся, словно вынырнул из-под воды, задыхаясь от нехватки воздуха, то лежал, по ощущениям, на диване в своей комнате, – а над ним склонялась какая-то женщина. Халат. И маска. Это он мог различить даже несмотря на то, что перед глазами все было похоже на картину художника-абстракциониста: небрежные цветные пятна в совершенно хаотичном порядке.

– Вы?.. – язык едва ворочался, речевые навыки казались атрофировавшимися, словно он сотню лет не разговаривал.

– Хо Чжэнь^[47], – коротко отозвалась женщина. – У вас была температура тридцать девять и шесть, я ввела жаропонижающее около получаса назад, сейчас тридцать восемь и восемь, и могу прогнозировать дальнейшее снижение. Это хорошая новость. Теперь с какой начать, с плохой или очень плохой?

Цю Вэй не ответил. У него все еще кружилась голова, жутко хотелось спать. И было жарко. Словно в сосудах вместо крови текло жидкое пламя, хотя – он понимал – это физически, биологически невозможно. Зачем она говорила с ним? Ввела лекарство, убедилась, что пациенту становится лучше, и пусть катится прочь из квартиры, ее работа выполнена. В крайнем случае могла бы сказать причину жара.

– Ладно, – продолжила Хо Чжэнь, не дождавшись реакции. – Плохая новость: на вас наложили проклятие. Если я правильно определила, проклятие всесжигающего пламени. Существует с середины февраля.

Цю Вэя словно током прошибло. На мгновение ему показалось, что наполовину умерший в лихорадке мозг вдруг очнулся, регенерировал каким-то образом разрушившиеся ткани, и нестерпимо яркое воспоминание мелькнуло в нем слишком отчетливой картинкой. Зал суда. Студент-второкурсник, осужденный на три года. Мимолетная хватка пальцев на рукаве, горящие яростью черные глаза и скривившиеся в гримасе ненависти губы.

«Да чтоб тебе гореть в Диюе при жизни».

О том, что студент был темным заклинателем и со своими магическими способностями дружил лучше, чем с интеллектуальными, Цю Вэй тогда не вспомнил. Зато вспомнил теперь.

Песий сын.

У Цю Вэя даже не было сил полноценно злиться. Хотелось закрыть глаза и провалиться в темноту. Чего-то подобного рано или поздно следовало ожидать: удивительно, что с отношением этих недалеких к его манере преподавания он умудрился обойтись без какого-нибудь проклятия на свою голову полтора года.

Захотелось вдруг рассмеяться.

– И очень плохая, – сказала Хо Чжэнь. – На данном этапе его невозможно снять. Вот если бы вы обратились за помощью раньше, при появлении первых симптомов...

Цю Вэя она раздражала. Даже в тоне ее голоса было слишком много уверенности в себе, он слышал отчетливые упрек и снисхождение. Цю Вэю не нравились уверенные люди, потому что чаще всего они были самовлюбленными и не имеющими ни капли мозгов. Хо Чжэнь – он слышал ее имя, каждый слышал ее имя, хотя она начала работать всего лет шесть назад, – определенно имела мозги.

Но ей не казалось, что у него было полное право не ходить в больницу?

– Чем... это грозит? – с трудом выговорил он.

Когда она посмотрела на него, – он вдруг явственно увидел ее лицо, – что-то коротко стукнуло в голове. За секунду до того, как она открыла рот, Цю Вэй успел подумать, что ему не хотелось бы слышать ответ.

Но было уже поздно.

– Вы умрете, – бесстрастно произнесла Хо Чжэнь. – Приблизительно через год.

Глава 6

Цю Вэню казалось, что его мир рухнул. Покачнулся, упал и разбился на тысячу кусков.

Его брату, его а-Вэю только что сказали, что он умрет примерно через год. Сказали таким спокойным, будничным тоном, словно это что-то совершенно обычное, словно это то же самое, что банальная простуда и грипп, словно от подобной новости не становится пугающе пусто в голове и не вонзается острая игла боли в сердце.

Стоя в коридоре и прислушиваясь к разговору через тонкую стену, Цю Вэнь чувствовал, как у него стремительно темнеет перед глазами. В какой-то миг он уже ничего не видел, не слышал и не воспринимал вокруг себя. Ему хотелось кричать, но даже крик застревал в сжавшемся горле.

Брат ведь чувствовал себя не очень в последнее время. Сначала он пил слишком много кофе, хотя спал как обычно, даже немного больше обычного, и стал раздражительнее, чем прежде. Потом у него появились заметные темные круги под глазами и привычка даже в жаркую погоду носить пиджак на работе и вязаный кардиган дома, кутаться в них, как будто ему постоянно было зябко.

Цю Вэнь предлагал обратиться к врачу, но брат каждый раз отнекивался, а в моменты особо отвратительного настроения даже посылал. Цю Вэнь прекрасно знал его. И себя тоже. Они оба предпочитали обходиться собственными силами, пока не станет совсем плохо.

Все казалось не настолько серьезным. Не настолько, чтобы он умирал.

Дверь громко хлопнула, и Цю Вэнь очнулся только после этого. Тупо, невидяще посмотрел на обитое железной рамкой темное дерево, на круглую ручку, на следы грязи у порога, на торчащие из мусорного ведра бахилы – голубые, слишком яркие. Напоминающие о том, что здесь только что была врач, оставившая после себя убийственный прогноз.

Он вызвал Хо Чжэнь, потому что ее советовали вызывать к заклинателям.

Когда брат потерял сознание, не только его кожа была обжигающе горячей – сама его ци казалась пламенем. Хо Чжэнь – Хо-ишэн^[48], «золотые руки», мастер-целитель с двумя ядрами – стала известна почти сразу же после того, как окончила ординатуру шесть лет назад. Как говорили, она имела сертификат и право приобретать нужные препараты, но занималась частной практикой и не работала в больнице, только иногда консультировала там по сложным случаям. Сумму за свои услуги она назначала немаленькую, но, позвонив ей, можно было точно рассчитывать на помощь.

Она и помогла. Ввела жаропонижающее, и лихорадка начала отступать.

Хо Чжэнь была не в силах больше ничего сделать, кроме как сказать, в чем дело, и порекомендовать кое-какие препараты.

Но Цю Вэнь злился на то, с какой интонацией она произнесла свой приговор – другим словом он это назвать не мог. Злился на равнодушие, на безразличие. Ей, может быть, было все равно. Может быть, не первый заклинатель слышал от нее известие о скорой смерти.

Вот только Цю Вэню все равно не было.

Ватные ноги не слушались. Он кое-как сделал шажок в сторону и, цепляясь за косяк, заглянул в комнату. Цю Вэй лежал на диване, куда его положили, согнув одну ногу в колене и закинув руку за голову, глаза были закрыты. Цю Вэнь не знал, как к нему теперь подойти и что сказать, потому что все, абсолютно все варианты казались или глупыми, или издевательскими.

«Все будет хорошо»? Да не будет. «Ты не умрешь»? Умрет. Хо Чжэнь – буквально лучший врач-заклинатель Сяньчэна и близлежащих городов, вряд ли она ошиблась. «Мы что-нибудь придумаем»? А что? Как остановить проклятие, которое остановить невозможно?

– Ты чего там застыл? – окликнул Цю Вэй. – Я слышу, что ты на пороге топчешься. Уже реветь по мне собрался?

Глаза он так и не открыл, хмурясь, словно свет мешал ему даже сквозь сомкнутые веки. Цю Вэнь, почти шатаясь, мелко дрожа, прошел дальше в комнату. Щелкнул выключателем, попав по нему только со второй попытки. После того как воцарился полумрак, брат облегченно выдохнул, складки на его лбу чуть разгладились.

Лишь сейчас, глядя на него, Цю Вэнь понимал, насколько же он плохо выглядел. Похудел, стали сильнее выступать скулы. Кожа сделалась бледной, настолько бледной, что вены на ней казались слишком яркими, а губы, не розовые, а какие-то серые, растрескались.

Как. Он. Мог. Не заметить?

– Будешь меня жалеть? – резко спросил Цю Вэй.

– Гэ, я... – начал Цю Вэнь, судорожно пытаясь подобрать слова.

– Принеси одеяло, – оборвал его Цю Вэй. – Я очень хочу спать.

Цю Вэнь опешил. Замер, не ощущая ни единой мысли в голове, только абсолютно чистое, пустое пространство. Белоснежное. Слишком подходящий сейчас цвет^[49]. Брат в самом деле повернулся на бок, неловко подобрав ноги, перекинул одну руку через живот, кутаясь в пиджак, который так и остался неснятым, и замер в такой позе.

Понадобилось усилие над собой, чтобы снова обрести способность двигаться. Еще одно, чтобы дойти до шкафа и достать одеяло, а потом вернуться к дивану. Тщательно укрыв брата, Цю Вэнь попутно проверил температуру – ладонью, очень надеясь, что дрожь в его руках не была слишком заметной. На градусник Цю Вэй бы сейчас не согласился. К счастью, вроде бы спáла.

Он шел в свою комнату почти по стенке, не видя дороги. Перед глазами уже расплывалась пелена, Цю Вэнь моргал часто-часто, но все равно не мог избавиться от слез. Закрыл дверь. Осел на пол – резко сполз, перестав чувствовать ноги. Закусил ладонь – больно, больно, больно – и завыл. Без единого звука.

Почему Цю Вэй вел себя так, будто ничего не произошло?! Ему полагалось быть в шоке, злиться, винить Цю Вэня, который не замечал и не настаивал. Почему он лег спать, будто не ему сказали, что он умирает?!

Цю Вэнь в тот вечер плакал долго, и наутро – вернее, уже на день – едва смог открыть опухшие, покрасневшие глаза, зудящие так, словно в них от души насыпали песка. Встать тоже получилось не сразу: очень сильно болела голова, в висках пульсировало, словно били по барабанам прямо над ушами. Брата дома уже не было. На столе стояла недопитая чашка кофе и лежал блистер с жаропонижающим. Одна таблетка оказалась выдавлена.

Кофе с таблетками. Сумасшедший.

Но... разве мог Цю Вэнь что-то сказать?

С того дня его жизнь стала похожа на бесконечную тягучую нить, серую, вязкую как клей. Цю Вэй вел себя абсолютно так же, как и прежде. Только утром, надев неизменный уже пиджак, молча завтракал, запивал очередной чашкой кофе таблетки и шел на работу.

Они не обсуждали его болезнь. Но так как именно она занимала все мысли Цю Вэня, они вообще практически перестали разговаривать. Он не мог понять, почему брат никак не реагирует. Конечно, странно было бы ждать, что Цю Вэй впадет в истерику или еще что в этом роде, но... Цю Вэй как будто игнорировал застывшую у его изголовья смерть.

Цю Вэнь хотел сказать ему хоть что-нибудь. Но не было слов. Он, казалось, забыл, как разговаривать с братом, его хватало только на то, чтобы сдерживать слезы. Чтобы вовремя уходить. Чтобы не показывать, что его почему-то сломало намного больше.

Он с головой погружался в очередные заказы, сутками напролет не показывался из комнаты – было легче. Совсем немного. Время тянулось бесконечно медленно и в то же время катастрофически быстро. В конце каждого дня Цю Вэнь с ужасом понимал, что еще один маленький кусочек отмеренного брату года прошел.

Что этого человека, который всегда рядом, периодически ворчит и раздражается из-за мелочей, но которого он все равно бесконечно любит, человека, с которым у него одна ДНК на двоих, не станет. Из-за какого-то идиота, решившего наложить проклятие. Идиота, имя которого Цю Вэй точно знал, но не говорил.

Он скоро должен был исчезнуть. Совсем. Навсегда.

И Цю Вэнь никому не мог рассказать. Не с кем было разделить душащую боль, кроме себя самого. Даже родители оставили их с братом на пороге детского дома еще в младенчестве, не успев и имен дать.

Так продолжалось неделю. Две. Три. Месяц. Цю Вэй принял у студентов зачеты, прошла защита выпускных квалификационных работ. С начала июля, в его отпуске, им приходилось быть в одном помещении двадцать четыре на семь. Это было тяжелее. Молчание давило на плечи, убивало, и Цю Вэню периодически хотелось раскрошить ребра и вырвать то, что болело в груди.

Три с половиной месяца прошло с тех пор, как появились первые симптомы. Четыре с половиной – с тех пор, как, по словам Хо Чжэнь, наложили проклятие. Уже так много времени...

– Ты играть в немого сколько еще собираешься? – в один из дней Цю Вэй прервал грубо тишину. – Я долго терпел, но мне надоело. Ходишь в трауре, разве что белое не надеваешь и ткань на лоб не повязываешь.

Цю Вэнь вздрогнул. Опустил голову, уткнувшись в чашку с чаем, которую держал в руках, стиснул ослабевшие пальцы почти до боли, чтобы не выронить ее. Глаза запекло. Только бы не заплакать.

– Но ты же... ты умираешь, гэ.

– Я умираю, а не умер. Или ты сразу похоронить меня вздумал? Может, мне уже сейчас в гробу устроиться, чтоб тебе легче стало?

– Не говори так! – выпалил Цю Вэнь. – Пожалуйста.

– Мне плевать, что сказала эта Хо Чжэнь, – резко произнес Цю Вэй. – Я не собираюсь притворяться трупом еще до того, как им стал. Пока у меня есть жизнь, я буду вцепляться ей в глотку, и будь добр, не веди себя так, будто уже проводил меня на тот свет.

Цю Вэнь, сглотнув, кивнул.

Не находя в себе сил делать то, о чем попросил брат.

Профессор Мо когда-то говорил, что нужно всегда находить в себе силы. Но сейчас Цю Вэнь почти ненавидел даже профессора Мо – за то, что он ушел на пенсию, и брат встал на его место. И был втянут в это все.

Еще через неделю к жаропонижающему добавилось обезболивающее. Об этом Цю Вэнь, кажется, никогда в жизни не узнал бы. Но однажды он встал пораньше, чтобы закончить писать пост для очередного клиента, и увидел за завтраком, как брат выдавливает таблетки из двух блистеров. А потом посмотрел вечером, пока тот был в душе, что именно это были за блистеры.

Цю Вэй не скрывался. Абсолютно. Вел себя так, будто пить таблетки каждое утро – нормально, и он подобное делал всю жизнь. Единственное, что еще изменилось: он стал спать намного больше, чем раньше. Иногда мог провести в постели половину дня, а потом как ни в чем не бывало встать и начать заниматься делами.

Еще через пару недель, в двадцатых числах июля, Цю Вэнь крайне не вовремя вернулся из магазина, куда брат его отослал чуть ли не в приказной форме под предлогом того, что у них совершенно закончился чай. Чай и правда закончился, но настойчивость брата немного смутила Цю Вэня. Он давно уже предпочитал кофе. С чего бы...

По возвращении, уже зайдя в коридор, Цю Вэнь услышал из ванной крик. Сдавленный, глухой, нечеловеческий. И следом удар, как будто кулаком о стену. Что-то упало, звякнув, наверное, какие-то пузырьки.

Цю Вэнь вылетел из квартиры обратно в подъезд. Из последних сил, которые остались, чтобы сдерживаться, тихо захлопнул дверь. А потом, едва не сломав шею, сбежал по лестнице вниз. Десять пролетов за один миг. На улицу он выскочил как пьяный, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, – внезапно стало душно. Пульс стучал в висках.

Трясущимися пальцами Цю Вэнь вытащил из кармана телефон, не соображая, что делает. Позвонил Хо Чжэнь. Едва она взяла трубку, он назвал свое имя – и сразу начал кричать на нее. Что она бессердечная, что не думает о людях, что не пытается помочь. Кричал не останавливаясь, срывая горло, задыхаясь, ловя на себе взгляды прохожих.

Он повел себя как полнейшая свинья. Но понял это только после того, как внутри перегорел фитиль, и он замолк, тяжело дыша в трубку. Лицо пылало, воздуха не хватало. Цю Вэнь чувствовал себя так, словно только что пробежал сразу несколько марафонов подряд.

– Послушайте, – устало ответила Хо Чжэнь, выслушав его гневную тираду. – Это ведь у вашего брата проклятие всесжигающего пламени, верно? Я вас помню. Вы можете считать меня бессердечной сколько угодно, но на данном этапе невозможно что-то сделать. Это не единственный случай в моей практике. Проклятия такого рода снимаются только в первые недели, а ваш брат с ним проходил несколько месяцев. Сейчас у него, вероятно, быстро прогрессируют боли. Смиритесь, дальше будет хуже.

Очевидно, она ждала реакции, но Цю Вэнь молчал. У него не осталось сил даже на то, чтобы извиниться за свое поведение, – у Хо Чжэнь были поистине железные нервы, если она стала спокойно объяснять. Он осел на скамейку, прижав телефон к уху, и чувствовал, как по щекам катятся слезы.

Смириться?

Как Цю Вэнь мог смириться с тем, что его брат умирал? Что ему было настолько больно, и он кричал, хотя не делал этого никогда, даже в детстве, даже когда сломал руку в двух местах одновременно? Что скрывал все от Цю Вэня? Что пил каждое утро таблетки, и будто бы ничего такого в них не было?

– Цю-сяньшэн^[50], – вдруг произнесла Хо Чжэнь. – Если вам это будет интересно, есть один специалист, которому я иногда передаю пациентов со смертельными болезнями. У него весьма... нетрадиционные методы, но порой это работает. Нельзя рассчитывать на стопроцентный результат. Я всегда предлагаю только как крайнюю меру. Много что может пойти не так.

Внутри как будто выглянуло из полумрака солнце. Цю Вэнь вскинул голову. Перед ним был садик, разбитый под окнами дома, деревья шелестели на ветру листвой, но он не замечал их, хотя смотрел в ту сторону. Для него не существовало ничего, кроме голоса Хо Чжэнь. Все остальное стало вакуумом.

– Что за... специалист? – порывисто выдохнул Цю Вэнь, физически ощущая, как сердце толчками бьет верхушкой в грудную клетку. Не имели значения слова «много что может пойти не так», он пропустил мимо ушей все, кроме «это работает».

– Его зовут Цзи Цюань. Если я не ошибаюсь, сейчас он преподает психологию в университете Сяньчэна. Можете поискать в интернете про особые практики, которыми уже много поколений занимается его семья. Их называют мастерами души. Я могу прислать вам номер телефона.

– Да. Да. Да!

Он готов был повторить это слово бесконечное количество раз. Хо Чжэнь что-то еще сказала, а потом, видимо, завершила вызов – Цю Вэнь услышал звуковой сигнал. Он медленно опустил телефон. Моргнул, наконец увидев перед собой и деревья, и площадку перед подъездом.

И засмеялся, запрокинув голову.

– Эй!

Ему понадобилось лишь чуть повернуться: брат стоял у открытого окна, скрестив руки на груди. Почти августовское, но еще яркое солнце путалось в его волосах. Цю Вэнь на мгновение похолодел, подумав, что окно уже было открыто, и он слышал все крики. Но потом расслабился. С тех пор как брата стал мучить озноб, они почти никогда не открывали окна.

– Ты так сильно устал по дороге за чаем, что отдохнуть решил? – крикнул Цю Вэй. – Иди сюда уже.

– Иду, гэ!

Пока он поднимался в квартиру, пиликнул звук входящего сообщения. В перевозбужденном состоянии Цю Вэнь заварил чай под пристальным, полным настороженности взглядом брата, забрался с ногами на свой стул и уткнулся в телефон. Хо Чжэнь в самом деле прислала номер. Цю Вэнь еще недостаточно соображал, чтобы остановиться и обдумать все как следует, поэтому, пока запал не угас, сразу же написал Цзи Цюаню.

Потом что-то долго печатал. Очень долго, по ощущениям, несколько лет. Цю Вэнь, нервно постукивая пальцами по столу, так пристально смотрел на мигающее «собеседник набирает сообщение», что у него почти заболели глаза. Боковым зрением он видел, что брат все еще внимательно наблюдает за ним, отпивая чай, но не поднимал головы.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Если хоть на секунду вышло бы перехватить взгляд, все было бы безнадежно испорчено. Цю Вэнь всегда сдавался, если брат на него смотрел.

У Цю Вэня слишком сильно, слишком громко застучало сердце. Казалось, брат вполне мог услышать. Конечно же, Цю Вэнь не знал, чем занимается Цзи Цюань: Хо Чжэнь сказала поискать и почитать в интернете, но он ведь так торопился, так хотел побыстрее написать. Слова на экране выглядели фантастикой. Выращивание тела. Перемещение души.

А еще они выглядели как шанс.

Цю Вэнь на мгновение поджал губы. А потом дописал еще кое-что.

– Ты с кем там переписываешься, что весь сияешь? – подал голос Цю Вэй. – За последнее время впервые вижу, чтоб ты чему-то так радовался. Девушку себе нашел в кои-то веки?

Цю Вэнь оторвал взгляд от экрана телефона. Внутри все искрилось, и он улыбнулся, широко, как дурак. Цю Вэй, хмурясь, отставил чашку.

– Нет, гэ. Я нашел способ продлить тебе жизнь.

Глава 7

Это звучало безумно.

Цю Вэй, выслушав, сначала грубо отмел эту идею – ибо что за чушь? Цю Вэнь, чуть ли не светящийся изнутри, тут же погас, как резко потушенная свеча. Уговаривал весь день и весь вечер, упрямо, не отступая из-за резких слов. Закончилось тем, что брат попросту разрыдался, сжав его рубашку и уткнувшись в грудь.

– Гэ, пожалуйста. Хотя бы ради меня. Ты должен жить, я хочу, чтобы ты жил, разве ты сам не хочешь?

Цю Вэй хотел. Он был уже готов к смерти, приучил себя к мысли о ней с тех самых пор, как услышал слова Хо Чжэнь, но это совершенно не означало, что он желал умереть.

Все его усилия в последнее время в основном были направлены на то, чтобы существовать примерно на том же уровне и в том же ритме, что и обычно. Он собирался вцепляться жизни в глотку, как и сказал, до того момента, пока не испустит последний вздох.

Подумаешь, высокая температура. Подумаешь, постоянная усталость. Достаточно пить нужные препараты и вовремя закидывать в себя очередную порцию кофеина. Не признавать ни перед кем, что ему плохо. Не доставлять никому радости видеть, как он загибается от проклятия, – о, многие бы оценили, без сомнения. Особенно семья Цан Юаня, вздумай Цю Вэй, как положено бы, подать заявление еще и о покушении на жизнь, чтобы тому продлили срок. Но нет, Цю Вэй не собирался приносить им такого удовольствия. И всем остальным, которые стали бы твердить, что он доигрался.

Видеть мерзкие ухмыляющиеся лица – хуже смерти.

Хо Чжэнь сказала, что остался год и ничего уже нельзя сделать, – значит, остался год и ничего уже нельзя сделать. Заклинатели такого уровня, как она, не ошибаются. Смысла искать лекарство или что-то в этом роде не было, так что Цю Вэй должен был вести себя как ни в чем не бывало, пока еще жив. Злорадствуют пусть потом, как ляжет в гроб, если узнают правду. Когда он увидеть и услышать уже не сможет.

Но вот жизнь решительности не оценила и вздумала посмеяться над ним ровно после того разговора с братом.

Через пару дней у Цю Вэя начало болеть все.

Оставаться в живых становилось сложнее и сложнее. Проклятое тело превратилось в оболочку, которая причиняла сплошные неудобства. Цю Вэю постоянно было одновременно холодно и катастрофически жарко, а теперь еще и нервы будто выжигались изнутри от рецепторов глубоко в коже и стенках органов до самого спинного мозга. А там боль прошивала позвоночник и раскаленным шилом входила в голову.

Каждый день.

Двадцать четыре часа в сутки.

Сначала он терпел. Нет ничего такого, к чему невозможно было бы привыкнуть. Потом все-таки начал пить таблетки, но они помогали ровно на пару часов, а затем боль, словно в отмщение, возвращалась с удвоенной силой. К концу июля Цю Вэй предпочел бы, чтобы его нервы атрофировались, но они, похоже, даже не собирались этого делать. Он устал. Даже проводил теперь большую часть дня во сне, но боль, не прекращающаяся ни на секунду, все равно высасывала силы.

Цю Вэю периодически казалось, что мир вокруг – всего лишь фантазии пьяного, неадекватного режиссера. Что он лишь спит, пребывая в бесконечном кошмаре, или и вовсе не существует на самом деле. Что он уже умер. Месяц, два назад, когда угодно.

Есть ведь теория, что представления о загробной жизни – всего лишь агония умирающего мозга, для которого мгновения подобны столетиям.

Цю Вэй не знал, сколько еще выдержит разыгрывать перед братом спектакль под названием «Со мной все в порядке», но обязан был выдержать. Однажды он отослал Цю Вэня в магазин и кричал, бил стену, сносил на пол пузырьки с жидким мылом и шампунями. Это не принесло облегчения. Скорее, позволило убедиться, что он еще не свихнулся окончательно.

Все меньше хотелось верить в собственные слова и все больше – умереть уже и закончить нескончаемый цикл жара, холода и боли в одном флаконе. Так стало бы легче и ему самому, и Цю Вэню – да, брату было бы плохо, было бы тяжело, но он переплакал и пережил бы, как все переживают. Только вот смерть, сволочь такая, не приходила. Ждала отмеченного в календаре дня.

А потом Цю Вэнь предложил ему абсолютно безумный способ выжить.

Цю Вэй не рассчитывал, что это сработает. Он поискал в интернете, чем занимается династия Цзи – перемещение, запечатывание и другие манипуляции с душами. Надо же, с ним в одном здании работал такой талантливый заклинатель. Цю Вэя не интересовало что-то подобное. Жизнь собственных коллег, тем более таких тихих, как эта бесполезная крыса, не интересовала тем более. Не знал – не расстроился бы. Но теперь вот узнал.

Цзи Цюань что, был богом, чтобы создавать тела? Ученые бились над этим бесконечное количество времени, с точки зрения биологии подобное до сих пор невозможно, а он уже умел с помощью магических примочек?

Цю Вэй как биолог имел жгучее желание послать всю эту идею куда подальше.

Как заклинатель он был заинтересован настолько редкой и прогрессивной техникой.

А как человек еще хранил в отдаленном уголке сознания желание жить.

Он подписал соглашение. Отдал свою расческу. И весь месяц готовил себя к мысли о новом теле – в свободное от сна и попыток не сойти с ума время. С Цзи Цюанем контактировал Цю Вэнь. Ему же оставалось только ждать.

Утром двадцать третьего августа был совершен ритуал.

В доме Цзи Цюаня царил полнейший бардак, но комната, где он, очевидно, проводил манипуляции с клиентами, оказалась вылизанной от пола до самого потолка. Цю Вэю предложили посмотреть на новое тело, но он только махнул рукой и сразу улегся на кушетку – мол, делайте что хотите. Перед выходом из квартиры он выпил очередную таблетку обезболивающего, так что она еще немного действовала. Но скоро должна была перестать.

Цзи Цюань сложил над ним магическую печать. Цю Вэй закрыл глаза. Ему показалось, что он моргнул, и ничего не произошло, но, когда снова разомкнул веки, что-то определенно изменилось.

Брат долго плакал и улыбался сквозь слезы, держа его за руку, – прикосновение ощущалось странно, иначе. Потом они с Цзи Цюанем на время исчезли – поехали хоронить его старое тело на специально обустроенном семьей Цзи кладбище.

Цю Вэй остался один. В тишине и попытках привыкнуть. Он чувствовал себя как летучая мышь, которую долго били головой о стену. После того как много месяцев не знал ничего, кроме усталости и боли, их отсутствие ошеломляло. И другие ощущения – зрительные, звуковые, даже обонятельные – казались слишком... яркими. Чересчур светлая комната, чересчур громкое тиканье часов, чересчур резкий запах спирта и каких-то химикатов, чересчур отчетливые тактильные сигналы от простыни на кушетке и слабого движения прохладного воздуха.

Цю Вэй попробовал встать. Походить. Прислушаться к движению ци внутри себя – то, что уже давно было для него недоступно. Мышцы слаженно работали и чувствовались довольно сильными. «Особый способ стимуляции волокон при помощи ци – такой же используют целители на лежачих пациентах-заклинателях, у кого с меридианами все в порядке», – хвастался Цзи Цюань однажды. Вернее, он хвастался, а Цю Вэнь передавал его слова.

Органы, по ощущениям, нормально функционировали – по крайней мере, Цю Вэй не ощущал никакого дискомфорта. Сердце билось ровно, он мог дышать полной грудью, стоять, двигаться. И делать это без всякой боли.

Основной сюрприз ждал его в зеркальном отражении. Его предупреждали, что он будет выглядеть немного иначе. Но все равно Цю Вэй был... не готов.

Телосложение осталось тем же. Как и длина, и структура волос. Подобие одежды, которое на него натянули, – не в счет. Чуть другой разрез глаз – более узкие, с приподнятым уголком, похожие на то, что называют «глазами феникса». Чуть иная форма скул и подбородка. Чуть тоньше губы. Но из этих «чуть» складывалось то, на что он смотрел, совершенно не узнавая и не признавая себя. Понадобилось прикоснуться к этому другому лицу и долго его ощупывать, чтобы убедиться, что оно теперь принадлежит ему.

Вместо радости от новой возможности жить Цю Вэя вдруг посетило раздражение. И, устроившись поудобнее, уютно и бессовестно обосновалось внутри.

Хотя разве он знал, по мнению других, что такое совесть?

В тот день Цю Вэй изобразил подобие благодарности при брате, ведь осознавал, что должен быть благодарен. Но чем больше проходило времени, тем больше он не понимал, зачем согласился на эту безумную авантюру. И ощущал себя так, будто оказался не в том месте. Будто его здесь быть не должно.

Если сначала возросшая чувствительность казалась чем-то занятным, то потом она стала бесить: химические реактивы раздражали слизистые, слишком жесткая ткань рубашки неприятно ощущалась на коже. В университете на него почти в открытую пялились, очередной засмотревшейся коллеге он прошипел что-то о легкой пластической операции и надеялся, что слух расползется достаточно быстро.

Ему нужно было каждый день заходить к Цзи Цюаню для вливания ци. Именно к нему, не к брату – хватит ведь тогда на десять лет. Цю Вэю казалось, что он уже получил достаточное унижение, когда стал обязан жизнью. Оказывается, еще нет. Еще существовали ежедневные сеансы, необходимость которых выводила его из себя.

Вдобавок в октябре брат устроился в университет лаборантом. Была куча поводов, но Цю Вэй прекрасно понимал, что это лишь для того, чтобы контролировать его состояние. И мало того, что он теперь вечно не только дома, но и на работе находился под присмотром курицы-наседки, так еще и студенты начали шептаться о «новеньком лаборанте».

После случайно услышанной фразы: «А выглядит-то совсем как Цю-лаоши раньше, но хоть не такой бешеный. И чего он пластику сделал, думает, красивее, что ли, стал?» – Цю Вэй был в ярости. Он запомнил, кто это сказал. Ничего хорошего их больше однозначно не ждало.

И ради этого он променял старое тело на новое – не его, другое, во многом отвратительно неудобное? Ради этого послушал брата? Да лучше было бы сдохнуть.

Но Цю Вэнь, похоже, был уверен, что совершил величайшее чудо. Ходил сияющий. И Цю Вэй не хотел, но... сдержанностью он и так никогда не отличался, а теперь, из-за того, что его раздражало буквально все, что движется и не движется, мог сорваться по любому пустяку. Не так сказанное слово, не на том месте лежащая вещь, пересоленый завтрак, неуместная шутка...

Периодически у него возникало дежавю. Он ведь точно так же вел себя во время болезни. Из-за развившейся кофеиновой зависимости и постоянной боли шипел на всех подряд, и неважно, был это брат или кто-то другой. Толку было менять нож на чашу с ядом?

Он убеждался, что согласился на фоне комплекса отчаянных безусловных рефлексов, которые у человека неверно называют инстинктом самосохранения. В Цю Вэне из-за его резкого поведения оставалось все меньше света, которым тот искрился сразу после ритуала. Брат явно расстраивался и, не снискав удачных попыток поговорить, стал отдаляться. Чаще запирался в своей комнате, реже пересекался в университете, почти не делился новостями.

К концу первого года существования Цю Вэя в новом теле они с братом стали как будто чужими людьми. Цю Вэю это совсем не нравилось, но он никогда не был силен в том, чтобы объясняться словами. Очередной замкнутый круг: его настроение падало логарифмически из-за ухудшения отношений с братом, но, чтобы улучшить их, ему нужно было, по меньшей мере, нормальное расположение духа, дабы не срываться.

Проклятая жизнь.

Проклятое тело.

Проклятый Цзи Цюань, который оказался существующим в этом мире.

Новый август, в котором появился непонятно зачем нужный еще один день рождения, – хотя этот «праздник» и в нормальную дату никто толком не отмечает, ограничиваясь зачастую галочкой в календаре, – ознаменовался тем, что Цю Вэнь стал пропадать вне дома по несколько часов, чего никогда не делал раньше. На прямые вопросы отвечал, мол, у него появился новый друг, но что за друг и откуда, молчал как рыба.

Новый сентябрь ударил по Цю Вэю заявлением, что Цю Вэнь собирается съехать и подыскивает квартиру.

– Гэ, – сказал он, – ты ведь часто говорил, что мне нужно стать самостоятельнее.

Цю Вэй был настолько ошарашен, что не выдавил из себя даже язвительных комментариев, даже яда, даже ругани – абсолютно ничего. Просто ушел к себе, хлопнув дверью.

Периодически его раздражала гиперопека Цю Вэня. Но ее можно было понять. Цю Вэй помнил траурный вид – и искрящееся счастьем лицо, когда брат узнал о методах семьи Цзи. Цю Вэй злился, но привык к поведению курицы-наседки так же, как к усиленной чувствительности нового тела. А теперь... решение Цю Вэня съехать в отдельную квартиру ощущалось почти как предательство.

Это был их дом.

Цю Вэй периодически говорил, что брату стоит стать более самостоятельным, но никогда не представлял, что эта самостоятельность будет проявляться в отдалении от него. Тем более столь резком. У него даже появилось подозрение, что на решение Цю Вэня подговорил этот «друг». Но он не мог спросить, потому что теперь, когда их отношения становились все хуже и хуже, абсолютно не был уверен, что получил бы вразумительный ответ!

Новый октябрь переломил их отношения окончательно.

Одиннадцатого числа утром, за завтраком Цю Вэнь сказал, что нашел подходящую квартиру благодаря своему другу, сегодня займется сбором вещей и съедет. И снова не получил никакой реакции. Чуть позже днем Цю Вэй, собравшись зайти к Цзи Цюаню после пар за очередной порцией ци, услышал через не закрытую до конца дверь: «...Устал от того, как он себя ведет. Мне правда будет лучше одному».

Цю Вэй подумал, что, если бы он вдруг знал, как пуля проходит сквозь мозг навылет, ломая сначала одну, а потом другую височную кость, это ощущалось бы именно так. Он ушел прочь по коридору, не скрывая звука шагов. Он уехал раньше, пропустив сеанс. Голова болела, остро, пульсирующе, стягиваясь железным обручем. Цю Вэй забыл, что такое головная боль, но теперь впервые чувствовал ее снова. Его трясло – от гнева, от досады, от этого отвратительного «устал».

Когда-то Цю Вэнь утверждал, что «его гэ» самый лучший, и все равно, какой у него характер. Теперь стало не все равно. Неужели Цю Вэй в последнее время вел, себя настолько по-свински? Но даже если вел, – как можно было сказать подобное о нем, о собственном брате? Как духу хватило?

Он пытался успокоиться, но тщетно. Из-за этого тела намного сложнее стало контролировать эмоции, они словно проявлялись стократ острее и держались дольше. Каким бы образом Цзи Цюань ни создавал нейронные связи в его искусственном мозге, с соотношением процессов возбуждения и торможения он явно облажался.

Цю Вэнь приехал часом позже. Повозился какое-то время в своей комнате, пока Цю Вэй сидел в кухне и, переваривая злость, пил чай, – теперь он избегал кофе, чтобы снова не заработать зависимость. Брат вышел с набитой пухлой сумкой, перекинутой через плечо, и небольшим рюкзаком в руках. Вышел, оставил все у порога и заглянул в кухню.

– Ну что, – сказал негромко. – Пока, гэ. Я буду иногда заезжать к тебе.

И улыбнулся.

Улыбнулся.

Цю Вэй уже пару месяцев почти не видел улыбку на его лице, а теперь она появилась, когда он собрался уезжать.

Волна гнева нахлынула так сильно, что лицо залило жаром. Цю Вэй даже не заметил, как сжал в руке чашку – ту самую фарфоровую чашку, подаренную братом, – и как неосознанно пустил в нее ци. Но тонкие стенки треснули. Горячий чай ошпарил кожу. Осколки впились в ладонь. Цю Вэй зашипел, тряхнул рукой в сторону. Звон, мелкие дробные удары о пол. Кровь на пальцах и боль пульсацией по нервным окончаниям. Испуганные глаза Цю Вэня напротив.

– Гэ! – он попытался броситься вперед, но замер на полушаге.

– Значит, рад, что сваливаешь от меня?! – выплюнул Цю Вэй. – Не хочешь с родным братом поделиться, от чего же ты там так сильно устал, что мое общество тебе ненавистно стало?

Цю Вэнь вздрогнул. Резко вдохнул и прерывисто выдохнул, неотрывно глядя на него огромными, широко распахнутыми глазами. А потом ссутулил плечи и опустил голову. Он выглядел виноватым, и это должно было умерить пыл Цю Вэя, но пожар внутри разгорелся еще больше после слов, которые прозвучали мгновением позже:

– Да, гэ. Я устал. Ты ведешь себя так же, как вел, когда был болен, но тогда я хотя бы понимал, а теперь совершенно не понимаю. Будто тебя раздражает все на свете, – даже я. Будто в твоей жизни нет ничего хорошего.

– А это не так? – прошипел Цю Вэй.

Цю Вэнь снова вскинул на него изумленный взгляд.

– Но у тебя есть новое тело, здоровое. Мы спасли тебя от проклятия, и ты уже целый год...

– Что «целый год»? Существую благодаря вашей милости? – выпалил Цю Вэй. – О, спасибо огромное!

Слова застыли в воздухе кухни, которым вдруг стало тяжело дышать. В глаза Цю Вэня, споткнувшись, можно было провалиться. Цю Вэю на мгновение почудился влажный блеск – это отозвалось коротким уколом в груди, но он лишь скривил губы, заталкивая смутное ощущение подальше.

Ладонь и пальцы саднило.

Демоны бы побрали тех, кто делает такие непрочные чашки.

– Гэ... – тихо произнес Цю Вэнь, побелев.

– Что «гэ»? – язвительно отозвался Цю Вэй. – Что я, по-твоему, должен делать? Кланяться вам обоим в ноги? Благодарить до конца своих дней? Хочешь гордиться собой, спаситель?

– Но ведь ты же... был рад.

– Рад, – Цю Вэй едко усмехнулся. – Ну да. Так рад, что едва с ума от счастья не сошел. Когда наступит день, в который ты перестанешь принимать фантазии за реальность? Я постоянно сталкиваюсь с какими-то проблемами этого тела! Оно выглядит иначе, у него чувствительность работает иначе, у него все иначе! И оно сгниет заживо, если я не буду получать ци извне каждый день! Ты еще спрашиваешь, почему меня все раздражает? Какого демона нужна такая жизнь?!

– Зачем же ты... – Цю Вэнь шумно сглотнул, голос его дрожал. – Зачем ты тогда согласился?

– Затем, что ты меня слезно умолял! – Цю Вэй скрестил руки на груди – и тут же, дернувшись, снова опустил их, когда понял, что пачкает кровью домашнюю рубашку. – Прямо как сейчас. Вечно только тем проблемы и решаешь, что плачешь.

Цю Вэнь выглядел так, словно его ударили. Приоткрыв рот, он мотнул головой, быстро и резко, зажмурился на мгновение, дыша коротко и рвано. Это должно было хоть немного отрезвить Цю Вэя – никогда, никогда он не вызывал у брата такую реакцию, никогда не заставлял его вести себя словно загнанное в угол дикое животное. Другие заставляли, а он защищал.

Нет, не отрезвило. Терновник, который должен был оберегать хрупкую птицу, сам пронзил ее шипами.

– Гэ... – начал Цю Вэнь надтреснутым голосом.

– «Гэ», «гэ», вечно «гэ», – резко перебил Цю Вэй. – Ты ничего другого не научился говорить за почти тридцать лет жизни? Так давай, напиши – у тебя же это намного лучше получается, не так ли?

У Цю Вэня задрожали губы. До хруста сжав кулаки, он закрыл глаза – и по щекам скатились слезы. Сглотнул. Сделал шаг назад – едва слышный шелест по паркету – и медленно выпрямил спину. Снова поднял веки, посмотрел на Цю Вэя. Слезы все еще текли, а он даже не пытался вытирать их, только шумно дышал носом.

– Прости, – произнес почти шепотом. – Прости, гэ. Я... я, наверное, и правда пойду.

Развернулся и пошел прочь из кухни. С прямой спиной, словно вдоль позвоночника ему вбили металлический штырь, но плечи мелко дрожали, и только из-за этого он казался в несколько раз меньше.

Ярость Цю Вэя вдруг испарилась, смывшись с души потоками ледяного осеннего дождя. Он застыл, чувствуя, как на пораненной ладони засыхает пленкой и неприятно липнет к коже кровь, смотрел в спину брату, в опустевший дверной проем, зияющий чернотой, и не мог сдвинуться с места.

Он перегнул палку. Он не должен был так разговаривать.

Раз-два. Пульс ударил по вискам вторым выстрелом навылет за сегодня. Когда Цю Вэй отмер, входная дверь уже оглушительно хлопнула. Он запоздало вылетел в коридор, едва не вогнав осколки чашки еще и в стопы, и его оклик «а-Вэнь!» разбился об этот хлопок вдребезги.

Цю Вэй не побежал догонять, зная, что бесполезно. Брат не захочет его даже видеть. Он весь оставшийся вечер молча крушил все, до чего мог дотянуться: сметал бумаги со стола и пузырьки в ванной комнате – как тогда, больше года назад. Ломал стоящие на полках статуэтки. Даже разбил несколько тарелок из шкафа и потом собирал осколки, еще больше раня пальцы.

Он не тронул только комнату Цю Вэня. Ни единого предмета в ней.

Как будто это могло вернуть его домой.

На следующее утро Цю Вэнь не пришел на работу и не отвечал на звонки. Цю Вэй снова и снова набирал номер. Снова и снова. В какой-то момент он перестал считать, сколько раз услышал в трубке безэмоциональное: «В настоящий момент абонент не может ответить на ваш звонок, оставьте голосовое сообщение после звукового сигнала». Цю Вэй знал, что Цю Вэнь так и не научился их прослушивать.

– Возьми трубку. А-Вэнь, гули^[52] тебя раздери, возьми трубку!

«В настоящий момент абонент не может...» Он нажал на отбой, царапнув ногтем по экрану, и едва сдержался, чтобы не швырнуть телефон в стену. Он бы и швырнул, если бы покупал за свои деньги. Но это был подарок брата. Один из его подарков Цю Вэй уже разбил. Другой облил грязью по самое не хочу. Три, конечно, число красивое, но не в данном случае.

Забинтованную ладонь саднило. Он вчера слишком поздно и некачественно ее обработал – разумеется, началось воспаление. Движения сковывались. К счастью, это была нерабочая рука. И у него сегодня поставили только две пары. Три – если учитывать «окно» вместо второй, которое он проводил сейчас в лаборантской в попытках дозвониться до брата.

В дверь вдруг постучали. Цю Вэй вскинул голову и уже открыл рот, чтобы прогнать нежданного посетителя. Но посетителю, похоже, разрешение и не требовалось. Выждав всего секунды две, он открыл дверь и вошел внутрь.

Цзи Цюань. Ну конечно, кто же еще.

– Зачем ты пришел? – холодно произнес Цю Вэй. – Выметайся отсюда, для передачи ци еще не время. У тебя разве пары сейчас нет?

– Есть, – отозвался Цзи Цюань. – Я дал студентам несколько психологических тестов и сказал, что проверю, когда вернусь. Некоторые на сотню вопросов, так что как минимум на час это их должно занять.

– Зачем. Ты. Пришел? – повторил Цю Вэй, отчеканивая каждое слово.

– Поговорить, – ответил Цзи Цюань. – О Цю Вэне.

У него было очень серьезное выражение лица. Слишком серьезное. А пересчитать случаи, когда у этого идиота было серьезное выражение лица, удалось бы по пальцам одной руки. Первый – когда он проводил ритуал. Второй – сейчас.

– Вы же поссорились, да? – спросил Цзи Цюань.

– Тебе какое дело? – мгновенно ощетинился Цю Вэй.

– Было бы никакое, если бы вчера вечером он не прислал мне... кое-что со словами «пожалуйста, не говори ничего гэ».

Сердце почти физически ощутимо закаменело в груди. Цю Вэй сжал кулаки, морщась от боли в воспаленных порезах, и молча смотрел, как Цзи Цюань лезет в карман джинсов и достает телефон. Он что-то потыкал, листнул и протянул Цю Вэю. Тот едва не ослеп от выкрученной на максимум яркости экрана вкупе с классической дневной темой вместо привычной ночной, которую использовал сам. Зашипел от боли, возникшей в глазных яблоках.

Проморгавшись, Цю Вэй смог увидеть то, что показывал ему Цзи Цюань. На его телефоне была открыта переписка с Цю Вэнем. Почему-то максимально крупный шрифт – такой крупный, что видно было только пять сообщений. И почти все от брата.

Цю Вэй до боли стиснул пальцы на поверхности чехла – гладкого, с объемной наклейкой в нижней части корпуса. Нажал на значок воспроизведения. Аудиозапись, короткая, всего девятнадцать секунд, сильно испорченная шорохами, сразу началась с голоса. Когда Цю Вэй услышал, у него моментально поплыло перед глазами – ощущение, будто резко скакнуло артериальное давление, – а волоски по всему телу встали дыбом. Рука так сильно задрожала, что он едва удержал телефон.

Этот самый голос когда-то желал ему гореть в Диюе.

Этот. Самый. Голос.

«...Готово. Ему так понравился чай, ха. Спасибо вам. И он выпил достаточно. Осталось только подождать еще немного. Думаю, он вспомнит меня, когда я покажу ему, чего он заслужил».

На мгновение Цю Вэю показалось, что сердце замерло в асистолии^[53]. Он сделал судорожный вдох и прижал трясущиеся пальцы свободной руки к виску, чтобы убедиться, что это не так. Пульс бил в подушечки судорожной, рваной тахикардией. Мысли кружились в голове с безумной скоростью. «Вспомнит меня». Как Цю Вэнь мог вспомнить Цан Юаня – это был он, это точно был он, – если никогда не видел? Чего «заслужил»? Его брат в жизни никому ничего плохого не сделал, чтобы что-то заслужить. Почему вообще...

Цю Вэя прошибло холодным потом, когда он осознал.

Внешность. Они с братом сейчас выглядели по-разному из-за того, что у него было другое тело. И брат теперь тоже работал в университете. В августе, когда появился непонятный «друг», прошло как раз полтора года с тех пор, как Цан Юаня посадили, – его могли выпустить условно досрочно. Наверняка выпустили условно досрочно, учитывая, кто его отец. Не получилось избавить сына от тюрьмы – получится избавить от полного срока.

Цан Юань их перепутал.

И решил отомстить.

– Ты что, не знал, кто его новый друг?! – накинулся Цю Вэй на Цзи Цюаня. – Почему ты это допустил?!

– Эй, я никогда его не видел! Только знал о его существовании. И имя. Но имя, как ты увидел, другое^[54]! – затараторил Цзи Цюань. – Я тоже понял только по этому аудио.

– Почему ты не сообщил мне вчера? Ты знаешь мой номер!

– Я уже спал, когда он это написал. Прочитал и послушал только утром, когда в автобусе на работу ехал, – торопливо стал оправдываться Цзи Цюань. – Вэнь-гэ больше не отвечал ни на звонки, ни на сообщения, а я не знаю точно адрес его новой квартиры, только район. И, в общем... он просил не говорить, но я решил, что не могу не говорить.

Цю Вэю хотелось швырнуть в Цзи Цюаня его же телефоном. Он бы так и сделал, – если бы вложил прямо сейчас немного ци. Но вместо этого молча протянул телефон, и Цзи Цюань быстро забрал его. Жаль, что людей нельзя вывести из жизни, как выводят из эксперимента крыс. Бескровным методом.

– И кстати, – вдруг произнес Цзи Цюань, – почему ты ругаешь меня? Ты его брат, разве он не должен все рассказывать тебе?

Зря он это сказал. Цю Вэй осыпал Цзи Цюаня такими выражениями, которых никогда больше не произносил вслух. Ему было плевать. Сейчас – было. Брат оказался в смертельной опасности, оказался по большей части из-за него, из-за неспособности нормально поговорить, из-за их ухудшившихся отношений, а его еще и смели тыкать в это носом, как нашкодившего кота.

Да какое право было у Цзи Цюаня! Именно из-за того, что он сделал это тело непохожим на прежнее – из-за того, что он его сделал, их и перепутали!

Потом уже Цю Вэй долго напряженно думал, пытаясь понять, что теперь предпринять, а Цзи Цюань, притихший, стоял напротив и боялся, казалось, даже дышать. Высказанный в итоге вариант – единственный верный и возможный в данной ситуации – заставил его побелеть так, что шерсть лабораторных крыс в сравнении показалась бы серой.

– Нет. Нет-нет-нет, – пробормотал Цзи Цюань. – Он убьет меня, если я это сделаю, ты же не хочешь, чтобы он...

– О нет. Я сам тебя убью, если ты этого не сделаешь, – процедил Цю Вэй. – Потому что, если мой брат умрет, тебе точно не жить.

– Тогда тебя посадят, – слабо попытался возразить Цзи Цюань.

– Мне плевать, – Цю Вэй криво усмехнулся. И добавил через мгновение: – Ты же не забыл, что я гнию изнутри?

Цзи Цюаню пришлось согласиться.

Цю Вэй понимал, что Цан Юань не станет убивать сразу. Учитывая, что он выбрал проклятие, которое медленно превращает в живой труп, это было бы для него слишком легко. У них оставалось время. Но мало. Поэтому они договорились после третьей пары уехать к Цзи Цюаню домой. Ему нужно было какое-то там особое поле, нарисованное на полу комнаты.

Цю Вэя после этого разговора вдруг охватило ненормальное, сверхъестественное спокойствие. Такое всепоглощающее, что он даже не особенно придирался к студентам. Сердце билось ровно, настолько ровно, что Цю Вэй мог, не считая, сказать частоту собственного пульса.

Он был уверен в своем выборе. Абсолютно. Не сомневался ни мгновения и был готов. На самом деле уже год как был.

За несколько минут до конца третьей пары ему пришло сообщение от Гун Шаня. Нужно было зайти и подписать пару документов: оказывается, Цю Вэя назначали в этом году сопровождающим для ежегодной практики заклинателей.

Эти подписи не имели особого смысла, но он зашел. Резко ответил на обеспокоенный вопрос о брате, что представления не имеет, где тот сегодня. Далее весь процесс происходил молча: Гун Шань дал ему нужные бумаги и ручку, Цю Вэй размашисто расписался и подвинул все обратно. Развернулся, собираясь уйти. Делая вид, что не заметил печального взгляда.

– Цю Вэй, – окликнул его Гун Шань. – Цю Вэй, скажи, что я еще должен сделать, чтобы ты простил меня?

Цю Вэй чуть повернул голову. Он сначала хотел, как обычно, ответить что-то едкое и отправить Гун Шаня в дальние заоблачные края с подобными вопросами. А потом внезапно ощутил, что давно уже не чувствует в себе злости к этому человеку, который смотрел виновато и растерянно, почти так же, как он вчера вслед брату. Должно быть, все прогорело вместе с нервами еще во время болезни. Или исчезло только сейчас, поглощенное охватившим его спокойствием. Ненависть, которую он тянул за собой начиная с пяти лет, ненависть, отравлявшая его...

У Цю Вэя возникло вдруг дурацкое, иррациональное желание не забирать ее с собой.

– А кто сказал, что тебе нужно что-то делать, – негромко произнес он, переведя взгляд на дверь, чтобы не видеть выражения чужого лица, – Шань-гэ?

И, не оборачиваясь, вышел из кабинета.

Чтобы больше никогда туда не вернуться.

Глава 8

Цю Вэнь не смотрит на Гун Шаня все время, пока рассказывает.

По щекам уже давно текут слезы, перед глазами мутно, весь кабинет видится как сплошное светло-серое пятно, а ресницы ощутимо слиплись от влаги. Голос срывается, во рту сухо, но он упрямо продолжает говорить, глядя в пол. Если бы только воспоминания были хоть чуть-чуть не такими яркими. Если бы только он мысленно не умирал, переживая их снова.

– Тот чай подействовал как миорелаксант^[55]. Наверное, там был какой-то яд. Сначала все было нормально, но потом у меня начали отказывать мышцы. Цан Юань... ждал, пока я совсем не смогу двигаться и разговаривать. Я настолько перепугался, что даже не додумался кому-то еще позвонить. Он сказал мне, что не понимает, почему проклятие не сработало. Что забавно было наблюдать, как я его не узнаю, хотя когда-то упек в тюрьму. В этот момент... я все понял.

Цю Вэнь судорожно сглатывает. Если бы он рассказал брату... возможно, они вдвоем поняли бы намного раньше. И ничего не произошло бы.

Но он не рассказал.

Впервые Цан Юань подошел к нему на улице. В августе, в парке недалеко от университета, когда Цю Вэнь решил поработать над очередным заказом, – несмотря на появившуюся постоянную работу, он не прекратил их брать, – на свежем воздухе и... немного отдохнуть от брата. Цан Юань, обманчиво дружелюбный юноша с осветленными волосами, в яркой ветровке, окликнул его, назвал «Цю-сяньшэн», а в ответ на удивленный вопрос: «Мы знакомы?» – лицо его вдруг приобрело странное выражение.

Это сейчас Цю Вэнь понимает, почему оно было таким.

А тогда преспокойно купился на слова о том, что нет, не знакомы, потому что «Ли Цан» – он даже имя удосужился поменять только наполовину! – окончил учебу еще за год до того, как Цю-сяньшэн занял должность преподавателя. Что он заинтересовался исследованиями Цю-сяньшэна и захотел познакомиться поближе. К тому же они ведь приблизительно одного возраста, возможно, найдутся и другие темы для общения?

Цю Вэню хватило мозгов понять, что этот человек перепутал его с братом – наверное, из-за того, что новое тело Цю Вэя выглядело слегка иначе. Но не заподозрить неладное.

Брат никогда в жизни не стал бы дружить с людьми, а «Ли Цан» был слишком приветлив и словно бы ничего не знал об отвратительном характере того, к кому обращался. И Цю Вэнь решил поиграть в актера. Он даже в мессенджере создал еще один аккаунт со второй сим-карты, – за эту возможность пришлось заплатить небольшую сумму, – и назвался именем брата. Чтобы общаться там исключительно с «Ли Цаном».

Рассказывать об этом Цю Вэю он нужным не счел, в ответ на прямой вопрос ограничился словами о «новом друге»: брата раздражал, кажется, даже воздух вокруг, разговаривать с ним в последнее время было бесполезно.

Зато теперь приходится играть в актера постоянно.

– Он вынес меня из квартиры и посадил в машину, – дрогнувшим голосом продолжает Цю Вэнь. – Ночь уже была, никто не видел. По дороге он все говорил, что теперь спокойно может издеваться надо мной, а я ничего ему не сделаю. Ехали долго. Он привез меня в какой-то домик в лесу, бросил там на пол и стал пускать по моим меридианам темную ци. Понемногу, не до искажения, но это было... очень больно. А я даже не мог закричать из-за яда.

Цан Юань оказался из тех, кто обожает болтать, пока причиняет боль. Он сказал, что думал, будто Цю Вэй потерял память из-за проклятия, от которого ему каким-то чудом удалось избавиться. Признался, что сначала хотел появиться перед ним призраком из прошлого и начать преследовать, устраивая одни проблемы за другими, но с учетом этой маленькой детали решил, что нашел способ куда веселее и увлекательнее.

Цю Вэнь, способный только моргать, закрыл тогда глаза.

Даже если бы в силах был говорить – ни за что не раскрыл бы в тот момент правды. Если Цан Юаню нужна была жизнь брата, Цю Вэнь мог доиграть до конца и отдать свою, чтобы он оставил в покое их семью. Да, они поругались. Но это не значило, что Цю Вэнь позволил бы Цю Вэю умереть. Не после того, как уже удалось спасти.

– А потом, – заканчивает Цю Вэнь, – меня вдруг выдернуло прочь. И я... оказался здесь. В теле брата.

В тот день, в тот момент он сначала не понял даже, что произошло.

Но сначала вспомнил комнату, в которой Цзи Цюань проводит свои ритуалы. Потом, подняв руку, по рукаву узнал рубашку брата. Одну из его рубашек, светло-изумрудную, – у нее еще прорези на воротнике для булавки-штанги. Цзи Цюань, стоявший рядом, начал со слов: «Пожалуйста, только не кричи». И протянул ему, растерянному и ошеломленному, листок, на котором было всего несколько строк иероглифов.

«Прости меня за то, что я делал не так, ди. Это тело тебе сейчас нужнее, чем мне. Я все равно должен был умереть еще год назад, а ты сможешь спастись и жить. Прощай».

Цю Вэнь кричал.

Нет, не так.

Он орал, рыдал в голос, охваченный горем, бросился на Цзи Цюаня, еще толком не контролируя свои движения, и несколько раз врезал ему. А тот даже не сопротивлялся, позволяя превращать собственное лицо в карту из синяков и подтеков крови. И молчал. Молчал, когда его били, молчал, когда ярость Цю Вэня, схлынув, перетекла в тихую истерику, и он плакал на полу комнаты, сжимая записку в руке.

Тело, которое позволило Цю Вэню отвоевать брата у смерти, теперь принадлежало ему самому. Тело, которое Цю Вэй так возненавидел. Тело, которое, как оказалось, стало для него клеткой, а не спасением.

Теперь оно стало клеткой для Цю Вэня.

Он подал заявление в полицию о пропаже... получается, что себя. Ибо не помнил, где находится тот домик, да и не был уверен, что Цан Юань останется там. Цзи Цюань смог выдернуть душу, но определить местоположение тела было не под силу. Первую неделю Цю Вэнь боялся, что Цан Юань явится к нему или к Цзи Цюаню из-за этого заявления, – тем более что искать должны были конкретно его, благодаря аудиозаписи.

Но Цан Юань словно испарился. Видимо, решил залечь на дно и не высовываться. Вместе с настоящим телом Цю Вэня. Остается надеяться, что оно цело. Что Цан Юань... хоть как-то заботится о его сохранности.

– Сяо Вэнь, – тихо подает голос Гун Шань, – в какой день это произошло?

– Двенадцатого октября.

Гун Шань издает странный, полузадушенный звук. Цю Вэнь вскидывает голову, впервые за весь разговор подняв на него взгляд. Моргает, пытаясь избавиться от мутной пелены слез. Брови Гун Шаня надломлены выражением боли, губы сжаты, а побелевшие пальцы сомкнуты на перьевой ручке: кажется, если он приложит еще чуть большее усилие, то сломает ее. Как Цю Вэй тогда сломал чашку.

– Он сказал в тот день... – произносит Гун Шань. – Сказал, что мне не нужно ничего делать, чтобы он простил меня. И назвал «Шань-гэ». Как раньше, в детстве. Поэтому, когда он начал снова вести себя холодно, я подумал, что мне показалось. Или я не так понял.

– Не он начал, – глухо отзывается Цю Вэнь. – Это был уже я. Мне неоткуда было знать о его словах.

Гун Шань резко размыкает пальцы, и ручка падает – металлический корпус звонко бьется о поверхность стола. Цю Вэнь морщится, дергает головой, почему-то жмурится – рефлекторная реакция, хотя раздражитель тут вовсе не свет, а звук. Ссутулив плечи, Гун Шань закрывает лицо руками. И шепчет едва слышно:

– Если бы я знал... Если бы...

«Если бы» – очень жестокое выражение. Потому что того, что за ним скрывается, не существует и существовать никогда не будет.

Они долго сидят в молчании. Почти в тишине, если не считать давящего на уши тиканья часов. Цю Вэнь яростно трет глаза, пытаясь прояснить зрение и хоть немного расклеить ресницы. После нескольких секунд колебания использует ци, чтобы создать что-то вроде «вуали», видимости незаплаканного лица. Он слишком долго выстраивал образ брата. Перед Гун Шанем показать себя настоящего можно, перед студентами и остальными коллегами – нельзя.

Гун Шань, вдруг протяжно выдохнув, выпрямляется в кресле. Его глаза, покрасневшие, влажно блестят, лицо слишком бледное, но в остальном он выглядит спокойным. Даже слишком спокойным для человека, который только что выслушал нечто подобное.

– Спасибо, что рассказал, сяо Вэнь, – негромко произносит он, прикрыв веки. Ресницы подрагивают. – Ты... вы с Цзи Цюанем покажете мне, где находится могила сяо Вэя? С его... настоящим телом.

– Я спрошу Цзи Цюаня, – отвечает Цю Вэнь. – Это должна была быть секретная информация. Но, наверное, тебе он согласится рассказать. Мы можем даже... съездить вместе. Я ни разу не был там со дня ритуала.

– Если это не будет тяжело для тебя, – осторожно замечает Гун Шань.

– А даже если будет – что мне теперь, вечно прятаться от факта его смерти? – немного резче, чем хотел, возражает Цю Вэнь. – Он умер, пожертвовал собой. Хотя, не знаю, было ли это для него жертвой, если он ненавидел новое тело. Мне придется это принять, Шань-гэ.

– И как долго ты планируешь притворяться?

– Пока не найдут меня настоящего, – Цю Вэнь сцепляет пальцы в замок, горбит спину, упираясь локтями в бедра.

– А потом?

Цю Вэнь пока не задумывался достаточно отчетливо о том, что будет потом. Хотя времени у него не так уж много.

Конкретное тело создается под конкретную душу и не способно долго удерживать другую. Даже со своей душой оно рано или поздно начинает рушиться, разлагаться, гнить, особенно если его не подпитывать ежедневно ци. Брату Цзи Цюань давал примерно десять лет, самому Цю Вэню он дает максимум полгода.

Приступы, которые Цю Вэнь периодически переживает, являются следствием того, что тело не подходит душе. Она рвется прочь из сосуда, в котором ее заперли. Позже появятся заметные внешне трещины: прежде всего от области сердечного даньтяня^[56] на груди и животе, потом перейдут на руки и ноги, потом на шею и лицо. И начнут гнить изнутри.

Цзи Цюань сказал, что в крайнем случае создаст еще одно тело. Но Цю Вэнь прекрасно понимает, что второй порцией пластики на этот раз оправдаться будет крайне проблематично. И надеется, что полиция справится достаточно быстро. Брат хотел, чтобы он жил. Вернувшись в свое настоящее тело, пока оно еще в руках Цан Юаня, Цю Вэнь вряд ли будет жить.

О, и еще Цзи Цюань неделю назад сказал, что нужно будет непременно найти кого-то, кто будет вливать Цю Вэню ци во время практики, куда он едет сопровождающим. Раньше, конечно же, предупредить не мог. И каким образом Цю Вэнь должен это сделать? Попросить кого-то из студентов? Нет. Он уже знает, что такое приступы, переживет. Вряд ли длительность его существования серьезно сократится, иначе Цзи Цюань наверняка уже засыпал бы уверениями в том, что ехать ни в коем случае нельзя.

И хорошо, что не засыпал. Объяснить, почему вдруг надо за неделю до выезда переделывать все сопроводительные документы на практику, было бы сложно. Да и Гун Шаню мысль о своих крайне ограниченных сроках Цю Вэнь так и не озвучил. И не озвучит, чтобы не беспокоить лишний раз. Пусть думает, что это около пяти – десяти лет.

– А потом, – говорит Цю Вэнь, отвечая на вопрос, – гэ, проигнорировав медиков-заклинателей, заберет меня домой, чтобы самому попытаться вернуть в сознание. У него получится, и через несколько дней я, живой и невредимый, объявлю, что он, спасая меня, умер от искажения ци. И даже похороню это тело – в закрытом гробу, потому что оно начнет разлагаться уже через пару часов после того, как из него выдернут душу, – облизывает пересохшие губы, спрашивает на взводе, риторически: – Такой вариант подойдет?

Лицо Гун Шаня темное, как предгрозовое небо. Он не говорит ничего в ответ, отведя взгляд. Цю Вэнь на негнущихся ногах, пошатываясь, поднимается с дивана. Поправляет одежду. Опускает руки вдоль тела, усилием воли расслабив пальцы. Медленно выдыхает, сосредоточиваясь на движении ци и стремительно пуская ее по телу сверху вниз и обратно. И через мгновение, распрямив спину и вздернув подбородок, превращается в ненавистного всем Цю-лаоши.

– У тебя сегодня организационное собрание по поводу практики со студентами-заклинателями после четвертой пары. Ты не забыл? – спрашивает Гун Шань с беспокойством в голосе.

– Разумеется, нет, – едко отзывается Цю Вэнь.

На мгновение бросив взгляд на Гун Шаня, он видит, как у того в изумлении распахиваются глаза и даже чуть приоткрывается рот. Иногда Цю Вэнь поражается сам себе, тому, насколько плотно к нему прилипает образ брата. Чисто теоретически от него ведь можно отступить: в университете давно считали и считают до сих пор, что у Цю Вэя медленно и основательно едет крыша, но... это кажется оскорблением его памяти.

Цю Вэнь в большой степени виноват в смерти брата. Ведь предпочел повести себя как обиженный ребенок, вместо того чтобы понять и принять причины эмоций Цю Вэя. И потому не имеет права оскорблять его память.

В коридор Цю Вэнь выходит ровно со звонком. Окно снова открыто – и кому настолько жарко в начале ноября? На этот раз он не утруждает себя тем, чтобы закрыть, проходит мимо, ловя кожей обжигающе холодные касания ветра, и раздраженно дергает плечом. Оказавшиеся на его пути студенты отшатываются в стороны, освобождая дорогу, и вежливо кланяются.

Оставшиеся две пары проходят как обычно. На его занятиях чаще всего не случаются какие-либо увлекательные истории. Особенно если это первый курс химиков, где того самого Гань Юэ, которому ни к чему нельзя прикасаться, отстранили от выполнения практических работ, и первый курс фармацевтов, по сравнению с которыми пресноводные амебы на грани анабиоза^[57] покажутся настоящими живчиками.

А потом аудитория наполняется исключительно заклинателями с первого по пятый курс. Всего пятьдесят девять человек на весь университет, согласно спискам. Подождав минут пятнадцать, Цю Вэнь несколько раз постукивает ручкой по столу, обозначая начало собрания, ждет, пока студенты поприветствуют его, и делает небрежный взмах ладонью, позволяя им сесть. В воздух тут же взлетает чья-то рука.

– Слушаю, – холодно произносит Цю Вэнь.

Студент радостно вскакивает на ноги, проигнорировав еще одного, сидящего рядом и достаточно агрессивно дергающего за рукав. Растрепанные короткие волосы, черно-красная толстовка, куча браслетов-фенечек на запястьях. Цю Вэнь помнит его, – как и многих студентов, у которых Цю Вэй в прошлом году вел естествознание. Фэй Чжао. Взбалмошный, с мехмата, как раз поступил на первый курс, когда Цю Вэнь устроился работать лаборантом.

– Цю-лаоши, – говорит Фэй Чжао, – а почему нас тоже позвали? И третьи курсы, и старших? Это ж только первашам надо. Мы уже знаем, куда поедем и что надо брать. Может, отпустите нас?

Лицо сидящего рядом с ним – Лю Лэя, если Цю Вэню не изменяет его довольно неважная, в отличие от брата, память на имена, – приобретает такое выражение, словно Фэй Чжао только что добровольно подписал себе приговор на смертную казнь. Остальные студенты, испуганно вытаращив глаза, поворачивают головы в его сторону. Цю Вэнь мысленно усмехается, внешне лишь неодобрительно кривя губы. Каким чудом Фэй Чжао выжил весь первый курс и первые полтора месяца второго, он даже не представляет.

– Несмотря на то, что вы «знаете», – ядовито отчеканивает Цю Вэнь, – каждый год непосредственно при посадке в автобус внезапно обнаруживается, что кто-то не взял одно, кто-то другое, а кто-то третье, – он делает паузу, а потом, сощурившись, продолжает: – Если тебе настолько хорошо все известно, Фэй Чжао, может быть, просветишь остальных?

Фэй Чжао сначала удивленно моргает, а потом, растянув губы в улыбке, радостно кивает:

– Да запросто! – он вытягивает перед собой ладонь и начинает загибать пальцы. – Во-первых, мы едем в пещеры Лин^[58] на северо-западе от Сяньчэна, потому что в этом месте сконцентрировано огромное количество ци, как светлой, так и темной, и оно идеально подходит для самосовершенствования. Во-вторых, мы будем жить там неделю, поэтому нужно взять с собой все необходимое. Но не слишком много, потому что «все свои сумки придется тащить на себе, и носильщиков никто не предоставит».

Цю Вэнь даже знает, кого он цитирует. Одного из старых заклинателей, который курировал практику у него самого, когда они с братом были на первом курсе, и занимал должность сопровождающего еще и в прошлом году. На самом деле, получается даже довольно похоже. Но ему надо придерживаться образа, так что он хмурится и холодно спрашивает:

– И что же входит в понятие «всего необходимого»?

– А это я хотел перечислить как «в-третьих», – отзывается Фэй Чжао. – Сменная одежда и обувь, в том числе обязательно теплая, потому что мы едем в ноябре и в пещеры, плюс спальный мешок или компактный спальный комплект. Еда – то, что не испортится и что мы легко сможем приготовить: консервы, крупы, лапша, галеты, все такое. Предметы личной гигиены... ну, тут понятно. Аптечка на всякий случай. И меч.

– Что насчет телефонов? – спрашивает Цю Вэнь.

И одновременно бросает резкий взгляд в сторону одного бесстрашного, который беззастенчиво уставился в экран. Тот, вздрогнув и испуганно сжавшись, тут же откладывает гаджет на край стола. Судя по тому, что Цю Вэнь не помнит его лица, – а он прекрасно помнит лица, хоть и может забывать имена, – этот студент просто не в курсе, что за явление представляет собой Цю-лаоши. Иначе вряд ли рискнул бы себя так вести.

– Желательно не брать, потому что генератор есть, но его надо заряжать. Таскать в деревню внизу долго, так что это делают старшие с помощью ци, и «от телефонов пятидесяти с лишним студентов уже через час генератор превращается в пустой колодец», – бодро отвечает Фэй Чжао. Снова цитаты. Он поистине безрассуден. – Но у нас у многих есть родственники, которые беспокоятся, поэтому можно взять, только пользоваться по минимуму. Потому что «мы приехали совершенствоваться, а не смотреть без устали в экран».

Некоторые студенты смотрят на Фэй Чжао восхищенно, другие, кажется, готовы испариться куда подальше, лишь бы не иметь отношения к тому, что происходит. Кто-то умудряется старательно шуршать ручкой по бумаге. Но в целом все сидят, боясь даже вздохнуть лишний раз и напряженно наблюдая, чем же это закончится. Цю Вэнь скрещивает руки на груди.

– Больше ничего добавить не хочешь? – интересуется он.

– Э-э-эм... нет, – отзывается Фэй Чжао. – Я вроде все перечислил, Цю-лаоши.

В аудитории становится настолько тихо, что можно услышать, как кто-то нервно сглатывает. Если бы в дальнем конце вздумала пролететь муха, Цю Вэнь наверняка услышал бы – особенно с повышенной чувствительностью этого тела. Он, на самом деле, в какой-то степени восхищен Фэй Чжао и его смелостью, а еще достаточно неплохим ответом. Внутри. Снаружи Цю Вэнь кривит губы в едкой, презрительной усмешке:

– Не стоило браться, если не можешь справиться должным образом. Сядь. Еще одна подобная выходка, и ты будешь отстранен от практики. А о твоем неподобающем отношении к тому, кого ты изволил цитировать, мне придется ему и доложить. Тебе этого не хотелось бы, не так ли? Насколько я помню, он преподает у твоей группы профильные предметы.

Фэй Чжао открывает рот – но тут же захлопывает, когда его в очередной раз дергают за рукав настолько сильно, что он едва удерживается на ногах. Тряхнув головой, садится, не соизволив извиниться, и продолжает улыбаться, будто его только что не отчитали, а похвалили.

Цю Вэнь очень сильно удивится, если Фэй Чжао от кого-нибудь рано или поздно не отхватит... чего-нибудь.

– Кроме всего перечисленного, – говорит Цю Вэнь, – а именно одежды, еды, предметов личной гигиены, аптечки и меча, вам понадобятся письменные принадлежности и дневник практики. Он включает чистую тетрадь, а также набор бланков, которые я раздам перед посадкой в автобус. Правила ведения дневника поясню непосредственно во время практики. К бланкам необходимо отнестись ответственно, так как запасных никто не предоставит. Учитывая уровень понимания Фэй Чжао слова «ответственность», неудивительно, что он забыл об этом пункте.

Фэй Чжао его слова, кажется, пропускает мимо ушей. Потрясающая невозмутимость. Цю Вэнь делает шаг в сторону, обводя взглядом аудиторию, машинально вспоминая знакомые лица и, должно быть, заставляя некоторых пережить маленькое искажение ци. Первокурсники снова шуршат ручками.

– Практика будет включать то же самое, что вы делаете на факультативных занятиях, а также работу в полевых условиях. Вокруг пещер Лин расположен лес, в котором до сих пор обитают живые монстры, – продолжает он. – Выезд состоится десятого числа, в среду, в восемь утра. У вас два – вернее, полтора – дня на сборы, начиная с этого момента. В назначенную дату без пятнадцати восемь все до единого должны быть у автобусов на перекличке. Опоздавших ждать не буду.

Пауза.

Студенты замирают в ожидании. Цю Вэнь даже ловит взгляд Бин Чуаня, внимательно-сосредоточенный и полный не то страха, не то практически обожания. В подобные моменты он начинает понимать, что именно нравилось брату в восхитительном чувстве полного контроля над ситуацией и над людьми.

– У кого-то есть вопросы? – спрашивает Цю Вэнь.

Выжидает несколько секунд тишины – вопросов, очевидно, нет, либо их не решаются задать. Что ж, их проблемы. Он небрежно указывает рукой на листок, лежащий на краю стола:

– В таком случае, распишитесь в бланке инструктажа. Очередь согласно порядку рассадки, от окна к двери и от передних парт к задним. После этого можете идти. С кем-то встретимся на парах завтра, с кем-то уже в назначенную дату у автобусов. Организационное собрание окончено.

Он одергивает рукава пиджака и садится за стол, принимаясь перебирать бумаги с планами-конспектами лекций и делать необходимые пометки на полях, абсолютно уверенный, что порядок очереди не будет нарушен. Никем, даже Фэй Чжао. В самом деле, есть что-то удобное в образе тирана и своенравной сволочи, созданном братом, и в том, насколько беспрекословно ему подчиняются студенты.

Цю Вэнь иногда думал о том, чтобы преподавать, но, если бы начинал именно как Цю Вэнь, а не надел на себя маску брата с первых же дней, ему наверняка не удалось бы поддерживать дисциплину. И он понимал это, когда отказывался оставаться на факультете, потому что знал, что рано или поздно его затащат в преподаватели.

Когда брат говорил, что Цю Вэнь многие проблемы решает слезами, то, в общем-то, не ошибался. Ему никогда не хватало внутреннего стержня, по большей части он был мягкой наивной овечкой, прячущейся за спину ощетинившегося волка. И сейчас изображать его... довольно тяжело.

Когда дверь закрывается за последним студентом и Цю Вэнь остается в кабинете один, он позволяет себе выдохнуть и ссутулить сведенные плечи. А еще – скинуть «вуаль», прячущую следы слез на лице.

Призрак брата словно остался в этом теле, в дальних-дальних уголках, он окружает дымкой, проникает во вдыхаемый воздух, в кровь, в нервы. Немного помогает, с одной стороны, но с другой – Цю Вэню иногда кажется, что он начинает терять себя, полностью растворяясь в надеваемом образе, в чужих жестах и манере поведения.

Но он пережил еще один день. Еще один, хотя мог бы ни одного.

Это уже можно считать успехом.

Глава 9

Они даже не опаздывают.

Лю Лэй в искреннем шоке от этого, потому что пунктуальность и Фэй Чжао – вещи не совместимые. Но он бы предпочел лучше опоздать, чем видеть своего брата таким. Фэй Чжао с самого утра непривычно серьезен и собран, улыбается и шутит напряженно, даже нервно – это, может быть, не видно другим, но видно Лю Лэю, который в большинстве случаев научился понимать, когда у Фэй Чжао и правда хорошее настроение, а когда это лишь маска.

Рюкзаки в итоге перепроверяет Лю Лянь, потому что Фэй Чжао на взводе, а Лю Лэй на взводе из-за того, что на взводе Фэй Чжао. Он нервничает, даже выкуривает сигарету, хотя не делал этого уже пару дней. Они идут втроем: Хунь Лан усвистел гораздо раньше, видимо, к этому своему другу, Гань Юэ.

Брата начинает потряхивать, еще когда они спускаются к стоянке. Он бледнеет прямо на глазах, теребит лямки рюкзака и кусает губы, кажется, даже не замечая, что они сплошь покрываются мелкими сочащимися кровью ранками.

– А-Чжао, – тихо обращается к нему Лю Лянь, осторожно коснувшись плеча, – все в порядке?

– Да, да, все нормально, янцзе, – торопливо кивает Фэй Чжао. Слишком торопливо, чтобы это было правдой. – Все хорошо.

– Ты можешь спать всю дорогу, если хочешь, – мягко предлагает она, чуть сильнее сжав пальцы на его плече.

– Да, было бы неплохо. Если усну, – соглашается Фэй Чжао, накрывая ее ладонь своей. А потом поворачивается к идущему с другой стороны Лю Лэю, улыбаясь неровно: – Ты не против, если я поэксплуатирую твое плечо в качестве подушки?

– Ты говорил, что мои плечи жесткие, – вспоминает Лю Лэй.

– Не то чтобы у меня была альтернатива, – со слабым смешком замечает Фэй Чжао.

Лю Лэй легонько толкает его кулаком в бок под ребрами. Настолько легонько, что он не должен был это почувствовать сквозь рубашку, свитер и почти зимнюю плотную куртку. Впереди идут братья Цзюэ, и Цзюэ Мэй на мгновение оборачивается со странным выражением лица. Хотя у него все выражения такие, потому что лицо похоже на неменяющийся кусок нефрита, на котором зачем-то изобразили глаза, рот и нос.

Фэй Чжао внимания не обращает. Несмотря на свой пунктик, касающийся Цзюэ Мэя, сейчас он, должно быть, слишком занят попытками успокоиться, чтобы обращать внимание на что-то еще. Лю Лэй рад, что не знает подобного чувства: у него нет фобий и никогда не было, только в детстве немного боялся темноты. Однако он уже привык, что у Фэй Чжао фобии есть, – вернее, одна, но большая. И их с Лю Лянь задача – заботиться о нем, по мере возможности оберегая от этой фобии.

С автобусами и прочим общественным транспортом у Фэй Чжао отношения сравнительно неплохие. Его потряхивает, но он хотя бы не впадает в истерику. До тех пор, пока не оказывается в давке. Однако они стараются не допускать таких ситуаций. К счастью, в Сяньчэне достаточно общественного транспорта, чтобы выбирать тот, что посвободнее. Еще Фэй Чжао не любит пользоваться пешеходными переходами, так как испытывает на них состояние, близкое к панике, но, если необходимо, все-таки может это делать.

А вот машины... Именно легковые, самые обыкновенные, с ними у Фэй Чжао все весьма и весьма плохо.

Нет, он не шарахается от автомобилей, когда они проезжают мимо, например. Хотя тротуары все равно старается выбирать подальше от проезжей части. Катастрофически, до такой степени, что его приходится долго и упорно возвращать в нормальное состояние, Фэй Чжао пугает свет фар, бьющий в лицо. Любой яркий свет в лицо, если он хотя бы отдаленно может показаться похожим на фары едущей прямо на тебя машины. И еще пугает даже перспектива оказаться внутри салона. Особенно, если он маленький и тесный.

Лю Лэй знает от папы, а тот, очевидно, от управляющей детским домом, откуда это чудо в перьях умудрилось сбежать, – что родители Фэй Чжао погибли в автокатастрофе, когда ему было четыре года. Ехали вечером и столкнулись с машиной, которая вылетела на встречную полосу. Он сам сильно пострадал, оказавшись зажатым в покореженном салоне. Еще и находился там, пока не приехали полиция и «скорая», вызванные кем-то из очевидцев аварии.

Лю Лэя каждый раз пробирает, когда он об этом думает. Неудивительно, что после такого Фэй Чжао боится.

Самая сильная истерика за последнее время, которую помнит Лю Лэй, была прошлой осенью. Не считая пары раз в детстве, когда никто еще не знал о существовании фобии и Фэй Чжао пытались посадить в машину.

В конце ноября они втроем с Ши Дином, неуловимо приклеившимся к ним еще с начальной школы, ходили отмечать промежуточный зачет по заклинательству и успешную защиту практики. Ходили в какой-то ресторанчик на другом конце города, куда, собственно, Ши Дин же их и затащил. Добирались пешком: погода была хорошая, и они плюс ко всему еще и сделали кучу фотографий, которые эти двое тут же поспешили выложить.

К вечеру, когда они уже собрались возвращаться в общежитие, поднялся ветер, резко похолодало и пошел снег. Фэй Чжао был в осенней тонкой куртке, которая для резко нагрянувшей зимы совсем не подходила. Он и так уже заметно замерз по дороге в ресторанчик, так что Лю Лэй, когда они вышли на улицу, экстренно начал искать ближайшую автобусную остановку, чтобы добраться до университета.

Кто же знал, что Ши Дину взбредет в голову, никого не спросив, вызвать такси через приложение! Было темно – внезапно подъехавшая машина, вывернув из-за поворота, ослепила сначала фарами, едва на них не наехала и резко остановилась. Лю Лэй, увидев треклятую плашку такси на крыше, готов был тут же обматерить Ши Дина, но не успел.

Фэй Чжао, издав отчаянный крик, рванул с места так стремительно, словно к нему мотор приделали.

– А-Чжао! – заорал Лю Лэй. – А-Чжао, стой!

Не помогло.

Он словно никого не видел и не слышал. Лю Лэй гнался за ним два квартала, спотыкаясь на выбоинах в асфальте и поскальзываясь на тонком льду. Догнал, остановил, резко дернув за плечи, и развернул к себе. Фэй Чжао, обсыпанный хлопьями снега, дрожал всем телом, руки и губы у него тряслись, а зрачки затопили всю радужку, кроме тоненького ободка.

– А-Лэй, пожалуйста... пожалуйста, не надо, – бормотал Фэй Чжао, цепляясь за его рукава. – Я дойду пешком, пешком, я не хочу в машину, только не в машину...

Лю Лэй резко, молча притянул его к себе, останавливая словесный поток. Стиснул в объятиях, не давая возможности ни вырваться, ни пошевелиться, одной рукой зарылся в волосы, немного влажные от подтаявшего снега. «Дурак, заболеет же, – подумал Лю Лэй. – Говорил ему надевать шапку».

Фэй Чжао сначала замер каменным изваянием. Даже дрожать на несколько мгновений перестал. А потом вдруг разрыдался в голос как ребенок, резко обмяк в руках, – пришлось приложить усилие, чтобы удержать его в вертикальном положении. Они стояли очень долго, пока рыдания не перешли в короткие рваные всхлипы, а дрожь не поутихла.

Его вернуло в реальность. Уже хорошо.

– Ну, ну, тише, – успокаивал Лю Лэй, гладя его одной рукой по спине. – Я же не изверг, я не собирался тебя туда сажать. Это Дин-ди вызвал, чтоб его...

– П-прости, – всхлипнул Фэй Чжао, прерывисто втянув воздух. – Я... я создаю проблемы из-за своей... своей...

– Заткнись, пока я тебя не ударил, – отрезал Лю Лэй. – Нет никаких проблем. Но есть твоя дурацкая куртка на рыбьем меху, и пешком ты точно не пойдешь.

– М-может... – снова всхлип, – может, автобус?

Он уперся кулаками в грудь Лю Лэя, явно выражая желание отодвинуться: ему никогда не нравилось разговаривать с людьми, не глядя в лицо. Лю Лэй осторожно отстранился и сделал маленький шаг назад. Фэй Чжао, заплаканный, с покрасневшим носом, подрагивал плечами, неслушающимися пальцами тер опухшие веки, размазывая по лицу слезы. Но выглядел намного спокойнее, чем несколько минут назад.

– Тебе нормально будет сейчас в автобусе? – нахмурился Лю Лэй. – Мы можем зайти в какой-нибудь магазин и подождать, пока ты не успокоишься окончательно.

– Я... в порядке, – он сжался под пристальным взглядом и закусил губу. – Почти. Но уже поздно. Нам надо... в общежитие попасть до комендантского. Я смогу ехать в автобусе, правда.

Лю Лэй, тяжело вздохнув, только кивнул. Вытащил из кармана куртки бумажные салфетки, вытер брату лицо, словно ребенку. Стянул с себя шарф и обмотал им шею Фэй Чжао, хотя сам успел порядком подмерзнуть, еще пока они стояли на ветру. Но брату было нужнее: его одежда совершенно не соответствовала погоде. И никто не гарантировал, что дрожал он только из-за нервов.

– Но... – попытался возразить Фэй Чжао.

– Никаких «но». У меня хотя бы есть ворот и внизу свитер с высоким горлом. Пойдем, я нашел тут остановку, – Лю Лэй решительно потянул его за собой. – Почему ты надел это? Мы купили тебе новую куртку.

– Как раз потому, что она новая, – тихо отозвался Фэй Чжао, – а я еще не порвал эту.

– Ты придурок? Новые вещи нужны, чтобы их носить, а не чтобы они висели в шкафу.

Фэй Чжао тогда не ответил.

С этим загоном по поводу новых вещей Лю Лэй с сестрой, кстати, борются еще с детства и, похоже, не слишком успешно. Но, по крайней мере, сегодня с утра им удалось добиться того, что Фэй Чжао надел на практику новый свитер. После первого курса, когда он в пещерах каждую ночь стучал зубами от холода и только чудом не слег с простудой, Лю Лэй на такое сомнительное приключение второй раз не согласился бы.

Пока Лю Лэй прокручивает в голове прошлогоднее происшествие и внимательно наблюдает за нервничающим Фэй Чжао, они как раз добираются до стоянки. Цю Вэй, одетый в бежевую походную куртку, проводит перекличку, как и обещал, ровно без пятнадцати восемь. И даже все оказываются на месте. Лю Лэй взглядом отыскивает в толпе Ши Дина, соизволившего наконец подровнять собственноручно сделанное каре. И Хунь Лана, который стоит рядом с Гань Юэ.

После этого они строго по одному подходят к двери автобуса, получают у Цю Вэя бланки, о которых он говорил, залезают внутрь, складывают сумки сзади в багажном отделении и рассаживаются. Лю Лэй занимает брату место в середине салона и у окна, чтобы, если не уснет, мог смотреть на дорогу. Сестра устраивается через проход с одной из своих соседок по комнате – девушкой на курс младше, в медицинской маске, имени которой Лю Лэй не помнит.

– А-Лянь дала мне успокоительное, – сообщает Фэй Чжао, усаживаясь. В руке у него зажат прозрачный пузырек с маленькими желтыми таблетками. – Наверное, смогу заснуть.

Он закидывает в рот сразу две и, подержав немного, сглатывает. Тут же морщится, высунув язык и скривившись. Лю Лэй только вздыхает. И зачем люди придумали воду в бутылках?

– Вкусно? – язвительно интересуется он.

– Ага. Очень, – отплевываясь, отвечает Фэй Чжао.

Цю Вэй в автобус заходит последним – по несправедливости судьбы, из трех автобусов он попал именно в их. Дверь закрывается за ним, и он устраивается на одном из передних сидений. Лю Лэй сразу же от его присутствия абстрагируется. Ему Цю Вэя с головой хватило на первом курсе на естествознании, которое он только каким-то чудом закрыл на оценку «хорошо». И позавчера на организационном собрании, где Фэй Чжао нарывался.

Таблетки, видимо, действуют более чем прекрасно. А может, играет роль и то, что Фэй Чжао сегодня ворочался и не спал полночи. Так или иначе, клевать носом он начинает уже где-то минут через двадцать после отправления, и Лю Лэй решительно укладывает его голову себе на плечо. Фэй Чжао, слегка подрагивающий, возится, устраиваясь поудобнее, и бормочет невнятное «спасибо». И почти мгновенно вырубается. Что ж, это значит, что сам Лю Лэй может тоже доспать свои законные три часа, пока они едут.

Будит его не то голос Цю Вэя, не то рука Лю Лянь, мягко тормошащая за плечо. Лю Лэй подрывается, переполошившись и с трудом соображая, что происходит. И только спустя несколько мгновений понимает, что автобус остановился и все выходят. Из-за Цю Вэя – строго в порядке, обратном тому, как заходили.

Голову как будто ватой набили. И почему так трудно думать после краткого сна?

– Ай, – возмущается рядом Фэй Чжао. – Я из-за тебя головой ударился...

– Ты ей уже давно ударился, – машинально парирует Лю Лэй. – Приехали. Поднимайся.

На слове «приехали» Фэй Чжао сразу оживляется и из автобуса вылетает в рекордные сроки, чуть не нарушив очередь. Лю Лэй, соскочив со ступенек на землю, помогает спуститься сестре. И, выпрямившись, полной грудью вдыхает обжигающий холодом воздух. Мысли немного прочищает. И на том спасибо.

Вокруг них – лес и горы, вершины которых скрываются за низкими облаками. Весной, когда они приедут снова, уже на апрельскую практику, здесь будет гораздо лучше. Красивее, по крайней мере, потому что все покроется зеленью. А сейчас пасмурно, голая земля с пожухлой травой, обнаженные деревья, только кое-где сохранившие остатки желто-красных листьев. Еще и холодно. Мерзость. И даже горы создают впечатление не величественных каменных гигантов, а, скорее, серых глыб, которые того и гляди обрушатся на голову.

Тому, кто придумал проводить выездную практику в ноябре, следовало бы почаще смотреть в окно. И на термометр заодно.

– Для первокурсников, а также тех, кто забыл, – громко объявляет Цю Вэй, когда они все выходят из автобусов, – пещеры Лин находятся в глубине гор, куда транспорт проехать не сможет. Около двух километров нам сейчас придется идти пешком. Двигаемся строго по тропе, иначе легко можете оступиться и полететь вниз по склону. Если кто-то что-то сломает – учтите, вы расписывались в инструктаже. Я за вас не отвечаю.

Довольно забавно, что он говорит об этом сейчас, потому что инструктаж никто никогда не читает.

Сам Цю Вэй идет впереди. За ним семенят первокурсники, которые вполне ожидаемо пыхтят под тяжестью рюкзаков. Лю Лэй мог бы поворчать, мол, что туда можно положить, но он сам в прошлом году чего только не положил. Ныть не отваживаются: это же Цю-лаоши. Одного его взгляда достаточно, чтобы ты заткнулся вообще навсегда. Вот кого надо считать грозой университета. Вовсе не Хунь Лана.

Старшие, если их второй курс уже можно тоже считать старшими, перемешиваются в произвольном порядке. Девушки отстают, сестра среди них. Фэй Чжао, воодушевленный долгожданным освобождением из автобуса, сначала втискивается к первокурсникам и какое-то время торчит около Хо Нуаня^[59] – своего нового знакомого, которого еще где-то в сентябре, по его же выражению, спас от «неизбежной великой катастрофы во время священного акта приготовления пищи».

Если без пафоса – от едва не загоревшейся сковородки.

Хо Нуань – младший брат знаменитой целительницы Хо Чжэнь. Учится на медицинском, видимо, собираясь пойти по стопам сестры, живет на первом этаже – в одной комнате с парнем Лю Лянь, которого Лю Лэй и Фэй Чжао терпеть не могут, – и представляет собой максимально безобидное создание, по сравнению с которым божья коровка или бабочка – невероятно опасные монстры, против которых полагается идти с мечом. Разговаривает тихо и вежливо, перед всеми извиняется за каждый лишний вздох и боится, кажется, даже собственной тени.

Сковородок, как выяснилось, он тоже боится. Кому в голову пришло отправить его готовить?

И Фэй Чжао решил взять над ним шефство. Помогать адаптироваться в обществе. Ну да. С его безбашенностью только и помогать адаптироваться. Лю Лэю даже немного жаль Хо Нуаня: как бы он заикаться не начал от такого напора. Если, конечно, общение с Фэй Чжао каким-то чудом не сработает в обратную сторону.

Наговорившись вдоволь с Хо Нуанем, Фэй Чжао выныривает из кучки первокурсников и переключает внимание на Цзюэ Мэя. Цзюэ Мин как раз равняется с Лю Лэем, который, глядя на происходящее, закатывает глаза и хлопает ладонью по лбу.

– Прости, лао Мин, – говорит он. – Этот придурок, похоже, не угомонится.

Цзюэ Мин мягко смеется – в уголках золотистых глаз расходятся мелкие морщинки. У них с младшим братом одинаковые темно-синие куртки какого-то не очень современного покроя, а рюкзаки защищены чехлами из полиэтилена. Впрочем, чего еще следовало ожидать.

Общаться с Цзюэ Мином, в отличие от поистине инопланетного Цзюэ Мэя, легко. Они, как соседи по блоку, подружились почти с того самого момента, как Лю Лэй и Фэй Чжао заселились в общежитие. Слово за слово – в коридоре блока, в кухне, внизу в холле, на субботних занятиях – и все как-то быстро сложилось. Но привыкнуть к странным порядкам семьи Цзюэ невозможно, наверное, даже если контактировать с ними двадцать четыре на семь.

– На самом деле я не думаю, что Мэй-эр^[60] очень сильно против, – замечает Цзюэ Мин.

– Ага, то-то я вижу, как он счастлив, – язвительно отзывается Лю Лэй.

В ответ на это Цзюэ Мин лишь качает головой. Этот его жест означает «сложно объяснить». Он, конечно, умеет изъясняться красивыми словами – филолог, все-таки, – но не особенно любит.

Лю Лэй снова переводит взгляд на брата. Тот, что-то без умолку болтая и улыбаясь, вдруг тянется к завернувшемуся воротничку куртки Цзюэ Мэя. Скорее всего, Фэй Чжао хочет его поправить. Но Цзюэ Мэй, ожидаемо не оценив жеста, резко отшатывается на несколько шагов влево от тропы, к самому краю обрывистого склона, еще и хлестнув Фэй Чжао ребром ладони по руке.

Дальше все происходит настолько быстро, что Лю Лэй ничего не успевает понять.

Вот он смотрит на то, как Цзюэ Мэй бросает ледяной взгляд на его брата – а вот, спустя всего какую-то жалкую секунду, под Цзюэ Мэем резко проседает земля. Почва и камни скатываются вниз из-под ботинок, и он, не успевший опомниться, теряет равновесие и заваливается назад, неловко взмахнув руками.

Фэй Чжао молниеносно дергается к Цзюэ Мэю, пытаясь поймать, но в итоге соскальзывает тоже, и они падают оба. Чуть ли не кубарем летят вниз по склону, быстро исчезая из виду, только слышно затихающие звуки ударов и грохот осыпающейся земли.

– А-Чжао! – орет Лю Лэй, и его крик сливается с возгласом подбегающей Лю Лянь.

– Мэй-эр! – в ужасе восклицает Цзюэ Мин.

Они втроем бросаются к краю. Заглядывают вниз, согнувшись почти пополам, рискуя покатиться следом. Склон здесь относительно невысокий, метра два или три, и у самого подножия густые заросли кустов – голых, безлиственных, но немного смягчить падение они способны. Однако Лю Лэй даже не видит внизу ни Фэй Чжао, ни Цзюэ Мэя, хотя куртки у обоих достаточно яркие и должны быть сразу заметны. Как будто испарились. Хоть до рези в глазах смотри – нет их ни в кустах, ни дальше, где редкий лесок начинается.

«Демоны, демоны, демоны, – бьется мячиком в голове Лю Лэя. – Ну почему этот придурок никогда не думает, прежде чем что-то сделать?!»

– Вернитесь на тропу! – крик Цю Вэя разрывает воздух.

Не соображая, что творит, Лю Лэй, вместо того чтобы послушаться, в безумном порыве дергается вперед – и не падает лишь потому, что на запястье резко, больно смыкаются чужие холодные пальцы. Цю Вэй, как привидение возникший рядом, отпихивает его назад, себе за спину. Лю Лэй внезапно перестает чувствовать ноги, кости будто растворяются разом – его поддерживают с двух сторон Цзюэ Мин и Лю Лянь, и, наверное, только благодаря этому он не оседает позорно на колени.

– Я, кажется, сказал вернуться на тропу, – ледяным тоном повторяет Цю Вэй. – Хотите отправиться вслед за ними?

Лю Лэя захлестывает горячей волной гнев. Его брат там, внизу, и не понятно, что с ним, как можно ничего не делать? Кончик языка обжигают слова, о которых Лю Лэй точно пожалеет, если произнесет вслух. Но ему настолько плевать сейчас, что злые, отчаянные фразы в адрес преподавателя уже почти слетают с губ... И застывают непророненными, когда Цю Вэй, быстро сложив пальцами сложную магическую печать, направляет вниз два ярко-голубых потока ци.

Лю Лэй застывает, затаив дыхание и забыв, что мгновение назад злился. У подножия вспыхивает, заискрившись, нечто вроде неровного купола, метра два в высоту и пять-шесть в диаметре. Граница захватывает те самые кусты – Цзюэ Мэй и Фэй Чжао просто не могли под него не попасть. Более того, если бы Лю Лэю хватило мозгов, – вернее, не хватило – шагнуть следом, он и сам непременно угодил бы под купол.

– Это?.. – подает голос Цзюэ Мин.

– «Зеркало», – не повернув головы, отзывается Цю Вэй. – Я сделал его зримым для вас.

Горло перехватывает спазм. Им рассказывали на занятиях по заклинательству, что существуют твари, которые для охоты создают особые конструкции – «зеркала». Снаружи их не заметишь, а оказавшись внутри, будешь бродить по кругу, пока, наконец, не поймешь, что попал в бесконечный невидимый лабиринт, где все дороги путаются и ведут только к центру.

И внутрь такой ловушки угодили Фэй Чжао и Цзюэ Мэй.

От осознания внутренности перекручивает и сковывает пронзительным холодом.

– Они живы, я ощущаю движение ци, – говорит Цю Вэй и, не дав почувствовать облегчение, тут же припечатывает: – Но разрушить «зеркало» невозможно способом иным, кроме как убив существо, его создавшее. А оно, судя по всему, затаилось внутри и не покидает собственную ловушку: следов снаружи нет. Эти двое должны выбраться сами. И вы, и я здесь абсолютно бесполезны и бессильны.

– Но, Цю-лаоши... – начинает Лю Лэй, с трудом шагнув вперед.

Тот бросает такой взгляд, что, если б вложил духовные силы, – убило бы на месте. Лю Лэй закусывает губу и чувствует, как Цзюэ Мин, стоящий справа, сильно сжимает пальцами его плечо. Настолько сильно, что чувствуется даже через куртку.

Очень хочется курить.

– Неужели... совсем ничего нельзя сделать? – срывающимся голосом спрашивает Лю Лянь. По щекам у нее уже текут слезы, губы дрожат.

– Можно. Связаться с деревней внизу и попросить их прислать кого-то, кто сможет дежурить здесь и оказать первую медицинскую помощь, когда ловушка раскроется, – сухо отвечает Цю Вэй. – Больше ничего. Только ждать. Направляйтесь дальше в пещеры. И не сходите больше с тропы. Вздумаете безрассудствовать и броситесь спасать – пеняйте на себя, никто вас не вытащит.

И приходится идти. Без Фэй Чжао и Цзюэ Мэя.

Воздух над горами становится густым, вязким, давящим, дышать им тяжело. Лю Лянь безостановочно плачет. Лю Лэй приобнимает ее за плечи, пытаясь успокоить хоть немного, хотя у самого тяжело на сердце. Он периодически оглядывается на Цзюэ Мина. У того выражение лица нечитаемо, спина прямее палки, но глаза влажно блестят.

Абсолютный кошмар. Он отказывается верить, что это происходит. Очень хочется проснуться, но просыпаться не от чего. Как отреагируют родители, когда узнают?

Цю Вэй прямо на ходу кому-то звонит, что-то громко говорит, ругает плохую связь в горах. Лю Лэй почти не слушает. В ушах звенит, в голове пусто, он шагает на автомате, все еще плохо чувствуя ноги. И даже не может злиться на редкие сочувственные взгляды, которые периодически ловит. Плевать.

Они живы. Так сказал Цю Вэй. Он сильный заклинатель, хоть и сволочь еще та. Ему можно верить.

Если самим ничего сделать нельзя, остается только абстрагироваться и продолжить практику. Стиснув зубы, сосредоточиться на работе и не думать каждую секунду о том, что произошло.

И молиться, чтобы их братья выбрались.

Они точно смогут. Должны.

Глава 10

– Мэй-гэ!

Сознание Цзюэ Мэя с трудом выплывает из вязкой плотной темноты. Голос... мешает. Слишком громкий, слишком звонкий, слишком обеспокоенный.

Обеспокоенный?

Почему?

За пределами черноты плотно сомкнутых век что-то шумит и постоянно двигается. Цзюэ Мэй пытается открыть глаза только для того, чтобы заставить голос замолчать. У него звенит в голове, от затылка волнами разливается боль, тянется тугими ледяными щупальцами к вискам и даже лбу.

В реальности хуже, чем было в темноте. Свет обжигает. Цзюэ Мэй заставляет себя не моргать, чувствуя горячую жгучую влагу, застилающую взор. Он видит силуэт над собой. Расплывчатый, мутный, как в пелене тумана.

– Боги, Мэй-гэ, наконец-то ты очнулся! Я так долго тебя уже разбудить пытаюсь, это кошмар какой-то!

Опять тот же голос. Почему он кажется таким знакомым? Цзюэ Мэй слышал его раньше?

– Мэй-гэ. Мэй-гэ, ты в порядке? Ты чего молчишь? Я снова буду звать тебя «мэймэй», если ты не ответишь хоть что-нибудь, клянусь.

Да, определенно слышал. Это же...

– Фэй... Чжао?

По горлу словно проходятся наждачной бумагой. Цзюэ Мэй надсадно кашляет, пытаясь избавиться от пыли, забившей легкие и дыхательные пути. Откуда так много пыли? Боль вспыхивает одновременно во всем теле, такая ослепительная, что на мгновение кажется еще одним источником света.

Цзюэ Мэй стискивает челюсти.

– Ой, ура, ты разговариваешь, – тараторит Фэй Чжао. – Можешь сказать, как ты себя чувствуешь?

От звука голова раскалывается. В ушах шумит кровь.

Почему ему нужно говорить о своем самочувствии?

Цзюэ Мэй несколько раз моргает, пытаясь прояснить взор. Почти получается. Во всяком случае, он, наконец, понимает, что вокруг редкий лес, камни и голые ветви поломанных кустов, что у Фэй Чжао, обеспокоенно нависающего над ним, перепачкано грязью лицо и порвана на рукаве куртка, и что слева – обрывистый склон, серо-бурой громадой уходящий наверх. Тот самый, по которому они...

– Мы упали? – вспоминает Цзюэ Мэй.

– Ты упал. А я попытался тебя удержать и полетел следом, – отзывается Фэй Чжао. – Ты не помнишь?

– Теперь вспомнил, – поправляет Цзюэ Мэй.

Сосредоточиться тяжело, но смутные образы того, что произошло, все-таки мелькают в голове: Фэй Чжао идет рядом, что-то без умолку болтает – и вдруг тянется к воротнику его куртки. Несколько резких шагов в сторону. Земля уходит из-под ног – их ведь предупреждали, а он нарушил запрет. Цзюэ Мэй падает, соскальзывает, скатывается, пытается вернуть равновесие, хотя бы схватиться за руку Фэй Чжао, но безуспешно. Пальцы ловят лишь воздух.

Ему не хватает концентрации и времени, чтобы использовать ци. Комки почвы бьют по телу, в легких и глазах пыль, его протаскивает по камням все ниже и ниже без возможности хоть за что-то зацепиться, раздирает кожу и одежду. Быстрая тень мелькает сверху, падает следом – Цзюэ Мэй узнает Фэй Чжао, прежде чем резкий удар по спине и голове выбивает весь воздух. И мир гаснет.

Зачем Фэй Чжао бросился к нему? Почему? Разве он не понимал, что не сможет ничего сделать? Цзюэ Мэй сам виноват, что ослушался преподавателя.

– Нормально, – говорит он.

– Что «нормально»? – растерянно отзывается Фэй Чжао.

– Самочувствие.

Фэй Чжао выдыхает, кажется, облегченно. Почему-то его присутствие успокаивает. Вопреки обыкновению. Или же оттого, что мысли Цзюэ Мэя медленные и неповоротливые, как рыбы, застывающие во льду.

Почему он чувствует слабость и острый холод во всем теле?

И почему так сильно пахнет кровью?

– Слушай, Мэй-гэ, – произносит Фэй Чжао, – если станет хуже, сразу говори. Я почти не пострадал, но ты очень сильно приложился о камни. Ничего не сломал вроде, но крови было много. Серьезно, я думал, в ней топиться можно будет. Я воздействовал на нужные точки и обработал раны – прости, пришлось лезть в твой рюкзак за аптечкой, но тут еще есть проблема в виде концентрированной темной ци, и я не знаю, как ты себя чувствовать будешь.

– Концентрированной темной ци? – Цзюэ Мэй вскидывает на него вопросительный взгляд.

– А, да, я же не объяснил, – спохватывается Фэй Чжао. – Мы в «зеркало», похоже, угодили. Ну, помнишь, нам рассказывали на парах про такие ловушки, где бесконечно в одно и то же место возвращаешься? Так вот. Здесь внутри очень густая и тяжелая темная ци. Мне более-менее нормально, потому что у меня ее частично забирает второй ряд меридианов. Даже с учетом того, что они неразвитые. А вот насчет тебя...

Он замолкает, не договорив, но мысль и так понятна.

Цзюэ Мэй медленно, осторожно садится, хоть мышцы и сопротивляются движению, а к горлу резко подкатывает тошнота. Он закашливается снова – из-за этого становится больно в груди. Голова кружится настолько сильно, что Цзюэ Мэй едва подавляет желание закрыть глаза.

Он оглядывает себя: куртка грязная и изодрана гранями камней, рукава закатаны, оба предплечья в бинтах, на правом бедре, в длинном разрезе разорванных брюк, тоже видна повязка. Земля вокруг бурая от крови, одежда все еще влажная, липкая – он чувствует это ладонью. Аптечка, вытащенная из полиэтиленового чехла, не застегнутая до конца, лежит справа, рядом с потрепанным в нескольких местах рюкзаком.

– Первый раз радуюсь, что семья Цзюэ такие зануды, – с нервной улыбкой комментирует Фэй Чжао. – Никто ведь не берет с собой в самом деле прям аптечку! Максимум несколько нужных лекарств. И у меня не было ничего для перевязки. А у тебя было.

Только Фэй Чжао может выражать похвалу словами, которые обычные люди используют в качестве оскорбления.

Это... так странно.

Цзюэ Мэю не хватает энергии, даже чтобы почувствовать раздражение из-за того, что Фэй Чжао бесцеремонно брал его вещи. И, с другой стороны, не сделай он этого, Цзюэ Мэй мог... больше не открыть глаза.

Значит, он потерял много крови. И, скорее всего, у него сотрясение.

Плохо. Очень плохо.

– Ты точно нормально себя чувствуешь? – еще раз обеспокоенно уточняет Фэй Чжао.

– Нормально, – повторяет Цзюэ Мэй.

Он не может врать и в то же время не может ответить утвердительно, поэтому ограничивается этим словом. Его мутит, слабость опутывает тело, мир медленно не то раскачивается, не то вращается перед глазами. Цзюэ Мэй теряется в мелькающем пространстве. И еще холодно. Очень холодно.

Но нельзя показывать, что ему плохо.

Нужно контролировать себя. Отцу не нравится, когда он теряет контроль, значит, не понравится и другим. Потеря контроля всегда неминуемо приводит к боли, которой сейчас и так достаточно.

Цзюэ Мэй стискивает челюсти до потемнения в глазах, делает усилие над собой, чтобы подняться на ноги. Но не справляется даже с этим. Фэй Чжао мягко удерживает его, слегка надавив ладонью на плечо. А у Цзюэ Мэя нет сил препятствовать – даже немногие оставшиеся он тратит на то, чтобы скрыть свое состояние, и почти дрожит от напряжения. И от озноба, хотя не должен.

– Нет, Мэй-гэ, сиди. Не надо тебе вставать. Может, это сейчас ты ничего не чувствуешь, а потом резко хуже станет.

– Как быть с тварью? – выговаривает Цзюэ Мэй, переводя тему.

– Пока, видимо, никак, – Фэй Чжао неловким жестом зарывается пальцами в волосы. – Я чувствую, что она здесь. Тоже внутри «зеркала», в смысле. Но как будто следы запутала и спряталась. Может, под землей, может, еще где. Скорее всего, ночью вылезет, раз до сих пор не явилась.

Нужно как можно быстрее разогнать светлую ци по меридианам – чтобы обезопасить себя от влияния темной и быть в состоянии сражаться, когда понадобится. Цзюэ Мэй усилием воли выпрямляет спину, – даже если сводит мышцы между лопатками, – и скрещивает ноги в позе для медитации. Из-за слабости ему тяжело сделать даже это. К горлу снова подкатывает тошнота. Цзюэ Мэй морщится, сглатывая горько-кислый ком.

– Хоть ты и говоришь, что все в порядке, но выглядишь ужасно, если честно, Мэй-гэ. Как будто... сейчас дух испустишь, – встревоженно произносит Фэй Чжао.

Цзюэ Мэй не в восторге от того, что выглядит, «будто сейчас дух испустит».

Он прикрывает веки и, отчаянно борясь с головной болью, пробует разогнать ци. Трудно. С каждым мгновением в затылок будто все сильнее вколачиваются толстые ледяные гвозди. В горле уже постоянно стоит ком, тошнота многократно усиливается. Собственные духовные силы словно взбунтовались против него: холод только сильнее охватывает тело, сковывает, а в груди нарастает жар.

Неужели ловушка уже успела настолько сильно нарушить работу меридианов? Или, хуже того, повредить даньтяни? Или дело в травмах, которые он получил?

– Мэй-гэ, ты будешь пить? – голос Фэй Чжао слышится как из-под воды.

Цзюэ Мэй не отзывается. Не может, иначе выдаст себя. Он только на чистой силе воли не заваливается набок, застывший, оцепеневший, словно отлитый из воска. Перед глазами темнеет. Он останавливает поток ци, – кажется, стало только хуже, но это уже ничего не меняет.

Только бы не потерять сознание. Это было бы очень нехорошо.

– Мэй-гэ?

Шорох. Цзюэ Мэй смутно чувствует пальцы Фэй Чжао на собственном запястье. Потом – как будто чужая ладонь опускается на грудь, нажимает сквозь куртку и свитер, а Цзюэ Мэй не может оттолкнуть.

И вдруг, без предупреждения, что-то сильно, мощно бьет его в сердечный даньтянь.

Это похоже на маленький взрыв. Ци, вброшенная резко и толчком, прокатывается стремительно по всем меридианам сразу, лавиной, пробивая их, как засорившиеся трубки. Виски захлестывает волной настолько резкой, теплой и ослепительной, что у Цзюэ Мэя моментально проясняется зрение.

А потом его все же выворачивает наизнанку. Преимущественно желчью.

К счастью, Цзюэ Мэй успевает повернуться и наклониться, чтобы не пачкать одежду. Пока он пытается восстановить дыхание после рвотных спазмов, Фэй Чжао торопливо хватает его за руку и касается точки на запястье. Прослушивает пульс. Снова. Цзюэ Мэй позволяет только потому, что у него по-прежнему нет сил, чтобы препятствовать.

А еще он с удивлением понимает, что ему стало лучше.

Гораздо лучше.

– Отлично, – вдруг выдает Фэй Чжао. – Прости, Мэй-гэ, но ты выглядел совсем ужасно. И не отзывался. Я быстро проверил твои меридианы, и там все было... плохо. Поэтому я применил... один прием, которому меня научил янфу^[61]. Это улучшит течение ци, чтоб полегче было. Зачем ты соврал, а? Почему, если тебе плохо, ты...

– Спасибо.

Слово дается так неожиданно легко, что Цзюэ Мэй сам поражается. И благодарит он не только за помощь с духовными силами, но и за то, что ему обработали раны, за то, что не позволили умереть. Пальцы Фэй Чжао, дрогнув, замирают на его запястье. Цзюэ Мэй впервые с того момента, как открыл глаза, вдыхает полной грудью.

– Спасибо, – повторяет он.

Фэй Чжао, хмыкнув, убирает руку.

– Да не за что. Только больше не обманывай меня, ладно? Я не смогу тебе помочь, если не буду знать, в чем нужна помощь. И вообще, не надо благодарить таким серьезным тоном, это немного жутко. У меня аж мурашки пошли.

Цзюэ Мэй всегда разговаривает таким тоном. И он не может благодарить не серьезно, потому что Фэй Чжао помог. А еще Цзюэ Мэй никогда не обманывает. Он не лгал насчет своего состояния, оно было нормальным по его меркам.

Но от болтовни Фэй Чжао почему-то становится легче.

– Я посмотрю, из чего можно сложить костер, – сообщает тот.

И принимается собирать сухие ветки вокруг. У Цзюэ Мэя болит и кружится голова, слабость разливается свинцом по телу, но теперь, когда ци не пытается взбунтоваться против него, он хотя бы может свободно управлять ее потоками. А привкус желчи во рту можно – нужно – перетерпеть.

Основная проблема в том, что Цзюэ Мэя все еще сильно знобит. Скорее всего, из-за потери крови. Он не дрожит лишь потому, что постоянно контролирует сокращения собственных мышц. Одежда способна защитить от внешнего холода, но тот факт, что приходится переживать это состояние на открытом пространстве, под открытым небом, а не под пологом пещер, только ухудшает положение. Но Цзюэ Мэю необходимо сосредоточиться на исцелении.

Кровь засыхает, ткань из-за нее становится жесткой – нужно будет переодеться, когда появятся силы. Рукава куртки придется раскатать. Пока Цзюэ Мэй с закрытыми глазами пытается медитировать и борется с желанием вместо этого провалиться в сон, Фэй Чжао собирает хворост и разводит костер. Уже очень скоро сквозь веки начинает пробиваться мягкий оранжевый свет, и Цзюэ Мэй всем телом ощущает тепло. Его не хватает, чтобы согреться, но все равно... чуть комфортнее, чем было.

– Больше сделать не могу, прости, – сообщает Фэй Чжао. – Тут не так много чего-нибудь годного для костра, потому что все отсырело, а когда мы выберемся, даже демонам неведомо. А, и связь не ловит. Даже с антенной, которую я припаял к телефону.

Цзюэ Мэй медленно открывает глаза. Мир вокруг, наконец-то, прекратил мельтешение.

– Будешь есть, Мэй-гэ? – спрашивает Фэй Чжао, устраиваясь рядом. – У меня есть маньтоу^[62].

– Не голоден.

– Тебя только что вырвало, – напоминает Фэй Чжао. – Как ты можешь быть не голоден, если твой желудок буквально пуст?

Цзюэ Мэй смотрит на него, так и не умывшегося, растрепанного, с порванным рукавом куртки. Улыбающегося непонятно почему. Они ведь оказались в этой... ситуации и выбраться могут только своими силами. Никто не освободит их из ловушки, кроме них самих. Даже если вокруг все те же горы и лес, они знают, что на самом деле находятся в искривленном пространстве «зеркала», и это осознание... давит.

Поддавшись чему-то, всплеснувшемуся в груди, Цзюэ Мэй тянется к рюкзаку, с ужасом отмечая, что пальцы мелко подрагивают. И надеясь, что Фэй Чжао не обратит внимания. Цзюэ Мэй достает маленький пузырек, выливает немного содержимого себе на ладонь, а остальное, плотно закупорив крышку, передает Фэй Чжао, не касаясь его руки.

– А, о, антисептик, – радуется тот. – Спасибо, я как раз забыл свой. Мне воспринимать это как согласие?

Цзюэ Мэй заторможенно кивает, медленно растирая антисептик по коже. Сейчас это... не самые приятные ощущения. Но ничего такого. Главное – не забывать контролировать мышечные сокращения.

Фэй Чжао расходует довольно много антисептика. Больше, чем рассчитывал Цзюэ Мэй. А потом вытаскивает из рюкзака маньтоу, завернутые в простую бумагу, которая лишь каким-то чудом не раскрылась. Какая вопиющая безответственность. Пострадай рюкзак в падении чуть сильнее, Фэй Чжао мог попросту остаться без еды.

Хотя разве Цзюэ Мэй не поделился бы с ним?

Он мог бы сказать твердое «нет» пару часов назад, но сейчас что-то мешает дать однозначно отрицательный ответ.

Фэй Чжао передает одну маньтоу Цзюэ Мэю. Их пальцы на мгновение соприкасаются. Всего мгновение, – но его хватает, чтобы Фэй Чжао, вздрогнув, с прерывистым выдохом отдернул руку, словно обжегся обо что-то. Цзюэ Мэй, растерянно моргнув, прижимает ладонь, в которой теперь зажата маньтоу, к груди. Фэй Чжао... почувствовал температуру его пальцев? Или тремор? Почему он так реагирует?

Спустя мгновение Фэй Чжао уже бесцеремонно касается его лба. Щеки. Забинтованного предплечья. Цзюэ Мэй, игнорируя новый приступ головокружения, отшатывается и бьет свободной ладонью по руке Фэй Чжао. А у того округляются глаза:

– Мэй-гэ, да ты же ледяной! – восклицает Фэй Чжао. – И дрожишь весь!

Цзюэ Мэй замирает. Его охватывает мимолетный ужас. Он прислушивается к собственным ощущениям – и понимает, что по всему телу прокатываются волны мелкой дрожи от холода. Которую, должно быть, видно со стороны.

Он не смог контролировать себя.

Не справился.

Не колеблясь, Фэй Чжао дергает собачку замка собственной куртки. Она заедает, и он ругается себе под нос, пытаясь расстегнуть до конца. Цзюэ Мэй вяло наблюдает, не понимая, как реагировать, мысленно коря себя за несдержанность, за то, что не смог скрыть.

Эта самая куртка спустя несколько мгновений оказывается на его плечах.

– Нет нужды, – резко произносит Цзюэ Мэй, пытаясь сбросить чужую одежду.

– Мэй-гэ, ты брезгуешь тем, чтобы надеть мою куртку?

– ...Нет.

Он в самом деле не брезгует. Да, куртка грязная, но его собственная ненамного чище. И дело не в этом.

Почему Фэй Чжао проявляет так много суеты из-за подобной мелочи? Почему в нем нет недовольства из-за того, что Цзюэ Мэй ослабил самоконтроль?

– Тогда не спорь. Ты потерял много крови, и вдобавок твое тело борется с темной ци. Не надо усложнять ему работу. Если ты сам пока не в силах поддерживать тепло, то надо обеспечить его извне. Передавать ци я тебе больше не могу, иначе мы тут оба сляжем. Да ты и не позволил бы наверняка. Поэтому оставь куртку. Ты замерзнешь без нее.

– У Фэй Чжао есть еще одна? – серьезно интересуется Цзюэ Мэй.

– А? Нет, разумеется, почему ты?.. – Фэй Чжао вдруг смеется и, бесцеремонно хлопнув по его плечам, словно припечатав одежду, снова садится рядом. – Во-первых, мне повезло, и я почти цел. Во-вторых, моя одежда, благодаря а-Лэю и а-Лянь, достаточно теплая, чтобы я мог немного побыть без куртки. Это ерунда.

«Это ерунда».

Почему же Фэй Чжао называет холод ерундой для себя, но не для него? Цзюэ Мэй выглядит как беспомощный человек, который не в состоянии справиться со столь небольшой трудностью? Пусть даже его тело пострадало – разве это дает ему право поддаваться слабости?

Или дело в чем-то другом?

Цзюэ Мэй запутался. В голове и так мешанина из мыслей, сосредоточиться все еще трудно. Он ничего уже не понимает.

– Мэй-гэ, ты в курсе, что такое думать о себе? Ты собирался отказаться от еды, хотя голоден, и от моей куртки, хотя мерзнешь и дрожишь от холода, ты серьезно не...

– Хватит, – тихо произносит Цзюэ Мэй.

Каждое слово почему-то причиняет боль. Это всего лишь веления тела. Его всегда учили, что на них нельзя обращать внимание, иначе пострадает духовная составляющая. Нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя...

– Ладно, – поникнув, говорит Фэй Чжао. И принимается жевать маньтоу, опустив взгляд. – Я не знаю, что сказал не так, но прости.

У Цзюэ Мэя в душе буря.

Он откусывает маньтоу, перебивая пресным тестом вкус желчи во рту.

Фэй Чжао не обвиняет его в слабости. Фэй Чжао воспринимает ее как что-то нормальное, более того, он помогает. Спрашивает о самочувствии, обрабатывает раны, заботится о его потоках ци, отдает свою еду, свою куртку. Просто потому, что хочет. Подобного никто не делал. Никто, кроме Фэй Чжао и брата. Брата, который, наверное, с ума сходит от беспокойства. Даже представить страшно.

Цзюэ Мэй думает вдруг, что Фэй Чжао, в общем-то, хороший человек. Хороший, только бесцеремонный, не знающий и не понимающий, зачем нужен контроль, делающий что пожелает и когда пожелает, не оглядываясь на многие существующие предписания.

Из-за навалившейся усталости Цзюэ Мэй слишком хочет поддаться порыву, просто закрыть глаза и уснуть хотя бы ненадолго, избавиться от оков предавшего тела. Поэтому позволяет себе в качестве мимолетной слабости чуть сильнее натянуть чужую куртку непослушными пальцами. Цзюэ Мэй не должен радоваться ее теплу, но оно слишком приятно.

Он, наверное, заслужил пару минут отдыха.

Всего лишь пару минут.

Совсем немного.

Глава 11

Цзюэ Мин... старается держать себя в руках.

Это сложно, когда Лю Лянь рядом никак не может перестать плакать, а Лю Лэй идет с потемневшим лицом и постоянно одной рукой тянется к карману куртки. Цзюэ Мин догадывается, что он хочет курить, потому что Лю Лэй вспоминает о сигаретах, когда не знает, чем еще занять руки, или когда очень сильно нервничает. Кажется, будто едкий дым в легких необходим ему как своеобразное успокоительное.

Цзюэ Мин понимает, что, если сам не будет сохранять присутствие духа хотя бы внешне, из них троих это не сделает больше никто. Ему нужно быть человеком, на которого сейчас можно положиться и опереться, он должен создавать впечатление оплота стойкости и не позволять себе сломаться. Хотя мысли о брате упорно пытаются заставить его согнуться под своей тяжестью.

Он не даст им такого шанса.

Время, которое проходит, пока они преодолевают расстояние до пещер, кажется одним мигом. Цю Вэй ждет их на небольшой площадке у зияющего чернотой входа, и они собираются полукругом возле него. Пятьдесят семь человек вместо пятидесяти девяти. На Цзюэ Мина и семью Лю некоторые бросают сочувственные взгляды, в которых нет никакого смысла и, вероятно, никакой искренности. Цзюэ Мин, усилием воли выдерживая каждый из них, уверен, что у Лю Лэя они вызывают раздражение.

Один из пятикурсников – Хо Ан^[63] – и вовсе смотрит со злорадством. Он совершенно не похож характером ни на свою троюродную сестру, ту самую знаменитую Хо Чжэнь, ни тем более на троюродного брата, Хо Нуаня, который стоит среди первокурсников. Хо Ан всегда вел себя крайне высокомерно, вызывающе по отношению к другим, сколько Цзюэ Мин его помнит. И у них с самого начала возникали постоянные мелкие разногласия и с Цзюэ Мэем, и с Фэй Чжао. Особенно с Фэй Чжао.

Вряд ли Хо Ан мог подстроить разрушение почвы под ногами Цзюэ Мэя, но его радость оттого, что с другим человеком случилось несчастье, все равно заставляет ощутить болезненный озноб.

– У вас два часа, чтобы выбрать себе «комнаты» и разложить вещи, – говорит Цю Вэй. – Старшие, покажите первому курсу, где что находится. Пятый курс, заканчиваете максимально быстро и идете заряжать генератор. Где он стоит, надеюсь, вы еще помните. Четвертый курс, на вас приготовление пищи. Собираете с остальных то, что может пойти в общий запас. Остальным готовиться к медитации. Начнем сразу после обеда.

Цю Вэй, несмотря на некоторые особенности характера, может внушать страх или вызывать отторжение как человек, но все же заслуживает уважения как преподаватель.

Он говорит четко и по делу, без лишних слов. И его беспрекословно слушаются. А еще Цзюэ Мин отмечает, что специально или нет, но Цю Вэй нашел занятие и ему, и Лю Лянь. Лю Лэй, правда, остался в стороне, но вторым курсам обычно и не доверяют важную работу. Приготовление пищи на всех проходящих практику заклинателей и подзарядка генератора, несомненно, относятся к важной работе.

Но сначала все же стоит пройти в нужное место и разложить вещи.

Пещеры Лин представляют собой огромную разветвленную сеть, расположенную в горах. Гигантский комплекс открывает глубокая и широкая пещера с небольшим озером в левой половине, высоким потолком и довольно просторным входом. Она используется как общий зал. Здесь тренируются, принимают пищу и порой сидят у огня вечерами. Остальные, маленькие пещеры, находящиеся в глубине и соединенные сетью проходов, служат аналогом жилых комнат.

Все это было, разумеется, улучшено заклинателями, которые впервые обнаружили, что здесь сконцентрировано невероятное количество как светлой, так и темной ци. Стены обработаны и укреплены, кроме того, на них разместили особые светящиеся камни – так называемые магические огни, которые легко зажигаются с помощью небольшого количества ци, дают свет и немного тепла. Убрана лишняя вода, проходы расширены для удобства, «комнаты» максимально изолированы и оборудованы нишами, в которых можно разместить спальные мешки или спальные комплекты.

Главная особенность пещер Лин заключается в том, что, несмотря на присутствие двух разных видов ци, они не сталкиваются, не конфликтуют, а, наоборот, переплетаются и уравновешивают друг друга. Можно брать ту, которая необходима, при этом не опасаясь, что противоположная окажет негативное влияние на меридианы и ядро. Поэтому уже несколько десятков лет это место активно используется для прохождения студентами-заклинателями практики по самосовершенствованию. Ну и потому, что в лесу вокруг до сих пор есть живые монстры, с которыми они должны уметь сражаться.

– Лао Мин, – окликает его Лю Лэй.

Цзюэ Мин останавливается и оборачивается, не заметив, как механически зажег уже несколько магических огней. Он пошел по коридору к пещере, которую обычно занимал сначала один, а потом с братом. Закрепление той или иной «комнаты» за определенным заклинателем – дело обычное. Многие предпочитают с первого и по пятый курс выбирать одно и то же место для удобства. Иногда даже живут с одним и тем же соседом.

От осознания коротко колет сердце – быстрой и острой ледяной иглой, но Цзюэ Мин не подает виду.

– Да, сяо Лэй? – отзывается привычно мягко.

– Я тут подумал... – Лю Лэй зарывается пальцами в волосы. – Я ведь обе прошлые практики жил с а-Чжао. Не хочу один. Просто не выдержу. Ты не против, если я?..

Цзюэ Мину требуется несколько мгновений, чтобы понять это «не выдержу». И почувствовать, будто что-то безжалостно пробило насквозь грудную клетку.

Пустота и тишина пещеры никогда не давили на него за первые два курса. Но наверняка будут. Ведь прежде он знал, что брату пока рано, что он оканчивает старшую школу и поедет на такую же практику, только когда поступит в университет. Но сейчас Цзюэ Мэй должен быть здесь, тоже раскладывать вещи, заниматься привычными делами.

Цзюэ Мэй не сильно нарушает тишину: брат даже разговаривает очень мало, от него сложно добиться нескольких «лишних» слов. В комнате общежития тоже. Но звук его дыхания, более быстрого днем и более медленного ночью, едва слышное шуршание одежды, шелест страниц книг и тетрадей, шорох скользящих по бумаге ручки или карандаша – все это обозначает его присутствие.

А если он рядом – можно чуть повернуть голову и увидеть его. Можно подойти и поправить волосы, можно даже расчесать их, успокаивая и себя, и брата, – Цзюэ Мин единственный, кому дозволен подобный жест, и порой он использует его как способ немного сгладить напряжение, если чувствует, что Цзюэ Мэй взволнован или нервничает из-за чего-то. Можно коснуться, обнять. Если он будет не против, конечно.

Сейчас... Цзюэ Мин даже не представляет, как справится, – если справится, когда ему придется остаться в пещере одному. Без привычного ощущения присутствия. И он, кажется, понимает, что чувствует Лю Лэй. Наверное, ему будет еще хуже, ведь Фэй Чжао – ходячий фейерверк, он не умеет и не хочет быть тихим, и то, что его нет, станет восприниматься гораздо острее. Поэтому...

– Да, конечно. Можешь в этот раз пожить со мной.

Лицо Лю Лэя впервые за прошедшее время немного светлеет.

Они быстро располагаются и разбирают вещи, чтобы не заниматься этим потом. В пещерах довольно холодно, но Цзюэ Мин снимает куртку, оставаясь в свитере, и, аккуратно сложив, убирает ее в свою нишу поверх спального мешка.

– Лао Мин, – Лю Лэй выуживает из своего рюкзака упаковки с лапшой и консервы, – вот, вам же сказали собрать.

– Да, спасибо, – кивает Цзюэ Мин.

Чтобы не нести все в руках с риском уронить, он использует освободившийся от спального мешка большой полиэтиленовый пакет. Лю Лэй смотрит на то, как он перекладывает туда продукты, с широко распахнутыми глазами, будто пребывает в искреннем шоке, что так было можно, и Цзюэ Мин слегка улыбается уголками губ. Потом он обходит ближайшие пещеры с вежливой просьбой передать ту еду, которая может пойти в общий провиант. И в итоге набирает достаточно много, почти полный пакет. Тот становится тяжелым, и нести его приходится уже двумя руками.

Снова выйдя в общий зал, Цзюэ Мин слегка поводит плечами от стылого влажного воздуха и медленно выдыхает, заставляя ци ритмичными ровными циклами течь по меридианам и обеспечивать телу тепло. Около углубления в каменном полу, предназначенного для разведения костра и окруженного рядами широких бревен для сидения, колдует с ветками, бумагой и зажигалкой Хунь Лан, остальные четверокурсники носят еду в местную кладовую. Туда же направляется и Цзюэ Мин.

Кроме жилых помещений, в пещерах Лин обустроено несколько хозяйственных. В правой стороне – маленькая ниша с генератором, куда можно войти, только согнувшись. Оттуда сейчас льется мягкий бело-золотистый свет: пятикурсники используют ци, заряжая его. Цзюэ Мин надеется, что эта монотонная работа поможет Лю Лянь хотя бы немного отвлечься от переживаний.

Чуть дальше – та самая кладовая. Еда, идущая в общий запас, хранится именно в ней. Здесь же стоит пара котелков и несколько ведер, чтобы по мере необходимости приносить воду из озера: как для приготовления пищи, так и для мытья посуды. Разумеется, не кристально чистую, но ее можно сделать таковой, используя талисманы.

В левой части пещеры, непосредственно у озера, расположена своеобразная душевая. Там находятся две большие бочки, куда, соответственно, тоже набирают воду. Вечером ее подогревают, и можно хотя бы смыть с тела грязь, используя ковшик. Вода уходит через выдолбленные в стене каналы. Раньше заклинатели, вероятно, проводили омовения прямо в озере, но сейчас на это мало кто согласится – особенно с учетом температуры.

А если пройти чуть дальше этой душевой, то в сторону и немного вверх будет вести узкий проход, в котором едва можно уместиться, не задевая стены плечами. Он открывается щелью за пределами пещер. Фактически в лесу. В окружении деревьев и кустов, которые, хоть и лишены листвы, но растут достаточно плотной сетью, надежно скрывающей от посторонних глаз. И используются во вполне понятных целях.

Цзюэ Мину всю жизнь прививали почти патологическую чистоплотность, и до обучения в университете он никогда не находился в походных условиях более двух-трех часов, когда их водили на короткие практические занятия в школе. Поэтому поначалу было... тяжело. Его пугала необходимость спать на камне, использовать воду прямо из пещерного озера и брать пищу из общей посуды, он казался себе ужасно грязным, старался ничего без необходимости не трогать руками, боясь занести в организм инфекцию.

Но только во время первой практики.

Начиная со второй, он относительно приспособился и осознал, что, в общем-то, жить в пещерах Лин возможно даже со вполне очевидным комфортом. Донести до Цзюэ Мэя эту мысль впоследствии было довольно трудно, однако после нескольких дней, проведенных в одной «комнате», Цзюэ Мин все же справился. И смог убедить брата, что бывают такие ситуации, когда невозможно поддерживать идеальную чистоту, строго следуя правилам гигиены, и нет ничего страшного в том, чтобы отступиться от нее.

Отцу, правда, об этом знать не стоит.

Цзюэ Мин качает головой. Он опять, в который раз, думает о брате. Почему, решив не вспоминать, делает это снова и снова?

Непосредственно готовкой в итоге занимаются сам Цзюэ Мин, Хунь Лан и его друг с социологического факультета, Хэй Янь^[64], которого Цзюэ Мин периодически видит в коридорах, на совместных занятиях-зачетах, иногда в их блоке, когда нет Лю Лэя и Фэй Чжао. Хотя живет он этажом ниже. Постоянно в черной толстовке с закрывающим лицо капюшоном – даже сейчас в ней, а поверх в черной куртке – невысокий, худой почти до болезненности, мрачный и нечитаемый подобно глубокому омуту.

Цзюэ Мин вполне может сказать, что у него достаточно высокий уровень эмоционального интеллекта, однако Хэй Янь еще со школы остается для него загадкой.

– Ты, может, перестанешь таскать еду, пока готовишь? – бросает Хунь Лан, коротко хлопнув Хэй Яня по руке, которой он тянется к банке с консервами. – Так даже на нас троих не хватит, не то что на весь поток.

Хэй Янь, насупившись и помрачнев еще больше, ничего не отвечает. Но руку убирает. Они готовят лапшу с тушеной свининой, которой нашлось достаточно много. Среди продуктов, что дал Лю Лэй, обнаружились еще и специи – очевидно, он брал их для Фэй Чжао, – и Хунь Лан одобрил идею добавить немного в еду, чтобы придать ей чуть больше вкуса. Обычно походная пища – только способ насыщения. К этому факту Цзюэ Мину проблематично привыкнуть до сих пор.

– Янь-гэгэ^[65], он что, обижает тебя? – слышится позади звонкий голос.

Цзюэ Мин чуть поворачивает голову.

Цин Е^[66].

Трудно не знать заклинателя, у которого отец – декан экономического факультета, периодически становящийся объектом жалоб и возмущений Лю Лэя. Очень громких и активных жалоб и возмущений, надо отметить. Ибо, кроме всего прочего, он курирует у Лю Лэя курсовой проект, но его совершенно невозможно застать на месте, чтобы обсудить правки.

На самом деле Цин Е создает впечатление человека приятного и, более того, не зазнавшегося из-за своих привилегий. У него достаточно миловидная внешность, длинные волосы он заплетает в простую косу, носит светлые вещи, всегда приветливо улыбается и неуловимо оказывается то тут, то там – звонкий, подобно колокольчикам, и легкий, подобно ветру. Иронично, что «то тут, то там» часто совпадает с местоположением Хэй Яня. Прямо как сейчас.

Если Цзюэ Мину не изменяет память, Хунь Лан как-то раз говорил Лю Лэю, что они даже живут в одной комнате. А Лю Лэй, соответственно, рассказал ему. Цзюэ Мин предпочитает чуть обманывать совесть и считать это не сплетнями, а передачей информации по цепочке.

– Тебе какое дело? – холодно отзывается Хэй Янь. – Иди занимайся, чем занимался.

– О, а я уже закончил. Хотя это было довольно трудно, мне удалось собрать немало еды с остальных, – смеясь, говорит Цин Е. – И у вас тут уже довольно вкусно пахнет.

– Тогда сиди и не мешайся.

– Какой ты грубый, Янь-гэгэ, – голос Цин Е звучит, как у ребенка, не получившего долгожданную сладость. – Что, если я возьму и обижусь на тебя?

Хэй Янь всем своим видом показывает, что его никоим образом не беспокоит такая перспектива. Цин Е, по-детски надувшись, садится рядом с ним, скрестив ноги и расправив полы длинного пуховика. Цзюэ Мин не сдерживает слабой улыбки: этому человеку точно двадцать один год, как и ему самому? Он ведет себя так ярко и непринужденно, как Цзюэ Мин никогда не смог бы, не поломав множество внутренних замков, стен и крепостных ворот.

Иногда он кажется себе слишком взрослым для своего возраста.

Цю Вэй ровно через два часа после того, как они входят в пещеру, объявляет время обеда. Хунь Лан очень деликатно просит отойти подальше от котла и Хэй Яня, и Цин Е, и раздавать лапшу остается вместе с Цзюэ Мином. Первая порция – Цю Вэю, остальные подходят по очереди.

Лю Лянь выглядит заплаканной, ее веки припухли, а под глазами остались размытые темно-серые следы, возможно, от потекшей туши. У нее отрешенное выражение лица. Обедать рядом с Лю Лянь садится ее молодой человек, участливо приобняв за плечи, и, хотя Цзюэ Мин знает о спорном отношении Лю Лэя и Фэй Чжао к их союзу, от этого факта становится немного спокойнее.

От Лю Лэя пахнет сигаретным дымом. Немного першит в горле, но Цзюэ Мин не обращает внимания, даже когда заканчивает раздавать еду, набирает себе остатки и садится рядом с ним. Лапша впервые за четыре курса имеет хоть какой-то вкус, но Цзюэ Мин почти не чувствует его. Обедают молча. Говорить сейчас не хочется.

Потом начинается привычный распорядок, который знаком Цзюэ Мину еще с предыдущих практик. Медитация. Парная тренировка с оружием. Ужин около семи вечера – перед ним Цзюэ Мин, вновь ответственный за готовку, все же надевает куртку, потому что к ночи становится холоднее, и одна только циркуляция ци перестает быть эффективной. Снова медитация. Час, отведенный на то, чтобы все желающие приняли душ. Время для заполнения дневников.

Даже для почти шестидесяти человек часа более чем достаточно, потому что, во-первых, по одному в душевую, как правило, не заходят – факт, который в свое время вызвал у Цзюэ Мина искренний шок и слом представлений о жизни. Во-вторых, не все отваживаются на эту процедуру, а в-третьих, даже с учетом теплой, почти горячей воды и слегка прогретого магическими камнями помещения, она не из самых приятных.

В основном единственное желание, которое возникает после того, как за пару минут удается немного избавиться от грязи и пота – побыстрее вытереться, вздрагивая от холода из-за влаги на коже, и снова оказаться в нескольких слоях одежды. А потом желательно еще и завернуться в спальный мешок и быстро прогнать по телу ци. Очень немногие при таких условиях решаются еще и мыть голову.

Лю Лэй, собственно, не из них, но волосы сегодня умудряется намочить, потому что у него рвется резинка, которой он собирал их в хвост. Масштабы катастрофы не слишком значительные, так как пряди у него едва достигают ключиц, но в холодном воздухе пещер их все же приходится быстро сушить с помощью полотенца и талисманов, пока он зябко поводит плечами, покрываясь мелкой гусиной кожей от самого основания шеи.

Цзюэ Мин снова не к месту вспоминает, как занимался обычно волосами брата, и гонит прочь эти мысли.

Напитав все магические камни в пещере, чтобы было светло, а потом еще и теплее спать, они с Лю Лэем некоторое время спорят о том, какие именно графы в бланке нужно заполнять в первый день. Очевидно, Лю Лэй прослушал, пока снова выходил курить. Цзюэ Мин знает, что через тот узкий проход слева. Повезло, что Цю Вэй не заметил. Насчет сигарет у него разговор короткий.

На самом деле находиться в одном помещении с Лю Лэем, открытым и прямолинейным в словах и действиях, даже вполне комфортно. Он... совершает много лишних движений, но это не мешает. Около одиннадцати вечера они заканчивают заполнять бланки, делают несколько записей в дневниках. Лю Лэй почти полностью копирует у Цзюэ Мина, отговорившись отсутствием фантазии. Потом гасят часть огней и располагаются в спальных мешках.

Цзюэ Мин лежит, глядя в потолок, наверное, не меньше часа. Мысли толпятся в голове, словно мальки в маленькой сохнущей на солнце лужице. Пока он был занят делом, тревога отступала, скрадываясь другими заботами, но теперь...

Он не может спать. Пока где-то там его брат заперт в ловушке – не может.

Разумеется, ему известно, что они с Фэй Чжао живы. Но что, если Цзюэ Мэю плохо? Что, если он ранен? Нет, Цзюэ Мин нисколько не сомневается, что Фэй Чжао умеет оказывать первую помощь. В графе «основы безопасности жизнедеятельности» в его зачетной книжке, как, впрочем, и почти во всех других графах, значится «отлично», на что жаловался однажды Лю Лэй, готовившийся тогда к экзамену всю ночь и получивший оценку «хорошо».

Но Цзюэ Мин слишком хорошо знает своего брата. И своего отца, чье воспитание как насечки на костях, что не стираются и причиняют постоянную боль.

Все было относительно в порядке, пока не ушла мама, подав на развод, – со словами, что отец, похоже, женат не на ней, а на своей работе, и ей это надоело. И дети надоели, которых она рожала только ради него. А потом он, любивший ее больше жизни, едва не слег и больше недели находился на грани тяжелого искажения ци. Словно пребывал в другом мире, заперся в собственной черепной коробке, как в комнате без дверей и окон. А вышел оттуда уже совершенно другой человек.

Цзюэ Мину было семь. Цзюэ Мэю – пять. Брат всегда больше зависел от чужого мнения. Отчаянно искал внимания мамы, ждал одобрения отца, очень остро реагируя на любое проявление недовольства с его стороны. Пытался быть удобным ребенком, не допускающим ни единого промаха.

Отец, после того как мама покинула семью, стал считать, что его сыновья не должны делать и шага в сторону от образца, по которому требуется поступать: по минутам расписывать график дня, не получать оценки ниже «отлично», скрупулезно выполнять все задания и заботиться о собственной репутации в глазах преподавателей, называть себя и других только в третьем лице, к отцу обращаться на «вы», не проявлять лишние эмоции, не допускать нарушения идеальности внешнего облика. И многое, многое другое.

За неподчинением непременно следовало наказание. Далеко не всегда словесное.

Многие из этих пунктов Цзюэ Мин в свое время переломал в себе, но так и не смог переломать в брате. Не смог убедить его, что контроль не обязателен везде. Цзюэ Мэю, кажется, всегда и повсюду чудится призрак отца, следящего за каждым его шагом. Он не может дать себе немного свободы, даже когда находится далеко и физически не может получить наказание.

Поломанную психику брата Цзюэ Мин отцу не простит никогда.

Переходя в школе на гуманитарное направление и готовясь к поступлению на филологический факультет, нарушая семейную традицию, Цзюэ Мин хотел перетянуть внимание на себя. Чтобы его ругали, а Цзюэ Мэю досталось немного послаблений. Но стало только хуже. Отец начал придираться еще больше, чтобы, не дай боги, младший брат не пошел по стопам старшего, не выбрал что-то кроме того, что ему нужно выбирать, и не сделал что-то кроме того, что ему нужно делать.

Цзюэ Мин до сих пор испытывает за это... вину. Никогда, абсолютно никогда Цзюэ Мэй не говорил, что ему плохо, ведь это сделало бы его неудобным. Даже долгие расспросы не помогали. Цзюэ Мину пришлось научиться предвидеть, когда что-то не так. И он заботился по мере возможностей, давая то, что не давал отец. Брат тренировался со сломанной рукой. Ходил на занятия с температурой под сорок, – а Цзюэ Мин потом тайком отпаивал его, едва не потерявшего сознание прямо на уроках, жаропонижающим.

К сожалению, у Цзюэ Мина, не в обиду Фэй Чжао, есть некоторые сомнения в его проницательности.

Не выдержав, он тихо выбирается из спального мешка и, не беря куртку, чтобы не шуршать лежащим рядом с ней пакетом, выходит в общий зал. Костер, который разводили за ужином, едва тлеет, угли поблескивают тускло-алым и антрацитово-черным. Цзюэ Мин присаживается на одно из бревен, поежившись от ночного холода, и выдыхает еле-еле заметное облачко пара. А потом резко, глубоко втягивает воздух, отчего вниз по спине прокатывается волна озноба.

Ему почему-то хочется замерзнуть, чтобы отвлечься от тоски и беспокойства.

Когда сзади слышатся тихие знакомые шаги, Цзюэ Мин вздыхает: ему все-таки не удалось уйти бесшумно. Раньше, чем он успевает обернуться, на его плечи приятной тяжестью опускается его же куртка.

– Дурак. Простынешь же, – замечает шепотом Лю Лэй.

Цзюэ Мин с тихим «спасибо» натягивает ее чуть сильнее. От льда, разрастающегося внутри, куртка все равно не спасает.

Лю Лэй усаживается на другом конце бревна, как можно дальше от него. Цзюэ Мин сначала удивляется, на мгновение даже думает, не обидел ли его чем-то, но потом видит коротко чиркнувшую искру зажигалки и тусклый огонек сигареты. Лю Лэй очень редко курит рядом с ним, потому что знает, что Цзюэ Мин чувствителен к дыму, а если курит – всегда старается держаться на расстоянии, чтобы не задеть.

– Почему ты не спишь? – спрашивает Цзюэ Мин.

– Просто бессонница, – отзывается Лю Лэй, пожимая плечами.

«Просто бессонница, – мысленно повторяет за ним Цзюэ Мин. – Кого же ты пытаешься обмануть, Лю Лэй? Ведь ты куришь, только когда нервничаешь, а за сегодняшний день твоя пачка опустела как минимум наполовину».

– Цю-лаоши будет крайне зол, – напоминает он.

– Мне плевать, – отзывается Лю Лэй, – он постоянно на что-то зол, это норма жизни. Ты разве не помнишь, сколько раз он меня ловил на первом курсе? Я ведь до сих пор жив.

Цзюэ Мин слабо улыбается одними уголками губ. Растрепанные волосы Лю Лэя скрывают часть его лица, и так теряющегося в полутьме. Дым еще заметнее из-за того, что смешивается с теплым паром дыхания. Запах раздражает ноздри, но слабо. Цзюэ Мин лишь прикрывает нос и рот воротником куртки.

– Как думаешь, насколько быстро они выберутся? – спрашивает вдруг Лю Лэй, выдыхая почти ровное кольцо.

Цзюэ Мин вздрагивает. Исключительно от холода, убеждает он себя, пробирающегося под незастегнутую куртку.

– Главное, чтобы вообще выбрались, – отвечает глухо.

– Ну, это-то без вариантов, – говорит Лю Лэй. – Мой брат и не из таких передряг выпутывался.

– Но там не только твой брат, – отчего-то в груди чувствуется слабый неуместный всплеск раздражения.

– Я знаю, – Лю Лэй докуривает сигарету и бросает ее в затухающий костер. Цзюэ Мин пытается не думать, чем это может быть чревато, – но пока там есть мой, за своего можешь не беспокоиться. Он его достает как рыба-прилипала, и точно не позволит, чтобы что-то случилось. Ты же мне веришь?

Цзюэ Мин поворачивается – и ловит отблеск глаз. Лю Лэй его взгляд выдерживает всего несколько мгновений. А потом отворачивается. Цзюэ Мин, измученный собственными переживаниями, тихо вздыхает и молча пересаживается ближе, игнорируя еще не рассеявшийся до конца запах сигаретного дыма.

– Ты ругался, что я могу простудиться, – говорит Цзюэ Мин, замечая, что у Лю Лэя не застегнута молния.

– Ну... да?

– Тогда ты тоже. Застегни куртку.

Лю Лэй приглушенно смеется:

– Мне не холодно. Сигареты греют. А еще у меня талисман вшит в свитер.

Цзюэ Мин не напоминает, что сигареты – это иллюзорный эффект, а талисманы – не панацея.

Они сидят так молча до самого рассвета. Цзюэ Мину кажется, что Лю Лэй с воздухом выдыхает веру в лучшее, которой в нем как будто бы больше, а он сам – вдыхает ее. Иначе как объяснить, что, когда в пещеру проникают первые слабые солнечные лучи, в которых отчетливо видно кружащуюся в воздухе пыль, Цзюэ Мин впервые за много часов ощущает в груди слабое тепло? Его сердце все еще кажется птицей, запертой в слишком тесной клетке ребер, но теперь на ее небе появляется слабый лучик надежды.

В остальном Цзюэ Мин чувствует странное, отупляющее отсутствие эмоций, возможно, из-за того, что устал их испытывать и прятать, а возможно, из-за того, что мозг отчаянно требует хотя бы короткого сна. Поэтому Цзюэ Мин никак не реагирует на голос Цю Вэя, явно приближающийся к ним. Лю Лэй пытается вскочить, но Цзюэ Мин останавливает его, вяло потянув за рукав куртки.

Даже если они будут двигаться очень быстро, все равно не успеют вернуться в свою пещеру до того, как Цю Вэй выйдет в общий зал.

– ...Я передам, – улавливает Цзюэ Мин перед тем, как шаги останавливаются в паре метров за их спинами. – Лю Лэй. Цзюэ Мин. Как прикажете понимать то, что вы находитесь здесь, а не в комнатах?

– В комнате, – машинально поправляет Цзюэ Мин, мало соображая, что именно говорит, и тут же получает тычок в бок от Лю Лэя.

– Меня не интересует ваше распределение, – едко парирует Цю Вэй. – И соизвольте повернуться, когда я с вами разговариваю.

Они поворачиваются. Встают на ноги и почтительно складывают руки в малом поклоне. Цзюэ Мин решает все-таки немного поспать до времени общего подъема: голова ощущается такой же тяжелой, как меч, и при этом абсолютно пустой. В ней даже не находится отклика на то, что его поведение перед преподавателем сейчас было совершенно неподобающим.

А ведь сегодня им еще предстоит столкнуться с реальными чудовищами, поэтому нужно взять себя в руки. Каждая оплошность в сражении может многого стоить.

Цю Вэй, что странно, тоже выглядит уставшим. Из его аккуратного хвоста выбилась пара прядей, а под глазами появились темные круги, особенно отчетливые в неровном утреннем свете. Потерев пальцами лоб над переносицей, будто пытаясь справиться с головной болью, он переводит на них пристальный взгляд, явно собираясь что-то сказать.

Цзюэ Мин делает резкий вдох, заполняя легкие холодным воздухом, чтобы хоть немного прийти в себя.

Не зря.

– Только что звонил дежурный из деревни, – обрушивает на них новость Цю Вэй. – Ваши братья разрушили «зеркало».

Глава 12

Фэй Чжао отказывается понимать, какая муха и когда укусила Цзюэ Мэя. И как он дожил до своих девятнадцати лет с такими огромными тараканами в голове.

В одолженной куртке Цзюэ Мэй сидит ровно до того момента, как Фэй Чжао один раз невольно поводит плечами от усиливающейся к вечеру прохлады. Он, в общем-то, даже почти не замечает за собой этого жеста, потому что копается в настройках телефона, пытаясь поймать связь. Примочку, усиливающую сигнал, Фэй Чжао года два назад припаял сам, и она вполне работала. До сегодняшнего дня. Как бы он ни крутил антеннку, полоски связи на экране остаются перечеркнутыми серым крестиком.

И как раз когда Фэй Чжао особенно активно борется с собственным же изобретением, Цзюэ Мэй с очень серьезным выражением на лице возвращает куртку. Он уже не выглядит как живой труп: к коже, прежде почти серой, вернулся цвет, ему даже хватило сил сменить пропитанную кровью одежду на чистую – наверное, смог разогнать ци и немного подлечить себя. Но его пальцы, снова задевшие руку Фэй Чжао, по-прежнему ледяные. И это явно нехорошо.

– Мэй-гэ, оставь пока себе, – настаивает Фэй Чжао. – Когда замерзну, сам у тебя попрошу обратно.

– Нет. Цзюэ Мэю уже не нужно.

«Вот ведь упрямец», – думает Фэй Чжао и накидывает куртку на плечи. Смотрит несколько секунд в слабый костер, куда совсем недавно подложил еще немного веток. И хлопает себя по лбу: точно, можно ведь использовать талисманы. По крайней мере, один согревающий и один усиливающий пламя. И странно, что сам Цзюэ Мэй до сих пор их не применил. Жаль, что Фэй Чжао не медик и не умеет рисовать те сложные талисманы, которыми можно исцелять раны. Это бы очень облегчило жизнь в целом и нынешнюю ситуацию в частности.

Воодушевившись, Фэй Чжао лезет в рюкзак... и успешно не обнаруживает там бумаги. Вспоминает, что они договорились все принадлежности для талисманов засунуть к Лю Лянь, потому что у нее было меньше всего вещей и только к ней они впихивались. И раздосадованно цокает языком.

– Мэй-гэ, – зовет Фэй Чжао, – у тебя есть бумага для талисманов?

Он даже не сомневается, что есть. Это же семья Цзюэ, кто вещи в полиэтилен упаковывают и носят с собой полную аптечку. И Цзюэ Мэй действительно молча тянется к своему рюкзаку и из внешнего кармана вытаскивает почти не пострадавший зип-пакет с аккуратной стопкой чистых талисманов.

– Киноварь была у дагэ^[67], – сообщает он.

Так вот почему Цзюэ Мэй не рисовал ничего. Ну и ладно, можно обойтись подручными средствами.

– Да зачем мне твоя киноварь, – отмахивается Фэй Чжао. – У меня есть своя. Давай сюда.

Цзюэ Мэй пристально смотрит на него, видимо, засомневавшись, что у Фэй Чжао что-то может быть. Это немного оскорбительно, но не страшно. Потом кивает и нетвердой рукой протягивает пакет. Но, разумеется, вряд ли он ожидает, что Фэй Чжао достанет складной нож, коротко полоснет себе по пальцу и заполнит талисман собственной кровью.

Взгляд Цзюэ Мэя в этот момент бесценен. Такие огромные глаза, будто Фэй Чжао, по меньшей мере, попытался вскрыть себе вены. А уж после того, как он засовывает кровоточащий палец в рот, сразу почувствовав металлический вкус на языке, Цзюэ Мэй и вовсе становится похож на человека, у которого вот-вот случится искажение ци. А Фэй Чжао, перегнувшись через костер, прилепляет талисман к низу куртки Цзюэ Мэя. Тот, шарахнувшись словно от бешеного зверя, пытается сбросить бумагу, но она приклеилась намертво.

– Нельзя использовать талисманы в личных целях, – взглядом Цзюэ Мэя можно резать бумагу.

Вот в чем дело. Вовсе не в отсутствии киновари. Фэй Чжао даже не удивлен. Если постоянно удивляться чему-то с семьей Цзюэ, то никаких нервных клеток не хватит.

– Тебе нельзя, ты и не используй, – с коротким смешком парирует он. – И какие же это личные цели, если я на тебя его потратил, а не на себя, а, мэймэй?

Еще один талисман, тоже заполненный кровью, только уже из другого пальца, Фэй Чжао бросает в костер, заставляя пламя вспыхнуть искрами и взвиться выше. За это Цзюэ Мэй награждает его еще одним красноречивым взглядом. А потом закрывает глаза и уходит в очередную медитацию.

Нельзя в личных целях, значит. То есть... в его одежду даже не вшиты другие согревающие талисманы? И у Цзюэ Мина тоже? Ни одного? Они обходятся только тем, что гоняют ци по телу, и все? И это при том, что в горах так, скорее, замерзнешь насмерть, чем успеешь закончить практику. Фэй Чжао знает, он в прошлом году даже с талисманом зубами по ночам стучал.

В самом деле, как этот человек дожил до девятнадцати? А его брат – до двадцати одного?

Время идет медленно и бессмысленно. Постепенно опускается темнота, а тварь все не показывается. Фэй Чжао проводит время, играя в телефоне, ведь он сам ставил более мощную батарею, а еще у него с собой пауэрбанк. Цзюэ Мэй почти непрерывно медитирует. Но ему, похоже, и правда стало лучше, – если только умение скрывать собственное состояние не возросло до небес.

Еды Фэй Чжао взял полно, но из того, что не надо готовить, у него только маньтоу и консервы. К счастью, такие, для которых не нужен специальный нож. У Цзюэ Мэя, впрочем, обнаруживаются только крупы, лапша и безнадежно помятые при падении овощи. Мясо, как выяснилось, он не ест ни в каком виде.

Фэй Чжао не помнит, чтобы Цзюэ Мин избегал каких-либо продуктов. Зато теперь понятно, почему на прошлых практиках Цзюэ Мэй из общего котла ел только последние два дня, когда консервов не осталось, разве что фасоль, и они готовили почти пустую кашу. Чем он питался до этого, так и осталось загадкой. Наверное, воздухом. Практиковал инедию^[68], так сказать.

В итоге Цзюэ Мэю достаются маньтоу и часть меньше всего пострадавших овощей, а Фэй Чжао уплетает консервы. Вообще-то, так нечестно, но не силой же он должен пихать в Цзюэ Мэя мясо.

Воду экономят, у них всего две бутылки – и это отвратительно, потому что Цзюэ Мэю как раз не помешало бы сейчас больше пить. По нужде уславливаются ходить в более-менее густые заросли кустов в стороне от костра: заточение заточением, а физиологические потребности никто не отменял. Цзюэ Мэй, сумасшедший, каждый раз встает сам, не позволяя даже помочь подняться, хотя его заметно пошатывает.

Фэй Чжао в шоке, но вместе с тем у него появляется какое-то... уважение, что ли. К такой безумной выдержке. Но ему хватает совести и такта не выяснять, зачем вообще ее понадобилось развивать. Потому что явно не от хорошей жизни появляется необходимость скрывать, что тебе холодно, плохо или больно. Цзюэ Мин, если подумать... тоже редко показывает эмоции.

Цзюэ Мэй при ближайшем рассмотрении оказывается вполне себе нормальным человеком. Со своими слабостями и огромными тараканами в голове. И хотя время от времени он настороженно поглядывает на Фэй Чжао как на врага, но ведь принял же и маньтоу, и куртку. Значит, теоретически, с ним можно подружиться, как Лю Лэй подружился с Цзюэ Мином.

Время около полуночи, когда Фэй Чжао, подбрасывая очередную порцию веток в костер, слышит негромкое шуршание. Явно исходящее не от Цзюэ Мэя, потому что тот уже часа два или три как спит. Сидя, подстелив под себя спальный мешок, плотно застегнув куртку и скрестив руки на груди.

Фэй Чжао резко оборачивается. Светит во тьму фонариком. Только камни, куски почвы и поломанные ветки. Твари не видно, но это не означает, что ее нет.

В висках стучит. Фэй Чжао, игнорируя заколотившееся сердце, быстро, но без резких движений наклоняется к своему рюкзаку и торопливо отстегивает крепления меча. Сжимает одной рукой ножны, а другой рукоять. Застывает, прислушиваясь. Телефон лежит в кармане джинсов так, чтобы камера с фонариком выступали за пределы ткани и освещалось пространство впереди. На всякий случай. Хотя вряд ли это поможет, если тварь так долго оставалась незамеченной даже днем.

– Мэй-гэ, – шепчет Фэй Чжао, аккуратно трогая Цзюэ Мэя за плечо и чуть тормоша. – Мэй-гэ, проснись. Мэй-гэ.

То ли сон неглубокий, то ли Цзюэ Мэй на самом деле и не спал, но глаза он открывает быстро. Намного быстрее, чем когда Фэй Чжао пытался добудиться его первый раз. Чуть дергается, медленно, заторможенно моргает, щурясь на свет фонарика, но, увидев в руках Фэй Чжао меч, понимает все сразу и без лишних вопросов. Берет свой. Пошатнувшись, поднимается на ноги, застывает рядом.

Фэй Чжао почти чувствует, как Цзюэ Мэя слегка потряхивает, – то ли не успел скрыть спросонья, то ли даже не смог, но сейчас нет времени на это отвлекаться.

Тишина.

Слышно только потрескивание влажноватого дерева в огне и их шумное дыхание. Фэй Чжао даже начинает думать, что ему показалось. Что у него развилась паранойя, сдали нервы, что угодно. В конце концов, он тоже не железный, хотя старается держаться, не вспоминать об оставшихся за пределами ловушки родных, иначе, не дай боги, опустит руки, и сохранять оптимистичный настрой. Потому что нужен себе и Цзюэ Мэю.

В опровержение шорох повторяется в нескольких шагах и снова затихает. В свете фонарика по-прежнему ничего не видно.

По виску стекает капля холодного пота.

А потом что-то бросается на него из темноты, – Фэй Чжао, прежде чем бессознательно рубануть мечом и сверху пришибить ножнами, успевает увидеть только горящие желтым круглые глаза.

«Что-то» оказывается помесью крысы и змеи. Толстое и длинное, с недоразвитыми лапками, не то с чешуей, не то с шерстью по всему телу, с крысиными маленькими ушками, но змеиной мордой. Удар лезвием, пройдя по касательной, его лишь ранит. От добивающего ножнами оно только бесится и, взвизгнув, бросается снова. Разевает пасть с огромными клыками, изгибается всем телом и прыгает, явно целясь в голову.

Тело действует раньше разума – Фэй Чжао отскакивает на голых рефлексах, отбивает опять. Брызгает оранжевая жидкость, внезапно пахнет гнилью. Он со всего размаху бьет ножнами по голове твари и отбрасывает далеко в сторону, настолько, что недозмея исчезает из света фонарика. И, заорав, стремительно кидается в другую сторону. К Цзюэ Мэю.

У Фэй Чжао чуть сердце не останавливается. Цзюэ Мэй объективно более лакомая добыча. Потому что от него пахнет кровью, а сам он слаб. Но, когда Фэй Чжао поворачивается, готовый не то закричать, не то броситься спасать, Цзюэ Мэй уже взмахивает мечом так легко и быстро, словно Фэй Чжао не видел несколько часов назад, насколько ему было плохо.

Недозмея мечется между ними, разозленная и явно не готовая отступать, пока не получится расправиться хоть с кем-то, – а лучше, видимо, с обоими сразу. Визжит, бросается как крыса, но со змеиными силой и ловкостью. Фэй Чжао скачет туда-сюда, пытаясь точнее нанести удар и попасть по голове или шее: он заметил, там почти нет шерсти-чешуи, а значит, и кожа тоньше. Не получается. Тварь слишком стремительная.

Цзюэ Мэй не сходит с места, отбивая все броски только работой рук и корпуса. Лишь несколько раз делает пару шагов вправо-влево, уклоняясь. Но при этом все равно создается иллюзия, что ему не двигаться трудно, а он просто настолько уверен в себе и собственной технике владения оружием.

Фэй Чжао даже в пылу сражения находит в себе силы не то ужаснуться, не то восхититься.

Недозмея замирает между ними, дергая головой то в одну, то в другую сторону и истекая зловонной кровью. Фэй Чжао тяжело дышит, ощущая, как под курткой и свитером промокшая от пота рубашка липнет к спине. И сжимает рукоять меча обеими руками – в какой-то момент он остался без ножен, потому что она выхватила их зубами и отшвырнула.

Ее надо убить, иначе эта ночь и эта практика точно могут стать для них последними.

Тварь, снова взвизгнув, делает очередное движение-выпад в сторону Фэй Чжао. Тот дергается, чтобы защититься, но она вдруг резко изворачивается в противоположном направлении и толстым хвостом бьет по ноге Цзюэ Мэя. Прямо по бедру, там, где Фэй Чжао одну из повязок накладывал.

Вот же ж... Цзюэ Мэй сдавленно охает, как сквозь сжатые зубы. И не удерживается, оседает на колено. Еще и меч приходится с размаху воткнуть в землю, чтобы устоять. А нет меча – нет защиты. Даже с ножнами.

Тварь прыгает.

У Фэй Чжао нет времени, чтобы думать.

Он в мгновение ока оказывается перед Цзюэ Мэем, заслоняя его собой. Понимая, что не успеет взмахнуть мечом, чтобы ударить, закрывается лезвием. Неудачно, не рассчитав, куда именно прыгнет тварь, – предплечье пронзает адская боль. Словно он прямо в раскаленные шипы руку сунул, и они его пропороли насквозь.

Но сейчас не время думать об этом. Не теряя ни секунды, Фэй Чжао перекидывает меч в другую руку и отрубает недозмее голову. Тварь дергается в предсмертных конвульсиях, челюсти смыкаются на мгновение сильнее, заставив Фэй Чжао закричать – он не Цзюэ Мэй, он такое терпеть не может, – а потом расслабляются.

Голова падает к его ногам, туда же, куда до нее свалилось тело. Фэй Чжао наклоняется, кладет меч на землю, освобождая здоровую руку, и швыряет и то и другое куда подальше.

Все. Она сдохла.

Пространство как будто взрывается, трещит по швам, бьет по всем органам чувств, обрушивается лавиной. Темная ци накрывает волной и тут же откатывается назад, не успев причинить вреда. «Зеркало» лопнуло, понимает Фэй Чжао. Слава богам, они все-таки разрушили ловушку.

Сердце колотится в горле, в ушах шумит. Он рвано хватает ртом воздух, пытаясь отдышаться, и чувствует, что его бьет мелкой нервной дрожью. Левое предплечье пульсирует болью настолько дикой, что даже сломанная в детстве лодыжка и покоцанные в аварии ребра по сравнению с ней кажутся сущей ерундой. По коже под одеждой стекает что-то липкое и теплое.

Тварь была ядовитой – с такими-то клыками.

Ну и ладно. Зато Цзюэ Мэя спас.

– Фэй Чжао.

Он оборачивается. Цзюэ Мэй смотрит на него снизу, все еще стоя на одном колене и опираясь на рукоять меча. Его лицо нездорово блестит от капелек пота. Он щурится, когда свет фонарика попадает в глаза, и Фэй Чжао здоровой рукой быстро нажимает боковую кнопку на телефоне, выключая его.

– Сядь, Мэй-гэ. Не надо стоять, тебе нельзя, – говорит, улыбаясь. – Все закончилось.

– Фэй Чжао... защитил, – произносит Цзюэ Мэй. И странно сжимает губы. – Спасибо.

– Ну да. Я не мог позволить, чтобы она тебя укусила.

Действительно не мог. Даже если бы знал, что его самого укусят.

Надо собирать вещи и уходить отсюда. Фэй Чжао примерно помнит, куда направляться, чтобы добраться до пещер. Он делает шаг в сторону под взглядом широко распахнутых глаз Цзюэ Мэя.

Его ведет.

Перед глазами резко темнеет. Фэй Чжао, ощущая, что падает, успевает подумать: только не на меч, только не на меч, еще одной раны он сейчас не выдержит. Его что-то подхватывает, не дав удариться о камень. Кто-то. Когда зрение чуть проясняется, Фэй Чжао различает над собой лицо Цзюэ Мэя. Он готов поклясться, что никогда не видел этого человека таким перепуганным.

– Мэй-гэ, все в порядке, – говорит Фэй Чжао. – Просто голова закружилась.

Цзюэ Мэй снова поджимает губы: конечно же, он не дурак, он понимает, что это глупая отговорка.

Ну все, приехали. Фэй Чжао не планировал умирать в таком молодом возрасте, ему даже двадцать еще не успело исполниться! Но у этой недозмеи, кажется, были другие планы. Лю Лянь и Лю Лэй расстроятся... И родители, наверное, тоже...

– Фэй Чжао не умрет, – слышится упрямый голос Цзюэ Мэя.

Он сказал это вслух?

Сознание ускользает слишком стремительно. Пульс автоматной очередью трещит в висках, по всему телу выступает холодный пот. Фэй Чжао слепнет, застывает над зияющей чернотой пропасти, чувствуя только дикую боль в руке и то, как меридианы вдруг начинают исходить чем-то теплым, слишком ярким, слишком большим для них. Он ощущает каждый толчок сердца и каждый миллиметр, который проходит кровь.

Как будто... ему вливают ци?

Нет, нет, Цзюэ Мэю нельзя, он же...

Но Фэй Чжао не может даже открыть рот, потому что не чувствует собственного тела. Вот был бы здесь Хо Нуань – он бы что-нибудь сделал? Он же вроде как целителем стать собирается. И его сестра...

– Смотрите! – доносится вдруг чей-то крик. Отрывисто, как сквозь вату. – «Зеркало»... Сюда!

«О, – вяло думает Фэй Чжао, – как славно».

И, наконец, проваливается во тьму.

Глава 13

Под конец первого дня практики Бин Чуань думал, что неделю будет не так уж трудно пережить. Условия в пещерах Лин с натяжкой можно назвать походными.

Да, холод причиняет дискомфорт. Да, еда не особенно вкусная и порции маленькие, чтобы на всех хватило. Да, из удобств только кусты и бочки с ковшиком, а на коже почти постоянно грязь. Но пещеры на то и пещеры. Здесь никто не обязан обустраивать пятизвездочную гостиницу. А режим дня похож на субботние занятия, разве что нужно еще заполнять бланки и дневник практики. Но это несложно: просто вписывать правильные слова в правильные графы. Главное, не перепутать китайский с любым другим языком. У него иногда такое случается.

Бин Чуань еще способен был понять шок и возмущение других первокурсников. Может, они впервые выбрались куда-то, кроме дома и общежития. Но ему крайне странно было наблюдать, как в тех же самых эмоциях пребывают старшие курсы. Они ведь... уже ездили на эту практику. В частности, Ши Дин, который позвал его жить вместе, потому что Гань Юэ ушел к своему знакомому, Хунь Лану. У Бин Чуаня не было других вариантов, и он согласился.

Ему не очень нравится, что Ши Дин превращает свое рабочее и спальное место в зону недавно случившегося взрыва, но пока эта зона не достигает его самого – терпимо.

Ши Дин постоянно говорил, что «хочет домой, и чтобы эта практика поскорее закончилась», буквально с того самого момента, как они разложили вещи. При этом он ел из общего котла – только изредка морщился. Не особенно жаловался на грязь – только часто протирал руки антисептиком. И вечером даже сходил в местный «душ» – только, прилетев оттуда, сразу обклеился согревающими талисманами и завернулся в одеяло, которое взял помимо спального мешка.

Но последний пункт Бин Чуань вполне понимает, он и сам сделал примерно то же самое. Разве что без талисманов. И в состоянии кокона заполнял бланки, существование которых Ши Дин пока проигнорировал: «Все равно сдавать их только в последний день».

Когда Бин Чуань не выдержал и спросил, что же так сильно не устраивает Ши Дина, если его, вообще-то, все относительно устраивает, тот сделал страшные глаза и выдал таинственное: «Ты еще узнаешь».

На второй день Бин Чуань узнает. Узнает, что практику «в полях» можно обозначить словом ass. Другие – из цензурных – там не подходят.

Утро начинается с медитации и завтрака. Бин Чуань, проснувшийся по будильнику, после нескольких попыток решительно отказывается дальше вытаскивать Ши Дина из спального мешка. Являться на глаза Цю Вэю не вовремя и снижать свой авторитет Бин Чуаню совершенно не хочется.

А Цю Вэй сегодня кажется уставшим, разговаривает резче обычного, часто морщится и трет пальцами лоб, будто пытаясь избавиться от головной боли. Зато те двое, у которых, как сказал Ши Дин, попали в магическую ловушку братья, явно пребывают в лучшем настроении, чем вчера. Значит, все разрешилось? Учитывая, что именно Цю Вэй, как их руководитель, связывался по телефону со всеми, с кем надо, может, поэтому он и выглядит... не очень? Хотя нет. Просто чуть менее безупречно, чем обычно.

После завтрака Цю Вэй дает им двадцать минут, чтобы собраться и взять мечи, после чего выводит из пещер и спускается по тропке в обход с левой стороны, углубляясь в лес. Воздух стылый, мокрый, стоит густой туман, влага неприятно оседает на одежде, коже и волосах. Как говорится, погода прекрасная разве что для уток. У Бин Чуаня пряди начинают кудрявиться и лезут в лицо. Придется вытащить из кармана головную повязку и надеть ее.

Спустя минут десять пути в полной тишине – никто даже не решается обсуждать, куда именно они идут, – Цю Вэй останавливается на поляне посреди леса и вскидывает руку, давая знак остановиться остальным. Его окружают полукольцом. Старшекурсники со скучающими лицами устраиваются в задних рядах. Бин Чуань пробивается поближе, чтобы ничего не пропустить.

– Как я уже говорил, – произносит Цю Вэй, – в местных лесах обитает множество чудовищ. Сами пещеры и тропа к ним защищены талисманами. Однако сейчас мы находимся на незащищенной территории. Ваша задача на сегодняшнее занятие – убить хотя бы одну тварь. Командная работа не приветствуется. Допустимо использовать как меч, так и талисманы, если вы приготовили их заранее. Время рисовать сейчас... можете, конечно, попытаться найти, но, скорее всего, пострадаете раньше.

Бин Чуань внезапно понимает, что забыл положить в карман куртки талисманы, которые нарисовал вчера вечером. А ведь Цю Вэй предупреждал о необходимости всегда иметь их с собой.

Другие первокурсники испуганно переглядываются.

– Здесь, – Цю Вэй указывает рукой на большую сумку, которую нес с собой, а теперь поставил на землю, – сигнальные ракеты. Вы берете по две: зеленую и красную. Первую используете, если выполните задание. Ждете меня на том же месте и только после того, как я оценю вашу работу, возвращаетесь сюда. Вторая предназначена на случай, если вы осознаете, – внимание, – что можете не справиться. Все понимают, что это означает?

Тишина. Цю Вэй ждет ответа еще секунд пять, слушая полнейшее безмолвие. Бин Чуань мог бы сказать, но боится быть единственным, кто это сделает. Где-то в глубине леса слышится резкий отрывистый вопль-плач, от которого большинство студентов синхронно вздрагивает. Цю Вэй же, будто не заметивший звука, лишь тяжело вздыхает:

– Не все. Очень жаль, – едко говорит он. – А означает это, что вам лучше позвать меня с помощью красной ракеты до того, как будете ранены или укушены кем-то из местной живности. Или попадете в ловушку, как те двое. Разумеется, я вызову помощь из деревни, но им еще нужно сюда доехать. Я думаю, не в ваших интересах умереть во время прохождения практики, верно? Кое-кто до нее уже не дошел. К счастью, без летального исхода.

Кто-то рядом с Бин Чуанем нервно сглатывает. У него самого тоже сердце проваливается вниз, а ладони становятся влажными. Цю Вэй не шутит. У них есть риск умереть, потому что они будут сражаться с настоящими чудовищами. Не с иллюзиями, которые Гун-лаоши создает на субботних занятиях с помощью ци.

Запоздалое осознание заставляет похолодеть.

– Разбирайте ракеты и расходитесь по лесу. Не пересекайте белые флажки между деревьями: они обозначают границы, за которыми вы можете провалиться в подземные полости, – говорит Цю Вэй. – На выполнение задания у вас пять часов. По истечении этого срока я выпущу черный сигнальный огонь, и вам нужно будет собраться здесь. Те, кто не использует зеленую ракету, получат штрафной балл и на следующий день должны будут убить двух чудовищ, а не одно. Приступайте.

Старшекурсники подходят к сумке первыми, оттесняя младших в конец очереди. Они выглядят такими уверенными... а Бин Чуань с нарастающей паникой думает, что меч-то нормально взял в руки только в этом году. Субботние занятия – его боль. Преподаватель ничего не говорит, только печально смотрит на него, но Бин Чуань ведь прекрасно понимает, как обращается с мечом. За два месяца он хотя бы перестал выглядеть как обезьяна, размахивающая палкой, однако этого явно недостаточно. Остальные студенты учились в заклинательской школе. Он не учился.

Кажется, сегодня ему понадобится красная ракета. И завтра. И послезавтра. И вопрос, сможет ли он вообще закрыть практику.

Ши Дин, проходя мимо, похлопывает его по плечу и желает удачи. И тут же исчезает, последовав за кем-то из старших. Бин Чуань, взяв свою пару ракет почти последним и сунув их в разные карманы куртки, наугад углубляется в лес, в липкий влажный туман. Цю Вэй, устроившийся на упавшем стволе дерева в позе для медитации, провожает его странным пристальным взглядом.

Ему, кажется, еще предстоит увидеть, как Бин Чуань опозорится.

Туман настолько плотный, что похож на разлитое в воздухе молоко, едва видно на расстоянии метров пяти, о большем и говорить не приходится. Разве он должен быть таким плотным? Бин Чуань идет медленно, опустив ладонь на рукоять меча и постоянно оглядываясь. Слева и справа слышатся редкие отрывистые фразы и шаги, но других студентов не видно. Только бы никто внезапно не вышел из тумана и не столкнулся с ним.

Снова громкий отрывистый вопль. Такой же они слышали во время объяснений Цю Вэя, только теперь нечто совсем рядом. Кажется, прямо над головой. Бин Чуань вздрагивает всем телом. Быстро выхватив меч, выставляет его вверх, в скрытую туманом пустоту, в туман. Наугад, лишь бы выставить.

Бин Чуань судорожно сглатывает густую слюну. Оружие дрожит в руке так, словно у него конвульсии, а в висках стучит-стучит-стучит, и он перестает слышать хоть что-то кроме: «Бежать, бежать, бежать». Мозг буквально кричит, все тело кричит, но он не может пошевелиться, не может даже сдвинуться с места.

Тишина.

Секунду, две... Десять...

От макушки до самых кончиков пальцев на ногах Бин Чуаня окатывает жаркой волной мимолетного облегчения. Все еще неконтролируемо дрожа и едва удерживая меч, он делает нетвердый шаг, пятясь назад. Нужно быстро уходить, пока снова обрел способность двигаться. Может, получится найти более безобидную нечисть...

Хлопок крыльев.

Рано обрадовался. Бин Чуань как по щелчку срывается, разворачивается, бросаясь назад, в сторону, откуда пришел. Поздно. Не туда. Ему что-то летит в лицо, огромная темная тень, – он чудом успевает пригнуться. Снова вопль. Взмах мечом наугад, зажмурившись, – какой же он идиот, надо смотреть, куда бьешь! Но ему страшно смотреть.

Кажется, он машет мечом во все возможные стороны. Нечто хлопает крыльями над головой и издает такой визг, что ушам больно. Нужно убить, чем бы оно ни было. На какой-то бесконечный взмах лезвие вместо пустоты врезается в мягкое. Удар. Резкая острая боль в запястье. Звук падения. Бин Чуань вслепую отскакивает назад. Снова открывает глаза.

На запястье глубокая царапина. Напротив катает головой по земле птица. У нее кровь на клюве и над ним, наверное, он попал по глазам. Большая птица, похожая на орла, только с рогами на голове. Изогнутыми и острыми. Гудяо^[69]. Из всей возможной нечисти он наткнулся именно на нее. Надо было сразу догадаться по крикам, это же их отличительная черта!

Бин Чуань бежит. Не разбирая дороги, не понимая куда. Царапину печет – не страшно, гудяо убивают не так, их оружие когти и клюв, а не яд. Сейчас важнее оторваться. Но почему он ни с кем не сталкивается? Остальные так далеко? Куда его занесло, насколько глубоко в лес? А если пересечет флажки и провалится?

Позади снова слышатся вопли твари. Головная повязка и рубашка насквозь мокрые от пота, меч едва не выскальзывает из рук. Бин Чуань крепче сжимает пальцы и судорожно сует другую руку в карман. Ракета. Нужно выпустить ракету. Он не справится без помощи.

Не поддается. Он дергает, не останавливаясь, у него нет времени, чтобы останавливаться. Ничего не получается. Почему не получается? Под ногами корень – Бин Чуань падает, едва не напоровшись на собственный меч. Обдирает ладони. Так и не активированная ракета вылетает из руки, в туман, в белую муть, которая у земли стелется еще гуще, еще плотнее. Нужно найти, он не может ее потерять!

Он шарит вокруг себя, но безуспешно. Птица нагоняет, кричит протяжно и пронзительно. Бин Чуань резко переворачивается на спину, упирается локтем в злополучный корень и ударяет мечом, защищаясь. Попадает. Кажется, по шее. Новый крик. Гудяо отлетает в сторону и пикирует снова, целясь когтями и клювом в голову, в лицо. Один ее глаз заплыл красным, и она очень зла.

Руку приходится выворачивать под невообразимым углом, чтобы ударить. Птица уклоняется, и это не дает ей задеть его, но он не сможет держаться так долго. Нужно встать. И найти ракету. Или... достать другую. У него есть еще зеленая, и он может до нее дотянуться свободной рукой. Он не должен использовать этот цвет, но сейчас нет выбора.

Цю Вэй его убьет.

Но гудяо убьет быстрее.

Предплечье немеет, пальцы горят огнем, Бин Чуань уже не чувствует рукояти меча. Он достает вторую ракету, извернувшись так, что за лопаткой сводит судорогой мышцы. Удар. Гудяо уклоняется и делает выпад вниз, когти проходят в паре миллиметров от его уха, впечатываясь во влажную почву, – он едва успевает дернуть головой в сторону.

Выстрел. Ракета поддается. Зеленый огонь взлетает сквозь туман и взрывается где-то наверху за пределами видимости.

Птица издает вопль, отлетая в сторону, кажется, испуганная звуком и светом. Бин Чуаню этого хватает, чтобы вскочить на ноги, но он не успевает сделать и шага. Оглушительно хлопают крылья, когти толкают в спину, он буквально чувствует, как они пропарывают куртку. Рывок. Разворот. Ткань рвется, когда когти скользят по спине. Бин Чуань вскрикивает, потому что это больно.

И не слышит собственного крика.

Как будто горло сжалось в узкую-узкую щель.

Он впечатывается спиной в дерево, ударом по лопаткам и затылку, так, что темнеет перед глазами. Присесть, нырнуть в сторону. На плечи сыплются мелкие щепки, выдранные когтями. Птица разъярена увертливой добычей, попытки атаковать становятся все яростнее, и она... все чаще задевает его. Рвет одежду, как бритвой проезжает по голове.

На макушке после очередного такого выпада Бин Чуань чувствует коротко вспыхнувшую боль.

Только не это.

Еще удар мечом. Еще и еще. Бин Чуань отпрыгивает в сторону и едва не падает. Голова кружится, пот застилает глаза. Ноги дрожат, ватные. Ему надо продержаться, пока огонь не увидит Цю Вэй. И пока не доберется до него. Пальцы, держащие меч, кажутся деревянными, воздух не входит в легкие. Нельзя сдаваться. Совсем немного. Совсем. Немного.

Но он устал. И больше не может.

От очередного вопля он глохнет, слыша его как сквозь вату. Птица ухитряется ударить клювом плашмя по лезвию меча – Бин Чуань теряет равновесие и роняет оружие. Тупым, невидящим взглядом провожает упавший меч. Повернув голову, смотрит на летящую прямо на него гудяо и моргает всего на мгновение – безумно долгое мгновение.

Как вдруг перед ним возникает фигура в бежевом.

Движения Цю Вэя точны и быстры. И текучи, как у небожителя. Шаг – он отбивает атаку птицы легким взмахом меча, прокручивает рукоять и смещается в сторону. Шаг – бросает один талисман, который попадает птице точно в грудь, заставляя потерять ориентацию в пространстве и беспорядочно забиться в воздухе. Потом второй, от которого она, окаменев, падает на землю. Шаг – прокручивается на стопе, взмахивает мечом и в стремительном прыжке обрушивает лезвие на шею твари.

Брызгает алое. Бин Чуань оседает на землю, стыдно плюхается прямо на задницу, когда ноги совсем перестают держать. И восхищенно смотрит, как Цю Вэй, прикончивший гудяо всего за три шага, еще одним талисманом очищает лезвие от крови и отточенным жестом убирает меч в ножны. Красивые, светло-зеленые позолоченные ножны с узорной резьбой.

Он спас его.

Он его спас.

– Ты понимаешь разницу между «убить тварь» и «едва не быть убитым тварью»? – резко, ядовито спрашивает Цю Вэй, поворачиваясь к нему и поправляя волосы. – Может, у тебя дальтонизм? Или ты считаешь меня идиотом? Почему вместо красной ракеты ты выпустил зеленую?

У Бин Чуаня все тело превратилось в желе, но он находит в себе силы заставить его перетечь аморфной массой, встать на колени и склонить голову, сложив дрожащие руки перед грудью.

– Простите, Цю-лаоши. Я... я потерял красную ракету.

Цю Вэй молчит. Долго молчит. Стоит так тихо, что в какой-то момент даже кажется, что он бесшумно ушел. Бин Чуань не рискует поднимать взгляд, чувствуя себя той самой кошкой на раскаленных кирпичах. Он пал в глазах преподавателя так низко, что никогда, никогда больше не сумеет исправиться. Мечом махал, как будто первый раз в жизни его взял, хорошо, что хоть этого Цю-лаоши не видел, ракету уронил, вместо нее использовал другую, – и это на второй же день практики.

Какой позор.

– Встань, – говорит Цю Вэй. – Время выполнения задания еще не закончилось.

Бин Чуань едва успевает вскочить на ноги, как тут же что-то летит ему в руки. Он ловит на голых рефлексах, машинально зажмурившись на мгновение, и сразу крепко сжимает. Смотрит на зеленую ракету в своих ладонях. Еще одну зеленую ракету. Вскидывает ошеломленный взгляд на Цю Вэя, не решаясь даже рот открыть, не то что вслух задать вопрос.

– В нескольких метрах отсюда бродит отбившийся от стаи призрачный пес, – замечает Цю Вэй, делая шаг в туман. – Надеюсь, с ним ты сумеешь справиться?

А потом исчезает в молочной пелене. Бин Чуань, хлопая глазами, еще долго смотрит в точку, где он только что стоял. Переводит взгляд на мертвую гудяо, – в воздухе остро пахнет кровью, под трупом расползается темное пятно. Потом вновь на ракету в своих руках.

Цю Вэй... дал ему подсказку? Призрачные псы, несмотря на устрашающее название, довольно низкоуровневые и неопасные твари, медлительные и слабые, их легко убить даже такому, как Бин Чуань. Если совсем не облажаться. И ему вручили только зеленую ракету. Красную – нет.

Да быть такого не может.

Бин Чуань наклоняется и поднимает с земли свой меч. Засовывает ракету в карман куртки. Даже представить страшно, сколько времени он сегодня будет отчищать, отмывать и зашивать одежду. Все еще шумит в висках, по телу разливается тяжесть, но Бин Чуань усилием воли расправляет плечи. Коротко ощупывает голову, где его задела гудяо: вроде бы волосы не влажные и не липкие, значит, не до крови. Хорошо. Слава богам.

Если Цю Вэй дал ему шанс, он этим шансом должен воспользоваться.

После гудяо короткая битва с призрачным псом кажется непринужденной прогулкой. Тот, вялый и медленный, даже не сопротивляется особо. Цю Вэй, снова вызванный зеленой ракетой, теперь уже по правильному поводу, коротко осматривает труп и кивает. А потом ведет Бин Чуаня обратно на поляну, уверенно шагая сквозь туман. Там уже собрались с десяток других студентов, в основном старшекурсников. И Гань Юэ, грязный с ног до головы, с улыбкой машет рукой.

Бин Чуань хочет когда-нибудь стать таким же невозмутимым и твердым характером, как Цю Вэй. Так же легко и непринужденно сражаться, так же хорошо знать свое дело.

После того как в небо взлетает черный сигнальный огонь, Цю Вэю еще какое-то время приходится собирать оставшихся среди тумана. Выглядит он при этом, мягко говоря, не совсем восхищенным жизнью. Бин Чуань насчитывает одиннадцать человек, в том числе Ши Дина, не выполнивших первое полевое задание, и чувствует глубоко в груди искрящуюся гордость.

Но еще стыд за то, что так отвратительно себя сегодня показал, чуть не умер и справился только благодаря Цю Вэю.

По возвращении в пещеры им дается полчаса, чтобы привести себя в порядок: умыться, обработать царапины, по мере возможности вернуть подобающий вид одежде. Бин Чуань куртку наскоро зашивает, решив переделать стежки аккуратно уже вечером. Хорошо, что куртка старая и уже порванная, он специально поехал именно в ней.

Спину ему кое-как перевязывает Ши Дин с помощью общественного набора бинтов, хранящегося там же, где стоит генератор. Порезы болят и кровоточат – возможно, останутся шрамы. Голову, руку и прочие мелкие царапины заливают перекисью. Бин Чуань ощущает себя развалиной: теперь, после того как они вернулись в относительно спокойную обстановку, он чувствует буквально каждую мышцу и каждую ноющую косточку.

Потом организуется «разбор полетов». Получившие штрафной балл удостаиваются отдельных ласковых выражений, но даже те, кто справился с заданием, не слышат от Цю Вэя похвалы.

Критика, критика, критика. Снисхождения не достается даже первокурсникам. Список перечисленных ошибок кажется бесконечным. Слишком беспорядочные удары. Слишком много времени на относительно неопасную тварь. Отсутствие навыков работы с талисманами. Невнимательность, неверный расчет собственных сил и возможностей – и, как следствие, повреждения: порванная одежда, порезы и даже раны: нескольким студентам тоже пришлось воспользоваться бинтами.

Бин Чуань все перечисленное может записать на свой счет, поэтому сидит, опустив голову. Он словно возвращается в университет, в просторный кабинет с зеленоватыми стенами, всегда плотно закрытыми жалюзи и запахом химических реактивов и формалина, где этот голос так же отчитывает студентов.

– Искренне надеюсь, что завтра вы покажете себя не столь отвратительно, – подводит итог Цю Вэй. – Теперь: четвертому курсу – час на приготовление обеда. Остальные – потратьте это время на что-то полезное.

Когда он выходит из общего зала, удаляясь в проход, ведущий в сторону его пещеры, большинство студентов выдыхают с облегчением. Жужжание голосов, тут же расплеснувшееся в воздухе, в целом наполнено только высказываниями о том, какой Цю Вэй ужасный, как он всех достал и как плохо, что именно его назначили в этом году руководителем практики. У Бин Чуаня все закипает в груди, жар мгновенно заливает лицо.

Да как они могут...

Но он не собирается спорить. Не собирается идти один против всех.

И вместо этого, покинув толпу, незаметно проскальзывает туда же, куда ушел Цю Вэй. За ним точно никто не последует, потому что к преподавательской пещере ведет отдельный ход, справа, сбоку от хозяйственных помещений, и больше ничего там нет. Бин Чуань хочет спросить, какие талисманы использовал Цю Вэй. И он может сделать это наедине, как уже делал прежде после пар по естествознанию.

Из пещеры Цю Вэя доносится странный звук. Бин Чуаню, наверное, стоит отпрянуть, пойти назад, пока его присутствия не заметили, но вместо этого он дергается вперед. А вдруг Цю Вэю плохо? Он тоже человек и сегодня с утра был явно уставшим. Бин Чуань заглядывает внутрь пещеры – и видит его, согнувшегося, держащегося за грудь.

Цю Вэй, кажется, даже не замечает Бин Чуаня, застывшего в проходе. Судорожно царапает пальцами одежду, резко, отрывисто хватает ртом воздух. Лицо бледное, а из-под воротника куртки по шее ползут жуткие черные линии. Это ведь... признак каких-то проблем с ци? Им, кажется, говорили, что, когда по меридианам течет не та ци, сначала возникает что-то вроде отравления, а там и до искажения недалеко.

Бин Чуаня охватывает паника, а в голове чистый лист без единой мысли. Что, если Цю Вэя, светлого заклинателя, задела какая-то из тварей в лесу, и в его тело проникла темная ци, только он не показывал этого? Что делать? Бин Чуань ведь должен помочь! Должен сделать хоть что-то!

Была не была.

Он попробует.

Бросившись вперед, Бин Чуань быстро собирает в ладонях ци – хотя бы этому кое-как научился сам – и резко впечатывает руки в лопатки Цю Вэя сквозь куртку и одежду под ней, мысленно попросив у него прощения. Меридианы. Ци нужно пустить в меридианы. Но он только теоретически знает, где они располагаются. Как их почувствовать? Как направить духовные силы именно туда, куда нужно?

У него нет времени.

И он отпускает ци, так много, как только может, надеясь, что она сама найдет, куда нужно двигаться. Зажмуривается, сосредоточиваясь. Из него словно вытягивают все силы. Не страшно. Ну же, ну же, ну же...

Напряженная, согнутая спина Цю Вэя вздрагивает. А потом, спустя несколько секунд, он шумно выдыхает и медленно выпрямляется.

Помогло? Правда помогло?

– Достаточно.

Тон Цю Вэя, холодный и хлесткий, ничего хорошего не предвещает. Бин Чуань распахивает глаза, в мгновение ока отдергивает ладони и отскакивает назад. Чуть не сносит спальный мешок, быстро делает шаг в сторону, чтобы не наступить и не испачкать. В пещере такая чистота, если он заденет что-то... Цю Вэй очень-очень медленно поворачивается к нему с каменным лицом и скрещивает руки на груди.

– Ничего объяснить мне не хочешь? – интересуется он, и голос его, кажется, способен проморозить горы на много километров вокруг.

С Бин Чуаня градом скатывается холодный пот.

Даже если хотел помочь – он нарушил личное пространство преподавателя! Это не другой студент, это взрослый человек, которого нельзя просто так трогать. Бин Чуань должен был хотя бы окликнуть, хотя бы дождаться реакции, прежде чем врываться в пещеру и прикасаться к нему.

Теперь его накажут. Отстранят от практики. Или отчислят, если Цю Вэй доложит о случившемся ректору.

– Простите, Цю-лаоши! – он падает на колени, опускает голову, бьется лбом о камень под ногами. – Я увидел, что вам стало плохо и хотел как лучше. Простите, пожалуйста, простите, я...

– Боги, избавьте меня от этого словесного потока, – шипит Цю Вэй. – Встань и повернись ко мне спиной.

Бин Чуань от неожиданности резко поднимает взгляд. Во рту сухо, хоть устраивай пустыню.

– Ты не слышал, что я сказал? – недовольно произносит Цю Вэй. – Встань и повернись ко мне спиной.

Ну да. Он ведь должен его наказать.

Сжав губы, Бин Чуань поднимается на ноги. Поворачивается под пристальным острым взглядом Цю Вэя. Закрывает глаза, готовясь к тому, что на спину сейчас обрушатся удары. Или что похуже. Пытается расслабить мышцы, делает глубокие вдохи и медленные выдохи по счету у себя в голове, постоянно сбиваясь. Говорят, так меньше больно.

За один день дважды разочаровать преподавателя. Какой же он неудачник!

Глаза печет. Слезы обиды и разочарования, слезы злости на себя копятся под веками, но Бин Чуань зажмуривается крепче и закусывает губу, не давая им пролиться. Он не девчонка, чтобы плакать. Дышать ровно уже не получается, в голове бьется мячиком пульс. Цю Вэй сильным, грубым толчком опускает ладони на его спину. Задевает порезы, заставляя сжать челюсти.

А потом, когда Бин Чуань уже готов к боли, по его меридианам начинает течь теплая волна ци.

Что?

Но он же...

– Цю-лаоши? – выдыхает Бин Чуань изумленно.

– Молчи и запоминай ощущения, – отрезает Цю Вэй. – Ты неправильно использовал технику. Если вливать ци так, как это делал ты, она рассеивается по телу, и лишь малая ее часть попадает в меридианы. А еще часть начинает течь в обратном направлении. Вот так.

Внутри что-то перещелкивается и скручивается, будто в меридианах проворачивают острые спицы. Бин Чуань, вскрикнув, тут же зажимает себе рот ладонью. Выгибается назад от судороги, проходящей по всему телу, упираясь лопатками в ладони Цю Вэя. Это больно. Это безумно больно. Он что, причинил такую же боль своими действиями?

– В случае со мной, – невозмутимо произносит Цю Вэй, – эффект был менее выражен. Я преувеличил. Специально, чтобы было понятно, чем это чревато.

И тут же выправляет поток ци, снова пуская ее теплой мягкой волной. У Бин Чуаня все-таки выступили слезы. Он быстро-быстро моргает, избавляясь от них, и осторожно делает вдох полной грудью.

– Ты знаешь, что у тебя два ряда меридианов? – спрашивает Цю Вэй.

– Да, Цю-лаоши, – почему-то охрипшим голосом отвечает Бин Чуань. Откашливается и добавляет: – Мне сказали об этом, когда выявляли способности.

– Они очень широкие, и второй ряд все еще достаточно хорошо выражен, – ровным тоном замечает Цю Вэй. – Темное ядро вряд ли сформируешь, но нужно тщательнее следить за тем, какую именно ци поглощаешь и какую собираешься передавать другому человеку. Моя мысль понятна, надеюсь?

Бин Чуань торопливо кивает. Он пытается запомнить, как именно двигается ци в теле, запомнить точку, в которую она попадает, концентрируясь маленьким водоворотом, что втягивается прямо внутрь нужного меридиана.

Его никогда не учили этому. И никогда не передавали ци. Цю Вэй – первый человек, который показывает, как надо.

– А теперь, – говорит он вдруг, убирая ладони, – сам.

Бин Чуань мотает головой, пытаясь прийти в себя, и поворачивается. Чужая ци омывает даньтяни, наполняя духовными силами слишком ошеломляющими, чтобы принять их. Цю Вэй выжидающе смотрит на него.

– Ты слышал? Сам. На мне, еще раз. Давай пробуй.

И разворачивается спиной.

Проходит несколько секунд, прежде чем до Бин Чуаня доходит, что от него требуют. Он судорожно сглатывает и торопится выполнять, полный почти благоговейного трепета: Цю Вэй позволил. Дал доступ к своим меридианам даже после того, как Бин Чуань чуть не натворил с ними невесть что.

Он до сих пор, правда, не знает, что произошло, – ведь ни капельки не почувствовал темной ци. Но Цю Вэю было плохо. Точно было. Однако Бин Чуань, разумеется, не вправе спрашивать почему.

Осторожно, почти не прикасаясь, он опускает руки на бежевую ткань. Пальцы дрожат. Мысленно представляет меридианы, перенося их линии на чужую спину так же, как они расположены в его собственном теле. Вот. Вот здесь была точка, в которую входил водоворот ци. Нужно аккуратно собрать в тонкий концентрированный пучок, потом направить в нее... и медленно пустить вниз по меридиану.

– Хм, надо же, – отзывается Цю Вэй. – Уже лучше. Продолжай.

– Да, Цю-лаоши.

Обрадованный, Бин Чуань продолжает передавать ци. Это почему-то отдается жаром по всему телу, который волнами прокатывается от ног к голове. А еще он почти физически чувствует, как ци утекает, словно вода из стакана. Но, наверное, так и должно быть? По крайней мере, вроде бы на сей раз он делает все правильно.

– Достаточно, – вдруг снова говорит Цю Вэй, делая шаг вперед и разрывая текущий в его меридианы поток.

– Я... – Бин Чуань прижимает руки к груди, – снова ошибся?

Цю Вэй поворачивается к нему на три четверти. Прикрывает веки, тяжело вздохнув, и заводит руки за спину. Бин Чуань отмечает, что его лицо выглядит гораздо свежее, чем утром. Темные круги почти исчезли, и нет отпечатка усталости, который прежде был так хорошо заметен. Это все сделала ци?

– Ты отдаешь больше, чем способен. Совершенно не контролируешь количество. Будь на моем месте кто-то другой, он мог бы забрать у тебя все до капли и даже не поморщиться, а ты рухнул бы замертво, – резко, отчеканивая слова, объясняет Цю Вэй. – Кто учил тебя обращаться с потоками ци? Обезьяны? У них и то лучше выйдет.

– Я самоучка, Цю-лаоши. Так вышло. Простите.

Цю Вэй сощуривается, глядя на него. Так, как делает на парах, когда ему не нравится ответ. А потом, вздернув подбородок, отходит в сторону, явно показывая, что не настроен на дальнейший разговор.

– После обеда приложи достаточно усердия, чтобы восстановить силы во время медитации, – замечает он, даже не глядя на Бин Чуаня. – И завтра будь повнимательнее во время практической работы. Мне нужны живые студенты, а не трупы. Будешь приходить каждый день в это же время, чтобы отработать технику передачи ци. Доведешь меня до искажения – отправишься обратно в университет пешком. Иди.

Бин Чуань, поклонившись, пулей вылетает из пещеры, даже забыв, что шел сюда задать вопрос. Задаст потом. Ему удается появиться в общем зале незамеченным и прошмыгнуть в другой проход: двое четверокурсников, возящихся у котла, слишком заняты готовкой, чтобы обратить на него внимание. Когда он появляется в «комнате», Ши Дин ожидаемо спрашивает, где он торчал и почему кажется таким растерянным. Бин Чуань лишь отмахивается, снимает куртку и молча садится зашивать ее.

В меридианах все еще пульсирует чужая ци, а сердце трепещет как пойманная рыбка. Цю Вэй... невероятный человек. За один только день Бин Чуань сначала был спасен им, а потом, ожидая наказания за опрометчивый поступок, получил урок по управлению духовными силами.

Почему остальные считают, что он сволочь? Почему позволяют себе оскорблять его? Да, он резкий и прямолинейный, говорит, что думает, не стесняясь в выражениях, и придирается ко всему, но разве из-за этого его положено ненавидеть?

Ну ничего. Достаточно, что Бин Чуань не будет.

Глава 14

Разумеется, Хунь Лан замечает, что тот первокурсник, новый сосед Гань Юэ по комнате в общежитии, подозрительно прошмыгнул из крайнего хода, ведущего к преподавательской пещере. Но ему не важно, кто, куда и зачем ходит, пока этот «кто» – не Гань Юэ.

Хунь Лану уже второй день кажется, что понятие очередности дежурства либо не было изобретено человечеством, либо кануло в небытие в тот момент, когда он появился на нынешней практике.

С другой стороны, больше никому с четвертого курса он готовить бы не доверил. Поставить Хэй Яня – значит лишиться половины еды, что благополучно окажется в его бездонном желудке еще до того, как будет готова. Поставить Цин Е – лишиться еды в целом. Особенно смертоносно, если эти двое окажутся вместе, а они окажутся, потому что почти никогда не ходят порознь.

Про еще пятерых, которые даже не понимают, как открыть консервную банку и что рис надо промывать перед готовкой, Хунь Лан молчит. Осознав их навыки еще в первый день, он попросил их около котла не появляться. Максимум приносить нужные продукты и исчезать в своих комнатах. Как и Хэй Яня с Цин Е. Ему хватило вчерашнего обеда, когда одного приходилось периодически бить по рукам, а второго – воспринимать как часть обстановки.

С Цзюэ Мином комфортно работать в паре. По крайней мере, он знает, что делает. Еще один относительно приемлемый вариант, открывшийся Хунь Лану сегодня, – Гэ Лю^[70], сестра одного из аспирантов физического факультета. Почему-то, как Хунь Лан давно заметил, в Сяньчэне повсюду кто-то чей-то брат, сестра, сын, дочь и далее по списку. Мир заклинателей слишком тесен.

Гэ Лю немного странная и постоянно носит медицинскую маску, но руки у нее растут из правильного места. Так что, очевидно, только они втроем могут заниматься готовкой без последующих жертв среди остальных студентов. И, видимо, «основой» останется Хунь Лан, а Гэ Лю и Цзюэ Мин будут меняться по дням.

Осознав это, Хунь Лан мысленно испускает тяжелый вздох.

Он хорошо готовит, пришлось научиться, но ненавидит это делать. Плюс в том, что в случае походной еды достаточно хотя бы уровня «приемлемо», ведь никто и не ждет, что она будет безумно вкусной.

Гэ Лю предлагает сегодня добавить к рису консервированную фасоль, чтобы растянуть запасы мяса на всю практику и в последние дни не есть пустую кашу или пустую лапшу. Хунь Лан находит это предложение весьма практичным. К тому же так быстрее, а Цю Вэй дал им всего час на готовку. Хорошо, что люди хотя бы изобрели дешевый чай в пакетиках, который можно закупать целыми коробками, и не нужно еще и пытаться заварить листовой.

В середине процесса у Хунь Лана пиликает звуком входящего сообщения телефон в кармане куртки. Гэ Лю следит за готовящейся едой, он в состоянии отвлечься, но... кто это может быть? У Хунь Лана не так много людей, которые способны что-то написать ему, и, если вдруг о его существовании внезапно не вспомнила мать, они все находятся здесь. Кроме...

Фэй Чжао.

Это он и есть.

Хунь Лан коротко хмыкает, закатив глаза. Не то чтобы он сильно волновался за судьбу Фэй Чжао, но некоторое облегчение от свалившегося на него потока информации все равно чувствует. Без этого неугомонного сумасшедшего жизнь уже кажется скучной.

Хунь Лан в ответ желает ему скорейшего выздоровления и с полуулыбкой на губах возвращается к готовке.

От их сегодняшнего кулинарного решения явно не все в восторге, но здесь другие правила. Главное из которых звучит как «ешь, что дают». Этому правилу следует даже Цю Вэй, хотя, зная его характер, Хунь Лан предположил бы, что он будет первым, от кого стоит ждать негативной реакции. Но нет. Цю Вэй спокойно забирает еду и уходит с ней в преподавательскую пещеру. В общем зале он не ест, и, наверное, это... логично.

Первокурсников оттесняют в конец очереди, и после Гань Юэ, с улыбкой принимающего свою порцию, идет один... субъект. Имени его Хунь Лан пока не знает, как и имен половины других первокурсников-заклинателей. Но помнит, что он еще вчера кривился, словно ему в тарелку помои накладывают. Сегодня его лицо и вовсе приобретает такое выражение, будто Хунь Лан зачерпнул не риса с фасолью, а отборного дерьма.

– Что это за дрянь? – презрительно спрашивает субъект.

– Еда, – бесстрастно отвечает Хунь Лан. Гэ Лю безмолвствует, и выражение ее лица толком нельзя понять из-за маски.

– Что-то мало похоже на еду. У вас руки из того места растут?

Стоящие в очереди за ним заинтересованно вытягивают шеи. Те, кто уже расселся по бревнам вокруг костра, тоже навостряют уши. Лю Лэй, устроившийся с Цзюэ Мином где-то сзади, даже привстает немного, чтобы рассмотреть получше. Хунь Лан бросает на него короткий взгляд, потом снова смотрит на первокурсника и холодно улыбается, крайне заинтересованный человеком, который оказался настолько бесстрашным или бессмертным, чтобы говорить с ним в подобном тоне.

Даже Фэй Чжао подобного себе не позволял.

– Если не хочешь есть – верни порцию в котел, – говорит Хунь Лан, сощуривая глаза, – и она достанется тому, кому нужна.

На первокурсника не действует.

То, что он делает в следующий момент, можно приравнять к самоубийству. Выдержав направленный на него острый взгляд, растягивает губы в мерзкой ухмылке – и делает взмах рукой, которой держит тарелку.

Часть порции оказывается в котле. А часть – на лице и куртке Хунь Лана, на его бандане, волосах, каплями даже на ресницах. На Гэ Лю ничего не попадает: она успевает шагнуть ему за спину. По общему залу проносится громкий выдох – и тут же затихает, глохнет, растворяясь во всеобщем испуганном безмолвии, которое на первокурсника не распространяется: он оглядывается, кажется, удивленный и явно неудовлетворенный такой слабой реакцией.

Значит, бессмертный.

– А-Лан! – подскакивает Гань Юэ. И собирается броситься к нему.

Хунь Лан останавливает его небрежным движением руки:

– Все в порядке, а-Юэ.

Кожу не обжигает. По крайней мере, несильно: они сняли котел с огня, прежде чем раздавать еду, так что она успела немного остыть. Хунь Лан невозмутимо медленно смахивает часть риса и фасоли с лица и челки. Смотрит пристально и холодно. Он не зол, скорее, его раздирает любопытство, до чего это все дойдет. Первокурсник теряется: он явно не такого ожидал. Может быть, смеха. Или одобрительных возгласов. Но не дождался. Его глаза начинают бегать. Какое чудное зрелище!

– Тебе конец, – раздается громким шепотом в повисшей тишине. Кажется, это произносит Лю Лэй.

– Он прав, – усмехается Хунь Лан. – Тебе никогда не говорили, что не стоит трогать того самого студента с отделения темных заклинателей, у которого «вечно на голове что-то повязано»? Вроде бы так обычно формулируют.

Вот теперь первокурсник выглядит так, словно перед ним за секунду пронеслась вся жизнь. У него выступает испарина, зрачки в огромных глазах похожи на две дрожащие кляксы. Хунь Лан издает короткий легкий смешок, не отводя взгляд, – и от этого звука первокурсник дергается как от раската грома.

Кажется, до него дошло.

– Ты... т-так это т-ты?! – он резко начинает заикаться.

– А что, не похож?

Хунь Лан демонстративно показывает на свою бандану. Первокурсник пятится, врезаясь в человека позади себя в очереди, дергается в панике, пытается сорваться с места, чтобы сбежать. Хунь Лан, быстро собрав ци на пальцах, резко вскидывает руку.

Горло. Самая уязвимая часть тела.

Первокурсник хватается за шею, хрипит, пытаясь вдохнуть, – в абсолютной тишине, повисшей в общем зале. Хунь Лан чуть ослабляет давление, позволяя ему это сделать, создавая иллюзию облегчения, а потом рывком усиливает его вновь. И так несколько раз. Еще минуту назад такой наглый первокурсник, не способный теперь произнести и слова, оседает на колени и беззвучно, по-рыбьи открывает рот, а взгляд полон ужаса и мольбы.

Еще один незнакомый первокурсник – и, кажется, близкий к самоубийству – бросается на Хунь Лана сбоку, видимо, пытаясь помочь своему дружку. Но оказывается отброшен легким взмахом другой руки. Наивные. Ему необязательно даже поворачивать голову, чтобы почувствовать и отбиться.

Подонки во все времена считают себя крутыми и опасными, когда думают, что перед ними тот, кто не может дать сдачи, и резко превращаются в до смерти перепуганных ягнят, когда встречаются с теми, кто сильнее их.

Таких надо обязательно ставить на место.

Таким надо демонстрировать силу.

И всем остальным тоже, чтобы лишний раз помнили: его трогать нельзя, он слишком опасен.

Махнув рукой, Хунь Лан легко разрывает нити контроля. Хватит всего нескольких секунд. Первокурсник кашляет, на его шее остаются красные следы, словно ему и правда пережимали горло удавкой. Хунь Лан мог бы сделать что-то другое, но было бы не столь эффектно и показательно.

– Не попадайся мне на глаза, – бросает он небрежно.

Наглец судорожно кивает и все-таки убегает в сторону жилых пещер, несколько раз спотыкаясь и рискуя растянуться на каменном полу.

Хунь Лан накладывает порцию себе, забирает тарелку и оставляет дальнейшую раздачу еды на Гэ Лю: кроме необходимости отчистить куртку и лицо, а также сменить бандану, ему в целом нужно уйти после столь яркой демонстрации собственной силы. Чтобы не усугублять еще больше атмосферу. Поэтому ленивой расслабленной походкой он пересекает общий зал и скрывается в проходе, ведущем к их с Гань Юэ пещере.

Только сам Хунь Лан знает, сколько усилий было потрачено, чтобы эта самая ленивая расслабленная походка и ледяная невозмутимость стали для него привычными.

Примерно три с половиной года назад один юноша из выпускного класса начал вдруг повязывать бандану, а потом еще и отрастил волосы и стал носить берцы и кожаную куртку. Изменившись, он моментально обрел славу на всю школу, а потом и на весь университет: из-за узнаваемого стиля одежды, из-за того, что знал все обо всем, появлялся незаметно, распространяя пугающую ауру непоколебимого спокойствия, и бесшумно исчезал, а еще великолепно управлял темной ци.

Скоро все усвоили, что трогать его не стоит. Лучшее, что можно получить при неудачной встрече с ним, – прожигающий до костей взгляд. В худшем случае он, даже не разозлившись и не приложив усилий, непринужденно обратит жизнь человека, посягнувшего на его спокойствие, в кошмар наяву.

В ярости – в настоящей, разрушительной ярости – Хунь Лана видели лишь однажды.

Вызвавший ее человек в университете больше не учится.

А дело в том, что однажды юноша усвоил раз и навсегда: только сильные могут бороться с реальностью. По-другому это не работает. Создавать и взращивать нынешний образ ему пришлось весьма тщательно, но в итоге сработало: его боятся, его уважают, к нему не рискуют подходить близко, а слава бежит впереди и передается из уст в уста, но мимо того первокурсника, видимо, промчалась слишком быстро.

И он уверен, что сможет защитить и себя, и тех, кого должен.

Достоин ли был Хунь Лан этого образа и мог ли выбирать его, чтобы заменить себя прежнего и исчезнуть навсегда, он до сих пор не знает. Он хотел бы услышать мнение одного, всего одного человека, но ни за что в жизни не решится спросить его.

Хунь Лан вытаскивает из рюкзака пачки влажных и сухих салфеток. И одну из запасных бандан. В отличие от плотного материала куртки, который легко чистится, банданы у него все из тонкого шелка, и, чтобы убрать грязь с испачканной, нужно либо стирать, либо использовать талисман. Практичнее будет выбрать первый вариант – и заменить чистой. Без зеркала, конечно, проблематично, но ничего.

Он как раз снимает бандану и откладывает в сторону, когда слышит торопливые шаги у входа в пещеру и обеспокоенное:

– А-Лан, все в порядке?

Тело прошивает волной паники. Хунь Лан застывает, напрягая плечи и слишком отчетливо ощущая короткие судорожные удары сердца. Гань Юэ. Как же не вовремя. Если бы он появился еще спустя минуту или даже две, если бы Хунь Лан успел очистить хотя бы лоб и снова закрыть его тканью...

– В порядке, – отзывается Хунь Лан, вставая на ноги, но не поворачиваясь. Легко спрашивает: – Разве ты успел пообедать?

– А-Лан, – серьезно произносит Гань Юэ, обрывая попытку перевести тему. И делает осторожный шаг ближе, потом еще один, неумолимо сокращая расстояние между ними. – Посмотри на меня, пожалуйста.

– Нет!

Гань Юэ после этого восклицания с испуганным выдохом застывает на полушаге за его спиной, почти успев подойти вплотную. Хунь Лан мысленно дает себе пощечину: слишком резко ответил, не надо было так. Он закрывает ладонью и волосами большую часть лица и чуть поворачивается, чтобы Гань Юэ мог видеть в лучшем случае краешек его левого глаза.

– Не стоит, а-Юэ, – говорит уже спокойнее и тише. – Тебе не надо видеть столь уродливые вещи.

– А-Лан, не пугай меня, – в голосе Гань Юэ тревога, и Хунь Лана опаляет стыдом. Он не должен вызывать эту тревогу. – Тебя обожгло? Что ты пытаешься спрятать?

Хунь Лан мотает головой:

– Просто... старый шрам.

Гань Юэ, поджав губы, вдруг делает еще один решительный шаг. Хунь Лан цепенеет. Даже при всем жгучем желании он не смог бы ни сдвинуться с места, ни как-то помешать. Гань Юэ обходит его, чтобы оказаться напротив, серьезный и взволнованный, и Хунь Лан чувствует, как начинает дрожать рука, которой он закрывает лоб.

– Покажи мне, – мягко просит Гань Юэ. – Что бы там ни было, уверен, я видел вещи и похуже.

О, конечно же. Хунь Лан более чем в курсе, что именно видел Гань Юэ в своей жизни, хотя сам Гань Юэ об этом пока и не догадывается, потому что он так захотел. Но если посмотрит на шрам...

Гань Юэ осторожно протягивает руку, накрывая его дрожащую ладонь. Хунь Лану кажется, что все кости в теле в то же мгновение расплавились. И мышцы тоже. Что весь он, как древний свиток из архива, сейчас рассыплется от любого неосторожного прикосновения. Гань Юэ на первый взгляд кажется человеком хрупким и нежным, но как раз мягкость, за которой предательски скрывается решительная настойчивость, заставляет Хунь Лана подчиниться аккуратному жесту, которым Гань Юэ пытается отодвинуть его руку.

Единственный человек, которому Хунь Лан не может возразить.

Единственный, кто увидит шрам. Кроме врачей. Ведь Хунь Лан даже спит в повязке, только более мягкой и удобной.

– А-Лан, я не съем тебя. И даже не укушу, – с улыбкой произносит Гань Юэ. – Расслабься. Ты весь дрожишь.

Как, скажите на милость, он должен расслабиться?

Плечи напрягаются еще больше, когда Гань Юэ отводит его ладонь в сторону и вниз. Когда отодвигает пряди волос, не прикасаясь к коже. Его глаза распахиваются чуть шире, и Хунь Лан готов сквозь землю провалиться, потому что знает, что видит Гань Юэ. Глубокий неровный шрам наискось через весь лоб, который он не стал убирать, потому что должен помнить. Даже если прячет от других.

Хунь Лан ждет какой угодно реакции. Страха. Отвращения. Узнавания, в конце концов. И застывает, превращается в камень, в античное изваяние, когда Гань Юэ бережно проводит подушечками пальцев прямо по шраму.

– А-Юэ... – вырывается из горла хрипло и слабо.

– Он вовсе не такой ужасный, как ты думаешь, – заверяет Гань Юэ. – Я видел хуже.

Он хмурится, разглядывая шрам. Его пальцы замирают у правого виска, и Хунь Лан сосредоточивается на этом почти неуловимом ощущении, стараясь оставаться спокойным и невозмутимым внешне, пока сердце колотится в груди. Он чувствует себя так глупо, так уязвимо, когда шрам не закрыт тканью, а одежда, волосы и лицо до сих пор заляпаны остатками еды.

– Хунь Лан, – вдруг тихо произносит Гань Юэ. И смотрит прямо ему в глаза. – Скажи, как давно ты знаешь меня?

– Почему ты спрашиваешь? – легко уточняет Хунь Лан.

А у самого пересыхает во рту.

Он догадался? Он вспомнил?

Гань Юэ мнется несколько мгновений, прежде чем ответить. Убирает руку, неловко сцепляет пальцы в замок перед собой. Опускает взгляд, становясь похожим на нашкодившего котенка. Хунь Лан нашел бы это крайне милым. В любое другое время. Когда не ждал бы ответа, умирая с каждой секундой.

– Я видел рисунки в твоем скетчбуке, – признается Гань Юэ. – Случайно, правда! Я хотел взять свои вещи и нечаянно уронил его, и... Там, в самом начале, ты нарисовал меня с длинными волосами. И с заколкой, которую я носил... очень давно. Это была особенная заколка. Ее делали на заказ для меня.

Хунь Лан невольно оглядывается на скетчбук, который лежит в нише поверх спального мешка. После череды событий Гань Юэ будто испарился из мира, канул в небытие, никто не знал, где он и что с ним. Но этот человек когда-то показал Хунь Лану, что мир не так плох, как ему всегда казалось. Хунь Лан не имел права забывать Гань Юэ и был уверен, что рано или поздно все равно найдет его. Случайно или намеренно – не столь важно.

В итоге так и случилось.

– И мне... интересно, – продолжает Гань Юэ. – Моя память – крайне забавная вещь. Я почти ничего не помню за последние несколько лет, потому что... ну, они были не лучшими в моей жизни, – он грустно улыбается. – И я бы очень расстроился, будь мы уже знакомы, а я забыл. Мне уже казалось раньше, что я увидел в тебе одного своего старого друга. Но я ошибся. Жаль.

Хунь Лан медленно моргает. Гань Юэ вспомнил, но не узнал. Видимо, еще тогда, во время приемной кампании, когда спросил про имя. Хунь Лану удалось его запутать.

Но неужели шрам... ни о чем не говорит ему? Неужели настолько можно забыть прошлое, настолько стереть из памяти какие-то события? И это значит, что Хунь Лан может снова соврать, не раскрыв правды, но...

Подумав несколько мгновений, он решает осуществить одну довольно отчаянную вещь. Медленно делает шаг назад под растерянным взглядом Гань Юэ, который явно ждал ответа, а получил только не вполне понятные телодвижения. И с полуулыбкой интересуется:

– А-Юэ, скажи, ты ведь ожидал увидеть другие иероглифы в ответ на вопрос, который задал мне, когда подавал документы, верно?

Гань Юэ хмурится и сжимает пальцами подол короткой куртки. У него это частая привычка, когда нервничает, думает или испытывает сильные эмоции. Она ничуть не изменилась за годы. А потом, резко распахнув глаза, Гань Юэ вдруг кулаком несильно бьет Хунь Лана в грудь.

– Так это все же ты! Все время это был ты! – восклицает он, неверяще улыбаясь. – Ты поменял имя?

– Всего лишь иероглифы, – невинно отзывается Хунь Лан. – Оно звучит точно так же, разве ты не заметил?

Реакция Гань Юэ воодушевляет и заставляет горячую волну облегчения прокатиться по телу: похоже, он даже рад этому узнаванию. Не обвиняет Хунь Лана в обмане, в том, что с ним поиграли. Так... странно. Хунь Лан столько времени опасался признаться, что он и есть то недоразумение с подготовительных курсов, которое помнит Гань Юэ, чтобы... чтобы что?

Чтобы в итоге узнать, что мог сделать это и раньше?

– Правильно. Ты достоин зваться красиво, а не сорной травой, – произносит Гань Юэ, вдруг становясь серьезным. – Прости, что не узнал, ты... сильно изменился. И неужели я произвел на тебя столь сильное впечатление, чтобы вдохновить на создание таких прекрасных рисунков?

– Не шути, а-Юэ.

– Я не шучу! – восклицает Гань Юэ. – Мне правда понравилось! Хоть я и не должен смотреть их, но...

– Ты можешь смотреть сколько угодно, если хочешь, – замечает Хунь Лан.

Он молча присаживается рядом с разложенными салфетками и принимается вытирать лицо, как и хотел, пока не появился Гань Юэ. Руки по-прежнему слегка дрожат, и он надеется, что на сей раз этого не заметно.

– Твой шрам... – вдруг прерывает Гань Юэ повисшую тишину. Его пальцы снова сцеплены в замок. – Это... это сделал я, так? Я вспомнил, Хо-ишэн ведь говорила. У меня было искажение, и я ранил тебя, Цзюй Си и Лай Чжи.

Сердце толкается в ребра.

Так, значит, он... и правда забыл. Или даже не знал толком, потому что... не воспринимал тогда реальность. Но скрывать все равно не удалось бы вечно.

– Да, – глухо отзывается Хунь Лан, снимая с волос рис и не глядя в сторону Гань Юэ. – А-Юэ не виноват. Не думай об этом. Ты был не в себе и не понимал, что делаешь.

– Не понимал, – эхом повторяет Гань Юэ. Так тихо, что слова кажутся лишь призраком, застывшим в воздухе. – А-Лан, я не могу всегда прикрываться этим словом. Мои родители погибли, а ты, Цзюй Си и Лай Чжи были ранены. Мною. Пострадали из-за меня, – он молчит несколько мгновений и добавляет: – И, кстати, сегодня, когда ты... не стоило подвергать себя опасности, которая предназначалась мне.

– А я и не подвергал, – возражает Хунь Лан. – Ты чуть не попал в еще одно «зеркало». Это была всего лишь маленькая помощь.

Они держались рядом во время практики. Тварь попыталась загнать Гань Юэ в ловушку, она и загнала бы, если б на звуки борьбы не материализовался Хунь Лан. Он убил тварь и, бесцеремонно достав из кармана Гань Юэ зеленую ракету, выпустил ее вместо своей. А потом, улыбнувшись, исчез до появления Цю Вэя, чтобы заработать и свой плюс за сегодняшнее занятие.

За этой улыбкой скрывалась мысль о том, что, приди Хунь Лан немного позже, Гань Юэ мог бы уже попасть в «зеркало», и никто бы не заметил этого. А там тварь попыталась бы окончательно расправиться с ним один на один. У Гань Юэ явно проблемы с контролем ци, он то и дело морщится во время занятий и потирает запястья, на которых носит теперь черные напульсники. Но, разумеется, не признается. И не признается наверняка.

– А тогда? – спрашивает Гань Юэ. – Это вряд ли можно назвать «маленькой помощью». Ты вызвал Хо-ишэн и уговорил ее позаботиться обо мне даже после того, как я ранил тебя.

Только сейчас Хунь Лан поднимает взгляд. Вокруг валяется гора использованных салфеток. Он медленно повязывает запасную бандану, привычно скрывая шрам. Часть образа, которая на самом деле не является ею. Гань Юэ смотрит растерянно и горько.

– А тогда, – произносит Хунь Лан, глядя ему прямо в светло-карие глаза, – я не думал о себе. Твое состояние было важнее.

Глава 15

– Гань Юэ, скажи, какая твоя главная цель в жизни?

– Моя главная цель – помогать людям. А еще... я хотел бы сравниться с великими заклинателями прошлого и однажды обрести бессмертие.

Таким диалогом с ректором ознаменовалось поступление Гань Юэ на первый курс.

Даже если звучало слишком самонадеянно, он искренне верил, что подобное возможно. И не на пустом месте. Гань Юэ был способным. Учителя в школе наперебой расхваливали его и пророчили будущее одного из сильнейших заклинателей поколения, родители чуть ли не всем подряд с гордостью рассказывали, какой умница у них сын: и красивый, и воспитанный, и прилежный, и великодушный.

Наверное, это должно было смущать, но Гань Юэ лишь наслаждался всеобщим вниманием и восхищением.

При поступлении в университет он выбрал факультет управления персоналом, но по большей части ему было не важно, куда именно идти. Его баллы позволяли попасть на бюджетные места куда угодно. Все равно главной страстью Гань Юэ было заклинательство, и он собирался зарабатывать в будущем именно им, а профессию по диплому оставить исключительно в качестве запасного варианта.

Ему все давалось легко. Математика или китайский язык, литература или естествознание, упражнения с мечом или начертание талисманов – он был хорош и в том, и в другом, и в третьем. Аккуратные конспекты, старательно и в срок выполненное домашнее задание. Его память работала как компьютер, движения были отточены и текучи, он моментально схватывал информацию и быстро осваивал новые приемы. Преподаватели ставили Гань Юэ в пример другим как образец для подражания.

Со своими соседями по комнате в общежитии – Цзюй Си с физического факультета и Лай Чжи с факультета дизайна – он подружился довольно быстро. Они все были из трех параллельных классов, поэтому в школе пересекались мало, разве что на субботних занятиях. Но первоначальная настороженность скоро прошла, удалось найти много общих точек соприкосновения, они успешно распределили обязанности по комнате и вполне спокойно сосуществовали своей маленькой компанией.

Цзюй Си, как наиболее рассудительный, следил за тем, чтобы они вовремя платили за комнату, в нужный день сдавали вещи в прачечную, не забывали ключи, уходя на пары, – и прочее в этом роде. Лай Чжи отвечал за готовку и уборку. Гань Юэ же, к собственному стыду, был полнейшим бытовым инвалидом, поэтому предлагал то, что мог, – помощь в учебе. И занимался мелкими делами по мере своих сил.

Ближе к концу первого семестра они втроем даже стали гулять вместе и выбираться на городские мероприятия. Гань Юэ чувствовал себя удивительно комфортно с ними, чего не испытывал с соседями по школьному общежитию, – и это было самое главное.

Одногруппники ценили Гань Юэ за легкий характер и безотказность. Если думаешь, у кого взять конспекты, обращайся к Гань Юэ, с его идеальным каллиграфическим почерком проблем не возникнет. Если не знаешь, у кого списать контрольную, тоже беги к нему, ответы получишь стопроцентно, и они будут правильными. Если нужна помощь с проектом...

Этот список можно продолжать до бесконечности.

Гань Юэ был маленькой знаменитостью в школе и моментально стал ею в университете. После ноябрьской практики и зимней сессии, что оказались закрыты блестяще и на высшие баллы, о нем говорили, мол, наверняка станет следующим после Цю Вэя студентом с «абсолютно красным» дипломом.

Правда, его прекрасная учеба хотя бы не сочеталась со всеобщей ненавистью. Цю Вэй в то время оканчивал аспирантуру и был печально известен своим ужасным характером на весь университет – по мнению Гань Юэ, это было неправильно, ведь ни один человек не заслуживает, чтобы его ненавидели и разносили о нем неприятные слухи. Но по большей части на все его аргументы люди крутили пальцем у виска.

Это был первый раз, когда Гань Юэ не удалось кого-то убедить. Однако он не расстраивался: подумаешь, мелочь. Она не стоила тревог.

Второй оказался связан с родителями. Гань Юэ беспокоила внезапно появившаяся обида мамы и папы на его редкие появления дома. Он пытался объяснить, что университет – это более серьезно, чем школа, что нужно усердно готовиться к занятиям, чтобы показать себя лучшим студентом. Гань Юэ прекрасно осознавал, что в старших классах ему даже не приходилось прикладывать усилий, его и так ждали хорошие оценки исключительно благодаря репутации.

Родители либо не слушали, либо не слышали. Гань Юэ был растерян, искренне не понимая, почему и откуда в их отношении к нему вдруг взялась подобная эмоция. Но, как хороший сын, обещал непременно навестить, как только появится возможность. Последний раз он был дома в начале февраля: оставил зимние вещи, забрал более легкие демисезонные, увез в общежитие немного выпечки, приготовленной мамой. И больше не приезжал с тех пор.

Возможность появилась неожиданно и не по его инициативе.

Это была середина марта. Цзюй Си и Лай Чжи ушли в магазин за продуктами, а Гань Юэ сидел в библиотеке общежития: готовился к коллоквиуму, ответы на который были исключительно в одном редком издании, недоступном в электронном виде. Он отключил звук на телефоне, поэтому два пропущенных вызова и десять непрочитанных сообщений от мамы увидел лишь после того, как из библиотеки вышел. Около девяти вечера.

Неужели что-то случилось?

В груди похолодело. Встав в коридоре у окна, чтобы никому не мешать, Гань Юэ открыл сообщения.

Мама писала, что в их городке Лянси^[71] появилась какая-то нечисть. Спустя примерно неделю после того, как он уехал из дома. Поначалу она не сильно беспокоила, только на улицах, чаще всего ближе к ночи, появлялись темные силуэты, пугающие жителей. Все реагировали на них примерно так же, как на стаи бродячих собак: неприятно, но в целом не особенно мешает.

Однако совсем недавно начали пропадать горожане. Мужчина вышел в магазин за продуктами и не вернулся. Маленькая девочка играла на детской площадке и исчезла, стоило матери отвлечься на минуту. Компания подростков, возвращаясь вечером из школы, так до своих домов и не дошла. Молодая женщина выгуливала собаку – осталась только собака. А потом, спустя несколько дней, полиция одно за другим нашла изувеченные тела. Все, кроме женщины. Она пропала только вчера.

Гань Юэ передернуло от фотографий в интернет-статье, которую прислала мама. Тела как будто превратили в бесформенную массу из кожи, мышц и обломков костей. Гань Юэ, конечно, и не такое видел, но... Даже некоторая нечисть, умирая, выглядела не настолько ужасно.

А потом его припечатало последним сообщением.

Мама писала, что видела одну из тварей собственными глазами. Что существо ранило папу, и ему даже пришлось накладывать в больнице швы. Лай Чжи и Цзюй Си еще не вернулись в общежитие, когда Гань Юэ, быстро забрав куртку и меч из комнаты, уже летел по улице, чтобы успеть на последний междугородний автобус до Лянси. Лишь мысль о том, что папа мог стать одной из жертв, что с ним произошло бы то же самое, заставляла его мчаться так быстро, как он, кажется, ни разу в жизни не бегал.

Телефон трезвонил. Наверное, соседи по комнате его потеряли. Гань Юэ не отвечал на звонки, не до того было.

До Лянси ехать полтора часа. И грудь сжимало тисками до того самого момента, как Гань Юэ не увидел, наконец, родителей и не убедился, что с ними все в порядке, – если не считать длинного, зашитого ровными стежками пореза, тянущегося у папы через плечо. Гань Юэ, прекрасно зная, что у них в городе нет медиков-целителей, сам перепроверил пульс и движение ци в теле папы. Кроме небольших сбоев – видимо, тварь успела подпитаться, ничего страшного он не почувствовал.

И только тогда от сердца немного отлегло.

– Почему в городе до сих пор не обращались за помощью? – спросил Гань Юэ после того, как родители еще раз рассказали, что произошло.

Это было самое простое и самое логичное решение: в каждом достаточно крупном населенном пункте есть центры, куда можно подать заявку. Или – еще проще – существует специальная форма на специальном сайте. Исходя из описания проблемы отзывается заклинатель из числа тех, кто окончил колледж или вуз и получил возможность пользоваться личным кабинетом для мониторинга заявок, – и отправляется в нужное место.

– Обращались, а-Юэ, – сказала мама. – Несколько раз, после того как люди пропадать начали. Даже мы сами пробовали пару дней назад. Но у них сбой какой-то на сайте, видимо. Или технические работы. Заявки не сохраняются.

– Тогда почему вы мне не написали раньше?

– Не хотели беспокоить, – ответил папа, пожав плечами. – Это сегодня меня вот поцарапали, и мама настояла, чтоб тебе сказать, а так зачем тревожить почем зря? Ты учишься, чего тебя дергать?

Логике некоторых людей, включая собственных родителей, Гань Юэ поражался до сих пор. Он осваивал заклинательское мастерство, чтобы помогать, а они не хотели тревожить. Неужели, когда кто-то не обращается, скажем, в больницу, то руководствуется теми же соображениями? Не дай боги принесет беспокойство врачу? Не дай боги заставит делать то, что, вообще-то, является его работой?

– Я позвоню завтра сам в центр, спрошу, в чем дело. Или лучше с ректором нашим свяжусь, – пообещал Гань Юэ. – Сегодня уже поздно, никто не приедет.

Мама с папой согласились. Они были искренне рады его появлению, несмотря на обстоятельства, при которых оно случилось. И еще долго расспрашивали, как дела и как учеба, так активно, словно не слышали подробнейшие рассказы каждый день. Гань Юэ не был против, он чувствовал себя хорошо дома, его как будто обволакивало с головы до ног тепло. Мамины глаза лучились ласковым светом, а папа улыбался, сдержанно и немного строго, словно не мог никогда позволить себе большее проявление эмоций.

Но позднее время совершенно не располагало к продолжительной беседе. Только когда папа заметил, что Гань Юэ чуть ли не откровенно начинает клевать носом, они решили отправиться, наконец, спать.

Родители уже давно поужинали, а Гань Юэ, пока сидел в библиотеке, совсем забыл про еду. Лай Чжи, оставлявший контейнер в холодильнике, наверняка не будет гореть радостью, когда обнаружит его нетронутым. Гань Юэ взял первый попавшийся питьевой йогурт, чтобы не ложиться совсем голодным, и, уже сделав глоток, понял, что ему попался нелюбимый клубничный. Этот вкус предпочитала мама, а Гань Юэ не переносил приторно сладкое. Но, раз начал, пришлось допивать.

Волнение за папу вымотало, короткий прохладный душ лучше не сделал, и сил нормально отвечать на сообщения Цзюй Си и Лай Чжи не было. Перезванивать – тем более. К тому же время близилось к полуночи, а они всегда рано ложились спать. Более подробно, чем «я в порядке, пришлось уехать», Гань Юэ решил отписаться утром.

По-хорошему, следовало бы помедитировать перед сном, но даже на это энергии не хватало. Ужасно. Но, как бы ни устал, нужно было еще раз прочитать, что написала мама, и посмотреть фотографии. Чтобы хоть примерно охарактеризовать завтра нечисть, орудующую в Лянси. Конечно, очень странно, что заявки раз за разом сбрасывались: система уже давно отлажена, и крупных сбоев за последние несколько лет ни разу не было. Возможно, их просто неправильно заполняли? Вводили неверные данные? Хотя, с другой стороны, интерфейс специально делали интуитивно понятным...

И в дополнение ко всему прочему удивительным казалось то, что в интернете была опубликована статья с фотографиями. Свежая, позавчерашняя – именно ее и присылала мама. А до сих пор никто из центра не промониторил. В таком случае могли бы связаться с ближайшим заклинателем и экстренно прислать его и без всяких заявок.

Вопросы все прибавлялись, а ответов пока не предвиделось.

Перечитывая сообщения и вспоминая рассказ мамы, Гань Юэ убеждался, что прежде никогда не слышал о такой нечисти и не знал, как справляться с ней. Как она выглядит и что из себя представляет, к какому типу относится, какие талисманы следует готовить, какого оружия она боится и боится ли вообще. Разумеется, им много чего рассказывали на парах, но всего разнообразия тварей ни один преподаватель и ни один учебник не охватил бы.

Конечно, Гань Юэ мог бы попытаться разобраться сам. Вряд ли тварь была настолько сильна, чтобы оказаться для него непобедимой. Для Гань Юэ мало что было непобедимым. Но все-таки в масштабах целого города... ему лучше было обратиться к старшим заклинателям. Речь шла не о тренировке, даже не о практике, и опрометчивые решения могли стоить кому-нибудь жизни. Гань Юэ не был готов брать на себя такую ответственность.

По описанию у него сложилось впечатление, что нечисть больше похожа на злого духа, не имеет физической оболочки и высасывает жизненную энергию. Однако это не вязалось с фотографиями: бесплотное существо не могло сделать подобного с телами. И с раной на руке папы тоже не вязалось: она была нанесена будто бы вполне физическими когтями. Или, возможно, костяным наростом. Рогом. Любой острой частью тела. Маме разглядеть не удалось.

Вероятно, предположил Гань Юэ, орудовало сразу два разных вида нечисти, и у них даже мог существовать своеобразный взаимовыгодный союз касательно жертв и пищи. Возможно, это были духи, насылающие морок, и какая-нибудь низкоуровневая плотоядная нечисть. И каждому доставалось свое.

Но почему папу только ранили, если остальные жертвы пострадали гораздо сильнее? Нет, конечно, Гань Юэ чувствовал облегчение, но все же что-то его настораживало, и приходилось вместо эмоций и сыновьей привязанности включить логику. Его родители ведь даже не заклинатели. Почему тварь обошлась с ними так... легко?

Однако ничего дельного в голову не шло. Глаза слипались, было как-то нехорошо, муторно, мысли путались клубком, который облюбовала для игры кошка. Гань Юэ списал это на усталость и решил, что чем быстрее уснет, тем быстрее сможет приступить снова к размышлениям. Уже с отдохнувшим, очистившимся разумом и поддержкой кого-то из старших. Может быть, даже самого ректора.

Он переоделся в пижаму, поставил телефон на зарядку и, едва коснувшись головой подушки, почти моментально провалился в сон. Но покоя не было и там.

Гань Юэ снилось, что он решил сам бороться с тварями. Один ради всего города, только лишь с мечом, парой защитных амулетов и пачкой талисманов, а на него все смотрели с надеждой, словно он действительно был настолько сильным и способным, чтобы справиться без посторонней помощи.

Но, как бы он ни старался, существа издевались над ним, прятались, не позволяя ни увидеть, ни коснуться их. Нападали совсем маленькими группами, но одновременно в разных концах городка. Гань Юэ был не в состоянии разорваться. Ему приходилось выбирать, куда именно спешить на помощь, а в других местах в это время твари бесновались, видимо, понимая, что он прийти не успеет.

Иногда перед ним оказывалось пустое пространство. Жертвы не было. Были только твари, которые играли. И не давали оказаться там, где он был по-настоящему нужен.

В какой-то момент Гань Юэ перестал понимать, что находится не в реальности, хотя до этого у него было довольно четкое осознание, что все происходящее – лишь сон. Слишком ярко, слишком детально. На краю сознания еще теплилась мысль, что на самом деле ему не позволили бы допустить стольких смертей и обязательно прислали бы кого-нибудь, но прямо здесь и сейчас у него рябило в глазах от количества изуродованных тел.

И Гань Юэ потерялся.

«Ты ничего не делаешь».

«Какого демона ты тогда приехал, если не можешь нас защитить?»

«Сынок, а-Юэ, ты же так хорошо учишься, почему у тебя не получается?»

«Ты никчемный заклинатель!»

«Да чтоб тебя и твоих родных твари растерзали так же, как наших!»

Твари не трогали его самого. Твари смеялись. Чужие осуждающие голоса слышались будто прямо внутри головы. Гань Юэ зажал уши, но от этого они стали только громче. Его кружило в водовороте смертей, а он сам стал только бесполезной, ни на что не годной песчинкой. Слабый. Бестолковый.

Гань Юэ застыл, глядя в пустоту. Ему почудились снова алые глаза тварей вокруг, и он взмахнул мечом, не глядя, закричал от бессильного ужаса. Его крик слился со множеством других, с многоголосым хором, звенящим, острым, режущим как лезвие. Гань Юэ вдохнул окольцованной тисками грудью, направил меч наугад, почувствовал тошнотворный запах крови...

...и резко распахнул глаза.

Еще несколько мгновений, пока густая чернильная темнота сменялась смутными очертаниями предметов, он никак не мог надышаться и выпутаться из щупалец сна. Просто сна. Не реальности. Гань Юэ ни с кем не сражался, никто не пострадал по его вине, никто не обвинял и не желал смерти. Как только рассветет, он обязательно сделает нужные звонки, и городку помогут. Те, кто в состоянии помочь.

И все будет хорошо.

Потом Гань Юэ вдруг осознал, что отчего-то стоит, а не лежит. Моргнул, не понимая, где находится. Это была не его комната, люстра висела иначе, и шкаф стоял слева, а не справа. Как... у родителей? Но когда и почему он здесь оказался? Гань Юэ никогда не замечал за собой приступов сомнамбулизма, даже в детстве, и мама ничего такого не рассказывала.

Он медленно, еще не до конца проснувшись, повернул голову в сторону кровати. И почувствовал, как остановилось сердце.

Сжалось на половине удара и безвольным крошечным комком повисло в груди.

Холодный серебристый лунный свет, падающий из приоткрытого окна, ложился на лица спящих мамы и папы. Спокойные. Расслабленные. Они обнимали друг друга, и даже губы папы были изогнуты в легкой и мягкой улыбке, столь редкой для него.

Словно все, что ниже шеи, не было изрублено и залито красно-бурым, почти черным там, где свет растворялся в безжалостной ночи.

Родители лежали в постели ненормально умиротворенные, израненные, мертвые.

Запах крови, хлынувший из сна в реальность, настолько сильно ударил в голову, что стало опять трудно дышать. К горлу подступил рвотный спазм, горечь желчи смешалась с приторным вкусом клубники, – Гань Юэ едва не вывернуло наизнанку. Попытавшись вскинуть слабые ладони ко рту, он вдруг понял, что сжимает в одной руке меч. Что по самый локоть на коже засыхает липкая пленка, и на пижаме тоже темные пятна.

Нет. Не может быть... Он ведь не...

Кто-то в темноте звонко засмеялся. Над ним. Хохот отразился внутри черепной коробки, повторился много раз, заполнил всю голову мешаниной звуков, и Гань Юэ перестал слышать что-то, кроме него. Даже собственное дыхание.

Зажмурившись, он отрывисто, коротко полоснул лезвием меча по запястью – просто поранить, просто ничего не почувствовать и убедиться, что это тоже сон. Когда стало больно, не поверив, перехватил скользкую рукоять и полоснул по второму запястью. Резко закружилась голова, мотнуло в сторону – он не удержался и упал на пол, все еще сжимая меч.

В коленях пульсировала боль. Во всем теле пульсировала боль. В ушах шумел чужой оглушительный смех, нарастал звон и внутри больно-больно-больно скручивалось, а он не мог вдохнуть. Будто забыл как. Будто умирал, прямо здесь, в эту секунду, даже сердце не чувствовалось в груди, даже пульс не бил по вискам. Мир закружился, завертелся, и Гань Юэ перестал видеть хоть что-то, кроме крови, крови, крови.

Мама... Папа... Нет...

Он... убил их?!

Меч выскользнул из ослабевших пальцев и со стуком ударился о пол.

Предрассветную тишину разорвал долгий отчаянный крик.

Глава 16

Когда-то Гань Юэ был первым, кто отнесся к Хунь Лану, заклейменному словом «странный», как к обычному человеку.

Мать напрямую называла сына уродцем из-за его черт лица и слишком пронзительного взгляда угольно-черных глаз. И еще – ненормальным ребенком: «нормальные» дети, тем более мальчики, должны шуметь, беситься, а он был слишком спокойным. А еще «нормальные» мальчики не должны рисовать, ведь это бессмысленное занятие.

Но она не говорила, что «нормальные» матери не должны прикладываться к алкоголю, чтобы «снять стресс после работы», и каждые выходные приводить в дом нового мужчину. Не говорила, что они не должны предаваться... полупьяным любовным утехам, когда на соседней кровати пытается уснуть пятилетний ребенок. И при этом так талантливо играть «нормальную» мать перед окружающими, чтобы у тех не возникало претензий.

У Хунь Лана были еда и одежда. Он не голодал, не ходил в обносках и не жил в подобии сарая, дома его никто не бил. Но он видел, как мать почти каждый вечер пьет вино, становится добрее обычного и даже тянется приласкать его, а от самой остро тянет запахом алкоголя. Видел, как она с готовностью ложится под разных мужчин, забываясь и забывая о существовании сына, а наутро смотрит со слабым выражением вины на лице.

Хунь Лан как уехал из этого кошмара в шесть лет, когда во время ежегодного августовского обхода всех детей подходящего возраста у него обнаружили заклинательские способности, так ни разу и не возвращался. Школа в образовательном комплексе, как и колледж, как и университет, предоставляла общежитие абсолютно для всех заклинателей, даже для тех, кто был родом из Сяньчэна. Такой вариант его устраивал намного больше.

Мать, впрочем, не особенно пыталась вернуть.

В школе, однако, Хунь Лана считать «ненормальным» не перестали. Во-первых, он был довольно маленьким и слабым для своего возраста, ниже всех в классе. Во-вторых, его взгляд по-прежнему пугал, а черты лица были резкими и неаккуратными, без обычной детской припухлости, и он знал, что это... отталкивало. Потому что так говорила мать и потому что умел смотреться в зеркало. В-третьих, он ни с кем не играл, по большей части сидел в уголке и рисовал.

Этих пунктов хватило, чтобы его начали травить.

Ему писали слова, самыми безобидными из которых были «урод» и «малявка». Сначала на парте, – но учитель быстро заметил, и их оставили отмывать все после уроков, так что они переключились на обложки тетрадей. Хунь Лан превращал надписи в рисунки или закрывал другой обложкой, сделанной из двойного листка. И то и другое было запрещено, поэтому его все время наказывали. К счастью, мыть полы в кабинете или убираться в санузле не было для него чем-то смертельным.

Его тетради с рисунками рвали и топили в унитазе. Как и пачки талисманов. Его меч, – выданный из школьного фонда, потому что собственный он смог позволить себе купить только в пятнадцать лет на накопленные из социальных выплат деньги, – специально затупляли. Его обзывали, а когда стали чуть старше – избивали за школой. С соседями по комнате ему относительно повезло, они не участвовали в этом напрямую, но прекрасно знали, что он изгой, и потому... игнорировали.

Но Хунь Лан был хорошим учеником. Он усердно тренировался и не менее усердно осваивал школьную программу, в том числе то, что касалось заклинательства.

И со временем научился давать сдачи.

Нелюдимый волчонок, сорная трава, растущая сама по себе на краю обочины, – он отрастил колючки и обнажил клыки, и те, кого эти колючки и клыки ранили, благополучно отставали от него. Оказалось, что причинять боль с помощью темной ци довольно легко, и сделать это можно незаметно, не оставляя следов. В его классе больше не было темных заклинателей. Только трое светлых. А ни с кем из параллелей он не общался.

Для тех, кто делал ему плохо, Хунь Лан превращался в маленького монстра. Перед остальными изображал саму невинность, но к нему все равно относились настороженно. Учителя, другие работники школы, прохожие, кто угодно. Казалось, в самой его ауре было что-то такое, что указывало на ненормальность.

Даже когда Хунь Лан вытянулся и стал выше всех в классе, то продолжал выглядеть слишком худым и слабым для своего возраста. Иллюзорно худым и слабым, – но ведь далеко не каждый видел, как легко он управляется с тяжелым мечом. Пришлось мириться с навечно приклеившимися ярлыками.

Странный.

Демоненок.

Уродец.

Лет в семнадцать, когда он стал ходить на подготовительные курсы для поступления в университет, его стали навязчиво посещать мысли о том, чтобы... перестать существовать. Он был не нужен абсолютно никому, даже матери. Он не имел друзей, – только кучку людей, которые ненавидели его, но теперь трусливо поджимали хвосты, боясь подойти и навредить снова. Он не знал, чего хочет в жизни и куда собирается поступать.

Его существование явно было лишним.

А потом появился Гань Юэ. Сказал «ничего страшного» после того, как Хунь Лан уронил его на лестнице, споткнувшись. Он не хотел, правда не хотел, он старался лишний раз не контактировать с людьми, поэтому по-настоящему испугался. Гань Юэ поймал, защитил от удара, сам рассек локоть о ступеньку, но все равно широко улыбнулся в ответ на извинения и легонько потрепал по макушке. Спросил, как его зовут, и охотно представился сам.

Хунь Лану не нравилось, когда до него дотрагивались, но это прикосновение к волосам, мягкое и непринужденное, он запомнил, кажется, на всю оставшуюся жизнь.

Потом каждый раз при встрече Гань Юэ улыбался и приветливо махал ему рукой. Угощал в буфете булочками. Расспрашивал, как проходят подготовительные курсы, рассказывал о своей учебе, когда Хунь Лан осторожно задавал вопросы. Двое соседей Гань Юэ по комнате относились к Хунь Лану немного настороженно, но вроде бы без явного презрения. Даже иногда участвовали в разговорах.

Хунь Лан был шокирован. Казалось, перед ним взошло солнце, большое яркое солнце, впервые за семнадцать лет его никчемной, бесполезной, ненужной жизни. Он был кому-то интересен, кому-то не противен. И этот кто-то с ним разговаривал, как ни в чем не бывало излучал море света, в которое Хунь Лан мог погрузиться с головой. И даже не захлебнуться.

Собравшись с силами и потратив на этот поступок чуть ли не всю свою решимость, он подарил Гань Юэ рисунок, который тот принял с восторгом. Занятия на подготовительных курсах были не каждый день, но очередного Хунь Лан теперь ждал с нетерпением, потому что они становились возможностью встретиться с Гань Юэ.

Он передумал умирать.

Пятнадцатого марта, спустя почти полгода после той судьбоносной встречи, Хунь Лан сидел в холле университета со стаканчиком кофе из автомата и скетчбуком в руках и ждал обозначенного времени занятий – подготовительные курсы проходили после обеда. Он собирался снова немного поговорить с Гань Юэ и показать ему очередной набросок, который пытался закончить, пока еще не началась большая перемена. На этот раз – зимний пейзаж.

После звонка студенты шумной рекой хлынули вниз: кто-то в гардероб за верхней одеждой, чтобы добежать до ближайшего магазина, кто-то в буфет, чтобы успеть занять столики или место в бесконечной очереди. Хунь Лан, приткнувшись с краю одного из диванчиков, медленно допивал остатки кофе – до самого неразмешанного порошка на дне – и высматривал в толпе Гань Юэ.

Однако в буфет спустились только его друзья. Хунь Лан подождал еще минут пять, десять: может быть, Гань Юэ задержался в аудитории? Но первая волна студентов схлынула и растеклась каплями-людьми по разным концам холла, потом прокатилась вторая, из тех, кого, видимо, не отпустили вовремя преподаватели. А Гань Юэ так и не появился.

Странно. Он никогда не пропускал обед.

Хунь Лан выкинул в мусорное ведро опустевший стаканчик, аккуратно убрал скетчбук в сумку и просочился в буфет. Очередь уже немного рассосалась и не занимала половину пропитанного запахом выпечки помещения, так что он без труда отыскал столик, за которым расположились Цзюй Си и Лай Чжи. Всегда один и тот же. Они и Гань Юэ никогда не покупали университетскую еду, разве что иногда брали булочки и приносили с собой разноцветные контейнеры и собственные палочки.

– Привет, – неловко поздоровался Хунь Лан.

Цзюй Си, только-только приступивший к лапше, повернулся на голос. Лай Чжи лишь метнул быстрый взгляд, коротко кивнул и продолжил есть, неаккуратно стуча палочками о край контейнера. Хунь Лану показалось, что они оба выглядят какими-то нервными, и ему это... не понравилось.

– Привет, – отозвался Цзюй Си. – Если ты Юэ-гэ ищешь, то не спрашивай, мы сами не знаем, где он. Со вчерашнего дня на звонки не отвечает.

– А я тебе говорю, что знаем, – подал голос Лай Чжи. Вытер губы от соуса краешком салфетки, поправил упавшую на глаза прядь, которая выбилась из хвоста.

– Да с чего ты решил, что он именно домой поехал? – раздраженно дернув плечом, отозвался Цзюй Си.

– Я показывал тебе ту статью. Если он ее тоже видел, то не мог не сорваться. Это же Гань Юэ. Великий благодетель для всех и вся. Ты думаешь, если ему написать, что в его городе нечисть орудует, он в общаге спокойно сидеть станет?

Хунь Лану царапнули слух тон и выражения, которые Лай Чжи выбрал, чтобы говорить о Гань Юэ. Но, если вспомнить, это была почти обычная его манера общения, так что Хунь Лан решил не обращать внимания. Гораздо более важным казалось другое: то, что Гань Юэ куда-то пропал и что в его родном городе появились твари.

– Статье три дня, – возразил Цзюй Си. – Чего ж он раньше не уехал?

– А ты сам-то ее когда увидел? Не сегодня ли? Может, он как раз вчера прочитал, пока мы за продуктами ходили, – парировал Лай Чжи. – Дурак. И толку, что он туда рванул? Такие вещи нужно доверять взрослым опытным заклинателям.

– Ты что, думаешь, Юэ-гэ не справится, если возьмется за борьбу с тварями? – сощурившись, серьезно спросил Цзюй Си.

– А почему я не должен так думать? – поинтересовался в ответ Лай Чжи. – Любой может не справиться. Он только учится, он еще не заклинатель и способен совершить ошибку. Как и я, как и ты, как и кто угодно.

– Да Юэ-гэ даже сравнивать с нами нельзя, – распалился Цзюй Си. – Его уровень контроля ци...

– А ты, я смотрю, его в идеалы записал? – вдруг выплюнул Лай Чжи.

– Что ты несешь?! – вскинулся Цзюй Си.

Он дернулся вперед, стиснув челюсти и сжав кулаки, – на тыльной стороне ладоней отчетливее проступили вены. Хунь Лан понял, что о его присутствии просто забыли, – как, впрочем, и о присутствии всех остальных в буфете, – и медленно-медленно попятился назад, просачиваясь обратно в холл.

В принципе, больше информации ему не требовалось.

Хунь Лан чувствовал, как внутри разрастаются кристаллы льда, а дышать становится все тяжелее, потому что легкие тоже покрываются изнутри изморозью. Он быстро забрал куртку, накинул на плечи и вылетел из университета как ошпаренный. А оказавшись на непривычно пустом крыльце, часто-часто задышал, пытаясь хоть немного пустить в собственное тело кислород. Влажный холод снаружи не ощущался. Внутри его все равно копилось больше.

У Хунь Лана даже не было контактов Гань Юэ, чтобы убедиться в его безопасности. А этих двоих слишком сильно занимал спор друг с другом. Хунь Лан не мог ждать, пока они закончат и, наконец, догадаются, что надо или поехать следом, или хотя бы сообщить администрации. Потому что Гань Юэ казался отнюдь не тем человеком, которому свойственно исчезать ни с того ни с сего.

Все, что Хунь Лан мог сделать, – это сам пойти на автовокзал.

Разумеется, он пропустил занятия на подготовительных курсах. Не было времени писать объяснительные и отдавать их, кому нужно. Ничего, отработает. А наврать можно потом, мол, якобы был дома по семейным обстоятельствам, и даже предоставить документ, подделав почерк и подпись матери, как когда-то разрешение на междугородние поездки.

Как жаль, что восемнадцать ему вроде как уже было, но «официально» – только в июне, и этим самым разрешением все еще приходилось пользоваться, ведь на «бумажки» лунный календарь не распространяется.

А позвони матери кто, чтобы подтвердить, она все равно бы сказала, что Хунь Лан дома, даже если бы его там не было. Мать, кажется, в принципе не особенно обращала внимание на его наличие или отсутствие. Иногда Хунь Лан в этом смысле по-хорошему завидовал Гань Юэ и его дружной, комфортной, теплой, как создалось впечатление по рассказам, семье.

На автовокзале сказали, что «в Лянси сейчас вроде бы неспокойно». Хунь Лан согласно покивал, купил билет и сел почти в пустой автобус. Его разум уже был далеко отсюда, рвался за десятки километров от Сяньчэна, гораздо быстрее, чем мог двигаться транспорт. Хунь Лан, кажется, превратил губы в кровавое месиво, пока ехал, настолько сильно искусал их.

В Лянси он ощутил точечные скопления темной ци, достаточно сильные, чтобы чувствовать их даже на расстоянии от источника. У кого-то из местных спросил, где находится особняк семьи Гань, и ему довольно охотно подсказали адрес. Но, увы, не дорогу. Пришлось воспользоваться навигатором.

В любое другое время особняк, находившийся немного в отдалении от города и окруженный небольшим лесопарком, потряс бы Хунь Лана своим масштабом. Но он был как на иголках. И даже не задумывался, как будет объясняться, если Гань Юэ или его родители откроют дверь и окажется, что все в порядке. Хунь Лана почти трясло от тревоги и предчувствия, тем более в дороге он нашел, похоже, ту статью, о которой говорил Лай Чжи.

Ничего хорошего в ней не было. Абсолютно ничего хорошего.

Дверь оказалась открыта, – когда Хунь Лан постучал, она просто отворилась под его рукой. Внутри, в неосвещенном просторном коридоре, отделанном темным деревом, было тихо. Безумно тихо. Как не должно быть ни в одном нормальном доме и ни в одной нормальной семье после полудня. Особенно, если дверь не заперта.

И очень сильно пахло кровью и... гнилью? Хунь Лан сначала подумал, что ему показалось, но принюхался, вдохнул глубже – и на мгновение почувствовал, как съеденный в автобусе безвкусный зерновой батончик пытается вернуться вверх по пищеводу. Усилием воли Хунь Лан сглотнул, ощущая металлический привкус на языке. Сердце заполошно забилось в груди, – казалось, он мог сплюнуть его себе прямо под ноги.

– Юэ-гэ? Гань-сяньшэн? Гань-фужэнь^[72]? – позвал Хунь Лан. – Добрый день?..

Никто не откликнулся.

В доме стояла все та же мертвая тишина.

Хунь Лан, поспорив с собственной совестью около минуты, решился пройти дальше. Что-то было не так. Что-то определенно было не так, и он не мог оставаться на пороге. Одну за другой приоткрывая двери влажными, похолодевшими пальцами, Хунь Лан мысленно извинялся перед господином и госпожой Гань за вторжение. Наверное, они бы простили его. Сам Гань Юэ точно простил бы.

В кухне и в большом помещении, которое Хунь Лан идентифицировал как гостиную, никого не было. Но в третьей комнате – очевидно, спальне – он застал зрелище, которое заставило его зажать руками рот, чтобы не закричать.

Хунь Лан много всего видел в жизни. Ему нравились фильмы ужасов, он регулярно смотрел видеоролики о том, как заклинатели убивают самых разных тварей, многие из которых выглядели так, словно создавались не природой, а пьяным воспаленным разумом в горячечном бреду при температуре сорок. Но то, что Хунь Лан увидел, выглядело гораздо страшнее.

На кровати, залитой кровью, лежали мужчина и женщина. Все, кроме их лиц, было искромсано, изрублено на куски до самых костей, желто, мерзко видневшихся в месиве плоти. Пол тоже был в крови, брызги прерывистыми росчерками окропляли стены и остальную мебель, – словно огромный дикий зверь устроил здесь бойню. А у шкафа, сжавшись в комок и пряча голову в коленях, сидел Гань Юэ. И его одежда, его руки были испачканы красно-бурым.

– Юэ-гэ? – дрогнувшим голосом снова позвал Хунь Лан, осторожно делая шаг вперед.

И не успел понять, что произошло.

Светлый силуэт, вихрем взметнувшись вверх, в мгновение ока взмахнул мечом. Вспышкой боли пропороло кожу на лбу. Хунь Лан отшатнулся – и увидел безумный, отсутствующий взгляд сквозь пространство, словно Гань Юэ, стоя с вытянутым в руке оружием, смотрел не на него, а на кого-то другого.

– Убирайся отсюда! – в этом крике было столько боли, ярости и отчаяния, что у Хунь Лана стиснуло клещами сердце.

– Юэ-гэ, это же я... – тихо проговорил он, подняв раскрытые ладони.

– Не смей! Ты не заставишь меня больше никого убить!

От очередного выпада Хунь Лан уклонился. Если бы не успел – ему либо рассекло бы пополам голову, либо перерезало бы шею. Пятясь, спотыкаясь, он едва не вывалился из комнаты, запнулся о порог, упал на четвереньки. Гань Юэ тут же обмяк тряпичной куклой и снова осел на пол, сломанный, с пустыми, тусклыми, выцветшими глазами. Рука, сжимавшая меч, безвольно опустилась.

– Ты... не заставишь меня...

И замер, снова будто не видя Хунь Лана, хотя они были прямо напротив друг друга, только один – в коридоре, а другой – в комнате. Гань Юэ стал медленно-медленно, бессмысленно раскачиваться вперед-назад, глядя в одну точку, и губы его двигались, но с них не срывалось ни звука. Вокруг него заметно сгущалась темная ци.

Лицо и глаза Хунь Лана заливала кровь, боль пульсацией била под самую кость, расплескивалась звенящей мутью по голове. Дрожа всем телом, едва перебирая ватными руками и ногами, он отполз и спрятался у лестницы, в темной нише, где по верху тоненькой ниткой тянулась неубранная паутина. Он не понимал, то ли кружится голова, то ли переворачивается с ног на голову мир, сломанным, растрескавшимся калейдоскопом меняющий-меняющий-меняющий грани.

Хунь Лан не мог поверить. Перед ним словно только что стояла обезумевшая тень человека, которого он знал. И столько крови было в комнате, столько ярости в невидящем взгляде, и такая невыносимая концентрация темной ци, и брошенные слова «не заставишь больше никого убить».

Это ведь не мог сделать сам Гань Юэ?

Не мог же?..

Сердце рвано толкалось в груди, слишком больно и быстро. Хунь Лан подтянул ноги, сел в позу для медитации. Он очень хотел вернуться к Гань Юэ, но пока, в таком состоянии, попросту не мог. Снова попал бы под лезвие, скорее всего, уже не так легко отделавшись. Надо было хоть немного подлечить себя. И настроиться на то, что придется использовать против Гань Юэ духовные силы.

Как против... нечисти.

Хунь Лан мысленно ударил себя по губам за кощунственное сравнение. Закрыл глаза. В спальне снова была тишина. Только изредка доносились слабые-слабые всхлипы, кромсавшие грудную клетку похуже меча. Пришлось, стиснув зубы, отсечь от себя окружающие звуки и сосредоточиться на пульсирующей боли.

Неизвестно, сколько прошло времени, пока Хунь Лан плавал в полузабытьи, перемешанном с попытками исцелиться, но в какой-то момент даже сквозь воздвигнутый воображаемый купол он вдруг услышал стук во входную дверь. И резко распахнул глаза, выныривая из медитации. Внутри что-то провалилось, взметнулся ледяной волной страх.

Кто-то еще пришел к Гань Юэ. Кто-то, кто явно не должен знать о присутствии в доме раненого Хунь Лана.

Нужно было быстро спрятаться в другом месте: к нише вела отчетливая цепочка капель крови. Рана слегка затянулась, новых следов остаться не должно было. И немного вернулись силы. Выкатившись из ниши, Хунь Лан стремительно проскользнул в ближайшую к лестнице комнату – кухню – сел на корточки и замер, глядя в щель между приоткрытой дверью и косяком. Отсюда очень хорошо был виден вход.

Стук повторился, на этот раз громче. Хунь Лан смутно вспомнил, что машинально затворил за собой дверь, но все равно хватило бы небольшого усилия, чтобы она снова открылась. Так, видимо, и произошло. В дом медленно, молча вошли друзья Гань Юэ, растрепанные и в небрежно расстегнутых куртках, держа ладони на рукоятях мечей. И следом за ними – ректор. Ровной, выверенной походкой.

Хунь Лан до этого дня знал только его имя – Мянь Шэнь^[73]. И пару раз видел в профориентационных роликах. Теперь же исподтишка узрел воочию: высокого статного мужчину с абсолютно бесстрастным лицом, с длинными волосами, убранными по старинной традиции в небольшой пучок на затылке, в начищенных ботинках, светло-сером костюме и таком же пальто. Великий заклинатель, сошедший с картинок, не иначе.

Хунь Лану он не понравился. Толком непонятно, чем именно, но...

– Боги, чем так сильно пахнет? – поморщился Цзюй Си.

– Кровью и плотью. Вам, прошедшим свою первую практику, следует знать, – сухо отозвался ректор. И, не дав шанса ответить, двинулся в сторону спальни. – Идите за мной. Оружие наготове.

Почти сразу же Хунь Лан потерял их из виду: спальня находилась в конце коридора, и для большего обзора ему пришлось бы выглянуть наружу. Сейчас делать это было опасно. Он замер, пытаясь даже дышать через раз, и прислушался.

Хотя все равно не получилось бы пропустить ошеломленные возгласы и срывающийся выкрик, непонятно кому из друзей Гань Юэ принадлежащий:

– Твою мать, какого демона здесь произошло?! Юэ-гэ?! Юэ-гэ, что за?..

– Нет. Не приближайтесь к нему, – голос ректора прозвучал раскатисто, в приказном тоне. – Он не в себе и может вам навредить.

– В смысле навредить? – кажется, говорил Цзюй Си. – Это же Гань Юэ, он ведь...

– Делайте, как я сказал. Встаньте за моей спиной.

«Я тоже думал, что Юэ-гэ на такое не способен», – горько пронеслось в голове Хунь Лана. Из спальни послышались шорохи и тонкий пронзительный всхлип, волна светлой ци прокатилась настолько широко, что задела Хунь Лана, и рана на лбу снова запульсировала. Что ректор делал с Гань Юэ? Зачем использовал такое мощное воздействие?

Под ложечкой нехорошо заныло.

– Не трогайте... я... убил... – голос был настолько тихим, что Хунь Лан едва различал слова.

– Чего?! – на этот раз было понятно, что восклицание принадлежит Лай Чжи. – Да быть этого не может!

– Не может. Это и не он, человек не сумел бы сделать подобного, – проговорил Мянь Шэнь. – Разум вашего друга сейчас расколот и затуманен тварью, он не отличает реальность от иллюзий, которые ему внушили. Мне нужно поработать с его меридианами.

В одно мгновение у Хунь Лана отлегло от сердца – Гань Юэ никого не убивал, он не виноват! – и тут же перехватило спазмом горло. Как именно ректор собрался «поработать с меридианами»?

Хунь Лан все-таки осторожно выглянул из кухни. Если очень быстро перебежать, то можно было спрятаться за расписной ширмой слева от спальни и хотя бы относительно увидеть, что происходит. Прежде он не выбрал это место потому, что оно слишком хорошо просматривалось со стороны входной двери. Но теперь был смысл рискнуть.

Никогда в жизни Хунь Лан еще не перемещался так стремительно и так бесшумно. Скользнув за ширму, сжавшись в углу и закрыв рот ладонью, чтобы не было слышно громкого дыхания, он посмотрел в промежуток между полотнами – и как раз увидел момент, когда Мянь Шэнь, присев, положил ладони на запястья обмякшего, неподвижного Гань Юэ. И резко дернул вверх и на себя, вынудив вскрикнуть, а потом тихонько-тихонько заскулить от боли.

Хунь Лан закусил губу и заставил себя не высовываться.

Наверное, так было надо. Наверное, Мянь Шэнь знал, что делает. Хунь Лан боялся, что ему придется совершить нечто более грубое, но ректор, вроде бы... не причинил вреда.

Гань Юэ свернулся клубком, беспомощный, хрупкий, изломанный, босой и в окровавленной пижаме, волосы разметались спутанной копной по полу. Мянь Шэнь с непроницаемым выражением лица встал и оправил подол пальто. Лай Чжи и Цзюй Си, оцепеневшие и растерянные, молча жались к дверному проему, а Хунь Лан чувствовал, как у него внутри все раскалывается на мелкие-мелкие куски.

Происходящее казалось кошмарным сном. Мертвые, изрубленные родители Гань Юэ, он сам, съежившийся в бессильный комок, его друзья и ректор, стоящие посреди этого безумия. Только боль, все еще грызущая рассеченный лезвием меча лоб, давала понять, что проснуться можно даже не мечтать.

– Присмотрите за ним, но не пытайтесь касаться или разговаривать. Мое воздействие не смогло успокоить его до конца, тем более меридианы уже повреждены, – велел Мянь Шэнь. – Я должен разобраться, что за нечисть здесь поселилась.

– Да, Мянь-лаоши, – слабым эхом отозвались друзья Гань Юэ.

Когда Мянь Шэнь серой стремительной тенью шагал к выходу, Хунь Лан мысленно взмолился всем возможным богам, в которых не особенно верил, чтобы тому не пришло в голову обернуться.

Несуществующие боги его услышали.

Хунь Лан чувствовал себя разбитым. Потрепанным, как плюшевая игрушка, которую истерзала зубами собака. Он никогда не думал, что можно чувствовать себя разбитым из-за состояния другого человека. Но сидел там, где его быть не должно, смотрел на то, что ему видеть не положено, и ощущал себя так, будто у него рушился мир. А не у Гань Юэ.

– Эй, – послышался тихий надломленный голос Лай Чжи, – тебе сказали не трогать его.

– Ты издеваешься? – отозвался Цзюй Си, но протянутую было руку отдернул и выпрямился. – Он в таком состоянии, а я просто рядом стоять и наблюдать должен?

– Я... я тоже хочу что-то сделать. Но мы не знаем, насколько это опасно для него же, – Лай Чжи прерывисто вздохнул. Осторожно сел рядом с Гань Юэ, не прикасаясь к нему. – Юэ-гэ, Юэ-гэ, какой же ты дурак... Ну какого демона тебе приспичило уехать, никого не предупредив?

Фигура Гань Юэ дрогнула. Хунь Лан, не отрываясь, смотрел, как он шарнирно приподнимается с пола. Тянется к рукояти меча, смыкает вокруг нее пальцы. Его спина была выгнута дугой, волосы закрывали лицо, кончиками подметая пол. Он казался диковинной тварью, влезшей в человеческую кожу, но Хунь Лан точно чувствовал, что сейчас никакой твари нет, даже если она успела здесь побывать. Только не выдержавший, хрусталем разбившийся от потрясения и густой темной ци рассудок.

– Юэ-гэ? Все нормально? – встревоженно спросил Цзюй Си. – Ты слышишь меня?

Полувсхлип-полустон, который Гань Юэ издал в ответ, звучал не по-человечески.

А потом все повторилось.

Гань Юэ, вскочив на ноги, взмахнул мечом. Стремительно, резко, отточенно. Цзюй Си упал, схватившись за руку, пропоротая куртка моментально окрасилась кровью. Гань Юэ обрушил меч вниз, только чудом не задев своего друга снова, – лезвие впечаталось в пол, вошло в доски почти наполовину. Он попытался дернуть его обратно, но красно-бурые пальцы только соскользнули с рукояти.

– Ты что творишь?! – вскрикнул Лай Чжи.

Подняться на ноги он не успел.

Его тут же поглотила мощная вспышка ци.

Гань Юэ взвыл раненым зверем, прижав руки к груди, как будто использование духовных сил стоило ему огромной боли. Его друзья теперь лежали у босых ног без сознания, – но, хотелось верить, живые. Хунь Лан застыл, все тело окаменело, воздух показался вязким клеем, в котором невозможно ни двигаться, ни дышать. Ощущение нереальности происходящего, поврежденного кинофильма со сгоревшей пленкой, опутало пронзительным холодом с ног до головы.

Несколько мгновений светлая окровавленная фигура, шатаясь, стояла почти неподвижно, – Хунь Лан за все это время не сделал ни единого вдоха. А потом вдруг Гань Юэ беззвучно сорвался с места и пулей вылетел на улицу.

Хунь Лан, уже не думая о том, заметят ли его, бросился следом.

Глава 17

Гань Юэ почти ничего не помнил.

Видения, сплошь пропитанные черным и алым, полностью поглощали сознание. Гань Юэ видел тварей, которые все появлялись и появлялись, обступали его, смеялись над ним, нашептывали в уши. Запах крови забивал ноздри, Гань Юэ терялся в красном-красном тошнотворном мареве и даже плохо понимал, где верх и низ, где право и лево в плывущем, тающем слоями воска пространстве.

Мама и папа были мертвы. По его вине. Жизнь рушилась, сгорала, хлопья пепла оседали у ног, он почти видел их, почти физически мог коснуться окровавленными пальцами. Мир выл и расходился по швам, сшитый перетертыми слабыми нитками, и Гань Юэ падал, падал, падал, не в силах поймать опору.

Временами ему чудились образы Хунь Лана, Лай Чжи и Цзюй Си, проступавшие сквозь облик нечисти. Но он знал, что это неправда. Их здесь быть не могло. И пытался защищаться из последних сил. Кто-то невидимый дернул его за запястья, спицами пронзил уже сделанные порезы, пригвоздил бабочкой к несуществующей реальности, и Гань Юэ на какое-то время совершенно ослеп и оглох в этой пытке.

Вспышка ци, которой он отбросил потом одну из тварей, подобравшуюся слишком близко, словно вспорола каждый меридиан. Гань Юэ прижал руки к груди, попытался выплыть из океана боли, захватившего тело, и, едва на периферии зрения мелькнул свет, бросился туда. Спотыкаясь, врезаясь во что-то, не видя ничего кроме тьмы, пытаясь разорвать ее, раздвинуть собственным телом, освободить себе путь.

Он бежал. Было холодно, очень холодно, по коже било влажной стылостью. Горели ноги, скользили, что-то царапало их и впивалось в стопы. По краям подступало серо-зеленое, слишком яркое, снова слышались голоса, один из которых как будто был громче остальных. Но Гань Юэ не мог остановиться. Ему нужно было покинуть мир, где маму и папу его же руками забрала смерть.

Запястья ныли, словно их туго перетянули колючей проволокой. Он чувствовал только вязкое отупляющее ничего, все чаще спотыкался, падал и поднимался вновь. Но силы утекали с каждой секундой, реальность гасла свечой, которую задувает упрямый ветер.

Больно. Больно-больно-больно...

В очередной раз упав, Гань Юэ уже не поднялся. Внутри что-то взорвалось, и он все-таки рухнул, пошел ко дну, так и не добежав до света. И почти не услышав чьего-то крика совсем рядом.

Там не было никакого моста^[74]. Там ничего не было, только бесконечная чернота, которая длилась то ли вечность, то ли миг. Или, может, он не успел проверить, потому что его дернуло обратно. Когда Гань Юэ очнулся, ему вливали ци. Он хотел сказать, что это бесполезно, что не нужно. Но язык не шевелился во рту.

Над ним нависала женщина. Хо Чжэнь. Та самая Хо Чжэнь, он был в курсе, как она выглядит, поэтому узнал, хоть лицо и размывалось. И благодаря ей, судя по всему, он зачем-то оставался жив. Тело пульсировало, ломало и скручивало, но от ци, хоть и бесполезной, было хотя бы тепло. И вокруг – слишком много света. Глаза обожгло, и Гань Юэ снова закрыл их, избегая новой боли.

– Очнулся наконец, – произнесла Хо Чжэнь, не прекращая передачу ци. – Скажи спасибо этому своему Хунь Лану, что вызвал меня и уговорил приехать за столько километров. Я, вообще-то, могла и отказаться.

Хунь Лан. Так он все-таки... там был? Сбившаяся с пути сорная трава. Ему не подходило это имя. Он вовсе не был сорной травой. Гань Юэ, впрочем, его имя тоже сейчас не подходило. Потому что радости и счастья он не чувствовал. И вряд ли когда-нибудь почувствует снова. Гань Юэ ощущал себя разбитым на множество мелких осколков, в нем ничего не осталось, ни достоинства, ни веры, ни надежды.

– У тебя случилось искажение, – продолжила Хо Чжэнь. – Ядро пострадало. И меридианы повреждены. Ты три дня пробыл без сознания.

На чем он лежал? На чем-то мягком. Гань Юэ все же решился открыть глаза, сощурился, долго моргал, пытаясь избавиться от слез. Он растерянно оглядел маленькую незнакомую комнату, застыл взглядом на Хо Чжэнь.

– Где... я? – язык казался распухшим, непослушным. Но на сей раз хотя бы получилось.

– У меня дома, – сказала Хо Чжэнь, убирая руку от его запястья. – Если попадешь в больницу, тебя отправят в психиатрическую лечебницу. Надеюсь, сам понимаешь почему?

– А зачем... мне жить? – медленно, невпопад выговорил Гань Юэ.

Он смотрел теперь в потрескавшийся белый потолок, где медленно и с тихим скрипом вращались лопасти потолочного вентилятора. Тело охватывала слабость. Он хотел обратно, в темноту. Но ци, искристым ярким потоком струящаяся по истрепанным меридианам, не давала туда провалиться.

– Как минимум ради этого мальчишки, – ответила Хо Чжэнь. – Ты, между прочим, ранил его в приступе искажения. И не только его. Еще двух своих друзей, как я поняла, тоже, – она помолчала немного, а потом жестко продолжила: – Ты же не думаешь, что в жизни все так легко: случилось несчастье, и ты тут же сложил лапки, как дохлая мышь?

Гань Юэ слушал вполуха, застряв еще на фразе «ранил его в приступе искажения». Он... причинил вред Хунь Лану? И Лай Чжи? И Цзюй Си? Они тоже были не плодом воображения? Они приехали искать его, а Гань Юэ?.. От осознания заболело сердце.

– Кто-то... знает, что я здесь? – с трудом спросил Гань Юэ.

– А тебе надо, чтобы кто-то знал?

Он не ответил. Потому что не знал ответа. И не готов был никому смотреть в глаза после всего, что сделал.

Почему Хо Чжэнь не дала ему умереть тоже? Это решило бы много проблем.

– Хунь Лан знает, – так и не дождавшись ни слова, сообщила Хо Чжэнь. Она отошла в сторону, ее голос доносился приглушенно. – Твои друзья, полагаю, нет. Хунь Лан сказал, что они остались лежать без сознания в доме, когда ты убежал, а он за тобой рванул. Я по его просьбе пришла посмотреть, но там уже была полиция. И ректор университета. Думаю, он без меня справился бы. Я не стала светиться лишний раз.

– А... сам Мянь-лаоши знает?

– Сегодня утром он объявил, что ты пропал без вести и, скорее всего, мертв. Что весь город прочесали и не нашли твоих следов, – она вдруг коротко хмыкает. – В общем, теперь все думают, что ты в помешательстве после смерти родителей сбежал куда глаза глядят и, возможно, тебя твари разодрали. С ними там, кстати, уже разобрались. А ты, если в течение полугода не объявишься, станешь считаться мертвым уже официально.

– Ну и... хорошо, – выговорил Гань Юэ. – И Хунь Лану... скажите, чтобы больше... не приближался ко мне.

– А у самого язык отвалится? – язвительно отозвалась Хо Чжэнь.

– Сам... не смогу, – признался Гань Юэ.

С неожиданно ясным, незамутненным умом он понял: так будет правильнее. Для всех. Его не надо было жалеть, нельзя было, потому что в том, что случилось, виноват он и только он. Никто больше не должен быть причастен, никого больше не надо впутывать, им совершенно не обязательно общаться с убийцей. Гораздо лучше было бы, исчезни Гань Юэ вовсе, но Хо Чжэнь не позволила.

И сейчас эта самая Хо Чжэнь, снова приблизившись, долго молчала, не сводя с него пристального взгляда.

– Ты специально отталкиваешь всех, кто хочет тебе помочь? – серьезно поинтересовалась она.

– Мне не надо помогать, – произнес Гань Юэ. Фраза впервые вышла без пауз и почти четко.

– Тебе надо помогать, потому что ты явно не в порядке, – резко отчеканила Хо Чжэнь. – Ты идиот, Гань Юэ. Идиот или слепой, одно из двух.

Да, идиот. Сорвался после сообщений мамы, никого не предупредив. Поддался воздействию тварей, хотя считал, что такого с ним точно не случится. Убил родителей. Ранил своих друзей. Он считал себя идеальным и не думал о том, что может произойти подобное. Но теперь все было разрушено, осталось за спиной призраком, зыбким ненастоящим маревом.

– В общежитие, я так понимаю, ты возвращаться не собираешься и опровергать слухи о своей смерти тоже? – спросила Хо Чжэнь.

Гань Юэ мотнул головой.

– Хорошо. Просто прекрасно, – она хлопнула в ладоши, и он растерянно моргнул. – Тогда будешь жить в моем доме и делать то, что я скажу. В том числе выполнять какие-то бытовые задачи. Устроим тебе исправительно-оздоровительную трудовую терапию. А потом, когда крыша на место встанет, – иди на все четыре стороны.

Она не смеялась. Говорила серьезно, хмурилась. Гань Юэ, измученный тем, что приходилось держать глаза открытыми, снова смежил веки. Он устал, ничего не понимал и не хотел понимать. Он чувствовал каждую кость и мышцу, их ломило, и, несмотря на теплую ци в меридианах, ему было холодно.

– Почему вы... мне помогаете? – вырвалось тихое. – Вы ведь не обязаны.

– Я целитель, – отозвалась Хо Чжэнь. – Я спасаю. Есть люди со смертельными болезнями, которые неизлечимы. С проклятиями, которые неснимаемы. Вот там – сказать диагноз, назначить препараты, которые облегчат последние дни. А спасти нельзя. Но тебя – можно.

Какое-то время она помолчала. Быстро, отрывисто приложила пальцы сначала к его запястью, потом к шее и ко лбу. Гань Юэ чувствовал, что снова засыпает, сознание ускользало, мир становился вязким, нереальным, тягучим.

– А еще этот мальчишка очень сильно просил за тебя. Готов был что угодно отдать, чтобы я помогла, – добавила Хо Чжэнь вдруг, когда он уже проваливался в сон без сновидений. – Я когда-то так же просила за брата.

И Гань Юэ остался у нее жить. У нее и ее младшего брата, Хо Нуаня, который еще учился в школе. Хунь Лан – единственный, кто знал о его местонахождении, – действительно ни разу не приходил, в чем бы ни заключалась причина.

Хо Чжэнь дала Гань Юэ отлежаться еще пару дней, потом подняла, словно ходячего мертвеца, и вручила простенький дешевый телефон с одной из своих старых сим-карт. Ему выделили диван в гостиной, дали новую одежду и обувь, собственную посуду и зубную щетку, даже обозначили стул за столом в кухне, словно он был здесь в гостях. Но на деле... Хо Чжэнь обозначила это словом «реабилитация», как в больнице.

И избрала крайне странный способ.

Она гоняла его с утра и до вечера. Помыть посуду. Протереть полы, убрать с полок пыль, почистить ковер в гостиной, заняться раковинами и санузлом. Закинуть вещи в стиральную машину, развесить их на сушку, потом отпарить и разложить в шкафу. Заказать доставку продуктов через компьютер. Готовку после одного крайне неудачного раза ему больше не доверяли, но все остальное он делал регулярно, и такое чувство, что один.

Хо Нуань, тихий и скромный мальчик, порывался помочь: «Цзе, ну ему же тяжело», – однако Хо Чжэнь мягко отсылала его куда подальше. Чаще всего учить уроки. Иногда Гань Юэ начинало казаться, что она следит за ним из других комнат с помощью камеры, вшитой неизвестно в какую его вещь. И придумывает новые задания прямо на ходу. Стоило ненадолго прилечь, как Хо Чжэнь тут же, материализовавшись перед ним, озвучивала очередное поручение.

Отдых случался, только когда ее вызывали к пациенту. И во время еды. И когда она лечила его: вливала ци, ставила иглы, проделывала еще какие-то манипуляции. Гань Юэ к концу дня настолько уставал, что засыпал, едва только голова касалась подушки. И видел кошмары, где раз за разом пронзал родителей мечом. А наутро все начиналось по новому кругу.

Сначала его наполняло глухое раздражение. И горе. Периодически он срывался в истерики, когда осознание, что мамы и папы больше нет, накатывало с новой силой, и долго плакал, глотая слезы. Хо Чжэнь молча наблюдала. Не утешала, не ругала, просто не трогала, а когда Гань Юэ, измотанный, успокаивался, садилась рядом и опускала ладонь ему на плечо. И после нескольких беззвучных минут отправляла дальше доделывать поручения.

Потом настало безразличие от бесконечной усталости. А еще спустя какое-то время Гань Юэ вдруг понял, что за постоянными делами почти не оставалось ни сил, ни времени на навязчивые мысли. Он переживал потерю намного быстрее, потому что ему не давали толком в нее погрузиться. Постоянно отвлекали. Переключали на что-то даже после бурных эмоциональных всплесков.

Хо Чжэнь, как оказалось, думала, что его родителей убила нечисть, а сам Гань Юэ застал их уже мертвыми. Потому что так объявил все тот же Мянь Шэнь, очевидно, не знающий всей ситуации. Гань Юэ не стал переубеждать, переварив и перемолов чувство вины внутри себя. Он не мог вернуть маму и папу. Не мог обратить время вспять и не поддаваться твари, захватившей его разум и заставившей окрасить руки кровью.

Он мог только смириться.

Лишь зимой, спустя почти год после того, как Хо Чжэнь получила себе своеобразную бесплатную рабочую силу, Гань Юэ наконец перестали сниться кошмары. Работа меридианов немного улучшилась благодаря процедурам Хо Чжэнь: он мог управлять ци, хоть и чувствовал боль. Запястья, однако, не заживали до конца и кровоточили – раны, которые Гань Юэ нанес себе, прошли слишком близко к меридианам, частично задев, и от их малейшего напряжения каждый раз открывались снова.

Он стал носить подаренные Хо Чжэнь напульсники, чтобы их спрятать. Она сказала, что, скорее всего, это теперь на всю жизнь. Ну и пусть.

Еще в самом начале своего «лечения» он попросил Хо Чжэнь коротко постричь его. Гань Юэ всегда внушали, что длинные волосы – знак чести и собственного достоинства, а он лишился и того и другого. И даже не чувствовал сожаления, когда пряди лентами ложились на пол вокруг стула.

Горе утихло, превратилось в горькую, ядовитую скорбь, которой Гань Юэ пытался не давать волю. Совершённое преступление, – о котором, похоже, знал только он, – многотонным камнем легло на душу, и предстояло пронести его, не ломаясь под тяжестью, через всю оставшуюся жизнь. Если другие люди были свято убеждены в непричастности Гань Юэ – пусть так. Достаточно того, что он сам знал правду.

В конце зимы Хо Чжэнь, удовлетворенно усмехаясь, как сама говорила, «положительной динамике», стала давать ему больше свободного времени. Гань Юэ немного подружился с Хо Нуанем, иногда помогал делать уроки, хотя, казалось, за прошедшее время его мозг попросту атрофировался, и он забыл напрочь и школьную, и начальную университетскую программу. Они, как и прежде, ели втроем, но теперь вместо неловкости и желания лечь и проспать как минимум год Гань Юэ чувствовал... спокойствие.

Для чувства вины и горечи он нашел нужную полочку в собственном сердце и убрал на видное место. Чтобы не забывать, но чтобы и не поглощало больше с головой. Это было тяжело и больно, но он научился сосуществовать со своим прошлым, чувствуя себя так, словно очутился в совершенно иной реальности.

Гань Юэ мог дышать. Относительно.

Но ему нужно было еще немного времени. Времени, в котором он не будет встречаться с теми, кого когда-то знал, и возвращаться к жизни, которую когда-то жил. Он был благодарен Хунь Лану за то, что спас. Был благодарен Цзюй Си и Лай Чжи за то, что пытались спасти. Был благодарен ректору за то, что его репутация оказалась испорчена... лишь наполовину от того, насколько могла бы. И, конечно же, был благодарен Хо Чжэнь и Хо Нуаню.

Но ему требовалось уйти куда-то, где никого из них не будет, чтобы окончательно уложить в голове и сердце все, что полагается. И желательно, чтобы он мог тоже отвлекаться на работу. Иначе зачахнет и станет безвольной умирающей птицей с обрезанными крыльями, которая не знает, где находится небо.

В начале марта, когда он поделился этими мыслями с Хо Чжэнь, у которой уже, откровенно говоря, подзадержался, она в шутку посоветовала восстановить документы и уйти в армию. Тем более что шел весенний призыв. Гань Юэ, размыслив, решил, что не такая уж это и шутка. В армии ему было бы где жить, что есть и чем заниматься. И вроде бы после службы должны были выплатить немного денег.

Гань Юэ пропустил все сроки вступления в наследство родителей, да и не считал себя вправе в него вступать после того, что натворил. Даже их особняк уже отошел государству. Хоть какие-то деньги, кроме социальных выплат, по возвращении ему бы не помешали.

Но больше всего не помешало бы душевное равновесие.

– Хо-ишэн, – осторожно спросил он парой часов позже. – Я прошу прощения за любопытство... но вы можете сказать, что имели в виду, когда говорили, что просили за брата, как Хунь Лан просил за меня?

Хо Чжэнь ответила не сразу, и губы ее изогнулись в неровном изломе, когда она тихо произнесла:

– У а-Нуаня был рак. Лейкоз. Много, много лет назад. Он умирал, и я много чего сделала, чтобы спасти его. Как видишь, сейчас он жив и практически здоров.

Уточнения Гань Юэ не понадобились.

Хо Чжэнь помогла ему восстановить все положенные документы и пройти медицинское освидетельствование. Это заняло достаточно много времени, ведь Гань Юэ еще осенью был официально признан погибшим как «пропавший без вести при обстоятельствах, угрожавших смертью». Но, наверное, меньше, чем могло бы занять, не будь у Хо Чжэнь дяди, работающего в полиции, и внушительного списка знакомых в центральной больнице.

После долгих размышлений Гань Юэ пришел к выводу, что, отслужив положенные два года, стоит попробовать вернуться в университет ради того, чтобы получить хоть какую-то профессию. Он представлял, как отреагируют Цзюй Си и Лай Чжи, да и другие его знакомые. Представлял, как будет волноваться Хунь Лан. Но так было нужно. Прежде всего для самого Гань Юэ – он и не собирался потом восстанавливать старые связи.

И, в конце концов, спустя три с половиной года после своего исчезновения в лесопарке в Лянси, Гань Юэ снова появился в университете.

Глава 18

Когда Хунь Лан говорит, что не думал о себе, Гань Юэ на эти слова реагирует очень странно. Вздрагивает, как будто... пугается их. И горечи в его взгляде становится еще больше. Хунь Лан не знает, что сказал не так, и не знает, что сказать, чтобы было так.

– На самом деле, если бы я сразу узнал тебя, то, возможно, старался бы избегать. Мне было... очень стыдно и больно за все, что я натворил, – вдруг говорит Гань Юэ, серьезно глядя ему прямо в глаза. – Что ты сделал, чтобы Хо-ишэн согласилась мне помочь? Почти целый год я жил у нее. Для этого должна быть веская причина. Она говорила, что ты просил за меня, но...

Хунь Лан моргает, но усилием воли не разрывает зрительный контакт.

Он ненавидит вспоминать тот день.

– Я не сделал ничего особенного, – отвечает уклончиво. – Тебе не стоит забивать этим голову.

Гань Юэ чуть приоткрывает рот, будто хочет еще что-то спросить. Но не делает этого. Тихо выдыхает – и кивает, чуть прикрыв глаза. А потом подходит ближе, аккуратно садится напротив и принимается помогать Хунь Лану убирать с волос и одежды оставшуюся на них еду. Его лицо внимательно и сосредоточенно, а движения осторожны и бережны. Хунь Лан замирает, не смея мешать ему.

Поверил, хотя ему не сказали всей правды.

Хунь Лан не знает, сколько бежал тогда за Гань Юэ и звал его, и даже не уверен, что догнал бы, если б тот, споткнувшись и упав в очередной раз, больше не смог подняться на ноги. Несмотря на свое состояние, двигался Гань Юэ очень быстро и напролом, босиком по влажной грязи, сквозь ветки кустов, словно их не существовало на пути вовсе.

Но силы и у него были не бесконечными.

Когда Хунь Лан оказался рядом с упавшим Гань Юэ, тот уже потерял сознание. От физической нагрузки рана на лбу, так и не залеченная толком, снова дала о себе знать, легкие горели, но у Хунь Лана не было времени об этом думать. В голове царила звенящая пустота, он даже не соображал толком, что делает.

Хунь Лан укутал Гань Юэ в свою куртку, не обращая внимания, что от промозглого весеннего воздуха самого моментально пробрал озноб. Потом быстро нашел по картам в телефоне какое-то полуразрушенное здание за лесопарком, кое-как дотащил туда Гань Юэ, – тот был тяжелым, хотя внешне так совершенно не казалось. Спрятался в полуподвальном помещении. Замел за ними все следы, какие смог.

Он придерживал голову Гань Юэ на своих коленях, со страхом смотрел в бледное лицо с сероватыми губами и злился, в том числе на себя, пытаясь в этой злости потопить страх. Гань Юэ нужна была медицинская помощь. То, что с ним происходило, было очень похоже на искажение, вдобавок Хунь Лан теперь заметил раны на запястьях. И он даже не мог влить хоть немного ци, потому что был темным заклинателем.

Трясущимися руками, едва видя сквозь пелену перед глазами, он попытался найти в телефоне номер Хо Чжэнь, который им когда-то диктовали в школе. Почему-то билось в голове, что нельзя звонить в обычную больницу, как и нельзя позволить кому-то еще их найти. Хоть тому же Мянь Шэню. Гань Юэ отправили бы тогда в психиатрическую лечебницу, и Хунь Лана ледяным ужасом охватывало от одной только мысли об этом.

Хо Чжэнь была крайне удивлена адресом и сначала, должно быть, подумала, что он издевается и звонит ради шутки. Но Хунь Лан, перепуганный до смерти, просил, умолял, практически срывал голос в трубку. И она все же согласилась приехать. В другой город. За почти сотню километров.

Хунь Лан ждал ее, казалось, вечность, постоянно проверяя пульс и дыхание Гань Юэ, больше всего на свете боясь, что в следующее мгновение они оборвутся. Что Гань Юэ уйдет следом за своими родителями. И виноват будет Хунь Лан, – потому что не нашел никакого другого выхода, потому что приписал себе право решать, что будет лучше для Гань Юэ, и оттащил его сюда вместо того, чтобы вернуть в дом и оставить на волю ректора.

Стоило Хунь Лану услышать шум двигателя, как сердце бешено забилось. Осторожно уложив Гань Юэ среди кирпичной крошки, он выскочил навстречу Хо Чжэнь, почему-то подсознательно понимая, что это именно она, а не кто-то другой. Целительница вышла из машины, бросила на него вопросительный взгляд и сразу же нахмурилась. Он указал трясущимися, перепачканными в крови руками на дыру в полуразрушенной стене, за которой и находилось место, где они прятались.

Хо Чжэнь, удивленно распахнув глаза и странно изогнув губы, тут же оказалась рядом с Гань Юэ, на ходу раскрыв свой чемоданчик. Быстро осмотрела его, прощупала пульс, надавила на какие-то точки. Хунь Лан стоял рядом, машинально заламывая до хруста пальцы и чувствуя себя подвешенным в воздухе.

– С ума сойти, – внезапно прокомментировала Хо Чжэнь. – Нет, мне, конечно, по тому, как ты описал, стало интересно, что тут такое, но я крайне удивлена.

– Вы ведь, – Хунь Лан нервно сглотнул, – не подумаете, что я сам его покалечил?

Хо Чжэнь коротко хмыкнула:

– Если ты прямо сейчас мне продемонстрируешь, как привел его меридианы и ядро в такое ужасное состояние, еще даже обучение не закончив, то, честное слово, я тебе заплачу кругленькую сумму. Первый раз за свою практику вижу что-то настолько отвратительное. Даже не могу понять источник повреждения, их как будто одновременно снаружи и изнутри поломали. И это спровоцировало искажение.

– Но с ним ведь все будет в порядке?

– Разумеется. Нашел какие вопросы задавать. Я, по-твоему, кто?

Она быстрыми и точными движениями перебинтовала порезы на руках Гань Юэ и стала вливать ему ци. Начала через точки на запястьях, но потом еще раз проверила пульс, недовольно цокнула языком и осторожно перевернула бессознательного Гань Юэ на бок, чтобы положить ладони ему на лопатки. С ее лица не сходило немного хмурое выражение, и это не могло не... напрягать.

Параллельно Хо Чжэнь расспрашивала Хунь Лана подробнее о том, что произошло. Пришлось рассказать все чуть ли не с самого начала, дрожа от боли, холода и нервного перенапряжения. Хо Чжэнь ни в процессе объяснений, ни в завершение никакой явной реакции не выразила. Только когда Хунь Лан закончил, медленно выдохнула, убрала ладони с лопаток Гань Юэ и заявила, что теперь его жизнь вне опасности. Проигнорировав возражения, она вдобавок еще и обработала рану на лбу Хунь Лана.

Хо Чжэнь хотела отвезти Гань Юэ в больницу. Но Хунь Лан умолял этого не делать. Он встал перед ней на колени, – он никогда больше ни перед кем не вставал на колени, никогда больше ни перед кем не делал столь унизительных вещей, – и просил помочь Гань Юэ вернуться к нормальной жизни. Только не подключать психиатров. Он слышал, что они просто накачивают пациентов лекарствами, от которых становится еще хуже.

Хунь Лан говорил, что отдаст ей что угодно, что она только потребует. У него было не так много накопленных денег, но он готов был потратить все.

– А если я попрошу тебя умереть за него, ты что, умрешь? – язвительно спросила Хо Чжэнь.

– Да, – без колебаний серьезно ответил Хунь Лан. – Умру.

Он и так хотел умереть, пока не появился Гань Юэ. Это было правдой.

Глаза Хо Чжэнь изумленно распахнулись. Она очень долго смотрела на него, будто пытаясь вглядеться в самую душу. Хунь Лан ждал ответа, все еще на коленях, закаменевший, со сложенными перед грудью руками, ощущая, как в висках быстрыми толчками бьется кровь.

– Вставай. Поехали, – сказала Хо Чжэнь, – отвезу вас к себе. Тебя зашью и подлечу, и ты исчезнешь, а его оставлю. Очнется, а потом посмотрим.

– Подождите, – Хунь Лану вдруг ударило в голову то, о чем он совершенно забыл. – Пожалуйста, можно посмотреть сначала, что с его друзьями? Он не простит меня, если с ними... если узнает, что я не позаботился о них.

Хо Чжэнь после недолгих размышлений согласилась. Она открыла машину, сразу завела ее и велела Хунь Лану садиться на заднее сиденье, – там были шторки, его не должны были увидеть снаружи. Выкрутила климат-контроль на обогрев салона. Повернулась назад, прогнулась, чтобы дотянуться до шеи Гань Юэ. Недовольно поджала губы, послушав пульс. И через пару секунд тронулась с места.

Кожа Гань Юэ была холодной, почти ледяной. Хунь Лан придерживал его и пытался растирать ему руки, хотя у самого они были едва теплые. Его все еще колотил озноб – он два часа провел на улице без куртки, почти не двигаясь и абсолютно забыв о том, чтобы гонять ци по телу, и промерз до костей. Но собственное состояние Хунь Лана совершенно не заботило.

Разумеется, Хо Чжэнь точно сделала все возможное, но он боялся.

Они приехали в город, и Хо Чжэнь оставила машину у магазина, чтобы дойти до особняка пешком. Мотор работал, заведенный дистанционно с брелока автосигнализации, салон все еще прогревался. Хо Чжэнь не было минут пятнадцать или двадцать, не больше, но Хунь Лан успел истрепать себе нервы, дергаясь каждый раз, когда мимо проходили люди. Было каким-то абсолютным чудом, что их до сих пор не обнаружили.

Вернувшись, Хо Чжэнь бросила, мол, все в порядке, снова проверила пульс Гань Юэ, влила немного ци и, наконец, повезла их в Сяньчэн. Салон прогрелся, кожа Гань Юэ уже не казалась такой ледяной, и к ней чуть-чуть вернулся цвет. Хунь Лан смог облегченно выдохнуть хоть по какому-то поводу. Ведь дыхание Гань Юэ все еще было слишком медленным, а сердцебиение – слишком неровным и слабым.

Но хотелось верить в лучшее.

Хунь Лан пробыл дома у Хо Чжэнь до вечера. Она подлечила его рану, наложила швы и заклеила пластырем, а потом выпроводила, выдав кусок темной ткани, который стал прообразом будущих бандан. Заверила, что позаботится о Гань Юэ и никому не раскроет, где он. Хунь Лан уходил с тяжелым сердцем, но понимал, что будет только мешаться под ногами.

И ведь Хо Чжэнь выполняла обещание. Целый год. На самом деле, даже Хунь Лан не знает, почему она позволяла Гань Юэ жить в ее доме такое долгое время, да еще и бесплатно. Наверное, здесь было что-то еще, кроме его просьбы.

А Хунь Лан продолжал жить, учиться, делать вид, что все по-прежнему, пытаясь уложить в сознании, что в ближайшее время нельзя будет увидеть Гань Юэ. Хо Чжэнь запретила к нему приходить, пока он хотя бы относительно не восстановит под ее контролем нормальное физическое и психическое состояние и не вернется в университет.

Ректор объявил Гань Юэ без вести пропавшим и, скорее всего, мертвым.

Наверное, так было даже лучше.

Хунь Лану, когда он, приходя на подготовительные курсы, видел злорадство на чужих лицах и слышал мерзкие слова, связанные с Гань Юэ, очень хотелось плюнуть лицемерам в лицо. Но он сдерживался. Вот так, значит, они отплачивали за доброту, с которой Гань Юэ всегда ко всем относился.

Только двоих его друзей было жаль. Они действительно переживали. Но Хунь Лан перестал с ними пересекаться в принципе, опасаясь, что случайно может проговориться.

В голове что-то перещелкнуло, и Хунь Лан решил, что кардинально изменится. Станет сильнее, из забитого волчонка, способного только огрызаться в ответ, превратится в того, кто способен сам, первым влиять на других. Он был уверен, что тогда у него получится в будущем защищать Гань Юэ. Получится лучше помогать ему.

Хунь Лан пошел в магазин и часть денег, которую так и не приняла Хо Чжэнь, потратил на то, чтобы спрятать и уничтожить себя прежнего. Создать образ, которого придерживается и по сей день. Все были в шоке, когда он явился на занятия совсем другим человеком, сразу же выделившимся среди остальных даже с учетом того, что в школе Сяньчэна нет официальной формы одежды.

А потом начались долгие, долгие месяцы.

Он сдал экзамены, поступил на исторический факультет. В комнату в общежитии попал по распределению один, его все так же избегали, что знакомые, что те, кого он впервые видел. Но вместо колючек и шипов теперь были  холодная уверенность в себе и тяжелый взгляд. Вместо потрепанной толстовки, потертых джинсов и кроссовок – кожаная куртка, кожаные штаны и берцы. Любого, кто был против него, ждало легкое и непринужденное воздействие темной ци. Любого, кто дурно отзывался о Гань Юэ, ждало то же самое.

Со временем все стали бояться. Не так, как раньше. Иначе. И Хунь Лана это устраивало.

Он ждал возвращения Гань Юэ с предвкушением и страхом одновременно. Что он подумает об этом новом образе? Понравится ему, или же он осудит и не захочет больше общаться? Как будет вести себя после долгого отсутствия?

Периодически Хунь Лан писал Хо Чжэнь, спрашивал, все ли в порядке. И вот однажды, год спустя после случившегося, вдруг наступил момент, когда она ответила, что Гань Юэ покинул ее. А куда исчез – рассказывать не имеет права.

Это было сродни крушению небосвода, но Хунь Лан выдержал. Гань Юэ бесследно испарился в воздухе, однако Хунь Лан не сдавался, уверенный, что рано или поздно они все-таки встретятся. Он поменял иероглифы имени: Гань Юэ говорил, что ему подошло бы что-то более красивое. Он не стал убирать шрам: это была память. Он начал рисовать Гань Юэ, ибо стал забывать его лицо.

Отыскать Гань Юэ снова получилось только сейчас. И оно того стоило.

Хоть Хунь Лан вначале и играл с ним, как трусливый идиот. Боялся, что его нового не примут, что Гань Юэ вот так оборвал связи, потому что злился на что-то. Только, судя по выражению лица, по произнесенным словам и тому, как Гань Юэ сейчас осторожно убирает рис и фасоль, старательно избегая прикосновений к бандане, он сделал это из-за чувства вины.

И Хунь Лан ненавидит тот факт, что переубедить его вряд ли получится, потому что это ведь Гань Юэ. Но... можно хотя бы не позволять ему думать о плохом, так ведь? И не допустить, чтобы подобное случилось в будущем.

В памяти на всю оставшуюся жизнь остались безумный, отсутствующий взгляд и бездонные, заполнившие всю радужку зрачки. Хунь Лан не хотел бы видеть этого снова. Никогда.

– А я могу задать встречный вопрос, а-Юэ?

Гань Юэ, потянувшийся к его челке, замирает. Медленно опускает руку, кладет ладонь себе на колено и кивает:

– Да, конечно.

– Куда ты пропал после того, как перестал жить у Хо-ишэн? – спрашивает Хунь Лан.

– О, – сразу же спокойно отзывается Гань Юэ. – Я ушел в армию.

Хунь Лану этот вариант даже в голову не пришел.

Гань Юэ опускает взгляд. Его пальцы немного дрожат, комкая ткань джинсов на колене. Хунь Лан, выдохнув, тянется рукой, – он и так себе уже за сегодня позволил достаточно смелых вещей, – и накрывает его холодную ладонь, пытаясь успокоить. Гань Юэ, встрепенувшись, снова вскидывает голову, глаза широко распахиваются. Хунь Лан чуть улыбается, – и Гань Юэ, помедлив, тоже слегка приподнимает уголки губ.

– А-Лан, – тихо произносит он. – Спасибо тебе. И прости за то, что я...

– Это я должен благодарить, – перебивает Хунь Лан, не позволяя ему договорить свое «прости».

– За что? – теряется Гань Юэ.

– За то, что мне было кого сбивать на лестнице.

Гань Юэ недоуменно моргает, похожий со своими темными кругами под глазами и растрепавшимся коротким хвостиком на не до конца проснувшуюся сову. А потом негромко смеется, сощурившись. Хунь Лан аккуратно убирает руку, чувствуя что-то искристое, пузырящееся внутри. Наверное, облегчение.

От входа в «комнату» слышится тихий тактичный кашель и стук по камню. Хунь Лан и Гань Юэ поворачиваются одновременно. Хунь Лан мысленно дает себе оплеуху за то, что не был начеку и не услышал чужих шагов. Впрочем, когда он видит, кого принесло на порог пещеры, становится понятно почему.

Хэй Янь.

Там, где он появляется, информация утекает очень быстро. Хэй Янь умеет оставаться незамеченным, ходить бесшумно и просачиваться в любые щели, умеет слушать и видеть.

Хунь Лан не знал до некоторых пор его прошлого – кроме того, что Хэй Янь учился в параллельном классе. Их всего было три, и так вышло, что в одном оказались сам Хунь Лан и трое издевавшихся над ним светлых заклинателей, которым сейчас уже не повезло в жизни, в другом – Цзюэ Мин, Гэ Лю и Цин Е, а в третьем – Хэй Янь и еще двое.

Распределение по классам, как, впрочем, и по группам, и по комнатам в общежитиях, для Хунь Лана до сих пор остается загадкой.

В школе он неоднократно видел Хэй Яня на субботних занятиях. Все так же в черном, все так же с надвинутым на глаза капюшоном – правда, Цин Е тогда к нему еще не лип. Тихий, непримечательный, как призрак. Хунь Лан с ним никогда не общался и внимания на него не обращал, и без того проблем хватало. Хэй Янь отвечал тем же. В университете они тоже продолжили пересекаться исключительно по субботам.

На втором курсе, однако, когда Хунь Лан уже пережил исчезновение Гань Юэ, успешно закрепил за собой звание грозы университета, а еще стал неплохо зарабатывать, осознав, что может рисовать на заказ или продавать через интернет свои рисунки, к нему обратились с весьма необычной просьбой. Хэй Янь хотел, чтобы Хунь Лан помог ему.

Спросив тогда, с какого это перепугу Хэй Янь решил кинуться с такими запросами именно к нему, Хунь Лан узнал одну невероятную вещь.

– Чего тебе надо? – спрашивает Хунь Лан.

– Поговорить, – отвечает Хэй Янь коротко и ясно.

– Что-то срочное? Ты мне сообщение написать не можешь? Я слегка занят, – он показывает сначала на себя и свою все еще грязную куртку, потом на Гань Юэ.

– У меня телефон в ноль, – ровным тоном парирует Хэй Янь. – Пауэрбанк тоже. Ты предлагаешь мне отправлять сообщения через камень? Или силой мысли?

Вздохнув, Хунь Лан вопросительно смотрит на Гань Юэ, дожидается мягкого кивка с его стороны и только после этого поднимается на ноги. Хэй Янь, как истукан, ждет у входа, пока Хунь Лан выходит, не торопясь, в «коридор», и тенью идет следом, пока он удаляется вглубь, в тупик, где рядом нет жилых пещер и их вряд ли подслушают.

– Ну, что у тебя?

– Хо Ан на обеде хвастался своим дружкам, что решил написать Чэнчжэню и пока ждет ответа, – тихо сообщает Хэй Янь.

– Еще один, – выдыхает Хунь Лан.

Чэнчжэнь^[75]. Так обозначается один аккаунт, почти что городская легенда. Он работает практически по принципу чат-бота, без отображения номера, и его также называют Исполнителем желаний. Якобы ему можно написать свою просьбу, и в некоторых случаях он исполняет ее. Действительно, по слухам, исполняет. Только просьба должна подходить каким-то там его критериям, о которых никто из тех, у кого получилось, особо не распространяется.

Хунь Лан в курсе, что за критерии.

Хэй Янь тоже пытался писать Чэнчжэню, но тот отказал в помощи. И в его голову не пришло ничего лучше, кроме как обратиться к местной грозе университета. Хунь Лан, конечно, польщен был, что о нем сложилось впечатление чуть ли не как о мафии, но... с каких это пор он заделался еще одним исполнителем желаний?

В итоге сошлись на том, что взамен на искомую помощь Хэй Янь попытается найти пропавшего Гань Юэ, – ведь этому странному человеку удалось поразительно много накопать за краткий срок по собственной проблеме. А потом, со временем, у них с Хунь Ланом появилась общая цель.

Возможно, их отношения можно назвать дружбой, как многие считают.

Но это, скорее, взаимовыгодное сотрудничество.

Хунь Лану всегда было плевать на, как он считал, игрушку в виде Чэнчжэня. Но, хотя с поисками Гань Юэ не сложилось, благодаря Хэй Яню Хунь Лан неожиданно нашел обычного человека – даже не заклинателя, – который «ради игры» написал Исполнителю желаний, что «неплохо было бы показать Гань Юэ, что такое трудности жизни».

Это случилось, правда, с подачи еще кое-кого, однако его Хунь Лан решил не трогать. В первую очередь потому, что Гань Юэ бы это не понравилось. А тот человек... перед ним был поставлен ультиматум: либо добровольное отчисление и перевод в другой университет с глаз долой, либо не очень приятные перспективы дальнейшего существования.

Понятливость – хорошее качество. Особенно в сочетании со страхом, ведь Хунь Лан был в настоящей ярости. Если бы не то сообщение, Гань Юэ, возможно, не пришлось бы переживать все страдания, которые на него свалились.

Кто такой Чэнчжэнь, они вдвоем пытаются понять до сих пор, потому что он имеет отношение еще и к ситуации Хэй Яня. Не только к тому, что случилось с Гань Юэ.

Но пока безуспешно.

– Насчет кого он написал? – интересуется Хунь Лан. И издает короткий смешок: – Я, случайно, не одного из его многочисленных родственников удавкой проучил?

– Пока не выяснил. Но подозреваю, насчет кого-то из семьи Лю или Цзюэ, – отзывается Хэй Янь. – А тот, кого ты проучил, из семьи Бао^[76]. Побочная ветвь.

– О-о-о, – Хунь Лан закрывает лицо ладонью. – Только еще одного Бао мне не хватало.

– Еще одного? – недоумевает Хэй Янь.

– Вспомни: их Бао Фэн^[77] – жених сестры моих драгоценных соседей по комнате, – объясняет Хунь Лан. – Мне кажется, у меня уже в мозге скоро будет дыра от того, насколько часто я в последнее время про него слышу. А почему он родственника не кинулся защищать?

– Я же говорю: побочная ветвь. У них не самые лучшие отношения.

Хунь Лан задает еще несколько вопросов, но, по сути, смысла они не имеют. Единственный вывод: нужно понаблюдать за Хо Аном, и, возможно, это позволит получить еще какие-то намеки насчет личности Чэнчжэня. За аккаунтом явно скрывается человек. Только очень хорошо знающий, как прятаться: его номер не определить благодаря какому-то фильтру, местоположение не узнать, он меняет голос во время звонков и никогда лично не соглашается на встречи, все делая через посредников.

Когда Хэй Янь уходит, Хунь Лан еще некоторое время стоит, до хруста сжав руку в кулак и впившись ногтями в кожу ладони.

Он узнает, кто ответствен за боль, через которую Гань Юэ пришлось пройти.

Он обязательно узнает.

И этого человека ничто хорошее не ждет.

Глава 19

Цзюй Си искренне считает первокурсника, наехавшего на Хунь Лана, полнейшим идиотом.

Да, он помнит его шарахавшимся ото всех высоким тощим пареньком с подготовительных курсов, прилипшим почему-то к Гань Юэ и отлипать не желавшим. Но в какой-то момент, спустя совсем немного времени после исчезновения Гань Юэ, Хунь Лан пришел таким и начал огибать Цзюй Си и Лай Чжи по широкой дуге. И это отрицать нельзя. Как и то, что его нынешняя слава одного из лучших студентов с отделения темных заклинателей вполне оправданна.

Липнуть к Гань Юэ он, впрочем, продолжил и сейчас.

У Цзюй Си почему-то за первые два месяца тихих наблюдений издалека создалось впечатление, что Гань Юэ не помнит Хунь Лана и не узнает. Было бы даже не удивительно: кто знает, что случилось с его головой за все время, что он пропадал неизвестно где. К тому же Хунь Лан и правда сильно изменился. Чего стоят одни только его банданы. Это звучит, наверное, немного странно, но они даже... словно меняют черты лица?

Но теперь Цзюй Си думает, что ошибся: они непринужденно общаются, периодически ходят вместе, а теперь еще и живут вдвоем. И называют друг друга с этой дурацкой приставкой. И раньше, четыре года назад, каждый раз, когда проходили подготовительные курсы у старшеклассников, сидели в буфете, разговаривали и ели булочки. Цзюй Си иногда аж ревность брала, хотя никаких отрицательных эмоций он к Хунь Лану не испытывал.

А потом Гань Юэ исчез.

Цзюй Си и Лай Чжи не застали его ни в комнате, ни в коридоре, ни в библиотеке, ни даже в душе или туалете, когда вернулись из магазина с продуктами. Гань Юэ не отвечал на звонки, не читал сообщения. Комендант велела подождать до утра, мол, может быть, пошел к кому-то в гости и задержался на ночь.

Только вот Гань Юэ не к кому было идти в гости в Сяньчэне.

Спорить о том, где он пропадает, они начали на следующий день с самого утра. Абсолютно несодержательное «я в порядке, пришлось уехать» и статья, которую откопал Лай Чжи в интернете, только подлили масла в огонь. В итоге, разругавшись во время обеда и доспорившись до того, что Гань Юэ действительно мог отправиться домой, Цзюй Си и Лай Чжи пошли сначала к главе отделения, а потом и к самому ректору, думая, что Гань Юэ ответит хотя бы верхушке университета. Не сработало.

Ректор, недолго думая, велел им собираться и ехать с ним в Лянси. Цзюй Си предпочел бы забыть тот день как страшный сон: и долгую дорогу, пролетевшую как в тумане, и пустой молчащий дом, и залитую кровью спальню с двумя трупами на кровати, и обезумевшего, не узнающего их Гань Юэ. Цзюй Си едва ли не физически ощущал, как реальность раздавила его, многотонной тяжестью обрушившись на плечи.

А потом, ранив их обоих, Гань Юэ пропал совсем. Спустя три дня ректор объявил его пропавшим без вести. Гань Юэ не нашли ни живым, ни мертвым, но очень высока была вероятность, что с ним расправились твари. Цзюй Си едва не разнес тогда на эмоциях шкаф. Лай Чжи переживания проявлял иначе, бесшумно, но в мусорном ведре появилась куча разорванных набросков, которые он вырисовывал несколько дней. А в туалете дышать было нечем от удушающего запаха вишни.

Они ведь стали друзьями. Цзюй Си поверить не мог, что Гань Юэ погиб, казалось, что это чья-то злая шутка, что он вот-вот зайдет в комнату и недоуменно вскинет брови на заявление о собственной смерти. Однако прошел год, который они с Лай Чжи провели как в полусне, затем второй, третий... Они не выкидывали вещи Гань Юэ из комнаты в знак памяти, но уже смирились с тем, что ему больше никогда ничего не понадобится.

А потом Цзюй Си увидел Гань Юэ в актовом зале первого сентября среди поступивших. И едва не задохнулся в ту же секунду.

Конечно, его реакцией было подлететь, едва справляясь с бешено колотящимся сердцем и вертящимися на языке вопросами... Но он не смог задать их. Не смог даже порывисто обнять, как сделал бы это раньше. Гань Юэ смотрел на него совершенно другой, с короткими волосами, с изменившимися, заострившимися чертами лица, даже с другим взглядом, слишком взрослым, измученным, и улыбался, но совсем не так.

Натянуто и одними уголками губ. Будто боялся Цзюй Си. Будто говорил с незнакомцем.

Гань Юэ и сам казался незнакомцем.

Цзюй Си словно со всего размаху врезали по голове пыльным мешком. Гань Юэ был жив, он где-то был, но даже не показался им на глаза за все это время. Не опроверг никак, что мертв. И сейчас делает вид, будто их никогда ничего не связывало. Почему? Почему, почему, почему, ведь они... они дружили. По крайней мере, Цзюй Си так думал.

Лай Чжи счел поступок Гань Юэ предательством. По крайней мере, на словах, – на деле в мусорной корзине вечером снова оказались разорванные наброски. Сам же Цзюй Си мучительно пытался понять, что именно они сделали неправильно. Его грызло изнутри чувство вины, то затихая, то усиливаясь. Ответы не находились.

Он не понимал, почему Гань Юэ так поступил. Не мог найти причины.

Цзюй Си до сих пор не знает, что с ним происходило за эти годы, и спросить не может. Не знает, как к нему подступиться. А Лай Чжи и не пытается даже, только смотрит на Гань Юэ с тоскливой горечью, которую, как он наверняка думает, Цзюй Си не видит.

Они ходят мимо друг друга, будто между ними есть стеклянная стена, которую никто не в состоянии переступить первым. Да, возможно, раньше Цзюй Си и Лай Чжи даже находились немного в тени рядом со слишком идеальным Гань Юэ. Но это не мешало ему относиться к ним как к самым близким людям. После родителей, разумеется.

Не могло же это Цзюй Си просто казаться?

Они пересекаются в коридорах университета и общежития, занимаются вместе по субботам, периодически в паре – Лай Чжи один раз высказался, что с духовными силами Гань Юэ что-то явно не так, но он не понимает, что именно. Они даже иногда разговаривают, но это... не то. Совсем не то. Как будто нужные слова застревают на языке, и вырываются только сухие, ничего не значащие фразы.

Цзюй Си чувствует, как горечь и обида царапают изнутри грудь. Он многое бы отдал, чтобы общаться и проводить время с Гань Юэ так же легко и непринужденно, как это сейчас делает Хунь Лан. Почему... почему именно он удостоен такой чести? Что сделал, чтобы переступить стеклянную стену?

Если бы Цзюй Си знал.

Хунь Лан возвращается в общий зал ближе к концу обеда, чтобы вместе с помогающей ему сегодня девушкой убрать котел, а потом помыть его и накапливающиеся постепенно тарелки. Один. Без Гань Юэ. Цзюй Си какое-то время наблюдает, но ему быстро надоедает. Толку смотреть, как эти двое ходят туда-сюда: то вправо к хозяйственным помещениям, то влево к озеру.

Лай Чжи, отдав тарелку, сматывается, – наверняка курить эти свои вишневые электронные сигареты, запах которых, кажется, уже въелся в его волосы, одежду, кожу, постельное белье, куда угодно. У них даже в блоке все провоняло насквозь, по ощущениям. Цзюй Си однажды попробовал, обжег паром горло и послал к демонам и Лай Чжи, и его электронки.

Впрочем, они никуда не делись, и с запахом вишни, который становится порой невыносим, Цзюй Си продолжает сосуществовать двадцать четыре на семь.

Цю Вэй снова является народу в общем зале, когда половина уже разошлась, и дает час на отдых перед предстоящими медитацией и тренировкой. Первокурсники издают коллективный тихий стон, и Цзюй Си, доедающий свой рис, криво усмехается в тарелку: о нет, это не Цю Вэй изверг, это в таком режиме практики обычно и проходят. Называется «сдохни или умри, а если выживешь, то ты большой молодец».

Им еще предстоит узнать, что час – это с ума сойти как много времени.

Цю Вэй, уже явно собираясь удалиться обратно в преподавательскую пещеру, вдруг замирает, сощуривается и медленно-медленно поворачивает голову в противоположную сторону. Хмурится. Заметив, как раздуваются крылья его носа, Цзюй Си сам отрывается от еды и принюхивается.

Вишня.

Еще и смешавшаяся с запахом обычных сигарет.

Цзюй Си не знает, может, сегодня ветер так неудачно дует в пещеру именно со стороны ведущего в кусты прохода, куда всегда выползает курить Лай Чжи, или этот придурок залил какую-то особо ядреную концентрацию своей жидкости. Но у Цю Вэя нюх на сигареты хороший, а отношение к ним, мягко говоря, плохое, и ловит он студентов периодически. С последствиями. Обычно в виде исправительных работ: уборки, например.

Цю Вэй, спрятав руки в рукава куртки как в муфту, решительным быстрым шагом направляется влево – стремительное бежевое пятно. И поворачивает в крайний ход. Цзюй Си щелкает языком, даже не удивившись. Ну да. Этого и следовало ожидать. Ничего нового.

Некоторые особенно отчаянные студенты тихо стекаются в ту же сторону, – цирковое представление им там, что ли, устроено будет, по их мнению? Хунь Лан, как раз набирающий воду из озера, остается там, где стоял. Цзюй Си, отдав тарелку его напарнице, с тяжелым вздохом подходит ближе к толпе. Если Лай Чжи в очередной раз не станет держать свой слишком острый язык за зубами, его присутствие точно понадобится.

Голоса различимы плохо, и в основном, кажется, говорит Цю Вэй. Знакомые резкие ядовитые интонации. Цзюй Си бросает зачем-то короткий взгляд на Хунь Лана. Тот усмехается, стоя с ведром в руках и слушая, а потом отходит со скучающим выражением. Цзюй Си очень хочется пару раз съездить ему по лицу, чтобы стереть эту ухмылку, – и по поводу чего, спрашивается, злорадствует? Но Хунь Лану по лицу ездить себе дороже. Потом он сам может чем-нибудь проехаться не хуже.

Наступает тишина. Слышатся шаги – и из прохода в общий зал Цю Вэй молча выталкивает Лай Чжи... и того второкурсника, у которого кто-то там провалился в ловушку. Вот откуда запах обычных сигарет. Лай Чжи вчера сказал, что столкнулся с ним, когда курил. И в прошлом году иногда сталкивался.

Одного только взгляда Цю Вэя хватает, чтобы собравшиеся на светопреставление студенты талантливо сделали вид, что оказались тут чисто случайно, и рассыпались в разные стороны. Цзюй Си особо близко не стоял, так что с места двигаться не спешит. Цю Вэй направляется к преподавательской пещере. Тот второкурсник особенно расстроенным не кажется и почти сразу же исчезает в другом проходе. По выражению лица похоже, что ему плевать.

А вот Лай Чжи, весь ощетинившийся так, что его колючки почти физически видны, пролетает мимо Цзюй Си раньше, чем тот успевает сделать хотя бы шаг в его сторону. Почти игнорирует, только бросает тяжелый короткий взгляд. Цзюй Си думает, что он ломанулся в их «комнату», но Лай Чжи заворачивает в совершенно другом направлении.

«Это же... тот проход ведет к пещере, где живут Гань Юэ и Хунь Лан, зачем?..» – проносится в голове.

Цзюй Си нигде не видит Хунь Лана. Его напарница домывает посуду, а вот он сам словно испарился из общего зала. У Цзюй Си появляется нехорошее предчувствие. И не появляется абсолютно никаких идей, зачем Лай Чжи понадобилось пойти туда, где Хунь Лан предположительно может быть.

Преодолевая неприятно щекочущий грудь холодок, он дергается следом. Только бы этот идиот не наломал лишних дров. Он и так их ломает ежедневно с завидной частотой.

– ...Сдал меня! – слышит Цзюй Си голос Лай Чжи, входя в извитой проход. Замирает на повороте, скрытый камнем, вжимается спиной, чувствуя резкий холод там, где шея не закрыта курткой, едва подавляет рефлекторное желание вздрогнуть. И надеется, что никто больше сюда не зайдет.

– Я? Неужели ты думаешь, что мне больше заняться нечем? – лениво усмехается Хунь Лан, растягивая слова. – Во-первых, у нас не настолько хорошие отношения с Цю-лаоши, чтоб я ему кого-то сдавал. Во-вторых, вместе с тобой поймали еще и Лэй-ди. А мы с ним соседи по комнате.

– Ты меня ненавидишь. Уже года два. Не придуривайся. Сам говорил. И ты постоянно ходил к хозяйственным помещениям, а преподавательская пещера совсем рядом с ними, только в другой ход зайти. Или...

Раздается хлопок – как будто ладонью о камень. Лай Чжи, судя по звуку, хватанув ртом воздуха, тут же затыкается. Цзюй Си напрягается, стискивает пальцы в кулаки, превращаясь в сжатую пружину. Тронь, приложи усилие – и распрямится, ударит, оставив вздутый красный след на коже. Тяжелое дыхание закладывает уши, он зажимает ладонью себе рот, чтобы его не было слышно.

Если Хунь Лан только попробует что-то сделать Лай Чжи, он...

– Тебе напомнить, почему я тебя ненавижу? – очень тихо, Цзюй Си едва различает слова. – С тобой все до сих пор в порядке только потому, что а-Юэ не понравится, если с тобой что-то будет не в порядке. И потому, что ты, несмотря на то, что натворил, хотя бы пытался тогда помочь. Твой друг вот ничего такого не сделал, так что к нему я никаких отрицательных чувств не питаю. Но ты...

Тишина. Цзюй Си слышит стук собственного сердца, внутри становится невыносимо жарко, словно его окунули в горячую воду. А в голове мысли толпятся так тесно, что он путается в них, не понимая, о чем думать.

Что происходит? О чем они говорят?

И почему Гань Юэ не выходит из пещеры? Хотя... раньше он часто использовал время отдыха для того, чтобы посвятить его медитации. Вероятно, привычка никуда не делась. Но не может же он игнорировать голоса. В этих пещерах у тебя попросту нет личного пространства, даже если кажется, что оно есть.

– Я тоже ничего такого не сделал, – цедит Лай Чжи.

– Ты высказал идею, и этого оказалось достаточно. Ты в курсе, – отзывается Хунь Лан. – Так что не тебе так со мной разговаривать, ясно? Иди отсюда. А-Юэ прилег вздремнуть, и если ты его разбудишь...

– Я понял, – резко, как сквозь зубы.

Когда слышится звук удаляющихся шагов – отчетливый стук каблуков и звон металла, явно от берцев Хунь Лана, – Цзюй Си повторно окатывает жаром. Очень быстро и максимально, как ему кажется, тихо он выныривает в общий зал. Прислоняется к каменной стене, игнорируя бешено колотящееся сердце, и делает вид, что все время тут Лай Чжи и ждал.

Только что услышанное не дает покоя, повторяется в ушах бесконечным рефреном, словно звуковая волна где-то там застряла и никак не может найти выход. Но он не понимает, как это воспринимать и анализировать. Лай Чжи выходит торопливо, взъерошенный как воробей. Останавливается напротив. Цзюй Си, выждав мгновение, медленно поднимает на него взгляд и сталкивается с чем-то холодным, пугающим в темно-серых глазах.

– Ты подслушивал, – безапелляционно заявляет Лай Чжи. – Если ты думаешь, что умеешь исчезать тихо, спешу тебя разочаровать, ты всегда топаешь, как стадо слонов.

– Я не... – начинает Цзюй Си.

– Это касается только его и меня, понятно? Это наши разногласия, – тут же агрессивно выплевывает Лай Чжи, не дав ему и слова больше выговорить. – Я не буду тебе рассказывать.

– Да я и не собирался спрашивать, – заверяет Цзюй Си.

Собирался. Но теперь, видимо, и правда нет, потому что выбивать подробности из Лай Чжи, когда он сам их выдавать не желает, – задача невыполнимая. Цзюй Си, несмотря на то что они дружат с первого курса, иногда думает, что совершенно не знает Лай Чжи, эту книгу, закрытую, плотно завязанную лентой, так же, как его альбомы с набросками. Чем он живет, о чем думает, что его тревожит?

Лай Чжи недоверчиво косится на него, а потом уходит в сторону их пещеры.

Цзюй Си как будто только что упустил нечто очень важное, но он не понимает, что именно.

Глава 20

Цю Вэнь уверен, что, когда он проходил практику в качестве студента, а не преподавателя, было намного проще. Ему требовалось следить только за собой, а не за еще пятьюдесятью семью заклинателями, пятнадцать из которых – первокурсники. Гун Шань сказал, что в этом году набор особенно большой. Как же Цю Вэню повезло.

Да, они уже совершеннолетние и расписывались в бланке инструктажа, но, если с кем-то из них что-то случится, ему в любом случае придется разбираться.

Прямо как в первый день.

На самом деле он даже почти не удивлен, что один из попавших в ловушку студентов – Фэй Чжао. Ведь думал о том, что рано или поздно ему достанется. И если бы Цю Вэнь не носил маску брата, то, вероятно, и сам бы впал в панику, потому что двое студентов пострадали в его присутствии.

Но это один из тех случаев, когда необходимость поддерживать образ помогает. Сохранить ясность ума, в частности. Он – не какой-то там лаборант, а преподаватель. Он – стержень, на котором держится практика. И он не имел права пребывать в ужасе и чуть ли не истерике. Хотя очень, очень хотелось. Цю Вэнь представления не имел, как должны вести себя преподаватели в подобных ситуациях, но, думая о том, как бы поступил брат, нашел выход.

Пока в голове билась паника, а сердце грозилось проломить ребра, Цю Вэнь с ледяным спокойствием оградил ловушку и проверил пространство под собой на присутствие движущейся ци. Это тело сильное. Наверное, даже сильнее в плане заклинательских способностей, чем его настоящее. С ним было не сложно.

Он звонил в университет: конечно же, Гун Шаню, так как оба студента светлые заклинатели. Хорошо, что не пришлось контактировать с главой отделения темных, его Цю Вэнь знает плохо и еще в студенческие годы побаивался так же, как ректора. Потом пришлось связываться с администрацией деревни у подножия гор, просить прислать дежурных – и чтобы они докладывали о любых изменениях ловушки.

Цю Вэнь видел, что родственники этих двоих волнуются. Он слишком хорошо понимал, что такое волноваться за собственного брата, но не смог позволить себе, чтобы в нем оказалось чересчур сильно это чувство, ведь оно пробудило бы воспоминания и заставило бы отступить от образа.

Вместо навязчивых мыслей о Цю Вэе, о том, что нужно было сделать и чего делать было не нужно, чтобы брат остался в живых, Цю Вэнь усиленно, до головной боли, пытался думать о попавших в «зеркало» студентах, безжалостно обрубая любые приходящие на ум параллели, как слишком разросшиеся корни. Вроде бы немного помогало.

Он почти не спал. Из-за нервов, из-за того, что вынужденно пропустил сеанс вливания ци. Было тяжело и муторно, пульс бился в напряженной тахикардии, и Цю Вэнь чувствовал нарастающее жжение в груди. Тело непременно должно было ему отомстить.

Фэй Чжао и Цзюэ Мэй сломали «зеркало» около трех часов ночи. Их обоих увезли в больницу, одного, по словам заклинателя-дежурного, – без сознания, с укушенной рукой и симптомами тяжелого отравления, другого – с сотрясением и множеством травм. Цю Вэнь подробности сообщать не стал. Нечего этим, просидевшим всю ночь в общем зале явно не для того, чтобы луной и звездами полюбоваться, знать подробности.

Облегчение на чужих лицах было тем, ради чего стоило терпеть головную боль. А ему самому стало спокойнее, когда Гун Шань через несколько часов прислал сообщение о том, что невезучие студенты под присмотром врачей. Потом Гун Шань, правда, еще поинтересовался, как Цю Вэнь себя чувствует. Пришлось ограничиться нейтральным «нормально».

Во второй день он катастрофически вымотался, бегая за вспыхивающими то тут, то там ракетами. Да и в последующие дни, с третьего по шестой, тоже. И в полной мере познал всю сложность работы преподавателя. Вести лекции и лабораторные довольно легко. А вот практика... Он ведь должен быть образцом того, как надо. Должен уметь справиться с любым чудовищем.

Цю Вэнь с мечом не занимался как следует еще с тех пор, как окончил университет, предпочитая фриланс мониторингу заявок для заклинателей. И не особенно понимал, зачем ему досталась возможность сформировать объективно неплохое ядро, если борьба с разными тварями – не вполне то, чему он мечтал посвятить всю оставшуюся жизнь.

Правда, хотя бы раз в год на одну из заявок откликаться приходилось, чтобы не лишиться социальных выплат для заклинателей, но это было... почти развлечением. А теперь... Цю Вэнь должен был демонстрировать, насколько хорош Цю-лаоши. А его брат был поистине великолепен в том, что касалось заклинательства.

К счастью, мышечная память, наработанная годами, не так быстро утрачивается. И меч брата, как выяснилось, принимает его и слушается, даже... помогает? Цю Вэнь каждый раз чувствует легкую вибрацию в руке, когда освобождает лезвие от ножен. Иногда ему сентиментально кажется, что в оружии осталась частичка брата. Как и в этом теле. Хотя, конечно же, скорее всего, он просто утешает себя.

Жаль, что его меч не в силах научить студентов нормально сражаться.

С немногочисленным пятым курсом и с четвертым проблем особо не возникло: они справлялись быстро и возвращались на поляну одними из первых. Только один раз пришлось приходить на красную ракету к Лю Лянь, но она столкнулась с по-настоящему сильным монстром. Даже Хо Ан, который, по отзывам всех преподавателей, имеет больше самомнения, чем навыков, не заработал штрафных баллов. Сам или нет – вопрос уже второстепенный.

Второй и третий курс – пятьдесят на пятьдесят. Цю Вэнь слышал от Гун Шаня за день до выезда, что Фэй Чжао очень хорошо показал себя на прошлой практике, но здесь приходилось наблюдать только за его братом, и... он остался удовлетворен. Хотелось бы посмотреть на Цзюэ Мэя: семья Цзюэ чуть ли не одна из достопримечательностей заклинательского мира. Но тоже не сложилось.

Ши Дина, родственника одного из преподавателей физкультуры, не приходилось вылавливать по красной ракете, но штрафные баллы он накапливал как будто специально. А потом все их ликвидировал в шестой день разом. Цю Вэнь подозревает, что ему кто-то очень хорошо помог. Но ему не слишком хочется выяснять.

А вот первокурсники... Ох, первокурсники. Поистине наказание богов. Цю Вэню постоянно нужно было прибегать на красные ракеты, а несколько раз даже посылать одновременно с собой старшекурсников, когда выстрелы слышались с противоположных сторон.

Претензий ни разу не возникло только к Гань Юэ. Но и немудрено: второй раз поступает, эту практику он уже проходил. Хотя вроде бы у него есть справка о том, что с духовными силами не все в порядке. Цю Вэнь немного помнит тогдашние новости. Какая-то жуткая история, в подробности которой он никогда не вдавался.

И не будет, видимо.

Среди первокурсников его гораздо больше интересует Бин Чуань.

Этот мальчишка... хорош на парах, но, похоже, совершенно ужасен в том, что касается заклинательства. Во второй день, когда он был потрепан довольно слабой гудяо так, словно наткнулся на целую стаю этих тварей, Цю Вэнь мысленно сделал себе пометку покопаться в данных о нем в базе Сяньчэна. А потом, после ситуации с передачей ци, еще и пометку узнать, почему это он называет себя «самоучкой».

К слову о ситуации.

Цю Вэнь даже не поймал во время «работы в полях» порцию темной ци. Он был безукоризненно точен. Но состояние, настигшее с очередным приступом, походило на пресловутое «отравление», которого он никогда в жизни не испытывал. И слава богам. Ему не понравилось.

Все началось, когда он устраивал «разбор полетов». Не в лесу, к счастью, иначе, скорее всего, Цю Вэню не удалось бы вернуться, не открыв своего состояния студентам. Он договорил необходимые и полагающиеся по образу фразы, но симптомы, крайне напоминающие интоксикацию, неумолимо нарастали. У него настолько потемнело перед глазами, что в конечном итоге до преподавательской пещеры он шел практически по одним ощущениям и только каким-то чудом заставляя себя не шататься.

Цю Вэня бросало в озноб и прошибало холодным потом. Казалось, что его тело рвется и трещины доходят до шеи, до горла, что он задыхается и не может сделать вдох. И заканчиваться приступ не собирался.

Он даже подумать не мог, что из-за одного пропущенного сеанса ему может стать настолько плохо.

Зато на мгновение подумал, что прямо тут, в пещере, и умрет, и, учитывая репутацию брата, не то чтобы найдется мало людей, которых эта новость обрадует.

Перед Бин Чуанем пришлось разыграть очередной спектакль и изобразить разгневанного преподавателя, но, вообще-то, состояние нормализовалось. И Цю Вэнь неожиданно для себя нашел способ пережить неделю на чужой ци, совершенно не раскрывая своих истинных мотивов. А заодно научить мальчишку управлять потоком в меридианах, потому что то, как он это делает... ужасно. На уровне пятиклассника, а не студента первого курса.

Такому юноше полагается быть безупречным во всем, и его провал в навыках кажется досадным упущением.

Упущением, которое руки чешутся исправить.

Цю Вэнь прекрасно понимает, что это еще одно отступление, что он все больше и больше маленькими несостыковками выдает в себе лишь синалойскую королевскую змею, а не кораллового аспида, что оскорбляет память брата подобными действиями... Но, откровенно говоря, Цю Вэнь устал путаться, кто он такой. Он может делать что-то свое в мелочах, не выходя из образа глобально, и это должно помочь не свихнуться окончательно.

Цю Вэй, наверное, не будет сильно злиться. Он был бы наверняка расстроен, если бы Цю Вэнь сошел с ума, а Цю Вэню иногда кажется, что он сходит с ума, взвалив на плечи непосильную ношу в виде отзеркаливания чужой – родной – души.

Практика, возможно, в итоге приносит какую-то пользу. Отвлекает. Постоянное напряжение, как физическое, так и умственное, не дает погружаться в ненужные мысли и находить время на скорбь по брату, в которую у него нет права проваливаться в месте, где личное пространство существует только иллюзорно. Даже если преподавательская пещера находится в стороне от остальных «комнат», это вовсе не означает, что он абсолютно защищен от внимания студентов. Вон, Бин Чуаню не составило труда пройти и увидеть приступ.

Один и тот же сценарий повторялся каждый день, и Цю Вэнь втянулся в него, плывя по течению. Он отвечал за распорядок дня, за время, отведенное на приготовление пищи, тренировки, медитации и заполнение дневников. Генератор студенты не забывали подзаряжать абсолютно самостоятельно и после ужина стекались в нишу подсоединять телефоны. Поход в «душ» тоже организовывался без его контроля. Сам Цю Вэнь ходил туда рано утром, без риска столкнуться с кем-либо.

Его не волнует, во сколько они в итоге ложились спать, потому что он в любом случае делал это вовремя. Кроме первого дня. Недосып вряд ли сильно навредит, но лучше не рисковать.

Слишком. Много. Контроля.

Цю Вэнь не привык столько контролировать в жизни, и, с одной стороны, это ощущение здорово пьянит, а с другой – немного напрягает.

Наверное, единственный плюс быть преподавателем – это отсутствие необходимости оформлять от руки бланки и дневники практики. Правда, потом ему придется писать отчет и заполнять сводную ведомость, так что краткие пометки об успехах или неуспехах студентов делать приходится... но по сравнению с количеством ненужной макулатуры, которая была в студенческие годы, это кажется мелочью.

Седьмой день протекает достаточно свободно. Цю Вэнь в ощущении скорого отъезда чувствует себя расслабленно и отдается на волю течения времени окончательно. Студенты сегодня не выходят «в поля» и утром, после медитации и завтрака, заканчивают заполнять бланки, а некоторые, видимо, только начинают. Потом по одному приходят в пещеру к Цю Вэню и сдают мини-зачет. Показывают материалы и отвечают на несколько вопросов.

Цю Вэнь, конечно, изображает брата, но он – не брат. Времени на пересдачи у него нет, и так дел по горло хватает: лекции, к которым нужно готовиться, документы, которые нужно заполнять, домашние работы, которые нужно проверять, задания и тесты, которые нужно продумывать и составлять, по большей части электронно. Он видел, как работает брат, но, оказалось, даже близко не представлял себе объемы.

Теперь понятно, почему профессор Мо иногда жаловался им во время консультаций, что университет не отпускает ни на мгновение.

Поэтому, хоть и вопросами Цю Вэнь заваливает по самое не хочу, придумывая их буквально по принципу «что в голову придет», и записи просматривает с внимательностью микробиолога, пытающегося обнаружить таинственный вирус, но зачет по практике в итоге получают все. Пусть считают, что им повезло. Он даже закрывает глаза на то, что условие «убить пять тварей за пять дней» некоторые особенно безнадежные вчера выполняли экстренно и явно с посторонней помощью.

Бин Чуань еще неплох в этом плане. В последующие дни после своей неудачи он заметно начал стараться. Еще один раз Цю Вэню пришлось спасать его от очередной твари, но потом Бин Чуань стал справляться и самостоятельно.

Да и принципы передачи и циркуляции ци схватил довольно быстро.

И Бин Чуань, видимо, уже рассчитывает, что его оставят в пещере на очередное занятие, поэтому сдавать зачет приходит самым последним. Цю Вэнь в очередной раз поражается тому, насколько аккуратно он ведет записи, даже в походных условиях выводя каллиграфически верные штрихи, помечая важные места цветными маркерами или маленькими стикерами. Это совершенно не обязательно, но такое тщательное оформление подкупает.

Особенно по сравнению с записями, например, Ши Дина, которые можно открыть, пролистать с умным видом и закрыть, не поняв ни единого слова.

Цю Вэнь спрашивает об особенностях гудяо и о том, какие против них можно применять талисманы. Однажды он объяснял, когда Бин Чуань решился задать вопрос. В принципе, на этом он ограничивается, делая последнюю пометку в своем блокноте.

И переходит к «обучению».

Он не знает, что думают остальные студенты насчет путешествий Бин Чуаня каждый день в преподавательскую пещеру, но, на самом деле, ему все равно. Объяснения пусть лежат на совести самого Бин Чуаня. Если говорит, что его учат, – пусть так. Если говорит, что его наказывают, – тоже пусть, это вписывается в характер Цю-лаоши. Если ничего не говорит... что ж.

Бин Чуань приноровился вводить поток ци довольно аккуратно. Пока только через точки на спине, но это тоже можно считать прогрессом. На запястьях Цю Вэнь научил его только прослушивать и проверять. Там нужна более тонкая настройка и более осторожные действия. Бин Чуаню, возможно, придется продолжить подобные занятия. Возможно, даже с ним.

В университете вливание не нужно, ведь там есть Цзи Цюань, но в принципе... Цю Вэнь с интересом понаблюдал бы за прогрессом этого мальчишки. И за собственными попытками не выйти из образа.

– Цю-лаоши, – подает вдруг голос Бин Чуань, на середине прерывая передачу ци. – Я могу задать вопрос?

Цю Вэнь чуть поворачивается к нему и кивает. Бин Чуань с самого начала, как только зашел в пещеру, ведет себя странно. Он привычно собран и сосредоточен, но слишком погружен в мысли и выглядит так, будто кто-то глубоко его оскорбил, прежде чем он направился сюда. Цю Вэнь позволяет ему говорить, уже заранее придумывая возможные варианты ответов, которые подошли бы брату.

– Почему они так ненавидят вас? – вдруг выпаливает Бин Чуань. – Вы даже всем зачет поставили, а они только наперебой твердят, какой вы ужасный.

От подобного заявления Цю Вэнь теряется и едва удерживается, чтобы не начать хлопать глазами. Такая реакция для брата точно была бы не характерна.

– А тебе есть до этого дело? – выдает он, раздраженно дернув плечом и отвернувшись.

– Есть.

– И почему же?

Он смотрит в стену пещеры с магическими камнями, которые зажжены все, потому что ему нужно работать с бумагами. И потому что это тело более чувствительно не только к запахам, тактильным ощущениям и прочему, но еще и к температуре, а ему совершенно не нужно перегружать ядро, которое и так работает не совсем в штатном режиме всю неделю. Бин Чуань тяжело дышит позади, как загнанная лошадь, и медлит с ответом.

Цю Вэнь решает отсчитать до пяти, прежде чем вернуть его к упражнению – резко, как положено по образу.

Что творится в голове у этого мальчишки?

– Просто... потому что, – тихо говорит Бин Чуань, дав ему добраться только до трех. – Потому что это неправильно. Вы не... не такой, как вас называют. Я не буду повторять. Слишком мерзкие слова.

– Ты знаешь меня достаточно, чтобы утверждать? – едко спрашивает Цю Вэнь.

– Я знаю вас достаточно, чтобы говорить то, что думаю, – все еще тихо, но уверенно. – Быть строгим – не значит быть плохим.

«И с каких пор он стал таким бесстрашным?»

Если бы брату кто-то посмел сказать подобное, наглеца ждала бы не самая завидная участь. Но Цю Вэнь – не брат. И сердце почему-то задевают эти слова. Проходят сквозь ткани тоненькой-тоненькой иголкой, почти не причиняющей боли. И наглыми их не то чтобы назовешь, скорее – слишком смелыми. Импульсивными. Пропустившими этап должной обработки головным мозгом перед тем, как добраться до языка.

Они приятны, но... неправильны.

Бин Чуань оценивает не того человека. Цю Вэнь не уверен, что Бин Чуань так же относился бы к его брату, останься тот жив. А брат – к нему. Ведь Цю Вэнь только изображает колючий, как у морского ежа, панцирь, не имея его на самом деле. И позволяет себе мелкие действия, которые Цю Вэй никогда в жизни бы не совершил.

Говорил бы Бин Чуань так же, знай он настоящего Цю-лаоши?

– Слишком много слов, – резко отрезает Цю Вэнь. – Продолжай передачу ци.

– Да, Цю-лаоши.

Бин Чуань кажется расстроенным. И его ци... словно становится холоднее обычного, отчего Цю Вэнь чувствует озноб. Он завершает занятие с тяжелым сердцем, разрываясь между двумя чувствами. Удовлетворением – оттого, что выдержал в очередной раз образ, и вязкой, липкой, обволакивающей горечью – оттого, что этот образ причинил боль человеку, искренне желавшему ему добра.

Как же он устал.

Когда уже найдут его настоящее тело?

Продолжение следует...