Песня для пустоты

Эндрю Пьяцца
Песня для пустоты

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

1853 год. Английский фрегат «Чарджер» патрулирует воды Южно-Китайского моря и преследует китайские суда, уничтожая их вместе с грузом. Но охотник становится жертвой, когда в небе появляется огромная звезда, приближающаяся к Земле. Вскоре команде «Чарджера» предстоит столкнуться со своими худшими кошмарами и всеохватывающим безумием при встрече с невероятным существом, которое моряки назовут Темносветом. И лишь немногие смогут сохранить разум в поединке с первозданным неземным злом, древним и могущественным.

Я посвящаю эту книгу искателям истин – тем, кто не хочет жить неисследованной жизнью, кто задает вопросы, смотрит вглубь и готов на все ради ответов

Срывать покровы всегда рискованно, но некоторые из нас просто не могут иначе

Серия «Мастера ужасов»

Andrew С. Piazza

A Song for the void

Перевод с английского: Михаил Молчанов

От автора

Я, как обычно, обязан всем тем, кто участвовал в создании этой книги: исследователям, проделавшим огромный труд по сбору исторических сведений, художникам и редакторам, а также тем, кто на каждом шагу меня поддерживал. Ваша помощь неоценима.

Специально для знатоков истории отмечу, что старался как можно достовернее описать быт на британском военном судне времен Опиумных войн, хотя задача была очень непростая. Я сочинял истории в разных антуражах, но именно об этой эпохе и об этих местах документальных свидетельств сохранилось меньше всего. Надеюсь, среди неизбежных ошибок нет совсем уж непростительных.

Также хочу отметить, что персонажи говорят соответственно времени действия. В частности, если сегодня слова «винтовка» и «ружье» обозначают для нас разные понятия, то в 1850-х они были взаимозаменяемыми. Более того, во многих тогдашних текстах упоминаются «винтовальные ружья». И подобных примеров предостаточно; впрочем, не хочу никого утомлять их перечислением. Все-таки это художественное произведение, а не документальное.

И наконец, обращаюсь к тебе, дорогой читатель: я бесконечно благодарен за то, что ты решил уделить время и внимание этой книге. Надеюсь, она оправдает твои ожидания.

Если произведение тебе понравится, милости прошу на мой сайт: www.andrewpiazza.com. Я поддерживаю связь с читателями через почтовую рассылку, и все подписчики получают от меня бесплатную подборку рассказов.

Ну что ж, а теперь – приступим!

1

Бывает в море какая-то особенная тишина, которая откликается в пустоте, что покоится в глубинах нашей души. Стоя на корабельной палубе, вдали от искусственных огней, освещающих созданный человеком мир, и всматриваясь в ночное небо, наконец в полной мере осознаешь, насколько Вселенная невообразимо велика.

Это океан света и тьмы, раскинувшийся по небу до самого горизонта и простирающийся далее – в глубины космоса, непостижимые человеческим разумом. Оказавшись наедине с бесконечностью, поневоле задумаешься, насколько одинок наш род, брошенный скитаться по бескрайней и безразличной пустоте пространства на утлом суденышке из камня, воды и земли.

В такие тихие минуты невыносимо жаждешь какого-нибудь звука. Для меня, когда я в море, этот звук – музыка, протяжные ноты моей скрипки, которые разносятся над безразличным простором вод, сквозь темноту, отчаянно пытаясь хоть до чего-нибудь дотянуться.

Да, отправлять песню в пустоту звучит как блажь, но она происходит из мучительного желания удостовериться, что мои чувства, да и я сам, реальны и что это все не иллюзия, порожденная воспаленным разумом.

Иногда эта песня задорная. Иногда она торжествующая. Иногда – печальная. И все же пусть лучше печальная, чем совсем никакой.

В этом и смысл: заявить о себе, возвестить небесам о том, что ты живешь и дышишь, песней поведать Вселенной, что значит быть и осознавать свое бытие.

Вот о чем та мелодия, что звучит сейчас над окружающими меня темными водами. Я играю ее, чтобы отогнать сосущий страх за себя и горстку товарищей, переживших жуткие события последних дней.

Я не в силах точно описать, что́ видел на том загадочном безымянном острове, затерявшемся в Южно-Китайском море. Я даже не могу утверждать, что я, рассказывающий вам эту историю, действительно я. Увы, кроме самой истории, у меня ничего нет.

Так позвольте мне спеть вам свою песню для пустоты. Песню о тьме и свете, о безумствах и тайнах, об ужасах и любви, о жестокости и превозмогании. Может быть, она тронет вас. Или просто развлечет. Главное, это моя песня, и она – единственное, что я способен дать вам и Вселенной.

2

На рейде у бухты стояли семнадцать военных джонок. Пираты не подозревали, что мы уже совсем рядом.

А даже если бы подозревали, ничего бы не изменилось. Китайцы славились своей кровожадностью, когда добыча попадалась легкая, но, встретив тяжеловооруженное судно Королевского флота Ее Величества, тут же обращались в паническое бегство.

Бывали, конечно, и исключения. Я сам неоднократно принимал участие в охоте на пиратов после окончания Англо-китайской войны – или Опиумной войны, как ее неодобрительно именуют некоторые наши соотечественники. Более того, я лично приложил руку к поимке двух самых отъявленных злодеев: Шап Нг-цая и Чуи А-пу, в иное время имевших под своим началом более сотни судов и тысячи людей.

Впрочем, это случилось давно, в тысяча восемьсот сорок девятом. Когда с теми разбойными флотами было покончено, новых пиратских главарей подобного размаха в Южно-Китайском море не появлялось. Сами пираты, естественно, никуда не делись. Уж слишком заманчивым выглядел такой образ жизни на фоне упадка Цинской империи, усугубленного восстанием христиан-тайпинов.

Справедливости ради, большинство китайцев на пиратскую стезю толкнуло отчаяние. В этой части света нищета – следствие перенаселения и коррумпированности местных властей – неискоренима. Прибавьте к ней голод, вызванный внутренними распрями, и получите неиссякаемый поток людей, которым нечего терять, потому что хуже уже некуда.

И вот с этим бардаком пытался разобраться Королевский флот.

– Вы уже идете в кокпит, доктор? – обратился ко мне Джек Перхем, гардемарин почтенных тринадцати лет от роду. Мы с ним сошлись почти сразу же, едва я ступил на борт «Чарджера»; отчасти потому, полагаю, что юношу впечатлили рассказы о моих былых заслугах.

– Не так быстро, мистер Перхем, – ответил за меня Майлз Андерсон, капитан корабля. – Думаю, доктору Пирсу стоит задержаться на палубе и посмотреть, на что способен «Чарджер».

– Да, капитан, – кивнул я, – мне довольно давно не приходилось наблюдать военные корабли в деле.

Так я в том числе выражал благодарность. Именно капитан Андерсон вытащил меня из трясины наркотического уныния, в которой я, оставив службу, прозябал последние несколько месяцев.

«Я не знаю лучшего охотника на пиратов, – сказал он, когда разыскал меня. – И к тому же... не сегодня завтра разразится новая война с китайцами. Нутром чую. Королевскому флоту нужен каждый хороший офицер».

Тогда я не мог ему ответить, даже в лицо посмотреть не мог. Я сидел, опустив голову, и не сводил глаз с чертовой опиумной трубки, вокруг которой все эти месяцы обращалась моя жизнь.

«Вы пережили страшную трагедию, доктор. – На трубку он ни разу не взглянул, избавив меня тем самым от еще большего унижения. – Уже вторую. В первый раз вам удалось выкарабкаться благодаря службе в Королевском флоте. Возможно, она выручит вас снова».

Это был позорный эпизод в моей жизни, но капитан – человек высочайшего благородства – не напоминал мне о нем ни тогда, ни теперь, после того как я под его началом заступил на борт «Чарджера», нового изумительного пароходофрегата.

«С возвращением», – только и сказал он, и больше мы темы не касались.

«Чарджер» стремительно несся к джонкам, движимый гребным винтом на паровой тяге. Капитан не обманул: посмотреть было на что. Пароходы, которые я прежде видел на Англо-китайской войне, мало чем отличались от обычных парусников, разве что к борту приладили огромное колесо. Новые же суда вроде «Чарджера» оснащали винтом; он располагался за кормой и ниже ватерлинии, что позволяло освободить место на палубе под орудия и давало винту защиту. Боковые колеса были крайне уязвимы для неприятельского огня.

Я почти ощущал, как стучит от возбуждения сердце юного Джека, стоявшего рядом со мной. Еще бы: один пароходофрегат против семнадцати военных джонок, вот только «Чарджер» был лев, а пиратские суденышки – не более чем стайка напуганных шакалов.

– А на войне было так же, доктор? – спросил у меня Джек. Голос у него подрагивал, но не от страха, а от азарта.

– Займите свое место, мистер Перхем, – с отеческой строгостью сказал капитан. – И будьте готовы возглавить абордажную команду.

Глаза у Джека стали с суповую тарелку, и он метнулся на позицию, точно ребенок, спешащий открыть рождественские подарки. Капитан с усмешкой посмотрел на меня.

Мы оба помнили, каково это – чувствовать, как бурлит кровь в преддверии первого сражения. Мы испытывали то же самое в сороковом году, когда война с китайцами началась по-настоящему.

Будто в иной жизни. Я даже не был уверен, могу ли считаться тем же человеком, что наблюдал, как «Уэлсли» и другие корабли британской эскадры превращают в фарш вражеские джонки в Чусанском заливе.

Остальные члены экипажа стояли достаточно далеко, чтобы я мог обратиться к капитану чуть менее церемонно:

– Джек прав, – вполголоса произнес я. – Мне пора в кокпит.

– О, не думаю, что в этом возникнет нужда. – Капитан Андерсон коротко рассмеялся. – Погодите, сейчас спуститесь. Я не шутил, когда предлагал посмотреть, на что способен «Чарджер». И потом, от вас будет больше пользы скорее как от переводчика, нежели как от хирурга.

Мне было приятно задержаться на палубе подольше. То, как пароходофрегат обрушивает свою огневую мощь на противника, – незабываемое зрелище. На «Чарджере» стояло в общей сложности двадцать две крупнокалиберные пушки, стрелявшие тридцатидвухфунтовыми ядрами; эти орудия со времен адмирала Нельсона и Наполеоновских войн существенно не изменились.

Куда более впечатляли новые восьмидюймовые бомбовые пушки, стрелявшие разрывными снарядами. Такие были способны превратить деревянные суда в труху. На «Чарджере» стояло двадцать восемь орудий нового образца, так что пиратам на их неповоротливых джонках оставалось лишь спасаться бегством.

От первого бортового залпа доски у нас под ногами сотряслись, а кости зазвенели, будто ключи на связке. Стреляли как раз восьмидюймовки: они били несколько дальше тридцатидвухфунтовых пушек. Разрываясь в гуще джонок, снаряды сеяли вокруг смерть и разрушение.

Корма одного из пиратских кораблей разлетелась в щепки, и он тут же накренился, зачерпывая воду. Пираты – те, кого не убило или не ранило взрывом, – попрыгали с палубы в море и стали отчаянно грести к ближайшему берегу, пока судно медленно тонуло.

Снаряд из второго залпа угодил точно в середину другой джонки. Та разлетелась в стороны шаром из огня, дыма и деревянных обломков – видимо, взрыв задел крюйт-камеру, где находился склад боеприпасов. Китайцы вообще отличались безалаберностью в хранении пороха, и пираты были в этом смысле ничуть не лучше.

Сквозь звон в ушах после канонады я услышал зычное улюлюканье; эти возгласы издавал штатский, стоявший рядом со мной и капитаном. Его звали Уэст, и он был американец, которого мы взяли на борт в Гонконге в качестве осведомителя.

– Гип-гип! – кричал он, размахивая шляпой. – Уж пальнули, так пальнули!

Я изо всех сил сдерживал отвращение. В лучшем случае Уэста можно было назвать контрабандистом. Когда-то просто торговец опиумом, теперь он не гнушался и менее респектабельными делишками. Я познакомился с ним в Гонконге после войны, работая на Китайскую станцию^[1]. От тех же людей, с которыми меня свело знание языка и которые свели меня с Уэстом, я слышал, что он наравне с опиумом промышляет рабами... Они называли его «блэкбёрдер»^[2].

Как всякий подлец, он вел себя тем более жестоко, чем слабее казалась жертва. Перед лицом же сильного он источал миролюбие и улыбчивость. Разговаривая с кем-либо из Королевского флота, он превращался в заискивающего лизоблюда, который только и ищет возможности услужить.

В качестве именно такой услуги он выдал нам местоположение пиратской флотилии, ее численность и вооружение. Навряд ли Уэста к этому подтолкнула гражданская сознательность. Куда скорее он устранял конкурентов.

– Согласен, мистер Уэст, выстрел превосходный, – сказал капитан. – Командор Хьюз, распорядитесь выдать орудийному расчету по чарке рома.

– Рома, тоже мне! Я припас для них целую коробку сигар, – сказал Уэст. – Видите, доктор? Капитан Андерсон прав. Сегодня ваши знания хирурга не пригодятся. Это все равно что стрельба по мишеням. Ха! Они уже улепетывают!

Отчасти так и было. Взрыв второй джонки, казалось, послужил сигналом для всей флотилии. Если на джонке имелась шлюпка, пираты спускали ее на воду, набивались в нее и что есть мочи гребли к берегу. Те, кому не хватало терпения дождаться шлюпки, прыгали за борт и плыли сами по себе. Далеко не всем суждено было добраться до суши, но, похоже, они считали, что уж лучше утонуть, чем попасть под пушки надвигающегося на всех парах «Чарджера».

Впрочем, бросать суда спешили не все.

– Вижу пять – нет, семь – кораблей, идущих к выходу из бухты, – сказал я.

Нас снова сотрясло, на этот раз залпом из тридцатидвухфунтовок: «Чарджер» подошел достаточно близко, чтобы добивать ядрами до спасающихся бегством пиратов. Капитан направил подзорную трубу на джонки, которые стремились попасть в открытое море, и кивнул.

– Что ж, время разделить силы, – сказал он. – Командор Хьюз, берите пинассу с абордажной командой и захватите джонки, которые остались в бухте. Мистер Перхем на куттере, во главе второй команды, займется тем же.

Я посмотрел на капитана, как бы говоря: «Поручите Джеку куттер?»

– Пора, – ответил он на мой невысказанный вопрос. – А вы, доктор, будете сопровождать мистера Перхема. Ему может потребоваться ваш опыт. Как переводчика.

– Эх, жаль, я с вами не могу, – произнес Уэст, сверкнув бурыми зубами.

«Ага, крыса помойная, так я и поверил», – чуть не сорвалось у меня с языка.

Вместо этого я обратился к капитану:

– А вы на «Чарджере» отправитесь в погоню?

– Верно. И еще, доктор... Помните: шпагу держат острым концом от себя.

Вот каналья. Я не смог бы перечислить, сколько поединков он мне уступил за все эти годы или сколько китайских джонок мы с ним захватили во время и после войны.

– Благодарю, капитан. Я еще не совсем позабыл, что такое абордаж.

Он смотрел на уплывающие джонки, но на его губах играла легкая улыбка. Я же пошел обрадовать юного гардемарина новостью: ему предстоит возглавить первое в своей жизни сражение.

3

Для многих оказывается неожиданностью, что главной боевой силой на китайском театре были не крупные суда, а спускаемые с них лодки. Каждое судно несло на себе несколько таких лодок разного размера: чем оно было крупнее, тем больше. С их помощью перемещали людей и припасы с корабля на берег или с одного корабля на другой, а в Китайской станции на них отправляли абордажные команды, которые захватывали неприятельские суда или преследовали их на мелководье.

Если бы кто-то взглянул сверху, то счел бы нас сумасшедшими: небольшая лодка, часто весельная, вооруженная единственной носовой гаубицей, против нескольких джонок, значительно превосходивших ее и размером, и численностью экипажа. Однако мы регулярно одерживали верх над неприятелем, едва тот понимал, что сейчас его будут брать на абордаж.

Главным образом все сводилось к дисциплине – дисциплине и готовности сражаться. Китайцы в большинстве своем не желали с нами воевать, даже солдаты. Они знали, что существенно уступают по всем статьям: и в кораблях, и в орудиях, и в умении ими пользоваться.

И с огнестрельным оружием дела у нас обстояли намного лучше. Мало у кого из китайцев вообще имелись ружья, да и те – ненадежное, неточное, бесполезное старье, с которым они толком не упражнялись. Мы же располагали превосходными новейшими образцами и регулярно практиковались в стрельбе.

Если кто-то не знал о нашем преимуществе в вооружении и подготовке, то первого же столкновения хватало, чтобы раз и навсегда это усвоить. Противник успевал произвести один, может, два выстрела, все впустую, а после ответного залпа, точного и сокрушительного, терял всякое желание воевать дальше. Сражение заканчивалось.

О командовании нечего и говорить. В редких случаях, когда китайский офицер не сдавался сразу, у него еще получалось вдохновить солдат на сопротивление, но стоило ему побежать – а именно так обыкновенно и происходило, – как все остальные тут же кидались наутек. Никто не желал расставаться с жизнью за просто так.

И это регулярная армия. А теперь представьте, насколько ярче все перечисленное выражено у пиратов, которые по самой своей природе не воины, прошедшие подготовку и присягнувшие защищать родину, а изворотливые нахлебники в поисках легкой наживы.

Таким драка не нужна. Им бы лишь подкарауливать слабых и беззащитных, чтобы потом грабить их, убивать и насиловать, не встречая отпора. Как и американский блэкбёрдер мистер Уэст, пираты, почуяв настоящую силу, почти всегда отступали и обращались в бегство.

Вот поэтому даже одинокий куттер с небольшой командой был способен одолеть джонку с экипажем в сто и более человек.

Командор Хьюз, старший помощник капитана «Чарджера», возглавил пинассу – такую же вытянутую, обтекаемую, поворотливую, как и он сам. На пинассе имелось две мачты и больше места для гребцов, и потому она двигалась быстрее нас.

Мы с Джеком отправились на куттере – округлой беспалубной лодке вроде широкой шлюпки, десяти ярдов в длину и с небольшим парусом посередине. И на пинассе, и на куттере стояла двенадцатифунтовая носовая гаубица, а абордажную команду составляли матросы и морские пехотинцы.

Пока мы ждали своей очереди погрузиться на куттер, я заметил, как у Джека трясутся руки. Он изо всех сил сжимал револьвер, а на поясе у него висела абордажная сабля.

– Боя может и не случиться, – очень тихо сказал я ему. – Почти все пираты уже побросали свои суда.

– Да, видел, – отозвался Джек.

– Во время абордажа пусть сражаются морпехи: у них длинноствольные ружья и штыки. Твое оружие нужно только для самозащиты. Возьми револьвер в левую руку.

– Но я правша, – недоверчиво возразил он.

– Поэтому в правой руке ты держишь саблю.

Если на тебя нападут, наведи револьвер противнику точно в грудь и стреляй. Одним выстрелом ты навряд ли его убьешь, даже, возможно, не остановишь. Зато он непременно замедлится, и ты успеешь либо добить его саблей, либо отразить удар.

Я видел, как он мысленно пробует повторить за мной мои объяснения.

– А пока что оружие можешь убрать. Твоя задача – отдавать приказы и, если придется, встать за гаубицу. На случай сопротивления.

Наконец все десять человек погрузились в куттер, спустились на воду посредством шлюпбалки, особой лебедки, и оттолкнулись – по счастью, без происшествий. На море постоянно что-то идет кувырком. Кругом движение и качка, подчас внезапная, болтаются снасти, ходуном ходит такелаж. Несчастные случаи уносили больше жизней, чем сражения.

Матросы налегли на весла, и мы понеслись к оставшимся в бухте джонкам. Уцелело всего восемь судов, еще одно было объято пламенем, а другое шло ко дну. Пираты продолжали прыгать за борт и грести к берегу, и палубы, казалось, уже почти совсем обезлюдели.

«Чарджер» дал очередной залп по устремившимся прочь пиратским шлюпкам, осыпая их ядрами и бомбами. Вода вокруг вздымалась фонтанами; одну из шлюпок ядро перебило пополам, и та в мгновение ока затонула.

Я не мог отвести взгляд от погони. Военные джонки были крупные, пузатые, с задранным носом и кормой, неповоротливые; «Чарджер» в сравнении с ними казался стройным и стремительным. Гепард, преследующий раненых буйволов.

Отчетливо вспомнилась война. Выгнутые китайские суда с рифлеными парусами, беспорядочно мечущиеся, будто пьяные, и наши низко сидящие, обтекаемые, угловатые корабли, скользящие легко и точно, словно акулы в стае ламантинов.

Шансов у них не было, даже при численном превосходстве. Почти каждое сражение завершалось разгромом в нашу пользу.

– Мистер Перхем! – Окрик командора Хьюза с пинассы прервал мои воспоминания. – Ваше крайнее левое судно в шеренге. Я захожу справа. И берегитесь смрадных горшков!

Мы уже были на расстоянии пушечного залпа, но огонь никто не открывал. Наш куттер вихлял на волнах, матросы продолжали усиленно грести, а я, не зная куда деть руки, принялся рассматривать свое ружье.

И ружье новое, и модель новая – как и всё для меня в Королевском флоте. Подобно морю, он беспрестанно менялся, следуя за бегом технического прогресса. Паровые двигатели и гребные винты, бомбовые пушки, ружья с нарезным стволом, делавшим их гораздо более дальнобойными, чем старые гладкоствольные мушкеты...

Когда я впервые попал во флот, от старожилов только и приходилось слышать, как сильно все изменилось с нельсоновских времен. И вот теперь уже я поражаюсь, насколько далеко вперед шагнула военная техника и сам подход к ведению войны.

– Скажите, доктор, вы ведь много абордажей повидали? – спросил Джек.

– Да, и уже не упомню, сколько раз вызывался в них участвовать.

– А зачем?

– Чтобы отвлечься от... – начал было я, но затем осекся.

– От чего?

– От жары, – сказал я.

– Да уж, жара здесь постоянно, – сказал Джек.

– Ничего, скоро привыкнешь. А теперь соберись: вот твоя первая цель.

Мы подошли на винтовочный выстрел, и я ощутил, как меня наполняет знакомый азарт, ради которого я на самом деле и напрашивался принять участие в абордаже или десанте, а вовсе не для того, чтобы спастись от жары, – от нее так и так не спасешься. Азарт боя отгонял призраки моего лондонского прошлого.

Меня взяли на службу хирургом, но по-настоящему в своей тарелке я себя чувствовал, ходя на абордаж. Когда начинает колотиться сердце, учащается дыхание, кругом звучат крики, и выстрелы, и схватка, – тебя затягивает. Ни о чем другом не думаешь; горечь потерь и утрат отступает.

В минуты затишья мысли о том, чего я лишился – жены, ребенка... – заполняли мой мозг и утаскивали в самую бездну отчаяния. В гуще же дыма, канонады и звона клинков все это растворялось и уносилось прочь.

А потом опять наступала тишина, и вместе с ней тяжким грузом наваливалась безысходность. И я молился о том, чтобы поскорее был новый бой – какой угодно, лишь бы хоть ненадолго развеять мрак, угнетающий мой ослабевший дух.

До первой джонки оставалось всего несколько ярдов, и я, как мог, взял верхнюю палубу на прицел. Пиратское судно громадой возвышалось над небольшим куттером, и даже выпрямившись в полный рост до поручней не дотянуться. Будто стоишь на земле рядом со слоном и прикидываешь, как бы взобраться ему на спину.

Именно в таком положении мы были уязвимее всего. Китайцы могли сбросить сеть, которая пригвоздила бы куттер, и нас заодно, к месту, чтобы затем добить копьями, а могли закидать смрадными горшками. Так мы называли глиняные шары, набитые порохом, гвоздями и еще какой-то гнусной смесью, которая при взрыве распространяла тошнотворный удушающий газ.

Какой-нибудь матрос забирался повыше на мачту, ему туда поднимали корзины с горшками, и он принимался швырять их один за другим в наши лодки. Достигая цели, такой снаряд разбрасывал вокруг себя огонь и картечь, а едкий дым вынуждал прыгать за борт, если не хочешь задохнуться.

На мачтах я никого не видел, но сердце у меня все равно стремительно колотилось, когда первые морпехи стали перебираться через поручни на палубу джонки. Уши мои отчаянно ждали услышать ружейную пальбу, боевые выкрики – хоть что-нибудь, что рассеяло бы тишину. Однако ничего не происходило.

Подъем на чужой корабль – дело медленное, муторное, как будто нескончаемое. Ты стоишь в лодке, ждешь своей очереди, при этом стараясь удержать равновесие, качаясь на волнах вверх-вниз, туда-сюда. Неприятельское судно тоже то вздымается, то опускается; то отдаляется, то с треском ударяется о борт лодки, угрожая сшибить с ног. И в любой момент из-за поручней сверху может внезапно возникнуть враг и выстрелить в тебя, или метнуть копье, или бросить чем-нибудь. А ты совершенно беззащитен.

Наконец, пора. Абордажные крюки заброшены, перед тобой болтается канат – хватайся и лезь. Иногда матросы или морпехи, которые поднимаются раньше, наподобие ледоруба вгоняют в деревянный борт топорик, чтобы можно было опереться и, оттолкнувшись, тем самым ускорить подъем.

И все это ужасно медленно, будто пробираешься по густой смоле, а в любую секунду твою жизнь может прервать удар копьем в грудь.

Подошел мой черед вскарабкаться на палубу. Пиратов на ней не было.

У грот-мачты стояли прислоненные бесхозные копья. Вокруг валялись мечи и гингальсы – старинные фитильные ружья, стрелять из которых можно было только вдвоем, – брошенные в паническом бегстве.

Остальная часть нашей команды поднялась на борт и быстро обыскала джонку сверху донизу, чтобы убедиться, что никого нет. Несколько морпехов заняли позицию у противоположного борта, обращенного к берегу, и палили по пиратам, которые в это время выбирались из воды на сушу.

Мы с Джеком двинулись было туда, но донесшиеся издали крики и ружейные хлопки оторвали нас от созерцания мрачной сцены расстрела. Подбежав к поручням, мы увидели в дальнем конце шеренги окутанную дымом пинассу.

Ее экипаж отстреливался из винтовок по неприятельской джонке. Из-за поручней у борта то и дело высовывались китайцы, швыряя копья и смрадные горшки. Гребцы бросили весла, и теперь пинассу относило течением все дальше в сторону.

К счастью, пиратам не хватало отваги или безрассудства, чтобы выглянуть из укрытия надолго и как следует прицелиться, поэтому наспех брошенные снаряды пролетали над пинассой, никого не задевая. И все же рано или поздно какому-нибудь негодяю могла улыбнуться удача.

– Они решили дать бой, – удивленно, словно не веря своим глазам, проговорил Джек.

– Глупцы, – сказал я. – Увидели, как «Чарджер» погнался за их дружками, и вздумали, будто отобьются от нас смрадными горшками и копьями.

– И что им это даст? «Чарджер» ведь в любую минуту вернется и всех их прикончит.

– Судя по всему, рассчитывают выиграть время. Избавившись от нас, они смогут погрузить на шлюпки хотя бы часть награбленного и отвезти на берег. Все лучше, чем остаться вообще с пустыми руками.

– Нужно же что-то делать! – воскликнул Джек. – Может, вернемся на куттер и обстреляем джонку из гаубицы?

– Это небыстро, и с такого расстояния мы рискуем ненароком угодить по пинассе. А идти туда на веслах еще медленнее.

Джек в отчаянии закусил губу, посмотрел на свой револьвер, потом снова на джонку, что решила доставить столько хлопот командору Хьюзу.

– Револьвер не добьет, слишком далеко, – сказал я.

Юноша наморщил лоб, потом вдруг просиял и обратился к стоявшему рядом морпеху:

– Сержант...

– Бэнкс, сэр, – отозвался тот, видя, как Джек силится припомнить его имя.

Сержант Бэнкс – крепкий, сноровистый и опытный вояка – был старшим по званию после лейтенанта, возглавлявшего морских пехотинцев на «Чарджере». Командор Хьюз поступил весьма мудро, отрядив именно его в составе первой абордажной команды юного Джека.

– Мистер Бэнкс, смогут ли ваши люди достать вон до той джонки из ружей и отогнать китайцев от борта?

Сержант прикинул расстояние и кивнул.

– Так точно, сэр. Из новых винтовок – вполне. Но под таким плоским углом пули будут просто отскакивать от поручней.

– Возможно, этого хватит, – сказал я.

– Возможно... – пожал плечами Бэнкс.

– А что, если... – задумчиво произнес Джек. – Что, если подняться на фок-мачту? Не будет ли угол выгоднее?

– Неплохая мысль, сэр, – сказал Бэнкс. – Может сработать.

– Тогда приступайте. И поживее.

Двое морпехов побежали к носу и, закинув ружья за спину, принялись взбираться по фок-вантам. Остальные, у кого были винтовки, как могли, обстреливали сопротивляющуюся джонку с палубы в надежде хотя бы отвадить китайцев высовываться из-за поручней и забрасывать подбитую пинассу смрадными горшками и копьями.

Расстояние, впрочем, было слишком велико – за сотню ярдов, – и я даже не видел, попадают мои выстрелы по джонке или нет. Тем не менее китайцы голову больше не казали, а очень скоро к нам подключились и двое морпехов на фока-рее.

Я опустил ружье и посмотрел, как справляется пинасса. По всей видимости, пожар командору Хьюзу удалось потушить: дым рассеялся, и матросы смогли вернуться на весла. Лодка перестала вихлять и теперь разворачивалась носовой пушкой в сторону джонки.

– Думаю, они оклемались, – сказал я Джеку. – По счастью, горшок лишь едва задел пинассу, иначе пришлось бы всех их вылавливать из воды.

– Командор встал за гаубицу, – заметил Джек, наблюдая за маневрами. – Он что, собирается...

И отвечая на незаданный вопрос, на пинассе грянула гаубица. С грохотом, как от огромного дробовика, ее жерло выплюнуло заряд картечи – под сотню пуль размером с мушкетные. Поручень джонки разлетелся в щепки, а укрывшихся за ним пиратов превратило в жуткое алое месиво из мяса и костей.

Те, похоже, готовились метать новые горшки: сразу после удара картечи над кораблем взвился вихрь пламени. Палубу быстро заволокло дымом и ядовитыми испарениями, и оставшиеся в живых китайцы бросились оттуда врассыпную.

Морпехи торжествующе закричали. Я снова ощутил знакомое возбуждение – теперь уже от вида разгромленного в бою противника. Так легко было поддаться этому древнему чувству, так легко забыть, что радуешься людским страданиям и людской гибели.

Как и раньше, те пираты, которые выжили и стояли на ногах, устремились к противоположному борту и прыгали оттуда в воду, спасая свою шкуру. Командор Хьюз еще раз пальнул по джонке картечью, подавляя остатки сопротивления, а затем направил пинассу на сближение, чтобы абордажная команда могла зачистить судно.

– Кончено, мистер Перхем, – удовлетворенно кивнул сержант Бэнкс. – Дальше они справятся сами.

Джек посмотрел на меня, изо всех сил пряча ликование за серьезной миной, но горящий взгляд его выдавал. Мне же таиться было незачем, и я широкой улыбкой демонстрировал свою гордость за юношу, который только что блестяще прошел боевое крещение.

– Прекрасная работа, мистер Перхем, – сказал я. – Вперед за следующим трофеем?

4

– Вы двое, оставайтесь наверху и прикрывайте наше продвижение, – отдал приказ Джек, пока все снова загружались на куттер. – Если китайцы вздумают отбиваться, осадите их, как только что, когда мы выручали пинассу. Ясно?

– Так точно, сэр! – отозвались расположившиеся на фока-рее морпехи. – На палубе как будто никого, но будем держать ухо востро.

Мы с Джеком присоединились к сержанту Бэнксу и остальным. Оттолкнувшись от первой джонки, наш куттер подошел ко второй, и абордажная команда снова беспрепятственно поднялась на борт.

– Похоже, командор Хьюз не стал тушить свою джонку и тоже двинулся дальше, – сказал я, подавая Джеку руку. – Так что нам еще придется потягаться за то, кто соберет больше трофеев.

Юный гардемарин с ухмылкой перебрался через поручень. Тринадцатилетний мальчишка, в форме и с оружием мужчины, он наяву переживал свои мечты о приключениях в дальних морях. Что это, если не рай?

– Кажется, тоже брошена, – произнес он, однако крики морпехов, спустившихся под палубу, уже сообщали об обратном.

Джек достал револьвер и, следуя моему совету, держал его в левой руке, а я взял люк на мушку. Предосторожность, впрочем, была излишней. Наши морпехи поднялись на палубу, без труда волоча за собой с полдюжины ободранных китайцев.

Смотреть на них было жалко: кожа да кости, вместо одежды тряпье.

– С ними женщина, – недоуменно заметил Джек. – Пленница?

– Среди китайских пиратов встречаются не только мужчины, – сказал я.

Юноша задумчиво кивнул.

– Все такие тощие...

– Недоедают. Пиратский рацион весьма скуден, да и когда еда имеется, многие попросту забывают о ней.

На лице Джека опять отразилось недоумение.

– Опий отбивает аппетит, – пояснил я.

– А они опиумисты?

– Скорее всего. У пиратов такое сплошь и рядом. Видишь, они какие-то потерянные? Этот корабль не попал под обстрел, а значит, их не оглушило. Они здесь просто потому, что слишком одурманены и даже не заметили, как их товарищи разбежались.

Морпехи выстроили пленников в ряд и заставили опуститься на колени. Двое заломили первому пирату руки за спину, а третий, достав складной нож, принялся отрезать тому его бянь-фа – длинную косу, которую носили все китайские мужчины.

Это был акт надругательства над побежденным противником. А еще косы собирали в качестве трофеев, как американские индейцы – скальпы.

Я и сам так делал, когда впервые попал на Англо-китайскую войну. Война – это наркотик, меняющий человека, и я отчаянно к нему пристрастился, ведь он помогал забыть беды, от которых я хотел сбежать.

Но постепенно военный угар схлынул, и отрезание косичек стало казаться мне мерзостью. Мало кто из китайцев, противостоявших нам, искренне нас ненавидел. Напротив, многие вовсе не хотели воевать, их насильно поставили под ружье: обычные жертвы обстоятельств, вопреки желанию угодившие в водоворот истории.

Надругательство над такими людьми – бесчестье. Бесчестье и жестокость.

Впрочем, отговаривать матросов и морпехов от возможности разжиться пиратской косой или еще каким-нибудь трофеем было бесполезно – все равно что запрещать юношам засматриваться на красоток. Однако когда морпех пинком повалил китайца на палубу и уже занес штык, чтобы пришпилить его, будто жука, я счел необходимым вмешаться.

– Джентльмены, не увлекайтесь, – сказал я. – Из живых пленников мы сможем добыть сведения о расположении других пиратских флотилий. Да и «Чарджеру» вовсе не обязательно удастся изловить все семь джонок, ушедших в открытое море. А от трупов нам никакой пользы.

Морпех обратил на меня бешеный взгляд, пылающий жаждой насилия, но все же сумел взять себя в руки и успокоился.

– Так точно, сэр. Прошу прощения.

Другой пленник вдруг начал нести какую-то бессвязную околесицу, и я не сразу разобрал, что он говорит не на пекинском, а на кантонском. Остальные переводили взгляд то на него, то на морпеха со штыком. Пленная женщина что-то заговорила в ответ, тоже на кантонском, только медленнее и спокойнее, чем мужчина.

– О чем они говорят, доктор? – спросил Джек.

По-кантонски я понимал лучше, чем по-пекински, но речь мужчины была очень сбивчивой и невнятной.

– Что-то вроде... «Эти варвары нас повесят и сожгут заживо забавы ради». А женщина успокаивает их, мол, не делайте глупостей.

– Ну, в чем-то он прав, – сказал сержант Бэнкс. – Их всех вздернут.

– Но заживо-то не сожгут, – произнес Джек. – Откуда он вообще такое взял?

Мужчина все причитал. Женщина оставила попытки его вразумить и обратилась ко мне, заметив, похоже, что я понимаю их язык и перевожу.

– Что она говорит, доктор? – спросил сержант Бэнкс.

– Говорит, что она не пиратка, а пленница.

– Врет, паскуда, и не краснеет! Простите, сэр, вырвалось.

– Поясните.

– Она не была ни закована, ни связана, – сказал Бэнкс. – Лежала на полу, накурившаяся, как и остальные. Еле глаза продрала.

Пленники стали о чем-то спорить между собой. Говорили они сумбурно – то ли от избытка опиума, то ли от страха перед пытками; спор, насколько я понял, касался их дальнейшей судьбы. Тот первый, заводила, продолжал настаивать, будто мы освежуем и зажарим их живьем; кто-то с ним соглашался, кто-то нет, а женщина призывала всех замолчать и не дергаться.

– Что-то они расшумелись, сэр, – покачал головой сержант Бэнкс.

Джек посмотрел на китайцев, затем на морпехов, которые были с нами на палубе, затем на первую джонку.

– Мистер Бэнкс, – сказал он, – вернитесь на куттер и заберите двух морпехов, которых мы оставили позади. Всех пленников нужно связать, но не мучить, чтобы впоследствии допросить как положено. Двое морпехов с первой джонки останутся их караулить, а мы двинемся к следующему судну.

– Слушаюсь, сэр, – кивнул сержант Бэнкс и, перемахнув через поручень, стал спускаться в куттер.

Вернуться на первую джонку в одиночку ему труда не составит: как раз на этот случай мы для удобства перекинули оттуда линь.

Вскоре после ухода сержанта китайцы загомонили громче, но их речь по-прежнему была сбивчивой и невнятной, поэтому я разбирал лишь обрывки:

«Лучше убить себя, пока эти звери нас не разорвали».

«Внизу все еще горит лампа».

«Брось глупости. Едва ты шевельнешься, они тебя убьют».

«Нас все равно убьют. Сначала убьют, потом зажарят и съедят».

Пират-заводила, повысив голос, стал кричать на морпехов, мол, «врете – не возьмете», после чего вскочил на ноги, и двое солдат едва сумели удержать его на месте. Еще двое кинулись к ним на подмогу; мы с Джеком смотрели, что будет, а в это время оставшиеся пленники пришли в движение.

С неожиданной резвостью, учитывая в какой прострации они пребывали до сих пор, китайцы повскакали с мест. Не для драки, нет: они побежали к борту, который был обращен к берегу. Одного застрелили сразу, других морпехи успели схватить и повалить обратно на палубу, но отпустили при этом заводилу.

Женщина посреди суматохи продолжала стоять на коленях, подняв руки, и кричала пиратам, чтобы те не сопротивлялись, иначе всех их перебьют.

Сумасшедший же, который устроил переполох, воспользовался всеобщим замешательством и тоже побежал, однако не к борту, а к люку, что вел в трюм. Один из морпехов пальнул в пирата из ружья, но промахнулся: его с силой оттолкнул другой пленник, который, сумев высвободиться, снова кинулся в сторону борта.

Дерущиеся смешались в бесформенную кучу. Китайцы рвались к поручню, морпехи удерживали их и пытались повалить на палубу. Мы с Джеком стояли поодаль, не зная, как вмешаться. Каждый солдат был занят с одним пленником, и женщина, оставленная без присмотра, медленно отползала прочь от схватки, продолжая держать руки над головой.

– Что нам делать? – спросил Джек, направив револьвер на сцепившуюся в драке кучу.

– Не стреляй, – сказал я. – Можешь попасть в кого-нибудь из наших.

Я тоже держал ружье наизготовку, но все думал о заводиле, который скрылся под палубой. Зачем бежать вниз? Оттуда ведь нет выхода.

Бессмыслица какая-то. Хотя трудно, конечно, ожидать осмысленных действий от того, чей разум затуманен опием. Однако женщина продолжала переводить испуганный взгляд то на люк, то на меня, как бы предупреждая, что вот-вот случится нечто ужасное.

Зачем вниз?.. Он упоминал про какую-то зажженную лампу. Только при чем тут лампа?

Я твердо намерился спуститься за сбежавшим пиратом под палубу и разобраться, в чем дело, когда женщина сорвалась с места. Взглянув в последний раз на люк и на морпехов, пытающихся удержать взбунтовавшихся пленников, она вскочила и со всех ног побежала к борту.

– Таопао! – крикнула она, отчаянно маша нам с Джеком рукой.

Крик был на пекинском диалекте, и в общей суматохе мой мозг не сразу разобрал знакомое слово: «Таопао!» – «Бегите!»

Тем временем женщина продолжала вопить: «Бегите! Он нас всех убьет!»

Джек вскинул револьвер, но еще не успел прицелиться, а она с криком пробежала мимо, отчаянно указывая рукой куда-то за борт.

– Доктор, что она делает? Мне выстрелить?

Что-то заставило меня опустить его руку, направляя дуло револьвера вниз. Бежать женщине было некуда, и она определенно это знала. Прыгнет в воду – мы нагоним ее на куттере или попросту расстреляем с палубы.

Однако взглянув на ее перепуганное лицо, затем на люк, в котором скрылся сумасшедший пират, я вдруг с ужасом осознал, что должно произойти.

«Лучше убить себя, пока эти звери нас не разорвали».

«Внизу все еще горит лампа».

«Бегите! Он нас всех убьет!»

Как я уже упоминал, порох китайцы хранили весьма небрежно.

Объяснять было некогда, спорить тоже. Женщина тем временем забралась на поручень, готовая прыгать. У нас оставались считаные секунды, чтобы последовать ее примеру, иначе – смерть.

Сердце заколотилось мелкой дробью, я схватил Джека за руку и изо всех сил поволок в сторону борта. Он упирался, явно не понимая, что на меня нашло, но я все же сумел затащить его на поручень. В следующее мгновение джонка под нами рванула, и волна огня, дыма и щепок подкинула нас в воздух.

5

Взрывом нас отбросило далеко вперед. Толчок был такой силы, что я выпустил руку Джека и полетел, кувыркаясь, сквозь пустоту. Летел я долго, успев даже испытать странное, почти ирреальное ощущение, будто парю в воздухе... Потом земное притяжение одержало верх.

Словно какой-то великан схватил меня, потряс и швырнул куда-то. Слава богу, об воду я ударился, не потеряв сознания, и тут же в панике стал дергать руками и ногами, стараясь удержать голову над поверхностью.

Плавать в полном обмундировании довольно трудно. Одежда почти мгновенно намокает и начинает тянуть на дно, словно сеть со свинцовыми грузилами, а хуже всего сапоги. Ружье я выпустил из рук еще в полете, но оставшаяся экипировка все равно весила порядочно.

Мир вокруг заполнило пенящейся водой, по которой я отчаянно молотил руками, и, клянусь, временами мне казалось, будто нечто цепляется за мои ноги и хочет утащить на глубину. Я совершенно не понимал, где верх, а где низ, где берег, а где джонка. Все мое существо было сосредоточено на том, чтобы еще раз вдохнуть, продержаться на плаву еще секунду, и еще секунду, и еще секунду...

– Джек! Джек!.. – только и успевал кричать я, когда выныривал.

Юного гардемарина нигде не было видно. Если его оглушило или ранило взрывом, то он камнем ушел на дно и его уже не спасти.

Что-то легонько шлепнуло меня по макушке, а затем погладило по волосам. Линь, через мгновение понял я. Кто-то из наших пришел мне на выручку.

Это был сержант Бэнкс. Он еще не добрался до первой джонки, когда рванула вторая. Оправившись от внезапного взрыва, он увидел, как я барахтаюсь в воде, и подгреб на куттере поближе, чтобы кинуть мне линь.

Я схватился за веревку с отчаянием утопающего, каковым, собственно, и был. Даже несмотря на помощь Бэнкса, я, кажется, успел заглотить половину океана, прежде чем смог забраться на борт куттера.

– Вы... его... видели? – проговорил я, кашляя и отплевываясь от воды.

– Кого?

– Джека... Мистера Перхема.

– Вон он, доктор. Смотрите.

С трудом втягивая воздух в наполненные водой легкие, я поглядел туда, куда указывал сержант. Недалеко от нас на волнах покачивался Джек. Он лежал на спине, без сознания, а рядом была китаянка, предупредившая нас о взрыве. Одной рукой она обхватила юношу за грудь, не давая ему пойти ко дну.

– Эта паршивка его держит, – сказал сержант Бэнкс. – Что будем делать?

Отхаркав еще воды, я выкрикнул по-пекински:

– Не навреди ему!

Теперь я заметил, что другой рукой она цепляется за обломок джонки, едва удерживающий их с Джеком на плаву. Было видно, как женщине трудно и что надолго сил у нее не хватит.

– Я не пиратка! – крикнула китаянка в ответ. – Скажи ему!

Она, конечно, имела в виду сержанта Бэнкса, который в этот момент выцеливал ее из винтовки, хотя вряд ли решился бы на столь рискованный выстрел. Этим он скорее хотел показать: дашь Джеку утонуть – тут же получишь пулю.

– Он жив? – крикнул я китаянке. – Мальчик жив?

– Да! Скажи ему! Или он меня убьет.

– Хорошо! Мы бросим вам веревку. Не навреди ему!

– Что она говорит, доктор? – спросил сержант Бэнкс, по-прежнему держа утопающих на мушке.

– Джек... мистер Перхем жив. Она спасает его. Не стреляйте.

– Если он утонет...

– Да, да. Пока отложите ружье и давайте подгребем поближе, чтобы кинуть им линь.

Мы вдвоем сели на весла и медленно подошли на куттере к Джеку с китаянкой. Вокруг них расплывалось пятно крови, но было неясно, кто из двоих ранен.

Тем временем остатки взорвавшейся джонки ушли под воду. От средней части судна ничего не уцелело, и единственными следами его существования были разбросанные по окрестностям обломки корабельной древесины, куски снастей и парусов.

– Остальных не видели? – спросил я у Бэнкса.

– Нет, сэр, – ответил он. – Только вас и этих двоих. Вы пролетели по воздуху, будто чайки. Ничего более дьявольского не видал. До смерти не забуду.

– Когда вытащим мистера Перхема, попробуем поискать остальных.

– Так точно, сэр. Что ж у вас там стряслось?

– Один из пиратов сбежал в трюм и поджег пороховой склад.

– Ублюдки поганые! – выругался Бэнкс. – А как вы догадались, что надо прыгать?

– Благодаря ей, – сказал я. – Она нас предупредила.

Сержант недоверчиво хмыкнул и налег на весло. Вскоре мы подошли на достаточное расстояние, чтобы можно было добросить линь.

– Скажи ему, пусть не убивает меня! – закричала китаянка снова, когда конец веревки шлепнулся рядом с ее импровизированным плотом.

– Хорошо, скажу. А теперь хватай веревку! – крикнул я в ответ.

Она подчинилась, и мы с Бэнксом сумели подтянуть их к куттеру. Затаскивая Джека на борт, я увидел, что кровавое пятно расползается от его левой руки. Уже с первого взгляда было ясно: дела плохи. Большой и указательный пальцы уцелели, но остаток кисти превратился в месиво из костей и мяса, из которого текла кровь сначала в воду, а теперь в куттер.

– Поднимите ее на борт, мистер Бэнкс, – велел я сержанту, указывая на китаянку. – Живую.

– А он жив? – спросил сержант.

– Дышит, – ответил я.

Повозившись с замком медицинского саквояжа, я достал бинты. Увы, для столь серьезного ранения моих запасов не хватало. Я мог лишь остановить кровотечение и молиться, чтобы поскорее вернулся «Чарджер» с его полностью укомплектованным лазаретом.

Пока я накладывал тугую повязку, сержант Бэнкс затащил в куттер китаянку. Та немедленно отползла в самый дальний угол. Ее можно было понять: Бэнкс снова схватил винтовку и, казалось, из последних сил сдерживался, чтобы не нанизать женщину на штык, будто на вертел.

– Опустите оружие, мистер Бэнкс, – сказал я. – Она безобидна, к тому же не дала Джеку утонуть и предупредила нас о взрыве.

Сержант скривился, будто хотел плюнуть.

– Я бы ей не доверял, сэр. Узкоглазые все как один лживые твари.

– Встаньте и посмотрите, нет ли других выживших.

– Мы оба знаем, доктор, что, кроме вас троих, никто не уцелел. Эта курва и ее поганые дружки всех убили!

Он стоял в полный рост и так сильно сжимал винтовку, что у него тряслись руки. Глаза превратились в щелочки, и он не сводил гневного взгляда с женщины, которая вся сжалась в комок.

– Мистер Бэнкс, – повторил я, сурово посмотрев на сержанта. У меня не было ни желания, ни сил разрываться между раненым юношей и морпехом, обуянным жаждой мести за погибших товарищей.

Немного поколебавшись, он наконец опустил винтовку и сел на скамью.

– Хорошо, сэр. Будь по-вашему.

Убедившись, что в ближайшее время никто никого не убьет, я достал из саквояжа бутылочку с нюхательной солью и поднес к носу Джека. Юноша сморщился, резко открыл глаза и стал откашливать морскую воду.

– Все хорошо, – произнес я. – Ты на борту куттера со мной и мистером Бэнксом.

Он медленно поморгал глазами, не понимая, что происходит.

– Я помню... взрыв.

– Да, верно. Был взрыв.

– А где остальные?

– Погибли, увы. Тут уже ничего не поделаешь... Нет-нет, лежи, – сказал я, когда он попытался сесть. – Ты ранен, и я должен тебя осмотреть.

Джек опустил взгляд, и его глаза в ужасе расширились при виде того, что стало с кистью. Он весь задрожал, а голос вдруг сделался по-детски пронзительным.

– Что с моей рукой? Я потерял руку?!

– Ну, ну, спокойно. Не волнуйся. Пострадала кисть, поэтому старайся ей не шевелить. Сейчас нужно остановить кровь.

– Я... мне... ее оторвало?

– Все будет хорошо, – сказал я.

Это, конечно, была не вполне правда; даже беглый осмотр показывал, что юноша останется калекой. Однако в первую очередь следовало успокоить Джека и не дать ему впасть в шок. Сильный шок мог свести в могилу и при далеко не смертельном ранении.

Я наложил Джеку на запястье жгут и затянул винт, останавливая кровотечение. Все это время я поглядывал на горизонт, размышляя, далеко ли сейчас «Чарджер» и скоро ли вернется. Чем быстрее я смогу оказать юноше должную помощь, тем бо́льшую часть руки получится сохранить.

– Болит сильно? – спросил я.

– Ничего, терпимо, – ответил Джек. Впрочем, по тому, как скривилось его лицо, было ясно, что крепится он их последних сил.

– Я дам тебе немного лауданума – это спиртовой настой опия. Всего один глоток, после него сразу станет легче.

Джек с подозрением покосился на флакон, который я достал из саквояжа.

– А на что это похоже?

– Ты сразу почувствуешь легкость. Боль уйдет, а вместе с ней и тревоги. В общем, не спорь. Пей, – велел я, поднося флакон ему к губам.

Юноша сделал глоток, поморщился от горечи, а потом его лицо разгладилось и тело обмякло. Глаза медленно закрылись.

– Он умер? – спросил сержант Бэнкс.

– Нет, уснул, – ответил я.

– Сколько еще времени, прежде чем бедняга потеряет кисть?

Бэнкс повидал немало раненых и знал, что бывает, если не снять жгут вовремя. Да, он не давал Джеку совсем истечь кровью, но вместе с тем мешал ей поступать в кисть, обеспечивая жизненно необходимую циркуляцию. Лишенная крови надолго, конечность начнет отмирать, и спасти ее уже не выйдет. Останется только ампутировать.

– Часов шесть, не больше, и то если «Чарджер» успеет вернуться и мы доставим Джека в лазарет, – сказал я. – И даже тогда сохранность кисти я не гарантирую.

– Чертовы дикари, – процедил Бэнкс, зло поглядывая на женщину, забившуюся в угол куттера. – Шесть часов. А уже через два зайдет солнце.

6

Пока абордажная команда с пинассы захватывала оставшиеся пиратские суда, опустились сумерки. Все это время я был на куттере с Джеком, сержантом Бэнксом, нашей пленницей и двумя выжившими морпехами с первой джонки. К нам также присоединился командор Хьюз: взрывом смрадного горшка, который угодил в пинассу, ему обожгло левую руку. Повреждения, к счастью, были несерьезные. От лауданума командор отказался, мол, хочет сохранить ясную голову.

– Я могу поболтать рукой в воде – вот так, – и жар из ожога уходит, – сказал он. – Не нужно тратить на меня лекарства, доктор. Приберегите их для мистера Перхема, на случай если «Чарджер» до утра не возвратится.

Матросы и морпехи с пинассы большей частью разбрелись по захваченным джонкам и с факелами обшаривали их в поисках поживы и полезного груза. Сержант Бэнкс добыл из брошенной на первой джонке кучи оружия меч и торжественно преподнес его юному гардемарину.

– Вот, сэр, – сказал он. – Китайский клинок с вашего первого трофейного судна. Повесите у себя в каюте, когда дослужитесь до лейтенанта.

Джек, впрочем, пребывал в забытьи от лауданума и оценить трогательный жест не мог. Юноша лежал на дне куттера, укрытый одним из немногих имевшихся у нас одеял.

В Южно-Китайском море было знойно, душно, и над водой стояло влажное марево, как везде в субтропиках. Однако едва солнце зашло, жар из воздуха испарился, и прохлада, усиленная непрерывно дующим ветерком и промокшей от непредвиденного купания в море одеждой, стала пробирать до дрожи.

Я не сводил глаз с горизонта, пока не погасли последние багровые всполохи умирающего заката. С одним только медицинским саквояжем под рукой я больше ничем помочь Джеку не мог. Сержант Бэнкс утверждал, будто бы разглядел очертания «Чарджера» на фоне стремительно темнеющего неба, но остальные подтвердить его слова не могли.

Мы подожгли одну из уцелевших джонок, чтобы дать «Чарджеру» ориентир для возвращения к нам. Огонь поначалу занимался медленно; языки пламени облизывали сваленные в кучу паруса и разбросанные по палубе снасти, потом с жадностью взметнулись вверх по мачтам и рыжими перстами устремились к небу в тщетной попытке дотянуться до звезд.

От огня над водой, окружая нас и подрагивая в воздухе, расходился широкий потусторонний ореол света. Горящее дерево трещало, словно кости, разгрызаемые пламенеющей пастью огромного бесплотного чудища.

В темноту взлетали снопы искр, устремляясь прочь, ввысь, в бесконечность. Я провожал их взглядом и думал, что не так уж мы с ними различны. Мы так же мимолетной вспышкой парим сквозь пустоту, влекомые незримой силой неведомо куда, пока не погаснем и не растаем без следа.

– А что это за звезда?

Голос Джека прервал мои размышления. Юноша лежал на спине ниже планширя, закрытый бортом от ветра, и смотрел вверх на россыпь белых крапинок в ночном небе.

Я проследил за его взглядом.

– Ты про какую?

– Вон про ту. Я ее не знаю.

– Ну, это по твоей части. Все-таки в навигацкой школе тебе преподавали астрономию... Командор Хьюз, вам знакома эта звезда?

Он посмотрел на указанную мной точку и покачал головой.

– Думаю, это не звезда, доктор.

– То есть?

– Звезды здесь быть не должно. Да и крупная она слишком. Скорее всего, комета.

– Но я не вижу хвоста.

– Вероятно, он сейчас сзади и потому не виден.

– А такое бывает? – спросил я.

– Иного объяснения представить не могу, – ответил Хьюз.

Эти слова как нельзя лучше описывали его натуру. Хьюз был до крайности прямолинейным, верным и непоколебимым – и в такой же степени лишенным воображения.

– Очень красивая, – проговорил Джек.

Я не разделял его мнения. Что-то со звездой было не так: остальные выглядели крохотными точками, эта же имела смутные очертания, и будь она ближе, то, думаю, напоминала бы видом раскинувшуюся паутину. Лишь расстояние не давало рассмотреть ее как следует.

На небе она казалась чем-то чужеродным, неуместным и зловещим. Чем дольше я в нее вглядывался, тем сильнее было ощущение, будто она вглядывается в меня, полная злобы и хищного желания поглотить мою душу.

– Когда я смотрю на нее, то вижу маму, – сказал Джек.

Это в нем говорил лауданум. Впрочем, лучше так, чем мучиться от болезненной раны или тревожиться о том, что навсегда останешься калекой. Я решил подыграть юноше:

– А что еще ты видишь?

– Она стоит на берегу цветущего зеленью острова, – пробормотал он как будто в полудреме. – И радостно улыбается. На ней легкое воскресное платье, которое она носит летом, когда тепло. Светит солнце, а вода голубая-голубая. Папа тоже там. Он курит трубку и обнимает маму. Он машет мне рукой.

Улыбка тронула губы Джека.

– Мои братья и сестры тоже все там. Даже самая младшая, Эмма. Она умерла три года назад от горячки. Сейчас она вместе с ними, живая и здоровая, и танцует на берегу цветущего острова...

Мальчишка – он и есть мальчишка, каким бы мужественным и бравым офицером ни пытался выглядеть. Просто ребенок, оказавшийся вдали от дома, раненый и скучающий по родным.

Жаль, под рукой нет скрипки. И как меня угораздило ее забыть? Нередко, отчаливая от корабля на лодке, мы оставались сами по себе на несколько дней, а то и недель. Во время Англо-китайской войны я всегда брал с собой скрипку, чтобы было чем разгонять тишину, пока мы скитались по волнам.

Теперь же от лишних мыслей меня мог отвлечь только треск пламени, пожиравшего пиратскую джонку, да мерцающие в небе звезды. Этого было недостаточно.

Я посмотрел на нашего единственного пленника – женщину, спасшую Джека. Она сидела в дальнем углу куттера, сжавшись в комок, и дрожала от сырости и холода, а может, еще от страха перед своей участью.

Ее лицо было в крови. Раньше я не обратил внимания, потому что его почти целиком облепили спутанные длинные волосы.

– Ты ранена, – сказал я по-пекински, затем повторил на кантонском.

Медленно, чтобы не напугать, я приблизился к китаянке и отодвинул мокрые космы, под которыми скрывалась рана. Пожар на джонке давал не так много света, но для поверхностного осмотра его хватало. У женщины был лишь слегка рассечен лоб. Да, казалось, что крови много, но это обман: так часто бывает, если рану намочить. Кровь смешивается с водой, и, как говаривал мой отец, из капли рождается море.

– Рана не серьезная, – сказал я снова на кантонском. – Я обработаю ее, когда вернется наш корабль.

– Ты хорошо говоришь по-кантонски, – отозвалась женщина на этом же диалекте. – Лучше, чем по-пекински. Кто тебя научил?

Вместо ответа я снова поднял взгляд на странную звезду, которую заметил Джек. Не хватало еще бередить старую рану перед чужачкой.

Китаянка, дрожа, обхватила колени и посмотрела на Джека.

– Мальчик будет жить?

Я снова промолчал. Непонятно, как следовало к ней относиться. Говорит, пираты взяли ее в плен. Едва ли. Однако она предупредила меня о взрыве, прежде чем спрыгнула с джонки, а после не дала Джеку утонуть. Если бы не она, мы бы оба погибли.

Трудно сказать, почему она нам помогла. Возможно, ей хватило ума сообразить, что лишь такая услуга спасет ее от повешения за пиратство. А может, это был естественный порыв и желание помочь всем, кому получится. Кто знает? Несомненно одно: и я, и Джек обязаны ей жизнью, так что я готов был не спешить с выводами на ее счет.

– Доктор! – окликнул меня сержант Бэнкс и указал на невидимый горизонт.

Там, далеко-далеко в темноте, покачиваясь вверх-вниз на волнах, мерцал, подобно звездочке, небольшой огонек.

– Это «Чарджер»?

– Так точно, сэр. Возвращается за нами.

– Джек, ты слышишь? «Чарджер» увидел наш пожар. Он скоро придет.

– Скоро придет... – все так же сонно проговорил юноша, не сводя глаз с этой необычной то ли звезды, то ли кометы, то ли еще какого-то тела, вторгшегося на ночное небо. – Да, папа...

Минуты до возвращения «Чарджера» тянулись невыносимо медленно. Чтобы сохранить Джеку кисть, нужно было доставить его в лазарет, и чем скорее, тем лучше. Не сводя глаз с покачивающегося вдалеке огонька, что отмечал положение пароходофрегата, я мысленно умолял его идти быстрее, еще быстрее.

Постепенно огонек стал более четким и различимым. Он рос и рос, по мере того как «Чарджер» приближался.

Я перевел взгляд на загадочную звезду. А ведь она тоже стала как будто крупнее. Ярче. Отчетливей. Или глаза меня обманывают? Могла ли звезда тоже двигаться к нам, словно бы привлеченная огромным погребальным костром, что мы устроили из пиратской джонки?

Глупости, конечно. Еще и не такое привидится, когда сидишь в темноте и тишине, тревожась за раненого мальчика, и одновременно пытаешься осмыслить все то, что пришлось пережить за день.

Я отогнал миражи прочь и заставил себя сосредоточиться на насущном. Ох, знал бы я, насколько близки мои выдумки к действительности и что́ представляет собой эта чертова звезда на самом деле... Сколько бы жизней удалось спасти, знай я все ответы наперед?

Увы, тогда все, что произойдет потом, показалось бы мне совершенно невероятным. Тогда меня заботил только приближающийся «Чарджер», чей гудок проре́зал ночную тишину и чьи очертания вскоре возникли в адских отсветах догорающей джонки.

Наконец мы были спасены.

7

– Итак, какие у нас потери? – спросил капитан Андерсон, когда мы поднялись на борт «Чарджера».

– Пятеро морпехов погибли при взрыве на одной из джонок. Двое офицеров ранены: у командора Хьюза легкие ожоги, у мистера Перхема серьезно пострадала кисть.

– Насколько серьезно?

– Не могу сказать, пока не осмотрю как следует, но риск ампутации велик.

– Тогда не тратьте время на лишние объяснения. Немедленно ведите его в лазарет, а я к вам скоро присоединюсь.

– Слушаюсь, капитан, – сказал я. – Есть еще один пострадавший, наш пленник. Раны у нее неопасные, но осмотреть все равно нужно.

– У нее? Это женщина?

– Да. Она не дала Джеку утонуть. Утверждает, что была в плену у пиратов, хотя основания для сомнений имеются.

Капитан немного поразмыслил, а затем кивнул:

– Хорошо. Уводите мистера Перхема. Пленница пусть тоже идет с вами.

Джек оперся на сержанта Бэнкса, и мы спустились на три палубы вниз, на орлоп-дек, прошли мимо кокпита, где мне полагалось быть во время сражения, и двинулись по тесному низкому проходу, ведущему в лазарет. Следом за нами шла пленная китаянка в сопровождении морпеха.

Навстречу нам попался Уэст.

– Ну, как успехи? Сколько судов удалось...

– С дороги, Уэст. – Я грубо оттолкнул его плечом, чтобы освободить и без того узкий проход для Джека и сержанта Бэнкса.

Жук навозный, а не человек. Видит ведь, что у нас раненый мальчишка, а все мысли заняты лишь тем, сколько судов мы захватили. Иначе говоря, сколько добычи он поимеет с этого предприятия.

Мы не стали выслушивать дежурные извинения и пошли дальше. Многие сочли бы вытянутое помещение с низким потолком, в которое мы попали, клетушкой, но по меркам «Чарджера» лазарет был вполне просторным. Из двенадцати коек была занята только одна: на ней лежал больной с острой дизентерией – обычное дело на любом корабле. Как правило, пациентов у меня больше, однако мы вышли в море совсем недавно, а всех нездоровых и раненых оставили в Гонконге.

Первыми внутрь вошли морпех с пленницей, которая немедленно забилась в угол лазарета, как можно дальше от нас. Я кивком отпустил ее конвоира и занялся Джеком.

– Куда его, доктор? На койку? – спросил сержант Бэнкс.

– В кресло, – сказал я. – Привяжите запястье к подлокотнику. И не отходите далеко; возможно, его придется держать.

Джек все еще был под воздействием лауданума, но боль от ампутации – боюсь, неизбежной – никаким опиумом не заглушишь. Когда мы усадили юношу и надежно закрепили поврежденную руку, я осторожно снял повязку и приступил к осмотру.

– Мистер Бэнкс, будьте добры, поднесите лампу, – попросил я.

Он прислонил китайский меч, который вручил Джеку на куттере, к моему столу и взял лампу. В ее свете я смог как следует рассмотреть рану юного гардемарина.

Дело обстояло и хуже, и лучше, чем я ожидал. Добрая половина кисти была раздроблена безвозвратно. Тем не менее оставалась надежда, что большой и указательный палец удастся сохранить.

По опыту я знал, насколько важно спасти даже такую малость. Иные хирурги при виде подобной раны, скорее всего, оттяпали бы кисть целиком, чтобы не тратить время и силы. Однако я слишком часто наблюдал, как мучаются мужчины, оставшиеся без одной руки. С каким трудом они застегивают пуговицы. С какими неудобствами режут мясо, не имея возможности придержать его вилкой. И если есть шанс сохранить хоть немного, хоть часть подвижности, я непременно попробую. Хотя это будет ужасно больно.

– Прошу, доктор, не отнимайте мне кисть, – тонким голосом взмолился Джек. Он так хотел выглядеть храбрым, но по-прежнему был всего-навсего мальчишкой.

– Обещаю, что постараюсь оставить как можно больше.

– Я не могу без кисти. Как же я тогда стану офицером?

– Джек, послушай меня. – От вранья сейчас не было никакой пользы. – Часть твоей кисти уже мертва. Мертва. Если ее оставить, в ней разовьется гангрена, которая будет тебя травить. Травить, понимаешь?

– Нет, нет, она мне нужна. – Юноша слабо задергался в кресле, пытаясь высвободить привязанную к подлокотнику руку.

– Она убивает тебя, Джек; это уже не ты. Ее не спасти. Поздно. Я оставлю столько живой части, сколько смогу. Наберись мужества. Будет... будет больно.

На лице стоящего рядом сержанта Бэнкса читалась мрачная решимость. Он повидал немало ампутаций на своем веку и знал, что сейчас произойдет.

– Какие распоряжения, доктор? – спросил он.

– Дайте ему что-нибудь в зубы, – сказал я. – А потом держите крепко, пока я работаю.

Уж не знаю, кому из нас двоих хуже: мне, которому придется отпиливать несчастному кисть, или же Бэнксу, который должен в это время удерживать вырывающегося, плачущего ребенка.

Я постарался внутренне отстраниться, представив изувеченную кисть куском глины, бесчувственным, лишенным жизни и пользы. В этом состоит странная двойственность хирурга: ты переживаешь за пациента, чтобы как можно лучше ему помочь, но вместе с тем не даешь привязанности и эмоциям отвлекать тебя от работы.

Вот только все это бесполезно. Едва лезвие пилы врезалось в кисть, и рука задергалась, и раздался мальчишеский крик, я почувствовал, что мои глаза застилают слезы. Я как мог отгонял их, думая лишь о глине, которую нужно отсечь.

Резать мышцы и пилить кость мало того что неприятно, так еще и весьма нелегко. Человеческое тело – крепкий орешек. Искру жизни загасить нетрудно, а вот глина, в которую ее вдохнули, так просто не поддается.

Наконец Джек потерял сознание от боли, и я смог завершить работу в тишине. Три пальца и сопутствующий им кусок кисти лежали в заляпанном кровью ведре, будто объедки жарко́го. Я смотрел на свои ладони – красные, как у мясника. Ну, хотя бы я сделал все, что в моих силах. Хотя бы сохранил Джеку большой и указательный палец.

Еще раз осмотрев культю, я туго перемотал ее свежими бинтами. Сержант Бэнкс не сводил глаз с ведра и его отвратительного содержимого. За всю операцию он не проронил ни слова.

– Благодарю, мистер Бэнкс, – сказал я. – Знаю, как это было непросто.

Оглянувшись на китаянку, которая сжалась на койке в углу, он процедил: «Чертовы дикари», – и вышел из лазарета.

Я взял первую попавшуюся тряпку и стал вытирать руки от крови, стараясь загнать чувства поглубже в трюм подсознания, чтобы не уйти на дно целиком. Потом я ощутил на себе внимательный взгляд девушки и, собравшись с силами, поднял голову.

– Как мальчик себя чувствует? – спросила она по-кантонски.

Она сидела, обхватив колени, как на куттере, и так же продолжала дрожать, хотя уже не мерзла и была закутана в одеяло.

Я все еще не решил, в каком тоне с ней общаться.

– Как тебя зовут?

– Цзя-ин.

– Цзя-ин, – повторил я. – Цзя-ин, он потерял половину кисти, и отрезал ее я. Как, по-твоему, мы оба себя чувствуем?

Она уставилась в пол.

– Он такой маленький. Ему не место на военном судне.

«Что ж, в этом наши мысли сходятся», – подумал я, но вслух произнес:

– А тебе какое дело?

– Я спасла его. Там, в море. И предупредила тебя о взрыве.

– Почему?

Она задумалась, явно подбирая слова, однако ответить не успела. Нашу беседу прервал раскатистый голос капитана Андерсона.

– Итак, доктор, – пророкотал он, входя, – как ваш пациент?

Капитанский бас привел Джека в чувство; тот зашевелился в кресле и рассеянно уставился на замотанную бинтами культю. Воспользовавшись тем, что юноша еще не вполне пришел в себя, я задвинул ведро с окровавленными ошметками под стол и накинул сверху тряпку.

– Три пальца пришлось отрезать, капитан, остальные должны зажить. Если, конечно, обойдется без инфекции.

– Будем молиться, чтобы обошлось. А это у нас что? – спросил он, кивком указывая на прислоненный к столу клинок.

– Китайский меч, – вялым голосом ответил Джек. – С первой захваченной джонки. Мистер Бэнкс сказал, чтобы я оставил его себе.

– Верно, верно. Мистер Бэнкс подобрал вам отличный трофей, мистер Перхем. Этот клинок принадлежал офицеру или вельможе. Видите, какой он прямой и обоюдоострый? Как бишь он зовется, доктор?

– Цзянь, – ответил я.

– Точно, цзянь. И взгляните на затейливо украшенные ножны. Добрый образчик. Вы согласны, доктор?

– Определенно, сэр, – кивнул я. – Обычные солдаты носят тяжелые кривые сабли – дао. Этот же, как вы верно сказали, скорее всего, принадлежал какому-нибудь богачу или высокородному господину.

– Не потеряйте его, мистер Перхем. Будет вам прекрасная память о первом сражении. Все превосходно отзываются о вашем поведении в бою. Мистер Бэнкс сказал, что на следующий абордаж пойдет только под вашим командованием.

Белый как полотно Джек полными страха глазами посмотрел на свою кисть, затем на меня и спросил:

– А это разве не конец моей службы?

Ответил капитан Андерсон:

– Чепуха, мистер Перхем. Чепуха. Вас ждет прекрасная флотская карьера, можете не сомневаться. Адмирал Нельсон выиграл Трафальгарскую битву, уже лишившись глаза и руки. Не так ли, доктор?

– Истинно так, капитан.

Мне многого стоило скрыть гримасу. Конечно, капитан припомнил избитый анекдот про героического калеку Нельсона из лучших побуждений, чтобы поддержать Джека, однако всякий раз, когда этой сказочкой скрашивали гнусную правду, во мне закипало отвращение. А гнусная правда заключалась в том, что мальчишкам вроде Джека нет места на боевых кораблях. Господи, они ведь всего лишь дети; они должны веселиться, играть в глупые игры и как следует возмужать, прежде чем столкнутся с холодным и безжалостным миром.

И то же самое мы делали в метрополии: отправляли детей в угольные шахты и на фабрики, высасывали из них юность, а потом выплевывали пустую кожуру. Фабриканты не видели в них детей. Для них это были не люди даже, а просто органические шестеренки в машине, приносящей доход.

Зато сколько говорилось о том, что надо с младых ногтей прививать чувство долга и любовь к труду!.. За этими словами скрывалась другая гнусная правда: мы заставляли детей работать, потому что так удобнее. Потому что нет ничего проще, чем отправить молодняк на убой во имя родины и короны в обмен на быструю прибыль.

И эта жестокость – гнусная и холодная жестокость, отравлявшая невинных юношей, – раз за разом скребла мне по сердцу.

Я вспомнил про флакон с лауданумом у себя в саквояже. Всего один глоток, пока никто не смотрит... Чего проще? И боль от осознания, что живешь среди дикарей, мигом уйдет.

Нет. Нет, я слишком долго пробыл в объятьях опиумной трубки, чтобы вновь ступать на эту дорожку. Поэтому я достал скрипку, подтянул колки и принялся канифолить смычок. Музыка не опиум, но тоже обладает целебным действием и способна отвлечь от мирского несовершенства.

– Вижу, доктор собирается устроить вам вечерний концерт, – сказал капитан. – Что ж, а это, стало быть, наша гостья?

Он посмотрел на китаянку, которая сидела, по-прежнему сжавшись и трясясь, с разметанными по лицу волосами, на самой дальней койке. «Наша гостья». Похоже, он тоже пока не знал, как с ней держаться.

– Капитан, это Цзя-ин, – сказал я. – Цзя-ин, это капитан Майлз Андерсон.

– Рад знакомству, мисс, – произнес капитан, будто находился на приеме, а не у меня в лазарете, превращенном в мясницкую. – Добро пожаловать на борт.

Я перевел слова капитана на кантонский. Китаянка не ответила, лишь коротко кивнула.

– Бедняжка. Вся в крови и дрожит. Займитесь ей, доктор, – сказал капитан Андерсон. – Как бы мне ни хотелось послушать вашу скрипку, нужно возвращаться к делам. Хорошего вечера.

После его ухода я промыл и осмотрел ссадину на голове у Цзя-ин. Поводов для беспокойства не было, о чем я ей честно и сообщил.

– Твой капитан меня повесит? – спросила Цзя-ин.

Говорила она, как и Джек, тонко и сдавленно, изо всех сил стараясь не выдать страха. Невзирая на прежние подозрения, мне стало ее жаль.

– Он назвал тебя гостьей, не пленницей, – ответил я. – Я успел рассказать ему, что ты не дала Джеку утонуть.

Это ее, похоже, успокоило. По-прежнему кутаясь в одеяло и подрагивая, она вернулась на койку.

Насущные дела были позади; остались лишь мысли, порожденные сегодняшними событиями. Я упер скрипку в плечо и провел смычком по струнам. Уже через несколько минут мелодия наконец вытеснила все заботы, и над разбушевавшимся морем моей души повис штиль.

На какое-то время музыка заполнила собой все вокруг, просочилась в меня, словно в пустой бокал. Мои сердце и разум вздымались и опускались вместе с нотами, как «Чарджер» на волнах.

Всплывая из глубин подсознания, приходили и уходили случайные воспоминания и мысли. Бледное тело моей жены, не вынесшей тяжелых родов. Лежащее рядом тельце моего мертворожденного сына. Жуткие образы вновь и вновь вылезали из темных закоулков души, а музыка отгоняла их прочь, хотя бы на время.

Разогнав демонов прошлого, я отложил скрипку. В лазарете все спали: и Джек, перебравшийся из кресла на койку, и больной дизентерией матрос, и Цзя-ин.

Теперь, когда суматоха и неразбериха улеглись, я смог позволить себе расслабиться и почувствовал, что валюсь с ног. Весь день я то сидел на веслах, то карабкался на корабль, то пытался выплыть. Потом, превозмогая себя, отнял Джеку часть кисти. И вот организм брал свое; веки мои закрывались сами собой.

Я так сильно устал, что едва опустился в кресло и положил скрипку на стол, как сразу заснул.

Сны, как это часто бывает, сменяли друг друга калейдоскопом бессвязных образов. Вот меня окружает грохот сегодняшней канонады – и вдруг я снова на борту «Уэлсли» в первые дни Англо-китайской войны, смотрю на горящие джонки, подсвечивающие ночное небо над Чусанским заливом.

Мимо ушей просвистела вражеская картечь, и вот я уже в море, выбираюсь из воды на куттер вроде того, на котором мы сегодня ходили на абордаж. На дне лежит, истекая кровью, Джек. Он молит меня о помощи; я хватаю его за руку и кладу ее на разделочный стол... Не важно, откуда взялся разделочный стол на куттере; искать логику в снах бесполезно.

Джек извивается и вертится, пытаясь вырваться. Я крепко прижимаю его ладонь к деревянной поверхности и заношу над ней мясницкий нож. В криках и мольбах мальчика сливаются голоса всех тех, кому я проводил ампутацию за годы службы. Не слушая их, я прицеливаюсь и одним точным ударом отсекаю кисть.

Затем все стихает, и я стою в куттере один со скрипкой в руках. Вокруг одновременно и ночь, и день. Подняв взгляд на ночное небо, я вижу ту странную комету, которую заметил Джек.

Она смотрит на меня – зловещий красный глаз, источающий чистую ненависть. Не выдержав такого натиска злобы, я отворачиваюсь.

Вдалеке, на фоне ясного дневного неба, виднеются укрытые странной дымкой очертания чего-то огромного. Я знаю, что это остров.

Опиумный бред Джека о цветущем береге, на котором стоит его семья, явно засел где-то у меня в мозгу. И как я уверен в том, что расплывчатый силуэт – это остров, я так же уверен, что там меня ждут родные люди. Все до единого: жена, сын и Мэйлин – удочеренная мной китайская девочка, чья гибель стала вторым страшным ударом в моей жизни.

После смерти жены и сына я покинул Лондон и поступил на флотскую службу; после смерти Мэйлин я покинул службу и погрузился на дно опиумного притона. И вот они все здесь. Живые, здоровые и счастливые, стоят втроем на берегу этого острова. Я не вижу их, но чувствую, что они там, и всего-то нужно подплыть поближе, чтобы с ними воссоединиться.

Странное это чувство, одновременно сладостное и горестное. Я знаю, что они там, но вместе с тем понимаю, что на самом деле их нет. И я поднимаю скрипку к плечу, вот только это уже не скрипка, а опиумная трубка... длинная, резная, похожая на толстую флейту.

Желание затянуться гложет меня изнутри, подтягивает, словно линь, ближе и ближе к трубке. Вокруг столько страданий, а стоит всего раз вдохнуть, и они рассеются, как дым.

Я поднес трубку к губам – и вдруг проснулся. Все в лазарете по-прежнему мирно спали, и лишь размеренно поскрипывали доски в тишине.

Мне, пожалуй, следовало вернуться к себе в каюту – крошечную каморку пять на шесть футов, единственный островок моего личного пространства на корабле, – однако расстояние до нее казалось непреодолимым. Кроме того, я еще не чувствовал себя вправе оставить Джека.

Поэтому я просто лег на свободную койку и уснул – на этот раз без сновидений.

8

Каким бы насыщенным, непредсказуемым и сумбурным ни выдался вчерашний день, новый рассвет «Чарджер» встретил в привычном ритме.

Список моих подопечных по-прежнему состоял из дизентерийного матроса – с двумя добавлениями, конечно, в виде Джека и Цзя-ин. Да, судовой фельдшер – ровесник Джека – не застал меня в каюте и пришел будить в лазарет, но в остальном утро началось как обычно.

Юный гардемарин болтал с доктором Корбином – молодым хирургом, моим помощником и заместителем на «Чарджере». Их обоих, видимо, очень интересовала наша китайская гостья, и они, как могли, пытались беседовать с ней, используя жесты и гримасы. Миски с кашей, которые принес фельдшер, вызвали у всех троих примерно одинаковое отвращение.

– Доктор, а где мистер Хиггс? – спросил парнишка, удивленно уставясь на пустующую койку.

Я встал и оглядел лазарет.

– И правда – где... Черт, он что, взял и ушел?

Доктор Корбин лишь пожал плечами. Я недолюбливал его за легкомысленность, но остальная команда по большей части находила его приятным малым.

– Что ж, ладно, – проворчал я и, натянув бушлат, вышел из лазарета на поиски беглого больного.

Я нырнул в низкий проем, прошел мимо сержантских кают, а затем стал протискиваться сквозь чащу болтающихся гамаков и суетящуюся на жилой палубе толпу. Матросы пребывали в разной степени готовности к предстоящему дню; между ними тяжело ступал мистер Мак-Дугал, каптенармус, размахивая своей короткой полицейской дубинкой, которую всегда носил привязанной ремешком к запястью.

На голове у Мак-Дугала топорщилась огненно-рыжая шевелюра, оттеняя еще более красные щеки и нос. Из его рта беспрерывным потоком лились проклятия и ругательства, произносимые с ужасно невнятным акцентом.

– Эйнивыблюдки, ануадъем! – кричал он, при каждом слове тыча дубинкой очередному матросу под ребра.

«Эй, ленивые ублюдки, а ну подъем!» – не сразу, но сумел я расшифровать.

– Мистер Мак-Дугал?

– Чо? – Он, похоже, не ожидал встретить меня вне лазарета. – Драсть, дохтур!

– Вы не видели мистера Хиггса?

– Иггсэр? Несэр.

– Он пропал из лазарета.

– Какторапал?

И снова мне пришлось напрячься, чтобы перевести: «Как это пропал?»

– Ушел, видимо. Он здесь не проходил?

– Неесэр. – Он повернулся к матросам. – Эйвскины ети, Иггсанкто невдал?

«Эй вы, сукины дети, Хиггса никто не видал?»

Матросы мотали головой и спешили убраться подальше, чтобы не получить в бок дубинкой. Обязанности каптенармуса включали поддержание порядка на судне, и он рьяно выискивал малейшие нарушения дисциплины, как то разжигание огня в непотребном месте, с явным наслаждением пуская в ход свое орудие.

– Такш-несэр, – сказал он, – никтозматросов егоневдал.

– Благодарю, мистер Мак-Дугал. Попробую поискать на гон-деке.

После беседы с каптенармусом всегда оставалось ощущение, будто ты чего-то недопонял. Дай бог уловил хотя бы суть разговора – на большее рассчитывать бесполезно.

Я поднялся на батарейную палубу. Здесь тоже сновали матросы, занятые своими делами, в основном утренней уборкой. Проходя мимо пушек, выстроившихся вдоль бортов, я спрашивал, не видел ли кто Хиггса. Никто его не видел.

Очень хорошо, когда есть повод выйти на верхнюю палубу, вдохнуть свежего воздуха и ощутить на себе тепло солнечных лучей. Именно на опер-деке я и нашел своего пациента: слегка покачиваясь, он стоял почти у самого борта. Взгляд его был устремлен в ясное голубое небо, а по лицу расплылась блаженная улыбка.

– Хиггс?.. – окликнул я его. – Мистер Хиггс?

– Как красиво... – произнес он.

Я тоже поднял голову. В небе над нами висела та самая комета – звезда, накануне показавшаяся столь привлекательной Джеку, а теперь завладевшая вниманием Хиггса. Было странно наблюдать ее посреди бела дня; пожалуй, стоило справиться на этот счет у капитана или командора Хьюза.

– Хиггс! – снова позвал я.

Он не откликнулся и, не сводя со звезды глаз, потянулся вверх рукой:

– Я вижу тебя. Я вижу тебя, моя Мэри. Подожди. Подожди, я сейчас...

Очевидно, он галлюцинировал. Я отметил про себя, что надо бы получше за ним присматривать и снизить дозу лауданума.

Стоило мне попытаться схватить Хиггса за плечо, чтобы вернуть в лазарет, как он рванулся прочь, вытянув руки вперед и вверх.

– Стой на берегу, Мэри, я иду к тебе!

И прежде чем я снова настиг его, он уткнулся в поручень, перевалился через него и ухнул в воду.

– Человек за бортом! – закричал я, бросаясь к поручню.

Это один из самых страшных сигналов на корабле. Всем понятно, насколько дело худо. Матросы в большинстве своем плавают плохо либо вовсе не умеют, да еще и обмундирование с башмаками утягивает на дно.

Но куда хуже то, что свалиться в море – не то же самое, что нырнуть. Если человек сорвался с высокой мачты, его ударило болтающимся фалом или гиком, швырнуло при качке или толкнуло какой-нибудь иной внезапной силой, то при падении он полностью теряет ориентацию, а часто еще ударяется о борт и попадает в воду раненый или без сознания.

Я не видел, задел ли Хиггс борт, падая. Когда я подбежал к поручню, он почти скрылся под водой.

Выбора у меня не было: скинув бушлат, я прыгнул следом.

Вот уже второй раз за два дня мне пришлось бороться с волнами, чтобы не утонуть. К счастью, сейчас я был легче одет и не обременен оружием.

Однако мне все равно повезло: мы стояли на якоре, и какой-то матрос, услышав мой крик, смог быстро прийти на помощь. Хиггс напоминал свинцовое ядро; не знаю, в лаудануме дело или в потере сознания, но он совершенно не пытался удержаться на плаву. Я бил ногами, тянул, сопел, извивался, изо всех сил вцепившись в его тельняшку и не давая ему уйти под воду с головой.

Рядом упал линь. Как накануне, я отчаянно схватился за него, после чего обмотал им бесчувственное тело Хиггса и завязал под мышками. Канат натянулся, и Хиггса потащили наверх. Голова у него была в крови: значит, все же ударился при падении и потерял сознание. Оставалось надеяться, что череп ему не проломило.

– Когда будете вытаскивать, придерживайте под голову! – закричал я матросам, заволакивавшим Хиггса на борт, словно ящик с грузом. – Он мог сломать шею!

Сбросили еще один линь – и теперь наверх потащили уже меня. Оказавшись на палубе, я двинулся к уложенному на спину Хиггсу и разогнал столпившихся вокруг любопытных, чтобы не мешали.

Я обратился к ближайшему матросу:

– Найдите судового фельдшера, пусть принесет ушное зеркало Крамера^[3].

Командор Хьюз явился как всегда незамедлительно.

– Вы молодец, доктор. Это что, Хиггс?

– Да.

– Я полагал, он лежит в лазарете.

– Лежал, но отчего-то ушел, поднялся сюда и упал за борт.

Командор хмуро взглянул на неподвижного Хиггса и покачал головой.

– Да уж, повезло ему, что вы оказались рядом. С такой раной он должен был якорем пойти на дно.

– Не в бровь, а в глаз, командор, – подтвердил я с усмешкой. – Он тянул вниз, как самый настоящий якорь.

Хьюз не усмехнулся в ответ и вообще никак не показал, что понял мою шутку. Наряду с воображением у командора начисто отсутствовало чувство юмора.

Прибежал фельдшер с зеркалом Крамера – воронкой, при помощи которой можно заглянуть внутрь ушного канала. Прощупав шею Хиггса, признаков перелома я не обнаружил. Дыхание и пульс были ровные. Рана на голове обильно кровоточила, однако оказалась неглубокой... ни кости, ни мозгов как будто не просматривалось.

– А это зачем, доктор? – спросил командор Хьюз, наблюдая, как я, склонившись над Хиггсом, вставляю воронку ему в ухо.

– Проверяю, не проломлен ли череп, командор. Если увижу кровь или спинномозговую жидкость... Ничего. Он поправится. Будет шишка и сильная головная боль, но серьезных повреждений нет.

– Опять решили искупаться, доктор?

Я поднял голову и увидел над собой капитана Андерсона с легкой ухмылкой на лице.

– Гляжу, это входит у вас в привычку, – заметил он. – Знаю, вы давно не бывали в плавании, но обычно мы стараемся держаться на палубе и в воду не лезем.

– Благодарю за напоминание, – сказал я и, опершись на руку командора Хьюза, встал.

– Что произошло?

– Мистер Хиггс подошел слишком близко к поручню и свалился за борт. Засмотрелся на эту штуку. – Я указал рукой на странную звезду, что маячила на небе в разгар дня.

– На комету? – спросил командор Хьюз.

– Хм, поглядите-ка, – произнес капитан. – Комета на дневном небе. Весьма необычно.

– Такое в принципе возможно? – спросил я.

– Ну да. Было нечто подобное в... в сорок третьем, кажется. Верно, командор?

– Что-то в этом роде, капитан.

– Да. О похожей комете рассказывали моряки с судна, огибавшего мыс Доброй Надежды, если не ошибаюсь. Должно быть, она довольно близко к нам, раз ее видно днем. Только без хвоста. Занятно.

Он покачал головой и посмотрел на Хиггса.

– А вот в людях, которые покидают лазарет и падают за борт, ничего занятного нет. Будьте любезны, доктор, присматривайте за ним получше.

– Слушаюсь, капитан, – сказал я.

– Как там мистер Перхем?

– Я бы хотел подержать его в лазарете еще какое-то время, сэр.

– Не слишком ли вы с ним сюсюкаетесь, доктор? – недовольно нахмурился он. – Да, юноша ранен, но лучшим лекарством для него будет поскорее вернуться в строй. А от миндальничания один вред.

– Так точно, сэр.

– Вот что, пусть сегодня ужинает с нами – в качестве особого поощрения. Заодно отвлечется от хандры. Позаботьтесь его привести.

– Слушаюсь.

За спиной раздался голос Уэста – противный, будто скрип железа по стеклу:

– Нам еще много чего надо загрузить, капитан, прежде чем гнаться за улизнувшими шавками. Я понимаю, ваш человек пострадал, и все же...

– Нет-нет, вы вполне правы, мистер Уэст, – сказал капитан Андерсон. – Всем вернуться к работе! Чем быстрее погрузим товар, тем скорее сможем продолжить охоту на пиратов.

– Какой еще товар, капитан? – спросил я.

– Похищенный опиум. Мы заберем его с уцелевших джонок, после чего запалим их и вернемся к погоне.

– «Похищенный» опиум, сэр?

– Да, – скривился он. – Я не поощряю это предприятие, но таков был уговор с мистером Уэстом и его товарищами. Они выдают нам местоположение пиратской флотилии, а мы взамен помогаем вернуть украденный у них опиум.

Мистер Уэст с «товарищами» неплохо устроился. Всего один кивок в сторону недругов, и вот уже целый новехонький пароходофрегат отправляется делать за него грязную работу.

– А какова уверенность, что опиум был украден именно у них? – спросил я.

– На что-то намекаете, доктор? – произнес Уэст, сверкнув бурыми зубами. – Думаете, я бы стал присваивать себе чужую собственность?

– Нет конечно, ни в коем случае.

Именно так я и думал. Подобным приемом негодяи вроде Уэста пользовались давно: продавали сведения о других пиратах в гонконгских водах, чтобы заслужить расположение властей и избавиться от конкурентов. А заодно, если повезет, прибрать к рукам их товар и выгодно его продать.

– У меня нет оснований сомневаться в честности мистера Уэста, – произнес капитан Андерсон, и по его виду нельзя было понять, говорит он всерьез или просто учтиво.

– Право слово, доктор, мне досадно слышать от вас подобное, – сказал Уэст. – Мы ведь с вами одно дело делаем.

– Конечно, как же иначе, – сдержанно произнес я, хотя изнутри меня распирало готовое выплеснуться омерзение. – Простите, мне нужно перенести Хиггса в лазарет.

Уэст, вероятно, подумал, что тем самым я хочу убраться от него подальше. Так и было, но мне также не хотелось смотреть, как на борт поднимают сундуки, полные опиума. Когда видишь предмет своего пристрастия, трудно удержаться от соблазна, а мысль приложиться к флакону с лауданумом меня уже посещала. Однажды я смог побороть свою пагубную склонность, но проходить через эту болезненную процедуру снова совершенно не желал.

Поэтому я вернулся в лазарет, испытывая огромное облегчение от того, что не увижу опиума и не буду чувствовать на себе взгляд кометы, зловеще взирающей с небес.

9

До исхода дня мой лазарет посетили два неприятных гостя.

Первым был Уэст. Он настолько меня раздражал, что про себя я не мог называть его иначе, как «Уэст – всех нас съест». Пока матросы перегружали «похищенный» опиум в трюм пароходофрегата, он обшаривал захваченные джонки, хватая все, что ни попадалось в его грязные лапы, и теперь ввалился ко мне с охапкой свертков и безделушек.

Источая улыбки, веселье и радушие, негодяй расхаживал по кораблю и раздавал подарки всем встречным, словно злобный брат-близнец рождественского деда. Хотя навряд ли им двигал дух Рождества; скорее он хотел повсюду распространить свои миазмы, лестью, щедростью и приветливостью втереться в доверие к экипажу.

Очередной мишенью его тлетворного воздействия стали обитатели лазарета.

– А это тебе, малыш Джек, – сказал Уэст, кладя на койку юному гардемарину нечто сложенное. – Превосходный шелковый халат. Только потрогай!

– Да, очень гладкий.

– Спится в нем, как на облаке; все прочие гардемарины обзавидуются! Зуб даю, среди них ты будешь выглядеть принцем.

– Большое вам спасибо, мистер Уэст.

– Нет, Джек, тебе спасибо! Задал перцу этим чертовым пиратам. Так мы у себя в Миссисипи называем старую добрую трепку – задать перцу... Ну орел, ну герой!

Джека ужимки Уэста забавляли, я же видел в нем лишь писклявого, вертлявого хорька.

– А что у вас в другом свертке, мистер Уэст? – спросил юноша.

– В каком?.. О, это для леди.

Сделав почти балетный пируэт, он протянул Цзя-ин завернутый в материю подарок, будто подношение языческому божеству.

– Прошу, юная госпожа.

Эти слова он произнес по-кантонски, удивив и меня, и Цзя-ин. С другой стороны, чему тут поражаться? Уэст уже много лет водится с китайскими пиратами и контрабандистами, вот и нахватался.

Цзя-ин несколько раз недоверчиво стрельнула глазами в его сторону, потом осторожно протянула руку к свертку, как бы опасаясь, что вместо подарка ее ждет жестокий розыгрыш. Впрочем, нарочитая галантность Уэста ее немного успокоила, и она даже улыбнулась.

– Разверни, – предложил он снова по-кантонски.

Внутри был шелковый наряд, скроенный по тогдашней китайской моде и состоящий из двух частей: первая – длинное, обтягивающее фигуру платье-ципао красного цвета, с густой черной бахромой по краям и без рукавов; вторая – что-то вроде кафтана или халата, запахивающегося на правую сторону, который надевался поверх ципао и доходил до колен. Этот кафтан был сине-зеленого оттенка и расшит цветами.

Такой наряд пошел бы леди из какого-нибудь благородного семейства. К нему даже прилагался набор шпилек и гребень, чтобы Цзя-ин могла соорудить себе настоящую аристократическую прическу.

Китаянка медленно провела пальцами по ткани, задержавшись на вышитых цветах, ощупывая их, словно желая убедиться, что ей ничего из этого не привиделось.

У нее перехватило горло; она с трудом могла вдохнуть и опустила голову так, чтобы за рассыпавшимися волосами не было видно, как из глаз льются, струясь по щекам, слезы.

Наконец Цзя-ин совладала с собой и поклонилась, беспрестанно кивая и хрипло, едва слышно шепча «Се-се», – «Спасибо, спасибо...»

– Ну что ты, не стоит, – с поразительной теплотой отозвался Уэст. – Для меня лучшая благодарность – увидеть красивую даму в красивом платье. Преступно заставлять столь прелестный бутончик ходить в грязных обносках.

– Мы устроим тебе ванну, – сказал я. – Потом сможешь переодеться в обновку.

И снова у девушки отнялся дар речи. Кому-то наверняка покажется странным, почему ее так проняло от обыкновенного платья, но тогда в Китае царила такая нищета, что в голове не укладывалось.

В эпоху правления императора Дао-Гуана^[4] низшим сословиям запрещалось носить дорогие ткани вроде шелка. Цзя-ин наверняка всю жизнь ходила в одежде из поскони или похожей материи. Сейчас же она держала в руках запретную роскошь, которой в детстве могла лишь любоваться издали, зная, что ничего подобного у нее никогда не будет и что ее удел – сидеть в грязи, довольствуясь горсткой риса в деревянной плошке.

Я начал было подозревать, что глубоко в сердце Уэста скрываются проблески чего-то человеческого, однако он разом испортил это впечатление, обратившись ко мне – теперь уже по-английски:

– Я бы мог потереть ей спинку. – Он подмигнул, показывая бурые зубы. – Некоторым мужчинам поднебесные девки претят, а по мне так эта ничего себе.

Джек продолжал смотреть на Цзя-ин: неудивительно, ведь прежде он ни одной китаянки вблизи не видел.

– Мистер Уэст, вы нашли этот наряд на захваченной джонке? – спросил юный гардемарин.

– А где ж еще? Вместе с чертовой горой опиума, который те китайские скоты у нас украли. Не весь груз, конечно, но хотя бы часть – уже что-то, – ответил Уэст. – А где доктор Корбин?

– Инспектирует вентиляцию на нижних палубах, – сказал я.

– Эх, жаль, у меня и для него есть гостинец. Ну, тогда просто оставлю тут.

Он достал длинную трубку обхватом в половину мужской руки, на вид как будто вырезанную из бамбука. С противоположной от мундштука стороны на четверти длины от края в нее была вделана латунная подставка с изящной чашечкой. Конец трубки украшала искусно отлитая драконья голова, тоже из латуни.

– Что это? – спросил Джек.

– Опиумная трубка. Красивая вещица, правда? Китайцы просто обожают опиум, так что и трубки делают под стать – расписные и с узорами. Юной госпожи это, конечно, не касается. Уверен, ей до таких вещей дела нет.

Я взглянул на Цзя-ин, и все сразу встало на свои места. Ну конечно: а я-то недоумевал, отчего с момента, как мы ее выловили из воды, она никак не перестает дрожать, даже здесь, под одеялом и не на ветру. Это же надо, не распознать симптомов, от которых я сам страдал не так давно!

Наша гостья – опиумистка. Вон как она смотрит на трубку, – будто едва сдерживается, чтобы не выхватить ее из рук Уэста. Новенький шелковый наряд позабыт; все мысли только о том, как бы унять сосущую боль внутри.

Девушку трясло, на бледном лбу выступила испарина – так сказывалось расстройство организма, которое возникает, когда бог знает сколько времени изо дня в день куришь опиум, а потом вдруг бросаешь. Томление и мука нескончаемые. Тело ломит, голова раскалывается – как будто похмелье, что никак не проходит. Тяжесть состояния зависит от размера доз, длительности и частоты употребления.

– Многие матросы прихватили себе с джонок такие трофеи, – продолжал Уэст. – А что, хорошие сувениры, особенно если вычурные вроде этой. Как думаешь, Джек?

– То есть опиум курят?

– Ну да. Ложатся на бок и наслаждаются. Ты что же, ни разу не пробовал?

– Ну что вы, мистер Уэст. – Джек неловко рассмеялся. – Конечно нет.

– Не зарекайся, пока не попробуешь! Это мой подход ко всему, даже к поднебесным девкам. Ведь так, доктор, согласны?

– Пойдем, я попрошу сделать тебе ванну, – обратился я к Цзя-ин, демонстративно не отвечая Уэсту. Черта с два я дам этому проходимцу хоть намек на свои прошлые отношения с опиумом.

Мы вышли из лазарета и двинулись через жилую палубу, стараясь не обращать внимания на взгляды снующих туда-сюда матросов. Многие из них уже порядочно времени не видели женщину.

Ближе к корме располагалась кают-компания, где трапезничали офицеры и где также находились личные каюты начальствующего состава. Я пригласил Цзя-ин в свою каморку – единственное место, где она могла бы уединиться, – и велел паре матросов принести несколько ведер пресной воды.

Королевский флот (по крайней мере, сколько я в нем служил) одержим чистоплотностью. Один морской врач даже как-то заявил, что слова «Блюди чистоту либо умри!» следует сделать девизом.

В мои обязанности как корабельного хирурга входило постоянное поддержание чистоты помещений и воздуха на борту «Чарджера». Задача эта была трудная, поскольку сырость возникала не только из-за нахождения в море, но и вследствие работы парового двигателя. Однако помимо новых трудностей паровой ход принес значительный прогресс в обеспечении пресной водой. Прежде это создавало неизбывные проблемы на боевом судне. Воду нужно было набирать на стоянке в порту и хранить в трюме под замком. Ее вечно не хватало; ее берегли, словно бесценное сокровище, и выдавали крошечными порциями.

Только недавно был изобретен процесс, позволяющий конденсировать пар от двигателя обратно в пресную воду, которую затем остужают, делая пригодной к питью. Для флота это стало огромным скачком в плане гигиены: теперь мы, можно сказать, сами добывали себе воду во время плавания и больше не зависели от ограниченных запасов в бочках, где от застоя плодилась зараза.

Именно поэтому Цзя-ин могла принять полноценную ванну. Ничего особенного, впрочем: стоишь в широком металлическом тазу, трешь себя куском мыла и обливаешься из ведер. И тем не менее большинству членов экипажа эта роскошь была доступна в лучшем случае раз в неделю.

Пока наша гостья мылась, я караулил снаружи у двери. Через какое-то время китаянка осторожно вышла из каюты и выглядела при этом совершенно другим человеком. Больше не было ни рванья, ни колтунов на голове, ни грязи от жизни среди нечистоплотных пиратов. Волосы у Цзя-ин еще оставались мокрыми, но она их расчесала и, как сумела, заколола шпильками, подаренными Уэстом вместе с платьем.

Платье положительно превратило ее из крестьянки в настоящую леди. Когда она вышла из моей каюты, я даже отпрянул от изумления. Неужели это та самая замарашка, похожая на выловленную из воды крысу? Нет, встретив такую даму на улице, любой мужчина снимет шляпу и будет надеяться, что его одарят улыбкой в ответ.

Видимо, заметив удивление на моем лице, Цзя-ин немного испугалась и спросила по-кантонски:

– Со мной все в порядке?

– Вот, смотри сама, – ответил я и протянул ей свое бритвенное зеркало.

Когда она взглянула на себя, я снова заметил у нее в глазах слезы. Девушка словно не вполне узнавала свое отражение, либо же оно казалось ей призраком другой, несбывшейся жизни. Лучшей жизни.

Мне стало ее немного жаль. Кто знает, какие невзгоды привели Цзя-ин на борт пиратской джонки? В этой части света нищета и голод повсеместны, и причин тому множество: коррумпированные власти, война цинского правительства с тайпинами, да и просто чересчур большое скопление народа в тесном пространстве.

Легко судить дальнего, когда не знаешь, через что он прошел.

Я тоже попал в эти края путем скорби и лишений. Вместо блестящей карьеры хирурга в Лондоне – подвал гонконгского опиумного притона. Очень часто нас несет по жизни подобно потерявшей руль лодке, отданной на милость прихотливому течению и силам за пределами нашего понимания.

По телу китаянки прошла дрожь, и я вспомнил о ее состоянии – еще одной черте, роднившей нас друг с другом.

– Мне знакомо то, что ты сейчас чувствуешь, – тихо произнес я.

Цзя-ин подняла на меня растерянный взгляд.

– Опиум. Я видел, как ты смотришь на трубку, которую принес Уэст. Я помогу смягчить последствия. Но будет тяжело.

Она утерла глаза и расправила плечи.

– Ничего страшного, мне не впервой. Спасибо, доктор. Ты очень добрый.

– Готовься, по пути назад с тебя не будут сводить глаз.

Она слегка рассмеялась.

– Матросы ни разу не видели китаянок?

– Они давно вообще ни единой женщины не видели.

Скромно потупив взор, Цзя-ин прошествовала через жилую палубу под полными неприкрытого любопытства взглядами матросов. Даже застенчивый вид не мог утаить, что ей нравится, как мужчины ни с того ни с сего роняют вещи из рук, спотыкаются или натыкаются на углы, засмотревшись на проходящую мимо красавицу. Всяко лучше быть предметом вожделения, чем презрения и насмешки.

Я не торопил ее: пусть насладится всеобщим любованием. Видит бог, это был благой поступок с моей стороны.

Когда мы вернулись в лазарет, я увидел опиумную трубку – ту самую, которой Уэст водил перед носом у Цзя-ин. Вместе с еще одной такой же она лежала у меня на столе, рядом с моим револьвером.

«Ну, тогда просто оставлю тут», – сказал он, явно для доктора Корбина. И тем не менее трубок было две: одна для меня, другая для Цзя-ин – никакого сомнения.

Пару мгновений я стоял, тупо уставившись на них. Уэст поступил так неслучайно. Сколько бы он ни прикидывался, подозреваю, он прекрасно знал, кто я такой.

Уже много лет я выслеживал в Гонконге подобных ему негодяев. Я не раз слышал его имя и что о нем толкуют, как и он, без сомнения, слышал про меня. А значит, прекрасно знает и про мои отношения с опиумной трубкой – вроде той, которую оставил у меня на столе в качестве молчаливой пощечины за то, что я посмел сомневаться в чистоте его помыслов перед капитаном.

Сукин сын. Подлец и мерзавец. Мало того что он зарабатывает, калеча опиумом чужие жизни или продавая уже искалеченных в рабство, так еще и прячет свою гнусную натуру за трусливой угодливостью и показной невинностью.

С мучительным нетерпением я продолжал смотреть на трубки и думал, что Уэст доставит нам еще немало неприятностей.

10

От дурных предчувствий меня отвлекло появление второго незваного посетителя. Глядя на опиумные трубки, выложенные передо мной, я краем глаза заметил, что на пороге лазарета топчется какой-то матрос – крупный мужчина, вынужденный сгорбиться, чтобы протиснуться в низкий проем. Рукава у него были закатаны до локтей, обнажая массивные и жилистые от постоянной работы предплечья.

Мне пришлось поднапрячься, чтобы вспомнить его имя. Боггс. На своем веку я повидал немало таких. Этот человек не моряк; его, скорее всего, забрали из тюрьмы, или он сам нанялся на судно, чтобы избежать какого-нибудь наказания. Подобные ему не уживаются на одном месте, на одном поприще: преступные грешки то и дело заставляют двигаться дальше.

Еще довольно молодой, он уже потерял почти все волосы и как бы в виде компенсации отрастил кустистые бакенбарды. Он был из тех мужланов, что считают пьянство и драку единственными достойными себя занятиями.

В одной руке матрос держал кофель-нагель – толстый, полтора фута в длину деревянный штырь наподобие болта с рукоятью, оканчивающейся шарообразным набалдашником. С помощью таких болтов на судне закрепляют бегучий такелаж, но Боггс явно намеревался пустить его в ход как дубинку.

Он был пьян: нетвердо держался на ногах, а на лице застыло бессмысленно-вялое выражение, как будто мимика отнимала слишком много усилий.

Это все не к добру. Мутный взгляд, направленный на принарядившуюся Цзя-ин, и отвисшая нижняя челюсть заставили мое чутье трубить тревогу. Мужчина, слишком долго пробывший в море, мог легко потерять голову, завидев перед собой женщину.

Боггс молчал и не уходил. Просто раскачивался туда-сюда и, медленно перебирая в пальцах кофель-нагель, поедал глазами Цзя-ин.

– Боггс, если не ошибаюсь? – спросил я, чтобы нарушить тишину.

– Ага.

Не «Так точно, сэр», не хотя бы «Да, доктор». Вроде бы мелочь, но матросов секли и за меньшее – за то, что не вытянулись по стойке смирно в присутствии офицера.

Не на своем посту, пьяный, с дубинкой в руке, пренебрегающий субординацией – для человека вроде Боггса это было не просто нарушение дисциплины, а нечто куда серьезнее. В любую минуту ситуация могла принять скверный оборот.

– На что-то жалуетесь, мистер Боггс? – спросил я.

Матрос медленно обвел взглядом помещение: спящего Джека, лежащего без сознания Хиггса – и снова уставился на сидящую в углу красавицу Цзя-ин. Его губы расплылись в кровожадной ухмылке; было неясно, собирается он изнасиловать китаянку, убить ее или и то и другое вместе.

– Мистер Боггс, на что жалуетесь? – спросил я снова.

Чуть дернувшись, он развернулся ко мне и перехватил поудобнее свою дубинку.

– Жалуюсь?

– Это лазарет, – произнес я, глядя ему прямо в глаза.

Он следил за мной, как кошка следит за мышкой, выжидая момент для прыжка, рассчитывая траекторию смертельного удара.

– У вас тут курочка.

– Простите?

– Говорю, курочка тут у вас. – Он ткнул кофель-нагелем в сторону Цзя-ин.

Мне сделалось не по себе. Сейчас что-то будет. Конечно, лишь полный кретин осмелится напасть на офицера и обесчестить женщину в лазарете, да еще посреди бела дня, рассчитывая при этом, что ему все сойдет с рук. Однако алкоголь способен лишить мужчину последних остатков совести – особенно когда ее и без того немного, как у Боггса. Он из той породы людей, что осознают свои ошибки лишь уже стоя перед виселицей.

Лазарет располагался в самом конце орлоп-дека – третьей палубы сверху. Сумей я поднять тревогу, меня вряд ли бы кто-то услышал, и даже если бы услышал – пока подоспеет помощь, такой верзила, как Боггс, успел бы нанести непоправимый ущерб.

Я встал из-за стола, чтобы хоть ненамного повысить свои шансы в защите. Если бы Боггс ударил меня дубинкой, пока я сижу, едва ли я смог бы дать достойный отпор. Благодаря тренировкам с отцом-военным и годам службы в Китайской станции, я неплохо поднаторел в фехтовании, но моя шпага осталась в каюте, а побороть жилистого, вооруженного колотушкой Боггса голыми руками можно было даже не надеяться.

Заметив мое движение, матрос повернулся ко мне и шагнул вперед, но тут же замер. Остекленелые глаза метнулись к столу и явно разглядели на нем что-то опасное.

Рядом с оставленными поганцем Уэстом опиумными трубками лежал американский револьвер. Я приобрел его в Гонконге два года назад для самообороны. Хотя среди служащих Китайской станции такое оружие все еще оставалось дорогой диковинкой, в Гонконге можно достать что угодно, хоть новейшую мортиру, – были бы деньги.

– Это «драгун» системы Кольта, – сказал я, взвешивая револьвер на ладони, чтобы матрос оценил массу и размер. – Разбираетесь в огнестрельном оружии, мистер Боггс?

Матрос молчал, все еще не сводя с меня глаз, все еще поигрывая кофель-нагелем, все еще прикидывая, как бы поудачнее напасть. Накануне кольт побывал со мной в море, и я пока не успел разобрать его, почистить и заменить промокший порох сухим. Сейчас револьвер годился разве что в пресс-папье, однако Боггсу знать об этом было необязательно.

– Сорок четвертый калибр, – продолжил я. – У тех, что в корабельном арсенале, всего лишь тридцать шестой. Внушительный пороховой заряд в патроне. С небольшого расстояния бьет насмерть.

Пошатываясь в пьяном забытьи, матрос посмотрел на кофель-нагель. Тут нечего и гадать: взвешивает своими ромом пропитанными мозгами, сумеет ли достать меня, прежде чем кольт снесет ему половину черепа.

– И что, много кого из него порешили? – спросил он. Проверял, достанет ли мне духу выстрелить.

Я твердо выдержал его взгляд.

– Случалось.

Еще несколько секунд он, пьяно пошатываясь, буравил меня глазами. Мне хотелось уже как-то со всем этим покончить, но я знал: когда имеешь дело со зверем, лучше лишний раз не дергаться.

– Ладно, мистер Боггс, – сказал я наконец, – если жалоб нет, то благодарю за визит. Вам пора возвращаться к своим обязанностям.

Краем глаза я заметил, как мышцы на предплечье Боггса набухли, а пальцы сжались вокруг дубинки. Я приготовился к удару, надеясь, что успею оглушить противника рукояткой кольта, прежде чем Боггс размозжит мне голову деревянным штырем.

Разрядил обстановку голос Джека. Юный гардемарин проснулся, сел на койке и обратился к Боггсу, как обращается офицер к матросу, находящемуся в его подчинении.

– Мистер Боггс, сдается мне, вы кое-что забыли положить на место, когда оставили пост, – произнес Джек, кивая на кофель-нагель. – Верните, пока никто не хватился.

Мутные глаза Боггса заметались между нами. Джек сидел на койке у него за спиной, а еще позади стояла Цзя-ин. Она вытащила из прически длинную, похожую на спицу шпильку и держала перед собой на манер кинжала. Ее лицо выражало готовность к драке.

Джек был всего лишь мальчишка, к тому же после страшного ранения, а Цзя-ин хоть и была наверняка опаснее, чем казалась на первый взгляд, но едва ли Боггс считал ее серьезной угрозой. И все же, окруженный тремя противниками, у одного из которых револьвер, он даже пьяным мозгом сообразил, что шансы не в его пользу. Расслабив плечи и свесив голову, матрос поплелся к двери.

– Как скажете, сэр, – произнес он и, бурча что-то себе под нос, скрылся в глубинах жилой палубы.

11

Ужин на судне – важный ритуал. На военном же корабле то, с кем ты сидишь за одним столом, – это еще и способ выражения сложной системы иерархии.

Офицерская кают-компания представляла собой нечто вроде коридора с длинным обеденным столом посередине. За него, помимо капитана Андерсона, командора Хьюза и шестерых лейтенантов из командного состава «Чарджера», допускался я, а также лейтенант морских пехотинцев и корабельный баталёр^[5].

По рангу Джеку было положено питаться и спать в гардемаринских каютах. Каюты эти, не такие удобные, как у офицеров, располагались в кубрике и утопали в грязи и беспорядке: юные мальчики, предоставленные сами себе, редко заботятся об опрятности. В столовой же повсюду валялась треснутая посуда, битые черепки и застарелая еда, которой ребятня обстреливала друг друга во время обеда.

Поэтому приглашение капитана отужинать в офицерском обществе стало для Джека внезапным и ценным подарком. Это обещало не только более приятную пищу и обстановку, но и возможность побывать в закрытом мужском клубе, что, в свою очередь, говорило и о привилегированном положении юноши по отношению к другим гардемаринам, пускай только временном. Все равно что тебя позвали на прием в королевский дворец.

Кроме того, ужин с офицерами был для меня и Джека желанным отвлечением от инцидента с Боггсом. Чистая скатерть, фарфоровые тарелки, серебряные приборы – и вино из личных капитанских запасов, которое он по обычаю разделял с другими офицерами. Это было особенное лакомство, поскольку капитан Андерсон отменно разбирался в винах и брал для себя только самое лучшее.

Атмосфера за столом была дружеская и расслабленная, а каждый из собравшихся был джентльменом – за исключением Уэста, которому капитан зачем-то позволил осквернить кают-компанию своим присутствием. Впрочем, даже этот негодяй не мог испортить царившее в помещении праздничное настроение.

Джек сидел рядом со мной, и краем глаза я наблюдал, как он ест. Юноша уже приноровился орудовать неполной кистью: твердо зажимал вилку большим и указательным пальцами, а здоровой рукой в это время разрезал мясо. Он будто бы вовсе не обращал внимания на свое увечье и больше заботился о том, как бы не оконфузиться перед офицерами и не выдать всепоглощающего восторга от того, что сидит с ними за одним столом. От стеснения юноша стал налегать на вино, пока я, подмигнув ему, не помотал головой: не увлекайся, мол.

– Как ваша кисть, мистер Перхем? – осведомился капитан. – Надеюсь, не сильно беспокоит?

– Нет, сэр. Вполне терпимо, сэр.

– Вот и славно. Тогда можете возвращаться на свое место к остальным гардемаринам. А утром зайдете к доктору для осмотра.

– Так точно, сэр.

Во мне поднялось чувство протеста. Я рассчитывал подержать Джека в лазарете еще день-другой, проследить, как заживает рана и не распространится ли в ней инфекция, которая отнимет у юноши остаток кисти.

– Знайте, вы в очень надежных руках, – продолжил капитан Андерсон. – Меня самого серьезно ранили как-то во время войны. Мы тогда были на куттере – вроде того, каким вы командовали накануне. Помните, доктор?

– Словно это произошло вчера, капитан.

– А что случилось, сэр? – спросил Джек.

– Мы патрулировали устье реки, – стал рассказывать капитан Андерсон. – Бросили якорь ровно посередине и следили, чтобы вражеские суда не подходили к нашим. Какие-то канальи на берегу решили погеройствовать и принялись палить по нам из своих любимых древних гингальсов. Мы ответили огнем из мушкетов и быстро отогнали мерзавцев, однако несколько дробин угодили-таки мне в плечо. Вот сюда.

– Гингальсы похожи на охотничьи ружья, – пояснил я. – Их заряжают не одной пулей, а дробью.

– Ранение само по себе не смертельное, – продолжал капитан Андерсон, – но нам предстояло провести на куттере несколько дней, без поддержки, а в таком жарком тропическом климате даже в небольшой ране может завестись инфекция.

– И что произошло? – спросил Джек.

– Повезло, что рядом был доктор. Наложил мне... как бишь его?

– Винный компресс, капитан, – подсказал я. – Бинт, смоченный в вине.

– Переводить превосходное вино на какие-то компрессы! Можете представить себе такое кощунство? – воскликнул капитан Андерсон и подмигнул Джеку. – Однако когда два дня спустя нас подобрали, в моей ране не было и следа заразы. Плечо зажило и с тех пор как новенькое.

Это была не совсем правда. Время от времени плечо все же давало о себе знать, особенно при переменах погоды.

– Придумка не моя: еще римляне писали об обеззараживающих свойствах вина, – сказал я. – Я всего лишь повторил их опыт.

– Скромничает! – произнес капитан Андерсон. – Водится за ним такой грешок.

– И часто у вас простые корабельные врачи ходят на абордаж и в речные патрули? – спросил Уэст.

– О, наш доктор вовсе не прост, – возразил капитан.

– Да уж вижу, – сверкнул зубами в мою сторону Уэст. – Не терпится узнать, какие еще тайны скрывает наш доблестный доктор.

Опять он за свое. Пытается нащупать что-нибудь, что можно обратить против меня, – конечно же, под предлогом вежливой беседы. Выискивая слабые места, Уэст тщательно выверял каждый свой шаг.

Капитан же либо не замечал язвительного тона в его словах, либо не хотел замечать.

– Что-нибудь примечательного случилось после вашего купания с мистером Хиггсом, доктор?

– Разве что незначительная размолвка с мистером Боггсом, сэр, – ответил я.

– С Боггсом? – переспросил он. – Боггс, Боггс... Ах, да. Неприятный малый. И что он?

– Завалился в лазарет с кофель-нагелем. Пьяный.

– Значит, придется наказать. Дюжина ударов напомнит ему о необходимости держать себя в руках.

– Дюжина ударов плетью, капитан? – спросил Джек.

– Считаете, слишком сурово, мистер Перхем? Дисциплина для корабля все равно что корпус: если допустить хоть малейшую трещину, она будет расти и расти, пока все мы не пойдем ко дну.

– Над кораблем постоянно висит угроза бунта, мистер Перхем, – добавил командор Хьюз. – Этим и объясняется внутреннее устройство: офицеры могут напрямую попасть из кают-компании в оружейную, тогда как остальным нужно сначала пройти через запертый ахтерлюк^[6].

– И мои морпехи, – вставил лейтенант Тёрнер, – здесь не только для абордажей, но и для того, чтобы поддерживать порядок на борту.

– Черт, да я б своих матросов сек за каждый косой взгляд! – произнес Уэст.

«Нисколько не сомневаюсь», – подумал я и обратился к Джеку:

– Народ на флот приходит самый разный. Кем-то движет чувство долга и чести, кто-то хочет овладеть морским ремеслом и выбиться в люди, а кто-то спасается от тюрьмы.

– Что же двигало вами, доктор? – спросил Уэст.

Снова забрасывает крючок в надежде выудить что-то, чем меня можно поддеть.

– Долг перед королевой и отечеством, – ответил я. – Джентльмену разве нужна другая причина?

– И вы поступили на службу прямо накануне войны? – спросил у меня Джек.

– Да, мы с доктором участвовали в ней с самого начала, – сказал капитан Андерсон. – Помнится, был июнь сорокового. Так ведь, доктор?

– Скорее начало июля.

– Точно, – кивнул капитан. – Мы оба служили на борту «Уэлсли». Славное судно, семьдесят четыре пушки. Самым первым сражением для нас стал бой в Чусанском заливе. Наш линейный корабль против двадцати одной военной джонки и форта на холме.

– «Немезида» тоже там была? – спросил Джек.

– Не в этой баталии. Если ее вообще можно так назвать. Канонада длилась не больше десяти минут, прежде чем китайцы обратились в бегство.

– Эх, вот бы мне туда, – сказал Уэст. – К вашим ребятам да наших американцев – уж мы бы показали узкоглазым, где раки зимуют. Как по мне, китайцы сами напросились. Буквально умоляли.

– Почему вы так думаете, мистер Уэст? – поинтересовался Джек.

– Черт, да взять хотя бы как они обходились с вами, британцами. Да и с нами, американцами, тоже. Заперли в крохотных факториях... Ну что такое десять акров земли на задворках Кантона? Навались покрепче, и можно целиком спихнуть в залив. Сидели мы там почти как пленники. Даже за ограду носа не высунуть.

– Вам что, запрещали выходить в город? – удивился Джек.

– А то! – сказал Уэст. – И ведь больше нигде во всей чертовой стране порядочному белому человеку пристанища не сыскать... Если не считать Макао, но и это еще та дыра. И представляешь, запрещали даже брать с собой жен! Ну какой надо быть гнидой безбожной, чтобы не давать мужчине жить со своей женой?

– Верно, китайцы и правда налагали на нас исключительно жесткие ограничения, – подтвердил капитан Андерсон.

– С другой стороны, они никого не принуждали с ними торговать, – заметил я. – Они лишь выдвинули требования, и британцы их приняли.

– С одной стороны, с другой стороны... – фыркнул Уэст. – А с третьей, китайцы, по-моему, просто зазнались. Мерзкий народец, доложу я вам. По отношению не только к белой расе, но и к себе подобным. Я у них такого навидался... Вот ты, Джек, знаешь что-нибудь про тайпинов?

– Вы про тех, из-за которых сейчас идет гражданская война?

– Про них, про них. Спятившие радикальные христиане, чей предводитель мнит себя чуть ли не самим Христом, сошедшим с небес для Страшного суда. Они с наскока оттяпали добрый кусок земли и обратили цинских солдат в бегство.

– Тайпины не знают пощады, мистер Перхем, – вставил лейтенант Тёрнер. – Когда они взяли Нанкин, то перебили там всех манджуров: сорок тысяч мужчин, женщин и детей.

– Вот-вот, – закивал Уэст, указывая вилкой на Тёрнера. – Мужчин они, значит, убивали на месте, а женщин выводили за городские стены и жгли живьем. Тысячами! Те стонали, кричали, молили о пощаде – а китаёзы плевать хотели. Сожгли всех. Я лично это видел. Жуткая картина.

– Ужас, – проговорил Джек.

– Вот такой народ, – подытожил Уэст.

– Нельзя утверждать, будто варварская жестокость свойственна только одной нации, – сказал я. – В этих водах встречаются белые люди, до сих пор промышляющие работорговлей.

Настала моя очередь швырнуть завуалированное оскорбление в лицо Уэсту. Едва ли кто-либо еще из присутствующих уловил намек, зато тот сразу все понял и помрачнел.

Пока он искал, чем ответить на мою колкость, заговорил лейтенант Тёрнер:

– А я, пожалуй, соглашусь с мистером Уэстом. Мой брат служил на «купце» Ост-Индской компании. Ограничения, навязанные китайцами западным торговцам, были просто возмутительны. А с какой спесью они относятся к белым людям!.. Слово, которым в Китае называют иностранцев, буквально означает «варвары». Правда, доктор?

Не успел я открыть рот, как Уэст решил снова подбавить своего яда в разговор:

– Именно! Китайцы продолжают жить прошлым, по собственной воле отгородившись от всего мира. Они по-прежнему убеждены, будто на дворе семнадцатый век и выше них никого на свете нет. Показывают остальным только то, что считают нужным, а сами слышат только то, что хотят услышать.

С разных концов стола донеслись согласные возгласы, еще сильнее распалявшие Уэста:

– Они до того упиваются прошлым величием, что возомнили себя расой господ. И даже получая от британских парней трепку за трепкой, все равно отказываются смотреть в лицо правде.

– Какой еще правде? – спросил я.

– Что мы – высшая раса, конечно же. Мы превосходим их в техническом прогрессе. Превосходим их интеллектом. И если не это главное, то что? «Я мыслю, следовательно, я существую» – вот что отделяет нас от них. Именно такие взгляды лучше всего подчеркивают наше превосходство. Разве не так, доктор?

Уэст, сощурившись, посмотрел мне в глаза. Нет, он не пытался перетянуть меня на свою сторону; он вообще не передо мной распинался. Он завел эту поганую шарманку для остальных, чтобы те поддержали его извращенные доводы, а еще лучше – перестали признавать мои.

– Сомневаюсь, что Декарт вкладывал в свое «cogito ergo sum» этот смысл, – сказал я.

– Сомневаетесь?

Голос Уэста оставался дружелюбным, но взгляд сделался жестким. Ему не нравилось, что я продолжаю перечить. Он хотел полного, безоговорочного одобрения публики.

– Сомневаюсь, – повторил я, тоже добавляя суровости во взгляд. – Более того, уверен, что это не так.

– А что тогда он имел в виду, доктор? – спросил Джек, явно не замечая враждебности между мной и Уэстом – по-видимому, уже слишком перебрал вина за этот вечер.

– Декарта больше занимал вопрос, как отличить реальное от мнимого, – ответил я.

– А чего тут отличать? Реально то, что я вижу. Что я могу услышать, потрогать, – Уэст поднял вилку с насаженным на зубчики куском свинины, – и съесть.

– Все наши чувства можно обмануть – болезнью или наркотиками, – сказал я.

– Например, опиумом?

Сукин сын. Сначала оставляет трубки в лазарете, теперь это.

– Да, опиум способен искажать ощущения.

– Еще бы, кому, как не вам, об этом знать! – поддакнул Уэст. – Само собой, я имею в виду профессиональный интерес. Вы же доктор, стало быть, даете пациентам опиум, чтобы унять боль.

Словно дуэлист, он искал брешь для удара, смотрел, что я готов стерпеть, и прикидывал, как вывести меня из себя, не растеряв благоволения собравшихся. Игра с огнем его забавляла – ровно до тех пор, пока не становилось слишком горячо.

– Если им не злоупотреблять, он очень хорошо помогает справиться с болью, – сказал я.

– То есть по-вашему, боль нереальна?

– Я бы назвал ее построением ума.

– Построением ума? – переспросил Уэст. – Как язык? Признаюсь, вопросы языка меня весьма занимают.

Решил увести беседу от Декарта и философии: видит, что в этой теме я его легко заткну за пояс. Наша пикировка приобретала характер шахматного поединка. Уэст постоянно искал, как бы направить разговор в русло, отвечающее его потаенным мерзким мотивам.

– Вот кстати, доктор, как вам удалось освоить здешнюю речь? Не так давно китайца запросто могли вздернуть, удумай тот учить круглоглазого беса вроде нас с вами балакать по-пекински.

Я напрягся. Капитан заметил, все понял и в попытке оградить меня от дальнейших расспросов ответил сам:

– Как-то после окончания войны, – начал он, – мы ходили в патруль и наткнулись на поселение людей в лодках, пострадавшее от нападения пиратов.

– А что за «люди в лодках», капитан? – спросил Джек.

– В Кантоне есть такие бедняки, что им приходится жить прямо в бухте. Они связывают между собой множество небольших лодок, из которых получаются целые плавучие деревни. Нищета и лишения там... просто непередаваемые. И вдобавок к тому постоянные налеты пиратов и разбойников.

Он отпил вина и продолжил:

– И вот, натыкаемся мы на деревню как раз после такого налета. Лодки все в огне – точнее, их сожгли, и мы видим в основном лишь тлеющие останки. Все жители погибли. Уцелела только одна лодчонка, отбившаяся от прочих, а в ней – маленькая девочка. Крошечная, тощая, напуганная, вся в слезах. Рядом с ней тела матери и отца, у обоих перерезаны глотки. Как малышка спаслась на своем утлом челноке – ума не приложу.

– Спряталась, – с трудом выдавил я из себя. – Под родительскими телами. Она мне потом рассказала.

– Кошмар. Просто кошмар... У бедняжки была сломана рука, и доктор настоял на том, чтобы оставить девочку на корабле, пока она не поправится и ее не получится куда-нибудь пристроить. Поначалу малышка боялась доктора, но он очаровал ее, если не ошибаюсь, галетами в меду, и вскоре она ни на шаг от него не отходила.

– Она прежде ничего такого даже не пробовала, – сказал я. – Питалась чуть ли не одной рыбой, которую ловили в бухте.

– В конце концов, – подытожил капитан Андерсон, – девочка поселилась в нашем лазарете.

– Так вот оно что! – произнес Уэст. – Не удержались, оставили себе, да?

– Ей было всего восемь, мистер Уэст, – сказал я.

Тот пожал плечами и привычно обнажил бурые зубы.

– Ничего, что помидор зеленый: полежит и дозреет. Всего-то надо немного подождать.

Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не прыгнуть на него. Вскочить, схватить салфетку, перелезть через стол и затолкать ее Уэсту прямо в глотку, заткнув его поганый рот раз и навсегда.

Ну уж нет, я не дам ему того, чего он хочет. Пусть не радуется, будто сумел задеть меня за живое. Я убрал салфетку под стол и стал там ее крутить, вымещая злость, с которой мгновение назад собирался придушить Уэста. Внешне я тем временем сохранял приличествующее джентльмену хладнокровие.

– Она была мне как дочь, сударь, – проговорил я, стараясь сделать взгляд таким же холодным, как и голос.

– И капитан разрешил вам оставить девочку на корабле? – спросил Джек.

– О, поначалу он был вне себя, – сказал капитан Андерсон, улыбаясь воспоминанию, – но она сумела быстро очаровать весь экипаж. Помню, как она любила петь песни тем, кто лежал в лазарете. И плевать, что никто не понимал ни единого слова. Даже матросы на орлоп-деке бросали свои дела и, навострив уши, слушали ее.

Я сидел, уставясь на стол перед собой. Эта беседа разбередила давно и плотно зарубцевавшиеся воспоминания, и я боялся окончательно потерять голову. Пока капитан рассказывал, я представлял себе Мэйлин, когда та была еще маленькой и своим тонким голоском разгоняла тяжелый, застоявшийся воздух, наполняя все вокруг легкостью и свежестью, перед которыми не мог устоять никто на корабле.

Ни один мужчина, особенно в присутствии других мужчин, нипочем не признается, даже самому себе, что нуждается в чем-то мягком, свежем, легком и приятном, тогда как на деле в полностью мужском обществе эта потребность ощущается во сто крат более остро. И на любую возможность испытать хотя бы толику этого удовольствия, не опасаясь унижений и насмешек, он готов наброситься, словно голодающий, которому наконец дали вволю поесть.

– Потом, – продолжал капитан, – доктор разучил с девочкой несколько песенок, чтобы она подпевала под аккомпанемент его скрипки. Клянусь, даже тяжелораненые и безнадежно больные отказывались умирать, лишь бы послушать очередной концерт на следующий день. Возможность отвлечься от унылого существования творила чудеса... Да, доктор, ваша Мэйлин стала для нас яркой звездочкой посреди ночного неба.

Я чувствовал на себе взгляды других офицеров и был не в силах поднять голову под их тяжестью.

– Благодаря ей я будто заново родился, – только и смог выговорить я.

Уэст, однако, не унимался:

– А потом вы взяли ее жить к себе? И от нее выучились балакать по-китайски?

– Полагаю, вы и так это знаете, – произнес я.

Меня уже тошнило от его грязных намеков и уловок, от самого его вида тошнило. Только недавно я вспоминал погибших жену и сына, теперь разговоры о Мэйлин... Мои душевные струны натянулись до предела и вот-вот были готовы лопнуть.

– Небыстрое дело, небось, – сказал Уэст. – Так, значит, вы осели в Гонконге и, пользуясь своим редким талантом, помогали выслеживать пиратов. Сколько, получается, лет прошло? Вашей Мэйлин уже должно быть четырнадцать или пятнадцать.

– Да, и где она теперь? – спросил Джек, невинно распахнув глаза. – Ждет вас в Гонконге?

Ответ застрял у меня в горле, слишком страшный, чтобы его произносить. Все это было очень свежо, очень мучительно. Я надеялся, что боль ушла куда-то глубоко, что рана зажила, однако Уэст своими проклятыми вопросами вновь расковырял ее до крови.

– Она умерла, Джек, – медленно произнес я, изо всех сил удерживая эмоции в узде, будто строптивых коней. – Ее убили год назад.

Попытка говорить медленнее не помогла. Слова оживили в памяти картины такие яркие, как если бы все случилось лишь пару часов назад. Выпученные невидящие глаза. Вывалившийся изо рта язык. Тело, болтающееся в петле, до которой не достать.

В кают-компании повисла тишина. Остальные офицеры опустили взгляд на тарелки. Никто не знал, что тут сказать или сделать; никому не хотелось подвергать меня еще большему унижению, глядя, как я теряю остатки самообладания.

Никому, кроме Уэста. Тот упивался злорадством, почти не скрывая хищного оскала.

– О, я слышал, что с ней стало, – сказал он. – Говорят, когда вы нашли тело, то очень долго не могли его снять.

Я пытался бороться, пытался удержать чувства внутри, не выдать их перед свиньей Уэстом. Увы, борьба была заведомо проигрышной: уж слишком хлипкой оказалась плотина, которую я соорудил на их пути. Эмоции бурлили и вспенивались, будто волна, угрожая захлестнуть меня целиком.

Моя бедная, добрая, хрупкая Мэйлин. Она была такая крошечная, почти невесомая. Я до сих пор отчетливо помню, как держал ее за ноги и старался поднять, чтобы ослабить давление петли на горло.

Веревка, на которой подвешен тяжелый груз, издает особый звук, предупреждающий, что волокна держатся из последних сил и вот-вот лопнут. Почти такой же звук я слышал сейчас внутри себя: это стонала натянутая до предела узда, не дававшая моим мыслям устремиться в бездну горя и отчаяния.

А Уэст, с наслаждением смакуя каждое мгновение, продолжал подливать масло в огонь. Глаза у него заблестели, бурозубая ухмылка растянулась во все лицо.

– Вы поэтому пристрастились к опиуму? – спросил он. – Я заметил, как вы смотрели на трубку там, в лазарете. Такой взгляд бывает только у тех, кто жить не может без опиума – ну или, скажем, положил глаз на пятнадцатилетнюю красоточку...

И тут узда во мне лопнула; меня будто подбросило со стула на ноги, а ладонь сама собой ударила об стол, да так, что зазвенели тарелки и приборы. Кают-компания замерла, все взгляды устремились в мою сторону. Умом я понимал, что дал волю чувствам и что надо бы взять себя в руки, но голос рассудка начисто заглушало гневом.

– Думаю, нам стоит подняться на палубу, Уэст. Размяться, – дрожащим голосом произнес я. – Моя шпага у меня в каюте. Если вы не позаботились прихватить свою, уверен, кто-нибудь из присутствующих с радостью вам одолжит.

Уэст промолчал, лишь нервно сглотнул.

– Или, может, вы предпочитаете пистолеты? Что ж, как будет угодно, – продолжил я. – Язык проглотил, крыса помойная? Выбирай: драться или стреляться, – и пойдем на воздух.

Меня всего трясло от ярости. Каждый короткий вздох обжигал горло и губы. Возможно, я перегнул палку, да и плевать: либо эта мразь Уэст извинится передо мной, либо одного из нас сегодня похоронят в море.

Его глазки судорожно метались по кают-компании, но ни в ком не находили поддержки: лица офицеров оставались безучастными. Уэст понял, что никто за него не заступится, что все будут просто стоять и смотреть, как я протыкаю его шпагой за нанесенные оскорбления. Лицо негодяя приняло выражение ребенка, которому не терпится скрыться с глаз долой, пока не началась порка.

Наконец он обмяк и вскинул вверх руки.

– Прошу прощения, доктор, если вдруг обидел. Видать, вино ударило в голову и развязало язык. Я вовсе не желал вас оскорбить.

Вот угорь. Ох, если бы он не отступил!.. Всего одно резкое слово, и у меня был бы повод ненадолго заткнуть внутренних бесов, выбивая дух из этого конченого мерзавца.

Однако в душе он был трус, а потому, почуяв, что не на того напал, поспешил убраться в свою нору.

– Ладно, забудем, – сказал я, хотя мы оба знали, что такое не забывают. И не прощают.

12

После ужина Джек вернулся со мной в лазарет, чтобы я еще раз осмотрел его кисть и сменил повязку. Перед уходом из кают-компании он сгреб немного еды на тарелку и взял с собой.

– Нужно угостить Цзя-ин, пусть поест, – сказал он.

– Правильно, Джек. Очень заботливо с твоей стороны. Уверен, она оценит.

Я было хотел напомнить юноше, что Цзя-ин не только наша гостья, но и пленница, однако решил, что немного сострадания не повредит. В конце концов, она до сих пор ничем нашего доверия не обманула. Да и мне хотелось немного отвлечься от вспышки ярости за ужином.

Для Цзя-ин угощение стало полнейшей неожиданностью. До сих пор она перебивалась той жуткой кашей, которую приносил в лазарет фельдшер; теперь же перед ней лежали и галеты, и мясо, и прочие яства, каких она, наверное, за годы жизни среди пиратов и в глаза не видывала.

– Это тебе, – сказал Джек, протягивая тарелку, и добавил, когда китаянка стала отнекиваться: – Серьезно. Это тебе.

– Се-се, – коротко кивнула Цзя-ин.

– Щие... ще?

– Она говорит «спасибо», – перевел я.

– А!.. Не за что, – произнес юноша по-английски громко и раздельно, как будто от этого его слова становились понятнее.

– Он выпил много вина, – объяснил я девушке по-кантонски.

Она кротко, но при этом мило улыбнулась. Непроницаемая, не поддающаяся толкованию маска на мгновение спала с ее лица, и я увидел перед собой обычного человека, который просто хочет жить.

– Скажи братику, что он хороший и добрый мальчик.

– Цзя-ин говорит, что тронута твоей заботой, – перевел я Джеку.

Называть его «братиком» я не стал; юноша мог бы счесть это дружеское обращение чересчур фамильярным, а то и вовсе обидным. В тринадцать лет особенно хочется, чтобы окружающие воспринимали тебя как взрослого.

Джек оглянулся на Цзя-ин и спросил, понизив голос:

– Как вы думаете, она правда пиратка?

– Не знаю, – пожал плечами я. – Ладно, садись. Нужно поменять повязку.

– А что там на самом деле? – спросил он, пока я снимал последний слой бинта. Тот немного прилип к ране, так что пришлось отдирать, и Джек поморщился.

– Ты о чем?

– Ну, когда мистер Уэст сказал...

Я хмыкнул.

– Мой тебе совет: старайся поменьше слушать, что говорит мистер Уэст, или хотя бы сразу выкидывай из головы. Как я.

– Я лишь хотел уточнить про Декарта. Это ведь какой-то философ, да?

Мне припомнилось, что подготовку гардемаринов составляют только знания, имеющие пользу для будущих морских офицеров.

– Да, его звали Рене Декарт. Он жил... лет двести назад, кажется.

– Вот, и вы поправили мистера Уэста. Он сказал, мол, «я мыслю, следовательно, я существую» значит, что чем больше мы думаем, тем мы лучше. Как раса.

– Да, это было его истолкование.

– И оно неправильное?

– Совершенно.

– А что же тогда означает это «когито эрго сум»?

Я помолчал, сосредоточившись на перевязке.

– Декарта, как и многих философов, занимала природа вещей. Что такое наш мир? Можно ли считать реальным то, что мы воспринимаем, например, глазами и ушами?

– А разве нельзя?

– Понимаешь, Джек, наши органы чувств несовершенны. Они постоянно нас обманывают, вводят в заблуждение. Нам кажется, будто мы краем глаза уловили какое-то движение, оборачиваемся, а там ничего нет. Мы неправильно толкуем звуки или вовсе не замечаем их, потому что отвлеклись. То же самое и с нашими мыслями.

Прежде чем продолжить, я затянул бинт потуже.

– Возьмем, к примеру, сны. Пока ты спишь, тебе все кажется реальным. Ты видишь образы, слышишь звуки, ощущаешь на себе дуновение ветра, прикосновение волн и прочее... Вот только это лишь порождение сознания. Ничего настоящего.

– Потом ты ведь просыпаешься, – сказал Джек, – и возвращаешься в реальный мир.

– Верно. Но что, если все вокруг, – я взмахнул рукой, – на самом деле сон? Откуда тебе знать, что ты не спишь прямо сейчас?

Именно этим вопросом и задался Декарт. Он предположил, будто есть некий злокозненный и коварный дух, который пленил его, создав иллюзорный мир – настолько идеальный, что нет никакой возможности отличить его от настоящего. Как же в таком случае понять, что есть на самом деле, а что лишь иллюзия, сотворенная злым гением?

И в итоге он пришел к мысли, которую невозможно отрицать, а значит, она непременно должна быть правдивой.

– «Когито эрго сум»?

– Именно, – сказал я. – «Я мыслю, следовательно, я существую». Иными словами, если я, Эдвард Пирс, могу размышлять о своем существовании, то я однозначно существую, потому что в обратном случае я бы не мог об этом размышлять.

Джек задумчиво нахмурил брови.

– И все?

– Можно ли с уверенностью сказать, что мы с тобой и правда сидим сейчас здесь? Если нельзя доверять чувствам, нельзя доверять мыслям, то откуда нам знать, действительно ли мы живые существа, заключенные в бренную оболочку, или это все плод нашего воображения?

Прислушайся к себе. Сейчас кисть причиняет тебе боль, но когда ты принял лауданум, боль исчезла. Боль – это ощущение, порожденное сознанием, а им можно управлять. Непоколебимость сознания – иллюзия. В самом начале, когда действие наркотика было сильнее всего, ты ведь стал мыслить и чувствовать иначе? Испытал расслабление и покой?

– Да, мне стало невероятно легко, – подтвердил он. – Исчезли все тревоги и заботы – ну, почти исчезли.

– Однако в действительности все осталось как было. Изменилось только твое восприятие, – сказал я. – Сознание – лишь одна из множества функций нашего организма. И хотя понимание их продвигается семимильными шагами, знаем мы по-прежнему очень и очень мало. Нас мучают все те же вопросы, которые преследовали человека с начала времен. Что есть «я»? Что такое жизнь? Что происходит с нами после смерти?

Джек немного помолчал, а затем спросил:

– А они – ну, китайцы – правда убили вашу дочь?

Я тихо вздохнул. И Джек туда же. Впрочем, отпираться я не стал: Уэст все равно разбередил эту рану за ужином.

– Ее звали Мэйлин, и да, китайцы ее убили.

– За что?

Я, может, и ответил бы, но чувства, которые я так долго держал в себе, настолько меня захлестнули, что пришлось снова запрятать их поглубже и запереть на замок.

– Давай не будем об этом, Джек? – попросил я. – Воспоминания очень тяжелые, и даже разговор о них заставляет меня переживать случившееся, словно в первый раз.

– Простите... – сказал он. – Вы их ненавидите?

– Кого? Китайцев?

– Да.

Я на мгновение задумался.

– Не знаю... Трудно сказать, что я испытываю по отношению к ним.

– Здесь все очень странно. Такое ощущение, будто очутился в другом мире.

– Да уж. Помню, как я впервые попал в Китайскую станцию. Вот уж и правда другой мир. Женщины в шелковых платьях с вычурной вышивкой, мужчины с наполовину бритыми головами и длинными косичками, мандарины, чей костюм вплоть до пуговиц определяется рангом. Чуждо звучащая речь. Даже сам воздух как будто с иной планеты... и, конечно, жара – тяжелая, удушающая. Одним словом, невыносимая. Самый жаркий лондонский день в Гонконге посчитали бы самым холодным.

– Тем не менее вы остались, – заметил Джек. – Продолжили служить в Китайской станции даже после войны.

– В этой части света можно встретить немало чудес, но также немало и ужасов. Китайцы порой жестоки и безжалостны – вероятно, потому, что нужно держать в узде столько душ. Население здесь огромное, и чтобы поддерживать строгий порядок... С другой стороны, мы, британцы, заставляем детей трудиться в угольных шахтах по шестнадцать часов кряду за гроши. Это ли не жестокость?

– В парламенте сейчас обсуждают закон, ограничивающий детский труд, – сказал Джек. – Мне папа говорил перед моим отъездом.

«Да уж, вовремя спохватились», – подумал я, глядя на его забинтованную культю.

– Ну хорошо, теперь иди к себе. – Я протянул Джеку меч-цзянь, подаренный сержантом Бэнксом: – Вот, не забудь. Остальным гардемаринам будет любопытно посмотреть и расспросить тебя о твоем приключении.

– Пусть, наверное, полежит здесь, доктор. Не знаю, куда его девать.

– Как хочешь.

Джек ушел, а я остался сидеть за столом. Цзя-ин рядом доедала принесенное нами угощение.

– Ты его дядя, – сказала она.

По-китайски это слово не обозначало кровного родственника. Так называли близкого взрослого товарища, который был для тебя кем-то вроде дяди.

«Шу-шу». Мэйлин тоже ко мне так обращалась.

То, как Цзя-ин произнесла это; то, как она выглядела в шелковом платье и халате вроде тех, которые носила Мэйлин... Во мне что-то надломилось. Цзя-ин гораздо старше, чем была Мэйлин, когда ее убили, да и внешне совсем на нее не похожа, однако я все равно не мог отделаться от мысли, будто это моя приемная дочь сидит рядом со мной, ест и называет меня «дядей». Мне срочно нужно было уйти.

Подхватив скрипку, я вышел из лазарета и направился на верхнюю палубу, чтобы вдохнуть свежего воздуха и прогнать из головы болезненные воспоминания.

13

Я пошел наверх искать уединения. Увы, на военном судне это зачастую недостижимая роскошь. Едва я ощутил на лице освежающий ночной ветерок, как чуть не врезался в матроса, который нес караул у люка, ведущего в корабельные недра.

Он стоял ко мне спиной, держась одной рукой за бортовой поручень и слегка покачиваясь взад-вперед, будто другой рукой пилил что-то невидимое. Солнце давно село, и лишь приблизившись почти вплотную, я разглядел в сумраке голый зад и спущенные до колен штаны.

Я вздохнул.

– Мистер Купер!..

Матрос испуганно вздрогнул и развернулся, его штаны свалились к щиколоткам. Все на корабле знали о пристрастии Купера к онанизму, особенно во время караула, и сегодняшняя ночь для него исключением не стала.

Он стоял, по-дурацки вытянувшись в струнку, его половое орудие также стояло навытяжку, устремленное на меня, будто косо приделанный штык. Ладонь, которой Купер себя ублажал, застыла у лба в испуганном приветствии.

– Бога ради, матрос, сначала штаны натяните, потом салютуйте! – сказал я.

Трудно было злиться на него всерьез. Среди многосотенного экипажа негде побыть наедине с собой, а к долгим морским походам Купер был явно неприспособлен.

Выглядел он довольно жалко, и на борт «Чарджера» попал буквально перед самым отплытием. Морской профессии он не имел – вероятно, спасался от каких-нибудь денежных затруднений. В Королевском флоте таких было немало. Людей, чтобы полностью укомплектовать корабль, вечно не хватало, вот и брали всех, кто подворачивался под руку.

Однако офицерский долг требовал добиваться дисциплины даже от таких людей, раз уж те попали на военный корабль, а значит, ночное рукоблудие следовало пресечь.

– Вы должны стоять на карауле... – сказал я, дождавшись, когда Купер наденет штаны, и кивнул на топорщащийся впереди детородный член: – ...а не караулить, пока у вас стоит.

– Прошу прощения, с-сэр... Я... Я лишь...

Понятно, о чем он думал: донесу ли я и высекут ли его? Да, от раздражения я подумывал так поступить, но все же счел плеть уж слишком суровым наказанием за порочное сладострастие.

– Нет, я не стану сообщать капитану, – сказал я, предвосхищая вопрос. – Однако впредь вам следует научиться... сдерживать ваши порывы.

– Есть, сэр! – ободрился он. – Буду стараться, сэр! Благодарю, сэр!

– Хорошо, мистер Купер, а теперь отправляйтесь куда-нибудь в другое место.

– Так точно, сэр! Уже иду, сэр!

Он поспешил перебраться в другую часть палубы, даже не подумав, что́ ему грозит за оставление вахты, – так его, видимо, воодушевило освобождение от наказания. Несколько минут я простоял в тишине, наслаждаясь морским воздухом, пока черт меня не дернул поднять глаза к небу.

Оттуда на корабль взирала все та же странная комета. Меня пробрал озноб от ощущения, будто размытое белое пятно – это глаз гигантского невидимого существа, с хищным аппетитом разглядывающего «Чарджер»... и всю Землю целиком.

От нехороших мыслей меня отвлек голос капитана Андерсона:

– А где мистер Купер? Разве он не должен нести здесь караул?

В руке у капитана был почти до краев полный бокал вина. Да, имел он такую слабость: сколько я знал Майлза, он мог опорожнить бутылку быстрее, чем иной натягивал носки.

Впрочем, не мне его осуждать, ведь я сам до недавних пор месяцами не расставался с опиумной трубкой.

– Я попросил его удалиться.

– Он опять... мм... за свое?

– Вы знаете?

Майлз засмеялся.

– На корабле все знают про Купера и про то, чем он развлекается во время караула.

– Вам не приходило в голову его высечь?

– Если бы я был уверен, что тем отважу его от пагубных пристрастий, то лично взял бы в руки плеть. Увы, с этой тягой ничего не поделать, секи не секи. – Капитан приложился к бокалу. – А в остальном матрос он дельный – для человека, который ни разу в море не бывал. Иногда можно и махнуть рукой на то, в чем все равно не преуспеешь... Сигару?

Я молча отказался. Капитан зажег спичку, не спеша раскурил сигару, после чего подул на тлеющий кончик.

– А может быть, я старею, становлюсь чувствительным. Когда началась Китайская война, я служил на флоте пятнадцать лет. Пятнадцать лет, и всё в лейтенантах. Пропустил Наполеона и войну с Америкой. Ни одного настоящего сражения – вплоть до попадания в Китайскую станцию, где мы с вами познакомились. Теперь уже тридцать лет...

Он устремил задумчивый взгляд на море, видимо, представляя свою несостоявшуюся жизнь. Дурное занятие. Я знал это не понаслышке, а потому решил немедля перевести разговор в иное русло.

– Капитан, прошу извинить мое поведение за столом. Это было непозволительно.

– Вы про Уэста? Чертов слизняк, не берите в голову, – отмахнулся капитан Андерсон. – Все это знают, даже он сам. Пока с его присутствием придется мириться.

– Многовато с чем приходится мириться, не находите? – заметил я.

– Например?

– Например, подставлять детей под пушки во имя короны и отечества.

– Вас беспокоит судьба юного мистера Перхема, – произнес он. – Знаете, я сам был немногим старше, когда попал на службу. Вы зря даете ему раскисать. Ему нужно быть при деле, пусть долг отвлекает от страданий.

– Из тех же соображений вы исходили, когда вытаскивали меня из опиумного притона?

Капитан не сводил глаз с моря.

– У всех нас есть демоны, от которых нужно отвлечься. Долг – не самое плохое средство.

Он выпрямился и снова подул на кончик сигары. Вместе со сменой позы переменилась и тема разговора.

– Кстати, о долге, – сказал Майлз. – Ваша «гостья», Цзя-ин... Как предлагаете с ней поступить?

– Вы наверняка понимаете, что меньше всего мне хотелось бы увидеть китаянку в петле.

– Господи, Эдвард!.. – виновато воскликнул капитан, будто ненароком разбил мою любимую вазу. – Что за бестактность с моей стороны. Конечно, конечно, как я мог забыть... Простите. Это все вино. Вы знаете мою слабость.

Я отмахнулся, пытаясь этим же движением отогнать воспоминания о гибели Мэйлин. Не помогло. На протяжении всего разговора подленький бес в моей голове рисовал мне картины того самого дня: запруженная гонконгская улица, адски нестерпимая жара, цепляющиеся со всех сторон руки.

Усилием воли я вырвался из плена ужасных образов и вновь стал слушать капитана.

– Как думаете, она представляет опасность? – спросил он.

– Полагаю, в первую очередь она – жертва обстоятельств, – сказал я. – Вам не хуже меня известно, какой страшный голод царит в этих краях даже в лучшие времена. А в разгар гражданской войны счет тех, кого нужда толкает на отчаянные поступки, идет на тысячи.

– Это, однако, не оправдывает пиратства.

– Вы прямо как командор Хьюз: закон есть закон... – Я покачал головой. – В общем, не знаю. Не чувствую себя вправе судить других.

– Вы слишком строги к себе, Эдвард, – сказал капитан. – Ваша беда в том, что вы слишком много думаете.

– Эвелин мне говорила то же самое.

Так звали мою жену. Не нужно было произносить ее имя вслух, ворошить еще и эти воспоминания. Увы, я ничего не мог с собой поделать: за ужином прорвались все плотины, и боль хлынула нескончаемым потоком.

– Я по-прежнему думаю о ней. Каждую минуту, – проговорил я. – При том что с ее смерти прошло больше времени, чем мы прожили вместе. Гораздо больше. И о сыне тоже... Казалось бы, пора уже оправиться от этой утраты, но нет.

– Узы, связывающие мужа с женой, как и отца с сыном, не измерить часами и минутами, – сказал капитан Андерсон.

– Когда они умерли, я не успел дать ему имя. Мы так и не придумали, как назовем ребенка, и я решил, что похоронить его безымянным будет легче. А потом я увидел сына и не смог удержаться. Эти крошечные ручки и ножки, такие прекрасные и такие неподвижные... Я назвал его Джонатан. Джонатан Пирс.

К глазам подступила влага, и я поспешил ее сморгнуть.

– Я пытался, изо всех сил пытался отстраниться. Пытался смотреть на них, как на трупы – вроде тех, что вскрывал во время обучения. Как на часовые механизмы, сломанные и бесполезные. Ведь в таком случае они больше не смысл моей жизни, а всего лишь вещи, которые не жалко выбросить.

У меня не получилось. Нечем было заполнить пустоту на месте вырванного сердца. Ничто не помогало. Воспоминания о них травили душу и омрачали каждое мгновение моей жизни в Лондоне.

Я жил в «нашей» квартире, сидел за «нашим» столом. Здесь же стоял стул Эвелин, а рядом – стульчик, который предназначался малышу Джонатану. За углом была «наша» лавка, и каждая полка там несла отпечаток какой-нибудь нашей с женой беседы.

Я думал спалить квартиру, чтобы похоронить воспоминания, но какая разница, если ими пронизан весь город? Не было улицы, по которой бы мы не прошлись, держась за руки и посмеиваясь какой-то общей шутке. Куда бы я ни направился, везде меня преследовал ее призрак, поселившийся в темных уголках сознания.

Капитан тяжело вздохнул.

– У меня нет слов. Я просто не могу представить, каково потерять в один день и жену, и ребенка.

– Вас не удивляло, почему во время войны я то и дело вызывался в абордажную команду? – поинтересовался я. – Зачем это простому флотскому хирургу? Затем, чтобы забыть. Посреди дыма, грохота и хаоса я мог наконец не вспоминать их лица и просто... жить.

Капитан Андерсон сделал очередной глоток вина и снова раздул сигару. Это давало ему время обдумать следующие слова.

– Признаться, я считал, что это просто ваш конек, – сказал он. – Помню, вы одерживали верх в каждом поединке на корабле, и наш каптенармус... Как бишь его звали? А, неважно... Он в конечном счете запретил вам участвовать в тренировках, потому что вечно проигрывал. Как он багровел! А вся команда хихикала у него за спиной.

Теперь был черед капитана отвлекать меня от мрачных раздумий и воспоминаний, вот только они никуда не уходили. Я смеялся над Купером, что тот не в силах сдержать свои порывы, а сам-то не лучше: который год ношусь с призраками прошлого и никак не могу с ними расстаться.

– Где вы научились так чертовски хорошо фехтовать? – спросил капитан.

– Отцовское влияние, – ответил я. – Он с самого детства прочил меня в военную службу, по своим стопам. Вложил мне в руку тренировочный меч, едва я смог его держать.

– Что ж, даром это не прошло.

Да, пожалуй, тут была доля истины, но в юности я так не считал. Тогда мне казалось, что отец заставляет меня жить не свою жизнь. И я всячески восставал против этой жизни к вящему его разочарованию.

Я избрал стезю хирурга и о военной карьере даже не помышлял. А потом Эвелин с Джонатаном умерли, и мне пришлось-таки взять в руки клинок.

– Как по-вашему, Майлз, – произнес я, – можно ли убежать от прошлого?

– В каком смысле, Эдвард?

Я тяжело вздохнул, собираясь с духом.

– Порой мне кажется, будто я в клетке, будто предыдущие события и поступки оставили в моей жизни глубокую колею, из которой я не могу выйти и по которой обречен следовать бесконечно.

– Вам, Эдвард, нужна цель, как и всем нам, – сказал капитан. – Иначе мы погружаемся в болото и заволакиваемся тиной, гадая при этом, почему наша жизнь – сущее наказание. И если уж искать избавления, то не в отчаянии или потакании слабостям, а в чем-то возвышенном и благородном.

Взять того же мистера Перхема с его увечьем. Уверен, ваша забота о нем исходит из самых благих побуждений, однако ничего хорошего в ней нет. Предоставленный сам себе, юноша только и будет смотреть на искалеченную руку и горевать об утрате. Дайте ему занятие. Дайте ему цель. Пусть служит большому делу – и вы увидите, как горе уйдет, а все мысли устремятся к общей пользе.

Я взвесил его слова.

– Знаете, Майлз, со времен войны вы чертовски поумнели.

– Просто в те годы я больше думал, как бы увернуться от смрадных горшков. – Капитан широко улыбнулся, сжав сигару в зубах. – Ну и слишком налегал на вино, куда без этого. Тогда, на куттере, кстати, – добавил он, – я решил, что вы сбрендили. Вот так бездумно выливать драгоценный винный запас на бинты!

– Нам очень повезло, что вы любили вино и брали его с собой в умопомрачительных количествах, стоило отплыть куда-то более чем на час.

– Уж лучше пить вино, нежели тухлую речную воду. – Капитан кивнул в сторону футляра, лежащего у моих ног: – Гляжу, вы так и не расстаетесь с этой скрипкой. Помню, сидим мы в лодке, жара страшная, помощи ждать долго, в плече зияет рана и неясно, получится спасти руку или нет... Да уж, тогда ваша музыка здорово отвлекала.

Отвлекала. Именно это Майлз пытался проделать со мной теперь: отвлечь от болезненных воспоминаний, чтобы я вернулся в строй, как положено офицеру Королевского флота.

Я подумал об отце, который прошел Наполеоновские войны под началом у Веллингтона. Его бы, вероятно, стошнило, услышь он, как я изливаю чувства перед другим мужчиной – да перед кем угодно. Так и представляю его разочарованное лицо и как он осуждающе качает головой.

Я снова посмотрел на странную бесхвостую комету, которую мы заметили накануне. Она как будто тоже взирала на меня с осуждением. Весь ее вид выражал не холодность даже, а... какое-то едва прикрытое презрение.

Зато капитан Андерсон, напротив, воспринимал звезду в совершенно ином свете.

– Довольно приятное зрелище, не находите?

– По-моему, она стала крупнее, – сказал я.

– Похоже на то, – согласился он. – Что ж, это добрый знак. Возможно, мы настигнем нашу добычу. Возможно, нам повезет, и негодяи, которых мы преследуем, выведут нас на еще более крупное логово. Будет, наконец, «Чарджеру» достойная работа, а потомки запомнят наш подвиг!

Мне же от зловещего взгляда сделалось совсем неуютно; я вдруг ощутил себя ничтожной букашкой. Тело пробрал неприятный зуд, и я, подхватив футляр со скрипкой, направился обратно к люку.

– Что, передумали? Не будете играть? – спросил капитан Андерсон.

– Сегодня – нет.

Я еще раз напоследок оглянулся на комету и капитана, стоящего на палубе под ее взором. Что-то внутри меня взывало предостеречь его, увлечь за собой вниз – туда, где этот хищный глаз его не увидит. Не изберет жертвой.

Странные мысли. Глупые, ребяческие. Ничего не сказав, я поспешил на нижние палубы – подальше от чудовищного взгляда и призраков прошлого.

14

Поспать той ночью мне не удалось.

Да и как уснуть, когда перед глазами без конца мелькают лица тех, кого я потерял. И невинные вопросы Джека, и вовсе не невинные намеки Уэста, и даже беседа с капитаном – все это лишь еще сильнее бередило ту боль, которую я так старательно зарывал глубоко в душе.

Не находя себе места, я какое-то время бродил по палубам. Из темноты доносились тяжелые шаги Мак-Дугала. Каптенармус, как всегда ворча вполголоса и размахивая колотушкой, выискивал тех, кому хватает глупости бодрствовать после отбоя.

Укрыться от него, впрочем, было проще простого. Поскольку обязанности судового врача включали проверку вентиляции, мне приходилось заползать в самые укромные уголки. И пускай я прослужил на «Чарджере» всего ничего, зато знал судно, вероятно, намного лучше каптенармуса.

Наконец бесцельные блуждания привели меня в трюм. Я мог бы сказать, что искал там покоя, но это была бы неправда. Будь мне нужен покой, я бы удалился к себе в каюту. А в трюме лежало то, в чем я нуждался на самом деле.

Опиум.

Вот он, в бесчисленных сундуках и ящиках; в голове не укладывается, сколько его тут. Для одной дозы достаточно комочка размером с горошину – здесь же груза на сотни фунтов.

Не будь один ящик уже вскрыт, я бы, вероятно, и не польстился. Прочная дощатая крышка вполне могла стать достаточной преградой между мной и моей неистребленной привязанностью.

Однако ящик стоял открытый, и даже мешок, в котором лежали свертки с наркотиком, тоже был взрезан. Кто-то тут побывал и прихватил небольшой запас опиума для личного пользования.

А чем я хуже? Что мешает мне поступить так же? Разок покурю, и довольно. Просто чтобы успокоиться и разогнать призраки любимых, которых уже не вернуть. Чтобы отдохнуть.

Всего один шарик. Больше мне и не надо. Он оказался на удивление легким, почти невесомым. Маленький, черный, смолистый, чуть крупнее грецкого ореха... отвратительный – и в то же время притягательный. Он лежал у меня на ладони, а внутренний голос шептал о вершинах блаженства и покоя, заключенных в неказистой на вид бесформенной массе.

Я не помнил, как ноги принесли меня в лазарет, где Уэст оставил чертовы трубки, которыми хотел одновременно уязвить и соблазнить меня. Я презирал себя за то, что попался на столь простую и пошлую уловку, но не попасться на нее не мог.

Цзя-ин не спала и с любопытством смотрела, как я запираю дверь на засов, а потом затыкаю тряпками щели. Опиумный дым обладает своеобразным запахом, и мне менее всего хотелось привлекать внимание Мак-Дугала или еще кого-нибудь из экипажа.

Законопатив дверь, я взял трубки и присел на койку рядом с Цзя-ин. Одну трубку я положил перед ней, потом достал из кармана шарик опиума.

– Этого хватит нам обоим, – сказал я.

Она поглядела на меня с опаской, явно не понимая, с чего вдруг я посреди ночи принес в лазарет опиум. Впрочем, ее тяга к наркотику была столь велика, что больше ни о чем девушка думать не могла.

Я указал на трубку:

– Ты будешь курить или нет?

– Не откажусь, – ответила она. – Но человек с кустистыми рыжими волосами разозлится.

– Наши дела мистера Мак-Дугала не касаются.

Глаза Цзя-ин подозрительно сощурились.

– Ты хочешь меня разговорить. Чтобы я созналась в каком-нибудь преступлении.

– Мне плевать, будешь ли ты говорить. Я просто хочу покурить, а лазарет – единственное подходящее для этого место. Присоединяться или нет – дело твое.

– Ты хочешь о чем-то забыть? – спросила она, глядя, как я отколупываю крохотный кусочек от смолистой массы.

– Я хочу забыть о многом.

– Ты хоть знаешь, как его курят?

Я коротко рассмеялся.

– Прекрасно знаю. Уж поверь.

– Дай мне, – велела она, забирая у меня из рук и большой комок, и отломанный от него кусочек.

Затем она опытными движениями стала приготовлять трубки. Взяв кусочек опиума, она нагрела его над лампой у меня на столе, потом принялась месить кончиками двух шпилек. Черная крошка стала тягучей, превратилась в золотистые нити, похожие на клей, и Цзя-ин затолкала их в зев одной из трубок.

– Как давно ты куришь? – спросил я.

Я подождал, пока она подготовит трубку себе. Даже наркоману не следует забывать о манерах.

– Начала, когда попала к пиратам, понемногу и нечасто, – ответила она, размягчая шпильками еще один кусочек опиума. – В день, когда вы на нас напали, я выкурила больше обычного, гораздо больше... да и не только я. Мы даже не знали, что идет бой. А потом пришли ваши солдаты, схватили нас и поволокли на палубу. Признаться, это стало неприятным открытием. Я-то считала британцев вежливыми и галантными.

Я не сразу нашелся с ответом.

– Ты что же... пошутила?

– Китайцы тоже понимают юмор, доктор.

– Я знаю. Мэйлин, моя... Она часто подшучивала надо мной. Звала меня «Птичий Клюв» и «Молочный Человек».

– Почему «Молочный Человек»?

– Потому что у меня слишком белая кожа.

Затем мы оба прикурили свои трубки от лампы и легли на бок. Процесс казался таким знакомым, таким естественным; даже не верилось, что еще совсем недавно меня терзали сомнения.

В Китае опиум был излюбленным «социальным» наркотиком. В любом уважающем себя доме гостям после ужина предлагали сделать несколько затяжек: это способствовало общению. На мгновение мне представилось, будто мы с Цзя-ин – два приятеля, ведущие милую непринужденную беседу.

А потом я затянулся в первый раз, и все мои мысли, тревоги и заботы попросту растворились. Откинув голову, я медленно выдохнул дым и вместе с ним то, что сковывало меня, не давая дышать полной грудью. Вокруг будто выросло облако теплого блаженства, а мое сознание упокоилось на перине из мягчайшего хлопка.

– Мэйлин – это твоя жена? – спросила Цзя-ин, тоже выдохнув клуб дыма.

– Моя дочь, – сказал я.

– У тебя дочь китаянка?

– Не родная.

– И где она сейчас?

– Ее убили.

За приятным дурманом боль от этих слов больше не ощущалась. Ничего похожего на разговор с Уэстом: опиум словно выдрал у воспоминаний когти, сделав их совершенно безобидными.

– Я искренне соболезную твоей утрате, – сказала Цзя-ин. – Кто ее убил?

– Это был не один человек, а толпа. Бесчинствующая толпа.

– Что произошло?

Наконец мои чувства достаточно утихли, чтобы я мог спокойно рассказать о событиях того дня. Порой гораздо легче изливать душу незнакомцу, которому нет никакого дела до твоих секретов.

– Мы жили в Гонконге, – начал я. – Я служил при адмиралтействе и, будучи одним из немногих англичан, владевших кантонским и пекинским, собирал сведения о пиратской деятельности на просторах Южно-Китайского моря.

Пока я говорил, Цзя-ин приготовляла вторую порцию опиума.

– Однажды мы шли по улице – просто так, без какой-либо цели, прогуливались мимо лавочек. Жара была невыносимо ужасная, даже для Гонконга.

Толпа возникла буквально из ниоткуда. Видимо, собиралась постепенно, кучками. Помню, я разговорился про вино с хозяином лавки, где обслуживали иностранцев, и вдруг заметил, что вокруг нас давка.

– Это были китайцы? – спросила она.

– Да.

– Чего они хотели?

– Не знаю. Я так и не понял. Они почему-то были злы: кричали что-то и грозили нам кулаками. Мэйлин крепко вцепилась в мою руку. До сих пор чувствую на себе хватку ее пальчиков.

– А потом они напали...

– Не знаю, что послужило сигналом, – сказал я. – Нас сдавливали и толкали, как будто идешь по грудь в бурном потоке. Я пытался удержать Мэйлин, но толпа все-таки выхватила ее. Потом что-то ударило меня сзади по затылку. В ушах зазвенело, и я чуть не упал.

От страха я пришел в бешенство, стал кричать на всех вокруг, пихать их. Меня окружал лес озлобленных лиц и сжатых кулаков. Я не понимал, что мне говорят. У одного мужчины рядом со мной была лопата. Я схватил ее, выкрутил у него из рук и стал размахивать ею, вопя, как умалишенный, мол, разойдитесь, дайте мне воздуха.

И все это время я без конца выкрикивал ее имя: «Мэйлин! Мэйлин!..» Я ее не видел. Она пропала в море искаженных гневом лиц.

– И что ты сделал? – спросила Цзя-ин, подавая мне заново заправленную трубку.

– Орудуя лопатой, я кинулся прямо на толпу, пробивая себе путь. Народ расступался, но лишь ненамного; потом стена злобных лиц смыкалась вновь. Я продолжал кидаться на них, пытаясь разглядеть, куда делась Мэйлин... Она как сквозь землю провалилась.

– Ее уволокли?

Я кивнул.

– Вероятно. Пока я приходил в себя.

– И что было дальше?

– Толпа снова обступила меня, однако неподалеку грянул выстрел, и это напугало народ. Люди стали расходиться, и я увидел торговца вином: он стоял у дверей своей лавки с дымящимся мушкетом в руках.

Я все спрашивал у него: «Где Мэйлин? Где Мэйлин?» Торговец не знал. Он хотел было завести меня в лавку – ударом мне разбили голову в кровь, – но я оттолкнул его и стал бегать по улицам, выкрикивая имя дочери.

– Ты отыскал ее? – спросила Цзя-ин.

– Не сразу. Я бегал и бегал кругами. Улицы опустели, толпа расползлась, словно ее и не было. Я, как безумный, носился туда-сюда, залезал в каждый закоулок, но всё без толку. Наконец я завернул за угол... и увидел ее там.

Я зажмурился, пытаясь прогнать вставший перед глазами образ. Пришлось глубоко затянуться, чтобы взять себя в руки.

– Ее... вздернули на столбе. Накинули на шею петлю, как преступнице. Я подбежал к ней, подхватил за ноги, чтобы удержать, хотя в душе уже понимал, что она мертва. Ее глаза, не мигая, смотрели на меня с осуждением. За то, что я не смог ее уберечь.

– Сколько ей было лет? – спросила Цзя-ин.

– Пятнадцать. На нее повесили табличку с надписью «Варварская подстилка».

– Они подумали, что она твоя любовница.

– Пятнадцатилетняя девочка?

Цзя-ин пожала плечами.

– Родители продают дочерей в наложницы богатым мужчинам и в более юном возрасте.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы это переварить, а затем я продолжил:

– Ты спрашивала, кто убил ее. Их были сотни, сотни... Не знаю, что заставило всех этих людей напасть на нас в тот день. Я так и не смог выяснить, натравил ли их кто-то, и если да, то кто. Было расследование... только это же Гонконг. Никто, естественно, ничего не видел и ничего не слышал.

– И тогда ты пристрастился к трубке? – спросила Цзя-ин.

Я кивнул.

– Я пошел в Королевский флот, чтобы убежать из Лондона, где умерли моя жена и сын. Она не перенесла родов. Война и служба отвлекали меня от горя. Затем я встретил Мэйлин, и она стала путеводной звездой, осью, скрепляющей мою жизнь воедино.

– А потом ты потерял и ее, – произнесла Цзя-ин не без сочувствия.

– А потом я потерял и ее... Ничто не могло заполнить образовавшуюся пустоту: ни долг, ни честь. Унять боль мог один лишь опиум.

Я слегка потряс головой. Теперь, когда меня наполнял наркотический дурман, освободиться от груза воспоминаний не составляло труда.

– Довольно обо мне, – сказал я. – Расскажи о себе.

Цзя-ин тихонько хмыкнула.

– Мой рассказ тебе будет неинтересен.

– Ну уж нет! «Молочный Человек» только что поведал тебе свои самые мрачные тайны.

– Ладно, – произнесла она, бросив на меня последний настороженный взгляд. – Ты слышал про тайпинов, секту богопоклонников?

– Про повстанцев, с которыми сейчас воюют? Да. Мы даже говорили про них за ужином.

– За ужином... – Цзя-ин фыркнула. – Конечно, для вас это очередная новость, которую можно обсудить. А для меня – жизнь.

– Они пришли в твою деревню?

– Да. Я росла к северу от Кантона. Отец хотел мальчика, а появилась на свет я. И мне приходилось помогать ему в лавке с записями.

– Ты владеешь грамотой?

– Ты удивлен?

– Вовсе нет, – сказал я, хотя на самом деле очень удивился.

– Потом наконец родился мальчик, – продолжила Цзя-ин. – На десять лет младше меня. Родители вложили в него все, что имели, до последнего гроша, лишь бы он сдал экзамены.

– Кэцзюй.

Я знал, что это такое. Китайцы первыми ввели централизованный отбор на чиновничьи должности. Учитывая царившую тогда повсюду бедность, казенная служба могла сделать простолюдина чуть ли не принцем. Однако лишь единицам было под силу сдать суровые экзамены. Кандидатов поддерживали целой деревней в надежде, что тот, став мандарином, будет защищать интересы земляков.

– Каждый вечер я помогала ему готовиться, – рассказывала Цзя-ин. – Мы так много занимались, что, наверное, я и сама смогла бы пройти экзамены.

– Что же помешало?

– Восстание тайпинов.

В этом крылась горькая ирония, поскольку предводитель повстанцев основал свою христианскую секту именно после того, как провалил экзамены. Не снеся неудачи, он двинулся рассудком, и ему привиделось, будто Бог нарек его младшим братом Иисуса.

– Придя в твой дом, тайпины не спрашивают, хочешь ты быть с ними или нет, – сказала Цзя-ин. – Ты либо присоединяешься, либо умираешь.

– И они забрали твоего брата.

Она кивнула и, прежде чем продолжить, затянулась еще раз.

– Они уволокли его, заставили вступить в их армию. Он был немногим старше твоего Джека. Когда родители попытались вмешаться...

Теперь уже ей нужно было бороться с эмоциями. Глубоко вдохнув, Цзя-ин позволила опиуму прочистить голову.

– Тайпины их убили. Насадили на копья. Я побежала прочь, но за спиной слышала мамины вопли. Я не понимала, что делаю, просто убежала в чем была. Я шла куда глаза глядят, пока не сбила ноги в кровь. Пряталась ото всех. Пила воду из луж. Спала на земле, просыпалась вся в муравьях. Пока добралась до побережья, настолько оголодала, что стала питаться травой.

– Какой ужас, – произнес я.

Она лишь горько усмехнулась.

– Не советую пробовать. На вкус совсем не пак-чой^[7]... В общем, на побережье я увидела чужаков. Что ж, думаю, они хотя бы точно не тайпины. Я вышла из укрытия, надеясь выпросить немного еды. Это оказались контрабандисты, промышлявшие опиумом.

– И они тебя спасли?

– Если это можно назвать спасением... Им был нужен кто-то, кто владеет китайской грамотой. Я хотела убраться подальше от тайпинов. Мы нашли общий язык.

– Уэст был среди них?

– Нет... – Цзя-ин наморщила лоб, затем помотала головой. – Нет, его я прежде не видела... Контрабандисты потом занялись пиратством. Мне не хотелось снова голодать и скитаться в одиночестве, чтобы меня изнасиловали и убили, так что я осталась.

Я часто о нем вспоминаю. О брате. Жив он или мертв?.. Вчера, когда вы влезли на наш корабль, я увидела твоего мальчика – Джека – и на мгновение подумала, что это он. Глупость, конечно. Глупость. Они совсем не похожи. У вас, чужаков, кожа как молоко. Как молоко, хмм...

Она улыбнулась, сонно глядя на меня полуприкрытыми глазами.

– Молочный Человек!.. И как там еще? Птичий Клюв? У тебя и правда большой нос.

– Не такой уж и большой.

– Поверь, в этой части света – большой.

– Ты поэтому предупредила меня и Джека о взрыве? Он напомнил тебе брата?

Цзя-ин перевернулась на спину.

– Сперва я и правда приняла его за брата, но и потом, когда поняла, что это не он... чувства никуда не делись. Мне не хотелось, чтобы он пострадал.

– А я?

– Ты? О, тебя мне было совсем не жалко... Птичий Клюв.

– Ха-ха, очень смешно... Ты говорила, что в тот день, когда мы вас настигли, выкурила больше опиума, чем обычно. Почему?

– Кто-то из наших сказал, что груз очень хорош. Мол, от него удивительные, прекрасные грезы. Мы стали курить, и прямо на корабле перед нами предстали картины рая.

– Рая?

– Ну, я увидела остров. Белый песчаный пляж, прозрачная голубая вода и все мои родные на берегу.

– Такого не может быть, – сказал я. – Опиум галлюцинации не вызывает. Странные сны – допустим, но...

– Знаю. Ничего подобного раньше не было. Обычно опиум просто помогал прогнать боль и безысходность, однако теперь он как будто показывал наши самые сокровенные желания. Наяву, прямо на корабле. И чем больше мы курили, тем быстрее приходили эти видения, а с ними... Нет, не могу подобрать слов. Я ничего такого не чувствовала многие годы. А возможно, и никогда. Передо мной являлись мои родные – все живые и здоровые, даже более здоровые, чем прежде. Мы всегда жили очень бедно, а теперь они выглядели сытыми, довольными, богатыми – и такими настоящими!.. Поэтому я продолжала курить, чтобы продлить этот сон. И может быть, навсегда в нем остаться.

Цзя-ин задумчиво повертела в руках потухшую трубку.

– Жизнь порой ужасно тяжела. Постоянная борьба. Постоянная боль. Постоянные страдания. Мир вокруг темный, жестокий и безразличный. Я лишь хотела пускай немного, но побыть в лучшем месте. Почувствовать себя счастливой и порадоваться. Забыть про страх, злобу, голод и ненависть. За время, проведенное с пиратами, я совершила много плохого. Много того, чего стыжусь. Того, от чего ищу спасения в опиуме. Сначала я делала это, чтобы выжить, затем... потому что так делали все, наверное. Или потому, что мне уже стало все равно. Не знаю. Не знаю...

Я больше не мог видеть в ней преступницу. Нет, это просто очередная заблудшая душа, затянутая в водоворот истории. Еще один человек, застрявший в колее собственного прошлого. И можно ли винить ее только за то, как она распорядилась плохим раскладом, что сдала ей жизнь?

На этом наш разговор закончился. То ли потому, что мы выкурили достаточно, чтобы впасть в ступор, то ли потому, что сказать больше было нечего.

Через какое-то время опиумная нега окутала меня целиком, будто теплая ванна. Я тонул в ней, тонул, пока не задремал. Во сне мне явилась моя жена Эвелин.

Она была все так же молода и прекрасна, как и в день нашего знакомства, с той же застенчивой улыбкой, которая сводила меня с ума. Я поднялся ей навстречу, и лазарет исчез. Мы стояли под солнцем на берегу острова, а у наших ног плескалась прозрачная голубая вода.

Эвелин скользнула в мои объятья, и я крепко обхватил прижавшийся ко мне тонкий стан, чувствуя, что мои руки вот-вот растают. Всколыхнулись давно забытые ощущения. Аромат ее волос. Легкое дыхание, щекочущее ухо. Податливое прикосновение грудей.

Следом пробудились и другие чувства, уже плотского толка. Я так давно не касался женщины, что полагал огонь полового влечения безвозвратно потухшим, обратившимся холодной золой. И тем удивительнее была готовность, с которой он вновь разгорелся. Эвелин прижалась ко мне губами, и естество мое наполнилось упругой, почти болезненной твердостью. Оно уперлось в ее тело, но Эвелин не отдалилась, а наоборот, прижалась крепче, и в тот миг я желал лишь одного – вновь оказаться внутри нее.

Моя ладонь легла ей на грудь.

– Возьми меня, – прошептала Эвелин. – Прямо здесь и сейчас.

Я вдруг насторожился, каким-то краешком сознания поняв, что эти слова прозвучали не на английском.

А на кантонском.

Я отстранился, и морок тут же пропал. Оказывается, я вовсе не дремал, а испытывал приступ сомнамбулизма или некоего помрачения сознания. Все это время я был не на песчаном пляже, а в лазарете «Чарджера», и вместо Эвелин сжимал в объятьях Цзя-ин.

Ее пальцы держали мой член, мои – ее грудь, и стоило нам обоим прийти в себя, как наши руки отдернулись, словно от раскаленной печи. Я отпрянул прочь, стыдливо отворачиваясь, чтобы прикрыть свое телесное возбуждение.

По испугу и смятению в глазах Цзя-ин я понял, что положение застало ее врасплох не меньше моего. Она забилась в дальний угол лазарета, затравленно озираясь, будто не вполне понимала, где находится.

Я в спешке попятился, запнулся и чуть не упал, потом развернулся, выскочил в дверь и захлопнул ее за собой, одновременно прогоняя из головы память о том, что совсем недавно видел и делал.

15

Сколько бы трубок я ни выкурил, находясь в плену своей пагубной страсти, такого со мной никогда прежде не бывало. Ни разу мне наяву не являлись грезы, где один человек представал бы в облике другого. И не было ни одного сна или галлюцинации эротического содержания... Опиум обычно подавляет плотские позывы.

Теперь меня переполнял стыд в смешении с раскаянием и чувством вины за то, что я вновь поддался соблазну. Хотелось лишь одного: достичь своей каюты и проспаться, чтобы остатки опиумного дурмана, из-за которого я столь глупо себя повел, выветрились из организма.

Уже давно был дан отбой, и жилая палуба превратилась в непроглядно-черную пещеру. Крохотная полоска света, пробивавшаяся из щели в двери лазарета, помогла мне сориентироваться, а дальше я шел уже на ощупь. Моя каюта располагалась на противоположном конце судна.

Мысли кружились, будто в водовороте. Я думал, что провалился в сон, однако он оказался реальнее, чем все сны, виденные мной до этого. Сны подвижны и не подчиняются логике; проснувшись, ты понимаешь, что образы были бессвязны и сменяли друг друга прихотливо извивающимся потоком.

Здесь же я испытал нечто совсем иное. Все ощущалось по-настоящему, только человек передо мной и его слова на самом деле не были реальными.

Значит, это не сон, а галлюцинация.

И хоть морок рассеялся, окончательно он не прошел. Спешно пробираясь через жилую палубу к кают-компании, в тусклом свете я различал смутные очертания матросов, лежащих в гамаках по обе стороны от меня. Некоторые поднимались мне навстречу и провожали взглядом, а их бледные лица напоминали искаженные демонические маски.

Нет. Нет, этого быть не может. Света слишком мало, чтобы рассмотреть такие подробности, а значит, это снова галлюцинации. Вот только когда они вставали и шипели, будто ядовитые змеи, обнажая длинные клыки, мне так не казалось.

И я бежал от них, ударяясь коленями и локтями о деревянные углы, продираясь сквозь темноту прочь от лазарета, дверь в который теперь будто источала яркое свечение. Я слышал, как голос оттуда зовет меня по имени. Это Эвелин просила меня вернуться, недоумевая, почему я ушел, и умоляла прийти в ее теплые, мягкие объятья.

Сердце мое неистово колотилось. Дверь в лазарет заливало светом, тогда как прочая часть палубы погружалась в непроглядную тьму. Шаря руками перед собой, я нащупывал дорогу в густой черноте и зажмуривал глаза, чтобы не видеть лживого золотого сияния за спиной.

Я слепо тыкался, казалось, целую вечность, прежде чем решил остановиться и перевести дух. Свет наконец померк, вокруг сгустились тьма и полная тишина. Я ощущал только движение дощатого пола под ногами, который поднимался и опускался, влекомый волнами, а единственным звуком было мое тяжелое дыхание. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

И вдруг послышался шепот. Он исходил из темноты, окружал меня, вился в воздухе, словно струйки дыма, едва слышный и неразличимый.

Невозможно. Не бывает. Опиуму подобное не под силу; он не может так воздействовать на разум. Да, он способен вызвать блаженство, даже обмануть ощущения, но только когда ты спишь или дремлешь, а я в ту минуту определенно бодрствовал.

Напрягши слух, я силился разобрать, что за слова доносятся до меня из темноты... Увы, они звучали за пределами моего восприятия. Казалось, я вот-вот смогу расслышать, что́ голоса хотят мне сказать, но каждый раз понимание ускользало. Это сводило с ума.

Голоса как будто толпились, в чем-то обвиняли, оскорбляли, и мне не оставалось ничего иного, кроме как идти дальше сквозь темноту, сквозь них. Наконец я наткнулся на длинный обеденный стол кают-компании. На нем стояла свеча, а рядом лежал коробок спичек. Я достал одну из них и зажег, понимая, что мне несдобровать, если меня застанут после отбоя.

Вспышка пламени прогнала шепот и вернула реальный мир. Я крепко вцепился в стол, чтобы при свете найти точку опоры для себя и рассудка. Вот она, дверь моей каюты, совсем рядом. В двух шагах. Там я смогу лечь и попытаться забыть возвращение в лапы опиумной трубки, как страшный сон.

Едва я перешагнул порог каюты, как спичка догорела. Я не видел, но чувствовал, опускаясь на кровать, как стены моей личной каморки пять на шесть футов стали смыкаться. В кромешной темноте их давление ощущалось даже еще сильнее; меня словно запихнули в гроб и погребли заживо.

А еще – я слышал дыхание. Чье-то дыхание. Не свое.

Я закрыл глаза и сжал кулаки, силясь отогнать от себя очередное слуховое наваждение. Теперь это был не шепот, нет; кто-то едва слышно дышал, сидя рядом со мной.

Немыслимо. Кроме меня, в моей каюте никого не может быть. Никто просто не проник бы сюда вслед за мной так, чтобы я не заметил его в свете догорающей спички.

Однако кто-то определенно здесь был. Я слышал мерное, будто покачивание волн, дыхание. Медленное. Выжидающее.

Игнорировать его не выходило. Нужно было снова зажечь спичку, чтобы разогнать тьму и вернуть ощущение реальности. Тогда я смогу убедиться, что кроме меня в тесной каморке никого нет, и наконец спокойно засну.

Спичка чиркнула и с шипением разгорелась, выхватывая из темноты лицо человека, сидящего рядом со мной.

Сердце у меня замерло от ужаса и неожиданности. Я отскочил прочь от незваного гостя, насколько позволяло пространство, выронив спичку из пальцев. Та упала на пол, крошечный огонек погас, и все вокруг снова погрузилось в темноту.

– Аккуратнее, юноша.

Я прекрасно знал этот голос, знал это лицо... Невозможно! Я застыл, уставившись туда, где мелькнуло лицо и откуда прозвучал голос, отказываясь верить тому, что видел и что слышал.

– Аккуратнее, – повторил голос. – Так можно и пожар устроить.

Возникла страшная дилемма. С одной стороны – необходимость зажечь еще спичку, чтобы понять, кто сидит передо мной, а с другой – страх того, что я увижу нечто невозможное. Постепенно боязнь неизвестности пересилила, и я дрожащими пальцами извлек из коробка очередную спичку и запалил с ее помощью небольшую лампу, которую держал в каюте.

Человек снова возник из темноты. Он спокойно сидел там же, где и сидел, глядя на меня с легким презрением, как всегда при наших беседах. Мы были почти лицом к лицу, совсем рядом. Словно в моем гробу уже лежал один мертвец.

– К-кто вы? – сиплым шепотом выдавил я из себя.

– Не узнаете собственного отца, юноша?

Я зажмурился и затряс головой.

– Я... У меня галлюцинации. Кто бы вы ни были, прошу, представьтесь, потому что я вижу вместо вас кого-то еще. Назовитесь, иначе я... я...

– Здесь только я.

– Нет, это все мираж. Опиум... В него что-то подмешали. Некое вещество, вызывающее видения.

– Это не так, юноша.

– Вы не можете здесь быть.

– А вы – можете?

В груди стало тяжело, дыхание участилось. Призрак отца сидел совсем рядом, и внутри меня все холодело от мысли, что он протянет руку и коснется моей ноги. Почувствую ли я? Сойду ли тут же с ума? Или уже сошел?

– Посмотрите на себя, юноша, – произнес он и со знакомым неодобрением покачал головой. – Я обучил вас боксу, фехтованию, стрельбе – всему, что должен знать настоящий военный офицер, каким был я сам. И как вы мне отплатили? Сбежали и сделались треклятым костоправом.

Я замотал головой – не для того, чтобы возразить, а чтобы прогнать морок.

Но полный укора взгляд никуда не делся.

– Лишились жены и ребенка, после чего спятили и сбежали снова, пойдя в чертов флот.

Призрак подался ко мне, и я буквально впечатался в стену, чтобы с ним не соприкасаться. Будь это возможно, я бы продавил собой корабельную обшивку и упал в море, лишь бы оказаться подальше.

– У вас есть шанс все исправить, юноша. Один-единственный шанс. Остров.

В бреду Джек говорил, будто видит родных на берегу какого-то острова. Совсем недавно нечто подобное описывала мне Цзя-ин.

– Да, юноша, тот самый остров, – сказал призрак, как будто я озвучил свои мысли вслух. – Там действуют силы за пределами человеческого понимания, делающие невозможное возможным. Там вы сумеете вернуть всех, кого потеряли, и докажете наконец, что вы настоящий мужчина.

– Я точно спятил, – сказал я. – Опиум...

– Опиум лишь помогает вам видеть истину. Перестаньте сопротивляться. Жалкий человеческий разум не в состоянии постичь силу острова. Опиум же отворяет двери, позволяя слиться с ней. Доверьтесь ему, и остров исполнит все ваши желания.

– Мои желания?

– Да. Он может исполнить самые сокровенные, самые невероятные желания... или же воплотить самые страшные кошмары, скрывающиеся в темных уголках души. Отправляйтесь туда, откройтесь ему, и он дарует вам все, что вы пожелаете.

Нет, нет, это бред. Он сам, его слова, загадочный остров, исполняющий желания и воскрешающий мертвецов... такими выдумками тешатся дети. Однако призрак отца, сидевший передо мной, казался осязаемым, будто ядро, его голос – четким, словно звон колокола, и на фоне этого все его посулы тоже воспринимались... реальными.

– Эвелин. Джонатан. Мэйлин, – проговорил я, глядя на лампу. – Их больше нет, отец.

– Глупое дитя. – Он снова покачал головой. – На самом деле их никогда и не было.

С этими словами призрак исчез, оставив меня одного в пустой каюте посреди зияющей тишины.

16

Я очнулся с ломотой во всем теле и раскалывающейся головой, от того, что мальчишка-фельдшер легонько тряс меня за руку, вырывая из липкой хватки сна.

– Доктор... Мистер Хиггс... Он опять ушел.

Я со стоном принял сидячее положение. Все болело; я будто вышел из затяжного запоя и теперь пожинал последствия. Я не ожидал столь сильного похмелья всего от одной дозы опия. Видно, сказывалась долгая история употребления.

– Доктор...

– Да-да, слышу, – отозвался я. – Где доктор Корбин?

Фельдшер посмотрел на меня озадаченно. Паренек он в целом был неплохой, но в интеллектуальном плане звезд с неба не хватал.

– В лазарете, сэр...

– Тогда почему он не ищет мистера Хиггса?

– Не знаю, сэр. Велел позвать вас, сэр.

– Ну хорошо, хорошо. Сейчас подойду.

Одевшись и приведя себя в порядок, я направился в лазарет. В кают-компании мне повстречался лейтенант Тёрнер, занимавший соседнюю каюту, и кивком поприветствовал меня.

– Слышал, вы ночью говорили во сне, доктор.

Я кивнул в ответ, пряча глаза.

– Да, водится за мной дурная привычка. Прошу прощения, если разбудил.

Пусть лучше думает так, чем узнает о моих галлюцинациях. Боль в голове и теле, а также необходимость гоняться за неугомонным Хиггсом немного отвлекали от мыслей о произошедшем ночью. Однако чем ближе я подходил к лазарету, тем более неприятной казалась перспектива вновь смотреть в глаза Цзя-ин.

Она будет напоминать мне не только о двусмысленной эротической близости, которую мы совместно испытали, но и о том, что я позорно уступил своей тяге к опиуму. Я приложил столько усилий, чтобы отказаться от трубки, а теперь все они пошли прахом... Увы, ничего уже не исправить.

По жилой палубе туда-сюда деловито сновали матросы, топот множества ног доносился и сверху, с гон-дека; кругом разговаривали и перекрикивались, приступая к утренним обязанностям. Хотя тут и там горели лампы, орлоп-дек все равно напоминал полумрачную пещеру. Мне очень хотелось подняться на верхнюю палубу, вдохнуть свежего воздуха и увидеть солнце, хотелось прогнать остатки фантасмагорических галлюцинаций прошлой ночи светом, ветром и шумом реального мира, но, пока не появится повод выйти наружу, дела удерживали меня здесь, в темноте.

И все-таки даже один вид занятых своим делом людей и их болтовня немного успокаивали. Когда тебя отпихивает с дороги спешащий матрос или доносится чья-то скабрезная шутка, самые жуткие ночные образы представляются глупыми и смешными. Неужели я и впрямь так опустился, что не только позволил себе курить опиум с едва знакомой женщиной, но и чуть было не согрешил с нею, утратив власть над своими фантазиями?..

Господи, ну и стыд! Как мне теперь снова показываться в лазарете? Возможно, удастся переселить Цзя-ин куда-нибудь еще; так будет лучше для всех.

И неужели я вправду вообразил, будто мой отец сидит со мной в каюте и вещает о каком-то загадочном чудо-острове, на котором исполняются желания? Да, в темноте и опиумном дурмане это все казалось реальным и осязаемым, однако в утреннем свете призраки моей прошлой, лондонской жизни были не плотнее дыма от трубки.

Когда я вошел в лазарет, доктор Корбин сидел за столом и беседовал с Цзя-ин. Он клал перед ней на койке разные предметы и отчетливо произносил их названия по-английски, а она повторяла. Этот небольшой урок, по-видимому, немало их забавлял, но тут Цзя-ин подняла на меня глаза и сразу же отвела, явно стыдясь вчерашнего инцидента не меньше моего.

Я кашлянул, привлекая внимание помощника.

– Где Хиггс? – спросил я.

– Не знаю, доктор, – пожал плечами Корбин. – Утром, когда я пришел, он проснулся и пожаловался на сильную головную боль. Я дал ему немного лауданума, и он как будто угомонился. А какое-то время спустя я оглянулся, и его уже не было. Видимо, встал и ушел.

– Вы дали ему опиум в дополнение к тому, что он уже принимал от дизентерии?

– Ну да...

– С каким интервалом?

– Два часа, кажется.

Я покачал головой.

– Слишком скоро. Слишком. Он повредил голову, а сверх того находится под воздействием большой дозы опиума. За таким пациентом нужен глаз да глаз.

– Вас же не было, поэтому...

– А вы ждете, чтобы я следил за каждым вашим... – начал я отчитывать его, но осекся.

Верно, коллега поступил беспечно – вероятнее всего, позволив себе отвлечься на первую женщину, увиденную за несколько месяцев, – однако мое раздражение главным образом проистекало из головной боли и стыда перед Цзя-ин за неподобающее поведение накануне.

– Ладно, пойду и поищу его, – сказал доктор Корбин.

– Не надо, – остановил его я. – Сам схожу. Оставайтесь здесь и принимайте тех, кто придет с жалобами.

Поиски неусидчивого пациента – прекрасный повод не задерживаться в лазарете, а заодно выйти на свежий воздух, размять ноги и наконец-то выбросить из головы бредовые события прошлой ночи.

Увы, все сложилось не так, как я рассчитывал. Едва я шагнул за порог, как услышал крики и ругань, доносившиеся с противоположного конца судна. Идя на шум, я спустился еще ниже – в самую раскаленную духоту машинного отделения, и там нашел ответ на вопрос, куда запропастился беглец.

Хиггс, вооруженный лопатой, лихорадочно тыкал ей в сторону каждого, кто решался приблизиться. Хотя он вел себя скорее затравленно, чем агрессивно, его бешеный взгляд подсказывал мне, что подходить слишком близко все же будет опасно.

– Прочь! Прочь! – кричал Хиггс мне и остальным трем матросам. – Нам нужно идти быстрее!

– Он уже несколько минут такой, – доложил один из матросов. – Пытался сам раскочегарить топку.

– Быстрее! Быстрее! – снова заорал Хиггс.

– Да механизм отключен, тупая ты скотина! – рявкнул в ответ другой матрос. – Пока винт не в воде, машина будет попусту жечь уголь!

Глаза Хиггса заметались между нами.

– Ты... Нет, ты! Скажи капитану, чтоб велел опустить винт! И все паруса поставить! Нам нужно идти полным ходом!

– А куда именно, мистер Хиггс?

Я старался говорить спокойно и учтиво в надежде, что тем самым смогу погасить его возбуждение.

– Меня там ждут, – ответил он. – Прямо там, на берегу! Нужно сейчас же туда попасть! Сейчас же, слышите?

Из люка, ведущего на палубу выше, появились трое морпехов с мушкетами наизготовку. Я жестом велел им опустить оружие.

– Джентльмены, это не бунт. Матрос просто не в себе. У него травма головы и похмелье от опиума. Пожалуйста, отведите его в лазарет и привяжите к койке.

– Нет! – завопил Хиггс, когда морпехи окружили его и вырвали из рук лопату. – Нет! Нужно идти быстрее! Они ждут меня там! Быстрее, быстрее!

Морпехи оттащили его от топки и поволокли к люку. Хиггс бился и верещал. Остальные матросы наблюдали за происходящим со смесью облегчения и насмешки.

– Поделом полоумному, – сказал один. – Голова от него трещит.

– У меня тоже, – поддакнул другой.

«Не только у вас», – подумал я и уже пошел было следом за морпехами в лазарет, но остановился. Мой нос как будто уловил знакомый запах. И не запах даже, а лишь намек на него, однако порой и этого хватает, чтобы организм весь обратился во внимание и стал напряженно внюхиваться, стараясь определить, правда ли он почуял то, что почуял.

Пахло опиумом. Или, возможно, мне почудилось. В машинном отделении разило гарью, углем и людским потом, а потому нельзя было с уверенность сказать, что мозг не подсовывает мне воспоминания о вчерашнем срыве.

Я тряхнул головой и вернулся на жилую палубу. В любом случае это не моя забота. Если вскроется, что матросы курят опиум, то им следует опасаться гнева мистера Мак-Дугала и его верной дубинки.

Пока морпехи волокли упирающегося Хиггса мимо развешанных тут и там гамаков в лазарет, все, кто был на орлоп-деке, собрались поглазеть на нечаянный балаган. Как и матросы в машинном отделении, они провожали бесноватого укоризненно-насмешливыми взглядами.

– Безмозглый Хиггс, – пробормотал один матрос.

– Верно, – поддакнул второй. – Как тюкнулся башкой, так все и вытекло.

Остальные согласно загудели, кое-кто подхватил новое прозвище – Безмозглый Хиггс. В моем сознании оно приклеилось к нему как-то сразу. То ищи его по всему кораблю, то прыгай за ним в воду, то спускай на него морпехов, чтобы не вырывался... одно слово: «Безмозглый».

Едва Хиггса привязали к лазаретной койке, как вся воинственность из него разом испарилась. Руки и ноги обмякли, а голос стал рассудительным и даже кротким.

– Доктор... Прошу, послушайте, доктор. Я... я уже спокоен. Совсем спокоен. Пожалуйста, вы должны поговорить с капитаном.

– Я понял вас, Хиггс. А теперь постарайтесь расслабиться, – сказал я, давая морпехам знак, что пациент обездвижен и они свободны.

– Нет, нет, я серьезно. Я совершенно спокоен. Со мной все в порядке. Прошу, поговорите с капитаном. Скажите, что нужно включить винт и ускориться. Они ждут всех нас на острове, но нужно поспешить.

– Хорошо, хорошо... – начал я и осекся на полуслове. – Как-как вы сказали?

– Нужно поспешить.

– Нет, до этого.

Лицо Хиггса расплылось в блаженной улыбке облегчения.

– Так вы тоже его видели? Ну конечно, видели! Я знал, что не спятил. Я знал!

– Видел что?

– Ну остров же, доктор. Остров! Слава богу... Слава богу, значит, я не спятил.

Хиггс продолжал что-то бормотать, но у себя в голове я слышал только слова, которые мне сказал ночью призрак отца: «Отправляйтесь на остров, юноша».

Я-то думал, что это были отголоски мыслей, внушенных мне Джеком, когда он лежал раненый в куттере и бредил о родных: «Она стоит на берегу цветущего зеленью острова...»

А ведь Цзя-ин тоже упоминала, что видела свою семью на острове. Тогда я не придал этому значения, но теперь...

Уж слишком много совпадений. В горле пересохло, головная боль вдруг отошла на второй план. Нужно было срочно уходить из лазарета, прочь от Безмозглого Хиггса и его ахинеи про остров, пока я сам вслед за ним не спятил.

– Доктор Корбин, – сказал я, – присмотрите за пациентом, а я... Я пойду доложить о происшествии капитану.

Я не стал слушать, что он бубнит в ответ, а спешно закрыл за собой дверь и двинулся через жилую палубу, проталкиваясь мимо стоящих кучками матросов к лестнице на гон-дек. Через амбразуры светило солнце, и в голове у меня тоже понемногу стало проясняться. Дурные мысли любят темноту: там они обретают форму и плоть. Солнечный свет же обладает свойством их развеивать.

Когда я добрался до капитанской каюты в кормовой части батарейной палубы, то чувствовал себя уже не испуганно, а скорее глупо. В каюте было просторно, уютно и светло. Проникавший через открытые окна свежий воздух вместе с солнцем окончательно разогнал мой безотчетный страх.

– Слушаю вас, доктор, – произнес капитан, не поднимаясь из-за большого стола.

Пришлось срочно выдумывать осмысленный предлог для моего визита. И правда, что говорить?.. Знаете, капитан, ночью мне привиделся отец и велел плыть на таинственный остров. Подобные видения посещали также Джека и Хиггса. Ах да, а перед этим я с нашей пленницей курил опиум в лазарете и чуть было не совершил прелюбодеяние, вообразив вместо нее свою умершую жену...

В мраке и затхлости нижних палуб любая тень кажется загадочной и зловещей. Здесь же, на свежем воздухе и ярком солнечном свете, чувствуешь себя неразумным школьником, дергающимся от малейшего шороха.

– Капитан, нельзя ли отдать приказ, – сказал я наконец, – чтобы Хиггсу не давали бродить по кораблю? От удара по голове он, похоже, повредился умом.

Как и я, видимо. Так всполошиться от чьих-то безумных бредней об острове – просто потому, что морок, порожденный моим воображением, ночью говорил мне то же самое. Совпадение. Глупое, бессмысленное совпадение, и ничего больше.

– В самом деле? – произнес капитан Андерсон.

– Он снова ушел из лазарета, сэр. Нашелся в машинном отделении, где требовал запустить гребной винт, чтобы ускориться.

– Ушел, значит. Да, похоже, ограничить ему свободу перемещений будет разумной предосторожностью. Еще покалечится, чего доброго... Это все?

– Не уверен, но, по-моему, в машинном отделении пахло опиумом. Подозреваю, некоторые матросы курят...

– Опиум? На нижних палубах? – Капитан хмыкнул. – Что ж, уверен, мистера Мак-Дугала это несказанно обрадует.

Я тоже позволил себе усмехнуться.

– Да, прекрасный повод пустить в ход дубинку и пересчитать кому-нибудь ребра.

– Неудивительно, – сказал капитан Андерсон. – Весь трюм забит этим зельем, а у каждого второго трофейная трубка. Тем не менее безобразие следует незамедлительно пресечь. Нельзя, чтобы экипаж попал под влияние наркотика.

На столе у него стоял почти полный бокал вина, а рядом – початая бутылка.

Капитан поймал мой взгляд.

– Глоточек, чтобы опохмелиться. Перебрал накануне, похоже: все тело ломит. А может, просто старею, начинаю трещать, как дряхлый фрегат.

– Судя по всему, не у вас одного сегодня такое ощущение, – сказал я.

– Вы про старость?

– Нет, про головную боль.

– Что, доктор, сами мучаетесь похмельем?

Я открыл рот, уже готовый выложить все как на духу – обо всем: о срыве, о том, как не устоял перед соблазном... и не смог. Мне было слишком стыдно, слишком позорно признаваться в слабости старому товарищу, приложившему столько усилий, чтобы вытащить меня из опиумного притона, – сообщить ему, что повел себя неблагодарно и не оправдал его ожиданий.

А потом стало не до того. Едва я закрыл рот, как загремели барабаны и следом послышался топот множества ног на всех палубах.

Барабанный ритм означал «Все по местам!» – кто-то отдал приказ о боевой готовности. В следующее мгновение дверь каюты распахнулась, и на пороге возник гардемарин.

– Капитан! Командор Хьюз передает: на горизонте дым!

Капитан Андерсон немедля встал из-за стола и направился к двери.

– В какой стороне?

– Прямо по курсу, сэр.

17

Поднявшись на шканцы – возвышение над верхней палубой прямо за грот-мачтой, – мы увидели на горизонте черный столб дыма. Само судно еще не показалось, но, как доложил командор Хьюз, мы двигались прямо на него.

– Опустите винт в воду, – приказал капитан Андерсон. – Это может быть ловушка. Нам понадобятся максимальная скорость и маневренность на случай, если предстоит бой.

– Так точно, капитан, – отозвался командор Хьюз.

Выходит, Безмозглый Хиггс таки получил то, что хотел.

На полном ходу, при всех парусах и с винтом «Чарджер» уже скоро достиг источника дыма. Когда мы подошли ближе, капитан с командором достали подзорные трубы и принялись рассматривать силуэт, одиноко покачивавшийся на волнах.

– Китайская джонка, капитан, – сообщил командор Хьюз.

– Пиратская? – спросил капитан Андерсон. – У вас глаз острее, да и прибор получше.

– Не могу сказать, сэр.

Я попросил трубу у одного из лейтенантов и навел ее на джонку. Все паруса у нее были убраны, а на палубе не наблюдалось никакого движения.

Если это и были пираты, то они не пытались сбежать. Судно просто мерно покачивалось вверх-вниз, будто выкинутая в воду пробка.

– На такой скорости мы их быстро настигнем, – сказал командор Хьюз.

– Не вижу пламени, – произнес капитан. – Либо его затушили, либо все прогорело и теперь дотлевает.

Даже с дальнего расстояния и через трубу было ясно, что дымящийся корабль угрозы не представляет. От парусов и снастей остался лишь пепел, верхняя палуба местами обуглилась. Как пламя не добралось до крюйт-камеры – ума не приложу.

– Судно не двигается, – сказал я, не отнимая трубы от глаза. – Парусов нет, людей не видно.

– В амбразурах ни одной пушки, – добавил командор Хьюз. – Возможно, джонка вовсе брошена.

Капитан Андерсон опустил трубу.

– Подойдем ближе. Сделаем круг, убедимся, что никакие другие корабли не притаились здесь же в засаде.

Мы прошли в ста ярдах от джонки: будь она хоть немного на ходу, этот маневр можно было бы счесть безрассудным. Однако если пираты и правда решили устроить нам ловушку, то здорово просчитались. Даже дай они залп, когда мы окажемся поблизости, дальше что? Без руля и парусов корабль беспомощен; его ни сдвинуть с места, ни развернуть. А «Чарджер», получив удар жалкой горсткой ядер, немедля ответит полным бортовым залпом и превратит дымящуюся джонку в груду щепок. Ведь пираты не совсем дураки, должны же это понимать?

По мере нашего приближения становилось все яснее, что либо судно брошено, либо экипаж мертв. Тлеющий остов джонки бесцельно дрейфовал посреди океанского простора.

– Что ж, ладно, – заключил капитан, когда мы для верности совершили еще один обход. – Бросаем якорь, только не слишком близко. Опасность взрыва остается, и я не хочу, чтобы пожар перекинулся на нас. Командор Хьюз, вы подойдете туда на лодках.

– Капитан, я возьму два куттера и двадцать морских пехотинцев, – сказал командор.

– Берите.

– А вы, доктор, – добавил Хьюз, – понадобитесь мне как переводчик, на случай, если найдем выживших.

Не знаю, отчего я замешкал с ответом: то ли от головной боли, то ли от зловещего вида сгоревшей джонки.

– Да... Да, конечно.

Я совершенно не желал подниматься на это судно – как и остальные, по всей видимости. Даже сам «Чарджер» словно опасался приближаться к дымящимся останкам, как будто те принадлежали прокаженному и наш пароходофрегат боялся подцепить заразу.

Когда «Чарджер» подошел на достаточное расстояние, мы погрузились на два куттера и в тишине погребли к джонке. Не было никакого воодушевления и азарта, как в прошлом столкновении; все сидели мрачные и подавленные. Происходящее напоминало не абордаж, а похоронную процессию.

В обычной ситуации у меня нашлись бы слова, чтобы поднять общий дух, но здесь я и сам сидел понуро, мучимый головной болью и неприятными мыслями. Только когда куттер ткнулся в борт джонки, я сумел стряхнуть оцепенение и вернулся к реальности.

Морпехи стали взбираться на обугленную палубу; командор Хьюз, как всегда, был впереди всех. Через минуту ко мне упал канат, а значит, подошла моя очередь лезть.

Я тупо смотрел на веревку. Зачем мы вообще туда идем? На корабле ни единой живой души, это же очевидно. Для чего там я? Мне нужно быть у себя в лазарете и поправлять здоровье – голова трещит, будто переспелый арбуз, а кости ломит так, словно я десяток-другой раз упал с лошади.

– Ступайте осторожнее, доктор! – окликнул меня знакомый голос. – Здесь полно трупов.

Я поднял глаза. Сверху, перегнувшись через поручень, на меня смотрел сержант Бэнкс, которого Хьюз тоже отобрал в состав команды.

Побрюзжав немного вполголоса, я нехотя стал карабкаться по борту джонки. В конце подъема Бэнкс подал мне руку, и я оказался на палубе сгоревшего судна.

Тлен. Других слов у меня не находилось. Чудо, что эта развалина до сих пор не пошла ко дну.

Вблизи остов джонки напоминал обугленную и развороченную грудную клетку, а разило от него еще хуже. Запах горелой человеческой плоти ни с чем не спутать; густой и смолянистый, он забивает ноздри разложением и гнилью. Вдохнув его, я лишь большим усилием удержался от рвоты.

– Крюйт-камеру они либо затопили, либо опорожнили, прежде чем огонь подобрался к пороху, – произнес командор Хьюз и указал на грот-мачту: – Вот след от бомбы. Полагаю, «Чарджер» сильно подбил это судно, и оно просто не могло поспеть за остальными.

– Значит, это все же одна из тех пиратских джонок? – спросил я.

– Верно. Видите разбросанное по палубе оружие?

И действительно: посреди трупов тут и там валялись пики, мечи и гингальсы. Тела пиратов лежали искореженные, почерневшие и тлеющие, как и останки самого судна.

Головная боль отступила перед загадкой, которую предстояло решить. Если этот корабль отставал, то почему его бросили с экипажем вместо того, чтобы пересадить людей на уцелевшие суда?

Сержант Бэнкс носком ботинка оттолкнул расколотую опиумную трубку.

– Кретины. Накурились до беспамятства и не заметили, как их корабль сгорел.

Я подошел к одному трупу и присел, чтобы рассмотреть поближе. Явной причины смерти в глаза не бросалось: ни колотых или огнестрельных ран, ни переломов или оторванных конечностей. Человек как будто сам улегся в пламя и сгорел.

А потом он открыл глаза и захохотал.

Ужас пронзил мне сердце, я вскрикнул и, завалившись назад, пополз прочь от обгоревшего до черноты трупа, смеющегося мне в лицо. Он же должен быть мертв. Мертв! Даже если он чудом пережил такие ожоги, то невообразимая боль его бы добила.

Начали шевелиться и другие «трупы», вяло помахивая обугленными конечностями и по-гиеньи хохоча, словно устроили нам грандиозный розыгрыш. Морпехи, как и я, отпрянули подальше и, вскинув мушкеты в сторону оживших мертвецов, стали испуганно переглядываться.

– Чертова мерзость! – выругался сержант Бэнкс. – Парни, берегись!

Я поднялся на ноги и выставил перед собой шпагу – не столько для того, чтобы проткнуть смеющегося пирата, сколько для того, чтобы удержать его на расстоянии. Приступ паники прошел, и теперь, отгороженный от мертвеца несколькими футами острой стали, я смог разглядеть его получше.

Волос у него не осталось, кожа напоминала мозаику из черных и красных кусков, одежда почти полностью сгорела, а то, что уцелело, приплавилось к мясу, составив с ним единое целое. Но он и правда не был мертв.

Хуже всего – лицо. Один глаз заплыл бельмом; в другом, направленном на меня, плясал огонек безумия. Плоть местами прогорела насквозь, обнажив кости черепа.

– Они еще живы? Как такое возможно? – сказал командор Хьюз.

Пират продолжал смеяться, из-под растянутых обугленных губ показались желтые зубы. Изуродованной рукой он игриво, будто кошка, поглаживал кончик моей шпаги. Затем пират заговорил; сквозь трещины в губах проступила кровь, уцелевшие лоскутки кожи, удерживающие нижнюю челюсть, натянулись, и я увидел, как в прогалинах движутся красные нити мышц.

– Мы не живем, – произнес он по-английски. – Но мы и не мертвы. Нас просто нет.

– Доктор?.. – обратился ко мне Хьюз.

Ответов у меня не было. Слова мертвеца не укладывались в голове – как и то, что он вообще был жив, да еще и смеялся. Он должен не играться с моей шпагой, а вопить от боли.

– Безумие, – заключил Хьюз в итоге. – Они все сошли с ума.

– Почему он говорит по-английски? – спросил сержант Бэнкс.

– Потому что он англичанин, – ответил я, вглядываясь в уцелевший – небесно-голубой – глаз пирата. От испуга я поначалу этого не заметил, но теперь не мог отвести взгляда.

– Как это? – удивился Бэнкс. – Откуда?

– В здешних водах можно встретить не только китайцев, подавшихся в разбойники. – Я все же сумел взять себя в руки, и в голове у меня понемногу прояснялось. – К ним примыкают и американцы, и европейцы. Например, французы... и англичане.

Другие пираты тоже начали о чем-то гомонить, только уже на пекинском и кантонском. Судя по всему, в живых осталось человек шесть-семь. Они едва могли двигаться, поскольку из-за тяжести ожогов буквально прикипели к палубе.

– Доктор, почему они до сих пор не умерли? – снова спросил командор Хьюз.

– Причиной смерти обычно становятся не сами ожоги, а удушение от дыма, – сказал я. – Те, кто не задохнулся, умирают от болевого шока. Однако этим людям, похоже, нет дела до повреждений.

– Чего они там лопочут? – спросил Бэнкс, указывая на двух пиратов, которые тянули к нему обугленные культи. Голос у сержанта дрожал от напряжения; по тому, как он переминался с ноги на ногу, вцепившись в ружье, было ясно, что нервы у него на пределе.

То же можно было сказать и про остальных морпехов, с тревогой косившихся на пиратов и переглядывавшихся друг с другом, тяжело сглатывая. Все-таки одно дело – бой, и совсем иное – очутиться посреди ожившего кошмара.

– Они хотят, чтобы мы их куда-то отвезли, – сказал я.

– Твою мать! – заорал Бэнкс.

Один из пиратов вдруг вцепился ему в штанину. Сержант пинком отправил его обратно на палубу и почти рефлекторно разрядил винтовку ему в грудь.

Пират, лежавший рядом, засмеялся от вспышки и грохота и стал указывать на себя:

– Теперь меня, меня! – говорил он по-кантонски. – Очень весело! Меня!

Выстрел Бэнкса стал искрой, воспламенившей пороховую бочку. Нервы остальных морпехов не выдержали напряжения, и ружья в дрожащих руках одно за другим стали выплевывать пламя. Солдаты в упор палили по извивающимся, похожим на черные обгорелые деревья скелетам.

– Отставить стрельбу! – крикнул командор Хьюз, размахивая руками. – Отставить, я сказал!

Но если запал сработал, то взрыв уже не остановить. Морпехи выплескивали свой страх, разряжая ружья в умирающих пиратов. Когда грохот выстрелов стих, в живых остался только мой одноглазый визави – и то лишь потому, что я был вооружен шпагой.

– Да чтоб вас всех! – не сдержался Хьюз. – Нам нужны пленники, у которых можно выпытать, что здесь произошло и куда делись остальные!

Сержант Бэнкс окинул взглядом мертвецов, которые наконец-то застыли без движения. По его лицу трудно было понять, что он испытывает: стыд или облегчение.

– Один все-таки остался. – Сержант кивнул на голубоглазого англичанина. Тот продолжал смеяться, лежа у моих ног.

– Опустить ружья, – приказал командор Хьюз. – Этот человек не представляет угрозы. Как вас зовут, сударь?

Обожженный пират, казалось, не слышал вопроса и продолжал лениво поигрывать с кончиком моего клинка.

– Как ваше имя? – ровно и отчетливо произнес я в надежде, что это хотя бы ненадолго приведет пирата в чувство.

– Имя? – отозвался тот. – Да, у него было название. Его называли Райт. Уильям Райт.

Не может быть. Я прищурился, и вдруг меня настигло осознание: а ведь это и правда Уильям Райт, не далее как два года назад голыми руками забивший человека до смерти в Гонконге.

– Я его знаю, – произнес я.

– То есть? – спросил Хьюз.

– Я встречал его в Гонконге. Это англичанин, родом из Кента. Убил китайца из-за... Они о чем-то поспорили, не помню о чем. Он утверждал, что защищал себя, и его отпустили. Я был там, когда...

Райт трижды хлопнул ладонью по моей шпаге.

– Нет. Нет. Нет. Это был не ты. Тебя на самом деле не было.

– Так или иначе, теперь у него мозгов не осталось, – сказал сержант Бэнкс. – Беседовать с ним – пустая трата времени, командор. Он несет какую-то чепуху, вы ничего из него не вытянете. Предлагаю бросить его, сэр, пусть подыхает.

Уильям Райт с укоризной покачал головой.

– Оно не умирает. Оно никогда и не жило.

Он коротко ухмыльнулся в сторону командора Хьюза и вдруг ни с того ни с сего надавил ладонью на острие моей шпаги, которым только что лениво поигрывал. Мгновение – и лезвие прошло насквозь, показавшись с тыльной стороны. Все случилось так неожиданно, что я не сразу догадался потянуть клинок на себя, чтобы высвободить.

Пират не издал ни звука, даже в лице не переменился. Когда же я выдернул шпагу, и из раны ручейком потекла кровь, он снова рассмеялся.

– Господи Иисусе! – воскликнул командор Хьюз. – Ваша рука!

Райт осмотрел пронзенную ладонь с обеих сторон, как будто выбирал безделушку в магазине.

– Она никогда не была мной.

Я слегка опустил шпагу, чтобы членовредительство не повторилось, однако совсем убирать не стал. От безумца, который способен, не пискнув, насадить свою руку на клинок так, чтобы тот прошел насквозь, можно ожидать чего угодно.

– Мистер Райт, – произнес я, – куда отправился остаток вашей флотилии?

Видимо, ему наскучило играть с моей шпагой, и он уронил истекающую кровью ладонь на палубу.

– Ушли. Все, все ушли. Отправились к темному свету.

– К «темному свету»? Что это значит?

– Темный свет – это темный свет, – пояснил мне Райт, будто недоумку. – Темный свет. Темносвет. Темносвет! Подними свои так называемые глаза, и узришь его.

Он указал пальцем вверх. Я задрал голову и увидел треклятую комету, враждебно взирающую на нас.

– Они отправились на остров, чтобы перестать быть, – сказал Райт. – Их и так не было, а теперь и подавно, хе-хе-хе...

По шее у меня пробежал тревожный холодок. Отправились на остров...

– Что-что вы сказали?

Пират снова засмеялся, выставив руки перед собой, а когда я повторил вопрос, то сунул их в рот, как будто собирался отгрызть себе пальцы. Не отводя от меня взгляда и не прекращая хохотать, он тянул за челюсть все сильнее и сильнее, пока остатки кожи и мышц не стали лопаться. Послышался треск, как от скручиваемого мокрого каната, и нижняя часть лица отделилась от черепа, после чего Райт отшвырнул ее в сторону.

А безумный хохот все продолжался. Из горла обильно хлестала кровь, язык свободно болтался в разверстой дыре, на месте которой раньше был подбородок. По верху дыры аккуратной дугой шли зубы, а губа по-прежнему была оттопырена в подобии улыбки.

Я смотрел на жутко извивающийся посреди красного месива язык, чувствуя, как у меня самого отвисает челюсть. Вдруг раздался выстрел, и голова безумца откинулась назад, а тело безжизненно обмякло. Оглянувшись, я увидел мистера Бэнкса с дымящимся револьвером в руке.

– Сержант! – произнес командор Хьюз.

– Простите, сэр, не мог больше смотреть, – сказал Бэнкс. – Не по-христиански это. К тому же в таком состоянии он бы все равно ничего больше не рассказал. Хватит с него, сэр.

Верно. Даже если отбросить безумие и раны, Райт никак не оправился бы от ожогов, покрывающих тело целиком. Он, может, промучился бы еще несколько дней, а потом инфекция или потеря крови его бы доконали.

Командор Хьюз, нахмурившись, вернул шпагу в ножны.

– Доктор, на пару слов.

Когда мы отошли от солдат, он тихо спросил у меня:

– Итак, что вы обо всем этом думаете?

– Думаю, вы все истолковали правильно, – ответил я. – След на мачте похож на след от бомбы. По палубе разбросано оружие. Опять же, Уильям Райт – личность известная... Так что да, эта джонка наверняка из той флотилии, которую мы преследуем.

Хьюз покосился на обугленно-кровавое месиво, оставшееся от Райта.

– И отчего, по-вашему, они... стали вот такими?

– Трудно сказать. Судя по валяющимся повсюду опиумным трубкам, они, вероятно, все находились в наркотическом ступоре, когда разгорелся пожар, как и предположил мистер Бэнкс.

– Получается, судно пострадало в столкновении с «Чарджером» два дня назад и начало отставать от флотилии. Остальные корабли забрали с него пушки. И запас пороха, по всей видимости, тоже... Вот почему крюйт-камера не взорвалась.

– Согласен. Самое ценное увезли.

– Допустим. Но почему остался экипаж? Что помешало забрать людей?

– Может быть, они захотели остаться? Или, что более вероятно, пираты нарочно бросили товарищей на произвол судьбы – видимо, в надежде тем самым замедлить нас.

– Рассчитывали, что мы остановимся посмотреть в чем дело, а они сами тем временем сумеют оторваться?

– Полагаю, именно так, – сказал я. – Потом оставшиеся на борту, как водится у китайских пиратов, принялись курить опиум, уснули и не заметили, что начался пожар. А причиной стала случайность либо неосторожность.

Командор взвесил эти выводы.

– Ну а последние слова Райта? Про «темносвет»?

– Он имел в виду вот это. – Я указал на зловещее белое око в небе.

– Комету?

Мой разум отказывался воспринимать светило как комету. Оно источало такую мрачную злобу, что прозвище «Темносвет», озвученное Райтом, казалось куда более подходящим.

– Что бы это ни было, для пиратов звезда, видимо, служит ориентиром.

– Бред какой-то, – покачал головой Хьюз. – Не нахожу здесь никакой логики.

– Командор... – сказал я. – Уильям Райт тоже из Гонконга. Он знал Уэста.

– Уэста? Нашего американца?

– Я бы едва ли назвал его «нашим»... но да, они с Райтом были знакомы.

– Вы уверены?

– После войны я много лет прожил в Гонконге. И все это время состоял на службе у адмиралтейства. Благодаря знанию пекинского и кантонского я мог получать сведения не только от европейцев, но и от китайцев: пиратов, торговцев и посредников между ними. Я узнал много важных имен. Фамилия Уэст, например, всплывала очень часто и по разным поводам, причем порой в сочетании с фамилией Райт.

Я видел, как мозг Хьюза выстраивает разрозненные звенья в единую цепочку: брошенная джонка, сгоревшие безумцы, плывущие за кометой к безымянному острову, и наконец, связь Уэста с флотилией, на которую мы вышли по его же наводке.

– Вы верите в совпадения? – спросил я.

Лицо командора посуровело.

– Нет, не верю.

18

Разбирательство с Уэстом пришлось отложить.

Когда я вернулся в полумрак лазарета, доктор Корбин снова был занят тем, что развлекал Цзя-ин. На койке по-прежнему лежали разные предметы, и он указывал на каждый из них по очереди.

– Здравствуйте, доктор, – приветливо произнес он, хотя мне тон показался чересчур фамильярным и даже дерзким. Возможно оттого, что в тесном лазарете у меня снова разыгралась головная боль. – А мы продолжаем заниматься английским.

– Полагаю, для нее это далеко не первый урок, – сказал я.

– В каком смысле?

– Ладно, не обращайте внимания... Докладывайте.

Помощник настолько тупо захлопал глазами, что мне захотелось его ударить.

– Докладывать? О чем?

– О том, что произошло в мое отсутствие, доктор Корбин.

Я даже не пытался скрыть раздражение. Все-таки он чересчур молод и беспечен. И если первое я был готов простить, то второе в нашей профессии попросту неприемлемо.

– А!.. Приходили члены экипажа с жалобами: головная боль, боль в суставах, ломота в теле.

– Смотрю, вы развязали мистера Хиггса?

– Кого? Ах, да. Ну вы сами видите, в каком он состоянии. Я дал ему сильную дозу лауданума, чтобы снять головную боль, и он сразу же провалился в сон. Куда он денется?

Флакон с лауданумом стоял на столе. По правилам, Корбин должен был закупорить и убрать его, но он, конечно же, забыл, увлеченный заигрываниями с Цзя-ин.

– А почему препарата осталось так мало? – спросил я, приглядевшись.

– Ну, собственно, как я говорил, за это утро поступило немало жалоб, требовавших... – Заметив мой неодобрительный взгляд, Корбин осекся. – Я... я все отметил в журнале. Вот.

Действительно, рядом с почти опустевшим флаконом лауданума лежал раскрытый журнал. Там было записано не меньше дюжины членов экипажа, получивших дозу опиума.

– Доктор Корбин, – медленно произнес я, изо всех сил превозмогая головную боль и собственную злость, – это сильнодействующий препарат, а вы раздаете его, будто леденцы. Слишком большая доза может оказаться смертельной.

– Я знаю, что дозировку необходимо контролировать.

Каждое сказанное им слово бесило меня до глубины души.

– А еще опиум туманит сознание. Экипаж военного судна должен мыслить предельно ясно, поскольку выполняет опасную работу с риском для жизни.

– Да это же всего лишь лекарство. Побочные эффекты от него не столь серьезны.

– То есть?

Помощник небрежно пожал плечами.

– Я и сам немного употребил с утра.

– И принимаете пациентов?! – удивился я. – Вам не приходило в голову, что ваши суждения могут быть неадекватны?

– С моими суждениями все в порядке. Напротив, я стал мыслить более ясно. У меня ужасно болела голова, но после глотка лауданума боль прошла, и я чувствую себя даже лучше, чем обычно.

– Вам так кажется.

Типичная отговорка среди опиумистов. Более того, некоторые китайские мудрецы рьяно утверждали, что курение опиума помогает им в их изысканиях. Я же по опыту знал, что это вовсе не так.

– Мы ведь... мы ведь уже говорили об этом, доктор, – сказал Корбин.

– Нет, не говорили.

– Говорили, доктор! Как раз перед вашим отплытием к брошенному судну. Вы сказали, что в умеренных дозах лауданум...

– Не было такого разговора! – В ушах у меня зазвенело от моего голоса не хуже, чем от головной боли. – Мало того, Корбин, что вы небрежно относитесь к своим обязанностям, так еще и выдумываете несуществующие разговоры, чтобы себя выгородить. Это, мягко выражаясь, ребячество и непрофессионализм.

– Ничего я не выдумываю, доктор, – удивленно и вместе с тем оскорбленно стал возражать он. – Мы правда обсуждали...

– Все, все, довольно, – произнес я, отмахиваясь.

Мало мне было хлопот: Уэст, сгоревший корабль, полный обугленных трупов, нескончаемая головная боль – теперь еще и наглый, беспечный помощничек, который сам наворотил дел и решил свалить все на меня.

Я пробежал глазами список пациентов, записанных Корбином в журнал, и взгляд мой зацепился за одно имя: Майлз Андерсон. Капитан Майлз Андерсон.

– Господи Иисусе, – раздраженно процедил я, вцепившись в крышку стола. – Вы что, дали лауданум капитану?

– Я...

– Корбин, он перед этим выпил вина. Причем много.

– Вина? С самого утра?

– Алкоголь усугубляет воздействие наркотика и способен привести к серьезным последствиям. Капитан принимает ответственные решения, от которых зависит жизнь всех на борту. Вы о чем думали?

– Откуда мне было знать, что он пил? – спросил Корбин.

– Должны были почуять.

– Почуять?! – ошарашенно произнес он.

– Да, в ходе осмотра. Вы ведь проводите осмотр, как полагается, – или просто раздаете мощное обезболивающее направо и налево, лишь бы пациенты поскорее покинули лазарет и не мешали вам развлекаться с вашей новой подружкой?

Его молчание было красноречивее всяких слов. Корбин заерзал на койке: сын богатых родителей, он явно не привык, чтобы его вот так отчитывали, к тому же перед дамой, которую он пытался впечатлить.

– Я поступил так, как счел необходимым, – раздельно и с достоинством произнес он. – Если вы полагаете, что мне нужно проведать капитана, то я...

– Нет. Я сам его проведаю. А вы оставайтесь здесь и продолжайте ваши игры с Цзя-ин. И без моего разрешения ни капли вот этого, – я указал на флакон с лауданумом, – никому не давать. Вам все ясно?

Не дожидаясь ответа, я покинул лазарет.

19

По пути в капитанскую каюту я наткнулся на Мак-Дугала, который, бранясь, топал по гон-деку. Каптенармус как раз заносил дубинку, готовясь огреть ею нерадивого матроса за какое-то нарушение дисциплины, когда я окликнул его:

– Мистер Мак-Дугал?

– Чнадо? – почти рявкнул он, но, увидев, кто перед ним, тут же поправился: – Ссшаю вас, дохтур!

– Мне кажется, кто-то из матросов на нижних палубах балуется опиумом.

– Опмомсэр?

– Да, сегодня утром я учуял запах в машинном отделении.

– Прямвсмом мышиндении?

Я сосредоточенно прищурился.

– Что-что?

– Вмышиномдении, сэр. Дедвигтель.

– Ах, в машинном отделении! – произнес я, когда мозг наконец расшифровал сказанное Мак-Дугалом. – Да, да, именно там.

– Вотблюдки! Дъяим затбошки промлю!

– Какие? Что?

– Бошки, сэр, – повторил каптенармус, потрясая кулаком. – Охниумняипучат!

Через мгновение все встало на свои места: «Да я им за это бошки проломлю! Ох они у меня и получат!»

– Верно, – кивнул я. – Все правильно. Разрешите сложившуюся ситуацию как посчитаете нужным.

– Разрештьшто?

– Сложившуюся ситуацию.

Он задумчиво зачмокал губами, шевеля растопыренной бородой.

– Чо?

– Разберитесь, как считаете нужным.

– Нужным? – Мак-Дугал просиял. – Слушссэр. Этзпросто.

Ворча себе под нос ругательства, каптенармус удалился, а я с некоторым ужасом осознал, что не понимаем мы друг друга, похоже, одинаково.

«Учить кантонский с Мэйлин было куда проще», – пробормотал я и постучался в дверь капитана.

– Входите, – донеслось из каюты.

Капитан сидел за столом, рядом стоял командор Хьюз, а перед ними в кресле расположился Уэст.

Начать допрос явно решили без меня. Уэст напоминал муравья, на которого наставили лупу.

– Стоп, стоп, стоп, – говорил он, вскинув руки. – Попридержите-ка лошадей, господа. В чем, собственно, дело?

– А, доктор, вот и вы, – сказал капитан Андерсон. – Как раз вовремя. Мистер Уэст искренне недоумевает, с чего мы вдруг засомневались в чистоте его помыслов.

– И правда, с чего? – сказал я.

– Народ, полегче, – снова встрял Уэст. – Я уж не знаю, что вам там наговорил тот человек...

– Уильям Райт, – подсказал я.

– И что с того? – пожал плечами он.

– Вы были с ним знакомы.

Уэст вгляделся в лица собравшихся, и по его глазам я видел, что он лихорадочно ищет способ выкрутиться. Он не догадывался, в чем суть наших претензий, поэтому ложь и отрицание обвинений могли оказаться для него опаснее правды. Мы загнали крысу в угол, и ловушка должна была вот-вот захлопнуться.

– Райт был на брошенной джонке, – сказал командор Хьюз. – Он смертельно обгорел и сошел с ума.

«Хьюз, что ж вы творите», – выругался я про себя. Более надежного и ответственного вояку представить нельзя, однако за карточный стол ему садиться противопоказано. Уж слишком он прямолинеен. Теперь, когда расклад вскрылся, у крысы Уэста появился шанс на спасение.

– Значит, Райт был на том судне? – спросил он.

– Вы это и так знали, – сказал я.

– Подозревал, да, но не был уверен наверняка.

– Так вы знали его или нет? – спросил капитан.

– Ну да, конечно знал, – ответил Уэст. – Впрочем, скорее шапочно. В Гонконге, знаете ли, не так много белых людей: с каждым ты хоть раз да выпивал. Это ведь не значит, будто мы вместе обстряпываем делишки. Просто киваем друг другу при встрече, и все.

– И все-таки я полагаю, что вы виделись чаще, чем просто за кружкой пива, – сказал я.

– И что с того?

– Меня, мистер Уэст, весьма тревожит, – сказал капитан, – что вы водите дружбу с нашими врагами.

– А как иначе-то, капитан? Именно это и делает меня полезным, разве нет? Благодаря своим знакомствам в Гонконге я собираю сведения, которые могут вам пригодиться. Точно так же, как и доктор, между прочим.

– Доктор Пирс – офицер Королевского флота, а вы – нет. Его мотивы в розыске пиратов, орудующих в Южно-Китайском море, безупречны. В отличие от ваших.

– Капитан, вы меня обижаете, – заявил Уэст. – Разве я хоть раз дал повод в себе усомниться? Я только и делаю, что помогаю Королевскому флоту – да и вам лично, черт побери!

– Это чем же? – спросил капитан Андерсон.

– Я помогаю вам прославить себя и вашу грандиозную шхуну. Помогаю вам выслужиться перед командованием.

– Благодарю за такую заботу о моей карьере, мистер Уэст, а теперь скажите: с какими еще пиратами вас связывают близкие отношения?

– Вы знакомы со взятой в плен китаянкой?.. – встрял командор Хьюз. – Как ее зовут, доктор?

– Цзя-ин, – ответил я.

– Вы знали Цзя-ин до того, как она попала к нам на борт?

– Ну, не в том смысле, в каком вы могли подумать, – ответил Уэст, странно покосившись в мою сторону. – Так, видел несколько раз. Знаете ли, в этих кругах не очень много женщин, тем более запоминающихся, если вы понимаете, о чем я.

– В каких кругах? – спросил я. – В пиратских?

– Большинство предпочитает называть себя вольными торговцами.

– Как и вы?

Уэст злобно засопел.

– Вы ко мне несправедливы.

– Можно подумать, вы справедливо поступаете с тихоокеанскими аборигенами, которых продаете на сахарные плантации.

– Эй, эй, вот только не надо разбрасываться такими огульными обвинениями!

– Вот как? – сказал я. – Хорошо, будет вам неогульное. Вы подыгрываете обеим сторонам. Продаете сведения Королевскому флоту с целью избавиться от конкурентов и без затруднений заполучить груз опиума. Нажившись на его продаже, вы приобретаете себе новый корабль с экипажем, а затем хватаете несчастных дикарей, увозите подальше от посторонних глаз и продаете тому, кто больше заплатит.

– Капитан, я не намерен и далее сидеть здесь и терпеть голословные обвинения, – выпрямился Уэст.

– Вы и не будете, – сказал капитан Андерсон. – Однако я обеспокоен тем, как ваше присутствие может повлиять на нашу миссию, а потому до ее завершения, мистер Уэст, я приказываю вам пребывать в своей каюте. Ваше передвижение по кораблю допускается только в сопровождении одного из офицеров.

– Капитан... – попытался возразить Уэст.

– Оснований помещать вас в карцер я пока не вижу. Будем надеяться, повода переменить решение вы мне не дадите... Лейтенант Тёрнер?

Последние слова капитан произнес громче, и в каюте тут же возник командир морпехов, ожидавший у двери снаружи.

– Капитан?

– Препроводите мистера Уэста в его каюту. Ему запрещено покидать пределы кают-компании без сопровождения в лице вас или иного офицера.

– Так точно, сэр, – кивнул лейтенант Тёрнер. – Мистер Уэст, прошу.

Тот негодующе покачал головой и медленно поднялся.

– Вы совершаете большую ошибку, капитан.

Покидая каюту, он метнул на меня взгляд, которым вполне можно было бы убить, однако сопротивления не оказывал.

– Итак, – сказал капитан, когда Уэста увели, – командор Хьюз вкратце изложил мне события на сгоревшей джонке. Стало быть, вы уверены, что это пиратское судно и что на борту действительно был Райт, и я не заключил под стражу невиновного?

– Да, сэр, это определенно были пираты, и среди них определенно был Райт, – подтвердил я.

– И они совсем не боялись ни боли, ни смерти?

– Совсем, – сказал я. – Более того, они находили свои мучения даже забавными.

– Странно. Очень странно. Удалось ли выведать у них что-нибудь полезное?

– В основном это были бредни сумасшедших, – сказал я.

– Однако кое-что примечательное промелькнуло, – заметил командор Хьюз. – Похоже, пираты используют ту комету, которую называют «темносветом», как ориентир, ведущий их к некоему острову.

Капитан Андерсон подобрался.

– На этом острове находится их секретная база?

– Возможно, – пожал плечами Хьюз. – Или же, как отметил доктор, это могут быть всего лишь бредни сумасшедших. На картах в том направлении нет ни единого острова.

– Однако... – медленно проговорил капитан, кивая. – Все именно так, как я и представлял. Интересно все же работает наш мозг.

– Вы о чем? – спросил я.

– Мне приснился сон. Мол, у пиратов есть островная крепость. Очевидно, мое подсознание сумело сопоставить факты еще до того, как я успел их осмыслить. Я всегда полагался на свою интуицию, и вот в который раз она меня не подвела.

Остров. Снова я слышу об этом острове, теперь от капитана. По шее опять забегали тревожные мурашки, но я промолчал. Да и что тут скажешь?.. «Знаете, капитан, меня преследует жуткая цепочка совпадений: вот уже несколько человек видели некий остров – кто во снах, кто в галлюцинациях».

«Верно, доктор, все это очень жутко. Так жутко, что нужно немедленно с этим разобраться. Вы, стало быть, опять за свой опиум, кретин несчастный?..»

Я старательно отгонял ощущение дежавю, а капитан тем временем продолжал:

– Итак, вы говорите, что эта комета – этот «темносвет» – указывает им путь? Прекрасно. Значит, мы тоже будем по ней ориентироваться. – Он встал из-за стола. – На этот раз им не скрыться. Командор Хьюз, мы продолжаем погоню. Покажем адмиралтейству, на что способен «Чарджер» – на что мы способны. Кто знает, какой приз ожидает нас в конце? Когда мы снова схлестнемся в бою с китайцами, не сомневаюсь, что «Чарджер» встанет во главе великой армады. И уверяю вас, джентльмены, когда этот час наступит, я сделаю все, чтобы в адмиралтействе знали о вашем огромном вкладе в наше дело.

Меня никак не покидало ощущение, что происходит нечто странное. Безусловно, капитан имел карьерные амбиции... но не до такой же степени. Шла обычная операция по борьбе с пиратами, а казалось, словно мы вот-вот разгромим флот какого-нибудь очередного Шап Нг-цая. Не было никаких оснований полагать, что экипаж «Чарджера» стоит на пороге попадания в анналы военно-морской истории. Однако это не мешало капитану не только предаваться мечтам о величии, но и озвучивать их вслух.

– Что ж, джентльмены, можете возвращаться на свои посты. Все свободны, – сказал он.

Командор Хьюз покинул каюту, а я решил ненадолго задержаться.

– Вас еще что-то беспокоит, доктор? – спросил капитан.

– По правде говоря, да, сэр.

– Так выкладывайте. Нам предстоит охота на стаю бешеных волков, и я хочу устранить все возможные помехи.

Я тщательно взвесил свои следующие слова.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Лучше некуда. Меня переполняет задор. Видимо, охотничий азарт проснулся. Да и с чего мне жаловаться?

Я немного помолчал, обдумывая, что сказать дальше.

– В журнале у доктора Корбина отмечено, что вы получили дозу лауданума.

– Ну да. – Капитан пожал плечами. – И?

– Я всего лишь хотел удостовериться...

– Чепуха, доктор! – перебил он меня. – Мое сознание прозрачнее стеклышка. Кроме того, вы же сами мне говорили, как хорошо лауданум снимает головную боль и прочищает мозг.

Такого разговора не было. Напротив, в пользу подобного применения наркотиков я категорически не верил.

– Что-то не припоминаю, сэр.

– Ну конечно говорили. Мы обсуждали, как быть с повальной головной болью среди экипажа, и вы сказали, что нужно всем выдать по дозе лауданума.

– Вы ведь про доктора Корбина? – уточнил я. – Наверное, вы это с ним обсуждали?

– Думаю, я в состоянии отличить вас, Эдвард, от доктора Корбина. – Капитан коротко рассмеялся.

– Дело в том, что между нами такого разговора не было. Я уверен.

– А я отчетливо его помню. Кончайте меня дурачить.

Тревожные совпадения копились одно за другим. Корбин тоже ссылался на несуществующую беседу со мной об опиуме. Я отчитал его за попытку прикрыть свою халатность выдумками, однако теперь эту версию почти слово в слово повторял капитан. Чем дальше, тем более странный оборот принимали события.

– Я действительно делился с вами подозрениями о том, что матросы, вероятно, курят опиум, – сказал я.

– Верно. Верно. Это безобразие необходимо пресечь. Вы обращались к мистеру Мак-Дугалу?

– Так точно, сэр, однако...

Меня прервал настойчивый стук в дверь капитанской каюты. Видно, опять что-то срочное. Час от часу не легче.

На пороге снова возник гардемарин, только теперь это был Джек.

– Капитан, – тяжело дыша от бега, произнес он. – Доктор.

– Что случилось, мистер Перхем? – спросил капитан Андерсон.

– Убийство, сэр. Доктор Корбин убит.

20

Мы услышали вопли Хиггса еще задолго до того, как дошли до лазарета:

– Это был не он! Клянусь вам, не он! Это был Боггс!..

В узком проходе у двери толпился народ; пришлось повысить голос, чтобы нам с капитаном и командором Хьюзом дали пройти. Зеваки набились даже внутрь лазарета: всем хотелось поглазеть на место преступления.

Хиггс стоял на ногах, вырываясь и крича о своей невиновности; его держали за руки двое морпехов, один из них – сержант Бэнкс.

Доктор Корбин лежал ничком на полу, а под ним растеклась внушительных размеров красная лужа. Матросы уже присыпали ее песком, который держали в ведрах на случай сражения: песок впитывал пролитую ранеными кровь, чтобы остальные на ней не скользили.

В бушлате Корбина, на спине, чуть левее позвоночника была дыра, явно оставленная клинком. Каким – можно не гадать: рядом валялся подаренный Джеку меч-цзянь с обагренным чуть ли не по самую рукоять лезвием.

Я присел возле тела, обмякшего, словно тряпичная кукла, и перевернул его набок. Глаза Корбина безжизненно смотрели вперед, лицо исказила гримаса боли и ужаса. Я опустил ему веки, правда, скорее в качестве услуги для себя и остальных. Никому не по нраву, когда на него таращится мертвец.

На груди Корбина зияла еще одна рана – место, где клинок прошел насквозь. Убийца вонзил цзянь точно в сердце; доктор едва ли успел почувствовать боль, прежде чем шок и кровотечение заставили его потерять сознание.

– Чертов маньяк, – сказал Бэнкс. – Взял и проткнул человека в спину.

– Это был не он! – снова закричал Хиггс. – Это был Боггс! Он пришел сюда и...

– Довольно, мистер Хиггс, – оборвал его капитан Андерсон. – Кто обнаружил тело?

– Я, сэр, – сказал сержант Бэнкс. – Моя каюта как раз рядом с лазаретом. Я услышал возню, затем крик доктора. Когда я прибежал, он лежал вот так, уже мертвый, а Безмозглый Хиггс стоял над ним с мечом в руках.

– Это был не он, сэр! – взмолился Хиггс.

– Заткни пасть, больной ублюдок, – произнес Бэнкс, отвесив ему оплеуху.

– Она была тут? – спросил капитан Андерсон, кивая в сторону Цзя-ин, которая сидела на дальней койке, обхватив руками колени.

– Так точно, сэр, – сказал Бэнкс.

– Доктор, узнайте у нее, что произошло.

Девушка явно пребывала в шоке от увиденного, поэтому я постарался говорить как можно спокойнее и мягче:

– Цзя-ин, капитан спрашивает, что здесь случилось.

– Мы с добрым доктором беседовали вот тут, – сказала она, указывая на койку, где были разложены безделушки с моего стола. – Он учил меня, как это называется по-английски. Потом он встал взять что-то, а сумасшедший с той койки зашел к нему за спину и проткнул мечом.

– Просто так, ни с того ни с его? – спросил я.

– Перед этим он что-то крикнул, но я не поняла.

Пришло время проверить одно подозрение. Уильям Райт входил в эту банду пиратов, и, если верить Уэсту, там должны были быть еще англичане и американцы. Китайцы же, насколько я мог судить, никогда не упускали случая выучить пару слов по-английски, хотя бы из чистого любопытства.

– Цзя-ин, давай ты не будешь сейчас притворяться, – сказал я. – Мы оба знаем, что ты немного понимаешь по-английски. Доктор Корбин убит, и нам нужно во всем разобраться.

Она не стала отпираться, однако ответила все же на кантонском:

– Он сказал «Нет», а потом что-то вроде «Нет трогай ее».

– Может, «Не тронь ее»?

– Да, вот так. А еще он назвал доброго доктора чужим именем.

– Как это – чужим?

– Ты звал его «Корбин». А сумасшедший назвал его «Боггс».

– Вот! – закричал Хиггс. – Вы слышали? Слышали? Она сказала «Боггс»! Это был Боггс, вы все слышали!

Бэнкс отвесил ему еще одну оплеуху.

– Заткнись, кретин!

– Вы же слышали, сержант: она сказала «Боггс»!

Бэнкс указал на мертвое тело:

– Какой тебе это Боггс, недоумок чокнутый? Это доктор Корбин, и у него дыра на месте сердца. А у тебя руки по локоть в его крови!

– Но это был не он! Капитан, умоляю, поверьте мне!

– Капитан, – вмешался сержант, – сколько можно слушать подобную чушь? Убийство раскрыто, разрешите мне запереть эту сволочь в карцере, чтобы по возвращении его предали суду и вздернули.

– Нет, мистер Бэнкс, – возразил капитан. – Убийца налицо, однако я должен понять причину его поступка.

– Да, сэр. Так точно, сэр. Прошу прощения.

– Умоляю, капитан, поверьте мне! – продолжал причитать Хиггс. – Боггс был здесь. А вы знаете, какой он. Все это знают! Да он вчера приходил сюда с кофель-нагелем и угрожал нашему доктору с мисс Цзя-ин.

– Вы же, кажется, были без сознания, когда это произошло, – сказал я.

– Да, был, но мне потом рассказал доктор Корбин.

– Перед тем, как ты его заколол, или после? – спросил Бэнкс.

– Нет, нет! – затряс головой Хиггс. – Его здесь совсем не было... Я лежал и вдруг услышал голоса, сердитые голоса. Я поднял голову – а тут он. Боггс, сэр. Клянусь жизнью, Боггс стоял прямо вот здесь с кофель-нагелем и готов был наброситься на юную мисс.

– Полная белиберда, – вздохнул Бэнкс.

– И что вы сделали дальше, мистер Хиггс? – спросил я.

– Конечно, его надо было остановить, – ответил он. – Мой долг – защитить женщину, пусть даже китаянку. Ну, я взял меч, который подарили мистеру Перхему, – он стоял тут, у стола, – и проткнул Боггса. Капитан, у меня не было выбора. Он собирался надругаться над ней, а то и проломил бы ей голову своей колотушкой.

– И где он теперь, мистер Хиггс? – спросил я.

– Что? Кто?

– Где теперь мистер Боггс?

– Ну... я... не знаю, сэр. Я... Он, видимо, убежал или...

Хиггс затих и наморщил лоб, изо всех сил напрягая память.

– Что произошло сразу после того, как вы его проткнули? – спросил я.

– Ну, мисс... мисс закричала. Оно и понятно, ситуация была страшная. Для меня самого тоже, сэр.

– Что значит «для вас самого»? – спросил капитан Андерсон.

– Я видел, на что Боггс способен, сэр. Он силен как бык: свернет тебе шею и глазом не моргнет. Я его до чертиков боюсь.

– Вы сказали, что Цзя-ин закричала, – напомнил ему я. – А что потом?

– Потом... потом... в лазарет набежали люди, и... тогда-то я и заметил несчастного доктора Корбина, сэр. Боггс, видимо, успел его убить, пока я... пока я...

Он говорил медленно и сбивчиво, как будто сам не знал, что скажет в следующее мгновение.

– Ну это уже ни в какие... – встрял было Бэнкс, но я жестом его остановил.

– Доктор, клянусь, все так и было, – произнес Хиггс. – Я просто... немного запутался. В голове как будто бардак...

– Не торопитесь, мистер Хиггс, – сказал я. – Сосредоточьтесь. Попробуйте вспомнить, что было до прихода мистера Боггса.

– До его прихода?

– Да, именно. Что вы делали тогда?

– Лежал на койке. Я ж уже говорил, сэр.

– А где был доктор Корбин?

– Где ж ему... ну... он... наверное... Не знаю, сэр. Всё... всё как в тумане, сэр.

– Не было ли у вас размолвки с доктором Корбином, мистер Хиггс? – спросил капитан Андерсон.

– Ч-что вы, сэр? – искренне изумился тот. – Никак нет, сэр. Доктор... был со мной очень вежлив. Заботился обо мне. Я бы никогда не поднял на него руку. Никогда, сэр.

– Похоже, это «никогда» длилось ровно до сегодняшнего дня, – начал было сержант Бэнкс, однако, поймав взгляд капитана, осекся. – Прошу прощения, сэр.

– Я его не убивал, – сказал Хиггс. – Это все Боггс. Больше некому. А потом он захотел напасть на мисс, но я проткнул его, и он убежал.

– Капитан, повторяю: когда поднялся шум, я был как раз возле лазарета, – сказал Бэнкс. – Моя каюта совсем рядом; я заходил туда за табаком. Никто мимо меня не пробегал. А дальше по коридору целая жилая палуба. И никто из матросов не видел Боггса. На полу нет кровавого следа. Черт возьми, когда этот маньяк убивал доктора, Боггс был на гон-деке в носовой части корабля.

В словах Бэнкса имелся резон. Из лазарета всего один выход, и он ведет на орлоп-дек. По соседству располагаются сержантские каюты, а дальше – жилой отсек для матросов. Будь Боггс и правда здесь, его приход и уход видели бы десятки глаз.

– Да у него мозги набекрень с тех пор, как он ударился черепушкой накануне! – сказал Бэнкс. – Разве человек в здравом уме самовольно свалится за борт? И раньше мозгов не было, так еще последние выбило.

– Все равно неясно, что послужило причиной, – сказал капитан Андерсон.

– Да вот она его и науськала, капитан. – Бэнкс кивнул в сторону Цзя-ин. – Закружила его и без того отбитую голову.

– И зачем ей было избавляться от доктора Корбина? – вмешался я. – Он ведь в ней души не чаял.

– Так они ж все дикари, сэр. Им разве нужен повод?

– Мистер Бэнкс, – строго произнес капитан Андерсон.

– Простите, капитан, но эти узкоглазые ни в грош человеческую жизнь не ставят.

– Мистер Бэнкс, моя дочь была китаянка, – сказал я. – И уверяю вас, она человеческую жизнь весьма ценила.

Сержант Бэнкс растерянно сглотнул.

– Я... я не хотел плохо говорить о вашей погибшей родне, доктор. Просто считаю, что доверять этой китаянке опасно. Только недавно мы узнали, что Уэст гораздо ближе знаком с пиратами, чем говорил. А она тоже пиратка. И когда убивают члена нашего экипажа, кто единственный свидетель? Она.

– Натяжка очень большая, – покачал головой я. – У нас нет доказательств, что Цзя-ин с Уэстом знакомы.

– Он подарил ей этот шелковый наряд, – сказал Бэнкс.

– Он почти каждому на корабле раздал что-нибудь с тех джонок. Этому человеку лишь бы ко всем подольститься.

– Что ж, допустим, – кивнул капитан Андерсон. – А что говорит наша китайская гостья? Цзя-ин, да?..

– Говорит, что Хиггс проткнул Корбина в спину мечом, – сказал я. – Перед этим он крикнул: «Не тронь ее» и назвал того Боггсом.

– Гм... Погодите-ка. «Не тронь ее»? По-английски? И она поняла? – уточнил капитан.

– Да, сэр. Полагаю, она немного понимает по-нашему.

– Бьюсь об заклад, она прекрасно понимает по-нашему, – усмехнулся Бэнкс. – Как я и говорил, сэр: им нельзя доверять. Уверен, именно она внушила Хиггсу, что доктор Корбин – это Боггс, и заставила недоумка совершить убийство.

Капитан жестом отозвал меня и командора Хьюза в сторону, чтобы обсудить происшествие без лишних ушей. Поразительно, но даже в столь тесном помещении с кучей народа для этого достаточно отойти на пару шагов и понизить голос.

– Итак, доктор, ваши мысли? – спросил капитан.

– Прежде всего, очевидно, Боггса здесь не было, – ответил я. – Его бы непременно кто-нибудь увидел, да и многие подтвердят, что в момент убийства он был на другом конце корабля и палубой выше.

– Выходит, у Хиггса помутился рассудок, и он убил Корбина в припадке безумия?

– Выходит, что так, сэр. Как заметил мистер Бэнкс, травма головы, судя по всему, имела более серьезные последствия, чем нам казалось.

– А что насчет подозрений мистера Бэнкса о причастности к убийству Цзя-ин?

– Совершенно не представляю, сэр, зачем ей подстраивать смерть Корбина. Он из кожи вон лез, чтобы ее развлечь, и даже – при всем уважении к покойному – был готов пренебречь ради этого своими прямыми обязанностями.

– Тем не менее мы вынуждены полагаться на слово пленницы, к тому же представительницы вражеского лагеря.

– Капитан, мы приняли Цзя-ин как гостью, и по всему, ее это положение полностью устраивает. Она ни разу не проявила признаков агрессии. И не забывайте: она предупредила меня и Джека о взрыве на джонке, а потом еще не дала юноше утонуть. С чего ей вдруг убивать человека, который ничем ее не обидел, к тому же зная, что она на корабле посреди океана и ей не сбежать?

– А вы что скажете, командор?

– Я согласен с выводами доктора, – ответил Хьюз. – Впрочем, и подозрения мистера Бэнкса сбрасывать со счетов нельзя. Мы действительно подобрали ее на вражеском судне, и она действительно единственный свидетель убийства. Возможно, в целях безопасности ее тоже следует заключить под стражу – по крайней мере, на время.

Капитан Андерсон кивнул.

– Действуйте, командор.

– Капитан, нет никаких... – возразил было я.

– Я не могу рисковать экипажем. Одного доктора мы уже лишились, нельзя потерять и второго. Мы почти настигли нашу добычу, и, вероятно, предстоит бой. Не волнуйтесь, с ней будут обращаться предельно бережно. Но лишние хлопоты нам ни к чему.

Судя по его тону, вопрос следовало считать закрытым. Командор Хьюз махнул стоявшим рядом морпехам, те подошли к Цзя-ин и за руки сволокли с койки. Девушка было засопротивлялась, но быстро сдалась.

– Что они делают? – спросила она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Постойте, – сказал я морпехам, затем ответил ей по-кантонски: – Тебя забирают в карцер.

– Мне нельзя больше оставаться здесь?

– Нельзя. Извини.

– Я же ничего не сделала! Тот сумасшедший просто встал и без причины убил доктора.

– Я верю, что так и было. Прости, офицеры сомневаются в твоей благонадежности.

Она вся сжалась, будто лисица, угодившая в капкан.

– Они будут бить меня? Пытать?

– Нет, ни в коем случае, – сказал я. – Обещаю, с тобой будут хорошо обращаться. Я зайду при первой возможности.

Очень тяжело было выдержать этот взгляд: отчаянный, просительный, молящий о пощаде, но не ждущий ее. Всю жизнь Цзя-ин метало от одного несчастья к другому, и сегодняшний день не стал исключением. Увы, я мало что мог сделать в этой ситуации, разве что сказать уводившим ее морпехам: «Прошу вас, джентльмены, поаккуратнее».

– Итак, за охоту! – объявил капитан Андерсон. – Мистер Хьюз, обеспечьте «Чарджеру» максимальную скорость. Курс известен. Наши имена, джентльмены, скоро впишут в историю. Никто не лишит нас подвига!

Народ начал покидать лазарет. Последними вышли матросы, уносившие тело; остались только Джек и сержант Бэнкс. Юный гардемарин смотрел на кровавое пятно и явно не мог взять в толк, что же все-таки произошло.

– Почему он это сделал? – спросил Джек. – Мистер Хиггс вовсе не похож на убийцу.

– Он выпал за борт и повредил голову, – сказал я.

– И что?

– Удар по голове может иметь непредсказуемые последствия, Джек. Из-за повреждения мозга люди иногда меняются до неузнаваемости.

– Что верно, то верно, мистер Перхем, – подтвердил сержант Бэнкс. – Одного моего товарища индиец как-то огрел дубинкой по голове. Теперь это другой человек.

– Тогда кто он на самом деле? – спросил Джек.

– В каком смысле? – не понял я.

– Если повреждение мозга вызывает такие перемены... то каков он на самом деле? Тот, что был раньше, или тот, который теперь? Кто из них настоящий Хиггс? И кого именно будут судить на том свете?

– Какая разница? – пожал плечами Бэнкс. – Он убил человека, а это висельное дело.

– Но если убийцей мистера Хиггса сделала травма головы, – сказал Джек, – то почему он виноват? И неужели Господь сочтет его за это грешником? Или вместе с головой одновременно пострадала душа?

– От общения с вами, доктор, парень того и гляди сделается философом, – хмыкнул сержант Бэнкс.

У меня не хватило смелости сказать юноше, что я уже давно перестал верить в бога и бессмертие души.

– Ты задаешь очень трудные вопросы, Джек. Правда в том, что ответы нам неизвестны. Однако мы должны призывать людей к ответственности за их поступки – хотя бы ради порядка.

– А...

– А сейчас, – перебил его я, – ты должен вернуться к своим обязанностям. Корабль движется полным ходом. Твои вопросы мы сможем обсудить в другой раз.

– Хорошо, доктор, – нехотя согласился Джек и покинул лазарет.

Сержант Бэнкс задержался.

– Прошу прощения, доктор. Ну, за неподобающие слова о вашей дочери... Просто, знаете, чувствую себя в каком-то раздрае. Весь день голова прямо раскалывается.

– У вас болит голова, мистер Бэнкс?

– Так точно, сэр. И тело ломит, будто у старой портовой шлюхи.

И снова в мозгу засвербило от нехорошего предчувствия. Совпадения не заканчивались. Я никак не мог отделаться от ощущения, что на корабле творится нечто очень и очень странное, однако это были лишь догадки и обрывки, которые отказывались складываться во что-то хоть немного вразумительное.

Постоянные упоминания об острове. Множество жалоб членов экипажа на головную боль и ломоту в теле. Внезапная убежденность капитана, будто «Чарджер» стоит на пороге славного подвига...

– Это распространенный недуг в последнее время, – вот и все, что я мог сказать.

– Ну и муторный денек выдался, право слово, – пробормотал Бэнкс, глядя на окровавленный пол. – Сначала полное судно обугленных безумцев, потом у Безмозглого Хиггса ум за разум заходит, и он убивает Корбина... Сумасшествие, случаем, не заразно, доктор?

– Я и сам задаюсь этим вопросом...

И больше всего меня беспокоил капитан.

21

Тело доктора Корбина отнесли в трюм, чтобы впоследствии зашить в парусину и устроить положенные морские похороны. Мальчишка-фельдшер, как мог, оттер кровь с пола, и я его отпустил. Подошло время ужина, а на меня снова накатила головная боль.

С убийством Корбина вроде как разобрались, но вопросов все равно было больше, чем ответов. Я сидел один в притихшем и опустевшем лазарете. Мне не хватало Хиггса, готового сбежать или устроить еще какую-нибудь глупость; и Джека, расспрашивающего меня о тайнах мироздания; и даже Корбина, как бы я ни ругал его за расхлябанность.

Цзя-ин тоже не хватало. Ее упекли в карцер, невзирая на мои заверения, что к убийству она не причастна.

Глядя в пустой угол, я поймал себя на мысли, что думаю о ней. Может, это от давящей тишины, а может, от сумбурного момента близости, который мы испытали накануне ночью, когда я принял Цзя-ин за жену. Да, это был морок расстроенного сознания, оказавшегося под воздействием наркотика, в который подмешали какой-то галлюциноген, однако со смерти Эвелин я ничего подобного не испытывал. Когда так долго живешь в пустыне и наконец припадаешь губами к холодному и чистому роднику... полагаю, вполне естественно желать большего.

Или, возможно, я просто додумываю лишнее. Когда наваждение спало и я понял, что сжимаю в объятьях вовсе не супругу, Цзя-ин тоже выглядела весьма растерянной и смущенной. Кого представляла себе она, прижимаясь ко мне?

Не имеет значения. Я же ее совсем не знал. Совсем. Мы виделись лишь пару дней, почти не разговаривали. Я мог полагаться только на чутье, но учитывая, как легко я поддался на соблазн снова покурить опиума, доверять своему чутью мне определенно было нельзя.

Груз опиума, изъятый у пиратов, содержал некий галлюциноген. В нем-то все и дело. Эпизод с Цзя-ин, призрак отца, безумие сгоревших пиратов на джонке... наркотическое воздействие было единственным разумным объяснением.

А что же Хиггс? Очевидно, последствия удара головой усугубились от увеличенной дозы лауданума, которую ему дал Корбин.

Была в этом какая-то горькая ирония: несчастный доктор раздавал опиум как леденцы, за что и поплатился. Возможно, Хиггс, проткнув его, даже спас не одну жизнь. Беспечные назначения Корбина наверняка в конце концов привели бы к передозировкам.

Сев за стол, я взял в руку почти пустой флакон. Господи, как же болела голова. Болело все. Целый день я боролся с недомоганием, а тут еще и жуткая встреча с сожженными пиратами, и убийство помощника – неудивительно, что я так утомился.

Хотелось просто расслабиться. Всего ненадолго ощутить себя не так, будто голову зажали в тиски. Отогнать навязчивые образы: горящий безумным огоньком глаз Райта, разглядывающего пронзенную руку; безжизненный взгляд Корбина, которого я не далее как час назад отчитал за халатность; испуганное лицо Цзя-ин, которую уводят в карцер; искалеченная кисть Джека; воспоминания о жене, сыне и Мэйлин, давно погребенные, но теперь ожившие, – все это. Все это.

А решение вот оно, у меня в руке. Лекарство, которое точно даст мне то, чего я так желаю. Те, кто не испытывает боли, очень скоро судят мучающихся за их крики и слезы. Тем, кто сыт, очень легко смеяться над голодающими, которые дерутся за каждую крошку. Я ощущал себя как утопающий на последнем издыхании: еще чуть-чуть, и начну глотать воду, – а избавление от всех бед было прямо передо мной.

Я бы рад сказать, что мне хватило выдержки в ту минуту, что я вспомнил, как тяжело было избавиться от зависимости, и потому не свернул вновь на дорожку, которая привела меня на долгие месяцы в опиумный притон. Однако боль, усталость и растерянность возобладали, а лекарство оказалось под рукой.

Совершенно не задумываясь, я добавил несколько капель лауданума в воду и немедленно выпил. Меня влекло под откос, и я не мог остановиться.

Знакомая горечь на языке – и уже в следующий миг боли не стало. Голова прошла, суставы не ломило. Меня больше не тревожили ни сгоревшие люди, ни гибель Корбина, ни участь Цзя-ин. Лица родных испарились вместе с раскаянием за то, что я снова поддался пагубной страсти. Все будто тряпкой смахнуло.

Я наконец-то смог вздохнуть глубоко и спокойно. Закрыл глаза, отгораживаясь от мирской суеты. Просто расслабился.

Какое-то время я так и сидел, смежив веки, позволяя опиумной неге окутать разум. Мои мысли, бесформенные и невесомые, блуждали в дымке, не в силах меня потревожить.

А потом все вдруг переменилось. Я больше не был один у себя в лазарете, не парил в безмятежном опиумном тумане. Прошлое вернулось, чтобы мучить меня.

За спиной послышался голос – тоненький, женский и страшно, до ужаса знакомый. И говорил он по-кантонски:

– Шу-шу.

Господи, нет. Только не это, Господи.

– Шу-шу!

«Шу-шу» – так меня звала Мэйлин. Дядя.

– Мне больно дышать, – молил голос.

Нет, нет, только не это. Только не это...

– Дядя, мне больно дышать.

Отчаянно не хотелось оборачиваться и смотреть, ведь я знал, что́ именно там увижу. Однако выбора не было. Голос сам по себе не умолкнет, и, возможно, взглянуть в лицо своим демонам лучше, чем игнорировать их.

Как же я ошибался.

Она была передо мной – такая же, какой я нашел ее в тот ужасно жаркий гонконгский день. Стройное, хрупкое тело, болтающееся в петле, неуклюже запрокинутая голова. Распахнутые, выпученные глаза. Всклокоченные волосы, разметавшиеся по серому лицу. Приоткрытый рот, из которого свешивается язык.

В углу пустого лазарета – моя убитая дочь, Мэйлин. Когда-то прекрасная, счастливая и полная жизни, теперь – бледный изуродованный труп, способный, однако, разборчиво говорить несмотря на сжимающую горло петлю и вывалившийся язык.

– Дядя, помоги, – сказала она, глядя на меня остекленевшими глазами. – Прошу тебя, помоги.

– Я... я не могу, – сказал я. – Не могу...

– Помоги мне. Почему ты меня не спасешь?

– Я пытался, – хрипло прошептал я; слова царапали глотку. – Изо всех сил пытался. Их было слишком много, они уволокли тебя. Я хотел тебя спасти. Я бы все сделал, я бы жизнь отдал, чтобы спасти тебя.

– Вот я здесь, дядя.

– Нет, – сказал я. – Нет. Ты не можешь быть здесь.

– Могу. И буду. На острове, дядя. Прошу, доберись до острова. Я буду там, я буду тебя ждать, только поспеши. Мне больно дышать, я задыхаюсь. Прошу, дядя, поспеши.

– Нет! – закричал я, вскакивая, сотрясаемый рыданиями, а когда опять поднял взгляд, Мэйлин уже не было. И все же мой разум отказывался ее отпускать; он снова и снова рисовал мне изломанный силуэт и бледное лицо, снова и снова говорил ее голосом.

Дрожащими руками я достал скрипку и попробовал играть. Раньше, когда тишина и груз прошлого начинали со страшной силой давить на рассудок, музыка нередко заглушала их и на нежных волнах уносила мое сознание прочь, в лучший мир.

Теперь это средство не принесло облегчения, а лишь опять напомнило мне о сладком, тоненьком голосочке, каким Мэйлин подпевала моим музицированиям в лазарете.

Нет, такое лекарство не поможет. Нужно настоящее.

Дело в дозировке. Я принял всего несколько капель. Конечно же, этого недостаточно.

Не обращая внимания на дрожь в руках, я плеснул в воду еще лауданума. Да, я просто принял слишком маленькую дозу. Нужно больше. Чем сильнее боль, тем мощнее должно быть лекарство, чтобы ее прогнать. Чтобы прогнать весь мир.

Я снова ощутил во рту горький вкус, снова зажмурился, отсекая образ Мэйлин, воспоминания о ее гибели, о сгоревших людях, о теле Корбина – обо всем этом. Осталось чуть-чуть подождать, пока лекарство подействует. И вот вторая доза опиума принесла с собой волну забвения, которая смыла страх и самобичевание, оставив лишь спокойствие и умиротворение.

Слава богу. Наконец-то мой разум унялся и призраки мертвых испарились. Больше никто не смотрел на меня осуждающе, не тыкал носом в ошибки.

Ничто больше не имело значения. Ничто больше не царапало мой ум настойчивыми пальцами, взывая к вниманию, заставляя душу вновь пройтись по углям, как бывало всякий раз, когда безразличный мир отнимал у меня то, что я любил.

Ничто не имело значения. Меня как будто не стало.

Кстати, Райт – тот обгоревший безумец с брошенной джонки – говорил примерно так же: «Тебя на самом деле не было».

Очень странно. Конечно же, я был там, в Гонконге, когда Райта освобождали из-под стражи.

Впрочем, эта мысль ушла так же быстро, как и возникла, сметенная волной опиумного угара.

Сумасшедший день. Подумав об этом, я вновь будто бы ощутил рукоять шпаги и как она слегка вдавилась мне в пальцы, когда Райт прижал ладонь к острию, и лезвие, пронзив ее, вышло с другой стороны.

«Она никогда не была мной», – сказал пират. Не «моей», не «частью меня», а именно «мной».

Я уставился на собственную ладонь. Можно ли назвать этот кусок мяса, обтянутый кожей, мной? И если его лишиться, пострадает ли моя душа? Изменится ли? Стану ли я мыслить иначе? Превращусь ли в кого-то другого? Ведь если ответ – «нет»... то рука – это не я, верно?

Я вспомнил о Джеке и его отрезанных пальцах, которые два дня назад выбросил в окровавленное ведро. Не я ли тогда убеждал себя, что эти пальцы юноше больше не принадлежат, что они лишь глина, которую нужно отсечь, – чтобы отстраниться и хладнокровно выполнить жестокую работу?

Или, вот, красноватый песок, усыпающий пол. Кровь Корбина. Тело унесли, но она ведь была внутри. Следует ли из этого, что часть его по-прежнему здесь? Или передо мной лишь жидкость, утратившая всякое значение, растворившаяся в пустоте?

Наконец, Хиггс – Безмозглый Хиггс с его ушибленной головой. «Если повреждение мозга вызывает такие перемены, – сказал Джек, – то каков он на самом деле?»

Я снова взглянул на свою ладонь. Пальцы лениво колебались, словно водоросли в реке. Правда ли это все я? Можно ли отпилить кисть, как я поступил с Джеком, выбросить ее в море и остаться тем же человеком?

Всего лишь кожа, кости, мясо и кровь. Деталь от машины. То же самое можно сказать и про руку, и про ногу, и про уши, нос, глаза – про любую часть тела, разве нет? Где же граница между лишним мясом и Эдвардом Пирсом? В каком уголке этой несовершенной оболочки ютится душа?

Эксперимент – вот единственно верный путь. Именно так люди науки находят ответы.

Я взял в руки скальпель и поднес к лампе. На бритвенно-остром лезвии заиграли блики. Такое без труда вспорет мясо до кости. А для самого тяжелого есть пила.

Да и что, собственно, такого? Рука – ведь это не я? Я столько трупов разрезал, пока учился в Лондоне на врача. В чем разница между ними и мной? Лишь в наличии «искры», которую никто так и не смог обнаружить – которой, скорее всего, и не существует.

Но ничего, я все узнаю. Я найду, где заканчивается бездушное мясо и начинается человек.

Я прижал лезвие к руке, чувствуя, как поддается кожа. Надави чуть сильнее – лопнет, а я получу свои ответы. Да, будет больно, но что такое боль? Всего лишь нервная реакция – по сути, рефлекс. Дергающиеся сами по себе мышцы тоже не имеют ко мне никакого отношения.

Сглотнув, чтобы настроиться, я уже было нажал на скальпель, когда дверь лазарета со скрипом отворилась.

Я вздрогнул и выпрямился. На пороге стоял командор Хьюз. Он сразу же понял, что застал меня за чем-то.

– Простите, доктор, я без стука...

– Ничего страшного, – сказал я, торопливо откладывая скальпель в сторону.

Командор настороженно проследил за моим движением.

– Чем вы занимались?

– Ничем, – ответил я. – Ничем. А что случилось?

– Еще одно убийство.

22

На этот раз пришлось спускаться в самый мрак и тесноту трюма, куда редко кто ходил. Зато теперь там было полно света, а также матросов и офицеров, осматривавших место преступления. Один убит и один ранен – вот все, что я смог узнать по пути.

Убитым оказался Мак-Дугал – вечно бранящийся, ворчливый, суровый Мак-Дугал, рыскающий по палубам в поисках нарушителей дисциплины. Что ж, больше ему по кораблю не бродить.

Он лежал на спине в дрожащем свете ламп, неестественно изогнувшись. В трюме было тесно, и матросы, столпившиеся вокруг трупа, чуть посторонились, позволяя мне протиснуться.

Почти что каждый держал в руке лампу или свечу, и свет проникал в самые темные уголки. Видел бы это Мак-Дугал, его бы перекосило: столько открытого огня, да еще посреди трюма! Как если бы мы все зажгли факелы и дружно закурили по сигаре.

Впрочем, мертвым не до забот и не до обид. Я взял лампу у стоявшего рядом матроса и присел возле тела, чтобы осмотреть раны.

Смерть наступила от удара тяжелым предметом. Ни колотых, ни резаных ран, только раскроенный череп и разбитое лицо.

Глаза Мак-Дугала были открыты, и, чтобы в них не смотреть, я опустил ему веки. Удар был такой силы, что пробил череп насквозь. Ярко-рыжие волосы и борода каптенармуса обагрились пропитавшей их кровью.

А еще он выглядел как-то иначе. Дело не в выпученных глазах или кровавой корке – кости лица были переломаны, что вкупе с отеком мягких тканей исказило физиономию убитого до неузнаваемости.

Я вглядывался в изуродованные черты и не мог узнать каптенармуса. Да и он ли это? Теперь, когда искра внутри погасла, а лицо словно принадлежит другому человеку, можно ли сказать, будто передо мной в луже крови лежит тот самый Мак-Дугал?

– Доктор?.. – окликнули меня, вырывая из размышлений.

– Да, капитан, – отозвался я. – Прошу прощения, задумался.

– Чем его убили?

– Тяжелым предметом, возможно, дубинкой или молотком. Он какое-то время сопротивлялся.

– Сопротивлялся?

– Да, у него синяки на руках. А левая, похоже, сломана.

– Закрывался от ударов? – спросил капитан Андерсон.

– Примерно так, сэр. А потом нападавший одержал верх и проломил ему череп.

– Его дубинка пропала, – сказал командор Хьюз. – Он всегда носил с собой полицейскую колотушку.

– Да, точно, сэр. Тыкал ею нерадивых матросов, – кивнул я. – Где она?

– Была привязана коротким ремешком к запястью. Мак-Дугал его не снимал.

Я посмотрел на руки трупа: дубинки действительно не было.

– Похоже, нападавший ее забрал.

– Могла ли она послужить орудием убийства? – спросил Хьюз.

– Вполне.

– Убит собственной дубинкой? – хмыкнул капитан Андерсон. – Час от часу не легче.

У соседнего ящика, прижав ладонь к голове, сидел лейтенант Тёрнер, командир морпехов. По щеке у него текла струйка крови. Стало быть, он и есть тот раненый, про которого мне говорили.

– Что вы видели, лейтенант? – спросил капитан Андерсон.

Тот стиснул зубы и уставился на лежащее на полу тело.

– Капитан задал вам вопрос, лейтенант Тёрнер, – сказал командор Хьюз.

– Да, я слышал, сэр. Простите, сэр, но... боюсь, вы сочтете, что я спятил.

– Член экипажа убит, лейтенант, и вы единственный свидетель. Так что рассказывайте.

– Мне показалось, будто нечто... кто-то... крадется по нижней палубе, и я решил проверить. Потом я услышал ругань Мак-Дугала и звуки борьбы.

Лейтенант помолчал немного, собираясь с мыслями.

– Я спустился сюда, в трюм. Стояла кромешная тьма, был только один источник света, – он указал на небольшую лампу рядом с собой, – и толком разглядеть ничего не получалось. Я лишь видел, что один человек лежит на полу, а другой склонился над ним. Еще слышал глухие удары. Нападавший, похоже, добивал Мак-Дугала. Я крикнул: «Эй, стоять!» – и он обернулся.

– И кто же это был? – спросил капитан Андерсон.

– Ну... Как я уже сказал, сэр, было темно, и... Этот человек стоял в тени, куда лампа не доставала...

– Лейтенант, у меня складывается ощущение, что вы увиливаете от ответа.

– Никак нет, сэр. В общем... этот... он выглядел как мужчина.

– «Выглядел» как мужчина? – переспросил капитан. – Но не мужчина?

– Нет... то есть... да, это был мужчина. Но он выглядел как... как один из тех сгоревших пиратов, капитан. Ну, с брошенной джонки.

Капитан Андерсон задумчиво хмыкнул.

– Иными словами, это был китаец? Выходит, кто-то из пиратов умудрился проникнуть к нам на борт? Это вообще возможно?

– Сомнительно, сэр, – сказал командор Хьюз. – Те люди едва могли пошевелиться.

– Но я не вру! – вскинулся вдруг лейтенант Тёрнер. – Я видел его, боролся с ним. Этот человек убил Мак-Дугала. Я бросился на выручку, ранил его в бок, а потом он оглушил меня какой-то дубинкой и сбежал.

– Не частите, лейтенант, – поморщился капитан Андерсон. – Давайте с начала и по порядку.

– Да, сэр. В общем, я услышал звуки борьбы и пошел разбираться. Увидел, как кто-то расправляется с Мак-Дугалом и окликнул его. Сгоревший человек обернулся и сразу же кинулся на меня.

– И вы с ним боролись?

– Пистолет у меня в каюте, но я, как вы знаете, всегда ношу с собой кортик. Нападавший двигался быстро, очень быстро. Я пырнул его в бок, так он даже не дернулся. Ударил меня по темечку чем-то тяжелым и, пока я приходил в себя, сбежал.

Я тем временем осматривал голову Тёрнера на предмет более серьезных повреждений – как у Хиггса после падения за борт. Характер раны действительно указывал на удар чем-то тупым и тяжелым, возможно, даже Мак-Дугаловой колотушкой.

– Что скажете, доктор?

– Череп на вид цел. Лейтенант, вы не чувствуете головокружение? Может, тошноту?

– Нет. Нет, все в порядке... Я в своем уме, сэр. Понимаю, что звучит как бред, но я правда это видел. Обугленный до черноты китаец убил Мак-Дугала. Я его ранил, так что он не мог уйти далеко.

– Капитан! – произнес мистер Бэнкс, присевший с лампой чуть поодаль.

От места убийства вели несколько свежих кровавых пятен.

– Вот! Видите? – воскликнул лейтенант Тёрнер. – Вот подтверждение моих слов!

– Мистер Бэнкс, пройдите по следу и посмотрите, куда он ведет, – велел капитан Андерсон.

– Слушаюсь, сэр, – отозвался сержант и вышел в темноту.

Капитан отвел меня и командора Хьюза в сторону от Тёрнера и тела убитого Мак-Дугала.

– Что вы думаете по этому поводу, доктор? Вы были на джонке. Мог ли кто-то из китайцев проникнуть к нам?

– Не представляю как, – ответил я. – Командор Хьюз уже отметил, что экипаж того судна едва шевелился. Как бы кто-то из них добрался до «Чарджера»? Вплавь? Прицепившись ко дну нашего куттера на манер морского желудя? И потом проник на борт незамеченным, мимо сотни матросов?

– Однако вот, – произнес капитан, указывая на кровавый след.

– Да, не поспоришь, – согласился я.

– Хотя бы мы можем быть уверены, что Мак-Дугала убил не лейтенант, – сказал командор Хьюз.

– И на том спасибо, – кивнул капитан Андерсон. – Не хватало еще, чтобы посреди этого бардака у нас сбрендил командующий морпехами.

Вернулся сержант Бэнкс и, козырнув, вытянулся по струнке.

– Сэр!

– Докладывайте, мистер Бэнкс.

– След ведет в сторону кормы и на палубу выше, а затем обрывается. Я осмотрелся, однако тела не нашел. Дежурящие там матросы тоже никакого раненого не видели – ни китайца, ни нашего.

– Или видели, но покрывают, потому что заодно с ним, – заметил Хьюз.

– Не исключено, сэр.

Капитан посмотрел сначала на труп, затем на кровавый след, и наконец – на прислонившегося к ящику Тёрнера.

– Загадочная история... Чертовски загадочная.

– А что, если лейтенант видел просто матроса, покрытого угольной пылью от топки, и в полумраке принял за сгоревшего пирата? – предположил командор Хьюз.

– Отличная версия, – сказал капитан Андерсон. – Единственное логичное объяснение. Что думаете, доктор?

Я неопределенно пожал плечами.

– Я все размышляю о гибели доктора Корбина. Мистер Хиггс был убежден, что протыкает не его, а Боггса.

– И что это, по-вашему, может означать?

– Понятия не имею, капитан. Просто, согласитесь, странно: два убийства почти одно за другим, и оба причастных утверждают, будто видели кого-то постороннего.

– Вам поступали жалобы на галлюцинации от других членов экипажа? – спросил капитан.

«Да, и немало. Более того, я сам их наблюдал», – подумал я про себя, а вслух сказал:

– Боюсь, что нет, сэр.

При слове «галлюцинации» я вспомнил, как курил опиум с Цзя-ин, и мои ноздри будто бы учуяли знакомый запах, едва различимый в затхлой духоте трюма.

Я закрыл глаза и медленно потянул носом, полностью сосредоточившись на ощущениях. Правда ли здесь пахло опиумом, или у меня разыгралось воображение? Свечи и лампы чадили нещадно; напридумывать себе можно было что угодно.

Повинуясь внутреннему чутью, я взял светильник и пошел на запах. Да. Вот оно. За небрежно сваленным в углу такелажем обнаружились две полые трубки.

– Капитан! – позвал я, поднимая их с пола. – Здесь курили опиум.

Капитан Андерсон повертел трубки в руках. Они были украшены значительно проще тех, которые Уэст принес в лазарет, чтобы соблазнить меня и Цзя-ин, а в углублениях остался липкий смолянистый осадок.

– Вот, взгляните. – Я указал на осадок. – Их курили совсем недавно, причем явно бросили посреди процесса.

– Потому что кто-то застал курильщиков с поличным? – спросил командор Хьюз.

– Хм-м... – Капитан задумчиво покивал головой. – Доктор, вы ведь упоминали ранее, что в машинном отделении как будто пахнет опиумом?

– Да, сэр. Но я не был вполне в этом уверен.

– Что ж, теперь все становится на свои места. Матросы укрылись в трюме, так как думали, что их тут никто не найдет, а Мак-Дугал застал их врасплох. Один из матросов решил избавиться от свидетеля.

– Вероятно, кто-то из кочегаров, – добавил Хьюз.

– Точно. Это объясняет странные показания мистера Тёрнера, – сказал капитан. – Итак, у нас складывается довольно стройная последовательность событий. Мистер Хьюз, приступайте к расследованию. Начните с механиков и кочегаров – в общем, всех тех, кто мог быть испачкан в саже. И конфискуйте все опиумные трубки, какие найдете. С этим безобразием пора кончать.

– У нас уже двое убитых, а среди матросов наверняка прошел слух, будто по кораблю бродит оживший китайский пират, – сказал командор Хьюз.

– Верно, – согласился капитан Андерсон. – Лейтенант, вам стоит зайти в лазарет.

– В этом нет необходимости, сэр, – сказал Тёрнер. – Я в порядке и готов вернуться к своим обязанностям.

– Прекрасно, – кивнул капитан. – Я нисколько не сомневаюсь в вашей готовности, однако на всякий случай все же покажитесь доктору, а потом отдохните.

– Удар по голове – это не шутки, – добавил командор Хьюз.

– Слушаюсь, сэр. Благодарю, сэр.

Мне оставалось лишь отвести раненого лейтенанта в лазарет. Бросив последний взгляд на изуродованный труп Мак-Дугала, я отправился к лестнице, ведущей прочь из темных глубин трюма.

23

На «Чарджере» воцарилась атмосфера всеобщего недоверия. Сабли, пики и ружья хранились под замком, однако матросы все равно вооружились для самозащиты: кто ножом, кто топором, кто еще чем-нибудь. Даже капитан положил себе в ящик стола револьвер. Следуя его примеру, я почистил и зарядил собственный кольт.

Очень скоро ко мне в лазарет попала первая жертва взаимной паранойи: парусному мастеру мистеру Дэвису полоснули руку перочинным ножиком.

Обидчиком оказался Купер – тот самый заядлый онанист.

– Прости, Дэвис. Пожалуйста, прости! – причитал он, заламывая руки, пока я осматривал рану.

– Иди к черту, Купер, – только и огрызнулся мастер.

– Я же говорю, это вышло случайно.

– Ага, случайно! Если бы я вовремя не подставил ладонь, ты бы мне брюхо вспорол.

– Так в трюме было темно, и мне показалось... В общем, показалось, что это не ты, а один из... ну, из тех.

– Из кого? – спросил я.

– Из сгоревших китайцев. Ну, которые прикончили Мак-Дугала.

– Да какие тут китайцы, рукоблудник несчастный? – проворчал Дэвис. – В следующий раз полезешь за ножом – доставай член. С ним ты всяко лучше управляешься.

– Артерии не задеты, мистер Дэвис, – заключил я, не сдержав легкой улыбки. – Похоже, лезвие прошло точно между пястными костями.

– Пяс... Какими костями?

– Костями кисти. Что касается повреждений нервов и сухожилий, придется подождать, пока спадет отек.

– Не дай бог там что-то будет. – Дэвис бросил злобный взгляд на Купера. – Я тебя так отделаю, что за хозяйство даже взяться не сможешь. И чем ты тогда будешь себя развлекать на вахте?

– Ну прости, Дэвис. Если я могу как-то...

– Все хорошо, мистер Купер. Возвращайтесь на пост, – сказал я. – А ножик положите сюда.

Оставшись наедине с Дэвисом, я спросил:

– Все так и было?

– Что – все?.. А, ну да. Вы же знаете, сэр, Купер мухи не обидит. Я спустился в трюм взять ниток для мистера Мак-Дугала и доктора Корбина. Ну, чтобы в парусину их зашить.

Подготовка погибшего члена экипажа к похоронам обычно входила в обязанности парусного мастера. Мертвого зашивали в кусок парусины, служивший тому гамаком, после чего привязывали ядро.

– В общем, спускаюсь я по лестнице, а там Купер возится у какого-то ящика. Ну я и окликнул его, мол, это я, не пугайся. Поди разбери, когда он вздумает расчехлиться.

– И он на вас напал?

– Ага. Завизжал, будто напуганный школьник, развернулся и как пырнет меня своим ножичком прямо в живот. Еле успел руку выставить.

– Вы уверены, что это случайность?

– Конечно, доктор. Купер дуралей, но не убийца. Едва я заорал от боли, он выронил нож, выпучил глаза и давай причитать: «Дэвис! Дэвис! Я не знал, что это ты, Дэвис!..» – и все в таком духе. Не судите его строго, доктор. В трюме порой бывает жутковато. Темнота, знаете ли.

– В лазарете тоже довольно мрачно.

– Угу, но тут постоянно кто-то ходит, да и на жилой палубе вечно суета. А в трюме безлюдно и тишина, как на кладбище... Ну что, могу я вернуться к работе?

– Да, вполне, – сказал я. – Кисти, понятное дело, нужно дать отдых. Но вы можете руководить.

– Ладно, пойду поищу, кого позвать зашить парусину. Ну, в смысле, мистеру Мак-Дугалу и доктору Корбину.

– Я понял. Полагаю, могу и я заняться. Если Купер не вздумает снова устроить резню, то я пока свободен.

– Нет, ну что вы, доктор, – замотал головой Дэвис. – Я сейчас поймаю кого-нибудь из матросов и...

– Не беспокойтесь. Я разберусь. Главное, держите рану в чистоте и почаще заходите на перевязку. Инфекция нам не нужна.

– Хорошо, доктор. А что-нибудь от боли?

Что-нибудь от боли, вот ведь... Как только мистер Дэвис задал этот вопрос, я понял, что неосознанно избегал этой темы.

Точнее, избегал мыслей о бутылке лауданума в ящике стола. Пока она не мозолила мне глаза, я о ней и не вспоминал; теперь же, дав небольшую дозу парусному мастеру, не мог оторвать от нее взгляд. Так и смотрел на этот стеклянный флакон, ощущая смесь тоски и ненависти; даже не заметил, как мистер Дэвис покинул лазарет.

Всего один глоток, больше не надо. Прошлая доза почти выветрилась, и не хотелось снова испытывать головную боль и ломоту, особенно сейчас, когда мне предстояло готовить мертвых сослуживцев к погребению.

Всего один глоток, чтобы пережить неприятную процедуру. Не забыться совсем, конечно, – это было бы безответственно. С другой стороны, если я вызвался выполнить мрачную обязанность мистера Дэвиса за него, неужели мне ничего не полагается взамен?

Отделаться от этих мыслей я не мог, однако сразу признал в них печально знакомые мне самооправдания наркомана.

Ну уж нет!

Нет, я уже один раз... несколько раз поддался. Но теперь все кончено. Я больше ни за что не стану туманить себе разум.

Однако флакон с лауданумом все равно перекочевал ко мне в карман. На всякий случай.

Ну и что? В конце концов, это не значит, будто я непременно захочу его принять.

Удовлетворившись таким компромиссом, я взял лампу и отправился в парусный чулан – напоследок, правда, прихватив из стола револьвер и сунув его за пояс.

Не только Купер боялся собственной тени. Когда по кораблю шатается убийца, а нервы у всех натянуты до предела, оказаться одному и без оружия в темном, безлюдном трюме – не очень-то радужная перспектива.

Шагнув за порог лазарета, я проклял себя за то, что вызвался добровольцем. Черт возьми, на борту убийца, народ в припадке умопомрачения начинает резать друг друга... Да чего тут говорить: я сам под влиянием галлюцинаций чуть было себе кисть не отсек.

Зачем мне вообще покидать лазарет? Там ведь относительно безопасно: всего один вход, к тому же с дверью. Никто не подкрадется незамеченным, нож в спину не всадит.

Впрочем, ладно, ничего не поделаешь. Раз уж ляпнул не подумав, значит, придется спускаться в самые глубины грузовой палубы «Чарджера».

24

Нижняя, или грузовая, палуба пароходофрегата – это широкий трюм, разбитый на множество помещений-каморок. У каждой своя функция: в одной держат уголь, в другой – бочки с солониной, в третьей – краску, в четвертой – хлеб и так далее. На дверях, ведущих в арсенал и ахтерлюк, где хранится ром для грога, висят замки.

Мне, впрочем, туда и не требовалось. Достаточно было дойти до середины орлоп-дека и спуститься на один пролет.

В трюме было ощутимо прохладнее. Возможно, потому, что он располагался ниже ватерлинии. Прохлада приносила облегчение – поначалу, по крайней мере. В Южно-Китайском море всегда чересчур жарко. Свободно вздохнуть можно только стоя на верхней палубе под неутихающим ветерком.

Парусный чулан был одним из самых просторных помещений трюма. Там повсюду, выпирая из разнообразных ящиков и сундуков, лежало сложенное полотно.

Центр чулана занимал широкий стол, на котором мастер обыкновенно чинил паруса. Сейчас на нем покоилось то, что починке не поддавалось: тела Корбина и Мак-Дугала.

Трудно представить себе двух более различных людей, однако вот они, лежат бок о бок, укрытые с головой одинаковыми простынями.

Я оттянул ткань с лица Мак-Дугала. Как мне хотелось снова услышать его сумбурное бормотание, которое с трудом удавалось разобрать! Увы, единственным звуком был громкий скрип досок покачивающегося на волнах корабля.

Трудно сказать, отчего гибель каптенармуса так меня тронула. Я не то чтобы долго его знал. Видимо, расчувствовался от принятого ранее лауданума. Хотя нет, тут что-то другое. Опиум, напротив, освобождает от забот.

Мак-Дугал был запоминающейся личностью; его тяжелую походку и вечное бормотание ни с чем было не спутать. Как и его колотушку, что болталась на ремешке вокруг запястья и в любой момент была готова ткнуть зазевавшегося матроса под ребра. А с каким рвением он следил, чтобы на борту не разжигали огонь! Ты чувствовал себя спокойнее, зная, что каптенармус всегда где-то рядом: прочесывает палубы, ища и пресекая малейшие нарушения дисциплины.

И все, что от него осталось, – это безжизненная груда мяса на столе.

Или вот Корбин. Небрежный, дерзкий Корбин! Невзирая на недостатки, он был живым – во всех смыслах. Он ходил, разговаривал и доводил меня, а теперь его губы смолкли и посерели. Теперь ему уготовано лишь стать кормом для рыб.

На месте этих людей как будто образовалась странная зияющая дыра. Пространство, которое они заполняли собой, своим обликом и голосом, опустело. А знай я их получше, утрата, вероятно, ощущалась бы еще сильнее.

Как после ухода моей жены. Или гибели моего ребенка, которого я, по сути, и не знал. Трудно поверить, что можно тосковать по кому-то совершенно незнакомому. Что можно горевать по нему так же искренне, как и по тому, кого любил всем сердцем. Ничто не в силах было заполнить пустоту, которую раньше заполняла моя жена и мог бы заполнить мой сын.

А ведь еще есть Мэйлин, чья смерть тоже оставила прореху в моей душе. Если эта «душа» вообще существует.

Флакончик в кармане бушлата настойчиво напоминал о себе. Столько боли, столько отчаяния, а избавление – вот оно. Никто не увидит, никто не узнает.

Именно такая слабость и толкает на скользкую дорожку. В груди становится пусто, словно выдохнешь – и грудная клетка схлопнется, руки опускаются, дух падает, и уже нет сил дальше противостоять порочной страсти.

Возможно, поэтому я вызвался зашить мертвецов. Чтобы появился повод вновь поддаться старой привычке.

Едва горлышко флакона коснулось моих губ, я ощутил себя неудачником, слабым и беспомощным. А потом опиум подействовал, и я перестал чувствовать что-либо вообще. Головная боль, горечь утраты, раскаяние от очередного срыва – все ушло. Открыв глаза, я снова посмотрел на Корбина с Мак-Дугалом, но видел в них теперь лишь бесполезный мусор.

А потом произошло нечто странное. Паранойя, охватившая весь экипаж, проникла и в мое сознание.

Бред какой-то. Опиум создает ощущение легкости и беспечности – в том и суть его привлекательности. Он словно по волшебству снимает боль, а заодно забирает душевные муки. Это беззаботность в самом незамутненном смысле: никто и ничто тебя больше не тревожит, даже собственная жизнь.

Не было никаких оснований опасаться, будто в закоулках «Чарджера» затаились сгоревшие пираты с брошенной джонки и, зажав ножи в зубах, поджидают случайную жертву. Однако я поймал себя на мысли, что всматриваюсь в каждую тень и постоянно оглядываюсь, проверяя, нет ли за спиной обугленного безумца, готового всадить в меня клинок.

В каждом скрипе мне чудились осторожные шаги, словно кто-то крался следом за мной. Сам воздух дышал злобой, и она давила со всех сторон, терпеливая, голодная, безжалостная.

И тут я услышал звук: тяжелые, резкие удары, доносившиеся из соседнего помещения. Как будто кто-то ритмично, в такт моему сердцу, рубил мясо.

Я развернулся на месте, выхватывая револьвер, но мой взгляд уперся в черноту. На нижних палубах всегда темно. Лампа, которую я взял с собой, чтобы заняться Корбином и Мак-Дугалом, стояла у меня за спиной, и ее света не хватало. Тьма сжималась вокруг крошечной дрожащей сферы, настойчиво принуждая ее уступить. Я медленно попятился к лампе, спасаясь от того, что поджидало за освещенным кругом.

– Кто здесь? – крикнул я.

Никто не откликнулся, стук не прекратился. Я позвал снова... Ответом был только стук.

В том помещении я ни разу не бывал. Я всматривался в дверь, словно мог, если поднапрягусь, проникнуть взглядом сквозь доски и узнать, что внутри. Увы, я лишь едва различал приглушенный стук лезвия о дерево. Тук. Тук. Тук.

Ерунда, вероятно, просто какой-то матрос плотничает. Хотя верилось мне, конечно, с трудом. Стучал не молоток, а именно тесак или топорик. И неясно, почему человек за дверью не отозвался на мой оклик. Что-то нехорошее там творилось, очень нехорошее. Я нутром это чуял.

Нужно пойти и посмотреть. Какая бы жуть ни поджидала меня внутри, те ужасы, которые рисовало сознание, опираясь только на монотонный, леденящий душу стук, могли запросто свести с ума.

Поэтому я, выставив перед собой револьвер, медленно пошел к двери. Удары тем временем не прекращались, и от каждого я вздрагивал, как будто это меня рубили на части.

Я взялся за ручку двери и стал осторожно отворять, чтобы не спугнуть того, кто внутри. Я даже дышать перестал, однако ржавые петли скрипели не хуже стариковских суставов, и я в панике осознал, что никакой внезапности не получится.

Оставалось лишь распахнуть дверь настежь и надеяться, что револьвер меня защитит.

Едва дверь открылась, в глаза мне, заставив прищуриться, ударил свет.

Я разглядел массивный деревянный стол, и возле него спиной ко мне стоял мужчина, что-то разделывавший мясницким тесаком. По всему помещению висели крюки, на которых болтались туши коров и другого крупного скота.

Я замер в проходе. Рука с револьвером немного подрагивала. Лица я не видел, но что-то в фигуре мясника было отдаленно знакомым.

– Ну, юноша, так и будете стоять на пороге?

Это был голос моего отца. Только не снова!..

Призрак обернулся, и я захотел убежать, однако дверь в парусный чулан почему-то оказалась закрыта. Я уперся в нее спиной, пытаясь нащупать ручку, но пальцы ловили лишь пустоту.

Стало трудно дышать. Воздух не желал проникать в горло и легкие, а сердце бешено колотилось, когда я с ужасом смотрел на мясницкий фартук и окровавленный тесак в руке при-зрака.

– Что вы застыли столбом, юноша? Идите сюда, подсобите отцу.

– Вас не может здесь быть, – сказал я. Мой голос больше напоминал сдавленный писк.

Он тяжело вздохнул.

– Начинается...

Я наставил револьвер на призрака, а тот в ответ презрительно вскинул бровь.

– И что дальше вы намерены делать? Мм? Застрелите собственного отца?

– Вы не мой отец.

– Разве? А кто же тогда? Пора бы вам перестать отрицать очевидное, или мы так и будем топтаться на месте.

Я попытался сглотнуть, но в горле пересохло.

– Это опиум. Все дело в опиуме.

– Опиум, опиум, опиум... – проворчал он, качая головой. – Свет у вас клином на этом опиуме сошелся, что ли? Не понимаю, почему вы придаете ему столь большое значение. Точнее, его употреблению. Он спасает вас от боли. Спасает от горя. От всего этого.

Призрак указал тесаком на груду бычьих туш, но когда я повернул голову, то увидел там вовсе не их, а множество сваленных в кучу тел мужчин и женщин. А сверху, голая и бездыханная, лежала Эвелин.

Видеть ее было страшно, однако еще страшнее было видеть ее обнаженной. Всегда такая застенчивая, она очень стеснялась своего тела и мнимых несовершенств, которых, уверял я ее, не было и в помине. Перед тем как лечь со мной на брачное ложе, Эвелин просила меня выйти из спальни и ждать, пока она не разденется и не укроется одеялом. Лишь изредка, в те минуты, когда ее неловкость была подавлена вином, она позволяла мне взглянуть на свою нагую красоту.

А теперь моя жена лежала в самой бесстыдной позе, будто дешевая проститутка.

Но это было еще не все. Рядом, тоже раздетая догола и мертвая, на крюке висела Мэйлин. Шея у нее вывернулась под неестественным углом, а из раскрытого рта свисал посиневший язык.

Я издал сдавленный всхлип и рухнул на колени. Я не знал, куда деть руки; не знал, куда деваться самому.

Меня окружали тела мужчин и женщин, подвешенные на крюки, словно мясные туши. Многих я узнавал: кто погиб во время войны, а кто у меня на операционном столе, когда я служил в Китайской станции. Они были нагие, лишенные не только одежды и достоинства, но и той искры, что делала их непохожими на остальных. Лишенные всего. Гниющая плоть, выставленная на всеобщее обозрение.

Я снова посмотрел на отца; тот по-прежнему хранил совершенно бесстрастное выражение лица. А потом я увидел, что́ лежит на столе. Что́ именно он разделывал тесаком, когда я вошел.

Моего сына. Моего мертворожденного сына.

Это стало последней каплей. Что-то во мне надломилось, и ужас обернулся гневом. Все внутри запылало, я вскочил на ноги и с криком «Чудовище!» ткнул револьвер в лицо кровавому мяснику.

– И что вы мне сделаете этой игрушкой? – произнес он. – Если меня, как вы говорите, здесь нет? Все равно что стрелять в ветер. Или убивать море.

– Это. Мой. Сын! – Голос у меня дрожал от ярости.

– Это? Нет, это ничто. Лишь груда мяса. Все здесь одно сплошное мясо. Оглядитесь.

Я послушался. Вместо тел на крюках снова медленно покачивались говяжьи туши.

– Ну что, так лучше? – спросил отец. – Такое мясо вас устраивает?

Я зажмурился, стараясь не дать пошатнувшемуся рассудку окончательно меня покинуть. Ничего этого не может быть. Невозможно. Однако отец казался столь живым, столь настоящим, будто протяни я руку – и она коснулась бы чего-то неподатливо-твердого. Голос отца был звучным и раскатистым, каким я его и помнил; он пробирал до мурашек. Даже дерево, мясо и прочее пахли... как взаправду.

– Больше ничего в вас и нет, – продолжал отец. – Во всех вас. И в вашем сыне, и в супруге, и в той узкоглазой девчонке, с которой вы никак не могли расстаться. Да и в тех двоих, что в соседней комнате, которых вы столь прилежно зашивали, следуя глупому ритуалу. Вы так держитесь за иллюзию, будто посмертная участь их хоть сколько-то волнует. А на самом деле их никогда и не было.

Эти слова вернули мое сознание к реальности.

– Вы уже говорили мне: «Их никогда и не было». Что это вообще значит?

Отец криво усмехнулся, как делал всегда в ответ на очередную мою глупость.

– Уж кому, как не вам, юноша, в отличие от прочих приматов, наводнивших это деревянное корыто, знать ответ? Вы видели, как человек рождается и как умирает; вы резали и зашивали его. Вы заглядывали внутрь и знаете, что приводит механизм в движение... Или уже забыли, как в Лондоне разделывали трупы, овладевая мастерством мясника?

Он никогда не мог понять и принять мое увлечение медициной.

– Мастерством хирурга, отец. Я врач, а не мясник.

– Хирург, мясник – какая разница? Мясо отличается, а методы одни.

– Разница в том, что хирург спасает жизни, – сказал я. – Уменьшает страдания людей.

– Да, да, – отмахнулся он. – Вы получили возможность разобраться в устройстве механизма, но ничего так и не усвоили. Даже теперь, после всего, что видели и что пережили, после всего, что я вам показал, вы по-прежнему отрицаете истину, которая навязчиво преследовала вас с самого детства.

– Какую же?

– Вы обсуждали ее с Джеком. Если малейшее повреждение той кучки серого вещества, что вы зовете мозгом, полностью меняет личность человека, то кто он на самом деле? Кто на самом деле вы?

Я открыл было рот, чтобы ответить, однако отец меня перебил:

– Вот именно этим вы мне и интересны. Когда я показываю эту истину другим приматам, они теряют дар речи. А вы... Вы ведь всегда это знали?

– Знал что?

– Что никакого «я» нет и никогда не было. Вы даете друг другу имена и верите, будто волшебным образом отличаетесь от куска глины, но это лишь дурацкий спектакль. Нет никакого волшебства. Нет никакого «я». Каждый из вас тешит себя иллюзией, что он личность, что у него есть душа – некий призрак, обитающий в машине. Ребячество! Настоящая, неприкрытая истина состоит в том, что вы все – просто мясо.

Я замотал головой и указал на дверь, за которой находились тела Корбина и Мак-Дугала:

– У меня есть долг перед этими людьми...

– Хватит нести чушь, – отрезал отец. – Вместо того чтобы тратить силы на бессмысленные ритуалы, вам следует устремиться к острову.

– Опять этот остров... Человек на сгоревшем судне – Уильям Райт – тоже говорил, что ему нужно на остров. Что остальные уже на пути туда.

– Вот только те огарки на остров уже не попадут. А вы – должны.

– Он упоминал о некоем «Темносвете». Комете, что висит в небе над нами.

– Комете! – хмыкнул отец. – Что за вздор. Полагаю, вы уже поняли, что это не простая комета. Не какое-то там небесное тело.

– А что же?

– То, что ваш обугленный кусок мяса назвал Темносветом, лежит вне вашего ограниченного понимания. Даже не пытайтесь его осознать, а просто подчинитесь. Отправляйтесь на остров, юноша. Там вы отыщете все ответы. Там свершится ваше предназначение.

Он смерил меня знакомым презрительным взглядом.

– У вас есть шанс раскрыть тайны Вселенной, вернуть утраченные знания, а вы предпочитаете тратить время... на всякую ерунду. Отправляйтесь на остров. Или вас ждет это, – он указал на болтающуюся тушу.

– Вы не можете мне навредить, – сказал я. – Вы не настоящий.

– Разве? Что ж, давайте я покажу вам, кто из нас здесь настоящий.

Отец протянул ко мне длинную руку. Я остался на месте: в конце концов, это лишь бесплотный призрак, порождение разума.

Вдруг цепкие пальцы тисками сжали мне запястье, и я совершенно растерялся. Мир сузился в одну точку от прилива страха и адреналина. Нет, нет, такого не могло быть! Тем не менее сильная рука подтащила меня к верстаку и больно прижала ладонью к грубой деревянной поверхности.

Изо рта вырывался только какой-то писклявый свист, мысли носились по кругу, мозг отказывался верить в происходящее – даже когда сверкнул поднятый тесак, со свистом рассек воздух и меня обожгло болью, а из груди исторгся настоящий крик, и я, выронив револьвер, упал на колени с прижатой к животу окровавленной культей.

– Доктор?..

Голос принадлежал уже не отцу.

Это был Дэвис. Я открыл глаза. Все исчезло: и отец, и крюки с мясом, и залитый кровью стол. А рука, которую я прижимал к животу, оказалась целой и невредимой.

В помещении было темно и тесно от бочек с ящиками, а из людей были только я и Дэвис.

– Вы в порядке? – спросил парусный мастер. – Мне как будто послышались голоса...

Якобы отрубленной призраком рукой я подобрал револьвер и неуклюже поднялся. Все-таки хорошо, что я его выронил. Объявись Дэвис, когда я был вооружен, то, не ровен час, я бы выстрелил.

– Все нормально, – глухо проговорил я, будто пьяный, и, бормоча бессвязные оправдания, поспешил прочь, подальше отсюда – куда-нибудь, где можно разобраться, в какой кошмар мне довелось угодить.

25

В море ничто не стоит на месте. Все движется, постоянно меняется: и ветер, и волны. Нет никакой опоры, за которую можно было бы зацепиться.

Тому, кому не случалось находиться в море сколько-нибудь долгое время, не понять, как легко в нем заблудиться. Ориентиров нет. Тебя вертит, носит туда-сюда, поднимает и бросает, пока ты окончательно и бесповоротно не теряешь чувство направления.

И в отсутствие надежных маяков вместе с чувством направления ты начинаешь терять рассудок. Когда всякая надежда потеряна и неясно, куда двигаться, поневоле станешь хвататься за любую соломинку. Вот и я, сидя у себя в лазарете, пытался найти путеводную звезду, которая подскажет мне верный путь и не даст сойти с ума. У всего, что я видел и слышал последние несколько дней, должно было быть единое четкое объяснение.

Галлюцинации. Убийства. Сгоревшая джонка. Сумасшествие, постепенно распространяющееся среди экипажа.

Необходимо вернуться к самому истоку. Все странности начались после того, как мы напали на пиратскую флотилию, – точнее, когда увидели в небе так называемый Темносвет. Сейчас мы использовали его как ориентир, который должен был вывести нас к островной базе пиратов. Возможно, он же поможет мне вскрыть подоплеку происходящего.

Темносвет. «Думаю, это не звезда», – предположил командор Хьюз в тот первый вечер. «И не комета», – подсказывал мне теперь внутренний голос.

В словах Уильяма Райта, видимо, скрывался ключ, однако разбираться во взаимосвязи невероятных событий последних дней было все равно что прокладывать путь, не имея при себе компаса.

Галлюцинации. Члены экипажа, убивающие друг друга по ошибке или по злому умыслу. Сгоревшие пираты на брошенной джонке, безразличные к своим мукам и смерти. Постоянные упоминания об острове и о том, что Темносвет способен к нему привести. И, конечно же, опиум.

Все крутилось вокруг опиума.

Да. Мы с Цзя-ин испытали это на себе, когда раскурили по трубке и оба оказались в плену у галлюцинаций. Очнувшись от морока в моих объятьях, китаянка выглядела не менее ошарашенной, чем я.

Однако сам по себе опиум галлюцинаций не вызывает. Яркие, необычные сны – да, но не грезы наяву и уж тем более не такие натуральные. К тому же я испытывал видения от двух источников: когда с Цзя-ин приобщился к захваченному грузу и когда принял лауданума из судовых запасов. В первый еще могли что-то подмешать, но в оба сразу? Нет, решительно невозможно.

Хиггс сошел с ума после приема лауданума. Сначала он прыгнул за борт, потом ворвался в машинное отделение и требовал скорее плыть на какой-то остров. Наконец, он убил доктора Корбина, утверждая, что защищался от Боггса. С учетом недавних событий я был готов ему поверить. Не исключено, что он и правда тогда увидел Боггса.

Джек, получив от меня дозу лауданума на куттере, стал грезить об острове и своих родных. При этом он смотрел на Темносвет.

По всему выходило, что галлюцинации возникают из-за опиума. Но если никаких примесей нет, то что выступает причиной?

Тёрнер, лейтенант морских пехотинцев, застал гибель Мак-Дугала и клялся, что убийцей был один из сгоревших китайцев с брошенной джонки.

Бред какой-то. Они никоим образом не смогли бы проникнуть к нам на корабль. Они и пошевелиться-то были почти не в состоянии... Следовательно, это очередная галлюцинация.

Я открыл лежавший на столе журнал. Доктор Корбин раздавал лауданум направо и налево всем, кто жаловался на необычную головную боль или ломоту в теле, охватившие экипаж. Каждого, кто обращался за помощью, положено было записывать.

Вот, пожалуйста. Лейтенант Тёрнер. Корбин дал дозу и ему.

Значит, дело в опиуме. Пока что это была единственная ниточка, связывавшая события вместе.

Однако жертвой галлюцинаций пал и Купер, приняв своего товарища Дэвиса за сгоревшего пирата из тех, что якобы шастали по кораблю. И вот его фамилии в журнале не было.

Где же он тогда взял опиум?

Не у меня. И не у Корбина. Запасы лауданума под замком; Купер никак не мог бы пробраться к ним без моего ведома.

«На корабле полно опиума помимо лауданума, – прошептал внутренний голос. – Его тут просто горы».

Полтрюма забито им; бери кто хочет. И в каких бы корабельных закоулках я ни бывал за последние пару дней, везде мне чудился знакомый запах. О чем я и сообщил Мак-Дугалу.

Мак-Дугал... Рядом с его телом мы обнаружили недокуренные трубки. В этом свете смерть каптенармуса выглядела менее случайной. Он вполне мог задаться целью изъять опиумные трубки у экипажа и ограничить доступ к грузу, не говоря уже о том, чтобы пресечь курение. Теперь, если кто-нибудь пожелает забыться в наркотическом угаре, ему никто не помешает.

А в наш трюм опиум попал с захваченных китайских джонок – и, конечно же, по наущению сукина сына Уэста. Он определенно был в этом замешан. Не знаю как, но уверен. Нутром чую, что замешан.

И еще нельзя сбрасывать со счетов загадочный Темносвет. Его появление в небе также подозрительным образом совпало с началом всего этого безумия.

Но что может сделать комета?

«То, что ваш обугленный кусок мяса назвал Темносветом, лежит вне вашего ограниченного понимания», – так описал ее призрак моего отца.

Допустим. Возможно ли, что наши беды проистекают из природного явления? Ядовитые испарения способны вызывать галлюцинации. А способна ли комета отравить сознание, усиливая воздействие опиума?

«Полагаю, вы уже поняли, что это не простая комета, – говорил призрак. – Не какое-то там небесное тело».

Иными словами, Темносвет – это нечто более зловещее. Всеми, кто попал под его влияние, овладевает стремление любой ценой добраться до неведомого острова, не отмеченного ни на одной карте.

Что-то не очень похоже на природное явление. Следовательно, мы имеем дело с чем-то иным, с чем-то совершенно невозможным... хотя после всего, чему я стал свидетелем за последние несколько дней, я уже начинал верить и в невозможное.

Одно было ясно: без посторонней помощи мне с этим не совладать.

Пришло время сознаться капитану. Выложить все начистоту. Рассказать о моих срывах, о приеме опиума, о том, что я увидел и пережил; поделиться подозрениями. Какие бы последствия мне лично ни грозили.

Перед выходом я запер револьвер в ящике стола. Если бы я не выронил пистолет, когда Дэвис нашел меня в парусном чулане, я вполне мог выстрелить, поскольку был тогда в плену галлюцинаций. Вновь оказаться в подобном положении меня не тянуло. Действие лауданума уже сходило на нет, однако рисковать не хотелось.

Я вышел из лазарета, поднялся на палубу выше и медленно, чувствуя себя человеком, которого ведут на виселицу, побрел к капитанской каюте.

Навстречу мне по гон-деку бежала группа матросов. Я остановил одного и спросил, что происходит.

– Какой-то гардемарин залез на грот-мачту, – ответил он. – Вроде хочет сброситься.

Я влился в поток любопытствующих матросов и вместе с ними поднялся на верхнюю палубу под яркое солнце и прохладный ветерок. «Чарджер» шел на большой скорости, что вкупе с волнами раскачивало судно сильнее, чем я привык. Побыв на море какое-то время, привыкаешь к постоянному движению пола под ногами, однако стоит качке усилиться, как обычное перемещение становится сложной задачей. В попытках устоять на палубе ноги начинают заплетаться, и вместо прямой линии ты движешься по замысловатым извилинам.

В конце концов я добрался до кучки матросов, стоявших задрав головы. Оттуда-то я и увидел, какой именно гардемарин влез на грот-мачту.

Джек.

«Нет, нет, нет, только не Джек, – лихорадочно думал я, устремляясь к мачте. – Ему и без того досталось».

Могу поклясться, что почти слышал укоризненный голос отца: «Глупое дитя. Разве это имеет значение? Кому какое дело?»

У подножия мачты стояли командор Хьюз, сержант Бэнкс и еще двое лейтенантов. Прикрывшись ладонью от солнца, они смотрели наверх. Взгляды их были направлены на «воронье гнездо» – небольшую площадку у самой верхушки мачты, футах в ста над палубой.

Не без труда удерживая равновесие, я подошел к командору Хьюзу.

– Что здесь происходит?

– Мистер Перхем, вооружившись кортиком, залез на грот-мачту, в самое воронье гнездо, – ответил он. – И не желает спускаться.

Воронье гнездо служило наблюдательным пунктом. В древности вокруг мачты сооружали грубое подобие бочки с люком в днище, чтобы туда мог попасть матрос. На современных же судах вроде «Чарджера» устанавливали полноценную платформу с перилами.

Однако у этой площадки имелось и иное назначение. Наверху качка ощущалась в сто крат сильнее, и находиться там подолгу было настоящей пыткой, так что вахта в вороньем гнезде служила еще и формой наказания.

Нет нужды говорить, что забраться туда – уже непростое испытание. Как справился Джек с его искалеченной левой рукой, ума не приложу.

– Чего доброго сиганет, доктор, – сказал сержант Бэнкс. – Не понимаю, что на парня нашло.

– У меня есть кое-какие подозрения, – сказал я.

– Похоже, придется мне лезть, – произнес командор Хьюз. – Попробую отговорить юношу от глупостей.

– Нет, – сказал я. – Не надо.

От одного взгляда на крошечную площадку, раскачивающуюся туда-сюда вместе с кораблем, меня замутило. Мир перед глазами поплыл, а в животе все скрутилось узлом; пришлось ухватиться за ближайший поручень, чтобы не упасть.

– Что значит «не надо», доктор? – спросил Хьюз.

– Это значит, полезу я.

– Вы когда-нибудь взбирались по снастям? – недоверчиво посмотрел на меня командор.

– Никогда.

– Чертовски трудное предприятие. Даже моряки, которые по многу раз поднимались и спускались, то и дело срываются.

– Знаю.

– В лучшем случае они отделываются переломами. А нередко разбиваются насмерть.

– Знаю, командор. Ко мне в лазарет много таких поступало.

Хьюз вгляделся в мое лицо и, видимо, понял, что меня не отговорить.

– Это должен быть я. У нас с Джеком особые отношения, я не могу просто стоять и смотреть.

– Ну хорошо, – произнес командор со вздохом. – До первой площадки нужно карабкаться вот тут.

Он указал на веревочную лестницу, прочно прикрепленную к соседнему поручню. У основания она была шириной в человеческий рост, но постепенно сужалась, образуя треугольник.

– Вот там, доктор, начинается самое заковыристое, – сказал сержант Бэнкс. – Хвататься придется вслепую. А площадка там не длиннее руки, если поперек.

– Впрочем, хвататься за на нее вам и не нужно, – сказал командор Хьюз. – Вы обогнете ее по дополнительной лестнице. Беда только в том, что обычно там для удобства есть деревянные перекладины, однако в преддверии сражения их сняли.

– Если в такую перекладину угодит вражеское ядро или бомба, – пояснил Бэнкс, – она разлетится на щепки и всех скосит. Так что остаются лишь канаты, и они будут ходить ходуном под вами.

– Не смотрите вниз, – посоветовал командор Хьюз. – Смотрите строго перед собой. И не спешите. Мачта – продолжение судна, так что чем выше, тем ощутимее становится качка.

– Эффект рычага, – произнес я, лишь бы чуть-чуть отвлечься от пугающей перспективы опасного подъема.

– Вам виднее.

Что ж, пути назад не было. Я кивнул командору и сержанту.

– Я готов.

26

Сержант Бэнкс помог мне влезть на веревочную лестницу и тихо произнес:

– Вы уж спустите его, доктор. Хороший ведь малый.

– Не вы один так думаете, мистер Бэнкс.

– Что вы ему скажете?

– Не знаю, – ответил я и начал карабкаться.

Не успел я преодолеть половину расстояния до первой площадки, как судно резко накренилось и меня вместе с лестницей мотнуло в сторону. Испугавшись, что вот-вот сорвусь и сломаю позвоночник, я пропустил руки сквозь сеть и как можно крепче к ней прижался.

Насколько непросто было устоять на качающейся палубе, но там ты хотя бы опираешься на твердую поверхность. Веревочная же лестница постоянно болтается и извивается, грозясь в любой момент выскочить из-под ног или из рук, швырнув тебя в бушующее море.

Я никогда не любил высоту. Даже в детстве, пока другие мальчишки лазили по деревьям, я оставался на земле и просто смотрел. Для них это было приключение; я же видел лишь опасность сорваться и, сбивая по пути вниз ветки, переломать себе все кости – за то, что посмел бросить вызов силе тяжести.

А карабкаться на мачту было в сто крат труднее, чем на неподвижное дерево. Корабль постоянно уходил в затяжной крен, словно длинная рука пыталась смахнуть меня в пустоту. Веревки выгибались и перекручивались, ища возможности выскользнуть из моих пальцев. Я чувствовал себя паучком, который повис на паутине, влекомой ураганом. Снизу до меня доносился грохот волн, разбивающихся о корпус, и шум брызг, окатывающих палубу.

Как распоследний кретин, я обернулся на звук, опустил взгляд – и все внутри меня затрепетало. Я еще крепче вцепился в сеть и зажмурился, но от этого ощущение, будто я тряпичная кукла без костей, лишь усилилось.

«Боже, прошу, – взмолился я, – помоги мне справиться».

Какие неожиданные мысли. Вот уже много лет, как я утратил веру в высшую силу, присматривающую за нами с небес.

«Скинь меня в море, если будет на то твоя воля, но прошу: не забирай Джека».

Эта мысль привела меня в чувство. Нужно забыть про страх. Забыть про себя. Черт возьми, парень забрался в самое воронье гнездо без половины кисти; уж я-то с двумя целыми руками всяко справлюсь!

Я должен. Иначе юноша падет жертвой безумия, медленно распространяющегося среди экипажа.

Я сосредоточил все свое внимание на участке веревки прямо перед собой. Осторожно отцепив руку, я потянулся наверх и ухватился за следующую поперечину.

Вот так. У меня получится. Осталось поднять ногу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем моя стопа нащупала очередную опору. Вдохновленный этой маленькой победой, я продолжил карабкаться – рука-нога, рука-нога, – не смотря вниз и не заглядывая выше следующего участка.

Лестница постепенно сужалась и вскоре стала совсем узкой. Не успел я засомневаться, что смогу подняться сколько-нибудь дальше, как оказалось, что я достиг первой площадки.

«Вот там начинается самое заковыристое», – говорил Бэнкс. И не соврал.

Веревочная лестница крепилась не за край площадки, а под ней, у стыка с мачтой.

Иными словами, площадка, будучи прямо надо мной, уходила краем мне за голову. И глядя на нее снизу, я задавался вопросом: какой сумасшедший додумался устроить подъем на мачту вот так?

Представьте, будто вы карабкаетесь по отвесной скале, а она потом отклоняется вам за спину. Так ведь подняться невозможно. Невозможно.

Я почти приготовился слезать: пускай все-таки этим занимается командор Хьюз... И все-таки нет. Нет, я должен двигаться дальше. Должен. Я потерял жену и сына, потерял Мэйлин. Тогда я ничего не мог сделать. Сейчас у меня есть шанс все исправить. Я не позволю этому ужасному миру растерзать еще и Джека.

И посмотрев на площадку во второй раз, я понял, что ошибся. Ее край не был у меня за головой. Так просто казалось из-за угла обзора.

На самом же деле от лестницы, на которой находился я, к площадке вела небольшая канатная сетка гораздо у́же моих плеч и всего три-четыре фута в длину – то, что командор Хьюз назвал дополнительной лестницей.

«Ну хорошо, – подумал я. – Хватит размышлять, пора действовать».

Я было потянулся туда, но тут корабль сильно качнуло и меня вместе с ним, словно букашку на кончике пальмового листа. Такое чувство, будто кубарем летишь в пустоту. Внутренности запросились наружу, и я, стиснув зубы, сглотнул, чтобы меня не вырвало.

Проклиная про себя мачты, снасти и чертову качку, я снова вцепился в канаты. Нужен был миг, всего лишь миг спокойствия, чтобы перебраться, но такого мига не случилось.

Взгляд мой упирался в узкую, крошечную площадку. На вид совершенно гладкая, ухватиться не за что.

Натуральное самоубийство. На веревочной лестнице я хотя бы могу зажать в кулаке канат, и то мне стоит большого труда удержаться. Если я попробую взяться за платформу, пальцы тут же с нее соскользнут.

От безысходности хотелось выть. Как вообще можно взбираться по чертовой мачте, когда тебя треплет из стороны в сторону, будто лист на ветру? Посылать человека на столь невыполнимое задание попросту жестоко и бесчестно.

«Довольно, – сказал я себе наконец. – Сколько можно распускать нюни? Ты должен туда подняться – ради Джека, – так что прекращай жаловаться и давай карабкайся».

Пришлось собрать в кулак всю волю, но я ухватился-таки за дополнительную лестницу. Я даже вскрикнул при этом: так нервным толчком из меня вышел страх.

Корабль снова от души тряхнуло, и крик превратился в протяжный вопль. Все до единого мускулы моего тела напряглись, сопротивляясь незримой силе, желавшей оторвать меня от канатов и бросить навстречу верной гибели.

Издав еще один вскрик, я ухватился за следующую поперечину. Потом за следующую. Потом за еще одну – и оказался головой вровень с первой площадкой.

Сердце бешено колотилось, каждая частичка моего тела дрожала и тряслась. Однако я все же справился.

Теперь было хорошо видно, что площадкой подъем не заканчивается; есть за что держаться и дальше. Вверх вела очередная веревочная лестница, и она была гораздо шире, чем дополнительная, поэтому я немедля ухватился за нее, обрадованный тем, что смогу обрести чуть больше устойчивости перед лицом бушующих волн.

Перебирался через край площадки я неуклюже, зато энергично, желая как можно скорее добраться до более широкой лестницы. Пыхтя, вскрикивая и натужно сопя, я все же сумел провернуть этот маневр и уже был на пути к вороньему гнезду.

Я поднял голову: как же еще далеко! Мало того, что расстояние казалось непреодолимым, так еще и вторая лестница на манер первой к концу сужалась.

«Смотрите строго перед собой», – напутствовал меня командор Хьюз.

Да, а ведь это и правда выход. Шаг за шагом: оторвать ногу, нащупать опору, подтянуться, перехватиться – и так далее. Не смотреть вниз. Не смотреть вверх. Не прикидывать, сколько осталось.

Постепенно я стал замечать, что корабельная качка, прежде такая непредсказуемая и пугающая, вовсе не столь внезапна, как кажется. В ней есть ритм, который вполне можно просчитать.

В каком-то смысле я чувствовал себя сейчас так же, как и много лет назад, когда только поступил в Королевский флот и впервые поднялся на борт корабля. Тогда при малейшем крене я начинал шататься, словно пьяный, натыкаясь на все углы к вящему восторгу и потехе просоленных морских волков. Однако со временем я привык к качке. Корабль пребывал в постоянном движении, но это движение было предсказуемым, и в конечном счете я уже машинально приспосабливался к любым, даже самым резким толчкам.

Очередным креном меня вновь отшвырнуло назад, но на этот раз я не цеплялся в ужасе за что попало. Раскачивающаяся подо мной веревочная лестница стала партнером в странном и незнакомом танце, который я тем не менее уже понемногу осваивал.

Следом меня увлекло вперед, на канаты; я не стал сопротивляться, а спокойно поддался движению, ощутил себя его частью. Теперь, куда бы корабль ни качнуло, я больше не боялся. Да, мощь толчков по-прежнему была опасной и с ней следовало считаться, однако страх она больше не внушала.

И так со всем. Когда отец в первый раз вложил мне в руку шпагу и стал учить делать выпады, я чуть не вывихнул запястье. С опытом пришла привычка, и я уже мог размахивать клинком совершенно не задумываясь.

Первые ноты, которые я выводил на скрипке, были мучением для слушателей. Затем неуклюжая возня смычком, порождавшая какофонию разрозненных звуков, превратилась в отточенные, выверенные, четкие движения, позволявшие мне достойно воспроизводить знакомые всем мелодии.

Какое дело ни возьми, везде одно и то же. Поначалу оно пугает, представляется неосуществимым, будто тебя бросили в бушующую пучину. А потом сквозь неразбериху проступает ритм, отходят на второй план страх и бессилие, и ты выплываешь на спокойную воду.

Добравшись до основания вороньего гнезда, я уже заранее угадывал очередные толчки и крены. Веревочная лестница ощущалась в руках как эфес шпаги или смычок скрипки.

Люк был прямо надо мной. Я просунулся в него наполовину и увидел Джека. Тот вжался в перила на противоположной стороне круглой площадки, выставив перед собой длинный кортик.

– Это я, Джек, – сказал я. – Доктор Пирс.

– Нет, – произнес он, нерешительно поведя кортиком в мою сторону.

– Зачем ты сюда поднялся, Джек?

Юноша не ответил. Я заметил, что повязка на его искалеченной кисти пропиталась кровью – видимо, следствие тяжелого подъема.

– У тебя кровь, – сказал я. – Ты повредил раненую руку.

– Она никогда не была мной. Видите?

Он провел лезвием кортика по руке над бинтом. Из разреза тут же засочилась кровь. Несколько капель упали на площадку, несколько, подхваченные ветром, улетели за перила.

– Не делай этого! Ты истязаешь себя!

– Это не я, – произнес Джек. – Боль – это не я. Кожа, мясо, кровь – это все не я. Меня нет. И никогда не было.

Точно так же вели себя сгоревшие пираты на брошенной джонке. Полное безразличие к ранам и даже к смерти. Но чтобы такое говорил Джек – веселый, задорный, улыбчивый Джек, полный жизни, восторга и любопытства... Вот и он заразился странным бредом, охватившим экипаж. Почему он?..

– Не надо так, – сказал я.

– Вы же знаете, что это правда. Вам это известно лучше, чем кому-либо другому.

Теперь он говорил словами призрака, притворявшегося моим отцом в парусном чулане. «Уж кому, как не вам, юноша, в отличие от прочих приматов, наводнивших это деревянное корыто, знать ответ?.. Нет никакого „я“. Вы все – это просто мясо».

– Джек, посмотри на меня. Послушай. Ты употреблял опиум?

– Нет никакого «я»! – зло и настойчиво крикнул он срывающимся голосом.

– Употреблял или нет?

Юноша опустил голову и безразлично уставился на порезанное предплечье.

– Все гардемарины пробовали, и я тоже. Он показал нам как.

– Кто – он? Кто вам показал?

– Тот, кого называют Уэст.

Уэст... Ну конечно, кто же еще. Вечно везде сует свой нос, любым способом старается втереться в доверие ко всем подряд. Естественно, именно он все это время исподтишка распространял опиум среди экипажа.

– Уэст научил гардемаринов курить, и они сидели в трюме, передавая трубку по кругу. Потом очередь дошла и до этого тела.

«До этого тела». Говорит о себе, как о неодушевленном предмете, – так же делал и Уильям Райт. Нужно было найти способ заставить Джека вспомнить, что он человек, а не бездушная кукла.

– И после этого тебя стали преследовать видения? – спросил я.

Джек продолжал смотреть на свою культю.

– Много видений. Чудесных, жутких, невозможных.

– Что ты увидел?

– Правду. Всю п-правду, – голос Джека начал захлебываться, – и она н-невообразимо ужасна.

– А кто тебе ее показал?

Юноша поднял взгляд к небу. Оттуда на нас взирало зловещее око, которое, как я уже убедился, не было ни звездой, ни кометой.

– Вот это? – спросил я.

– Да. Темносвет.

– Как-как ты сказал? – осипшим вдруг голосом произнес я.

Лишь я и командор Хьюз слышали, как Уильям Райт называет комету Темносветом, и никому, кроме капитана, не сообщали. Еще тем же названием пользовался призрак отца, но здесь все можно списать на игру моего одурманенного сознания. Джеку попросту неоткуда было узнать это слово. Если только...

Если только ему не подсказал кто-то другой.

Или что-то другое.

– Кто назвал тебе это имя, Джек?

– Он сам. Темносвет.

Мне стало дурно, внутри будто все перевернулось – и уже не от того, что воронье гнездо мотало из стороны в сторону. Как бы тяжело ни было принять, что комета имеет неизученное свойство в сочетании с опиумом вызывать галлюцинации, новое откровение грозило оборвать последние ниточки, удерживавшие меня от погружения в бездну сумасшествия.

Такого не может быть. Не может, и все. Однако слова Джека указывали на то, что Темносвет – не объект на небе, а живое существо, обладающее волей и способное управлять сознанием человека.

«Полагаю, вы уже поняли, что это не простая комета, – говорил мне призрак отца. – Не какое-то там небесное тело».

Если бы Джек сам придумал слово «Темносвет», то ничего страшного. Если бы это слово придумал Уильям Райт и Джек услышал его – тоже. Но когда два разных человека независимо друг от друга дают комете одинаковое название, это может означать только одно.

Его им и правда сообщил сам Темносвет.

Я осторожно поднял голову к небу, откуда око взирало на нас со своего насеста. Нет, это не комета. У нее нет хвоста, она слишком большая и аморфная, а еще совсем не двигается. Мы сами присвоили оку этот ярлык, потому что иных вариантов наше сознание не предусматривало.

На самом деле перед нами было нечто иное. Нечто разумное. Целеустремленное. Зловещее.

Джек наблюдал за тем, как я отчаянно стараюсь удержать остатки рассудка. Так же отчаянно я цеплялся за веревочную лестницу.

– Вы ведь тоже его видели, да? – спросил он.

Врать юноше смысла нет. Годится только правда.

– Да, – ответил я. – И не раз.

– Он хочет, чтобы мы добрались до острова. Там его сила больше.

«Отправляйтесь на остров, юноша, – говорил призрак. – Там свершится ваше предназначение».

Прибавить к этому отчаянные мольбы Хиггса. Слова Уильяма Райта. А если подумать... даже капитан демонстрировал странную потребность попасть на остров, где якобы укрыта некая пиратская цитадель, разгромив которую они с «Чарджером» войдут в историю.

«Он хочет, чтобы мы добрались до острова».

Значит, это не просто мыслящее существо, а существо с целью. И с самого своего появления оно направляет наши поступки – показывает иллюзии, заставляющие нас плясать под его дудку.

Джек продолжил говорить, прервав порочный круг моих размышлений:

– Это бессмысленно. Все бессмысленно. Когда мы умрем, ничего не останется. Совсем. Ничего нельзя сохранить; нет ни души, ни загробной жизни, ни какого бы то ни было «я». Все, что я пережил, все мучения и страдания, через которые я прошел, не имеют значения. Так зачем тянуть эту лямку?

Я не находил слов для ответа. Мой разум и без того никак не мог отойти от осознания, что Темносвет – не бездушный объект, а нечто живое.

Нужно было что-то сказать, нужно было как-то вырвать юношу, утратившего веру в жизнь, из лап отчаяния, однако в голову ничего не приходило. Осталось уповать на слова капитана, которыми он увещевал меня прошлой ночью.

– Нам просто необходима цель, – медленно, неуклюже подбирая слова, проговорил я.

– Что?

– Нам нужна цель. Долг, лежащий за пределами мелочных интересов, способен придать жизни смысл.

– Вы что, не слушаете? Нет никакого смысла!

Врать юноше я, конечно же, не собирался. Моим единственным шансом достучаться до него было найти правильные слова.

– Возможно, ты и прав, – сказал я. – Если судить по всему, через что я прошел, по всему, что мне показал этот... Темносвет, можно решить, что в нашем существовании и правда нет смысла. Однако это значит лишь то, что наша задача – его отыскать. Найти свое место в безразличной Вселенной – вот в чем предназначение человека.

– А чего ради? Когда мы умрем, все кончится, как будто этого никогда и не было, – сказал Джек. – Так почему бы не покончить с этим прямо сейчас? Почему не броситься в море, не разбиться о палубу? Ведь ничто не имеет значения. И я тоже не имею значения.

– Это не так.

– А вот и так. Вы же сами говорили: глаза, уши и сознание несовершенны, все наши ощущения можно обмануть. И вы были правы. Ничему верить нельзя. Все, что мы есть, лишь притворство, иллюзия, ложь. Бессмысленная игра. Ничего реального нет.

Я попытался вскарабкаться в воронье гнездо, чтобы быть поближе к Джеку, на случай если он вдруг решит броситься через перила. Он закричал на меня и стал размахивать кортиком. Пришлось зависнуть на лестнице, по пояс в люке.

Нужно было продолжить отвлекать юного гардемарина разговором, чтобы он не исполнил свою угрозу.

– Жизнь – особенная штука, Джек. В человеке есть что-то, отличающее его от куска глины. Не знаю точно что, но что-то определенно есть.

– А как же Хиггс? – возразил Джек. – Всего один удар по голове, и человек полностью преобразился. Может, и не было никакого Хиггса, никакой постоянной личности? А если так, то, видимо, нет и бессмертной души, остающейся неизменной, что бы ни происходило с телом.

– Хиггс был под воздействием опиума, – сказал я. – Как и ты сейчас. И как и ты, он поддался на ложь Темносвета.

Однако Джек меня не слушал.

– Если нет Хиггса, – продолжал он, – то нет и меня. Я все равно что волны, которые постоянно меняются. Кем я буду завтра? Послезавтра? А что будет, когда я умру? Все исчезнет. Бесследно. Нет никакого смысла. И никакой цели. Я брошу это тело в воду, и ничего не изменится. Звездам все равно, небу все равно, морю все равно.

– Мне не все равно, Джек, – сказал я. – Я буду очень переживать. Прошу тебя, не делай этого. Ты причинишь своим родным и близким настоящую боль.

– Родным и близким? – хмыкнул Джек. – Я видел их. Темносвет мне показал.

Он утер катившиеся из глаз слезы.

– Я видел и отца, и мать. Они резали себя ножами и смеялись. А потом задушили мою сестру и бросили ее тело в корабельную топку, будто уголь.

– Это всего лишь иллюзии, Джек. Иллюзии.

– Все было взаправду! Я видел это, чувствовал запах, слышал смех и вопли. Им было плевать на мою сестру, плевать на меня, плевать даже на самих себя. Ведь мы ничто. Какие же это иллюзии? С чего вы взяли, что Темносвет показывает неправду?

Он посмотрел на палубу.

– Вы поднялись сюда, чтобы спасти меня. Однако спасать нечего.

– Неправда, – сказал я. – Ты хороший юноша, у тебя вся жизнь впереди. И есть ради чего ее прожить.

– Нет. Я видел, кто я такой – на самом деле. Просто кусок мяса.

– Неправда! Что бы тебе ни показал Темносвет, все это неправда.

– Вот неправда! Вот! И вот! – закричал он, вцепляясь себе в лицо, волосы, одежды. – Вот это неправда!

– Он обманывает тебя, Джек. Он и меня пытался обмануть. Показывал мне мою жену, сына, дочь. Показывал их тела, обычные куски мяса. Как будто их никогда не было.

Я почувствовал, как мой голос крепнет, а в голове рождаются нужные слова:

– Но они были, Джек. В самом деле были. И я их в самом деле любил. И боль от их утраты самая что ни на есть настоящая. Прошу, Джек, спускайся со мной. Если ты оборвешь свою жизнь, эту боль мне уже не вынести. Прошу, Джек, ради меня.

– Настоящая... – почти с отвращением произнес он. – Откуда мне знать, что вы настоящий? Откуда мне знать, что я сам настоящий?

– Ты настоящий, Джек. Иначе и быть не может. Если тебя нет, то как ты можешь задавать эти вопросы? Cogito ergo sum, помнишь?

Плечи у него затряслись, а на глазах выступили слезы облегчения.

– Эт-то и правда в-вы...

– Да, – сказал я. – Да. Я с тобой.

– Но как быть с ужасами, которые мне показал Темносвет? С истинной природой мира?

– Ты уже сам ответил на этот вопрос. Наши чувства можно обмануть. Наши мысли можно запутать.

Медленно и осторожно я пролез через люк в воронье гнездо. Джек отпрянул, вжимаясь в перила, хотя кортик все же опустил.

– Отчаяние – тоже состояние ума, Джек, – продолжил я. – Оно может окутать сознание подобно густому туману, в котором все кажется серым, расплывчатым и мертвым. Но в конце концов туман рассеивается, и снова начинает светить солнце, возвращая окружающим нас вещам жизнь, форму и краски. Потерпи немного, Джек, и тучи разойдутся. Поверь мне, так всегда бывает. А когда ты снова сможешь мыслить ясно, то увидишь, что жизнь в самом деле прекрасна. Главное – найти опору, которая поможет продержаться до этого момента.

– У меня нет никакой опоры, – сказал он.

– Ее можно отыскать друг в друге. Всегда есть тот, кто будет рядом. Спускайся со мной, Джек. Каким бы мир ни был на самом деле, вместе мы сможем выстоять против него.

Юноша посмотрел на мою руку, и я увидел в его глазах, что он готов за нее взяться. Видения, насланные Темносветом, потрясли его до глубины души, но какая-то часть все же смогла услышать меня и поверить мне.

Джек подполз к моей протянутой руке, схватился за нее, и я подтащил его к себе. А потом мы из последних сил вцепились в мачту.

27

Спуск был долгим, медленным, напряженным, но до палубы мы добрались без происшествий. Ощутив под ногами твердый дощатый настил, я наконец смог расслабиться.

Встречавшие нас внизу лестницы сержант Бэнкс и командор Хьюз помогли нам слезть. А рядом с ними стоял капитан Андерсон.

– Он цел, сэр, – сказал я и добавил, разгоняя обступивших нас любопытных: – Джентльмены, не толпитесь. Больше тут смотреть не на что.

Капитан взглянул на окровавленную руку Джека, потом на меня.

– Что произошло, доктор?

– Мистер Перхем находился под...

Я на мгновение осекся. Увы, как бы мне ни хотелось избавить юношу от наказания за проступок, замалчивать такое было нельзя.

– Мистер Перхем находился под воздействием опиума.

– Это правда, мистер Перхем? – спросил капитан Андерсон.

Джек тяжело сглотнул и уставился себе под ноги.

– Капитан задал вам вопрос, – сказал я.

Джек выпрямился и вскинул голову.

– Да, сэр.

– Все гардемарины курили, и он не смог пойти против коллектива, – вставил я. – Это Уэст, капитан. Он склонял экипаж к употреблению, раздавая трубки и зелье.

Капитан непонимающе потряс головой:

– Но зачем?

– Полагаю, лучше спросить у него самого. Мистер Бэнкс, отведите Джека в лазарет. Я скоро буду.

Я посмотрел в глаза капитану, и он кивнул, поняв, что объяснения последуют, но не здесь.

– Командор Хьюз, задача не изменилась. Вы остаетесь на шканцах, контролируете скорость и курс, – приказал капитан. – А мы с доктором Пирсом удалимся в мою каюту и побеседуем с мистером Уэстом. Это безобразие пора прекращать.

– Слушаюсь, сэр, – отозвался командор Хьюз.

Мы спустились на батарейную палубу, и уже там капитан вполголоса поинтересовался:

– Эдвард, так что за чертовщина творится на моем корабле?

Настало время обо всем рассказать: и о моих догадках, и о моих промахах. Однако истинная природа Темносвета, открывшаяся мне в вороньем гнезде, звучала настолько фантастично, что граничила с безумием, поэтому следовало быть осторожным в словах.

– У меня есть кое-какие соображения, капитан. Однако прежде давайте выслушаем, что нам скажет эта гадюка Уэст.

Верно говорят: помяни дьявола, он и явится. Мы открыли дверь в капитанскую каюту, а американский блэкбёрдер, источник пронизавших корабль миазмов, уже был тут как тут, сидел в кресле у стола, словно его пригласили на чашку чая.

– Как вы сюда попали? – спросил капитан.

– Дверь была открыта, – пожал плечами Уэст.

– Вам велели оставаться в своей каюте.

– Да бросьте! С каких пор размять ноги считается преступлением?

– И часто вы в последнее время «разминаете ноги», Уэст? – спросил я.

– Понятия не имею, о чем вы. А где командор Хьюз?

– На шканцах, где и положено, – ответил капитан Андерсон. – Цель нашей экспедиции не поменялась: мы преследуем пиратов, чтобы покончить с ними в их же логове.

– Что ж, такой расклад меня устраивает, – сказал Уэст. – Вы же знаете, капитан, моя единственная забота – добиться, чтобы эти негодяи получили по заслугам.

– Неужели? – хмыкнул капитан.

– Да сколько можно, Господи... Понимаю, мы с доктором в последнее время на ножах, но вы ведь не станете из-за этого...

– Речь не обо мне, Уэст, – сказал я. – Речь об опиуме.

– А что с ним такое?

– А то, что вы раздали трубки гардемаринам и научили их курить.

– Даже не думайте отрицать, – сказал капитан Андерсон.

– Я и не думаю, – пожал плечами Уэст. – В курении опиума нет ничего противозаконного.

– Корабельный устав превыше законов, – отчеканил капитан Андерсон. – Я не потерплю, чтобы экипаж выполнял свои обязанности в пьяном виде или под дурманом.

– Ага, а ром в воду для грога добавляете. Черт, помню, как несколько лет назад флотское командование решило урезать ромовый паек вдвое. Все мои знакомые матросы были готовы тотчас же взбунтоваться.

– Ваше мнение по поводу алкогольных норм на флоте меня не интересует, – отрезал капитан.

– Да я просто хочу сказать, что опиум в малых количествах не вреднее вина или рома. Многим было любопытно, вот я и решил...

– Решили, что сможете к ним таким образом подлизаться? – спросил я.

– А разве не здорово заводить новых друзей?

– Только не ценой жизни британских подданных, – сказал капитан Андерсон.

– А это еще что значит?

– Под воздействием опиума члены экипажа испытывали галлюцинации, которые толкали их на убийство и самоубийство.

– Капитан, он сам прекрасно это знает, – заметил я.

Уэст посмотрел на меня широко раскрытыми невинными глазами.

– Неужели?

Я видел его насквозь. Показывая своим «новым друзьям», как курить опиум, он и сам не раз затягивался, а значит, определенно испытывал примерно то же, что и я. Однако предъявлять это капитану было пока преждевременно; сначала требовалось подготовить почву.

Что ж, время пришло. Я должен был сознаться во всем, ничего не утаивая, и неважно, насколько это унизительно, позорно и невероятно. Наша партия с Уэстом продолжалась, и я сделал очередной ход:

– Ну, Уэст, может, расскажете нам об острове?

– Я так и знал, – широко улыбнулся он, обнажая бурые зубы. – Я знал, что вы не удержитесь. – Он хлопнул себя по бедрам. – Хорошо. Хотите поговорить об острове? Давайте поговорим об острове. Это место, где каждый сможет обрести желаемое.

Капитан озадаченно изогнул брови. Уэст в нетерпении тряхнул головой.

– Вот только не стройте из себя тупиц. Судя по словам доктора и полупустой бутылке вина на вашем столе, капитан, вы оба видели хотя бы долю того, что показал мне наш приятель наверху.

– Какой еще приятель? – спросил капитан Андерсон.

– Темносвет, конечно, – ответил Уэст. – Комета, которая не комета. Или будем и дальше притворяться, что там ничего нет? Неужели вы упустите возможность обрести все, о чем мечтали, – возможность попасть в Шангри-Ла?

– Напрасно вы считаете это нечто... другом, Уэст, – сказал я. – Оно доводит людей до убийства.

– Или, наоборот, вскрывает самую суть их мерзких душонок. Вы же образованный человек, доктор. Как там говорится? «Ин вино веритас» – истина в вине. Черт, да индейцы у меня на родине веками пьют пейотль^[8] или подобную отраву, чтобы достичь просветления.

– Это другое, – возразил я.

– Отчего же?

– Вы зовете Темносвет приятелем, однако он нам вовсе не друг. Это обманщик и мучитель.

Губы Уэста снова расползлись в гнусном оскале.

– Если вам не понравилось то, что вы увидели, доктор, возможно, вы и сами с червоточинкой?

– Доктор, – вмешался капитан Андерсон, – о чем, черт побери, речь?

Я помолчал, размышляя, с чего лучше начать.

– Галлюцинации видели только те, кто употреблял опиум. Некоторым, как Хиггсу, мерещилось то, чего они отчаянно желали, а некоторым – вроде Джека – ужасы и кошмары. А кое-кто видел то, чего никогда не было.

– Например?

– Например наш разговор о головной боли и лаудануме. Его не было, капитан. Доктор Корбин незадолго до гибели тоже утверждал, будто я разрешил ему давать опиум всем подряд. Мне показалось, что он тем самым прикрывает свою промашку, а теперь я убежден, что воспоминание об этой беседе ему подсунули, пока он находился под воздействием принятой ранее дозы лауданума.

– Как это «подсунули»?

Я снова замолчал: как описать кошмарные видения человеку, который сам подобного не испытывал? Уэст тем временем с довольной усмешкой наблюдал за моими мучениями.

– Содержание галлюцинаций у разных людей слишком похоже, чтобы быть случайным, – сказал я наконец. – Я считаю, что за этим стоит какой-то умысел... Чья-то воля.

– Какая? Чья?

– Немного терпения. Все, кто поддавался видениям, упоминали небесное тело, которое мы приняли за комету. Темносвет. Все говорили о загадочном острове и стремлении немедленно туда попасть. Наконец, у всех искажалось восприятие реальности, из-за чего возникало желание навредить себе или другим.

– Откуда вам все это известно? – спросил капитан Андерсон.

Я вздохнул.

– Потому что я тоже это испытал.

Вот он, момент истины. Готовясь к разговору с капитаном, я понимал, что должен буду рассказать все, однако когда дело дошло до признаний, груз вины показался неподъемным. И хотя он грозил раздавить меня, я малодушно не решался его трогать. Ведь мне пришлось бы сознаться в своей слабости и перед Уэстом тоже, черт бы его побрал, и от этого становилось еще горше. Эта крыса узнает, как я подвел капитана, – который не пожалел себя, чтобы вытащить меня из опиумного притона, который безоговорочно поверил в то, что я ступлю на верный путь, едва снова окажусь при деле.

– Я подвел вас, капитан, – с трудом, но все же выдавил я. – Не оправдал вашего доверия. Я слишком увяз в этой порочной колее, и мне не хватило сил выбраться. Уже дважды я дал слабину: один раз, когда выкурил опиумную трубку, другой – когда приложился к флакону с лауданумом из корабельных запасов.

Уэст буквально просиял, смакуя эти мгновения, будто сладкий чай.

– Вы уверены, что в опиуме нет посторонних примесей? – произнес капитан наконец.

– Уверен, – ответил я. – Эффект от обоих источников одинаковый. Чтобы испорчены были оба – исключено. Причина галлюцинаций лежит вовне; опиум лишь делает человека более восприимчивым.

Капитан взглянул на полупустой бокал вина, затем снова отвернулся к окну.

– Может ли повышенная восприимчивость быть вызвана чем-то помимо опиума?

– Да, капитан. Полагаю, алкоголь действует схожим образом, пусть и несколько слабее.

– Должен признать, в последнее время мне снятся очень яркие сны, – сказал он. – Остров, пиратская крепость и флот, не уступающий армаде Шап Нг-цая. Вы ведь ее помните?

– Помню.

– Еще бы. Люди, разгромившие эту армаду, стали героями. Вы там были, а меня как раз отозвали. В итоге я упустил свой подвиг.

– Тогда вот он, капитан, ваш шанс взять реванш! – воскликнул Уэст. – Разгромите пиратскую базу на острове, отличитесь перед адмиралтейством!

– Черт бы вас побрал, Уэст! – воскликнул я. – Прекратите морочить людям голову.

– Я лишь хочу, чтобы все оказались в выигрыше. И получили то, чего хотят.

– А заодно устраняете всех, кто встает у вас на пути?

– Жизнь – борьба, доктор. Была, есть и будет. Господи, да ваши ведь воевали, чтобы установить здесь в Китае свои порядки. И правильно сделали, кстати... и вообще, не я придумал этот мир. Я просто в нем живу.

– У ублюдков вроде вас всегда есть оправдание своей ублюдочной натуры.

– Доктор, доктор, – произнес он, – а я и не подозревал, что вы способны на такие выражения.

– И вы полагаете, что видения острова... мне подсунули извне? – спросил капитан Андерсон. – Этот, как его... Темносвет показал мне именно то, чего я хочу?

– Да, чтобы заставить вас привести корабль к острову. Точно так же он заманивал туда пиратов. Китайцы со сгоревшей джонки ясно дали это понять.

– И ради чего?

– Определенно не ради нашего блага, – сказал я. – Все, что видел я, указывает на то, что натура Темносвета лжива и враждебна.

– Но как, доктор? – недоумевал капитан Андерсон. – Что за сила способна действовать так, как вы описываете?

– Не могу толком объяснить. Мне и самому, признаюсь, мои доводы кажутся не вполне убедительными. Задумайтесь, однако, вот над чем: Темносветом комету назвал Уильям Райт, англичанин из числа сгоревших пиратов. Это слышали только мы с Хьюзом, а потом передали вам.

– Так. И?

– Вы кому-нибудь об этом упоминали?

– Нет. С чего вдруг?

– Вот именно. Однако там, в вороньем гнезде, Джек тоже назвал комету Темносветом. Как и мистер Уэст только что. – Я повернулся к американцу. – Откуда, спрашивается, это слово вам известно?

– Чтоб вас, док, – всплеснул руками Уэст, – тут вы меня подловили.

– То есть... Вы хотите сказать, что тоже всё это видели? – удивился капитан Андерсон.

– Я хочу сказать, капитан, что у вас есть шанс обрести то, чего вы хотите больше всего на свете, – заявил Уэст. – Очень даже реальный шанс. Темносвет способен это устроить. Надо лишь добраться до острова.

– Полный бред... – вздохнул капитан. – Какая-то неведомая сила влезает в наши мысли, управляет нами?

– Считайте это вдохновением, – не унимался Уэст, – чем-то вроде индейского просветления. Темносвет указывает нам путь к нашим сокровенным мечтам.

– Два человека убиты, – напомнил я. – Гардемарин чуть не покончил с собой. О каком таком пути вы говорите?.. Если Темносвет нас куда-то и ведет, капитан, то лишь в пучину безумия и саморазрушения.

Капитан по-прежнему смотрел в окно.

– Допустим, я ошибаюсь, сэр, – продолжил я. – Допустим, мы имеем дело с неизученным природным явлением, или же оба источника опиума каким-то образом испорчены. В таком случае мы ничего не потеряем, если выбросим опиум за борт и повернем обратно в Гонконг.

– То есть как это ничего? – вскинулся Уэст. – Наоборот, так мы лишимся всего!

Капитан медленно постучал кулаком по подоконнику – раз, два, три. Я понимал, какая борьба идет у него внутри. Казалось бы, вот шанс вписать свое имя в историю – и вдруг он оборачивается ложью.

– Майлз, – произнес я как можно мягче, – будут на вашем веку и другие подвиги.

Он грустно посмотрел на меня, а затем улыбнулся.

– Да. Да, вы правы, Эдвард. Спасибо. Понимаю, как нелегко вам далось признание.

Он опустился в кресло и расправил камзол.

– Экспедиция окончена.

– Да вы издеваетесь! – затряс головой Уэст. – Вы что, просто возьмете и сбежите от боя, который сделает вас героем? Да мы будем на острове к вечеру!

– Опиум отправится за борт, – твердо произнес капитан, – вместе со всеми трубками. Мы также избавимся от лауданума и, если потребуется, от рома. Затем развернемся и будем плыть, пока эта чертова комета – Темносвет – не скроется из виду. Что бы там ни стояло за всей этой дьявольщиной, жизнью своих людей я рисковать не стану.

«Слава богу, – думал я. – Слава богу».

Я невольно издал вздох облегчения; будто гора свалилась с плеч и напряжение спало – почти так же, как и в то мгновение, когда мы с Джеком слезли с веревочной лестницы и ступили на палубу. Скоро, уже совсем скоро кошмар последних дней останется позади.

– Нет, так не пойдет, – заявил Уэст.

– Мои приказы не обсуждаются, мистер Уэст, – отрезал капитан.

– Я не могу этого допустить.

– Что-что вы сказали? – сурово пророкотал капитан.

– Капитан, я же по-хорошему хочу. – Уэст подался вперед. – Честное слово, ничего личного, но мы просто обязаны попасть на остров. И корабль, и команда, и опиум. По-другому никак.

– Вы кем себя возомнили, мистер Уэст? Благодарю вас, конечно, за тактичность и за советы по управлению моим же кораблем, но, пожалуй, все-таки велю заковать вас в кандалы и поместить в карцер, а по прибытии в Гонконг отдам под суд за пособничество пиратам.

– А вот тут есть загвоздочка...

С этими словами Уэст достал из кармана револьвер и, прежде чем я понял, что происходит, трижды выстрелил капитану в грудь. В тесной каюте от грохота мгновенно заложило уши; вообще, было ощущение, словно ты крепко спал, а тебя окатили ледяной водой.

Мое тело само по себе рвануло с места – это меня и спасло. Когда Уэст развернулся и снова спустил курок, я был уже у двери, и пуля лишь прошила спинку пустого кресла.

Уэст выстрелил еще раз, однако в спешке опять промахнулся. Вне себя от паники я выскочил из каюты, а где-то на задворках сознания вертелся вопрос: откуда, черт побери, он достал оружие? Ответ, впрочем, возник тут же: револьвер в руке Уэста принадлежал капитану.

Оказавшись на гон-деке, я немного пришел в себя и, уже зная, чего ожидать от противника, стал искать помощи. На палубе толпились десятки матросов. Они наверняка слышали выстрелы и теперь желали узнать, что случилось.

– Капитан мертв! – закричал я. – Уэст его убил!

Никто не откликнулся. Не пошевелился даже. Матросы вяло обменялись безразличными, почти скучающими взглядами.

– Доктор, вы сами-то целы? – спросил один.

– Да при чем тут я?! Уэст застрелил капитана!

– Все так, парни, все так, – произнес американец, стоя на пороге капитанской каюты с дымящимся револьвером в руке. – Виноват, каюсь.

Гробовую тишину нарушали только удары моего сердца. За спиной Уэста я видел мертвого капитана: он по-прежнему сидел в своем кресле с изумленно вытаращенными глазами и приоткрытым ртом.

Матросы на батарейной палубе тоже его видели; кто-то вытянул шею, чтобы рассмотреть получше. Уэст даже посторонился, давая им возможность обозреть дело его рук. Однако никто так и не сдвинулся с места.

– Да чего вы ждете?! – недоумевал я.

– Похоже, доктор, есть только вы и я, – произнес Уэст. – Ах да, и еще мой маленький друг.

Нацелив револьвер мне в грудь, он спустил курок.

Боек сухо щелкнул, но выстрела не произошло.

Уэст задумчиво посмотрел на пистолет. Это была последняя модель системы Дина и Адамса... с барабаном на пять патронов. Ровно столько выстрелов он уже сделал.

– Эх... Жаль, – с усмешкой пожал плечами Уэст.

– Держите его! – снова закричал я матросам. – Он убил капитана!

Уэст, вскинув брови, выжидающе обвел взглядом присутствующих. Те мялись в нерешительности, уставившись кто в пол, кто друг на друга, но ни шага в его сторону не сделали.

– Ну что вы стоите? Чего ждете?! – продолжал кричать я. – Вы меня слышали? Этот человек только что убил капитана из его же собственного револьвера!

– Судьба капитана их совершенно не волнует, – проговорил Уэст. – В конце концов... его на самом деле никогда и не было.

– Ч-что вы сейчас сказали? – едва слышно прошептал я.

В то же мгновение мои ноздри различили отчетливый запах опиума. Он пронизывал всю батарейную палубу.

– Доктор, – подал голос один из матросов, – почему бы вам не расслабиться и не пройти с нами?

Адреналин, обжигавший мне жилы за миг до этого, превратился в лед. Казалось, будто я выдыхаю клубы холодного пара. Лица двинувшихся ко мне матросов выражали полное равнодушие; гибель капитана их совершенно не заботила, а на меня они смотрели так, словно я выставил себя дураком во время званого ужина.

«Господи, спаси, – подумал я, медленно отступая. – Господи, спаси нас всех. Это бунт».

28

Мало что страшит офицера Королевского флота сильнее, чем бунт.

На каждого моряка, посвятившего себя служению долгу и убеждениям, таких как командор Хьюз и сержант Бэнкс, найдется с десяток людей вроде Боггса, у которых просто не было иного выбора. Людей, которые пришли на флот, ничего не зная о тяготах морской жизни и необходимости постоянно работать. Людей, которые, если надавить на нужные рычаги, способны пойти против приказов и захватить корабль в свои руки.

Лишь железный кулак дисциплины и неотвратимость наказания за бунт удерживали подобных людей в узде. Если даже страх казни их не останавливал, то последней линией обороны были офицеры и морпехи, имевшие исключительный доступ к арсеналу.

Когда не спасало и это, небольшая группа офицеров и сохранивших верность членов экипажа оказывалась один на один с озлобленной, готовой на кровопролитие толпой посреди океана.

Именно так и произошло на «Чарджере».

Уэст проник в каюту капитана, забрал из стола его револьвер и поджидал нас, уже зная, что весь экипаж с ним. Или, по крайней мере, достаточная его часть, чтобы захватить корабль.

Безоружный и одинокий, я стоял в окружении людей, наблюдавших хладнокровное убийство капитана, испытывая к нему не больше сочувствия, чем к загнанной лошади, которую следовало пристрелить. В такой ситуации оставалось только бежать.

Я устремился к ближайшему люку, ведущему с гон-дека в недра корабля, а вслед мне звучали насмешливо-издевательские выкрики Уэста:

– Ну куда же вы, доктор? Неужели расстроились? Вернитесь и поговорим!.. Да и куда вам деваться? Вы на корабле посреди океана! Бежать некуда!

В чем в чем, а в этом ненавистный ублюдок был прав.

Однако когда мир погружается в хаос и тебя засасывает водоворот событий, самое главное – найти место, где можно выдохнуть, осмотреться и спокойно все обдумать. Поэтому я и побежал в глубь корабля, на ходу приводя в порядок лихорадочно мечущиеся мысли.

Командор Хьюз. Он никак не мог быть причастен к бунту. Ему можно доверять.

Вот только он на шканцах – самой высокой из корабельных палуб. Между нами десятки, если не сотни человек, и никакой возможности понять, кто бунтовщик, а кто нет.

Тёрнер. Лейтенант морпехов с подчиненными. Да. Он должен быть в лазарете. Там же, в столе, и мой револьвер. Вот он, выход.

Я спустился на жилую палубу. По ней сновало множество людей и горело столько ламп, что Мак-Дугала хватил бы удар. Несколько матросов курили опиум, лениво раскачиваясь в гамаках. Они не скрывались и, даже завидев меня, продолжали лежать и курить с таким видом, будто им ни до чего в мире нет дела.

– Доктор, все в порядке? – спросил один из матросов. – Там, наверху, какой-то переполох.

– Дайте пройти, – сказал я, протискиваясь между ними. Лазарет был носовом конце орлоп-дека, и путь туда пролегал через всех этих людей.

– Затянетесь, доктор? – приподнявшись в гамаке, протянул мне трубку другой матрос.

Никакого страха. Вот так запросто предлагать офицеру опиум! Да за подобное в обычное время могли засечь до полусмерти.

Тяжелые взгляды со всех сторон пробудили во мне тот же страх, что и наверху. Никому из находящихся здесь доверять было нельзя. Либо им все равно, либо они заодно с Уэстом, либо, что еще хуже, полностью попали под влияние иллюзий Темносвета – а значит, в любой момент он мог натравить их на меня.

Я понял, что нипочем не пройду жилую палубу насквозь. Не зная, как быть, я замер. И тут мне улыбнулась удача.

Посередине палубы разгорелась драка. Несколько матросов накинулись друг на друга с кулаками, и, пока остальные отвлеклись на схватку, забыв про меня, я нырнул в ближайший люк, ведущий еще ниже.

Уже в одиночестве, я пробирался по темной грузовой палубе, размышляя, каким путем лучше добраться до лазарета. Проходя мимо открытой двери, я увидел в каморке еще одного матроса. Он стоял спиной ко мне, и во мраке я не сразу его узнал.

Он был высокий, в приспущенных штанах, а на ящике перед ним лежало нечто белесое. Сначала я подумал, что Купер опять забавляется сам с собой, но нет: этот человек был гораздо крупнее нашего онаниста.

Через мгновение мои глаза привыкли к темноте, и тогда же матрос повернулся ко мне. Это был Боггс. Окровавленными руками он застегивал штаны, а на запястье у него болтался кожаный ремешок с дубинкой

Колотушка Мак-Дугала.

– Пришел за моей курочкой? – прорычал Боггс в мою сторону. – Не отдам, она моя!

Только теперь я понял, что белесый силуэт за ним – это тело. Тело несчастного фельдшера, голого и согнутого в поясе. Боггс потянулся к рукояти абордажного топора, торчавшего из головы паренька, и выдернул его.

Я попятился назад, разрываясь между криком, тошнотой и сумасшествием. Уж сколько ужасов я повидал на Англо-китайской войне, но убитые и изнасилованные юноши – это чересчур.

В любом случае, шансов выстоять против Боггса у меня не было. Особенно когда у него в одной руке топор, в другой – дубинка, а я с голыми руками.

С неожиданной для такой туши скоростью Боггс двинулся на меня, будто лениво потягивающийся тигр вдруг прыгнул на свою жертву.

Лишь волей провидения я сумел выйти из ступора и вовремя захлопнуть дверь перед громилой. И все равно она прогнулась от удара, хотя я навалился на нее всем весом. Удерживая дверь спиной, пока Боггс продолжал кидаться на нее с разбегу, снова и снова, я сумел придвинуть к ней ближайший ящик. Впрочем, было ясно, что надолго это препятствие громилу не удержит.

Постаравшись отогнать образы только что увиденного, я задумался, как быть дальше. Боггс прекратил бросаться на дверь, но в следующее же мгновение я услышал, как дерево начинает хрустеть и трескаться под ударами абордажного топора.

Нет, останавливаться нельзя. Нужно бежать.

Я стал перебирать в голове обходные пути к лазарету, но тяжело было отделаться от страха перед бунтом и тем, что́ Боггс сотворил с несчастным фельдшером. Занимаясь проверкой вентиляции, я облазил корабль до последнего дюйма – именно поэтому я знал, куда идти, когда возникла необходимость зашить в парусину тела Корбина и Мак-Дугала.

Парусный чулан, точно! Через самую нижнюю палубу, точно подо мной, шел коридор, который ведет прямо туда. И я через него уже как-то проходил.

Тем временем лезвие топора просунулось между досками двери, и я нырнул в ближайший люк, слетел по лестнице и очутился в полной темноте. Пробираться предстояло вслепую.

Какого черта я не подумал захватить перед этим лампу? Без нее мир вокруг состоял лишь из черноты и жестких деревянных углов.

Я несколько раз больно ударился головой о низко висящие балки, прежде чем вспомнил про коробок спичек в бушлате. Я благодарил провидение за этот подарок и одновременно ругал себя за то, что напрочь о нем забыл. Через несколько мгновений я ощупью зажег спичку и поднял перед собой.

Низкое помещение было сплошь заставлено ящиками и бочками и оканчивалось дверцей, за которой, судя по всему, располагался лаз. Я лишь смутно представлял, куда он ведет.

Пока я думал, спичка почти прогорела, но принять окончательное решение меня заставил грохот разламываемой двери наверху. Времени не осталось, вариантов тоже. В лаз – так в лаз.

Неверный огонек сопроводил меня до дверцы и, прежде чем потухнуть, обжег мне пальцы. Однако спичку я не бросил: привычка. Пожар на корабле – это катастрофа, и усугублять бунт катастрофой мне хотелось меньше всего.

Двигаясь на ощупь, я протиснулся в узкий проход. Руки встречали одну пустоту. Оказавшись внутри целиком, я неуклюже развернулся и захлопнул за собой дверцу. В последнее мгновение я увидел, как на лестнице в противоположном конце трюма возникает пятно света и ботинки Боггса.

Догадается ли он, куда я делся? Впрочем, особого ума тут не требуется. А значит, нужно двигаться, причем немедленно, или Боггс поймает меня прямо в лазе и разделает топором.

Трудно представить, каково было пареньку-фельдшеру. Надеюсь, он уже умер, когда Боггс над ним надругался, и ему не пришлось терпеть еще и это.

Нет, некогда думать. Останавливаться нельзя. Чиркнув очередной спичкой, я увидел узкий коридор, заставленный бочками и ящиками.

Спичка погасла. Лаз был еще и низкий, из-за чего приходилось ползти на четвереньках: нащупывать в кромешной темноте дорогу, чуть-чуть продвигаться, затем снова нащупывать – и так далее. Долго, мучительно долго, особенно когда знаешь, что за тобой гонятся.

Я слышал, как Боггс крушит помещение, которое я оставил позади, опрокидывает бочки, вламывается в ящики. Видно, думает, что я где-то спрятался. Но уже скоро, совсем скоро, он найдет дверцу и все поймет.

Корабль продолжал как обычно покачиваться на волнах, ритмично гуляя подо мной вверх-вниз, из стороны в сторону. Я чувствовал себя так, будто мне завязали глаза и заперли в тесной коробке, которую подвесили на блоках, а голодный бенгальский тигр пытается влезть в эту коробку и меня сцапать.

Я задел локтем угол ящика, и удар в тесном лазе прозвучал чересчур громко. Я замер. Треск раскалываемых ящиков у меня за спиной стих, и повисла тревожная тишина, нарушать которую я не смел даже выдохом.

Я не шевелился. Лишь скрипел корабль, вздымаясь и опускаясь на волнах; морю, сдавливающему корпус, не было никакого дела до ужаса, что я сейчас переживал.

Потом у самой дверцы в лаз что-то зашуршало, и я понял: игра окончена. Уже не думая и не прикидывая, я ломанулся на четвереньках вперед – так быстро, насколько мог, больно ударяясь о невидимые ящики, с бешено колотящимся сердцем и обжигающе холодным дыханием в легких. Дверца тем временем открылась, и в коридор проник предательский свет, частично заслоненный массивной фигурой Боггса.

Все, он меня догонит. Ухватит за лодыжку, пришпилит крюком к полу, а потом навалится сверху, пыхтя и сопя над ухом.

Паника бездумно гнала меня вперед, и тут в тусклом отсвете Боггсовой лампы я увидел ее – лестницу наверх.

Проворно цепляясь за перекладины, я взлетел по ней, словно кошка на дерево, и лишь мельком увидел, как подрагивающее пятно света движется по лазу за мной. На кратчайшее мгновение, уперевшись ладонью в люк над головой, я с ужасом подумал, что тот заперт и я угодил в ловушку, будто светлячок в банку, – но нет, он поддался.

Я выскочил в парусный чулан, захлопнул за собой люк и задвинул щеколду. В свете еще одной спички я заметил оставленную на столе лампу и зажег ее. Потом подтащил и поставил на люк ящик с тяжелыми мотками парусины. Вот теперь, наконец-то, о Боггсе на время можно было забыть, появилась минута отдышаться и собраться с мыслями.

Вдруг кто-то окликнул меня со спины. Я вздрогнул, сердце чуть не выскочило из груди. Обернувшись на звук, я вскрикнул, завалился назад и лишь потом понял, что это не Боггс и не бунтовщик, готовый меня убить, а Цзя-ин в роскошном шелковом наряде.

29

Едва заметная, китаянка затаилась между двумя большими ящиками, сжимая в руке нож.

– Господи, женщина! – выдохнул я, хватаясь за сердце. – Ты меня чуть до смерти не напугала!

Немного придя в себя, я повторил эти слова по-кантонски. Цзя-ин смотрела настороженно, словно не вполне понимала, кто именно с ней говорит.

– Как ты выбралась из карцера? – спросил я.

Она продолжала буравить меня испуганным взглядом, вжавшись в стену между ящиками и выставив нож перед собой. Я тем временем различил в ее глазах знакомый блеск.

– Все ясно. Ты курила опиум?

Цзя-ин осторожно поднялась.

– С опиумом что-то не так, – сказал я. – Он меняет восприятие, заставляет видеть то, чего нет.

Она кивнула, но опускать нож не спешила.

– Как той ночью, когда мы курили вместе. Тогда... тогда мне почудилось, что передо мной... моя жена. Она умерла много лет назад, но я видел ее и думал, что обнимаю ее, а это оказалась ты. Полагаю, тебе привиделось нечто подобное.

Она снова кивнула и медленно отвела руку с ножом в сторону.

– Бывают и другие видения.

– Да. Да, мне они тоже попадались.

– Жуткие видения.

– Да.

– Видения, способные сводить с ума.

– Да.

– Больше не кури, доктор. И из своей бутылочки больше не пей.

– Не буду. Слушай, оставаться здесь нельзя. На корабле начинается бунт, и Боггс...

– Боггс?

– Тот мужчина, который заходил с лазарет с дубинкой.

– Большой и страшный?

– Да. Он гонится за мной. Он... изнасиловал и убил фельдшера, а потом преследовал меня по всему трюму.

Как по команде, люк, через который я сбежал, прогнулся от мощного толчка снизу. Поставленный на него ящик аж подпрыгнул. В следующее мгновение послышались настойчивые удары топора об дерево.

Цзя-ин направила нож в сторону люка, словно это был волшебный жезл, способный отгонять зло.

– Куда нам деваться?

– В лазарет, – сказал я. – Там сейчас Тёрнер, лейтенант морпехов, а в столе заряженный револьвер.

Я махнул рукой, мол, иди за мной, и вздрогнул, ощутив тычок пальцем. Затем девушка оглядела меня с ног до головы.

– Цзя-ин, я настоящий, – сказал я. – Доверься мне.

– Я никому не доверяю. И ничему.

Из-под люка продолжали доноситься глухие удары топора. Времени оставалось все меньше и меньше.

– Прошу, идем со мной. Нам нужно добраться до лазарета. Джек тоже там. Я не могу дать его в обиду.

– Братик Джек?

– Да. Братик.

– Хорошо, я пойду с тобой. Но если ты попробуешь навредить мне или обратишься в демона...

– Уверяю тебя, я не собираюсь делать ни того, ни другого.

– Иди вперед, – велела она. – И не оборачивайся.

Я вывел Цзя-ин из парусного чулана, и нас тут же окружили звуки борьбы, доносившиеся со всех концов корабля. Крики, выстрелы, удары, стоны – каждый из них был свидетельством охватившего «Чарджер» бунта.

Мы медленно пробирались вперед. Я освещал дорогу лампой, но шел пригнувшись, чтобы ненароком не привлечь внимания бунтовщиков, если те вдруг окажутся рядом. Было непросто. Люк в парусном чулане трещал под напором Боггсова топора, и каждый очередной удар заставлял нас испуганно вздрагивать.

– Так как ты выбралась из карцера? – шепотом спросил я, чтобы немного отвлечься от грохота за спиной.

– Это все Уэст, – ответила Цзя-ин. – Он и еще несколько матросов курили опиум рядом с карцером. Они-то и решили меня выпустить.

Я оглянулся.

– Они не пытались... навредить тебе?

– В смысле изнасиловать? Нет. Доктор, я много лет прожила на пиратском корабле, и меня ни разу не насиловали. Первого, кто попробовал ко мне прикоснуться, я пырнула в ногу, и остальные соваться уже не посмели.

– Но Уэст и те, кто тебя выпустил...

– Опиум усмиряет похоть, – ответила она. – Это я тоже усвоила среди пиратов. Едва кто-то начинал заглядываться в мою сторону, я давала ему покурить, и он напрочь забывал о том, что у него между ног. Да и у меня тоже.

– Тогда чего они хотели? Я имею в виду, те, кто тебя выпустил.

– Просто покурить. И чтобы как можно больше людей присоединились к ним. Уэст много говорил. Все по-английски, но кое-что я поняла. Он учил матросов курить опиум, чтобы те потом показали остальным.

– Это я знаю. Он всех гардемаринов соблазнил попробовать. Джек чуть не убил себя, будучи под опиумным дурманом.

Цзя-ин придержала меня за руку.

– Из-за того, что ему показал... демон?

Демон... Что ж, весьма подходящее определение.

– Дело не в опиуме, – продолжала она. – Он всего лишь открывает дверь, а потом демон насылает на тебя звуки и образы.

– Да, Темносвет, – кивнул я.

– Уэст тоже его так называл. Демон и ему показывал видения, хотел, чтобы мы...

– Плыли на остров, знаю.

– Нам нельзя туда, доктор. У демона там больше силы. Он сведет нас с ума и заставит жутким образом поубивать друг друга и самих себя заодно.

Речь ее стала возбужденной, захлебывающейся, и мне пришлось мягко взять ее за плечи, чтобы успокоить.

– Я знаю, Цзя-ин. Темносвет показывал мне жуткие картины, внушал страшные мысли, однако прямо сейчас есть более насущная проблема.

– Бунт.

– Да. Похоже, Уэст подготавливал почву для него с той самой первой стычки. Старался как можно больше народа пристрастить к опиуму, а потом Темносвет заморочил им голову, чтобы заставить его слушаться.

– Ты думаешь, демон знает Уэста? Они уже встречались раньше?

– Сомневаюсь. Полагаю, для него Уэст просто удобное орудие. В конце концов, картины острова видел не только он... Стой.

Мы подошли к лестнице, ведущей на орлоп-дек. Сверху донеслось шарканье ног и напряженные голоса. Мы затаили дыхание, ожидая, пока звуки не стихнут, а потом я поднялся.

Лампу я оставил у Цзя-ин, чтобы можно было заглянуть на палубу незамеченным. Несмотря на стоявший там привычный мрак, никаких движущихся силуэтов я не различил.

Со стороны кормы доносились звуки борьбы, но нам туда и не было нужно. Я посмотрел в направлении носа, где располагался лазарет, и заметил у входа троих человек.

Поначалу сердце мое упало, однако потом я узнал лейтенанта Тёрнера с парой морпехов. И ничто не мешало нам до них добраться.

– Удача, – прошептал я Цзя-ин. – Нужно спешить.

– Так вперед, – сказала она, забираясь по лестнице следом за мной.

Мы торопливо вскарабкались на жилую палубу и бегом преодолели десяток ярдов, отделявших нас от лазарета. Лейтенант беседовал с солдатами; все трое были вооружены. И снова удача.

– Тёрнер! Тёрнер! – громким шепотом позвал я, чтобы нас ненароком не подстрелили.

Лейтенант обернулся к нам и прищурился.

– Доктор Пирс?

– Да! Не стреляйте!

– Парни, опустите оружие, – приказал Тёрнер морпехам, потом снова повернулся ко мне: – Вы как, доктор?

– Цел, – ответил я. – На корабле бунт. Полагаю, вы уже знаете. Зачинщик – Уэст. Он убил капитана.

– Убил? Капитана? – Тёрнер оглянулся на своих морпехов.

– Я этого не знал, сэр, – произнес один из них.

Из лазарета донесся голос Джека:

– Доктор, это вы?

Я заглянул за спину Тёрнеру. Юный гардемарин стоял возле моего стола.

– Да, Джек. С тобой все хорошо?

– Да. Уэст убил капитана? Это правда?

– Увы. Он поджидал нас в капитанской каюте. Не знаю, как он туда попал, но у него в руках оказался револьвер капитана, и из него он...

Лейтенант Тёрнер меня перебил:

– Вижу, вы нашли нашу пленницу?

Вопрос прозвучал несколько невпопад.

– Вы про Цзя-ин? Да, она пряталась, напуганная происходящим... Лейтенант, вам необходимо немедленно вмешаться. Командор Хьюз остался на шканцах; что с ним теперь, я не знаю.

– Мы не пойдем на шканцы, – сказал Тёрнер.

– Лейтенант, одному богу известно, сколько Уэст набрал сторонников. Только командор Хьюз ни за что не присоединится к бунтовщикам.

– В этом вы правы.

Не успел я продолжить свои увещевания, как послышался топот множества ног и гул голосов. С противоположного конца жилой палубы к нам приближалась внушительная толпа с лампами и оружием.

Во главе шагал Уэст.

– Они здесь, – сказал я.

– В лазарет, доктор, – сказал Тёрнер. – Вход мы удержим. Присмотрите за мистером Перхемом и без моей команды ничего не предпринимайте.

Мы с Цзя-ин протиснулись мимо Тёрнера и его морпехов внутрь лазарета. Встав между Джеком и дверью, я покосился на свой стол. Там, в ящике, по-прежнему лежал револьвер.

Я быстро достал его и дважды проверил барабан. Увесистая тяжесть немного успокаивала; теперь я был хотя бы не беззащитен.

Цзя-ин положила ладонь мне на руку:

– Доктор, не надо. Если они увидят, что ты вооружен, тебя убьют.

Я хотел было сказать, что Уэст так и так собирается меня убить, но тут бунтовщики подошли к самой двери. Из-за спины Тёрнера я смог насчитать не меньше восьми человек, державших абордажные сабли и ружья. Некоторые клинки и штыки уже были обагрены кровью.

Возможно, Цзя-ин права. Решив не рисковать, я сунул револьвер за пояс. Не бог весть какая маскировка: достаточно зайти со спины или даже сбоку, и он сразу бросится в глаза, однако спереди, по крайней мере, я казался безоружным.

– Остановитесь, мистер Уэст, – сказал Тёрнер.

Американец приподнял бровь и, оглянувшись на своих спутников, спросил:

– Я так понимаю, лейтенант, лазарет у вас под контролем?

Тёрнер кивнул.

– Вы что, убили капитана?

Уэст хищно оскалил бурые зубы.

– Он не оставил мне выбора. Собирался развернуть корабль.

– Должно было обойтись без крови, – сказал Тёрнер.

После этих слов у меня внутри все оборвалось.

30

– Тёрнер, ну что вы как дитя, – поморщился Уэст. – Без крови никак, и вам это прекрасно известно. Не берите в голову: как только доберемся до Шангри-Ла, все снова будет хорошо.

– Да что вы несете?! – не сдержался я, хотя уже знал ответ. – Лейтенант, вы в своем уме? Вы встали на его сторону?

Тёрнер открыл было рот, но его прервал шум возни на жилой палубе. Сквозь пыхтение доносились яростные ругательства.

– Что происходит? – шепотом спросила Цзя-ин.

– Тёрнер заодно с бунтовщиками, – так же шепотом отозвался я.

Лейтенант шагнул в сторону, пропуская двоих матросов, которые волокли за руки кого-то третьего. Это был Бэнкс. Из рассеченного лба у него шла кровь, но он продолжал вырываться и поливать матросов проклятьями.

– Сержант! – окрикнул его Тёрнер. – Сержант, успокойтесь!

– На борту бунт, сэр! – отозвался Бэнкс.

– Все в порядке, сержант. Ситуация под контролем. Успокойтесь.

– Да под каким... – начал было Бэнкс, потом, сощурившись, посмотрел на лейтенанта. – Ах ты кусок дерьма! Чертов предатель, чтоб тебя!

– Следите за своим языком, мистер Бэнкс, – предостерег его Тёрнер.

– Мне следить за языком? Нет уж, сначала я суну вот этот кулак тебе в глотку и выдеру твое поганое сердце, чертов ублюдок грязной суки!

– Какой слог! – восхищенно усмехнулся Уэст. – Жаль, что вы не на нашей стороне. Я бы вас целыми днями слушал.

– Заткни свою вонючую пасть, сучий...

– Мистер Бэнкс, – перебил я сержанта, пока он не договорился до штыка под ребра, – прошу вас, подойдите к нам.

Сержант высвободил руки и встал рядом со мной.

– Хорошо, доктор. Ни на минуту не сомневался в вашем благородстве. Кто еще с нами?

– Пока лишь те, кого вы видите перед собой. Не знаю, насколько все плохо, но капитан убит.

– Убит?! – воскликнул Бэнкс. – Кем? Да я его кишки на кулак намотаю!

– Мной, мистер Бэнкс, – произнес Уэст, наставляя на сержанта «дин-и-адамс».

– Это же пистолет капитана, – сказал тот. – Откуда он у вас?

– Ключи мистера Мак-Дугала открывают все двери на корабле. В оружейную, в склад опиума, в капитанскую каюту...

– Значит, это вы убили каптенармуса? – спросил я.

– Нет, что вы. Его убил Боггс.

Я посмотрел на Тёрнера.

– А вы, значит, помогли убийце скрыться?

– Вовсе нет, – ответил за лейтенанта Уэст. – Он и правда видел то, что видел... точнее, ему так показалось.

– То есть? – спросил Бэнкс.

Не успел я ответить, как еще один морпех под дулом мушкета ввел в лазарет командора Хьюза. Тот выглядел невредимым и шагал спокойно, поглядывая на бунтовщиков с плохо скрываемым отвращением.

– Лейтенант Тёрнер, – произнес он, – вы знаете, какое наказание полагается бунтовщикам?

– Не горячитесь, командор, – сказал Уэст. – Мистер Тёрнер ни за что не в ответе.

– Закройте рот, сэр, – повысил голос Хьюз. – Это фрегат Королевского флота, а не корыто какого-то там блэкбёрдера.

– Командор, – вмешался лейтенант Тёрнер, – пожалуйста, не сопротивляйтесь. Лишние жертвы нам не нужны.

– Лишние? – воскликнул командор. – Лишние?! Да чтоб вы провалились! Капитан убит. Большая часть офицеров убита. Половина морпехов, ваших же подчиненных, убита. А другую половину, едва вы попадете в руки адмиралтейства, ждет виселица.

– А вот и нет, – сказал Уэст.

– Вы всерьез уверовали, что адмиралтейство про вас забудет? Вот так запросто отдаст новейший фрегат кучке самонадеянных бунтовщиков? Да вас из-под земли достанут и передавят, как тараканов!

Уэст сверкнул своей фирменной ухмылкой.

– Там, куда мы направляемся, ни адмиралтейству, ни кому-либо другому нас не достать.

– И куда же вы направляетесь, мистер Уэст? – хмыкнул Хьюз. – На Луну?

– Лучше: в Шангри-Ла.

– В какую еще... Вы совсем спятили?

– А, ну да... – протянул Уэст. – Вы ведь не по части опиума. Зато вот доктор все знает. Не правда ли?

Я лишь молча сверлил его взглядом.

– Ну же, доктор, к чему стеснение? Учитывая ваши отношения с опиумом, рано или поздно вы должны были поддаться соблазну. И узреть истину.

– Какую еще истину?

– Которую нам дарует Темносвет. Шангри-Ла.

– Что за Шангри-Ла?

– Ну это я так говорю. Вы можете предложить другое название: земля обетованная, утопия, Эдемский сад... Речь об острове, доктор. Об острове.

Уэст ждал моей реакции на его извращенные мечты о блэкбёрдерском рае, но отозвался командор Хьюз:

– Вы совсем рехнулись. Поначалу вы лишь доставляли неудобства, теперь намерены всех на этом корабле погубить.

– Спокойно, командор, – усмехнулся Уэст. – Спокойно. Иначе я велю кому-нибудь из этих замечательных людей сделать вам больно.

– Вы не посмеете, – вмешался лейтенант Тёрнер.

Уэст скривился, будто ему в кофе подлили прокисшее молоко.

– Вам прекрасно известно, Тёрнер, что́ нам нужно с ними сделать.

– Я не позволю никого убивать, – стоял на своем командир морпехов.

– Вы видели то же, что и я, – сказал Уэст. – Какая разница, что с ними будет, если их на самом деле нет? Они всего лишь мясо!

– Я все сказал. Мы отвезем их на остров, и тогда они увидят, зачем мы так поступили. И поймут.

– Да вы чистоплюй, я погляжу, – с отвращением проворчал Уэст.

– Ему нужны все, – сказал Тёрнер. – Чем больше доберется до острова, тем лучше.

– Хорошо, – кивнул Уэст. – Ладно, вы правы. Как только мы попадем в Шангри-Ла, они всё поймут. В конце концов, лишние руки не помешают.

– И вы что же, запрете нас пятерых в лазарете? – осведомился командор Хьюз.

– Пятерых? – переспросил Уэст. – Нет уж, нет уж. Джека мы заберем с собой. Прошу вас, юноша.

Джек тревожно посмотрел на меня и сглотнул.

– Сэр, я бы предпочел остаться здесь, – сказал он.

– Он бы предпочел остаться здесь! – передразнил Уэст. – Как мило. Вот только, малыш, это не просьба, а приказ.

Нет. Я не мог позволить им увести Джека. Не представляю, какие кошмарные планы вынашивал Уэст, но мучить мальчишку – только через мой труп.

Я медленно отвел правую руку за спину, туда, где за поясом был заткнут мой кольт.

Шесть патронов. Ровно шесть, и, видит бог, на первом написано имя Уэста. Я продырявлю его бурозубый череп, а дальше будь что будет.

Однако прежде чем взяться за рукоять я почувствовал, как пистолет вылезает у меня из-за пояса. В следующее мгновение на уровне затылка щелкнул взведенный курок.

Цзя-ин. Она увидела мое движение, выхватила револьвер первой и приставила дуло мне к голове.

Я бессильно уронил плечи.

– Цзя-ин, что ты творишь?..

– У него опиум, – ответила она. – И он не повесит меня за пиратство.

Не опуская пистолета, китаянка прошла к Уэсту и встала рядом с ним. Тот был удивлен не меньше моего: не столько обнаружившимся у меня оружием, сколько предательством Цзя-ин.

– Однако, какой приятный сюрприз, – произнес он и потянулся за револьвером. – Милая, отдай-ка его мне.

– Он мой, – сказала Цзя-ин.

– Да он больше тебя!

Она ткнула Уэста стволом в живот с такой силой, что тот охнул.

– Повторяю: он мой.

– Ладно, ладно. – Уэст, вскинув руки, отошел назад. – И незачем так горячиться.

Лейтенант Тёрнер схватил Джека и оттащил от нас. Юный гардемарин не сводил с меня взгляда. Он изо всех сил старался не показать испуга, но глаза его выдавали.

Увидев мою обескураженность изменой Цзя-ин, Уэст просиял, как будто заметил на земле потерянную кем-то золотую монетку.

– Не обижайтесь на нее, док. Она всего лишь примкнула к победителям. Так поступают все умные люди.

– Свяжите им руки за спиной, – приказал лейтенант Тёрнер. – Они будут сидеть здесь, в лазарете. Одного человека поставим дежурить у двери.

– Хотя бы позвольте мне осмотреть рану мистера Бэнкса, – попросил я.

– Эту? Всего лишь царапина, – сказал Уэст. – К тому же вы ведь просто куски мяса. Так что какая разница?

– Идемте, мистер Перхем, – сказал Тёрнер. – Вашим товарищам ничто не угрожает. Повторяю, мистер Уэст: ничто. Иначе вам несдобровать.

Лейтенант Тёрнер вывел Джека, Цзя-ин и остальных бунтовщиков из лазарета. Уэст проводил их взглядом, но сам с места не сдвинулся.

– Я, пожалуй, еще задержусь, лейтенант, – сказал он, в упор глядя на меня.

– Только без глупостей, Уэст, – сурово произнес Тёрнер. – Или до острова вы не доберетесь.

– Да понял я, понял, – отмахнулся Уэст. – Обещаю, что никого не трону.

Дождавшись, пока все уйдут, он подошел вплотную ко мне. Не будь руки мои связаны за спиной, я бы схватил его за сальные патлы и бил об угол своего стола, пока череп не треснул бы, как кокосовый орех.

– Я знаю, доктор, что мы с вами видели одно и то же, – сказал он, – поэтому буду говорить начистоту.

– Надо же, какая честь...

Уэст хмыкнул.

– Думаете, это только вы меня так ненавидите? Отнюдь. Чувство взаимно.

– Вы знали, кто я такой, – сказал я. – Те вопросы за ужином были просто для видимости.

– Конечно же я вас знал! Еще задолго до того, как ступил на борт этого судна. Эдвард Пирс, офицер Королевского флота и врач, балакающий по-китайски. Охотник на пиратов, живущий в Гонконге с удочеренной прелестной малюткой. Человек, который стоял за разгромом пиратского флота Шап Нг-цая.

– Вы и его знали, полагаю?

– Конечно, штык вам в задницу. Он был моим другом, и, что важнее, – источником дохода. Большого дохода. А из-за вас я всего этого лишился.

– Вы не представляете, как я рад такое слышать.

– Сукин сын, – процедил он. – Ладно, вот что я вам скажу. Темносвет – тот, который в небе, – раскрыл мне всю правду.

– Неужели?

– А то! Нет никакого «ты» или «я». Все мы лишь заводные куклы из мяса со скрытым внутри механизмом. Этот механизм движет нашими поступками, которым мы, не в силах объяснить работу шестеренок, затем придумываем оправдание. И хотя я осознаю, что ни вас, ни меня на самом деле нет, какая-то часть моего механизма стремится причинить вам боль. Хотите знать, зачем я забрал Джека? Чтобы заставить вас мучиться. Как в тот раз.

Мое лицо напряглось.

– «В тот раз»? О чем вы?

Он наклонился ближе, так близко, что щеку мне обдало затхлым дыханием из его бурозубого рта.

– Не догадываетесь? Вспомните жаркий, невыносимо жаркий день в Гонконге. Тот ужасный день, когда ваша жизнь рассыпалась на части, и вы надолго угодили в объятья опиумной трубки. Неужели вы до сих пор не поняли? Неужели правда думаете, что толпа решила вздернуть вашу дочку по чистой случайности?

У меня в груди стало жарко; воспламенившийся там уголек грозил вспыхнуть пожаром. Одного слова, сказанного этим негодяем о моей дочери и ее смерти, хватило, чтобы я превратился в зажженный фитиль.

– Это я все устроил, – произнес Уэст, и темные глаза его сверкнули. – Кому-то заплатил, кому-то налил, кому-то кой-чего нашептал. Раздул слухи о вас и вашем милом персике. Знатно распалил местных, так что в итоге они возжелали крови.

Уголек внутри меня раскалялся все сильнее; я чувствовал, как он обжигает мне легкие. А Уэст только входил во вкус:

– Я надеялся, что толпа разорвет вас – прямо там, на улице. А потом услышал, что убили вашу дочь, и, признаться, даже огорчился. Точнее сказать, разочаровался. Да, девчонка еще, но ведь китаянка – кому до нее какое дело? Я таких, как она, за десять лет штук сто продал, не меньше.

Пламя внутри меня пылало нестерпимо, а запястья силились разорвать стягивавшие их путы. Веревка яростно впивалась в кожу, но я даже не чувствовал; все мое внимание было сосредоточено на мерзких речах, лившихся из поганой пасти американца:

– Однако потом я увидел, как вы убиваетесь, и пожалел, что не подстроил все так с самого начала. Я и не подозревал, каким ударом для вас станет смерть вашей поднебесной малютки. Тогда-то я и понял, в чем ваша слабость, доктор. Вы ищете того, кто заменит вам утраченную лондонскую семью. Сначала это была девчонка Мэйлин, или как там ее звали, теперь – юный Джек.

Уэст расплылся в надменной, самодовольной ухмылке и сделал шаг назад.

– Так что я подержу его у себя, пока не придумаю какую-нибудь изощренную пытку. А вы сидите тут и гадайте... Кстати, а не отдать ли мальчишку Боггсу?

Не будь мои руки связаны, я бы вцепился ему в горло, невзирая на последствия. Пусть бы меня изрешетили сотней пуль, я бы все равно сжимал шею этому ублюдку, пока из его гнилого нутра не исторгнется последний вздох.

– Ну что ж, бывайте. – Уэст напоследок еще раз сверкнул бурыми зубами. – Сидите тихо и не шумите.

– Уэст, – произнес я, опаляя его взглядом, который, по моим ощущениям, способен был разрезать его пополам. – Мы еще встретимся. И очень скоро.

– Обязательно, доктор, – сказал он. – Этой возможности я ни за что не упущу.

31

Как только бунтовщики вышли, заперев нас троих в лазарете, мы наконец смогли обсудить сложившееся положение.

– Что за чушь он нес? – спросил командор Хьюз. – Шангри-Ла, куски мяса... Бред. Полный бред! А вы ведь предупреждали меня насчет Уэста, доктор. Мне следовало к вам прислушаться. Я виноват.

– Нет, – сказал я. – Вы тут ни при чем.

– Я первый помощник. Не заметить зарождение бунта – это непростительная халатность с моей стороны.

– Если кого-то и следует винить, то только меня.

– Вас, доктор? Почему же?

Своротить гору и то было бы легче, чем подобрать верные слова.

– Мне нужно очень многое вам объяснить, командор. Некоторые вещи могут показаться... невероятными. Но, прошу, выслушайте меня и не спешите с выводами.

– Да после всей этой катавасии, – произнес сержант Бэнкс, – я поверю любому вашему слову, доктор.

– Впрочем, есть вопросы более насущные, – сказал я. – Со связанными руками мы ничего не сможем сделать.

– Что вы предлагаете? – спросил командор Хьюз.

– В ящике стола у меня лежит кожаный футляр с хирургическими лезвиями. Они острее бритвы. Сначала я перережу свои веревки, а после освобожу вас.

Я добрался до стола. На первый взгляд, задача проще некуда: открыть ящик, достать футляр, взять скальпель, разрезать веревку. Однако когда руки связаны за спиной, даже элементарные действия получается выполнить только после череды неуклюжих и суматошных попыток.

Я вслепую нащупал ручку ящика. Затем, казалось, несколько часов искал гладкий кожаный футляр. Открыть его было все равно что впервые пытаться взломать замок, а взяв в одну руку скальпель, я несколько раз больно порезался, прежде чем наконец смог высвободиться.

Зато потом остальное было детской забавой, и я в два счета снял путы с командора и сержанта.

– Прекрасный план, доктор, – сказал Хьюз. – Замечательно.

– Возьмите себе по лезвию и спрячьте, – сказал я. – В рукав, например. Это, конечно, не шпага и не револьвер, но все же лучше, чем ничего.

– Ага, – кивнул Бэнкс. – Пусть кто-нибудь из этих ублюдков попробует ко мне подойти – я в долгу не останусь.

– Что ж, – вздохнул командор Хьюз, – полагаю, у вас есть более четкое представление о происходящем, чем у нас.

– Да, это так.

Через пару мгновений я наконец собрался с мыслями.

– Давайте начнем с наиболее очевидного. Сразу после того как мы захватили те пиратские джонки и забрали оттуда опиум, Уэст стал распространять его среди экипажа. Сначала его уговорам поддались единицы, потом они сами показывали другим, как приобщиться к курению.

– Но ему ведь было велено сидеть у себя в каюте, – напомнил Хьюз.

– Его же никто не запирал, командор. Он не был пленником и, уверен, сразу же нашел способ выбраться, чтобы и дальше склонять матросов и офицеров к употреблению опиума.

– Ради чего?

– Чтобы показать им то, что видел сам. Переманить на свою сторону. Подчинить.

– Одно дело – вредная привычка, и совсем другое – полноценный бунт.

– А вот тут в игру вступают видения, которые приносил с собой опиум.

– О чем вы?

Начиналось самое сложное, приходилось идти по наитию. Я изложил факты так же, как излагал их капитану: опиум, галлюцинации, остров, Темносвет. Суть моего рассказа сводилась к тому, что единственное объяснение происходящему – это невозможное. И если сержант Бэнкс согласно кивал моим умозаключениям, то командор Хьюз явно не верил ни единому слову.

Более опытного и надежного профессионала, чем Хьюз, сыскать трудно, однако он начисто лишен воображения. Для него мир прост и прямолинеен. Там нет места Темносветам и загадочным островам.

– Вы мне не верите, – заключил я, закончив рассказ.

– Я вам доверяю, доктор, – произнес он. – Однако, при всем уважении к вашим выводам, просто не могу их принять. Видения, призраки, злонамеренные потусторонние существа?.. Зло творят люди, и мне этого достаточно.

– Согласен, звучит чрезвычайно странно. Особенно с точки зрения того, кто сам подобного не испытывал... Что ж, я с радостью готов принять любое другое объяснение случившегося.

– Болезнь, быть может? – предположил Хьюз. – Допустим, мы что-то подхватили от пиратов. Бывает ли такая зараза, которая сводит с ума?

Я помотал головой.

– Галлюцинации у разных людей были слишком одинаковые. Разве вы ничего подобного не видели?

– Нет, каким образом?

– Вас не мучили головная боль и ломота в теле, как остальной экипаж?

– Мучили.

– Но вы никак с этим не боролись? Ни опиумом, ни алкоголем?

– Я не пью, доктор, – выпрямился командор. – И уж извините, но опиум – прибежище слабовольных.

Серьезный и непоколебимый Хьюз...

– Значит, ничего необычного вы не видели?

– Ничего. Если не считать британских моряков, поднявших бунт на корабле.

Будь это иной человек в иной ситуации, я бы принял сказанное за шутку.

– Я имею в виду галлюцинации. Нечто противоречащее действительности.

– Нет, не видел.

– Кажется, я понимаю, о чем говорит доктор, – произнес сержант Бэнкс.

– Поясните.

– Последние дни, командор, мне снятся странные сны. Очень странные. А несколько раз, готов поклясться, я слышал голоса людей, которых здесь никак не могло быть.

– Доктор Корбин давал вам лауданум? – спросил я.

– Лауданум? Нет, сэр. У меня...

– Говорите начистоту, сержант, – сказал командор Хьюз. – Вам ничего не грозит.

– Благодарю, сэр. У меня есть фляга с бренди, сэр. Делаю глоточек перед сном. Но чтобы пить на посту – ни-ни, сэр, ни капельки. Я нипочем не подвергну жизнь своих людей опасности.

– Алкоголь и опиум имеют схожий эффект, – кивнул я, – только от алкоголя он слабее. Однако они оба повышают восприимчивость к воздействию Темносвета.

– У всего этого должно быть иное объяснение, – сказал Хьюз. – Должно быть!

– Такого, какое увязывалось бы с фактами, нет. Все, кто употреблял опиум, видели один в один то, что я вам описал. Все, включая меня.

– Вас, доктор?

– Я опиумист, командор, – сознался я. – Капитан знал об этом. Он вытащил меня из опиумного притона в Гонконге, куда я угодил от горя после убийства дочери.

– Мои соболезнования, доктор, – проговорил командор Хьюз. – Я не знал.

– Он надеялся, что работа и долг помогут мне излечиться от порочной тяги, но я его подвел. А хуже всего то, что, сорвавшись, я видел, какую угрозу представляет Темносвет для корабля, но побоялся озвучить капитану свои подозрения. Вот почему вина за произошедшее лежит на мне. Я должен был найти способ объяснить ему ситуацию раньше.

– Он бы счел вас сумасшедшим, сэр, – сказал Бэнкс.

– Нет, не счел бы. Мы слишком хорошо друг друга знали. Я не пошел к нему... потому что мне было стыдно. Стыдно за то, что я не оправдал доверия. А потом уже было поздно. Яд Уэста слишком глубоко проник в экипаж.

– Вы полагаете, он замышлял это с самого начала? – спросил командор Хьюз.

– Кто, Уэст? Нет. Нет, изначально он наверняка просто хотел нашими руками сделать грязную работу: устранить конкурентов, раздобыть дармовой опиум, который можно будет продать с барышом, – и все без риска для себя. Однако после первой стычки он принес на борт опиумные трубки, решил покурить сам и увидел галлюцинации, которые насылает Темносвет. Те самые галлюцинации, которые потом видели я и остальные.

– А затем Уэст склонил к курению еще нескольких человек, – добавил сержант Бэнкс, – и уже они стали распространять привычку дальше по кораблю.

– Именно. А те, до кого Уэст не добрался, получили от Корбина лауданум, чтобы унять головную боль и ломоту в теле, которые всех мучили. Когда человек оказывался в одурманенном состоянии, Темносвет демонстрировал ему то, что могло подвигнуть его любой ценой устремиться на остров. Даже поднять ради этого бунт.

– Устремиться на остров... – задумчиво повторил командор.

– Да. За всем случившимся мне чудится чья-то воля. Некая разумная сила, желающая, чтобы мы добрались до места, которое Уэст называет Шангри-Ла.

– Но с какой целью? – спросил Хьюз.

– Не имею понятия. Подозреваю, там Темносвет получит больше власти над нашими ощущениями. Джек и Цзя-ин оба убеждены, что там он сильнее.

– И вы согласны с ними?

– Мы неуклонно движемся в направлении острова; более того, уже почти прибыли. И чем ближе мы туда, тем мощнее становятся галлюцинации.

– И головная боль, – добавил сержант.

– Да, мистер Бэнкс, и телесные мучения. Все для того, чтобы мы еще больше боролись с ними. Опиумом ли, алкоголем ли – неважно. И то и другое усиливает влияние Темносвета.

– Когда ты под дурманом, эта тварь... это существо... захватывает твой разум, превращая в марионетку, – сказал Бэнкс.

– Доктор, ну это уже совсем невероятно, – покачал головой Хьюз.

– И тем не менее... – Я обвел рукой лазарет.

Командор помолчал, взвешивая услышанное.

– Хорошо. Признаю, в происходящем действительно ощущается чья-то воля. Но как это... этот Темносвет проворачивает свои дела? Как он творит иллюзии вроде тех, которые вы наблюдали в парусном чулане, – настолько реальные, что они даже осязаемы?

– Если мы и правда имеем дело не с кометой, – сказал я, – а с неким существом, обитающим на небесах, то кто знает, на что оно вообще способно? Для рыбы, глядящей на нас из-под воды, наше умение дышать воздухом точно так же удивительно.

– И вы полагаете, вмешиваться в работу нашего сознания – одно из его умений?

– Если оно способно воздействовать на наш мозг, то может внушать что угодно. Зрение, слух, осязание – это все суть пути восприятия мира.

– Но зачем ему убийства? – допытывался командор Хьюз. – Или, например, почему пираты на брошенной джонке не чувствовали боли и с радостью приветствовали собственную смерть? Наконец, зачем внушать самоубийственный порыв мистеру Перхему?

– Помимо образов острова, оно создает и другие видения. Мрачные, пугающие. Я видел свою мертвую дочь, которая умоляла меня плыть на остров, чтобы ее спасти. Видел отца, приказывавшего мне сделать то же самое. Мне внушали, что и я, и мои близкие – всего лишь куски мяса, не имеющие ничего человеческого: ни души, ни искры, ни смысла.

– Зачем?

– Не знаю, – сказал я. – Однако у меня возникает подозрение, что Темносвет упивается нашими страданиями.

– Допустим. Но для чего этому... существу... загонять нас на остров, если оно обитает в небе над нами?

– Джек с Цзя-ин оба убеждены, что там оно сильнее, – повторил я. – В чем это выражается – понятия не имею. Как я уже говорил, командор, у меня нет ответов, только общее представление о происходящем.

– А вы что скажете, мистер Бэнкс? – спросил командор.

– Я в чудовищ не верю, сэр, но верю своим глазам, – отозвался сержант. – Толпа спятивших идиотов двинулась рассудком и захватила корабль. Доктор ни разу не дал повода в себе усомниться. Коли он говорит, что все так, как он говорит, значит, так и есть. И если он убежден, что какая-то тварь превращает людей в безумцев, то будь посему.

Хьюз сцепил пальцы перед собой и задумчиво нахмурился. Поверить в существование чего-то столь чуждого его пониманию требовало невообразимых усилий, однако было ясно, что другого объяснения он найти не в состоянии.

– Ну хорошо, – сказал командор наконец. – Как бы невероятно ваша версия ни звучала, предположим, что вы правы. Как нам быть в этом случае?

– Темносвет хочет, чтобы мы приплыли на остров, – сказал я. – По словам Уэста, мы будем там уже через несколько часов. Полагаю, как только мы высадимся, существо станет мучить людей еще сильнее, особенно если они продолжат курить опиум, тем самым делая свое сознание восприимчивее к галлюцинациям.

– Значит, нужно держаться от проклятого острова как можно дальше, – пожал плечами Бэнкс.

– Первым делом нужно выйти на свободу, – указал командор Хьюз. – Выбраться из лазарета, вооружиться, найти еще кого-нибудь из тех, кто не примкнул к бунтовщикам.

– Навряд ли такие остались, – произнес Бэнкс. – Всех небось поубивали. Иначе б их заперли тут, с нами.

– Остался Джек, – напомнил я. – Уэст его забрал.

– Значит, попробуем его отбить, – сказал командор Хьюз. – А потом...

Его прервал громкий, оглушительный треск, как будто деревянный корпус фрегата расходится по швам. Пол вдруг ушел из-под ног, и нас всех троих отбросило в сторону. Я налетел на соседнюю койку и перекувыркнулся через нее.

Придя в себя, мы стали медленно подниматься на ноги.

– Святые Мария и Иосиф! – в сердцах воскликнул Бэнкс. – Какого рожна произошло?

– Чертовы кретины! – выругался командор Хьюз. – Обезумевшие бунтующие дураки. Мы налетели на мель.

32

– Попробуйте открыть дверь, – сказал командор Хьюз. – Наш охранник от столкновения мог удариться головой и потерять сознание. А значит, у нас есть шанс сбежать.

С ножами наизготовку я и сержант Бэнкс как можно тише подкрались к двери лазарета. За ней не раздавалось ни звука, зато сверху слышались голоса и топот ботинок по палубе.

Я осторожно взялся за дверную ручку. Если мы хотим одолеть хорошо вооруженного противника, действовать нужно внезапно, решительно и без промедления. Мы переглянулись с Бэнксом, он кивнул, и я надавил на ручку, готовый броситься наружу в отчаянной и рискованной попытке обрести свободу.

Вот только дверь не поддалась.

Я попробовал снова, навалился всем телом... Ничего не изменилось. С тем же успехом можно было пытаться сдвинуть кирпичную стену.

– Бесполезно, командор, – сказал я, отходя от двери. – Ее забаррикадировали снаружи.

– Сбежать, похоже, не удастся, сэр, – произнес Бэнкс, опускаясь на койку. – Придется ждать, когда они сами нас выпустят. Если, конечно, у доктора тут не припрятан топор.

– Увы, мистер Бэнкс, – отозвался я. – Столь грубыми средствами я в своей практике не пользуюсь.

Он коротко рассмеялся.

– Ну, хотя бы мы будем знать заранее, когда ублюдки придут. Они точно нашумят, снимая засов.

– Верно, – согласился командор Хьюз. – И тогда мы должны сделать вид, будто все еще связаны. Подпустим их поближе и ударим.

– А если они заявятся толпой, сэр? – спросил Бэнкс.

– Что ж, придется рискнуть.

Я согласно кивнул.

– Уэст нипочем не оставит нас в живых, что бы он ни обещал Тёрнеру.

– Это так, – согласился командор Хьюз.

– Да уж, нас как пить дать ждет мерзкая и кровавая свалка, – сказал Бэнкс. – Заодно поглядите, доктор, какими грубыми средствами пользуюсь в своей практике я.

Он красноречиво размял кулаки, настраиваясь на грядущую драку. Ближний бой – занятие не для слабонервных. Многие терпели поражение просто оттого, что были не готовы перейти от мирного состояния к жестокой драке, даже оказавшись в ее гуще. Потому издревле воины нуждались в настрое, который превращал их из ягнят во львов, будь то ритуал, наркотик или что-то иное.

Едва бунтовщики вернутся за нами, начнется бой не на жизнь, а на смерть. Шансы у нас были страшно малы: втроем, с крохотными и хрупкими хирургическими инструментами, против, вероятно, целого отряда с клинками и ружьями.

Наше единственное преимущество – внезапность. Мы притворимся овцами, покорно идущими на убой, подпустим врагов поближе, а потом нападем, пока они не успели опомниться.

А что дальше? Дальше – с боем прорываться прочь с корабля, и тут шансов было еще меньше, чем в том, чтобы одолеть палачей.

Целую вечность мы ждали, настраивались, а никто не шел. Все это время на корабле не смолкал шум: народ ходил, разговаривал, смеялся, кричал; изредка звучали выстрелы. В какой-то момент загрохотала шлюпбалка, спуская на воду лодку.

Наконец, когда уже казалось, что бунтовщики совсем про нас позабыли, снаружи послышался скрежет засова. Мы втроем поднялись на ноги и переглянулись – возможно, в последний раз.

– Держите руки за спиной, мистер Бэнкс, – прошептал командор Хьюз. – Помните, для них мы все еще связаны.

Я тоже спрятал руки, стараясь не порезаться зажатым в потной ладони скальпелем. Сердце забилось чаще, и дыхание стало разогреваться знакомым пылом приближающейся схватки.

– Ждите моего сигнала, – прошептал командор Хьюз, когда дверь начала открываться. – Если поспешим, лишимся единственного преимущества.

Дверь распахнулась, и в лазарет вошли матрос с морпехом. У каждого в одной руке была сабля, а в другой – револьвер. Хуже того, оба остались стоять на пороге.

– Гаррисон, – процедил Бэнкс, словно ругательство. – Грязный ублюдок. Так и думал, что это будешь ты.

Морпех по фамилии Гаррисон покачал головой.

– Знаешь, сержант, я хотел покончить с этим быстро. С другой стороны, ты мне никогда не нравился. Так что прошу тебя, давай сделаем это по-жесткому.

– Твоя женушка то же самое говорила, когда я сношал ее в последний раз, ты, жалкая тварь, – огрызнулся Бэнкс.

Лицо Гаррисона помрачнело, глаза налились кровью. Я почувствовал себя сжатой до предела пружиной. Все-таки противники стояли слишком далеко; даже вскочи мы сейчас, они успеют выставить перед собой клинки и застрелить нас еще на подходе.

Я посмотрел на командора и по лицу увидел, что он думает так же: удача не на нашей стороне. Оставалось лишь предпринять самоубийственный рывок. Другие варианты отпадали.

– Я бы сказал, Бэнкс, что рад был тебя знать, – произнес Гаррисон, поднимая револьвер, – но тебя ведь никогда не было.

Только мой мозг отдал мускулам сигнал двигаться и пружина внутри начала приходить в движение, толкая меня навстречу врагу, как Гаррисон громко охнул, а лицо его приобрело недоуменное выражение. Словно по волшебству грудь ему вспороло стальное лезвие, направленное окровавленным острием в мою сторону.

Выронив оружие из обессилевших рук, морпех успел опустить голову, а затем его пронзенное сердце замерло и ноги подкосились. Так и глядя на торчащий из груди клинок цзяня, он завалился вперед, открывая нашему взору того, кто его убил, – нашего спасителя.

Это была Цзя-ин. Когда Гаррисон начал падать, она отпустила меч, перехватила в обе руки тяжелый кольт «драгун» и прострелила голову второму бунтовщику, прежде чем тот сообразил, что происходит.

В тесноте лазарета грохот выстрела был сопоставим с раскатом грома в паре шагов от тебя. Матрос вскинул руки, словно в изумлении, его оружие упало, а рот и глаза широко распахнулись. Зрелище было бы забавным, если бы не струя крови, льющаяся из дыры во лбу, и не заляпавшие потолок мозги. Не прошло и пары мгновений, как оба наших противника бездыханные лежали на полу.

Хьюз с Бэнксом пребывали в не меньшей растерянности, чем я. Никто из нас не пошевелился; мы словно застыли в янтаре, оглушенные и ничего не понимающие. А перед нами, держа в руках мой еще дымящийся револьвер, стояла Цзя-ин в роскошном шелковом платье и что-то говорила, но из-за звона в голове я не улавливал ни слова.

– Что? – прокричал я на кантонском и похлопал себя по ушам. – Не слышу тебя. Оглох от выстрела. Говори громче.

– Я говорю: скажи им, что я не могла иначе! – Она указала на моих спутников. – Не могла! Я должна была притвориться, что заодно с Уэстом, или меня заперли бы здесь с вами.

Какая, однако, умница. Я кивнул и, повернувшись к сержанту и командору, сказал по-английски:

– Она с нами.

– Они собирались с вами расправиться. – Цзя-ин указала на несостоявшихся палачей. – Уэст велел им взять одну из лодок, вернуться, поджечь корабль и убить вас.

– Погоди, что значит «вернуться»? – спросил я.

– Весь мир сошел с ума. Ваши люди потеряли рассудок. По всему кораблю, повсюду.

Руки у нее дрожали – то ли от адреналина, то ли от страха, то ли от всего сразу. Тяжелый ствол «драгуна» болтался из стороны в сторону.

– Не беспокойся, все в порядке, – сказал я.

– Ничего не в порядке! – воскликнула Цзя-ин. – Они убивают друг друга, и им плевать, никто даже не сопротивляется! Они видят то, чего нет, разговаривают с людьми, которых нет. Все настолько смешалось, что я не могу отличить действительность от бреда.

– Ты сказала, что Уэст велел им «вернуться». Откуда?

– С острова. На корабле никого не осталось, все сели на лодки и отплыли. Уэст продолжает говорить про Шангри-Ла, утверждает, что всех ждет золото и исполнение желаний. А потом он велел некоторым сесть в лодку, вернуться, убить вас и поджечь корабль.

Я перевел ее слова остальным.

– Так и знал, что мы на мели, – сказал командор Хьюз, подбирая с пола саблю. – И прямо сейчас они поджигают судно?

– По всей видимости, да, – сказал я. – Уже чувствуется дым.

– Тогда действовать нужно без промедления. Вооружайтесь, джентльмены, чем найдете. Сколько человек было на лодке, Цзя-ин?

Я повернулся к ней, чтобы перевести, но она, кажется, поняла и так.

– Вот столько, – сказала она по-английски, показав по четыре пальца на каждой руке.

Потом она посмотрела на двоих убитых и загнула оба мизинца:

– Теперь – столько.

Сержант Бэнкс гоготнул.

– Ладно, доктор, я передумал. Она мне нравится.

Я и сам не сдержал улыбки. Совсем недавно мы были обречены либо на гибель, либо на самоубийственный прорыв, а теперь оказались на свободе, да еще при оружии – и все благодаря китаянке в шелковом платье и с пистолетом с нее размером.

– Значит, шестеро, – подытожил командор Хьюз. – Попробуем застать их врасплох.

Мы вооружились чем смогли. Командор взял саблю одного из бунтовщиков, я взял другую. Сержант Бэнкс забрал у Гаррисона револьвер и заткнутый за пояс абордажный топор. Цзя-ин выдернула меч-цзянь из мертвого морпеха и, обтерев лезвие об его бушлат, сунула в ножны.

– Они опустошили арсенал, – сказала китаянка. – Забрали все: ружья, мечи, порох. Кроме бунтовщиков, на острове еще и пираты.

– Держи. – Я протянул ей флотский кольт.

Цзя-ин, насупившись, помотала головой:

– Не возьму. Мне нравится большой.

– Большой – мой, – сказал я, но она опять замотала головой. Вздохнув, я попробовал иначе: – Зато этот полностью заряжен.

Девушка посмотрела на маленький револьвер, затем на мой «драгун», затем снова на маленький.

– Уговорил.

Я извлек из стола несколько коробок бумажных патронов и разложил по карманам бушлата. Далее оставалось лишь подняться на верхнюю палубу и оценить сложившееся положение.

Если коротко, то оно было плачевным. По всему судну полыхали пожары; они разрастались с ужасающей скоростью, поднимая клубы дыма. Тут и там валялись трупы, бесхозное оружие и опиумные трубки.

Мы осторожно прокрались на корму и на шканцах увидели бунтовщиков. Мы до последнего старались оставаться незаметными, но необходимости в этом не было. Сомневаюсь, что они обратили бы внимание даже на прилетевшее к ним пушечное ядро.

Бунтовщики расположились вокруг небольшого костра и полулежа покуривали опиум. А еще дружно смеялись над товарищем, устраивавшим перед ними танцевальное представление. Тот кружился, выделывал кульбиты и тоже смеялся, размахивая факелом, которым перед этим запаливал палубу. Когда мы подобрались совсем близко, матрос отвесил театральный поклон и со словами «Прекрасный вечер, господа!» коснулся факелом головы.

Пламя немедленно охватило его шевелюру. Танцор даже не вскрикнул и не попытался потушить огонь, а продолжил плясать под хохот и аплодисменты расслабленной публики.

– Давайте! – приказал командор Хьюз. – Пока они отвлеклись.

Мы взлетели на шканцы. Бунтовщики и не думали вскакивать. Они вяло, лениво повернули головы, словно мы были для них не смертельной угрозой, а лишь мелким неудобством.

Хьюз и я ткнули двоих точно в сердце, а третьего Бэнкс зарубил топором. Цзя-ин выстрелила из револьвера в грудь горящему танцору, но тот не упал, и она добила его выстрелом в голову.

Оставшиеся двое потянулись к оружию, но тоже как-то неспешно, словно собирались присоединиться к игре, а не боролись за свою жизнь. Мы не стали ждать, пока они будут представлять угрозу: одного Бэнкс застрелил, а другому я вонзил саблю в горло.

– Спятившие кретины, – бросил сержант. – Что дальше, командор? Будем тушить?

Командор Хьюз окинул взглядом усеянную огнями палубу «Чарджера». Пламя стремительно разгоралось, ползло по снастям и облизывало паруса.

Дело табак. Даже я со своим скудным морским опытом понимал это, а уж командор и подавно.

Но все же как тяжело, ужасно и грустно должно быть офицеру оставлять свой корабль. Все это время он управлял им, следил за ним, полагался на него. Признать поражение и вот так вот бросить предмет каждодневных забот, любви и тревог – очень болезненный шаг, с которым нельзя смириться без борьбы.

Я прочитал это у него в глазах. Командор ждал, что я скажу, мол, мы спасем «Чарджер», чего бы нам это ни стоило, но не хуже меня понимал безнадежность такой затеи.

Однако мне не хватало духу сказать это вслух, и я лишь помотал головой.

Хьюз, прикрыв глаза, тяжело вздохнул, а потом кивнул.

– Нас слишком мало, чтобы управлять кораблем. Да и потушить огонь уже не удастся. Так что берем лодку, на которой эти негодяи вернулись, и спасаемся сами.

– Так точно, командор, – произнес сержант Бэнкс. – Кажется, я видел у борта пинассу. Можем погрузиться на нее и уйти в открытое море, подальше отсюда.

– Нет, не можем, – сказал я.

– Почему, доктор? – спросил командор Хьюз.

– У них Джек, – напомнил я. – Мистер Перхем.

Сержант Бэнкс бросил взгляд на остров и выругался.

– Сукины дети. Они увезли его, да?

– Я пойду один, командор, если придется, – сказал я, – но не брошу его.

Хьюз не колебался ни секунды.

– Как и я, доктор. Мы спасем его вместе.

– На пинассу должны быть загружены припасы, – сказал Бэнкс, – но все равно нужно забрать, что получится, пока «Чарджер» не сгорел совсем.

– Вперед, – велел Хьюз, снова окинув взглядом пламя, со всех сторон облизывающее судно.

– Великолепный был корабль, командор, – сказал я. – Жаль, что ему досталась такая участь.

– Жаль, – только и ответил он.

33

Мы загрузили на пинассу все оружие и снаряжение, какое успели найти. Цзя-ин добыла абордажную пику – короткое копье с крюком-зацепом – и оставила себе. Сержант Бэнкс заткнул за пояс пару револьверов, а также вооружился саблей и мушкетом. Командор Хьюз тоже присовокупил к сабле пистолет.

Стемнело, и мы гребли к берегу, высматривая дорогу в свете пламени, объявшего «Чарджер». Тело Майлза пришлось оставить в каюте. Что ж, пусть горящий пароходофрегат станет ему погребальным костром; так капитан и его судно разделят общую преждевременную кончину.

В своей участи «Чарджер» был совсем не одинок. Вдоль берега полыхали и другие севшие на мель суда – китайские джонки, остатки пиратской флотилии, которую мы преследовали. Их остовы уже догорали, отбрасывая мерцающие оранжевые всполохи на темные воды бухты.

Дрожащее свечение пламени выхватывало плавающие вокруг трупы. Одни принадлежали англичанам, другие – китайцам; одни были изранены, другие – относительно целы. Мертвые уже ничего не чувствовали, но мы все равно старались грести аккуратнее, чтобы их не задеть.

На самом берегу виднелось множество костров. Вокруг них плясали темные силуэты. Группки людей вытаскивали из воды шлюпки, на которых добрались до острова, разламывали топорами на части и бросали обломки в огонь, чтобы тот пожрал их так же, как и корабли в бухте.

За полосой костров все остальное тонуло в темноте. Удавалось разглядеть лишь густые заросли джунглей, начинавшиеся в нескольких сотнях ярдов от берега. А над ними на фоне ночного неба вырисовывался огромный черный силуэт, закрывавший собой звезды. Вероятно, это была гора, очертаниями больше напоминавшая древнюю пирамиду, нежели природное образование.

– Они что же, сожгли все лодки и все корабли? – прошептал сержант Бэнкс, когда мы подошли ближе к берегу. – Похоже, эти недоумки намерены остаться здесь навсегда.

– Предлагаю высадиться в темном месте, куда не достает свет от пожарищ, – сказал командор Хьюз. – Так безумцы не найдут нашу пинассу и не лишат нас единственного способа отсюда уплыть.

– Если это случится, пристрелите меня сразу. – Бэнкс прекратил грести и потер ладонью лоб. – У вас у всех ведь тоже головная боль разыгралась?

– Да, – кивнул я. – И чем ближе к острову, тем сильнее.

– Это точно, доктор, – сказал сержант. – Болит все, будто при самом страшном похмелье. Когда бросаешь курить опиум, тоже как-то так себя чувствуешь?

– Да.

– Тогда ясно, почему никто не хочет бросать. Никому не пожелал бы таких мучений.

– Соблазн усугубляется еще и тем, что лекарство постоянно под рукой, – сказал я. – Когда знаешь, что достаточно лишь разок затянуться или сделать глоток лауданума, ни о чем другом уже не думаешь.

– Что ж, тогда находим юного мистера Перхема и бежим отсюда. Я едва соображаю; даже по сторонам смотреть больно.

Наконец мы пристали к берегу и вчетвером, как смогли, замаскировали пинассу. Бэнкс не преувеличивал; я тоже ощущал боль каждой клеточкой своего тела. К счастью, я догадался избавиться от флакона с лауданумом, иначе не удержался бы от возможности облегчить мучения, пускай и в обмен на очередную порцию жутких иллюзий от Темносвета.

Нужно было отвлечься, думать о чем-нибудь кроме собственных страданий. Сначала я занимал ум греблей, потом – маскировкой пинассы. Теперь я сосредоточился на костерке, что горел на стыке берега и джунглей.

– Командор, – прошептал я, указывая на огонь и пару шевелившихся рядом с ним фигур.

– Хорошо, попробуем начать поиски мистера Перхема оттуда, – сказал Хьюз. – Вариантов лучше все равно нет.

На пинассе мы факелов не зажигали: незачем сообщать о своем приближении, да еще и рисовать на себе огромную мишень. Пригибаясь, мы медленно крались к огню, надеясь, что темнота послужит достаточным прикрытием. По пути мы слышали доносящиеся из джунглей крики, визг, заливистый смех и ругань. Английские слова мешались с китайскими; время от времени ночь прорезали выстрелы.

Голоса не были похожи на человеческие, скорее напоминали вопли зверей, подражающих людям. Бунтовщики словно превратились в диких чудищ.

У костерка спинами к нам расположились двое. Один сидел на поваленном стволе дерева, другой стоял позади и что-то делал с его головой – точь-в-точь цирюльник в парикмахерской.

– Не дергайся, – сказал он сидящему.

– Поспеши давай, Дэвис, – отозвался тот.

Я узнал эти голоса: Дэвис и Купер. Стало немного горько от того, что и они поддержали бунт; с другой стороны, те, кто сохранил верность присяге, вероятнее всего, были уже мертвы. Кроме Джека.

– Не дергайся, говорю, – повторил Дэвис. – Иначе выйдет неровно.

– Нужно торопиться, – сказал Купер. – Остальные уже там.

– Да не переживай ты. Я почти закончил.

Издалека до нас докатился рокот. Это была не беспорядочная пальба, звучавшая в темноте с разных сторон, а нечто более громкое – взрыв. Мне вспомнились пороховые заряды, которыми мы во время войны подрывали стены и ворота береговых укреплений.

– Слыхал? – встрепенулся Купер. – Нам тоже нужно туда!

– Я виноват, что ты захотел быть последним? – проворчал Дэвис. – Сядь смирно, а я сниму остатки одним махом.

– С тем китаёзой у тебя не получилось. Так и вышел кривой и косой.

– Потому что все время вертелся. Так что замри.

Послышался влажный треск, будто кто-то расправлял мокрое полотно. Потом звук стих, и Дэвис выпрямился, удовлетворенно кивая.

– Ну как? – произнес Купер. – Хорошо смотрится? Хорошо?

– Сам погляди. – Дэвис протянул ему зеркало.

– Ого. Так вот какое оно изнутри... Красотища!

Дэвис отодвинулся в сторону, и в свете костра нашим глазам предстал плод его трудов. Оказалось, он вовсе не подстригал товарища. Он срезал с него кожу.

Лицо Купера, вплоть до горла, где заканчивался воротник матроски, было откинуто назад, словно капюшон. Темечко, лоб, щеки и подбородок образовывали влажную красную массу с белыми прожилками регулярно сокращающихся мускулов.

Цзя-ин издала булькающий звук. Ничего удивительного; даже я, хоть и неоднократно в годы обучения вскрывал трупы, едва сдержал рвотный позыв при виде освежеванной головы.

Дэвис повернулся к нам, и стало видно, что подобную операцию он проделал и над собой. Его лицо и голова тоже были лишены кожи, а сквозь переплетение мышц и сухожилий проступала кость.

Зрелище выглядело нереальным, абсурдным, выходящим за всякие рамки разумного. Дэвис и Купер напоминали спятивших шутов, которые нацепили окровавленные маски, чтобы разыграть товарищей.

– Командор! Доктор! – с искренним радушием воскликнул бывший парусный мастер. Лицевые мышцы сократились, раздвигая безгубый рот в улыбке. – Вы как раз вовремя!

– Дэвис?! – выдохнул командор Хьюз. – Господи, да что вы с собой сотворили?

Багровое месиво нахмурилось.

– Никакого «я» нет и никогда не было. И других тоже.

Дэвис бросил взгляд в сторону, куда выкинул лицо Купера. Там набралась целая куча кожи и волос – скальпов, срезанных с не одного десятка человек.

– Никого из нас на самом деле нет, командор, – сказал он. – Подойдите, я вам покажу.

Поигрывая небольшим ножом, которым подрезают полотно, парусный мастер шагнул к нам. Лезвие все было в запекшейся крови, кусочках кожи и волос – следах многократно проведенной кошмарной операции.

– Не приближайтесь, – произнес командор Хьюз, выставив перед собой саблю.

– Это не страшно, командор, – с дружелюбной улыбкой проговорил Дэвис. – Я всего лишь срежу вам лицо. Оно ведь не вы, вот увидите.

– Эй, спятившие кретины, а ну стоять! – повысил голос сержант Бэнкс.

Бунтовщики не слушали его.

– Без лица вы наконец увидите истину, – продолжал Дэвис. – А истина в том, что вас нет и никогда не было.

– Посмотри на эти волосы, – сказал Купер, тыча в сторону Цзя-ин. – Дэвис, я хочу их надеть. Пообещай снять их аккуратно.

Парусный мастер внимательно оглядел Цзя-ин. Та в трясущихся руках держала перед собой пику, переводя ее с Дэвиса на Купера и обратно, как будто не могла решить, кто из них представляет бо́льшую опасность.

– Ты же видел, как я обработал тех трех китаёз. С женщиной явно труднее не будет. – Дэвис широко улыбнулся кровавой пастью и шагнул к Цзя-ин. – Ну же, милая, иди сюда. Я срежу самую малость сверху.

Китаянка завизжала и ткнула пикой вперед. Дэвис даже не стал уклоняться. Наконечник без труда пронзил его насквозь.

Однако это не остановило бунтовщика; он лишь рассмеялся и продолжил идти к Цзя-ин, не обращая внимания на погружавшееся дальше и дальше в него древко. Девушка было попятилась, но Дэвис перехватил пику и стал подтягивать себя вперед, сокращая расстояние.

От шока Цзя-ин не выпускала оружие из рук и вообще едва могла пошевелиться. Я не знал, что делать: Дэвис был уже совсем близко; еще шаг – и он сможет свободной рукой схватить ее за волосы.

Вдруг девушка очнулась от ступора. Только парусный мастер занес нож, она достала револьвер и выстрелила ему промеж глаз.

А мне надо было думать о себе. На меня бросился Купер; его лишенные век глаза горели безумием. Как и Дэвис, он даже не дернулся, когда я пронзил его саблей, и, насадившись на клинок целиком, врезался в меня.

Я отшатнулся и упал на землю, а Купер тяжело навалился сверху, с безумной улыбкой схватив меня за запястья. Я стал вырываться, но его пальцы напоминали тиски: силища в них была нечеловеческая. Осклизлое мясное лицо приблизилось почти вплотную, от него пахло могильным разложением.

– Вертлявый червячок, – произнес Купер. – Погоди, ты скоро все увидишь.

Я попытался скинуть его с себя, однако он был слишком тяжел.

– Мистер Бэнкс! – в отчаянии закричал я.

Через мгновение в освежеванную голову угодила ружейная пуля, разнеся ее на части. Железная хватка ослабла, тело обмякло, и я наконец смог его оттолкнуть.

– Доктор, вы как? – спросил Бэнкс и, отложив дымящуюся винтовку, помог мне встать.

– В порядке, мистер Бэнкс. Благодарю, – кивнул я. – Цзя-ин, ты цела?

Китаянка стояла рядом, уперевшись ладонями в колени, и переводила дух. На мой оклик она лишь кивнула и махнула рукой, мол, да, цела.

– Отлично, мистер Бэнкс, – похвалил сержанта командор Хьюз. – Хотя одного все-таки следовало взять живьем, чтобы выведать местонахождение мистера Перхема.

– Простите, сэр, как этих психов брать живьем? Их протыкаешь насквозь, а они смеются, словно от щекотки. Доктор, как это понимать?

– Боль – лишь ощущение, мистер Бэнкс, – сказал я. – Как звук или свет. Если Темносвет способен влиять на наше зрение и слух, то, вероятно, способен менять и восприятие боли.

– Те сгоревшие пираты вели себя так же, – добавил командор Хьюз. – Они рвали себя на части, и им было все равно.

– Наши эмоции – тоже вопрос восприятия. Боль от раны ничего не значит, если не сопровождается эмоциональным откликом. Соответственно, если боль нас не пугает и не расстраивает, мы и не станем ее избегать. Без эмоционального дискомфорта она для нас так же безразлична, как дуновение ветерка.

– А что, я был бы не против, – заметил Бэнкс.

– Есть болезни, которые притупляют ощущения. Страшное зрелище. Пациенты будут увечить себя, пока не покромсают на части, потому что ничего не чувствуют. Без боли нельзя, мистер Бэнкс.

– Как скажете, доктор. Хотя когда голова раскалывается, а тело все ломит...

– И наверняка будет еще хуже, – сказал я. – Что ж, по крайней мере, мы знаем, с чем имеем дело. Ни боль, ни страх этих людей не остановят. Только смерть или тяжелое увечье.

Бэнкс подобрал винтовку и покосился на трупы.

– Дэвис и Купер. С ума сойти... Такое впечатление, будто мы в кошмаре очутились.

Я тоже смотрел на бывших товарищей, которые, не моргнув и глазом, сняли с себя кожу и позволили проткнуть себя насквозь. А со стороны джунглей ночной ветер доносил до нас вопли, крики и безумный смех.

– Воистину так и есть, мистер Бэнкс, – сказал я.

34

Не имея ни малейшего представления, где искать Джека, мы решили пойти на грохот далеких взрывов. Они звучали не вразнобой, как выстрелы в джунглях, а с почти равными интервалами. Это означало, что за ними стоит хотя бы отдаленное подобие умысла.

Путь наш лежал через густые джунгли, и без света мы бы не преодолели в этих зарослях и десяти ярдов. Пришлось зажечь факелы.

Впрочем, не все было так плохо. Из-за широких деревьев проглядывали лишь тусклые всполохи, и издалека бунтовщики с пиратами вполне могли принять нас за своих. В конце концов, откуда им знать, что мы сумели спастись с «Чарджера»?

Если им вообще было до нас дело. Купер с Дэвисом окончательно лишились рассудка, однако против нас лично ничего не имели. И все-таки лишний раз попадаться на глаза кому бы то ни было тоже не стоило. Осторожно двигаясь через джунгли по направлению к взрывам, мы высматривали за листвой и переплетением ветвей любые признаки Уэста и его приспешников.

Деревья внушали смутную тревогу. Что-то с ними было определенно не так. Почему-то взгляд не мог на них сфокусироваться, и они как будто немного расплывались. Гораздо легче было смотреть куда-нибудь мимо, чтобы сами деревья оставались на краю зрения.

Часть меня хотела разобраться в этой загадке, понять, почему глаза отказывались смотреть на окружающие заросли в упор. Однако были дела более насущные: отыскать Джека и убраться с проклятого острова. А разбираться в его тайнах, которым едва ли нашлось бы простое, логичное объяснение, – это пустая трата времени.

Когда мы уже порядочно углубились в заросли, сержант Бэнкс, шедший впереди, замер и жестом велел нам остановиться.

– Джунгли расступаются, – сообщил он, вглядываясь в темноту, куда не доставали факелы. – Тропа вот-вот кончится.

– Вы всегда отличались отменным зрением, – сказал командор Хьюз. – Я, правда... Ах, да. Вот. Вижу. На открытом пространстве следует быть осторожнее.

– Ни факелов, ни костров, – заметил Бэнкс. – Если на поляне кто-то и есть, они сидят без света.

– И тем не менее будьте начеку, – велел командор.

Я вполголоса перевел их разговор Цзя-ин. Вместо факела девушка крепко сжимала в руках абордажную пику, нацелив ее на сгущающуюся вокруг черноту, каждый дюйм которой будто сочился злобой.

Мы осторожно вышли из зарослей, и я сразу почувствовал себя беззащитной жертвой, словно на ветвях притаились древесные кошки, только и ждущие момента напасть на нас сзади. В правой руке я держал саблю, направив ее от себя на манер пики Цзя-ин, и водил клинком из стороны в сторону в надежде отпугнуть незримую угрозу. Факел в левой руке казался одновременно слишком тусклым и чересчур ярким. Мне хотелось, чтобы он залил светом всю прогалину, но при этом не был яркой точкой прямо возле моей головы.

– Здесь что-то есть, – сообщил сержант Бэнкс. – Похоже на большое дерево.

Когда мы подошли ближе, то поняли, что это не дерево, а широкая, потрескавшаяся от времени каменная колонна. Она вырастала из земли, и до ее верхушки свет факелов не доставал. Где-то там она, по-видимому, обрушилась, потому что у подножия валялись раскрошенные обломки.

Очертаниями колонна совершенно не напоминала творение рук человеческих. Она была закручена подобно штопору, вразрез со всеми известными мне законами физики и инженерного дела. Придать камню такую форму было попросту невозможно, и тем не менее колонна вздымалась над нами, бросая вызов нашему воображению.

– Кто же ее соорудил? – пораженно пробормотал сержант Бэнкс.

– Кто – или что, – произнес я.

– Она тут такая не одна, – заметил командор Хьюз, указывая саблей.

Со всех сторон вокруг нас из земли торчали колонны, щупальцами устремляясь в ночное небо. Присмотревшись, я заметил, что по их поверхности вились спирали поменьше, в свою очередь тоже покрытые спиралями, словно дерево-колючка.

Как и в джунглях, на загадочные колонны было трудно смотреть в упор. Глаза у меня быстро уставали, и голова сама собой отворачивалась так, чтобы колонны оставались где-то на краю зрения.

Мы стали двигаться дальше через «рощу» каменных щупалец. Трудно сказать, что хуже: заросли джунглей, где вокруг сжимаются ветви и лианы, или же прогалина, усеянная странно закрученными изваяниями.

В джунглях могло скрываться что угодно, что угодно могло напасть на тебя из темноты, но этой угрозы ты хотя бы ожидаешь. А на открытом пространстве, в окружении чертовых колонн, мои нервы натянулись до предела – вот-вот лопнут, и сознание провалится в бездну сумасшествия.

Наконец мы вышли на пространство в центре прогалины. То, что я поначалу принял за стену невысокого строения, оказалось длинным прямоугольным обелиском из гладкого черного камня с высеченными на нем изображениями. Подойдя ближе, я разглядел причудливые засечки, спиралями опоясывающие рисунки, – видимо какая-то древняя, неизвестная человечеству письменность.

– Похоже на памятник какой-то, – предположил командор Хьюз. – Как будто египетская гробница, исписанная иероглифами.

– Если памятник, то чему? – задумчиво произнес я.

Цзя-ин не дала никому ответить.

– Что там такое? – воскликнула она, указывая пикой в темноту.

– Ты о чем? – спросил я. – Что ты увидела?

– Не знаю. Какое-то движение... Дым как будто.

– Дым?

– Или не дым, – сказала она. – Я заметила его уголком глаза. А когда повернулась, там уже ничего не было.

Я вгляделся в темноту, но тоже ничего не увидел. Вероятно, Цзя-ин просто очень напряжена, вот и вздрагивает от любого мельтешения, подумал я... И вдруг кое-что услышал.

Есть особый звук, который издает древко копья или пики, когда его волочат по земле. И на мгновение, всего на мгновение, я как будто услышал этот звук рядом с собой, однако, развернувшись, ничего не увидел.

Мне почудилось, что факел выхватил из темноты облачко дыма, но и его разглядеть тоже больше не мог. Наверное, воображение разыгралось. Цзя-ин как раз сказала, что заметила дым, – похоже, это и заставило мой мозг выискивать нечто подобное.

Или Темносвет затеял с нами какую-то игру. На корабле я поначалу полагал насылаемые им видения оптическими иллюзиями и порождениями подсознания. Похоже, сейчас я рисковал совершить такую же ошибку.

– Это плохое место, – прошептала Цзя-ин. – Очень плохое. Нужно поскорее уходить.

Хотя командор Хьюз и сержант Бэнкс не понимали ни слова из нашего разговора, они увидели, что мы насторожились, и тоже навострили уши. Мы вчетвером прижались спиной к обелиску, выставив оружие перед собой и старательно высматривая притаившуюся в темноте опасность.

Вдалеке опять громыхнул пороховой заряд. Привычный звук развеял безотчетный страх перед крадущимися в ночи хищниками, и я, распрямившись, снова повернулся к обелиску.

Чернильно-черный, плоский и гладкий, в высоту он был как стена одноэтажного дома. Материал напоминал обсидиан, но обладал какой-то неестественной чернотой, будто притягивал к себе свет факелов и впитывал его. Поверхность обелиска покрывали витиеватые изображения уродливых созданий и замысловатые узоры, не поддающиеся описанию.

Никакого земного аналога им я подобрать не мог. Противоестественные формы и зияющая чернота отталкивали; мозг физически отказывался воспринимать то, что видели глаза.

– Ух, ну и мерзкая штука, что твоя грошовая потаскуха, – произнес сержант Бэнкс. – Глаза сами собой закатываются.

«Глаза сами собой закатываются», – пожалуй, очень точное описание.

Деревья в джунглях. Загадочные закрученные колонны. Обелиск. Облачка дыма вокруг.

Цзя-ин была права. Место действительно жуткое.

Я повернулся к обелиску и на этот раз заставил себя не отводить от него взгляд. Ноющая боль во всем теле, преследовавшая меня с того момента, как мы приблизились к острову, вдруг усилилась. Кости будто сжало тисками, а в череп словно шип вонзили. Однако я вытерпел, и тогда очертания обелиска расплылись, а на его месте возник обычный валун, вытянутый и опрокинутый набок, покрытый грубыми рисунками и китайскими иероглифами.

Видение длилось всего секунду, потом боль стала невыносимой, и я все-таки отвернулся. Вместо валуна передо мной возвышался прежний обелиск.

– Иллюзия... – пробормотал я.

И тут у меня за спиной снова прошуршало по земле древко копья.

Я опять оглянулся и опять ничего не увидел. Передо мной как будто проплыло облачко дыма.

Очень подозрительно. Похоже, у тревог Цзя-ин все-таки было основание. Я постарался сосредоточиться на точке, где заметил дымок, как только что делал с обелиском, заранее готовясь пережить очередной приступ боли.

Боль не заставила себя долго ждать, а вместе с ней снова возник дымок, потом вдруг вырос в размерах и рассеялся. Теперь там стоял китаец – один из пиратов, за которыми мы гнались. Он был раздет по пояс и сжимал в руках длинное копье. Босиком он крался в нашу сторону с хитрой ухмылкой невинного ребенка, играющего в прятки.

– Пираты! – закричал я и швырнул в него факел.

– Где?! – вскинулся командор Хьюз, но времени отвечать у меня не было.

Хотя мой факел угодил китайцу в грудь, видимого вреда не причинил – тот по-прежнему быстро надвигался на меня с копьем. Я едва успел отбить его выпад саблей, а свободной рукой полез за револьвером.

В следующее мгновение рядом грянул выстрел, и пират рухнул наземь с продырявленной головой. Сержант Бэнкс встал над ним, держа перед собой ружье.

– Вот дьявол! – выругался сержант. – Откуда этот гад взялся?

– Вы его видите? – спросил я.

– Конечно вижу. Возник перед вами, будто чертик из табакерки. Было облачко дыма, стал китаец с копьем, которое вы отразили.

Вот в чем, значит, дело. Движение и непосредственный контакт развеяли иллюзию, позволив сержанту Бэнксу увидеть напавшего на меня.

Все встало на свои места. Манипулируя нашими ощущениями, Темносвет мог не только заставлять нас видеть то, чего нет, но и менять облик реальных предметов – как, например, с обелиском.

А также скрывать от наших глаз противника.

Я еще раз, превозмогая боль, напряг зрение – и в эту же минуту увидел их, пусть и мельком: несколько человек с острыми копьями в руках бесшумно подкрадывались к нам босиком.

– Нас окружают! – крикнул я и навел револьвер на того, кто приближался к китаянке. – Цзя-ин, перед тобой!

Поскольку я видел его лишь мгновение, стрелять пришлось по памяти. Сперва было не ясно, попал я или нет, потом Цзя-ин вслепую замахала пикой перед собой, и та столкнулась с копьем пирата. Облачко дыма снова рассеялось, принимая очертания человека.

Моя пуля угодила ему в бок, но пирату было хоть бы что. Цзя-ин сделала выпад пикой; наконечник уткнулся в грудину и потому не пронзил противника насквозь, как Дэвиса на берегу, а лишь оттолкнул назад.

Ничто из этого пирата не остановило. Для удара копьем он стоял слишком далеко, поэтому перехватил оружие другой рукой и замахнулся, чтобы метнуть.

Впрочем, командор Хьюз успел броситься вперед и рубануть его саблей по шее, чуть не снеся голову. Эта рана оказалась достаточно серьезной, чтобы пират замертво повалился на землю.

– Откуда они берутся?! – воскликнул командор.

– Они здесь, рядом с нами, – сказал я. – Их много, и они приближаются.

– Тогда чего они ждут? А ну появитесь, желтокожие ублюдки! – кричал Бэнкс.

– Дым, – сказала Цзя-ин. – Он был там, где дым.

– Да, когда двинулся вперед, – сказал я. – То, что вы видите, – не дым, а смазанные очертания предметов, которые Темносвет от нас скрывает.

– Но сейчас я ничего не вижу, – сказал командор Хьюз.

– Потому что они не двигаются. Или двигаются, но медленно.

– Как же с ними драться, если их не видно? – спросил командор Хьюз. – Откуда нам знать, сколько их еще?

– Присмотритесь, – ответил я. – Присмотритесь внимательно и не отводите взгляд, даже если будет очень больно. Столкнувшись с вами или резко дернувшись, они себя выдадут.

Мы уставились в темноту, высматривая малейшее движение, вслушиваясь в малейшие шорохи. Мне как будто завязали глаза и втолкнули в комнату, полную убийц. Я старался пореже дышать, чтобы не заглушить шелест возможных шагов рядом с собой.

Командор Хьюз потряс головой.

– Ничего не вижу... только какую-то дымку.

– Это не дымка, а люди, – сказал я. – Сосредоточьтесь! Напрягите взгляд, и вы их разглядите!

Лицо командора Хьюза исказила болезненная гримаса, а затем со словами «Ага! Вижу!» он разрядил револьвер в пустоту перед собой.

Воздух задрожал, возникло облачко дыма и, рассеявшись, явило нашим глазам пирата. Командор Хьюз рассек его мощным ударом сабли.

Сержант Бэнкс воткнул факел в землю и выхватил саблю. Так, с оружием в каждой руке, он бросил вызов темноте:

– Ну что, мрази? Хватит прятаться, выходите и деритесь честно!

Преодолев еще один приступ боли, я увидел вооруженного саблей пирата, который подкрадывался к Бэнксу. Я прицелился из револьвера, но Цзя-ин опередила меня, метнув абордажную пику. Она вонзилась в тело пирата, и тот вдруг материализовался. Сержант отпрянул, увидев противника прямо перед носом, однако быстро пришел в себя, успев закрыться от удара.

– Хитрозадый подонок! – крикнул он и огрел пирата по лбу рукоятью револьвера.

От удара тот упал, и Бэнкс для верности пронзил его саблей.

Оставшиеся противники перестали таиться и двинулись на нас толпой, сразу втроем. Так они утратили преимущество маскировки и больше уже в воздухе не растворялись.

Первому командор Хьюз выстрелил в живот. Пират не упал, и тогда командор уклонился от выпада копьем и снес ему голову с плеч саблей. Второго я убил метким выстрелом в сердце.

Третьего сержант Бэнкс с Цзя-ин одолели совместно. Бэнкс парировал выпад пирата, а Цзя-ин всадила ему цзянь между ребер. Потом они каждый выстрелили в него из пистолета.

– Молодец, дамочка! – воскликнул Бэнкс. – Доктор, переведете ей?

– Я тебя понимаю, – на ломаном английском отозвалась Цзя-ин.

– Это все? – спросил командор Хьюз. – Еще кого-нибудь видите?

Пережив очередной приступ острой боли, я сосредоточился, но ничего не увидел. Мы вчетвером стояли на поляне одни, окруженные странными спиралевидными колоннами, перед зияющим чернотой обелиском.

– Думаю, это были последние, – сказал я.

35

– Как вы это объясните, доктор? – спросил командор Хьюз.

– Проще показать. – Я повернулся к обелиску. – Посмотрите сюда. Не отводите взгляд! Сосредоточьтесь, как с людьми-невидимками.

– Боль усиливается, – сказал командор. – И в голове, и во всем теле.

– А что вы видите? Обелиск меняет очертания?

Командор напрягся, стиснул зубы, затем кивнул.

– Да. Вместо него... большой валун.

– А когда вы отводите взгляд?

– Снова обелиск.

– Значит, вы видите то, что Темносвет хочет вам показать. А то, что не хочет, – не видите. Так же и с людьми, которые пытались к нам подкрасться.

– Я полагал, что Темносвет способен насылать иллюзии лишь на тех, кто употреблял опиум, – сказал Хьюз.

Сержант Бэнкс обтер саблю о штаны одного из убитых противников.

– Видимо, правила изменились, сэр. Теперь мы на его территории.

Так и было. И мало того: раз Темносвет здесь настолько силен, невозможно предугадать, какие еще обманы он для нас заготовил.

– На валуне, – сказал командор Хьюз, – я увидел грубые изображения людей и как будто китайские иероглифы.

– Все так, – подтвердил я.

– Вы можете их прочесть?

– Не уверен. С китайским письмом у меня... не сложилось. Если только Цзя-ин поможет.

– Она умеет читать? – удивился сержант Бэнкс.

– Ее отец был торговцем, а брат рассчитывал стать чиновником. Она помогала отцу в лавке, а брату помогала готовиться к экзаменам. Так что да, грамотой она владеет.

Я объяснил Цзя-ин, что от нее требуется, и она попробовала вглядеться в обелиск. Лицо ее перекосило, и она отвела глаза, тряся головой.

– Очень больно так смотреть.

– Понимаю. Но там может быть написано то, что окажется нам полезным.

Она попыталась еще раз, но через какое-то время опять зажмурилась и отвернулась. Боль от борьбы с иллюзиями Темносвета была нестерпимой.

– Стоило захватить немного опиума, – произнесла она и, увидев мое лицо, добавила: – Да, знаю, что от этого будет только хуже. Я пошутила, Птичий Клюв.

– Хорошо. Посмеялись – теперь за дело. Если хочешь, давай попробуем разобраться вместе.

Цзя-ин отмахнулась и вновь уставилась на обелиск. На лице отразилась мука, однако отводить взгляд она не стала и продолжила вчитываться в письмена, которые Темносвет стремился скрыть под иллюзией обелиска.

– Они старые. Очень старые.

– Да.

Изначально камень, по всей видимости, резали глубоко, но со временем рисунки и иероглифы почти совсем истерлись.

– Какие-то места более свежие, – сказала Цзя-ин. – Ай! Как больно!

– Нам нужно понять, что здесь написано. По какой-то причине Темносвет не хочет, чтобы мы это увидели.

– Это остров. – Она указала на группу примитивных изображений. – К нему ведет какая-то черта.

– А что написано рядом?

– Надпись почти совсем истерлась. Что-то про... погибель, пришедшую с небес.

– Темносвет?

– Нет. – Она ткнула в рисунок над островом, похожий на звезду или комету. – Слово «Темносвет» появляется только здесь. Есть и много других названий: «Господин желаний», «Великий обманщик», «Отец лжи»...

Я изо всех сил всматривался в рисунки, стараясь побороть иллюзию обелиска. Увы, моего терпения хватало на считаные мгновения, после чего приходилось отворачиваться, чтобы перевести дух.

Цзя-ин мучилась так же, как и я.

– Эта... погибель... сошла на остров и принесла с собой Темносвета, – через силу говорила она. – Потом появились люди... Чепуха какая-то. Где-то написано «погибель», где-то – «сокровище», а речь об одном и том же.

– Может, писали в разное время? – спросил я.

– Вероятно. Трудно определить. Надписи древние и полуистершиеся.

– А вот тут нарисованы лодки с людьми возле острова.

– Да. Они приплыли, чтобы найти сокровище. Или погибель. Ничего не понимаю.

– А это что? – спросил я, указывая на другой рисунок, изображавший людей на острове.

– Они выкапывают сокровище. Или погибель. Она зарыта глубоко. Они копают и умирают. А потом приходят новые.

– А здесь они как будто убивают друг друга. Колют копьями и режут на части.

– Не только друг друга, но и себя, – добавила Цзя-ин. – Прямо как сейчас.

– Смотри, здесь изображен опиумный мак, – ткнул я в другую часть валуна.

– Да. И рядом снова надписи, сделанные разными людьми. Одни называют его... спасением, лекарством; другие – дверью. Или, может быть, вратами. Трудно прочесть. Или вот еще: «Сердце демона».

Все это время мы говорили по-кантонски. Командор Хьюз терпеливо нас слушал, но наконец не выдержал:

– Так что же там, доктор?

– По всей видимости, эти записи оставляли разные люди на протяжении столетий, – сказал я. – Трудно понять наверняка, но общий смысл сводится к следующему. На острове зарыто нечто... какое-то «сокровище», которое ищет Темносвет. Поэтому он заманивает сюда корабли с людьми, чтобы те это сокровище вырыли.

– Сокровище? – переспросил командор Хьюз. – Золото и драгоценности, как сулил мистер Уэст?

– Неизвестно. Однако Темносвет хочет, чтобы его выкопали.

– Для чего?

– Неясно.

Командор попробовал присмотреться еще раз и отвернулся, скривившись от боли.

– Зачем это прятать? Зачем подсылать к нам убийц?

– Думаю, Темносвет не хотел, чтобы мы узнали о нем лишнего, – сказал я. – Как вы правильно заметили, пока мы были далеко от острова, иллюзии Темносвета действовали только на тех, кто употреблял опиум. Здесь же его власть значительно сильнее.

– Но не абсолютна. Мы все же можем видеть сквозь его обман.

– Да. При этом, полагаю, любой, кто употребит опиум здесь, немедленно попадет под чары Темносвета...

– ...и настолько сбрендит, что к чертям отрежет себе лицо? – спросил Бэнкс.

Я кивнул.

– Да, примерно так.

– Чтоб его. Я не отказался бы от стаканчика.

– Поэтому, как я полагаю, Темносвет и мучает нас болью, – сказал я. – Хочет, чтобы мы попытались ее притупить: опиумом, алкоголем, еще чем-нибудь – и стали уязвимее перед галлюцинациями.

Я видел, как командор Хьюз пытается осмыслить услышанное, сопоставить со своим опытом. Ему все это было совершенно чуждо. Даже видя наяву зачарованный обелиск и тела людей, которые материализовались из дыма, столь прямолинейный и лишенный воображения человек отчаянно отказывался поверить в то, что не укладывалось в привычные ему рамки.

– Командор, мы явно имеем дело с чем-то внеземным, – сказал я.

– Вы про ту не то звезду, не то комету, которая завлекает людей на остров и сводит их с ума? Заставляет выкапывать... нечто... и при этом убивает их? Никак не могу все это увязать.

– И не нужно, командор. Наша цель не меняется: найти Джека и убраться отсюда как можно дальше.

– Последнее поддерживаю обеими руками, – сказал сержант Бэнкс.

– Главное, мы узнали, что окружены иллюзиями, но, приложив усилие, можем их развеять, – сказал я.

– Доктор, если нельзя доверять собственным глазам – и любым другим органам чувств, – как же нам победить? – спросил Хьюз.

– Хороший вопрос. Прежде всего, нужно беречь силы на крайний случай.

– А в остальное время?

– В остальное время следует полагаться на логику. Если что-то кажется нереальным, вполне вероятно, что так оно и есть. Например, людей из дыма не бывает.

Сержант Бэнкс хмыкнул.

– А как насчет людей, которые снимают с себя лицо, словно бороду сбривают, и ходят без кожи?

– Безумие, мистер Бэнкс, явление вполне реальное. Человек, лишенный рассудка и способности чувствовать боль, может ходить освежеванным. А значит, это реально.

– Реально... – Сержант сплюнул. – Да на этом проклятом острове что угодно может быть реальным!

– Именно, – сказал я. – Именно в этом Темносвет и хочет нас убедить. Так он мне обещал тогда, на корабле: остров – место, где возможно все. Даже увидеть умерших родных. Вот только в словах и образах Темносвета нет ни капли правды, мистер Бэнкс. И об этом мы должны помнить прежде всего.

Вдалеке пророкотал очередной взрыв. От неожиданности сержант Бэнкс подскочил, выругался и погрозил кулаком в пустоту.

– Господи Иисусе, да что они там взрывают? Грохот, по-моему, не прекращался все время, что мы здесь.

– Есть у меня догадки, – произнес я. – Более того, полагаю, что именно туда нам и надо.

– Почему вы так думаете, доктор? – спросил командор Хьюз.

– Уэст наверняка там. Если он там, то и Джек, вероятнее всего, тоже.

– Тогда чего же мы ждем? – сказал сержант Бэнкс. – Чем скорее закончим наши дела и уберемся с этого проклятого острова, тем лучше.

36

Мы продолжили свой путь через джунгли на грохот взрывов. В какой-то момент все стихло, и это, на самом деле, стало неприятным поворотом. Без ориентира, да еще и в такой темноте, заплутать в зарослях было проще простого.

К счастью, последовал очередной взрыв, и мы сумели определить, в каком направлении идти. Однако на сей раз звук несколько отличался.

– Это не мешок с порохом, – сказал сержант Бэнкс.

– Гаубица, – подтвердил командор Хьюз. – Двенадцатифунтовка.

– Как они ее туда приволокли? – спросил Бэнкс.

– Все крупные лодки снаряжены двенадцатифунтовыми гаубицами, – объяснил Хьюз, – а на «Чарджере» имеются... имелись повозки для них. По всей видимости, они догадались захватить с собой несколько.

– И для чего, бога ради, понадобилось из них палить?

– Скоро узнаем, полагаю. Мы уже близко.

Так и было. Вскоре сквозь заросли впереди показались огоньки факелов и костров. Мы решили погасить собственные факелы и пройти остаток пути в темноте, чтобы не привлекать к себе внимания.

Джунгли закончились довольно неожиданно. Пригибаясь к земле и стараясь не шуметь, мы прокрались на опушку. Нашим глазам предстала огромная котловина в пару сотен ярдов диаметром и почти столько же в глубину, усеянная на склонах множеством костров и факелов.

А еще она кишела людьми. С того места, где мы стояли, было видно, что почти у всех отсутствовала кожа на лицах и головах, как у Дэвиса с Купером.

Некоторые предавались диким пляскам у костров. Другие развалились на каменистых склонах и курили опиум.

И без того глубокая, в центре воронка была разрыта еще глубже. На левом склоне освежеванные люди установили гаубицу-двенадцатифунтовку, а рядом стояла тележка с порохом и снарядами.

Мы подползли к краю котловины, насколько хватило смелости. Ни деревьев, ни иной растительности тут не было – только развороченная земля и камни. Впереди, заслоняя собой звезды, смутно чернела гора.

Оказавшись на краю, мы увидели, как двое освежеванных заряжают гаубицу картечным снарядом. Напротив пушки, ярдах в тридцати, стоял, раскинув руки, третий безумец.

– Ну что, готово? – крикнул он.

– Почти! – отозвались заряжавшие, а потом один из них проорал: – На счет три!..

Оба спрятались за гаубицу, где уже расположилась толпа зрителей, а затем жерло пушки с грохотом исторгло дым и пламя. Освежеванный безумец с распростертыми руками мгновенно растворился в бело-красном облаке костей, мяса и ошметков одежды. Уцелели только ноги ниже колена; все остальное перемолола выпущенная с близкого расстояния свинцовая картечь.

Зрители хором заулюлюкали, восторженно аплодируя и хлопая друг друга по спине. А потом сразу же стали готовить гаубицу к очередному залпу.

Но не только они устраивали себе такое жестокое развлечение. У большинства костров посередине были установлены шесты с привязанными на них людьми. Они горели заживо, но не стонали и не кричали. Звуки, которые они издавали, скорее походили на смех.

И подобное творилось по всей воронке. Двое освежеванных, сидевших неподалеку от нас, медленно протыкали свои ступни штыками насквозь, после чего доставали и, обсудив с товарищем наиболее удачный способ, проделывали то же самое еще раз.

– Кретины безмозглые, – прошептал сержант Бэнкс. – Драться нам не придется. Если чуть-чуть подождать, они сами друг друга прикончат.

– А как же Джек? – спросил я. – Он все еще у них, мистер Бэнкс.

– Тут вы правы, доктор.

Он вдруг прищурился и указал на противоположный край воронки:

– Смотрите, вон там. Видите?

Нестройной вереницей по склону котловины поднимался небольшой отряд. Возглавлял его Уэст, освещая дорогу факелом; за ним двое китайских пиратов тащили на носилках нечто крупное и тяжелое. Следом несколько человек волокли колесную повозку с еще одной двенадцатифунтовкой. Другая группка везла тележку, где, вероятно, лежали снаряды и порох. Замыкал строй огромный силуэт, в котором безошибочно угадывался Боггс. Матрос тянул за собой кого-то небольшого. Даже на таком расстоянии и в темноте я сразу узнал Джека.

– Это мистер Перхем в конце, да? – произнес командор Хьюз и, взглянув в мою сторону, добавил: – Доктор, успокойтесь. Вы же понимаете, что мы не можем вот так вот броситься ему на выручку.

– Да, доктор, их тут слишком много, чтобы идти в лобовую, – согласился сержант Бэнкс. – Чересчур много. К тому же они не чувствуют ни боли, ни страха.

– Я прекрасно и сам это знаю, мистер Бэнкс. Не держите меня за идиота, – сказал я. – Нам совершенно не нужно драться. Наша цель – спасти мистера Перхема. Достаточно забрать его, и можно бежать отсюда подальше.

– Прекрасный план, сэр, но посмотрите туда. Эти черти закончили раскопки и теперь маются бездельем.

– Они сделали то, что от них хотел Темносвет, – сказал я. – Поэтому он отпустил их; пусть истязают и убивают друг друга.

– Тогда зачем Уэст и Боггс со товарищи поднимаются на гору? – спросил командор Хьюз.

– Для них, по-видимому, еще осталась работа. Значит, нам надо за ними.

– Идти, однако, следует тихо и осторожно, – сказал командор. – Мистер Бэнкс прав. Против такой оравы, да на открытом пространстве, у нас нет ни шанса. Нужно обойти воронку кругом, прячась в темноте.

Полностью гладко, конечно, исполнить задуманное нам не удалось. На середине пути наш маленький отряд буквально наткнулся на двоих освежеванных. Они тащили на плечах охапки длинных шестов с болтающимся на конце тяжелым грузом и не видели нас, целиком поглощенные беседой. Правда, один говорил по-английски, а другой – по-кантонски, и потому они едва ли друг друга понимали.

– Ну же, давай, давай, – сказал освежеванный англичанин. – Нам нужно наверх.

– Почему я несу больше тебя? – отозвался освежеванный китаец.

– Сейчас воткнем палки в землю и... А это еще что? – Англичанин резко остановился, заметив нас, бросил ношу и потянулся за саблей. – Дружище, гляди: побрякушки!

Командор Хьюз отбил саблю англичанина своей, а сержант Бэнкс ударил его прикладом ружья по голове. Когда освежеванный человек упал, Бэнкс нанес еще несколько ударов прикладом, пока череп не проломился, – для верности.

Цзя-ин ткнула китайца пикой в живот, и тот уронил с плеч палки, но не от боли, а чтобы одной рукой схватить девушку, в то время как другой снимал с пояса тяжелую саблю-дао. Я метнулся наперерез и отсек пирату кисть с оружием – мой клинок пронесся в опасной близости от головы Цзя-ин, – после чего проткнул его.

– Нужно колоть в сердце, – сказал я, когда освежеванный китаец затих.

– Спасибо, Птичий Клюв. Я поняла.

Выдернув пику из тела, девушка помахала руками, словно стряхивала с них воду. Так она снимала нервное напряжение. Неудивительно: ближний бой – страшное дело; переход от мирного состояния к убийственной жестокости тяжело дается и душе, и разуму. К тому же моя сабля просвистела прямо у нее над ухом. Мне и самому теперь стало не по себе – а ну как я задел бы ее ненароком? – но в то мгновение раздумывать было некогда.

Я отошел в сторону, давая Цзя-ин оправиться, и решил посмотреть, что именно двое освежеванных несли к краю котлована, где мы сейчас стояли. Это были длинные деревянные палки с массивными тупоносыми цилиндрами на конце.

– Ракеты Конгрива^[9], – сказал я.

– Очень похоже на то, доктор, – кивнул командор Хьюз.

– Эти психи тащили их сюда, чтобы устроить себе фейерверк, – сказал сержант Бэнкс. – Даже подставки для запуска не захватили, кретины.

– Мы могли бы ими воспользоваться, – предложил я.

– Как, доктор? – спросил командор.

Я задумчиво поскреб подбородок. Во время войны я неоднократно наблюдал ракеты Конгрива в действии, однако сам ни разу их не запускал. Знал я о них, по сути, следующее: их главное преимущество состоит в скорости. Как только ракета покидает подставку, через пару секунд уже можно запускать новую. Для сравнения, пушку после каждого выстрела следует банить, забивать порохом и заряжать по новой, что даже у опытного расчета занимает не меньше двух минут. Кроме того, ракета обладает внушительной взрывной силой.

Ни о какой точности, правда, речи не идет. Направляя ракету, ты ожидаешь, что она полетит по аккуратной дуге в цель, на деле же ее путь радикально отличается от намеченного, представляя собой череду непредсказуемых кульбитов, кувырков и поворотов.

– Как верно заметил мистер Бэнкс, для точного запуска у нас нет подставок, – сказал я. – А что, если нам просто направить их внутрь котловины и поджечь запалы?

Командор Хьюз окинул ракеты взглядом.

– Что скажете, мистер Бэнкс?

– Ну, они полетают немного внутри воронки, а потом взорвутся, сэр.

– Именно, – сказал я. – Это послужит хорошим отвлекающим маневром.

– Или, наоборот, привлечет внимание, – покачал головой Бэнкс. – А еще ракеты могут развернуться назад...

– Не занятые работой освежеванные люди станут выползать наружу, нам наперерез, – сказал я. – Через такую толпу мы никогда не пробьемся к горе.

– Да, командор, – согласился Бэнкс. – Пройти мимо всех безлицых ублюдков никак не получится. Если они друг дружку жгут насмерть и расстреливают из пушек, страшно представить, какие гадости они сотворят с нами.

Командор Хьюз еще раз оценивающе поглядел на ракеты, взвешивая мое предложение, и наконец кивнул.

– Попробовать стоит. Как только подожжем запалы, нужно немедленно бежать к тропе, ведущей на гору. Второго шанса у нас не будет.

Мы втроем взяли ракеты и стали раскладывать их на краю котловины так, чтобы снаряды были направлены приблизительно внутрь воронки. Цзя-ин какое-то время наблюдала за нами, потом дернула меня за рукав и спросила по-кантонски:

– Что вы делаете?

– Собираемся запустить эти ракеты в котловину, – ответил я.

Она вдруг молча вытаращилась на меня.

– Что такое? – спросил я.

– Ничего. Просто хочу понять, кто более безумен: они или вы.

– Все получится.

– Конечно, конечно. Запускать ракеты без опоры – что может пойти не так?

– Мы направляем их в воронку. Все будет хорошо.

Успокаивая Цзя-ин, я сам, конечно, спокойствия не испытывал. Когда ракету запускали как положено, с длинной треугольной подставки, она какое-то время летела прямо, но затем, повинуясь прихотливым физическим силам, вдруг переворачивалась, начинала выделывать в воздухе безумные коленца, а потом взрывалась – как правило, где-то очень далеко от цели. Мы же собирались запустить с дюжину таких ракет разом, причем вовсе без подставок.

Однако выбора у нас не было. Джек все еще находился в руках Уэста, Боггса и прочих освежеванных, и чем дальше, тем меньше времени оставалось на его спасение.

Как только мы разложили ракеты на краю воронки, сержант Бэнкс прошел вдоль них с куском бикфордова шнура – медленно горящего фитиля, – который подносил к запалу и держал, пока тот не занимался со злобным шипением. Когда загорелась последняя ракета, сержант нырнул за ближайший камень и накрыл голову руками.

Хотя командор Хьюз говорил, что нужно сразу же двигаться, мы все по примеру Бэнкса распластались на земле. А рядом с нами будто шипел клубок разъяренных змей.

Несколько напряженных секунд спустя раздался шум и свист: ракеты Конгрива, оставляя за собой дымный след, устремились в котловину. Некоторые, прочертив немыслимую дугу, взмывали в небо, где рассыпались огненными вспышками. Другие летели по прямой, отталкивались от дна воронки где-нибудь в гуще освежеванных людей, подскакивали вверх и взрывались.

Безумцы не бросались в стороны и не искали укрытия. Оставив свои развлечения, они завороженно наблюдали за проносящимися мимо ракетами, осыпавшими их шрапнелью. Кто-то падал, сраженный насмерть, другие хлопали в ладоши и требовали продолжения фейерверка.

Одна из вихляющих ракет вдруг совершила резкий вираж и по высокой дуге, промчавшись над головами освежеванных зевак, угодила точно в тележку с порохом. Та разорвалась гигантским огненным шаром, разбрасывая во все стороны металлические осколки и щепки – часть даже просвистела над нами.

Волна горячего воздуха докатилась до края котловины, где мы залегли. Удар был такой силы, что большинство освежеванных людей повалились на землю; многие уже не встали.

– Тысяча чертей, доктор! – воскликнул сержант Бэнкс. – Не перегнули ли мы палку?

Мы выглянули из-за края воронки. Я все ждал, что освежеванные люди встанут и помчатся искать тех, кто обрушил на них смерть, огонь и разрушение, однако, как ни удивительно, ничего не происходило. Те, кого не убило взрывом, не спеша поднялись, посмеялись над увечьями друг друга и продолжили свои жуткие самоистязания, за которыми мы их и застали.

Впрочем, подозреваю, даже если бы нас увидели, никто не обратил бы внимания. Безумцам было плевать на все.

– Почему они не идут за нами? – недоумевал сержант Бэнкс. – После такого-то?

– Какая разница, мистер Бэнкс? – сказал я. – Отвлекающий маневр сработал. Так что давайте быстрее двигаться, пока они не захотели повторения на бис.

37

Мы обошли усеянную огнями и освежеванными людьми котловину, надеясь, что после взрывного представления наш подъем на гору вслед за Уэстом и Джеком пройдет незамеченным. Чем дальше, тем сильнее каменистая тропа и склон менялись у нас на глазах.

Как на деревья в джунглях и на обелиск, смотреть на них прямо было неприятно. А значит, Темносвет вновь взялся за старое, подсовывая нам очередную иллюзию. Нашим глазам представал не голый камень, а гладкий обсидиановый пандус, опоясывающий огромную черную пирамиду, которой позавидовали бы величайшие фараоны Египта.

– Вы все тоже это видите? – спросил сержант Бэнкс.

– Не обращайте внимания, – сказал я. – Пускай чертова тварь развлекается своими фокусами. Какая разница, гора перед нами или пирамида? Мы здесь затем, чтобы спасти Джека, а не сражаться с галлюцинациями.

Мы поднимались по пандусу, оставляя воронку далеко внизу. Наконец подъем завершился: пандус уперся в широкое отверстие, ведущее внутрь пирамиды.

Мы не стали брать с собой факелы, чтобы освежеванные люди, оставшиеся в котловане, или Уэст со своим отрядом нас не увидели, поэтому заходили в проем осторожно, почти наощупь. Тусклый свет снаружи позволял лишь понять, что мы вступаем в широкий коридор, под небольшим наклоном уходящий в недра пирамиды.

В темноте можно было различить трепыхающиеся огни факелов. Сами факелы скрывались за поворотом, однако, судя по всему, достаточно близко, поскольку мы видели какие-то тени и смутные очертания. Еще я как будто слышал тихие голоса, однако полной уверенности в этом не было.

Я шагнул вперед, но командор Хьюз задержал меня, выставив руку.

– Стойте, – тихо произнес он.

– Что такое?

– Они пришли сюда гораздо раньше нас. Почему они так близко?

– Ваши мысли?

– Я думаю, – сказал командор, – они остановились здесь не без причины.

Я наконец сообразил, о чем речь.

– Гаубица?

– Именно. Видите ее?

– Вообще ничего не вижу, – пожал плечами я. – Только мерцание факела. А вы что скажете, мистер Бэнкс?

– Там она, – отозвался сержант. – Стоит у самого поворота. Идеальное место для засады.

Я отступил в сторону от входа в пирамиду. Теперь я тоже мог различить смутные очертания гаубицы-двенадцатифунтовки, едва заметные в неверном свете факелов. Ее жерло смотрело на меня, будто пасть доисторического хищника, поджидающего в своем логове готовых рискнуть смельчаков.

Только недавно мы собственными глазами наблюдали, что́ может сотворить картечь с человеком при выстреле в упор. Повторять судьбу освежеванного безумца, подставившего себя под свинцовый ураган, мне совершенно не хотелось.

Однако Джек был там, за гаубицей, в руках спятивших убийц. И одному богу известно, что они собирались с ним сделать.

– Как же нам пройти? Коридор ярдов пятьдесят в длину, а то и больше. Если они успеют выстрелить...

– ...от нас мокрого места не останется, – закончил командор Хьюз.

– А у пушки кто-то стоит?

– Вроде бы нет, – сказал сержант Бэнкс. – Дураки, что с них взять.

Тут мне в ноздри ударил запах – едва различимый, но знакомый. Остальные, кажется, тоже его учуяли, однако узнали только мы с Цзя-ин.

– Чем это воняет? – спросил Бэнкс.

– Опиумом, – ответил я.

Бэнкс презрительно хмыкнул.

– Я ж говорю: дураки. Устроили такую ладную засаду, а потом решили расслабиться и покурить отравы.

– Надо этим воспользоваться, – сказал я. – Тихо подкрадемся к ним и нападем.

Командор Хьюз согласно кивнул. Медленно и неслышно я прокрался по коридору, не спуская глаз с темного силуэта гаубицы – затаившегося железного гиганта, массивного и внушающего ужас, готового обрушить верную погибель на неосторожную жертву.

Остальные по-кошачьи крались следом за мной. Все крепко сжимали в руках оружие и напряженно вглядывались в мерцающие всполохи, ловя малейшее движение. Если кто-то из безумцев выйдет к пушке – мы обречены.

Каждый шаг словно растягивался на часы. Каждый выдох в гулком коридоре звучал громче пистолетного выстрела. Каждая клеточка моего организма молила бросить все и пробежать последние ярды, чтобы оказаться позади жерла – там, где град картечи уже не страшен.

Голоса постепенно становились громче и отчетливее. Люди вели непринужденную беседу, время от времени посмеиваясь. Будто наши враги не стратегическую точку удерживали, а устроили пикник.

А потом я услышал голос Джека, столь же ясно различимый, сколь и нотки страха в нем.

– Уберите руки! – говорил юноша. – Отстаньте от меня, мистер Боггс!

Позабыв о всякой осторожности, я рванулся к повороту. Последние несколько ярдов я преодолел бегом; мои ботинки издавали громкий, гулкий, ритмичный топот.

– Тише, доктор! – зашипел мне вслед командор Хьюз.

Спорить было некогда. Он не видел, что́ Боггс проделал с несчастным фельдшером – и что, без сомнения, собирался проделать с Джеком, если мы не вмешаемся.

Поэтому пришлось рискнуть всем – рискнуть и надеяться, что даже если кто-то за поворотом услышит шум, то от неожиданности вовремя не среагирует.

Увы. Не успел я добежать до пушки, как на стене коридора выросла тень, а следом возник один из освежеванных.

Мы столкнулись у самой гаубицы. Человек выглядел скорее озадаченным, словно был весьма удивлен меня увидеть. Красная маска из мяса и мышц приняла недоуменное выражение.

– Доктор?..

Кожи у него на лице не было, но голос я узнал. Тёрнер, лейтенант морпехов. В одной руке он держал саблю, в другой – факел.

По глазам я понял, что он заметил командора Хьюза и остальных. Дальнейшее зависело от того, кто успеет первым: достанет ли Тёрнер до вытяжного шнура, чтобы произвести выстрел из двенадцатифунтовки, или я его остановлю.

Мы оказались у пушки одновременно. Руки у лейтенанта были заняты, и ему пришлось бросить факел. В это-то мгновение я его и настиг.

Тёрнер выставил впереди себя саблю, но я отбил ее в сторону и, навалившись всем весом, прижал противника к стене. Он схватил меня за правую руку, я схватил его, и какое-то время мы старались выкрутить оружие друг у друга.

– Вам сюда нельзя! – процедил Тёрнер сквозь зубы. – Мы так близки к цели!

За спиной у меня послышался топот ботинок, и голову лейтенанта пришпилило к стене стальным штыком. Сабля со звоном выпала из разжавшихся пальцев, а свет в глазах потух.

– Скотина. Никогда он мне не нравился, – бросил сержант Бэнкс, извлекая штык из черепа Тёрнера. Тело лейтенанта осело на пол.

– Остальные наверняка это услышали, – сказал подбежавший к гаубице командор Хьюз. – Поспешим!

Пока фактор внезапности на нашей стороне, упускать его было нельзя. Мы немедля завернули за угол и увидели остатки отряда Уэста: девять или десять человек, почти все в расслабленных позах; опиумные трубки дымятся в руках, оружие на земле.

Самого Уэста я не увидел, зато увидел громилу-матроса. Боггс стоял поодаль от освежеванных спутников, держа в своих лапищах вырывающегося Джека.

– Джек! – закричал я, и мой возглас стал сигналом к началу драки.

Освежеванные бросились к оружию, чтобы встретить наш натиск. Первому командор Хьюз вспорол горло, не успел тот схватиться за саблю. Второго сержант Бэнкс застрелил в сердце из ружья, а третьему проломил череп прикладом.

– Вперед, доктор! – крикнул он.

Я пробежал мимо него в образовавшуюся после нашего внезапного нападения брешь; Цзя-ин вместе со мной. Один освежеванный встал у меня на пути с занесенной саблей, но я успел на ходу снести ему голову. Следующему я выстрелил из револьвера в грудь. Безумец не упал, а, схватив мой пистолет, вывернул его из руки, потом вцепился в меня. Он был очень близко, и мне не хватало замаха для удара саблей; пришлось бить его по голове эфесом, чтобы отстал.

Пока я боролся, Цзя-ин проскочила дальше и последним выстрелом убила третьего освежеванного. Отбросив теперь уже пустой револьвер, она не останавливаясь двинулась прямо на Боггса с выставленной перед собой пикой.

– Цзя-ин! – крикнул я ей вслед. – Берегись!

Боггс заметил ее. Отшвырнув Джека на пол, он одной рукой вытащил из-за пояса револьвер, а другой – абордажный топор.

Цзя-ин никак не успела бы покрыть оставшееся расстояние. Продолжая борьбу со своим противником, я видел, как Боггс поднимает пистолет, и знал, что сейчас будет. Боггс прицелился в китаянку и спустил курок.

Однако выстрела не произошло.

Матрос едва успел удивиться, а Цзя-ин уже делала выпад пикой. Несмотря на габариты, двигался Боггс проворнее пантеры; он ловко перехватил острие пики лезвием топора, будто крюком, и отвел в сторону. Одновременно он замахнулся рукой с пистолетом и, словно дубинку, обрушил его на голову китаянки. Удар пришелся вскользь, однако сила у Боггса была поистине бычья, так что Цзя-ин мгновенно осела на землю.

После очередного удара рукоятью я наконец смог оттолкнуть от себя освежеванного безумца и пронзил его в сердце. Высвобождая клинок, я увидел, как Боггс заносит топор над лежащей Цзя-ин, без сомнения намереваясь ее добить.

– Эй! – крикнул я.

Он медленно повернулся в мою сторону. Если в глазах у Боггса и мелькнуло узнавание, то его было не разглядеть за мутной пеленой ненависти, которой, похоже, всегда полнилась душа этого человека.

Боггс поднял револьвер, отвел курок, прицелился в меня, но выстрела снова не произошло. Я заметил, что виной тому непроворачивающийся барабан.

– Вы плохо его зарядили, – сказал я. – Неправильно приладили пистоны, оттого механизм и заклинило.

Он с отвращением отшвырнул револьвер в сторону и подхватил дубинку Мак-Дугала, что болталась на кожаном ремешке у него на левом запястье. Точно так же он был вооружен, когда мы столкнулись с ним в недрах «Чарджера», возле тела несчастного парнишки. Тогда я сбежал, поскольку мне нечем было сражаться, да и помочь фельдшеру я уже не мог.

Теперь же ситуация изменилась. У меня в руке была сабля, а Джек выглядел невредимым – значит, я успел. Хотя Боггс – бездушный громила, а под воздействием Темносвета еще и не чувствует ни боли, ни страха, в этот раз я бежать не стану. Я приму бой и покончу с чудовищем.

Краем глаза я увидел, что Джек оправился от удара об пол и медленно ползет к абордажной пике Цзя-ин. Не хватало еще, чтобы он влезал в драку; я мог случайно его задеть.

– Джек, не надо, – сказал я.

Боггс посмотрел на юношу, затем – на неподвижно лежащую Цзя-ин и, наконец, на меня.

– Они все мои, – произнес он. – Я их не отдам.

Говорить с ним мне было не о чем; он не заслуживал никаких слов. Вместо этого я ринулся вперед и со всего размаху рубанул его по голове.

Боггс отреагировал тем же манером, что и на атаку Цзя-ин: захватил мою саблю лезвием топора, будто крюком, а левой рукой с размаху нанес удар дубинкой, как раньше – стволом револьвера.

Однако я уже наблюдал этот прием, а потому не поддался. Боггс был быстр, силен, жесток, но в фехтовании не искушен. Я согнул колени, уходя от дубинки, и крутанул кистью, высвобождая клинок из захвата.

Боггс потерял равновесие и уже не мог увернуться от моей контратаки. Продолжая вращательное движение кистью, я провел саблей, как стрелкой по циферблату: три часа, шесть, девять – с конечной точкой на двенадцати. А потом ударил.

Клинок со свистом опустился сверху вниз. Боггс предпринял отчаянную попытку увернуться, неуклюже подставляя дубинку, но не успел, и моя сабля отсекла ему левую руку у самого локтя.

После такого ранения любой обычный противник вышел бы из боя. Однако учитывая габариты Боггса и мой опыт сражений с безумцами, которых подчинил себе Темносвет, я знал, что передо мной не обычный противник, а потому немного отступил и приготовился защищаться.

Естественно, Боггс даже не поморщился. Он лишь с легкой досадой взглянул на отсеченную руку, потом зарычал и с чудовищной силой обрушил на меня топор.

Хотя парировать его было просто, едва лезвие топора столкнулось с саблей, Боггс вывернул руку, так что мое оружие оказалось в захвате. Трюк банальный, и я с легкостью высвободил клинок, но в это время матрос успел приблизиться и ударил меня лбом в лицо.

Мир разлетелся снопом искр и заплыл чернотой. Я повалился на спину, сабля выпала из сведенных судорогой пальцев, звякнув о каменный пол. Когда я наконец проморгался, Боггс стоял надо мной и заносил руку с топором для довершающего удара.

Он уже выпрямлялся, делая последний шаг, как вдруг из середины бедра у него вырос металлический шип. Матрос пошатнулся, разбрызгивая кровь из отсеченной руки, но не от боли, а из-за того, что из него теперь торчало копье.

Это сделал Джек. Он подхватил оброненную Цзя-ин абордажную пику и вонзил в ногу Боггсу.

С почти комичной неуклюжестью тот потянулся своим обрубком к пике, но через мгновение осознал, что руки нет, и, взревев, замахнулся топором на Джека. Юноша отпустил пику и пополз назад в отчаянной попытке увернуться.

Увы, это было лишь временное спасение. Боггсу ничего не стоило настичь Джека и раскроить ему череп, прежде чем гардемарин сумеет подняться. Осознание этой неизбежности придало мне сил действовать.

До сабли было не дотянуться, зато рядом валялась отрубленная левая рука Боггса с зажатой в ней колотушкой Мак-Дугала. Я вырвал дубинку из мертвых пальцев и вскочил с земли. Кровь из разбитого лба заливала глаза. Руки и ноги до сих пор плохо слушались. Впрочем, сейчас было не до финтов и изысков техники.

Когда Боггс двинулся к Джеку, подволакивая пронзенную пикой ногу, я с разбегу налетел на него и, повалив на землю, оседлал. Громила тут же превратился в извивающуюся груду мышц и сухожилий, которая пыталась меня сбросить.

Силища у него была неимоверная. Он потерял огромное количество крови, и все же удержать его жилистую руку с топором, даже навалившись всем весом, оказалось не проще, чем бороться с аллигатором. Боггс брыкался, как необъезженный мустанг, и меня хватало лишь на то, чтобы не дать ему никого зарубить.

– Джек! – крикнул я. – Держи его!

Юный гардемарин подбежал к нам и обвил здоровую руку Боггса руками и ногами, придавив собой к полу. Матрос все еще продолжал вырываться, однако теперь моя рука была свободна, и я смог пустить в ход колотушку.

Снова и снова я обрушивал дубинку на череп Боггса, представляя, что именно так же он сам поступил с Мак-Дугалом. Поначалу казалось, что колотушка просто отскакивает с глухим деревянным стуком, не причиняя никакого вреда, однако постепенно рывки Боггса стали слабеть. Я не останавливался и продолжал бить, пока рука не налилась свинцом, а легкие не запылали от натуги. И все равно, хрипя и сопя, чуть не теряя сознание от изнеможения, я наносил удар за ударом, пока голова Боггса не превратилась в месиво из кости и мозгов.

– Доктор! Доктор! – воскликнул Джек, пытаясь удержать мою руку. – Все, он умер!

Отвалившись в сторону, я стал через силу жадно глотать воздух. Возле меня лежал изувеченный до неузнаваемости труп громилы.

Я бросил окровавленную колотушку рядом с телом и подумал: «Это тебе за фельдшера. И за Мак-Дугала».

38

– Джек, ты не ранен? – спросил я, когда снова смог ясно мыслить.

Юноша помотал головой.

– Нет, доктор.

– Уверен?

– Да. Но Цзя-ин плохо.

– Помоги встать.

Он подставил мне плечо, и на трясущихся от изнеможения ногах я подошел к девушке. Китаянка неподвижно распласталась на полу коридора: Боггс очень сильно приложил ее пистолетом.

– Она не умерла? – спросил Джек.

– Сердце бьется, дыхание есть, – заключил я после беглого осмотра. – Однако от удара по голове она потеряла сознание. Для более точного диагноза у меня нет инструментов.

Я оглядел коридор. Командор Хьюз и сержант Бэнкс разделались с оставшимися безумцами, но сержанту попали из пистолета в бедро. Теперь он сидел на полу, зажимая рану и чертыхаясь.

– Вот гнида китайская, – процедил он. – Никто из них не может попасть во фрегат, даже стоя на его палубе, а этот гаденыш всадил мне пулю с другого конца коридора.

Я подошел осмотреть рану.

– Кость и артерии, похоже, не задеты. Накладывать жгут не придется. Тем не менее ходить будете с трудом.

– Да уж чувствую, доктор. Подсобите-ка...

Я туго замотал простреленное бедро бинтом и на пару с командором помог Бэнксу встать. Сержант подобрал ближайшее ружье и немного проковылял туда-сюда, опираясь на него, как на трость.

– Ну, танцевальный партнер из меня так себе, – сказал он, – но до лодки как-нибудь доползу. Что с дамочкой?

– Без сознания, – сказал я. – И вряд ли очнется в ближайшее время.

– А когда? – спросил командор Хьюз.

– После такого удара? Может, через минуту, может, через час. А может, и никогда... Тут не угадаешь.

– Ничего, донесем до лодки, а там попробуем привести в чувство, – сказал Бэнкс. – Мы ведь можем убираться с этого проклятого острова, да, командор?

Хьюз кивнул.

– Да. И чем скорее, тем лучше.

– Нет, командор, сейчас уходить нельзя, – вмешался Джек.

– Джек, – сказал я. – Мы пришли сюда за тобой. Теперь ты с нами, и...

– Нельзя уходить, доктор. Мы должны догнать Уэста.

– Джек, поверь, мне очень хочется проткнуть эту сволочь. Но Цзя-ин без сознания. Мистер Бэнкс ранен. Ты с нами. Нам нужно возвращаться на пинассу и убираться как можно дальше от острова и Темносвета.

– Вы не понимаете. Они что-то выкопали. Там, в яме.

– Выкопали?

– Сначала они взрывали пороховые заряды, чтобы пробить каменную породу, а затем принялись рыть. Потом Уэст и еще несколько человек потащили то, что выкопали, сюда, в вулкан. Дальше по лавовой трубке.

– По какой еще лавовой трубке? – не понял я. – Что за вулкан?

– Темносвет окружил нас своими иллюзиями, – сказал Джек, – но если напрячься, то можно увидеть, что вокруг на самом деле, хоть и через боль. У меня получается.

– Молодчина, – улыбнулся я. – Молодчина. Значит, ты видишь здесь вулкан?

– Сосредоточьтесь, доктор, и вы тоже увидите.

Испытав острый приступ боли, я напряг зрение, как делал раньше, и выложенный обсидианом коридор исчез. Я оказался в круглом каменном тоннеле, напоминающем внутренность яблока с вырезанной сердцевиной.

– Кто это прорыл? – спросил я.

– Никто, – ответил Джек. – Это лавовая трубка. Мы находимся в вулкане, проход образовался движением расплавленной породы наружу, возможно, многие тысячи лет назад.

Трубка – шириной в пару фургонов, но в остальном совершенно непримечательная – уходила вверх и вглубь горы, в которой Джек опознал вулкан.

Терпеть боль дальше я не мог. Лавовая трубка расплылась у меня перед глазами, вновь преображаясь в роскошный проход с гладкими обсидиановыми стенами.

– А что они выкопали и принесли сюда?

– Уэст считает, что это какая-то святыня. Темносвет внушил нам образ огромного золотого шара, покрытого каменьями. Несметное богатство, по словам Уэста.

– Неудивительно, что Темносвет выбрал такой образ, – сказал я. – Именно это человек вроде Уэста и хочет увидеть.

– А что там на самом деле, мистер Перхем? – спросил командор Хьюз.

– Сосредоточившись, я увидел... какой-то бесформенный кусок... металла. Или камня. А может, это камень с металлом. Выглядело весьма уродливо.

– Уэст сказал, куда и зачем они его несут? – спросил командор Хьюз.

– Да, упомянул что-то про храм. Мол, когда святыню установят на место, Темносвет обретет еще большую мощь и исполнит все желания.

– Тогда тем более нужно убираться, – пожал я плечами. – Уплывем и забудем про это безумие раз и навсегда.

– Нет, доктор, – возразил Джек. – Думаю, Темносвет привел нас всех сюда именно затем, чтобы мы выкопали эту «святыню». Не знаю, зачем она ему, но до сих пор все, что он делал, помогало ему стать сильнее. А если благодаря Уэсту он распространит свое внимание дальше, за пределы острова? На весь мир? Тогда мы уже нигде от него не скроемся. То, что произошло с нами, может произойти с моей мамой, с моим папой, с кем угодно. Этого нельзя допустить... Я остановлю его в одиночку, если понадобится.

– Исключено, – отрезал я.

– Но доктор... – заспорил Джек.

– Он прав, – произнес командор Хьюз.

Сначала мне показалось, что он поддержал меня и мое предложение немедленно покинуть остров, однако командор продолжил:

– Мы пойдем все вместе.

– Что?! – удивился я.

– Если мистер Перхем прав, если это... существо способно распространять свое влияние и дальше, ему просто необходимо помешать...

Хьюза перебил гулкий грохот барабанов, доносящийся снаружи, из воронки. Грохот этот звучал с какой-то первобытной яростью, сотрясая даже пол у нас под ногами. Вторили барабанам пронзительные крики и вопли несчетного числа глоток. Мне рассказывали о боевых кличах, с которыми бросаются в сражение американские индейцы. Полагаю, они очень походили на то, что мы слышали сейчас.

– Какого рожна эти психи там затеяли? – спросил сержант Бэнкс.

Я бегом преодолел расстояние до входа в пирамиду и выглянул. Снаружи по-прежнему было довольно темно, однако на горизонте вроде бы возникла полоска занимающейся зари. А снизу по тропе, ведущей на гору, надвигалась нескончаемая вереница факелов. Пока это были просто яркие точки, зато столько, что создавалось впечатление, будто все безумцы из котловины разом решили двинуться на нас.

От жуткого зрелища у меня внутри все похолодело. Определить численность врага не было никакой возможности, но я понимал, что это всё вооруженные безумцы, которые не страшатся ни боли, ни смерти.

Я поспешил к укрепленной позиции с докладом:

– Они приближаются. Освежеванные безумцы из воронки, а то и со всего острова.

– Сколько их? – спросил командор Хьюз.

– Все.

– Господи всемогущий, – произнес Бэнкс. – А я только подумал, что все кончено. Придется пробиваться, командор.

– С Цзя-ин на руках и с вашей хромотой? – спросил Хьюз. – Нет. Нужно принять бой здесь.

– Принять бой? – удивился Бэнкс. – Нет уж, сэр, забирайте доктора с мистером Перхемом и уходите. А нас оставьте.

– Не несите чушь, мистер Бэнкс, – осадил сержанта Хьюз. – Это вам не к лицу. Мистер Перхем, не забыли свою артиллерийскую подготовку?

– Артиллерийскую? Никак нет, командор!

– Прекрасно. Вы будете подносить снаряды, а я буду заряжать и стрелять. Только картечь, мистер Перхем. Прочее на таком расстоянии бесполезно.

– Слушаюсь, сэр!

– В остальное время вы будете перезаряжать ружья. Мистер Бэнкс, добудьте себе несколько винтовок и сдерживайте натиск врага, пока я готовлю гаубицу к залпу.

– Так точно, сэр! – сказал сержант. – Ну, мистер Перхем, покажем этим спятившим гадам что почем?

– Да, мистер Бэнкс, – отозвался Джек. – Непременно.

Я посмотрел в сторону входа в коридор. Уже скоро там должны были показаться первые освежеванные. Командор Хьюз прав: бежать некуда, остается лишь держать оборону на укрепленной позиции, где у нас есть какое-никакое тактическое преимущество.

– А мне что делать, командор? – спросил я.

– Вы будете перемещаться между мной и мистером Бэнксом, – ответил он. – Не давайте им пройти дальше гаубицы.

Я взял из тележки несколько винтовок, проверил, заряжены ли, затем отнес их к сержанту Бэнксу и приставил к стене рядом с ним. Снова забить порох и пулю – дело небыстрое, но если приготовить все заранее, то можно вести огонь почти без перерыва, пока Джек перезаряжает отстрелянные ружья.

Наконец, я дозарядил барабан своего «драгуна», на что ушли последние патроны. Значит, придется бить наверняка.

– И все-таки почему они решили накинуться на нас теперь? – спросил сержант Бэнкс. – Там, у ямы, им не было до нас особого дела.

Хороший вопрос. Я заметил, как тяжело сержант опирается на ружье; я и сам чувствовал себя не лучшим образом. Теперь, когда с негодяем Боггсом покончено, а Джек спасен, на меня навалилась страшная усталость, будто руки и ноги оплели тяжелой сетью. Расслабиться совсем мне не давал только грозный бой барабанов и уверенность, что в любую секунду коридор заполонят безумцы, движимые единственным желанием нас убить.

В воздухе все еще витал запах опиума. Недокуренные спутниками Боггса трубки лежали тут же на полу, и в некоторых, без сомнения, еще оставался осадок наркотика.

Мои внутренности будто сжало тисками. Постоянная борьба с головной болью и ломотой в костях, насланными Темносветом, все это время понемногу тянула из меня силы. Те, кому случалось сталкиваться с хроническим недугом, знают, сколь утомительно для души и тела терпеть нескончаемые мучения. Они по капле выдавливают из тебя рассудок.

А избавление – вот оно, под рукой, и несмотря на все ужасы, которым я стал свидетелем, глубоко в душе мне хотелось сдаться. Всего на мгновение, просто чтобы передохнуть, ненадолго снять боль и восстановить силы.

Я потряс головой, прогоняя навязчивые мысли, глупые и вредные. Нет, нужно держаться, невзирая на боль и усталость, пока мы не сбежим с этого острова и не спасемся от хватки Темносвета.

Барабаны вдруг смолкли. Повисла почти гробовая тишина. «Затишье перед бурей», – подумал я, не прекращая целиться в проход, как и сержант Бэнкс.

Но мы ничего не видели. Факелы, которые мы бросили в сторону входа, подсвечивали лишь пустой коридор.

– И чего эти ублюдки ждут? – проворчал Бэнкс.

Я ощутил холодок под ложечкой – наследие какого-то древнего инстинкта. Бэнкс прав: на стороне безумцев численное превосходство, они не боятся смерти. Что же их сдерживает?

Возможно, они решили перегруппироваться для более массированного натиска. Но разве мы не должны увидеть или услышать хоть какой-то намек на эти приготовления?

Если только их от нас намеренно не скрывают.

У меня перехватило дыхание. Все стало ясно как день, начиная с того, почему освежеванные вдруг в едином порыве устремились к нам.

Их направляла чужая воля. Темносвет бросал их в бой против нас.

Пока мы скитались по острову в поисках Джека, мы натыкались на сопротивление лишь случайно – как было, например, с Дэвисом и Купером. Они напали на нас только потому, что мы оказались у них перед носом.

И затем, у раскопок, освежеванные люди не обращали на нас внимания, пока мы не встретились с парочкой из них. Даже после обстрела ракетами они не стали разыскивать виновных, не проявив к нам никакого интереса.

Однако возле обелиска мы угодили в самую настоящую засаду, прекрасно устроенную благодаря талантам Темносвета. Почему? Потому что нашли то, что нам было не положено увидеть.

Пока мы не чинили Темносвету неудобств и не путались у него под ногами, он вовсе не реагировал на наше существование. Раз он способен внушать иллюзии всем на острове и подчинять себе чужое сознание, то мог бы собрать к нашей высадке целую армию. Однако этого не случилось.

Единственный вывод: ему все равно. Темносвету плевать на нас, потому что мы для него не угроза. Лишь когда мы наткнулись на один из его секретов в виде обелиска, он соизволил зашевелиться и подослал к нам почти невидимых «людей из дыма», для верности скрыв их от наших глаз.

Впрочем, даже это нельзя было назвать полноценным противодействием – как отмахнуться от назойливой мухи.

Теперь же мы, похоже, стали представлять серьезную угрозу планам чудовища. Оно не просто велело Уэсту и Боггсу со товарищи отнести вырытую «святыню» в вулкан, но и заставило защитить проход гаубицей, чтобы никто посторонний не смог проникнуть внутрь лавовой трубки.

Получается, теперь Темносвет считал нас опасными – и велел освежеванным безумцам с нами покончить.

А раз так, с него станется, он замаскирует их передвижения. Как невидимок у обелиска.

У меня по спине пробежали тревожные мурашки. Выходит, прямо сейчас по проходу могла улиточьим шагом красться целая армия, и ее не заметить, пока не станет слишком поздно и мы не ощутим внутри себя острый металл.

Выход был только один. Я сжал кулаки и стиснул зубы, готовясь к раздирающей череп боли, а потом напряг взгляд, чтобы увидеть правду.

Прямые углы и гладкие поверхности задрожали, расплываясь, и вместо коридора я увидел округлый, неровный тоннель. И по нему на цыпочках босиком двигались десятки освежеванных людей. Каждый был вооружен до зубов; в их лишенных век глазах пылала жажда крови.

– Стреляйте, командор! – крикнул я. – Стреляйте немедленно!

– Зачем? – недоуменно произнес он.

Боль стала совсем невыносимой. Я зажмурился, и иллюзия Темносвета вернулась. Лавовая трубка вновь обернулась коридором, а освежеванные люди растаяли.

– Они здесь! – сказал я. – Их не видно, но они здесь! Стреляйте сейчас же, или нам конец!

Впереди начал сгущаться дымок, который, конечно, был не дымок. Маскировка спадала. Безумцы, поняв, что их заметили, ускорили шаг в расчете одним рывком сблизиться с нами и смести.

Облачка дыма росли в размерах, принимая очертания людей. Коридор заполнился нечеловеческим ревом, а освежеванная толпа, не поддающаяся пересчету, понеслась прямо на нас. Лишенные кожи лица были искажены злобой, зубы оскалены.

Авангард наступающих приблизился к нам почти вплотную. Я машинально выставил перед собой саблю в защитной позиции, хотя понимал, что это бесполезно. Такая волна нас попросту раздавит.

А затем грохнула гаубица. Воздух будто сотряс раскат грома или звон огромного церковного колокола, по которому ударили молотом.

Заряд картечи смертоносным смерчем прошелся по освежеванным людям, перемалывая мясо вместе с костями и оставляя на своем пути лишь кровавые ошметки.

Я рубанул безумца, который успел проскочить мимо гаубицы, а затем выстрелил ему в голову, довершая дело. Часть из нападавших, что были у входа, получили серьезные ранения от свинцовой дроби, но не погибли. Еле передвигая изувеченными конечностями, они продолжали переть вперед, однако валились наземь под меткими выстрелами сержанта Бэнкса

Я убрал револьвер с саблей и присоединился к Бэнксу, помогая ему расстреливать наступающих из винтовок. Джек забирал у нас пустые ружья и торопливо заряжал по новой.

– Мистер Перхем, займитесь гаубицей, – сказал сержант. – Сейчас мы их здорово проредили, но к новому натиску лучше держать гаубицу наготове.

Мы продолжили вести огонь, а Джек поспешил к тележке с боеприпасами. Непосредственную угрозу мы устранили; теперь освежеванные надвигались по одному или по двое. Им приходилось преодолевать коридор бегом, и мы с легкостью убивали их из винтовок, прежде чем они успевали приблизиться для рукопашной.

– Хорошо, что у них нет своих ружей, – сказал сержант Бэнкс.

– Мы подчистую уничтожили их запасы пороха, – напомнил я ему. – Ракетой.

– Ну да, ну да, – кивнул он. – Полагаю, доктор, это были последние. По крайней мере, пока.

Похоже на правду. В коридоре было чисто, но я на всякий случай превозмог очередной приступ боли, чтобы развеять иллюзии Темносвета и убедиться, что никто из безумцев к нам не крадется.

– Да, – сказал я. – Сейчас здесь никого.

– Почему они остановились? – спросил Джек.

– Готовят новый приступ, сэр, – пожал плечами Бэнкс. – Или решают, как быть дальше.

– Нас хотят задержать здесь, – заметил Джек. – Темносвет не хочет, чтобы мы преследовали Уэста. Вам так не кажется, командор?

– Да, мистер Перхем, полагаю, вы правы, – кивнул командор Хьюз и посмотрел на меня. – Этого допустить нельзя. Что ж, иного выбора нет.

– В каком смысле, командор? – не понял я.

– Мы останемся удерживать эту позицию...

– И что?

– ...а вы пойдете вслед за Уэстом.

– Командор... – возразил было я.

– Идти вам, доктор. Вы славно управляетесь с пистолетами и ружьями, но не с гаубицей. Обслуживать ее способны только мы с мистером Перхемом. Мистер Бэнкс ранен и быстро передвигаться не в состоянии.

– Не могу же я просто взять и бросить вас.

– Вы и не бросаете. Мы, так сказать, прикрываем вам тыл. Если мистер Перхем прав, доктор, то вы должны положить конец планам Уэста. Если Темносвет действительно может стать сильнее, то трудно представить, до каких пределов распространится его влияние. Вероятно, даже до берегов Англии. Мы продержимся сколько сможем, но, пожалуйста, поторопитесь.

Логичных возражений у меня не было. Любая секунда промедления шла на пользу Уэсту и приближала осуществление его гнусных замыслов.

Так что я обтер кровь с клинка, раздобыл себе факел и, коротким кивком попрощавшись с сержантом Бэнксом и командором Хьюзом, отправился в путь. Джек какое-то время шел за мной, прочь от укрепленной позиции.

– Я с вами, – сказал он.

– Ты слышал командора. Без тебя он не справится. И не забудь про Цзя-ин. Нельзя бросать ее, когда она так беспомощна. Представь, что эти безумцы сделают с ней, если прорвутся. Оставайся и защищай ее. Удерживайте позицию, чтобы никто не зашел ко мне со спины.

– Доктор, с Уэстом еще двое, и они вооружены. Позвольте мне пойти с вами.

– У меня осталось пять патронов в револьвере, – сказал я. – И сабля.

– Но они как Боггс и прочие: не чувствуют боли и страха, им плевать на смерть. Они верят, что Темносвет способен творить чудеса – настоящие, а не воображаемые.

– Что ж, Джек, придется мне доказать им, что они ошибаются.

39

Ждать новых фокусов от Темносвета долго не пришлось.

Поначалу я шел все по тому же обсидиановому коридору, чью черноту без особого успеха разгонял факел. Однако вскоре коридор уперся в широкую, обшитую железом двухстворчатую дверь с огромными кольцами вместо ручек.

Обойти ее было нельзя. И хотя я знал, что никаких дверей тут быть не может, кольца все равно ощущались как настоящие – твердые, холодные, – а петли очень достоверно скрипели. Даже пришлось поднапрячься, потому что створки были тяжелые и сдвигались неохотно.

Иллюзии Темносвета становились сильнее, намного сильнее.

За дверьми располагалось просторное помещение – гораздо шире и выше коридора; я даже не мог увидеть потолка. Вдоль стен беспорядочно стояли тускло тлеющие жаровни, отчего внутри было довольно темно и душно.

Пахло сажей, дымом и маслом. Бо́льшую часть помещения занимали машины с огромными шестеренками.

Механическую вонь почти перебивал запах крови. И в целом место напоминало сразу фабрику и бойню.

Через все помещение тянулась вереница людей. Это были китайцы – мужчины и женщины, раздетые догола и терпеливо продвигающиеся вперед мелкими шажками. Кончалась очередь у огромного парового двигателя, возле которого стоял матрос в британской форме.

Каждого подходившего к нему китайца матрос машинально протыкал штыком, после чего подхватывал падающее тело и насаживал на здоровенный железный крюк, который болтался на массивной цепи. Затем крюк поднимался, возносил тело над паровым двигателем и сбрасывал в топку. Та коротко вспыхивала, получив очередную порцию топлива, и заливала помещение красным светом.

Я присмотрелся к матросу – и узнал в нем себя.

И он был не один. Другой мой двойник стоял у груды тел, накалывал их на вилы и сбрасывал в пылающую яму. Третий, облаченный в тяжелый фартук, рубил тела топором у широкого верстака – точь-в-точь как делал призрак моего отца в парусном чулане.

Дальше я попросту сбился со счета. Живые и мертвые тела скармливали шипастым жерновам, которые перемалывали их, будто мусор. Одни жертвы покорно шли на убой, другие кричали и сопротивлялись. По полу текли реки крови, отбрасывая багровые блики от жаровен и топок.

В иных обстоятельствах, привидься мне такое в кошмарном сне, я бы заставил себя проснуться. Однако эта иллюзия была безупречно убедительной: стук маховиков звучал в ушах, пол под ногами вибрировал. От всепроникающего запаха масла, крови и пота к горлу подкатывала тошнота. От жара было трудно дышать, а кожа пылала, будто меня варили заживо.

Я убеждал себя, что это лишь иллюзии, насылаемые Темносветом, чтобы мучить меня, – и все равно не мог отвести взгляда.

– Если не нравится зрелище, юноша, то покурите, и все пройдет, – произнес голос у меня за спиной.

Я обернулся. Конечно, мой вечно недовольный отец был тут как тут, сидел за широким столом красного дерева с опиумной трубкой в руке.

– Изобретательными твои пытки не назовешь, – сказал я. – Ты правда думаешь, что так легко склонишь меня к опиуму?

– Я решительно не понимаю, чему вы так противитесь. Отказываете себе в наслаждении, и почему? Всего лишь потому, что источником наслаждения является некое вещество? Так ведь, юноша, любое наслаждение есть продукт веществ, просто одни в трубке, а другие производит серый комок, что вы зовете мозгом.

– Я устал от твоих игр, – сказал я.

Отец поднялся из-за стола, подошел ко мне и, подмигнув, с легким кивком протянул трубку.

– Покури. Ты достаточно настрадался. Покури, и все тревоги уйдут. Тебя нет и никогда не было. Покури, доктор, и отправляйся в небытие.

Я не смотрел ни на него, ни на трубку, разглядывая вместо этого мучения несчастных вокруг меня. Они истошно кричали и корчились, подвергаемые жутким истязаниям, но я готов был терпеть это кровавое зрелище, лишь бы не видеть проклятую трубку.

– Кошмар, правда? – спросил отец. – Ужасные видения. А можно и по-другому. Я не всегда жесток, я могу быть милосерден.

– Очень в этом сомневаюсь.

– Иди и убедись сам, доктор.

Он снова обогнул стол и подошел к двери. Повозившись со связкой ключей, открыл ее и распахнул передо мной.

– Иди и убедись, – повторил он.

Меня ожидали очередные иллюзии, однако выбора не было. Я слишком вымотался, чтобы бороться с ними. Осталось лишь найти способ пройти сквозь них.

Я шагнул в дверь. За ней меня ждал не коридор из черного обсидиана и не полная мучеников бойня. Исчезли и жар, и вонь, и шум. Это был оперный зал, просторный и роскошный, уютный и прохладный. К сцене вела красная ковровая дорожка, по обе стороны от которой расходились ряды лакированных кресел. Я медленно шел по ковру, а вокруг меня вспыхивали тысячи свечей.

Когда я поднялся на подмостки, навстречу мне из-за кулис вышла она в белом шелковом платье. Моя жена. Моя Эвелин.

Она была не такая, какой являлась в лазарете. Тогда она была скорее смутной тенью, обрывком сна, который рассеется, если посмотреть на него в упор. Теперь же она стояла передо мной, словно никогда не исчезала, такая же юная и прекрасная, как и в день нашего знакомства.

– Эви... – дрожащими губами выговорил я.

Подойдя ближе, я уловил аромат розовой воды, которой она всегда пользовалась. Этот аромат невидимой рукой обхватил меня за сердце и проволок, будто пьяного, к ней в объятья.

На мгновение мне показалось, что я сейчас пройду насквозь – она ведь бесплотная иллюзия, – но вот мои пальцы легли ей на плечо, ощутив теплоту, и мягкость, и плотность, и я не выдержал.

Я хотел бороться, хотел сопротивляться... Я сражался с освежеванными людьми. С болью, которой Темносвет подвергал мои тело и душу. С желанием вновь поддаться пагубной страсти.

– Нет, – только и смог произнести я, чувствуя, как моя воля рассыпается в прах. – Нет...

Я таял в ее руках, а мой разум парил в бескрайней пустоте. Эвелин была настоящей, совсем живой, и обнимала меня так же, как и тысячу раз до этого, когда еще была со мной, когда мы жили в Лондоне, когда перед нами расстилалось безграничное будущее. Я вновь ощутил себя как дома, почувствовал, как бьется рядом ее сердце, и бессильно обмяк.

– Наконец ты снова со мной, Эдвард, – сказала она, и ее голос обволакивал, будто мягкий бархат.

– Эви, я так устал. Как же я устал...

– Знаю, Эдвард. – Она легонько провела пальцами мне по затылку. – Знаю. Ты много сражался. Теперь можно остановиться. Можно прекратить бесконечную борьбу, которая тебя изматывает.

Ложь, опять ложь. Я понимал это, – но мне было плевать. Все было идеально: и гладкое платье, и шелковистые волосы, и мягкое прикосновение ее щеки, и осязаемое, теплое тело в моих объятьях.

Я знал, что ничего этого быть не может, однако не находил в себе сил сопротивляться. Хотелось, пускай ненадолго, притвориться, что все по-настоящему, испытать мгновение умиротворения посреди грязи, пота и крови.

Заиграла музыка. Я оглянулся и увидел в оркестровой яме Мэйлин и мальчишку лет одиннадцати-двенадцати со скрипками в руках.

– Это наш сын, – сказала Эвелин. – Каким красавцем вырос Джонатан, правда? И они так хорошо ладят с нашей дочкой.

Я в замешательстве помотал головой.

– Погоди, ты ведь не можешь знать Мэйлин. Да и Джонатан умер, едва родившись. Он просто не мог повзрослеть.

– Тсс, – мягко произнесла моя жена. – Здесь, Эдвард, мы создадим такой мир, какой захотим. Здесь нет уродливых цепей, удерживающих нас. Нет ограничений.

Никаких уродливых цепей. Никакой колеи, из которой не выбраться. Я слушал, как играют в дуэте мои сын и дочь, и позволил себе немного помечтать о том, какой могла бы быть моя идеальная жизнь. Своим дыханием Эвелин щекотала мне ухо – точно так же она делала, когда мы жили в нашей крохотной лондонской квартире.

– Давай потанцуем, Эдвард, – сказала она. – Ты ведь так любил со мной танцевать.

Она начала двигаться, и я невольно стал двигаться в такт с ней.

Я ощущал ее мягкую кожу, ее мягкое платье, ее мягкие волосы. Аромат розовой воды дурманил. Я буквально утонул в нем.

Прижиматься к ней было словно лечь в нагретую постель после тяжелого, полного испытаний дня. Отпустить же ее было все равно что вылезти из постели навстречу промозглому дождливому утру. Я понимал, что должен, понимал, что надо, но не находил сил променять тепло, покой и уют на негостеприимный каменный тоннель в безымянной горе.

Я безмерно, смертельно устал. Все тело будто покрывали свежие ссадины и синяки. Я мечтал лишь об одном – об отдыхе. Хоть на мгновение забыть о борьбе и о боли. Просто перевести дух. Просто ощутить, что в жизни есть место не только страданиям, мучениям и потерям.

В танце я не думал об ужасах, что меня окружали. Боль отступила, одиночество и обреченность исчезли, а вместе с ними и остальной мир. Мы словно парили над сценой, и все сливалось в идеальную гармонию: наши тела, переливы скрипок, даже аромат розовой воды.

Я не мог сдержать слез. Разумом я понимал, что ничто из этого не реально, однако сердце отчаянно желало, чтобы ложь хоть на крупицу оказалась правдой. Внутри меня разрасталась знакомая пустота, которая затягивала в себя, как и в те дни, когда я пребывал во власти опиума.

Мы двигались по сцене – вперед-назад, вперед-назад. Музыка проникала в каждый уголок моей души, и я чувствовал себя единым целым с ней, с Эвелин, с окружающим меня миром.

Где-то вдалеке, за пределами сцены, едва слышно пророкотал гром. Я прекратил танцевать, и одновременно оборвалась музыка.

– Не обращай внимания, дорогой, – сказала Эвелин. – Это гроза, она пройдет.

Я знал, что ни оперный зал, ни музыка, ни моя дорогая жена, ни все остальное здесь не взаправду. Знал, однако всем сердцем желал поддаться лжи, будто разлечься на удобном диване. Каждая частичка моей души желала остаться в этом милом месте и в этих милых объятьях, закутаться в теплый плед прекрасной иллюзии.

Мы снова начали двигаться, снова поймали ритм, и мир снова отошел на второй план. Была только Эви, одна Эви – и музыка, и дети, и долгожданный покой в конце длинного дня.

Тихий голос у меня в голове настойчиво просил остановиться. Говорил, что это все ложь. Звал вернуться в реальный мир, вылезти из уютной постели навстречу холодному рассвету.

– Нет, – прошептал я, крепче прижимая к себе жену, как будто так мог прогнать этот голос. – Нет, я не хочу.

Однако голос не унимался и продолжал зудеть где-то в подсознании. Напоминал, что у меня остались друзья, которые во мне нуждаются. Джек. Цзя-ин. Командор Хьюз. Сержант Бэнкс. Прямо сейчас они ценой своей жизни покупают мне драгоценные минуты времени, чтобы я мог положить конец планам Темносвета и Уэста.

– Останься со мной, Эдвард, – прошептала мне на ухо Эвелин, и этот шепот третьей скрипкой звучал в унисон с первыми двумя.

– Не могу, – с невероятным усилием выдавил я из себя, не понимая, отвечаю я ей или голосу в голове. – Не могу.

Завораживающая музыка смолкла, а с ней остановился и танец.

Я не хотел разжимать объятий. Я крепко прижимал Эвелин к себе, зная, что если отпущу ее, то уже точно навсегда. Мой голос, мои пальцы, каждая частичка моего тела дрожали. Я собирался положить конец наваждению, но все внутри меня кричало, сопротивлялось, требовало прекратить безумствовать и отдаться иллюзии, пока она не рассыпалась и я не потерял Эвелин снова.

– Ты была для меня всем, – прошептал я. – Всем. Когда тебя не стало, я хотел умереть. Просто лечь и умереть, рядом с тобой и нашим сыном. С тех пор я каждый день проклинал бога за то, что он не забрал меня вместе с вами.

– Бога нет, Эдвард, – прошептала она в ответ. – Нам он не нужен. Мы можем найти избавление от своих горестей в любом наслаждении, и никакая воображаемая высшая сила нам не указ.

– Найти избавление... – проговорил я.

«Найти избавление». Что-то в этих словах меня насторожило, оборвав стремительное погружение в пучину покорности.

«И если уж искать избавления, то не в отчаянии или потакании слабостям, – говорил мне Майлз, когда мы стояли с ним на палубе „Чарджера“, – а в чем-то возвышенном и благородном».

– Да, Эдвард, – сказала Эвелин. – Мы можем найти избавление в вечном блаженстве, каким бы оно ни было.

Избавление, блаженство... Ее слова должны были стать искушением, но действовали совершенно противоположным образом. Именно они стали той ледяной водой, что позволила мне наконец стряхнуть остатки сна и встретить утро.

– Избавление, – сказал я. – Да, я прекрасно знаю, что это такое. Знаю, что значит раствориться в блаженстве.

Лицо Эвелин на мгновение помрачнело.

– Я «растворялся» неоднократно, – продолжал я. – Чтобы сбежать от гибели твоей и ребенка, я растворился в войне. Потом я вновь обрел счастье в Мэйлин, но когда и ее у меня отняли, то растворился в дурмане опиумного притона.

– Эдвард... – начала было она, но я не дал ей говорить.

– Вдохнув дым из трубки в первый раз, я ощутил такое блаженство... как будто впервые тебя обнял. Или словно впервые услышал пение Мэйлин. Или впервые почувствовал, как толкается наш ребенок у тебя в утробе. Именно за этим ощущением я возвращался в притон снова и снова, продолжая растворяться. Только это была лишь жалкая замена жизни, пустая и бессмысленная.

– Никакого смысла и нет. – Мягкость пропала из ее взгляда, и она стала все меньше напоминать мою Эвелин.

– Ты ошибаешься, – сказал я.

– Не будь дураком, Эдвард. – Теперь жестким стал и ее голос.

– А вот и ты.

Я сделал шаг назад, прочь от этого существа. Передо мной стояла не жена, а лишь очередное воплощение Темносвета и его лжи.

– Зачем, зачем ты хочешь все это бросить? – спрашивала «Эвелин». – Зачем мучиться и страдать, когда можно утонуть в море блаженства?

– Вот именно, утонуть, – сказал я. – Это и произошло со мной в притоне. Я позволил себе погрузиться в опиумную негу, до самого дна, но ничего там не нашел. Это было все равно что пытаться засыпать яму, продолжая ее раскапывать.

– Ты и есть эта яма, – процедила она. – Все вы лишь бездонная пустота.

Теперь существо ничем не напоминало мою жену. Да, оно имело ее облик, говорило ее голосом, даже источало тот же аромат розовой воды, однако в нем напрочь отсутствовала ее доброта, мягкость, человечность. Это была лишь очередная пытка Темносвета, упивающегося своей жестокостью.

– Знаешь, а ты мне помог, – сказал я. – Своими пытками ты заставил меня взглянуть в пустоту и найти причину жить. Когда Джек стоял в вороньем гнезде, готовясь прыгнуть, я не знал, как его отговорить, какими словами убедить его не сдаваться. И в отчаянии я наткнулся на ответ. Тогда я еще не осознал, что это он, а лишь повторил то, что мне говорил капитан Андерсон.

– И очень ему это помогло? – хмыкнул Темносвет. – Теперь он кормит рыб.

Я не стал отвечать на подначку.

– Он понимал, что человеку в жизни нужна цель. Нечто за пределами сиюминутных потребностей. В противном случае это не жизнь, а просто существование.

– Примитивные обезьяны, вы даже не существуете! – с отвращением произнесла «Эвелин». – Придумали себе жалкое оправдание! На самом деле вы не что иное, как мешки плоти, дергающиеся под воздействием веществ, пока ваше время не истечет.

Она обвела рукой оперный зал, свечи и ковры, наших детей, послушно сидящих в оркестровой яме.

– Если тебе так нужна иллюзия возвышенного бытия, то почему не выбрать эту?

– Ты не понимаешь ни слова из того, что я говорю, – сказал я. – Ты предлагаешь мне пустую жизнь в пустом мире. Я это уже пробовал. И не нашел там ничего, кроме страданий.

– Страданий? – Она покачала головой. – Глупая тварь. Не желаешь блаженства? Хорошо, тогда я буду мучить тебя, пока ты не сломаешься.

«Эвелин» подошла вплотную ко мне; ее глаза сверкали злобой.

– Я заставлю тебя поверить, будто ты снова молод и счастливо живешь в Лондоне с красавицей-женой и сыночком, и каждый раз они будут у тебя на глазах расплываться гнилой слизью. Ты не будешь понимать, почему это происходит и зачем, а будешь лишь страдать, рыдать и молить своего бога о смерти, которая никогда не придет.

Издалека до меня снова донесся раскат грома – едва слышный, почти воображаемый, но, без сомнения, реальный.

– Я знаю, что это за звук, – сказал я. – Это не гроза; это мои друзья из последних сил отбиваются на укрепленной позиции. Ты просто хочешь меня отвлечь, чтобы я бросил их на верную погибель.

– Их нет! – прошипела «Эвелин». – Никого из вас тут нет! И никогда не было.

Дальнейшие споры не имели смысла и были Темносвету только на руку. Каждое потерянное мной мгновение вынуждало моих спутников еще дольше рисковать своей жизнью, сдерживая натиск врага.

Я развернулся и пошел прочь, оставив призрак погибшей жены за спиной. Она не стала идти следом. Вместо нее рядом возник отец, пытающийся поспеть за моим широким шагом.

– Ты погибнешь, доктор, – сказал он. – Погибнешь, не достигнув цели, и никто о тебе даже не вспомнит.

– Да, возможно, – кивнул я.

– Откуда тебе знать, что дальше ждет подлинная реальность? Быть может, ты столкнешься с очередной моей иллюзией?

– Ты так ничего и не понял, – сказал я. – Это не имеет значения.

Я вспомнил, что́ говорил тогда Джеку в вороньем гнезде: «Каким бы мир ни был на самом деле, вместе мы сможем выстоять против него».

Я в последний раз оглянулся на Эви в белом шелковом платье посреди сцены, на Мэйлин с Джонатаном, готовых играть для меня до скончания веков и ждущих только моего слова. Отголоски прекрасных воспоминаний. Тени несбывшейся судьбы. Увы, лишь тени.

Я превратил свою жизнь в мавзолей утрат. Я боялся забыть их, боялся оставить позади, ведь это было бы неуважением к тем, кто так дорог моему сердцу. И привязанность к прошлому сковала меня не хуже привязанности к опиуму.

Но настал час освободиться от оков. На кону жизнь Джека и остальных – жизнь настоящих людей.

– Ты была для меня светочем, Эвелин, – сказал я. – Не только ты, все вы. Но ваш свет погас и вновь не разгорится, как ни печально это сознавать. Мне нужно двигаться дальше.

Я развернулся, открыл дверь и покинул оперный зал.

40

Я продолжал путь по коридорам – точнее, по замаскированным под коридоры тоннелям, ведущим в недра вулкана. В одной руке я держал саблю, чья тяжесть и металлическая жесткость помогали сохранять мне контакт с реальностью, а в другой – факел, которым освещал дорогу.

Время от времени я останавливался, чтобы сосредоточиться и взглянуть сквозь иллюзию коридора огромной пирамиды. В те мгновения я видел только темный каменный тоннель, продолжавший собой лавовую трубку, через которую мы сюда попали.

Когда боль от созерцания реальности становилась невыносимой, я зажмуривался, и образы, внушаемые Темносветом, возвращались: ровный пол, гладкие стены. Теперь вдоль них висели горящие жаровни. Темносвет всячески пытался убедить меня, что я углубляюсь в недра пирамиды, возведенной в честь него – некоего великого, но забытого фараона, правившего на заре времен.

Позади то и дело громыхала гаубица и трещали выстрелы: значит, мои товарищи по-прежнему удерживали позицию. Я постоянно испытывал порыв развернуться и побежать к ним на выручку, но останавливал себя, вспоминая слова командора Хьюза: «Вы должны положить конец планам Уэста».

Через какое-то время я оказался в просторной палате, уставленной огромными статуями чудищ и тварей, никогда не существовавших на Земле. В центре на возвышении стоял обсидиановый трон, к нему вели широкие ступени. Он пустовал, и не было никакого изваяния, которое бы изображало истинный облик Темносвета.

Когда я развеял иллюзию, то увидел, что вокруг меня лишь широкая пещера, усеянная растущими из пола сталагмитами. Не знаю, как они могли сформироваться в лавовой трубке вулкана, – я не геолог; впрочем, меня это и не заботило.

А заботило меня пространство за тронным залом. В иллюзии Темносвета туда вел проем, отделанный драгоценными металлами и каменьями. Из помещения лился свет, а еще оттуда доносился тихий голос.

Изнутри оно напоминало роскошный храм. Там на возвышениях тоже стояли статуи потусторонних существ с жаровнями в уродливых лапах.

Это был собор всего чудовищного, где собрались разнообразные твари, порожденные нашими самыми низменными страхами и обитающие в самых черных и пугающих кошмарах. А в дальнем конце зала меня ожидал тот, по чьей вине последний год моей жизни превратился в ад.

Уэст преклонил колени перед алтарем. Туда уже была водружена «святыня», которую мне описывал Джек и которую я успел заметить тогда у котловины. Она действительно представляла собой золотой, усыпанный драгоценными камнями шар с расходящимися в стороны, будто от звезды, шипами.

Мне с трудом хватило сил на краткое мгновение преодолеть наложенную Темносветом завесу лжи. Не было ни храма, ни алтаря. Лавовая трубка выводила на выступ, расположенный посреди огромной пещеры – сердца вулкана, полагаю. Вместо алтаря был каменный нарост, который немного свешивался с выступа. Все вокруг заливало адское багровое свечение: далеко внизу бурлила расплавленная горная порода.

Было жарко, ужасно жарко. Волны тепла, поднимающиеся от раскаленной магмы, давили с осязаемой силой. Каждый вдох давался с трудом. Воздух казался отравленным, испорченным, проклятым.

За мгновение ясности я также успел увидеть, что «святыня» – это не аккуратное произведение искусства, а бесформенный комок камня и металла. Метеорит. Вот что безумцы раскапывали руками, лопатами и порохом. Сплавленную огненным падением массу они приволокли сюда и установили на каменный перст над бурлящей магмой.

Мозг уже грозил взорваться от боли, поэтому я снова вернулся к иллюзии. Уэст стоял на коленях, а перед ним лежало тело одного из пиратов с распоротой рубашкой и животом.

Лицо у негодяя, как и у мертвеца, было на месте. Орудуя ножиком, Уэст с самозабвенным сопением копался во внутренностях китайца.

– Там должно быть золото, – бормотал он, будто себе под нос. – Нужно просто его достать. Ну-ка подсоби.

Уэст оглянулся через плечо. Прятаться было негде, но я и не собирался дальше откладывать нашу встречу, поэтому застыл на виду с саблей в одной руке и факелом в другой.

Завидев меня, Уэст недовольно замычал.

– Слушай, разберись, а?

Я не понял, к кому он обращается. Кроме нас, в храме никого не было – только труп. А потом вспомнил слова Джека: «С Уэстом еще двое».

Значит, где-то здесь еще один невидимка. Стоило мне подумать об этом, как я заметил краем глаза едва уловимый дымок. В ином случае я бы списал его на игру света и тени, но недавний опыт убедил меня, что такая ошибка может быть фатальной.

Я стиснул зубы и усилием воли разогнал морок. Верно, на меня надвигался китайский пират с саблей наголо. Я едва успел неуклюже парировать удар.

Времени лезть за револьвером пока не было, поэтому я отмахнулся факелом. Противник отшатнулся, но не от боли. Я понял, что огонь ослепил его и он подставил руку, чтобы защитить глаза.

Вот оно. Да, боли от ожогов он не почувствует, зато без глаз не сможет меня видеть. Я оттолкнул его руку, а потом ткнул факелом в лицо.

Огонь сделал свое дело. Пират бросил оружие и, вцепившись в факел, вырвал его у меня, после чего отступил с ним на несколько шагов и отшвырнул в сторону.

За это время я успел достать револьвер. Дважды я выстрелил пирату в грудь, потом в третий раз, когда он двинулся ко мне, очевидно, ориентируясь на звук выстрелов.

Я увернулся от его выпада и ударил рукоятью сабли по темечку. Пират упал передо мной наземь, я прицелился и застрелил его в затылок.

– Черт побери, – со вздохом проговорил Уэст, отбрасывая окровавленный ножик. – Хочешь сделать что-то хорошо, сделай сам.

Он встал и повернулся ко мне. При нем были сабля и пистолет, однако я не собирался ждать, пока он их достанет. Я навел на него револьвер и спустил курок.

Пуля угодила ему в живот, справа под ребрами. Уэст даже не поморщился, лишь опустил взгляд и засунул палец в продырявленную куртку.

– Как грубо, доктор, – сказал он. – Это моя любимая куртка.

Я снова отвел курок и нажал на крючок. Выстрела не произошло.

Уэст обнажил бурые зубы.

– Похоже, это был шестой.

Он извлек из-за пояса капитанский пистолет. Я кинулся назад в тронный зал, но, прежде чем я завернул за угол, Уэст успел выстрелить дважды. Одной пулей мне оцарапало левую руку. Рана была поверхностная, однако от резкой боли я выронил револьвер. Ну и плевать. Барабан все равно пуст, а перезаряжать некогда и нечем.

– Ну вот опять, доктор! – насмешливо крикнул Уэст мне вслед. – Я стреляю, вы убегаете.

Забежав в тронный зал, я спрятался за одной из уродливых статуй. Было позорно удирать от хорька, причинившего столько страданий мне и остальным, но противопоставить заряженному револьверу я ничего не мог.

– Доктор, выходите! – позвал Уэст, медленно заходя в тронный зал. – Неужто испугались? Я вот больше не боюсь. Совсем.

Он выстрелил в скопление теней, отбрасываемых статуями. И осторожно, держась на открытом пространстве, чтобы я не смог напасть исподтишка, начал обходить зал.

– Раньше я боялся, – говорил Уэст. – Все время переживал, что со мной будет, что обо мне подумают другие... Темносвет избавил меня от этих тревог. Избавил вообще от всего. Черт, вот вы только что подстрелили меня из своего кольта, а я ничего не почувствовал.

Он резко повернулся к ближайшей статуе, заглядывая за нее, и я воспользовался этой заминкой, чтобы сменить укрытие. Каждый шаг был пыткой. Я хотел броситься к нему со спины и заколоть, пока он меня не видит, но не мог, так как топот ботинок тут же выдал бы мое местонахождение.

– А все потому, что мне плевать, – продолжал он. – Ведь никакого «я» нет. И вас тоже нет. Никого из нас на самом деле нет, доктор. Как и высшей силы. Нет никакого бога, что взирает с небес и взвешивает каждый наш поступок, каждый наш помысел. Мы просто мясо. Просто животные. А если так, то, черт возьми, почему нельзя убивать? Насиловать? Красть? Потому что это плохо? Но ведь некому судить, что хорошо, а что плохо. Потому что это жестоко? Но у мяса нет души, а значит, нечему и страдать. Крики ужаса и болезненные стоны – то же, что скрип несмазанного механизма. Просто рефлекс, у которого нет смысла.

Наконец он прекратил свое настороженное кружение между статуями и раздраженно вздохнул.

– Мне надоели эти прятки, доктор. Давайте я облегчу вам задачу. Вот.

Он выстрелил в пустоту две оставшиеся пули и бросил капитанский револьвер на пол.

Я с трудом верил своему везению. Со стороны Уэста было настолько глупо транжирить основное преимущество, что я несколько мгновений не шевелился, ища подвох в его действиях, однако потом все-таки вышел из-за статуи с саблей наголо.

– Уэст, вы кретин, – сказал я.

– А вот и вы, – осклабился американец. – Знаете, я очень хотел прикончить вас еще на корабле, но здешняя обстановка куда поэтичнее. Воистину Темносвет исполняет самые сокровенные желания.

– Это иллюзии. Вы гоняетесь за миражами.

– Тут-то вы и ошибаетесь. Он сам сказал, что теперь, когда святыня возвращена на место, дарует нам все, о чем мы попросим. И это будет по-настоящему. Все, что мы захотим и сколько захотим. Без ограничений.

– Это обман, Уэст. Темносвет способен только лгать.

– Это ты лжец! – с внезапной яростью заорал он. – Это ты пришел сюда указывать, что мне можно, а что нельзя! Что я имею право делать, а что не имею! Да кто ты такой, чтобы судить меня, червь?

– Темносвет лжет не только вам, Уэст, – сказал я. – Он лгал всем, кто попадал сюда. Обещал исполнить любые желания, лишь бы заманить на остров, а потом убивал.

– Да какое кому дело до никчемных китайцев, доктор? – презрительно усмехнулся Уэст. – Ну ладно, еще горстки англичан. И не плевать ли?

– Все кончено, – сказал я.

– Ты правда думаешь, что Темносвет оставит меня? – произнес он с улыбкой. – Тогда ты еще больший недоумок, чем я думал. Я чувствую внутри себя его мощь. Мы расправимся с тобой вместе!

По коже Уэста стали растекаться черные пятна. И не только по коже: они переползали на его одежду, пока не обволокли целиком. При этом тело Уэста росло в высоту и в ширину, и скоро его пропорции перестали напоминать человеческие. Он выглядел как исполинский гибрид человека и летучей мыши. Из уродливой головы торчали рога, а во рту сверкали шипы зубов.

Клинок его тоже изменил форму: теперь это был широкий угловатый меч из обсидиана. От левой руки протянулся отросток, похожий на длинный хлыст. Уэст щелкнул им раз – в воздухе будто хлопнул пистолетный выстрел.

– Теперь ты станешь меня бояться, – проговорил он утробным рокочущим басом, доносившимся из черной пасти, в которую превратилось его лицо.

Я прекрасно понимал, что все это не может быть взаправду. На секунду я попытался развеять иллюзорный облик Уэста, но боль была такая, что бороться одновременно с галлюцинацией и с чудовищем не хватало сил. Он двигался быстро, и мне пришлось отвлечься, чтобы отразить первый натиск.

Сначала в ход пошел хлыст. Его кончик полоснул меня по груди, разорвав рубаху и срезав кусок кожи. Я словно почувствовал прикосновение раскаленного металла.

Ощущения были очень даже реальными. Боль от хлыста и рассеченная грудь совершенно не воспринимались как наваждение.

– Видишь, доктор? – произнес Уэст. – Темносвет способен сотворить все, что я пожелаю.

Я уклонился от очередного взмаха хлыстом и подставил саблю под удар меча. Тот опустился с тяжестью груженого вагона, чуть не впечатав меня в землю. Я спасся лишь потому, что вовремя откатился в сторону.

Пока я поднимался, Уэст снова обрушил на меня гигантский обсидиановый клинок, и мне пришлось парировать, держа саблю обеими руками. Даже так я едва смог остановить меч в дюйме от головы. А Уэст продолжал с невероятной силой наносить удар за ударом, и каждый раз я чудом их отражал.

Невозможно, чтобы он был так силен. Я чувствовал себя ребенком, который сражается с великаном.

Уэст прекратил натиск и расхохотался.

– Здесь, на острове, доктор, я могу наконец быть тем, кем хочу, и делать то, что хочу! Пытать, мучать и истязать тебя до последнего вздоха.

Я едва дышал после отчаянных попыток защититься. Следующие удары я отражал, будучи уже на пределе, – куда там до техники. Сабля в руке ощущалась полным ведром воды; в каждый взмах приходилось вкладывать весь свой вес, но этого едва хватало, чтобы отбиться. Когда наши клинки сталкивались, у меня чуть не подкашивались ноги.

Снова щелкнул хлыст. Кончик резанул по бедру, обжигая огнем и одновременно лишая чувствительности. Я едва не упал на колено. Пришлось откатиться вбок, чтобы обсидиановый клинок не рассек меня пополам. Он просвистел возле уха и ударился об землю, рассыпая снопы искр.

Времени думать не было, времени планировать защиту или контратаку – тоже. Я пополз назад, чтобы просто выиграть пару мгновений и отдышаться.

Чудовище, в которое превратился Уэст, не преследовало меня. Оно вскинуло отросток на левой руке над головой и стало раскручивать.

Потом хлыст пронесся через весь зал, обвил мне шею и сжался, подобно удаву, перекрывая воздух и сдавливая горло.

Я вцепился в хлыст пальцами, чтобы хоть немного его ослабить и чуть-чуть вдохнуть... Безуспешно. Перед глазами начало темнеть, мир стремительно сужался.

– Я бы с удовольствием продлил твои мучения, – сказал Уэст. – Увы, тебя никогда на самом деле не было.

Я из последних сил продолжал биться, бороться, но ничего не выходило. Я был словно утопающий, чья голова почти у поверхности и нужно лишь немного вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха.

Сознание начало покидать меня, ноги подкосились. Мир сжался почти в точку. Все кончено. Хлыст давил слишком туго, мне было не вырваться. Уэст уже приближался, занося обсидиановый клинок для последнего удара, а я даже не мог поднять руки.

«Тебя никогда на самом деле не было».

И его ведь тоже на самом деле нет. Равно как и хлыста.

Этого не может быть, а значит, это нереально. Очередная иллюзия, не отличающаяся от прочих. Когда в парусном чулане призрак отца отрубил мне кисть, Темносвет доказал, что способен творить вполне осязаемые миражи. Однако затем вошел Дэвис, морок спал, и кисть оказалась целой и невредимой.

Уэст – не демон с обсидиановым мечом и хлыстом вместо руки. Все это мираж, как и чувство удушения.

Я не знал, хватит ли мне воли сопротивляться столь мощной иллюзии, однако в противном случае меня ждали лишь забвение и смерть.

Я напряг разум, как уже неоднократно делал, пытаясь увидеть, что скрывается за ложью Темносвета. Так было с обелиском, с людьми-невидимками...

Теперь боль выходила за всякие рамки. Подготовиться к такому невозможно; тебя словно бьет молнией, жжет огнем, колет гвоздями. Исторгнув непроизвольный вопль, я вновь начал стягивать с себя иллюзорный хлыст, как вдруг он исчез, и давление на горло прекратилось.

В легкие рванул свежий воздух. Мир снова принял привычные размеры, и я увидел, как Уэст приближается ко мне, готовый ударить.

Я поднялся ему навстречу и, ощущая в руках прежнюю силу, вонзил саблю американцу в лицо, едва он только начал опускать свою. Острие угодило ему точно в рот, разбивая бурые зубы, будто стекло, и вышло у основания черепа с противоположной стороны.

Демонический облик рассеялся. Вместо него передо мной стоял обычный человек с изумленным лицом, насквозь пронзенным саблей.

Руки Уэста бессильно обмякли, свет в глазах померк, и он рухнул на пол сломанной куклой, от которой теперь, собственно, ничем не отличался.

А я наконец-то смог вздохнуть свободно.

41

Я постоял немного, тяжело опершись на одну из статуй и переводя дух. Саблю я оставил там, где она была – в черепе никчемного негодяя Уэста. Пожалуй, лучшее для нее место.

– М-да, юноша, – раздался за спиной голос отца. – Ну и беспорядок вы тут устроили.

Я опустил голову.

– Опять...

– Вам от меня не избавиться, – сказал он. – От своего сознания не сбежишь. Я живу в нем, юноша.

Держась рукой за стену, я вернулся к алтарю Темносвета. Призрак отца шел рядом и остановился вместе со мной у золотой «святыни», за которую Уэст отдал жизнь.

– Для этого мы были нужны здесь? – спросил я. – Чтобы выкопать... это?

– И снова, юноша, вы думаете, что можете постичь мой замысел. Как будто я не отличаюсь от вас.

– Нет, нет, это ложь, – сказал я. – Ты всегда лжешь. У тебя есть цель, и ты сделал все, чтобы мы попали сюда. Показывал то, что нам дороже всего, лишь бы мы поскорее добрались до острова.

– А вдруг в этом не было никакого смысла? Вдруг я просто развлекаюсь? О, как же я обожаю путать жалкие органические мозги. Для меня это слаще вина.

– Хватит паясничать, – сказал я. – Зачем тебе мы?

– Ну ладно, доктор. Ты видел обелиск и рисунки, что на нем оставили безграмотные дикари. Они почти дошли до истины. Мне объяснить? Пожалуй. Впрочем, не рассчитывай понять. Ваш разум еще слишком примитивен.

– Ты ведь не человек, верно? – спросил я.

Отец коротко рассмеялся.

– Нет, юноша. Конечно же нет. Вы для меня все равно что муравьи. Жалкие черви.

– Что же ты тогда?

– Я Темносвет, – сказал он. – Небесное существо, которое вы по скудоумию своему приняли за комету. Видимый вами облик – лишь проекции, образы, возникающие в комке вещества, что вы именуете мозгом. Мое истинное «я» находится в тысячах миль над вами, за пределами атмосферы этой планеты. Будь вы способны непосредственно наблюдать меня, я бы предстал перед вами обширным светящимся сгустком, образованным переплетением энергии.

Очень странно. Слова Темносвета подтверждали те выводы, которыми я делился с командором Хьюзом еще в лазарете «Чарджера», однако мне отчего-то трудно было в них поверить.

– Да, – произнес Темносвет. – Я чувствую, как твой жалкий мозг силится осознать услышанное. Я путешествую меж звезд, дитя. Таким расстояниям ваш вид еще даже не придумал названий. Эоны назад я открыл для себя эту солнечную систему и являюсь сюда каждые пару сотен лет.

– Зачем?

– Меня притягивает химическая аномалия, что вы зовете жизнью. Когда-то ее было много на четвертой планете – на Марсе, по-вашему.

– Было? А теперь нет?

Темносвет улыбнулся.

– Теперь – нет.

– Что же с ней стало?

– Пришел я, – сказал он и протянул правую руку. На раскрытой ладони я увидел копию Земли: синюю с зеленым сферу, которая медленно вращалась вокруг своей оси. – А на вашей планете жизни еще больше, и она более разнообразна.

– И ты очень хочешь поглотить ее тоже, – сказал я.

– Да, – почти прошипел он, а в глазах у него вспыхнули голодные огоньки.

– Но не можешь. Ты просто паришь в атмосфере.

– Над атмосферой.

– Почему? Что мешает тебе сойти сюда, как ты сошел на Марс?

Темносвет провел левой рукой над копией Земли, снимая слой за слоем сушу и воду с шара, пока не показалась сердцевина.

– Как видишь, центр вашей планеты раскален настолько, что там плавится камень и металл. Из-за осевого вращения в этом жидком металлическом ядре возникают токи.

Я наблюдал за движением раскаленного докрасна шарика внутри Земли.

– Токи в железе, – продолжал Темносвет, – создают магнитное поле.

Он снова провел рукой над сферой. Вода и суша вернулись на свое место, и теперь весь шар окружало призрачное лиловатое свечение.

– Ваши несовершенные органы чувств не способны его увидеть, но я тебе покажу. То, что вы называете полярным сиянием, возникает именно из-за магнитного поля, когда в него попадают заряженные частицы, излучаемые Солнцем.

Отец недовольно поджал губы, видимо, разглядев замешательство на моем лице.

– Вечно забываю, насколько примитивны познания вашего вида в физике... Короче говоря, магнитное поле не дает мне приблизиться к планете и ограничивает мое влияние.

– Однако на этом острове ограничения отчего-то не работают, – заметил я.

– Верно.

В это мгновение над Землей вспыхнула искорка, будто случайно вылетевшая из костра, и, пройдя сквозь атмосферу, устремилась к поверхности.

Я сразу определил, в каком месте она упала. За годы флотской службы мне так часто приходилось смотреть на карты, что я легко узнал контуры китайского побережья и прилегающее к нему Южно-Китайское море. А посреди него располагался крошечный островок, куда и угодила искорка.

Я вспомнил надпись с обелиска, которую перевела Цзя-ин: «Погибель, пришедшая с небес».

– Эоны назад, – сказал Темносвет, – на остров упал метеорит. Ваш вид тогда еще еле-еле осваивал нечленораздельные выкрики, которые вы потом назовете речью.

– И этот метеорит каким-то образом усиливает твои способности.

– Именно. Вокруг себя он создает своего рода капсулу. Внутри нее мое воздействие мощнее всего, а по мере удаления начинает ослабевать.

– Из чего он состоит?

– Для этого сплава у вашего вида еще нет названия. Он возникает в горниле гаснущих звезд. Лишь волей случая он залетел в вашу систему и волей случая столкнулся с вашей планетой. Однако когда я понял, что в защите появилась брешь...

– ...ты задался целью откопать метеорит, – догадался я.

– Многие тысячелетия я влиял на умы людей, оказывавшихся поблизости от острова, и заманивал их сюда. Со временем, когда вы открыли вещества, притупляющие сознание, я заметил, что они дают мне почти полный контроль над вашим разумом.

– Ты имеешь в виду опиум?

– Опиум, алкоголь и другие наркотики. За долгие годы метеорит оказался погребен под тоннами земли и камня. Я велел людям приплывать сюда и копать – голыми руками, если придется.

– Для чего?

Темносвет промолчал.

Я все задавался вопросом, почему он вдруг стал так разговорчив, но в эту секунду осознал: Темносвет, по сути, не поведал мне ничего нового. Сопоставив собственные умозаключения с надписями на обелиске, я пришел примерно к тем же выводам. Все, что я услышал теперь, лишь подробности.

Однако мне удалось разговорить это существо, и если беседа продолжится, то, возможно, всплывет и нечто более полезное.

Я оглядел помещение храма.

– Метеорит либо делает тебя мощнее... либо ослабляет воздействие магнитного поля. И тем самым усиливает иллюзии. И все же зачем нести его сюда? Почему именно в жерло вулкана?

– О, как приятно наблюдать за твоими жалкими потугами, – произнес Темносвет. – Ты блуждаешь в темноте, силясь понять того, кто в миллион крат могущественнее и разумнее тебя.

– Стало быть, некое свойство этого места умножает производимый метеоритом эффект, чем ты и пользуешься.

– Какая умная обезьянка. Несмотря на то, что мы враги, ты мне симпатичнее остальных.

– Тепло, – сказал я. – Здесь очень жарко.

– Ты это чувствуешь?

– Я не про иллюзию, а про настоящий выступ, на котором мы стоим.

– Настоящий? – язвительно хмыкнул Темносвет. – Да что ты знаешь о реальности, букашка? Твоя реальность – это грубая поделка, которую жалкий обезьяний мозг лепит из обрывочных сведений, передаваемых недоразвитыми органами чувств. Ты веришь своим глазам? Это всего лишь желеобразные шарики, восприимчивые к свету. Веришь осязанию? Твоя кожа – просто мешок, не дающий мясу рассыпаться. Ты всерьез полагаешь, будто можешь постичь истинную природу Вселенной столь ограниченными средствами? Вы, люди, не более чем кучка слепых идиотов, скармливающих друг другу сказки о мироздании.

– Нет, нет, ты снова пытаешься сбить меня с толку, – перебил его я. – Как тогда, в оперном зале. Путаешь, выигрываешь время. Я ведь угадал, да? Тепло... Да, дело в тепле. Магма под нами источает сильный жар. Каменный выступ, который ты изображаешь в виде алтаря, расположен как раз над восходящим потоком горячего воздуха.

Я шагнул к алтарю с метеоритом, замаскированным Темносветом под золотой шар. Мой мозг отчаянно работал, силясь откопать в памяти любые обрывки знаний из химии и биологии, которые могли бы помочь мне во всем разобраться.

– Тепло ускоряет ход химических реакций... – проговорил я. – После того как Уэст водрузил эту штуку на постамент, противостоять иллюзиям стало труднее. Попытки смотреть сквозь них вызывают почти нестерпимую боль. Значит, повышение температуры усиливает свойства метеорита, так? Следовательно, расширяется и область твоего влияния.

– Скоро очень много людей придет в мой храм, – сказал Темносвет. – Я уже созываю их. Будь мое тело столь же примитивным, как твое, я бы дрожал от предвкушения.

– Все от того, что ты голоден?

Лицо отца сморщилось, будто он надкусил какую-то гадость.

– Даже не смей приписывать моему совершенному организму свои убогие потребности.

– Значит, дело не в голоде. Постой... Ты упоминал, что путать наши мозги для тебя слаще вина.

– Это лишь образное сравнение, на которое хватает вашего ограниченного лексикона.

– За века ты привел сюда несметное число душ, заставлял их работать на тебя... Тогда почему раскопки завершились только теперь?

– Процесс шел медленно, – сказал Темносвет. – Почти ни у кого из приплывавших сюда не было подходящих инструментов. Однако на этот раз я увидел, что вы изобрели взрывчатку, чтобы истреблять себе подобных. Признаюсь, меня весьма забавляет наблюдать, как вы, обезьяны, убиваете друг друга из-за мелочей вроде цвета кожи или звуков, которые издает ваш рот.

– Ты имеешь в виду наши языки?

– До языка вам еще далеко, но пускай. Главное, что благодаря пороху вы смогли пробить наиболее плотные слои камня и земли, и работа пошла быстрее.

– Но почему она не может идти без перерыва? – спросил я. – Ты говоришь, что являешься сюда раз в несколько сотен лет... Зачем тебе уходить?

– Вы такие хрупкие и слабые. Ваши тела быстро изнашиваются.

– Нет. – Я покачал головой. – Дело совсем не в этом.

– Что? Ты еще смеешь со мной спорить?

Я уже раскусил его трюк. Темносвет вынуждал меня ходить кругами, чтобы задержать или отвлечь. Мне приходилось подыгрывать, ведь сквозь паутину лжи нет-нет да и просачивалась правда.

– Здесь что-то не сходится. Что-то я упускаю.

– Конечно, ведь твой разум ограничен.

Я пропустил колкость мимо ушей.

– Если благодаря нагреванию метеорит делает тебя сильнее... почему бы не велеть Уэсту столкнуть его в магму? Зачем нужен этот постамент?

Темносвет отчего-то не ответил. А раз он не придумал, как еще меня помучить или унизить, значит, я напал на след.

– И вообще, почему тебя так беспокоит мое присутствие? Для чего ты прикладываешь столько усилий, чтобы меня остановить? Если твой замысел свершился, неужели я могу ему помешать?

– Верно, не можешь, – сказал Темносвет. – Ты совершенно бессилен передо мной.

Ложь. Всегда ложь. Следует помнить, что каждая крупица правды, которую он случайно выбалтывает, завернута в несколько слоев вранья.

– Итак, тепло ускоряет химическую реакцию и усиливает свойства метеорита, – проговорил я. – Однако если погрузить его в магму... жар будет слишком велик.

Я пристально посмотрел в лицо своему отцу.

– Вот ответ, да? От нагрева метеорит позволяет твоему воздействию лучше проникать через магнитное поле, однако при очень высокой температуре он попросту расплавится?

– Может быть. Или же ты так думаешь, потому что я хочу, чтобы ты так думал. Вдруг, если бросить метеорит в лаву, моя мощь станет безграничной и я смогу пожрать всю вашу планету, как случилось с Марсом?

– Нет. Нет, неправда. Иначе Уэст сделал бы это, едва пришел сюда.

– Так ты ему помешал, – сказал Темносвет. – Он просто не успел исполнить свое предназначение. Именно поэтому я помогал ему тебя остановить.

– И опять неправда. Придумываешь уловки, потому что я угадал? Магма способна уничтожить метеорит, эту «святыню», которой ты так дорожишь?

– Да, юноша, – сказал Темносвет. – Ты совершенно прав. Я настолько безумен и склонен к саморазрушению, что решил принести метеорит туда, где его можно уничтожить. Гениально! Браво! Ну давай же, сбрось его в магму, чего ждешь?

Призрак отца ахнул и прижал палец к подбородку, словно его вдруг осенило.

– Нет-нет, погоди-ка, – с лукавой улыбкой произнес он. – Я ведь соврал. Забирай метеорит отсюда и выбрось в ледяную бездну океана. В магме он лишь сделает меня еще сильнее. А может, и не сделает. А может, и сделает... Тебе не узнать, правда? И единожды принятое решение уже не переиграешь.

– Ты снова хочешь меня запутать, – сказал я.

И, признаться, ему это удавалось. Я понял, что с зависимостью между температурой и силой метеорита я угадал, однако в том, что магма его расплавит, уверен не был. Все-таки я ужасно мало знал об этом чудовище.

Да, возможно, я докопался до истины, но с той же вероятностью мог попасться на еще более изощренный обман Темносвета. Что, если его целью на самом деле было сбросить метеорит в магму, и я правда помешал Уэсту это сделать? В таком случае, чтобы замедлить течение реакции и ослабить влияние «святыни», ее действительно следовало бы отправить на океанское дно.

Паутина лжи этой проклятой твари сплеталась в тугой узел, который невозможно было распутать. А ведь от сделанного мной выбора будет зависеть ни много ни мало судьба человечества.

– Так прелестно наблюдать за твоими метаниями, – ухмыльнулся Темносвет. – Прошу, не прекращай эту глупую забаву. Скоро мои пешки придут сюда и покончат со всем раз и навсегда.

Пешки... Он, очевидно, снова пытался меня отвлечь страхом, что освежеванные безумцы прямо сейчас продолжают напирать на укрепленную позицию, однако вместо этого заставил задуматься о тех мучениях, которым мы подвергались на пути к острову.

Зачем чудовищу вынуждать нас вредить себе и окружающим, пока мы не добрались до места раскопок? Зачем вообще сводить нас с ума, пока его замысел не осуществлен?

– Никак не могу все это увязать, – проговорил я.

– Что ты сказал?

– Так отреагировал командор Хьюз, когда я стал объяснять ему, почему ты нас мучаешь.

– Хьюз, фи... – хмыкнул Темносвет. – Недалекий балбес.

– Он задал правильный вопрос, – сказал я. – Почему ты сводил людей с ума? Почему толкал убивать других и себя?

– Никого я не толкал. Я лишь открыл им правду, а остальное довершили они сами.

– Ложь, – замотал головой я. – Каждому из нас ты показывал что-то свое. Одним ты внушал приятные образы, заставляя их устремиться к острову, чтобы уже здесь полностью подчинить их волю. Других обманом вынудил выкапывать метеорит. Это я могу понять.

– Поздравляю.

Я снова пропустил насмешку мимо ушей.

– А некоторых ты стал мучить. Меня, Джека и не только. Многие погибли, хотя могли бы добраться сюда и помочь тебе быстрее достичь своей цели.

– Несчастный глупец, куда тебе понять, в чем моя цель? Куда тебе вообще постичь мои замыслы?

Теперь я понял, что нащупал верный путь.

– Будь они живы, ты бы смог осуществить свой план раньше, тем не менее ты их замучил и убил. Точно так же ты убивал и тех, кто приплывал сюда раньше, а затем был вынужден оставить Землю в покое, потому что больше некому было завершить работу. Приходилось ждать столетия, прежде чем кто-то снова окажется в достаточной близости от острова, чтобы попасть под твое влияние.

– Ты так ничего и не понял, – сказал отец, но улыбка на его лице померкла.

И тут я увидел перед собой ответ на все вопросы, даже чуть не хлопнул себя по лбу, когда на меня накатило осознание.

Уэст пришел к алтарю с опиумной трубкой.

– Ты... ты просто-напросто не смог удержаться, – сказал я. – Только-то и всего?

– Замолчи.

Самодовольная ухмылка исчезла совсем. Теперь Темносвет в облике отца смотрел на меня, злобно сжав губы и сверкая глазами, как будто хотел наброситься и разорвать на части. Однако молчать я не собирался.

– Ты поглотил марсианскую жизнь, потому что не мог насытиться. Тебе ведь ничего не стоило сохранить хоть горстку, чтобы она размножилась, и вернуться за угощением позже. Но нет, ты жрал и жрал, пока никого не осталось. То есть ты убиваешь нас даже себе во вред... потому что не можешь удержаться.

– Клоп! – закричал отец. – Откуда тебе, мешку распадающейся плоти, знать, что чувствуют бессмертные существа вроде меня?

– Я знаю, что такое быть зависимым, – сказал я. – Прекрасно знаю. И знаю, что рабская привязанность к предмету вожделения способна толкать на поступки, ведущие к саморазрушению. Ты просто наркоман.

– Это ты наркоман! Между нами нет ничего общего! – Голос Темносвета сорвался на визг. – Ничего!.. Ох, доктор, ну и помучаешься ты у меня. Я стану выворачивать твой разум наизнанку, пока он не сломается. Я заставлю тебя страдать так, как не страдало ни одно существо во Вселенной. И ты никуда не денешься. Я буду мучить тебя до скончания времен!

– Ну уж нет, – сказал я. – Больше тебе меня не запугать. Теперь ты мне полностью ясен. Раньше твои мотивы были для меня загадкой, а сейчас я вижу: все, что ты делал, ты делал ради очередной дозы. Ты просто любишь причинять мучения, и для этого тебе нужно больше власти над нашим сознанием. Вот твой наркотик. И отчаянная тяга к нему делает тебя несовершенным, уязвимым.

– Несовершенным?! Да как ты смеешь меня оскорблять? Твой крошечный разум просто не в состоянии вместить все мое величие!

– А вот и нет. Ты несовершенен, и именно поэтому убиваешь нас прежде, чем мы принесем тебе пользу. Ты заставил Уэста притащить метеорит сюда, где он уязвим, просто потому, что от этого твои ощущения сильнее. Наркоманы не могут остановиться, и ты ничем не лучше. Ты готов пойти на риск ради дозы, даже если рискуешь всем.

– Жалкая, бессмысленная, никчемная тварь! – воскликнул Темносвет. – Ты осмеливаешься спорить со мной? Сопротивляться мне? Разве паровой двигатель способен воевать с его создателем? Как? Вот и ты такой же паровой двигатель – набор деталей и химических реакций, возомнивший, будто обладаешь душой. Хочешь правду? Пожалуйста. Никакого «тебя» нет. Вообще ничего нет.

Призрак отца задыхался от злости; каждое слово вырывалось у него изо рта ядовитым плевком.

– Ты умрешь, доктор, – ты и весь твой убогий вид, и от вашего существования не останется и следа. Все, что вы сотворили, рассыплется прахом. Все, что вы узнали, забудется. Все, за что вы боролись, растворится в потоке времени. Вы настолько жалкие, что ползаете на коленях перед вымышленными богами, умоляя их о сказочной посмертной жизни. А ее нет. Вы просто куски мяса, лишь на время приведенные в движение и неспособные понять зачем.

– Опять ложь, – сказал я.

– Нет, доктор, это правда. Мне лгать незачем. Вы не в состоянии познать мир вокруг себя. Ваш мозг от бессилия выдумывает комфортную фантазию, которая объясняла бы то, что сообщают ваши несовершенные глаза и уши. Не нравится эта реальность? Пусть будет другая.

Отец щелкнул пальцами, и мы вновь оказались в оперном зале.

– Или другая.

Опять щелчок – и вот мы уже стоим на шканцах «Чарджера».

– Или еще одна.

С очередным щелчком мы перенеслись на занесенную красной пылью поверхность Марса.

– Я могу творить реальности бесконечно, и твое сознание будет безоговорочно верить в каждую, – сказал Темносвет, вернув нас в храм с алтарем и золотой «святыней».

– Ты опять отвлекаешь меня, – отозвался я. – Тянешь время в надежде, что подчиненные тебе безумцы прорвутся через позицию на входе и успеют мне помешать.

– Помешать тебе? В чем, скажи на милость? Ты совершенно бессилен мне навредить.

– Очевидно, наоборот. Иначе бы ты так не старался. Именно это тебя всегда и пугало – что одна из, как ты говоришь, примитивных обезьян догадается, насколько ты готов рисковать ради очередной дозы своего наркотика. И, догадавшись, сбросит метеорит в магму.

Я сделал еще шаг к алтарю, к «святыне», которую Темносвет так настойчиво оберегал.

– Ты потому и велел Уэсту перегородить тоннель гаубицей, потому наслал на нас освежеванных безумцев, потому искушал меня в оперном зале – чтобы я не попал сюда и не уничтожил чертов метеорит в жерле вулкана. Ведь тогда ты со своими иллюзиями так и останешься среди звезд, по ту сторону магнитного поля.

Я двинулся к «святыне», но призрак отца встал у меня на пути и схватил за руку – цепко, будто клещами, как тогда, в парусном чулане.

– Это все не по-настоящему, – сказал я и закрыл глаза, стараясь развеять лживый образ. – Ты сам говорил, что лишь путаешь мне мозг, внушая те или иные ощущения. А на самом деле все это не более реально, чем Уэст с его хлыстом.

Голову пронзила мгновенная боль, и хватка исчезла, рассеялась, будто дым на сильном ветру. Я прошел мимо призрака и потянулся к золотому шару.

Не успел я к нему прикоснуться, как Темносвет навис у меня над ухом и зашептал:

– Откуда тебе знать, что все, что ты видел, реально? Ты правда веришь, будто я допустил бы такое? Нет, это лишь очередной мираж. Морок. Галлюцинация.

– Может быть.

– Так и есть. И в этом кроется величайший обман. Ты поверишь, что одолел меня, но продолжишь жить в сотворенной мною фантазии. Навечно. И никогда этого не поймешь, никогда не узнаешь, что правда, а что – лишь плод моего воображения.

– Как я уже сказал тебе в оперном зале, это не имеет значения.

Я схватился за «святыню» и заставил себя посмотреть на нее истинным взглядом. Заставил себя увидеть не золотой шар на алтаре, а бесформенный булыжник на краю каменного выступа.

Было больно. Ужасно больно. Метеорит жег пальцы, словно раскаленный, и невольный вскрик сорвался с моих губ. Однако это меня не остановило, и я всем весом навалился на свалившийся с неба валун. Боль от пальцев перешла в руки и, наконец, в мозг, прожигая меня насквозь.

Поначалу я засомневался, что вообще смогу его столкнуть, но понемногу метеорит сдвигался ближе и ближе к краю. Боль накрыла меня настолько, что я буквально ослеп. Глаза пылали огнем, мир утонул в раскаленном добела мареве, и все же я продолжал толкать, толкать, толкать...

Вдруг я смутно ощутил, что мои пальцы хватают пустоту, а я сам заваливаюсь вперед. Похоже, метеорит таки скатился с выступа, и на мгновение мне показалось, будто я лечу вслед за ним, но затем я больно приложился о каменную поверхность.

Итак, жребий брошен. «Святыня» летела вниз, навстречу бурлящему озеру магмы. А боль тем временем продолжала нарастать, и я скорчился на земле визжащим комком. Я не чувствовал ни рук, ни ног, а горло охрипло от непрекращающегося вопля. Мне вторил кричащий от гнева и отчаяния Темносвет, и этот крик грозил разорвать мой череп, заставляя меня молить о смерти, дабы прекратить страдания.

А потом все исчезло.

Все. И боль, и алтарь, и храм.

Медленно на четвереньках я прополз на каменный выступ, нависающий над озером магмы. Первым ко мне вернулось ощущение жара – настолько сильного, что трудно было дышать.

Потом – камень под руками и ногами, твердый и грубый. Красное свечение от бурлящей далеко внизу магмы. Лавовая трубка, ведущая обратно к Джеку и остальным.

И все это – грубое, уродливое, негостеприимное... зато настоящее. Самое что ни на есть реальное.

А Темносвет сгинул.

42

Освещая себе дорогу почти прогоревшим факелом, я доковылял до укрепленной позиции. Чем дальше я уходил от сердца вулкана, тем прохладнее становился воздух и легче было дышать.

Первым меня заметил Джек. Видимо, дрожащие всполохи от факела выдали мое приближение, потому что я услышал голос юноши еще до того, как увидел его самого:

– Командор, там свет! – кричал он. – Это доктор!

Гардемарин выбежал мне навстречу. Все еще мальчишка, он хотел меня обнять, но ему уже хватало мужской выдержки, чтобы взять себя в руки. Я тяжело оперся ему на плечо и спросил:

– Как там остальные?

– Все живы, доктор, – ответил Джек. – Цзя-ин очнулась. Мне столько всего нужно вам рассказать!..

– А мне – тебе.

Пока мы шли к повороту, он взахлеб описывал, как освежеванные люди волнами наступали на них и каждый раз погибали под напором картечи из двенадцатифунтовки и ружейного огня.

– В конце, правда, несколько человек прорвались мимо гаубицы и вступили с нами в рукопашную, – говорил Джек. – Остальные, увидев, что палить из пушки мы больше не можем, тоже ринулись на приступ.

– Тебя не ранили?

– Меня сшибли на землю, и я вдруг ощутил ужасную, нестерпимую боль – гораздо сильнее, чем та, что мучила меня все время, пока мы были на острове. Я уже подумал, что ударился головой и вот-вот умру. А потом так же внезапно все прошло.

– Я ощутил то же самое, когда уничтожил шар. Сначала страшная боль, а потом облегчение.

– Для бескожих все было наоборот, – сказал он. – У нас боль прошла, а они вдруг начали вопить и хвататься за то, что осталось от их лиц.

– Темносвет утратил силу и больше не мог подавлять их чувствительность к боли. Тогда они в полной мере ощутили все те истязания, которым себя подвергли.

– Да, одни умерли на месте, другие убили себя, чтобы прекратить боль. Третьи умоляли нас их добить.

– Жуткое дело, доложу я вам, – сказал сержант Бэнкс, пожимая мне руку; мы с Джеком как раз дошли до поворота. – Но пришлось. С одной стороны, и поделом ублюдкам, а с другой – никому бы такого не пожелал.

Командор Хьюз приветствовал меня кивком. Он дисциплинированно не отходил от гаубицы, хотя, наверное, понимал, что больше никто нападать не будет.

– Все кончено, доктор? – спросил он.

– Ради бога, скажите, что да, – с чувством проговорил сержант Бэнкс.

– Все кончено, – подтвердил я. – Подробности расскажу по пути назад к пинассе.

– Слыхали, мистер Перхем? – сказал Бэнкс. – Можно наконец выбираться из этого чертова тоннеля.

– Кто-нибудь ранен? – спросил я.

– Так, ссадины и царапины, – отмахнулся Бэнкс. – Ничего серьезного. Хотя, признаться, ближе к концу сделалось жарковато.

– Да уж, представляю, – сказал я, глядя на тела, усеивавшие тоннель перед гаубицей. Немало их накопилось и за поворотом, где мы столкнулись с Боггсом и его товарищами.

– Дамочка, когда пришла в себя, тоже парочку подстрелила, – кивнул Бэнкс в сторону Цзя-ин.

Китаянка сидела, привалившись спиной к стене. Голова у нее была неумело перевязана, а на коленях лежал кольт. Я присел рядом, чтобы получше ее осмотреть.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил я.

– Хорошо? – Она хмыкнула. – Моя голова как будто кокосовый орех, который раскололи молотком.

– Головокружение? Тошнота?

– Да в порядке я, в порядке, – отмахнулась она. – Давайте уже выбираться отсюда. Помоги встать.

– Что она говорит? – спросил сержант Бэнкс.

– Предлагает поскорее отсюда уходить, – перевел я.

– Полностью поддерживаю, – сказал он.

Командор Хьюз настоял, чтобы мы вооружились, прежде чем покинуть гору, но нужды в этом не было. Кроме нас, на острове не осталось ни единой живой души.

Когда мы вышли из тоннеля, солнце уже показалось из-за горизонта, и в его свете мы смогли увидеть остров – таким, какой он на самом деле, без иллюзий, которые нам навязывал Темносвет.

И к тому, что предстало нашим глазам, подходило лишь одно слово: смерть.

Не было никакой величественной пирамиды, возведенной для внеземного фараона – только голая гора из черного камня. Вместо буйно разросшихся джунглей – отдельно стоящие деревья без листьев. Их стволы и ветки выбелило солнце, и казалось, что они мертвы уже десятки лет.

В котловине и других частях острова продолжали чадить и тлеть костры, разведенные пиратами и бунтовщиками. Над безжизненным пейзажем тянулась пелена густого дыма – единственное напоминание о пережитом нами кошмаре.

Мы медленно плелись по горному склону, затем мимо ямы, вырытой за века бессчетным числом рук, и наконец вышли на прогалину с обелиском. Конечно же, никакого обелиска там не оказалось – только продолговатый валун, испещренный рисунками и китайскими иероглифами, которые мы с таким трудом пытались расшифровать. Значит, они были настоящие. Похожие на щупальца колонны тоже исчезли; на их месте стояли валуны поменьше, вероятно, принесенные сюда в глубокой древности лавовым потоком.

И повсюду валялись трупы – трупы пиратов, бунтовщиков, освежеванные тела людей непонятной расы. Среди них были не только свежие трупы. Встречались и совсем старые; от некоторых остались только полуистлевшие кости. Каждый клочок острова был усеян мертвецами. Останками несчастных, которых в течение многих тысячелетий Темносвет заманивал сюда, а затем убивал.

Пересекая эту лишенную жизни, выжженную, бесплодную землю, мы по мере сил помогали друг другу. Я и Джек поддерживали Цзя-ин, когда она осторожно перешагивала через камни и человеческие тела. Сержант Бэнкс в одной руке держал ружье, служившее ему костылем, а другой опирался на плечо командора Хьюза.

Когда мы наконец добрались до берега, Цзя-ин остановилась и, щурясь от солнца, посмотрела на небо.

– Меньше, – сказала она по-английски.

Я тоже поднял голову и понял, что она говорит о расплывчатом силуэте в небе – той самой комете, которая оказалась жутким чудовищем, замучившим и убившим так много людей. О Темносвете. И он действительно как будто уменьшился.

– Неужели все правда кончилось? – спросил Джек.

– Давайте сначала уберемся из этой дьявольской клоаки, а потом уже будем мозги клепать, – сказал сержант Бэнкс. – Я больше ни минуты здесь не выдержу.

– Верно подмечено, мистер Бэнкс, – улыбнулся я.

Впрочем, как бы нам ни хотелось поскорее покинуть остров, раны и усталость спешить не позволяли. Мы довольно долго спускали пинассу на воду, а потом еще дольше покидали бухту, лавируя между плавающими телами и остатками судов.

Когда мы наконец отошли на достаточное расстояние, чтобы можно было ставить паруса, солнце уже садилось. Пока еще было светло, я осмотрел раны своих спутников, убедился, что в них нет грязи, и поменял повязки.

Я уговаривал Цзя-ин поспать, но она, невзирая на явную усталость, отказывалась.

– Я буду просто лежать и смотреть на звезды, пока не увижу, что демона точно больше нет.

Приковылял сержант Бэнкс с одеялом в руках и протянул его девушке.

– Вот, мисс, возьмите. Ночью бывает холодно, особенно когда ветер.

Поймав мой взгляд, он пожал плечами.

– А что? Я чисто из христианского сострадания, сэр.

– Конечно из христианского, мистер Бэнкс, – усмехнулся я.

Я не стал напоминать ему, что всего несколько дней назад мне пришлось буквально удерживать его, чтобы он не заколол Цзя-ин штыком. Сержант выбрал себе место, где не дует, и скоро заснул, сотрясая всю лодку своим храпом.

На борту нашлись медицинские принадлежности, и я смог должным образом осмотреть голову Цзя-ин. Боггс здорово огрел ее пистолетом, а травмы черепа, как мы выяснили, – это не шутки.

– Признаков перелома нет, – заключил я.

– Верится с трудом, – с легким стоном произнесла китаянка. – Этот Боггс был силен как бык.

– Ты очень храбро на него бросилась.

– Угу. А у нас есть опиум?

Я недоуменно вскинул бровь.

– Нет, Птичий Клюв, не затем, чтобы курить, – она закатила глаза, – а чтобы выбросить за борт. Больше никогда к этой дряни не притронусь.

– Я тоже. Уж лучше жить в реальном мире.

– Я тут кое-что припрятала под скамейкой. Когда мы бежали с корабля.

Я заглянул туда, и к горлу подступил комок.

– Моя скрипка.

– Вы все побежали хватать оружие, – сказала она. – А я подумала: раз нам придется сидеть в этой лодке, то с музыкой будет не так скучно.

– Цзя-ин... и как ты только догадалась.

– Ты ведь сыграешь?

– Попозже.

Я сидел с китаянкой, пока усталость не взяла верх и она не уснула, после чего помог командору Хьюзу закрепить оставшиеся снасти.

– По моим расчетам, исходя из последнего курса «Чарджера», – сказал командор, – нам предположительно нужно идти на запад до материка, а затем вдоль береговой линии в Гонконг.

– Сколько у нас это займет?

– Думаю, пять дней. Припасов хватит.

Он посмотрел на пинассу и горстку выживших с «Чарджера». Был новехонький пароходофрегат с несколькими сотнями человек экипажа – и вот все, что от него осталось.

– Что мы доложим адмиралтейству? – спросил командор.

– Как что? Правду, конечно, – ответил я. – Мы столкнулись с чудовищем, обитающим среди звезд, и оно с помощью сверхъестественных сил ввергло экипаж в безумие.

– Сомневаюсь, что командование примет такое объяснение.

– Я пошутил, командор.

– Да, доктор, я понял. Хорошая шутка. Однако вопрос о том, что рассказывать, остается.

Старина Хьюз был в своем репертуаре.

– Например, можно сообщить, – предложил я, – что ядовитые испарения от вулкана вызвали у людей галлюцинации и привели к скоропостижной кончине.

– Вот такой вариант подойдет.

– А с ней что будет? – спросил я.

– С Цзя-ин?

– Да. Вы намерены отдать ее под суд и повесить за пиратство?

– Нет, доктор. Насколько мне известно, мы вызволили из плена штатское лицо, которое затем действовало в интересах Королевского флота и оказало посильную помощь экипажу «Чарджера» в беде.

– Стало быть, вы готовы солгать? – спросил я.

– Это не ложь, а интерпретация фактов.

Я не сдержал улыбки.

– Вы не перестаете меня удивлять, командор.

– Я непростая личность, – сказал он и на этот раз улыбнулся сам.

К ночи остров совсем скрылся из виду. Все, кроме нас с Джеком, заснули, а мы сидели на корме пинассы и разглядывали небо. Темносвет уменьшился до светлой точки и ничем не отличался от других звезд.

– Его уже едва видно, – сказал Джек.

– Он ушел, – сказал я. – Будет творить свои злодейства где-нибудь еще.

Юный гардемарин притих; я видел, что ему по-прежнему беспокойно.

– Что тебя тревожит?

– А вдруг ничего не кончилось? Вдруг иллюзии не исчезли, и все это сейчас нереально?

– Реально или нереально – не имеет значения, Джек. Ты разве еще не понял?

– То есть как не имеет?

– Если вдуматься, то мы и так живем в иллюзорном мире. Реальность – это лишь то, как мы себе объясняем происходящее с нами.

– В каком смысле? – не понял он.

– Сознание – наш спутник и рассказчик, – начал объяснять я. – Из потока ощущений, которые воспринимает наше тело, из кучи спутанных, разрозненных сигналов оно пытается составить логичную, непротиворечивую картину. Задача этого рассказчика, Джек, – поведать нам, кто мы есть, кем мы были и кем должны стать. Он повторяет нам этот рассказ снова и снова, пока не начинает казаться, что иного объяснения быть просто не может. Тогда мы перестаем обращать внимание на любые другие варианты бытия, не в силах вырваться за пределы укоренившегося объяснения.

Однако мы не обязаны вечно томиться в заточении. В нашей власти покинуть колею, проложенную прошлым, заново определить настоящее и смысл своего существования. И в том оперном зале я осознал, что совершенно не важно, решили мы это в реальности или в иллюзии, которую породил чей-то разум.

Я посмотрел на юношу.

– Возможно, мы просто-напросто марионетки в грезах древних богов, пляшущие им на забаву. А возможно, и нет. В конечном счете это не имеет значения. Важно лишь то, что́ движет нашим существованием, в каком бы мире мы ни оказались.

Выслушав меня, Джек молча уставился на свою культю. Я потрепал его по плечу и приобнял.

– Юному сознанию непросто это осмыслить. Да и пожилому, в общем-то, тоже. Так что расслабься. Главное – помни: все хорошо.

– Пока что. Но он ведь может вернуться. Ну, Темносвет.

– Да, может, – сказал я. – Он говорил, что является сюда раз в несколько сотен лет. Однако мы с тобой его уже вряд ли застанем. Спи спокойно.

Теперь бодрствовал только я один. Я сидел на корме пинассы и правил рулем. От Темносвета не осталось и следа, даже крошечная точка в небе исчезла.

Я коснулся футляра со скрипкой; пальцы ощутили знакомую твердость и гладкость. Это успокаивало.

Джек спрашивал: что, если все это нереально? Что, если футляр со скрипкой вовсе не такой, как мне сообщают несовершенные нервные окончания в моих пальцах?

Наверное, не стоит слишком об этом задумываться. Человеческое сознание ограниченно, и выходить за его рамки порой опасно. Разъяв реальность на части, можно ненароком поверить, будто никакой реальности нет и в помине.

Мы лишь заводные куклы из мяса, говорил Уэст, и после всего увиденного мне трудно с этим не согласиться. Однако американец ошибся, сочтя, что знание о внутреннем устройстве человека принижает его величие как вида.

Когда ребенок впервые видит напольные часы, они кажутся ему волшебными. Потом ребенок вырастает и узнает, что на самом деле ими управляет механизм, но ему в голову не приходит презирать часы. Напротив, перестав воспринимать их как магию, он начинает ценить их сложное устройство и тонкую работу.

Признаться, я тоже испытал разочарование, не найдя внутри человека ничего особенного. Однако теперь я на все смотрю по-новому, даже на несовершенства. Да, возможности человека небезграничны, но от этого они не становятся менее удивительными.

Несовершенные, постоянно нуждающиеся в пище и сне, страдающие множеством других недостатков, мы тем не менее способны творить великие дела, когда думаем не только о сиюминутных потребностях и мелочных интересах.

Как ни странно, именно иллюзии Темносвета открыли мне смысл моей жизни. Именно его пытки показали, ради чего я существую. Ради других людей, таких же ограниченных и сомневающихся, как и я, ищущих свой путь в суровом мире. Их благополучие и есть моя цель, и для ее достижения я готов на любые жертвы.

«Каким бы мир ни был на самом деле, вместе мы сможем выстоять против него», – так сказал я Джеку в вороньем гнезде.

Сознание, этот ненадежный рассказчик, что объясняет реальность вокруг нас, вполне может оказаться просто иллюзией, но его голос – единственная мелодия, что сопровождает нас сквозь пустоту. А то, как мы живем свою жизнь, – это песня, в которой заключена самая суть нашего бытия. И отныне моя песня для пустоты будет полна надежды и веры, она будет воспевать человека, и призраки прошлого больше не будут ее сковывать.

С этими мыслями я направил пинассу в безмолвные темные просторы, наканифолил смычок и начал играть.

Послесловие

Благодарю тебя, дорогой читатель, за то, что решил приобщиться к плодам моего воображения. Надеюсь, это времяпрепровождение было приятным.

Если произведение тебе понравилось, то его можно поддержать – лучше всего, оставив отзыв на каком-нибудь профильном сайте.

Всякий отзыв, пускай даже из пары предложений, служит отличным подспорьем для читателей, выбирающих книгу незнакомого им автора. Я стараюсь следить за комментариями к своему творчеству и всегда за них благодарен.

Также приглашаю на свой сайт: www.andrewpiazza.com.

Там у меня собрана ознакомительная подборка рассказов для тех, кто подпишется на мою почтовую рассылку. Еще на сайте можно узнать о скидках и особых предложениях, а также увидеть анонсы свежих книг и прочие хорошие новости.

Помни, что я ценю любую поддержку. Тянуть на своих плечах писательскую карьеру – занятие непростое, и без верных читателей вроде тебя мне не обойтись.

* * *

А теперь немного влезем в анатомию произведения и вслед за доктором Пирсом, рассказчиком «Песни для пустоты», попробуем не разочароваться, увидев, как оно устроено. Я искренне надеюсь, что понимание механизма, лежащего в его основе, не испортит вам впечатление, а наоборот, поможет взглянуть на историю с новой, неожиданной стороны.

Замысел «Песни» родился из желания написать роман в антураже эпохи Опиумных войн и крутившегося в моей голове образа чудовища, который в итоге стал Темносветом. Меня зацепила идея о внеземном существе, обитающем в космическом пространстве и способном с легкостью уничтожить человечество, если бы нашу планету не защищало магнитное поле.

Сам факт существования такого защитного барьера, образованного благодаря системе токов, которые возникают от вращения в жидком железном ядре Земли, многие годы будоражил мой ум. Что примечательно, мало кто в принципе задумывается о наличии магнитного поля, хотя без него смертоносные космические силы в два счета истребили бы всю жизнь на планете. Это ли не идеальное воплощение страхов, составляющих суть «космического ужаса» – ужаса перед бескрайней и безразличной Вселенной, в которой ты всего лишь песчинка?

Антураж для романа я почерпнул из множест-ва книг об Опиумных войнах. Я фанат истории во всех ее проявлениях, а эта цепочка малоизвестных конфликтов привлекла мое внимание своей необычностью. Опиумные войны необычны во всем: начиная с политических и общественных сил, которые в итоге привели к столкновению между Британией и Китаем, и заканчивая переменчивой природой конфликта, когда стороны то ссорились, то мирились, то ссорились снова, и самим ходом сражений.

Перед чем я никогда не мог устоять, так это перед историей «странного».

А затем я взял чудовищного противника и антураж и добавил в смесь свои размышления по поводу природы личности и сознания, что тоже прекрасно сочетается с атмосферой космического ужаса. Ведь если задуматься, что́ мы как люди из себя представляем на самом деле?

Если вам в жизни не хватает жути, попробуйте изучить аномалии, которые происходят в мозгу, пораженном инфекцией или травмой. Даже благонамеренное вмешательство типа каллозотомии – разрезания мозолистого тела (это своего рода мостик, посредством которого сообщаются правое и левое полушария мозга), применяемого для лечения эпилепсии, – порой приводит к весьма пугающим отклонениям. Исследования, проведенные с людьми, подвергшимися такой процедуре, показывают, что у них в голове независимо существуют два сознания.

Или возьмите результаты опытов с фМРТ, из которых следует, что любое решение мы принимаем совершенно неосознанно, а мозг уже задним числом придумывает объяснение тому, как мы к этому решению пришли.

А сколько зафиксировано случаев, когда из-за повреждения префронтальной коры у человека внезапно в корне меняется личность. Как недоумевает юный Джек Перхем: если всего один удар по голове способен превратить нас в другого человека, то кто мы такие на самом деле?

Эти научные факты крайне трудно примирить с древнейшими представлениями о бессмертной и неприкосновенной душе, живущей внутри нас. А ведь именно с этой проблемой столкнулись люди середины девятнадцатого века, когда Просвещение способствовало стремительному научному прогрессу, а религия все больше отходила на второй план. Дарвин представил подробное объяснение механизма, который привел к появлению разнообразия видов на Земле, исключив необходимость сверхъестественного Творения. Чуть позже Ницше заявит, что «Бог мертв»: в эти слова он облек вакуум, образовавшийся переходом от веры в доброго рождественского деда к теории общественного договора.

Мы до сих пор осмысливаем эту смену парадигмы и ее последствия, хотя в какой-то мере все же смирились. С другой стороны, философия так и не заполнила пространство, которое прежде занимала религия. Перед нами по-прежнему маячит опасность скатиться к нигилистическим представлениям, будто человек есть не более чем много возомнивший о себе мясной компьютер. И если так, говорит Уэст в тронном зале, то почему нельзя убивать, красть и творить прочие непотребства? Почему нет, раз уж мы все равно что неигровые персонажи в видеоигре – болванчики, действующие согласно заложенной в нас программе?

Многие избегают этих дилемм, просто-напросто стараясь не заглядывать в бездну. Но чтобы по-настоящему погрузиться в космический ужас, нужно смотреть в нее во все глаза.

Вот на таком фундаменте странного и необъяснимого я надеялся построить увлекательное и интересное повествование. Раз плюнуть, верно?

Кто-то однажды сказал, что писать книгу – это как ехать на машине с единственной фарой по темной проселочной дороге сквозь туман. Похоже на правду. Мне еще иногда кажется, что это как собирать пазл, не имея перед глазами коробки с конечной картинкой. И вот ты сидишь, пробуешь приладить одну детальку, потом другую; постепенно у тебя возникают разрозненные клочки, а из них – фрагменты побольше, затем еще побольше, пока наконец не появляется представление, как же, черт побери, должен выглядеть итоговый результат.

Как бы то ни было, одолеть эту книгу оказалось в разы труднее, чем я ожидал. Так, по сравнению с эпохой Второй мировой войны, когда происходит действие моего романа One Last Gasp («Последний вздох»), информации о жизни на британском военном корабле в Южно-Китайском море времен Опиумных войн крайне мало. Большая часть источников касается политической подоплеки конфликта и стратегического расклада сил, а описания быта простых моряков, участвовавших в битвах, очень скудны. Тем не менее мне удалось раздобыть кое-какие документальные источники вроде Hurrah for the Life of a Sailor! («Да здравствует жизнь морская!») адмирала Уильяма Роберта Кеннеди, начавшего свою карьеру мичманом во Вторую опиумную войну. Также мне очень помогли усилия реконструкторов и специалистов-историков с различных каналов, благодаря которым я много узнал об особенностях огнестрельного и холодного оружия того периода.

А затем случился Великий Ноутбучный Крах 2020 года. Прямо на Новый год я потерял уже написанную первую половину романа. Целых два месяца я не мог продолжать работу, занимаясь восстановлением данных. К счастью, это удалось, и необходимость делать с горя харакири отпала.

Медленно, но верно я подбирал детальку за деталькой своего пазла и все лучше понимал, какую историю хочу рассказать. Для меня это многоступенчатый процесс; я примеряю разные идеи и ходы, чтобы понять, какие из них способствуют развитию сюжета, а какие, наоборот, стопорят его.

Одна из таких идей, например, заключалась в том, что Темносвет заставлял порабощенных им людей возводить на вершине горы сооружение наподобие Стоунхенджа: особое расположение камней каким-то образом увеличит его мощь. Но здесь возникал целый ряд проблем, в частности, с тем, как именно героям предстоит одолеть Темносвета в конце. А самое главное, этот ход попросту не сочетался со всей остальной историей.

Мне также приходило в голову завершить роман в лондонской психиатрической лечебнице, откуда доктор Пирс сбегал бы с Джеком, спасая его из лап очередного «Боггса». Эти спасения имели бы много параллелей, чтобы читатель в итоге так и не понял, происходит все на самом деле или это бесконечный кошмар, в который героев поместил Темносвет. Однако концовка выходила чересчур сложной и запутанной, не говоря уже о том, что банально скучной и неинтересной.

Наконец, эти и ряд других идей не позволяли мне порассуждать на те вопросы, на которые я хотел порассуждать. В чем природа сознания и личности? Можно ли впасть в зависимость не только от наркотиков, но и от прошлого? Возможно ли, что наше представление о себе – это лишь неспособность отречься от истории, которую для нас сочинило наше сознание?

Где-то на середине черновика меня вдруг осенило, почему роман должен быть написан от первого лица, а протагонистом и рассказчиком должен быть доктор Пирс. Я всегда поражался тому, как это работает. Ты интуитивно выбираешь путь, следуешь по нему какое-то время, и только потом понимаешь, зачем ты, собственно, его выбрал. Вот уж действительно, решения принимаются подсознательно, а сознание затем додумывает объяснения и оправдания.

Понаблюдав за поступками Темносвета в средней части романа, я понял, что это чудовище сродни наркоману и что именно наркоманское поведение станет причиной его поражения, а доктор же выйдет победителем как раз потому, что раскроет зависимость Темносвета и заодно преодолеет собственную.

И поскольку стихия Темносвета – ложь и иллюзии, мне хотелось, чтобы доктор одержал окончательную победу, разглядев за завесой лжи истину, пусть и ограниченную.

Надеюсь, из этого рассказа стало понятнее, как и откуда появилась «Песня для пустоты». По крайней мере, я сам думаю, что все было так. Ведь не исключено, что это объяснение мне внушил ненадежный рассказчик в лице моего сознания, пытающегося осмыслить, как я пришел к этой истории.

Кстати, откуда взялось название? Оно родилось у меня, когда я однажды размышлял о том, как назову свое полное собрание сочинений – уже написанных и которые еще будут написаны. Собственно, это и станет моей «песней для пустоты». В конце концов, любое искусство – как и сама жизнь – это личное высказывание, обращенное к безразличной Вселенной в надежде, что вопреки всему оно наткнется там на кого-то, кто услышит в нем нечто свое. И я искренне надеюсь, что моя песня затронула хоть какие-то крохотные струны вашей души.

Ну, а сейчас, думаю, книгу пора отложить – и отправиться исполнять собственную песню.

Примечания

Китайская станция – самостоятельное командование в составе Королевского военно-морского флота, образованное в середине XIX в. Имело базы в Сингапуре и Гонконге и защищало интересы Великобритании в прибрежных водах Китая и Голландской Ост-Индии, на судоходных реках и в западной части Тихого океана. (Здесь и далее – прим. пер.)

Блэкбёрдер (англ. охотник за черными птицами) – так именовали белых работорговцев, вывозивших жителей тихоокеанских островов (тех самых black birds) для работы на плантациях в европейских колониях.

Вильгельм Крамер (1801–1875) – немецкий специалист по ушным болезням, заложивший научные основы отологии. Изобрел и активно применял ушное зеркало в диагностике, из-за чего инструмент носил его имя.

Дао-Гуан – девиз правления (по существу, тронное имя) Айсиньгьоро Мяньнина, седьмого императора из династии Цин. Дословно переводится как «сияющий путь».

Баталёр – корабельная унтер-офицерская должность заведующего приемом и выдачей провизии, амуниции, вина и других припасов.

Ахтерлюк – люк на палубе судна, позади грот-мачты, ведущий в кормовой трюм, а также погреб для хранения провизии и вина.

Пак-чой – в переводе с кантонского «белый овощ», китайская черешковая капуста.

Пейотль – название североамериканского кактуса, чей сок содержит психоделическое вещество мескалин, и напиток, изготавливаемый из него.

Уильям Конгрив – младший (1772–1828) – английский изобретатель, основоположник ракетостроения. Опираясь на опыт отца, познакомившегося с ракетами в Индии, создал первый фабричный образец ракетного оружия, состоявший на вооружении британской армии, а впоследствии и армий других стран, в первой половине XIX века.

Эндрю ПьяццаПесня для пустоты

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Послесловие

* * *

Примечания

Эндрю Пьяцца
Песня для пустоты