Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров

(Сборник)

© Рау А., Щучкина А., Блэк А., Хантаев Б., Эссес Д., Липницкая Е., Михалёва Е., Орлова В., Токарева М., Токарева О., Дехнель О., Альв Р., Гран С., Соломонова С., Кан Э., Макс Ю., Вуд Я., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

Корона дракона

Дария Эссес

Пушистые хлопья снега медленно падали с неба, окутывая королевство Эльдора белоснежным покрывалом, когда я пересекала шумную площадь и пробиралась во дворец – в хранилище короля Легиона.

Мое сердце гулко стучало в груди от волнения и страха. Наверное, любой другой фейри осуществил бы похищение ночью, когда все спят, но я решила поступить иначе: днем никого не волновали спрятанные во дворце артефакты, а особенно когда вокруг царила праздничная атмосфера.

Эльдора отмечала пятилетнюю победу над врагом, что когда-то пытался превратить ее в руины.

Так гласили легенды.

Однако я им не верила.

Похищение – опасное дело, но золотая корона, сверкающая в тусклом свете хранилища, манила меня так же, как звезды на ночном небе. Я не могла устоять перед искушением, поэтому быстро схватила ее, думая лишь о том, как много монет выручу за ее продажу.

Куплю себе корабль и уплыву из Эльдоры. Подальше от безумного короля, что изо дня в день лишал нас, прекрасный народ фейри, наших душ. Вот уже сотню лет мы жили, как запертые в клетку птицы. Легион искоренил магию, его гвардейцы жестоко избивали любого, кто говорил слово против правителя, а некогда процветающее королевство стало тенью, поэтому я так отчаянно желала сбежать отсюда.

Однако как только мои пальцы коснулись холодного металла, над головой пронеслись всполохи магии. Королевская стража, почувствовавшая проникновение в хранилище, бросилась по моему следу.

– Черт возьми! – прошипела я, засунув корону во внутренний карман плаща, и выбежала в широкий коридор.

Вдруг за спиной раздался крик гвардейца. Я тут же ускорилась и помчалась к потайному выходу в другом конце дворца, почти не касаясь пола, как скользящая в ночи тень. Вот вам и преимущество быть воровкой, которая дышала только благодаря тому, что грабила половину Эльдоры.

Однако путь к потайному выходу был отрезан отрядом гвардейцев. Выбежав наугад на балкон второго этажа, я на мгновение остановилась, чтобы перевести дыхание. Глаза округлились, когда взгляду предстала ужасающая картина, раскинувшаяся внизу.

Зимний лес.

Меня предупреждали о нем. Горожане говорили не приближаться к этим территориям, потому что там жило страшное огнедышащее существо и наш враг – дракон, который чуть не уничтожил Эльдору пять лет назад. Битва закончилась победой Легиона, поэтому он сковал дракона магией и заточил в Зимнем лесу. Собственно, именно сегодня мы праздновали это важное событие.

Нет, туда мы не пойдем.

– Стой! Стой, я сказал!

Кажется, все-таки пойдем.

Пришлось прыгать со второго этажа. Смерть преследовала меня на протяжении многих лет, но я никогда не чувствовала, что мое сердце вот-вот остановится. Сейчас же, зашипев от удара и ринувшись сломя голову в сторону Зимнего леса, я на самом деле балансировала на грани жизни и смерти.

С каждым шагом в глубь чащи тени вокруг сгущались, а мои вытянутые уши улавливали любой шорох. Я пыталась сохранять спокойствие, которому меня учили двадцать лет, но сердце в груди колотилось так сильно, что могло пробить ребра.

Тяжело сглотнув, провела языком по клыкам и продолжила бежать куда глаза глядят. Я не знала, что убьет меня быстрее – фейри, пытающиеся забрать мой последний шанс на спасение, или отвратительная погода. Тонкие кожаные штаны и туника не спасали от холода, пробирающего до самых костей.

Черт возьми, нужно было остаться в спальне красивого гвардейца, которого я подцепила вчера вечером!

– Малышка Каланта, – раздался позади тягучий, мерзкий голос, заставивший меня на короткое мгновение вздрогнуть. Они знали, что это я. – Мы все равно тебя поймаем, принцесса. Не стоит тратить силы на бездумное похищение, когда ты понадобишься нам для чего-то более... приятного.

Ублюдок.

Все, кто работал на короля, были чертовыми ублюдками.

Дыши, Каланта. Главное – не дать им забрать корону.

Вдруг нога подвернулась, и я с тихим криком упала в овраг, взметнув ввысь недавно выпавший снег. Маленькой девочке внутри меня хотелось закричать, позвать на помощь отца или мать, но я знала, что никто меня не услышит. Как, наверное, никто не слышал меня на протяжении двадцати лет. Поэтому сейчас я воздвигла вокруг себя стены и сменила страх на ярость.

Вот она – участь быть незаконнорожденным ребенком короля, которого собственный отец считал лишь бельмом на глазу.

В эту секунду я возненавидела и его, и мать, и весь королевский двор за то, что именно мне выпала участь стать нежеланной дочерью. Именно мне нужно было подвергать свою жизнь опасности из-за какого-то куска золота, что дарил единственную возможность покинуть Эльдору.

А я даже не знала, как украденный кусок золота, ради всего святого, работает.

Это их вина. Их вина, что сейчас я могла погибнуть.

Внезапно со стороны, где я стояла до падения, раздались мужские голоса. Я быстро поднялась с земли, но где-то поблизости послышались тяжелые шаги.

Они...

Спустя минут двадцать мне удалось, наконец-то, выбраться на просторную поляну. Вокруг стояла тишина – вроде бы получилось оторваться. Я поежилась и плотнее запахнула полы плаща, после чего огляделась, всматриваясь в сумрачный лес.

Ветви деревьев, скрученные, подобные костлявым рукам, скрипели от порывов завывающего ветра. Шорохи из темных уголков прерывали тягостную тишину, заставляя сердце замирать от волнения. Казалось, лес был полон невидимых глаз, следящих за каждым моим шагом.

Сделав небольшую остановку, я глубоко вдохнула.

– Попалась, сука.

Из горла вырвалось рычание, когда сзади на меня навалилось огромное тело. Мужчина тут же скрутил мои запястья и прижал лицом к земле, однако мне удалось перевернуться на спину и пнуть его в живот. В лицо прилетел кулак, а из легких будто выбили весь воздух. Стало так чертовски больно, что из глаз брызнули слезы.

– Где корона? – прорычал он. – Отвечай!

– У меня ничего нет!

Тяжелая ладонь хлестнула меня по щеке, затем проникла под плащ. К горлу подкатила тошнота, когда мужчина начал трогать, трогать, трогать меня, скользя по телу похотливым взглядом.

Его рука нашарила внутренний карман плаща.

Нет.

Я начала яростно вырываться, но по сравнению с ним была слишком слаба. За поясом покоился нож, однако до него еще нужно было дотянуться. Боги, я не хотела умирать. Была готова даже сходить в церковь, чтобы замолить грех воровства, только бы не умирать.

Сбоку что-то хрустнуло. Мужчина на секунду отвлекся, поэтому, освободив одну руку, я ударила его кулаком по лицу. Но он лишь оскалился и крепко сжал мою шею.

– За тебя нам дадут гору золота, – с воодушевлением проговорил он. – Корона – это хорошо, но дочь короля... Мы знаем про тебя, Каланта. Не такая уж ты и скрытная, как думаешь. Покрасила золотые волосы в каштановый? Спрятала королевскую метку? Слишком просто, принцесса.

Знали. Они знали, что я его дочь.

Это убьет меня.

Когда я, зажмурившись, смирилась с судьбой и приготовилась к тому, что сейчас все закончится, над головой раздалось яростное рычание.

Я распахнула глаза.

Дракон.

Верхушки деревьев вспыхнули от столпа огня, когда огромная тень заслонила зимнее солнце. Дракон опустился ниже, выпустив поток нещадного пламени, которое могло спалить весь мир. Огненные языки, как живые существа, метались по земле, оставляя после себя лишь густое облако дыма.

Сознание стало медленно мутнеть то ли от страха, то ли от боли. Единственное, что я увидела, – желтые глаза. Желтые змеиные глаза и черная чешуя. Тогда все это показалось мне спасением.

Но так ли это?

* * *

Моргнув, я осторожно открыла глаза. Поднялась на локтях и, осмотревшись, поняла, что нахожусь в замке, построенном из черного камня. За окнами простиралась окутанная снегом долина. Ощущение, словно я очутилась в одной из сказок, что мама читала мне перед сном много лет назад – до того как ее убил отец. Потому что она родила меня.

Вдруг в дверном проеме появился незнакомый мужчина.

– Мы можем попросить это человеческое отродье освободить мою спальню?

Что?

– Дарион, как некультурно! – Мимо него пронеслась миниатюрная светловолосая девушка с заостренными ушами, которая тут же стала надо мной хлопотать. Фейри.

Но у незнакомца я не заметила характерных для маленького народца черт внешности. Кем он был?

– Не обращай на него внимания, Каланта, – махнула рукой фейри. – Он уже старый, поэтому такой занудный. Лучше расскажи, как тебе удалось проникнуть в Зимний лес? Он же окружен охранными чарами Легиона!

– Помедленнее, – вновь раздался грубый голос, и тогда, переведя взгляд на мужчину, я кое-что осознала.

Он – тот самый дракон, который спас меня в Зимнем лесу.

Я заметила переливающуюся на его шее чешую, что сверкала, словно звезды на ночном небе. На вид я бы дала ему не больше двадцати пяти лет. Темно-каштановые волосы падали на желтые глаза, которые светились мудростью и... ну, наверное, пренебрежением. Или открытой ненавистью.

Гостеприимства ему не занимать.

– Почему ты спас меня? – спросила я, настороженно прищурившись. – И где... где корона?

Дарион подошел ближе, а фейри, что кружилась вокруг и окутывала меня какой-то целительной магией, мигом выбежала из комнаты. Меня охватило беспокойство, когда я осталась наедине с ним.

Тем, кто пытался уничтожить Эльдору пять лет назад.

– Я знаю, кто ты такая, Каланта. И не нужно мне лгать, – сразу же прервал меня Дарион, когда я открыла рот, чтобы притвориться глупой девчонкой, по случайности заблудившейся в лесу. – Ты дочь Легиона, не так ли?

Я нехотя кивнула. Мужчина долго рассматривал меня, отчего мне стало некомфортно.

– Не буду ходить вокруг да около. На артефакт, который ты украла, наложены сдерживающие чары. Легион заточил в него мою силу, которая может свергнуть его с престола, и только фейри королевской крови способен снять заклятье.

Я нахмурилась, улавливая суть его слов.

– Почему я должна помогать тебе?

– Потому что ты тоже хочешь справедливости. И свободы. Если ты поможешь мне снять чары, я помогу тебе сбежать. Эльдора даже не вспомнит о Каланте Коллуэй, незаконнорожденной дочери короля.

Мысли о помощи дракону казались опасными, но в то же время я понимала, что в одиночку мне не сбежать из королевства. Особенно сейчас, когда на меня открыли охоту.

– Это правда, что пять лет назад ты пытался уничтожить Эльдору? – проницательно спросила я. А что? Терять мне было уже нечего.

Дарион приподнял уголок губ.

– А ты как думаешь?

– Ложь.

– Верно. Король выставил дело так, что я стал злодеем, а он – героем, хотя все было наоборот. Я пытался спасти Эльдору от его гнета, но он воспользовался короной и заточил в нее часть моих сил. Поэтому мне нужно вернуть магию, чтобы покончить с Легионом раз и навсегда.

Я почувствовала, как внутри меня загорается искра надежды и решимости. Возможно, это и есть тот самый шанс, который я так долго искала.

– Хорошо, – сказала я, поднимаясь с кровати и посмотрев в желтые глаза Дариона. – Я помогу тебе. Но после того как мы свергнем отца, ты дашь мне уйти. Без вопросов. Без предложений. Все забудут меня, словно меня никогда не существовало.

Он тихо хмыкнул, и в его глазах сверкнула искра одобрения.

– Никто не вспомнит, кто такая Каланта Коллуэй.

Я знала, что это решение изменит мою судьбу навсегда.

* * *

Дарион объяснил, что для возвращения его магии нам нужно будет найти три кристалла, которые Легион изъял из его короны, спрятал в Зимнем лесу и окутал защитными заклинаниями.

Я прыгала с ноги на ногу на опушке, выдыхая воздух на окоченевшие ладони, чтобы не скончаться от холода. Дарион фыркал и закатывал глаза, но все же отдал мне свой теплый плащ, сказав, что не чувствует стужи.

Верила ли я ему? Конечно нет.

– Итак, где находится первый кристалл? – спросила, испытывая легкое волнение.

– В сердце леса – в святилище древних духов Эльдоры.

Мы двинулись по узкой тропе и через час, день, а может, и месяц добрались до поляны, где высилось святилище, перед которым располагался постамент. В его центре находился изумрудный камень, излучающий мягкое свечение. Я подошла ближе и увидела, что на нем выгравированы древние руны.

– Что мне нужно сделать? – нахмурилась, чувствуя волны силы, что пульсировали и проникали в самое сердце.

Хотя я уже поняла: мне надо пройти испытание.

Вдруг, как по команде, из камня вырвался поток света, и передо мной возникло видение – образ короля Легиона, окруженного тьмой. Отец презрительно смеялся, и на короткое мгновение, увидев его исполненный гнева взгляд, я сжалась. Словно опять стала маленькой девочкой, которую никто никогда не принимал.

– Думаешь, сможешь меня остановить? – выплюнул он со всей ненавистью, от которой даже Дарион сузил глаза. – Ты ничто, Каланта. Я не люблю тебя и никогда не любил. Когда решу, что ты больше мне не нужна, избавлюсь от тебя. Твоя храбрость и мечты о свободе никогда не станут реальностью.

Он продолжал плеваться в меня едкими, злыми, уродливыми словами, и перед глазами вспыхивали сцены из моего детства. Как мама пыталась прокормить нас, пока мы жили в небольшом сарае. Как меня нашли и избили дворовые мальчишки, потому что знали, кто я такая.

Как маму забрали – навсегда.

Однако несмотря на ужас, что я заново переживала, и слезы, стекающие по замерзшим щекам, мне удалось посмотреть в глаза отцу и произнести:

– Я прощаю тебя.

Конечно, это далось мне с трудом, но я знала, что испытание задумано не просто так. Артефакт должен увидеть мои чистые помыслы, а не злость и коварство, которыми отличался народ фейри.

Свет вокруг вспыхнул – и образ короля исчез.

– Мы сделали это, – выдохнула я, прикасаясь к кристаллу.

– Ты сделала это. – Дарион посмотрел на меня с гордостью, которая заставила грудь сжаться.

Черт возьми, что за реакция?

– Не будем останавливаться. Второе испытание должно быть тяжелее, и до него дольше добираться. Пойдем, пока не стемнело.

Когда мы достигли подножия горы, сам лес будто начал нас приостанавливать. Только сейчас я заметила, насколько он был безжизненным: в воздухе витал запах морозной свежести, смешанный с легким ароматом хвои, но все казалось тусклым и угнетающим. Тени сгущались, а звуки вокруг становились более зловещими.

Вдруг из-за массивных валунов выскочила стая хищных зверей, напоминающих волков, с острыми зубами и алыми глазами, наполненными голодом.

– Я возьму их на себя, а ты постарайся добраться до кристалла, – сказал Дарион, превратившись в дракона.

Я отшатнулась, когда меня окатил поток ветра от взмаха громоздких крыльев.

Он взмыл в воздух, выпуская столп огня. Хищники, привлеченные громоподобным ревом, бросились за драконом. Я воспользовалась моментом и побежала к пещере, где, по слухам, и находился второй кристалл.

Внутри царила полутьма, лишь артефакт испускал едва заметное оранжевое свечение. Я подошла ближе к стене, в которую его вмуровали, как вдруг почувствовала: что-то мешает мне двинуться дальше.

– Охранное заклинание, – пробормотала себе под нос, осмотревшись.

Сделав шаг, я услышала раздавшийся в темноте свист. Внезапно из стен пещеры вырвались острые кинжалы, которые одновременно устремились в мою сторону. Я едва успела увернуться, когда один из них пронесся мимо, чуть не оставив меня без уха.

Думай, думай, думай.

Первое, что мне нужно было сделать, – обмануть магию. Я бросила небольшой камень в самый темный угол пещеры: как я того ожидала, несколько кинжалов мгновенно устремились к источнику звука. Это дало мне пару драгоценных секунд, чтобы продвинуться вперед.

Я продолжала подступать к артефакту, уклоняясь от летящих лезвий, но вскоре заметила, что на стенах появляются новые кристаллы, часть из которых светится ярче остальных.

Либо меня пытались запутать, либо они могли помочь мне пройти испытание.

Я направилась к ближайшему кристаллу, который перемигивался оранжевым цветом. Перехватив в воздухе летящий кинжал, вонзила его в камень. Он вспыхнул, после чего вокруг меня появилась защитная стена. Кинжалы, ринувшиеся в мою сторону, ударялись о невидимую преграду и с гулким стуком падали на каменный пол.

И с каждым разбитым кристаллом я чувствовала, как неведомая сила внутри меня возрастает.

Наконец я достигла самого ценного кристалла, который искала, – того, что раньше принадлежал Дариону. Потянувшись к клубящейся в глубине силе, я вскинула руки и призвала магию. Раньше она спала, а теперь расцветала с каждым пройденным испытанием. В этот момент пещера наполнилась ярким сиянием, и кинжалы, которые все еще пытались меня убить, окончательно испарились.

Дарион ждал меня снаружи. Я бросила ему в руки второй кристалл и откинула с лица каштановые волосы.

– Будешь должен.

Третий артефакт находился во дворце короля Легиона. Нас ждало самое опасное испытание.

Мы с Дарионом пробрались внутрь и вскоре оказались в тронном зале, где король, окруженный стражами, взирал на нас с ненавистью во взгляде.

– Вот мы и встретились, отец, – прошептала я хриплым от эмоций голосом.

– Ты не сможешь меня остановить, – прошипел он, поднимая руку.

В тот же миг Дарион перевоплотился, разнес своим огромным телом половину дворца и выпустил поток огня, который заставил стражей отступить.

Однако битва с Легионом была только моей.

Я воспользовалась моментом и бросилась к королю, ведь последний кристалл, темно-фиолетовый, находился рядом с ним – в его короне, что покоилась на мягкой подушке. Собравшись с силами, выпустила поток сокрушительной магии.

И еще раз, еще раз, еще раз.

Король был силен, но я чувствовала, как его уверенность с каждой секундой ослабевает. Он отразил мою атаку, однако я уже приготовилась к следующему шагу. Прыгнула вбок, уворачиваясь от магических стрел, и метнула в него десяток пылающих кинжалов. Те ударили в Легиона с такой мощью, что он отшатнулся, но быстро восстановил равновесие.

Я знала, что нужно действовать быстро, поэтому стремительно приблизилась к трону, около которого сверкала корона – символ власти, но и моей свободы. Свободы всего народа фейри.

Время словно замедлилось. Легион попытался вызвать защитное заклинание, однако я оказалась быстрее. Резко ударила его силой света в грудь, и он отлетел назад, впечатавшись в трон. Я тут же схватила корону и ощутила, как магия артефакта проникает в меня, наполняя неимоверной энергией.

Вдруг мощный поток света вырвался из короны – и Дарион взревел, выпустив в небо столп огня. К нему начала возвращаться магия. Легион, осознав, что его власть рушится, попытался остановить нас, но было слишком поздно.

– Это конец для тебя, отец, – выдохнула я.

Мы одержали победу – и магия Дариона была полностью восстановлена. Он, теперь свободный от оков, перевоплотился в человека и посмотрел на меня с благодарностью во взгляде.

– Спасибо, Каланта. – И с этими словами он покинул замок вместе со мной.

А на следующее утро никто и не вспомнил, кто такая Каланта Коллуэй, потому что я бесследно исчезла. Как мы и договаривались. Даже несмотря на то, что после этого мое сердце долгие годы тянулось обратно в Зимний лес.

Красный колпак

Анна Щучкина

Воздух в доме, густой и сладкий, пропитался ароматами корицы, имбирного печенья и свежей хвои, словно само Рождество решило укрыться здесь, на окраине Гленвуда, спасаясь от кусачего ветра. Разноцветные огоньки гирлянды, обвившей пушистую ель в углу гостиной, отбрасывали танцующие блики на стены, на потолок, на лица смеющихся детей.

– Мам, смотри! Джейк опять съел звездочку с моего пряничного домика! – звонкий голос малышки Эшли прорвался сквозь рождественские гимны, тихо игравшие из старого радиоприемника.

– Я не ел! Она сама упала! – возмутился восьмилетний Джейк, не подозревающий, что его щека испачкана сахарной пудрой.

Лора заставила себя улыбнуться.

– Джейк, оставь домик сестры в покое. И вытри лицо, маленький воришка. – Она подошла и легонько провела ладонью по щеке сына, смахивая улики.

Этот жест обжег пальцы, напомнив о тепле, которое навсегда покинуло их дом.

Лора отвернулась к окну. Огоньки гирлянды отражались в стекле мириадами крошечных дрожащих искр. Снаружи падал снег – густой, безмолвный, погребающий под собой мир. «Погребающий прошлое», – подумала она с горечью. Если бы это было так просто.

Телефон на кухонном столе тихонько завибрировал. Подруга Сара.

Лора быстро глянула на детей, увлеченно споривших, чья очередь вешать на елку самый блестящий шар, и ответила шепотом:

– Да?.. Да, все нормально... Пытаюсь создать им праздник, ты же знаешь... Нет, тишина. Словно его и не было никогда. И слава богу, наверное... Спасибо, Сара. И тебя с наступающим. – Лора прервала звонок, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Идеальная елка, купленная по акции, гордо возвышалась посреди гостиной и подчеркивала беспорядок вокруг. Стопка неразобранных коробок в углу (вещи Дэна, которые он так и не забрал), плед, небрежно брошенный на диван, легкая пыль на книжной полке. Символы новой жизни, которую Лора строила на обломках старой, пытаясь склеить разбитые части ради Эшли и Джейка.

Но трещины оставались. Они змеились под блестящей поверхностью праздника, тонкие, как паутина, но готовые в любой момент разойтись, обнажая зияющую пустоту. Лора глубоко вздохнула, втягивая пряный воздух, и снова натянула улыбку. Дети не должны видеть эти трещины. Сегодня – нет. Сегодня будет сказка. Даже если сказки – это ложь.

* * *

Номера в «Путеводной звезде» пахли въевшимся табаком, дешевым средством от тараканов и безысходностью. Неоновая вывеска за окном отбрасывала на стены пульсирующие красные блики. Дэн сидел на продавленном матрасе, окруженный бутылками из-под бурбона, как тонущий корабль – обломками. Жидкость жгла глотку, не грела. Холод шел изнутри, из той дыры, что осталась на месте его жизни.

На липком столике лежала горсть смятых фотографий. Глянцевые насмешки. Лора на пикнике, прищурившаяся от смеха. Эшли с двумя косичками, сидящая у Дэна на плечах. Джейк, гордо демонстрирующий первую пойманную рыбу. Дэн смотрел на них, и желчь подступала к горлу. Счастье. Фальшивое, краденое счастье, которое у него отняли. Словно он был лишней деталью в их идеальном мирке.

С улицы доносились приглушенные звуки – где-то играла рождественская мелодия, кто-то весело смеялся. Этот беззаботный шум праздника, который тек мимо окон, как грязная река, вызывал приступы слепой ярости. Они там, празднуют. Радуются его отсутствию.

Дэн сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Его взгляд упал на старый холщовый мешок, лежащий среди прочего скарба. Что-то тускло-красное выглядывало из дыры. Дэн подошел, спотыкаясь, пнул мешок. На грязный ковер вывалился костюм Санта-Клауса – потертый красный плюш, свалявшийся белый мех. Тот самый. Год назад Дэн был в нем богом для своих детей. А теперь...

И тут в разжиженном алкоголем мозгу мелькнула мысль. Уродливая, кривая, но настойчивая. Они ждут Санту? Они получат Санту. Он придет на их праздник. Он и есть их праздник. Он принесет им не подарки, а правду. Боль. Расплату. Он наденет маску веселья, чтобы сорвать их собственные.

Дэн подошел к заляпанному зеркалу над раковиной. Кое-как натянул красные штаны, пахнущие пылью и нафталином. Надел куртку, застегнул пояс с облезлой пряжкой. Приладил бороду, колкую и неприятную. И взглянул себе в глаза.

Из мутного стекла на него смотрел не Дэн Миллер, сломленный разведенный мужчина. На него смотрел кто-то другой. Ряженый кошмар. Губы под искусственными усами растянулись в предвкушающей усмешке. Глаза горели холодным нечеловеческим огнем. Маска приросла. Настоящий праздник вот-вот начнется.

* * *

– Мам, ну когда уже подарки? – Джейк нетерпеливо ерзал под елкой и косился на аккуратные свертки.

Эшли, прижав к себе плюшевого оленя, кивала с серьезным видом. Ожидание звенело в воздухе, смешиваясь с треском поленьев в камине.

Тишину разорвал стук в дверь. Не робкий, не дружеский – настойчивый, требовательный. Лора вздрогнула, сердце ухнуло вниз. Она никого не ждала. Сара уехала к родителям, соседи были на службе в церкви. Тревога ледяной змейкой скользнула по спине.

– Санта! – взвизгнула Эшли, вскакивая на ноги.

Джейк тоже оживился, забыв про подарки.

Лора медленно направилась к двери. Пальцы дрожали. Глубокий вдох. Ради детей.

Лора распахнула дверь, и ветер ворвался в теплый дом, принеся с собой запах мокрого снега и...

На пороге стоял Санта-Клаус. Вернее, его жуткое подобие. Красный костюм был помят, местами заляпан чем-то темным – грязью или... Лора не хотела думать, чем еще. Наряд великоват в плечах, но тесноват в талии. Белая борода сидела плохо, открывая знакомый волевой подбородок. Черты лица исказились, словно отражение в кривом зеркале. И глаза. Боже, его глаза. Лора слишком хорошо знала этот блеск.

– С-санта? – выдохнула Эшли, отступая на шаг за спину Джейка.

– Хо-хо-хо! – громыхнул Дэн. Смех получился сухим, лающим, лишенным всякого веселья. – Не ждали старика? А я вот пришел... проведать свою... семью. – Последнее слово он выплюнул как ругательство.

Холод охватил Лору, сковывая конечности. Но она видела испуг в глазах Джейка, растерянность Эшли. Она не могла показать свой страх.

– Дэн? Что ты... Зачем ты так?

– Это же Санта, мам, – шепнул Джейк, но в его голосе уже не было прежней радости, только недоумение.

– Конечно Санта, милый. – Лора не без труда улыбнулась детям, а потом повернулась к Дэну. – Что ж... раз уж ты здесь... проходи.

Она впустила его, чувствуя, как вместе с ним в дом проникает леденящий ужас. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая путь к отступлению. Праздник только что принял очень, очень плохой оборот.

Дэн прошаркал в гостиную, оставляя на ковре мокрые, грязные следы. Опустился на диван со вздохом, от которого задрожали пружины. Дети замерли у елки, наблюдая за Дэном с опаской. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь треском огня и прерывистым вздохом.

– Ну что, ребятня. – Он попытался изобразить добродушный бас Санты. – Хорошо себя вели в этом году? Слушались... маму? – Его взгляд впился в Лору, тяжелый и маслянистый.

– Да... – неуверенно пролепетала Эшли, прячась за брата.

– Джейк? А ты? Небось опять нахватал плохих оценок? – Дэн хлопнул себя по колену. – Санта все знает! Даже то, что твоя мама... предпочитает проводить Рождество в другой компании.

– Дэн, прекрати, – прошипела Лора.

– Что такое? Не нравится правда? – Он наклонился вперед, его пальцы нервно теребили фальшивую бороду. Затем он резко повернулся к Джейку. – Иди сюда, парень! Дай-ка Санта тебя обнимет!

Он схватил Джейка за плечо, притягивая к себе. Мальчик пискнул.

– Пап... то есть Санта... больно...

Дэн разжал руку, но окинул сына долгим, нечитаемым взглядом, от которого у Лоры все внутри съежилось. Потом он посмотрел на каминную полку, где стояла их любимая фотография – Эшли и Джейк смеются, обнимая щенка, которого Дэн так и не разрешил завести. Рядом – хрупкая фарфоровая балерина в стеклянном колпаке, память о бабушке Лоры.

Дэн поднялся, покачиваясь.

– У вас тут... уютно. – Он провел рукой по полке, задев стеклянный колпак. Балерина полетела на пол и разлетелась на сотни сверкающих осколков. – Ой! – воскликнул Дэн. В глазах мелькнуло злорадное удовлетворение. – Вот же... неуклюжий старик.

– Все, Дэн. Уходи. – Голос Лоры звенел от сдерживаемой ярости и страха. – Праздник окончен. Убирайся.

Дэн медленно повернулся. Маска Санты сползла, обнажая перекошенное злобой лицо.

– Окончен? – прорычал он, уже не пытаясь играть. – Нет, Лора. Он только начинается. Я никуда не уйду. Это мой дом. Мои дети. И мой праздник.

Напряжение в комнате стало почти осязаемым, густым, как предгрозовой воздух. Лора почувствовала, как теряет связь с реальностью. Мерцающие огни гирлянды на елке расфокусировались, превратившись в размытые пятна света, и сквозь треск поленьев в камине прорвался другой звук – детский смех, звонкий и беззаботный.

Другое Рождество. Джейк и Эшли, совсем маленькие, в одинаковых пижамах с оленями, разрывают подарочную упаковку, визжа от восторга. Воздух наполнен запахом хвои и мандаринов. Дэн сидит рядом, его рука лежит на плече Лоры – теплая, надежная. Он улыбается той самой улыбкой, которая когда-то заставила ее влюбиться. Наклоняется, шепчет на ухо: «Счастливого Рождества, дорогая». Его горячее дыхание на ее коже...

Лора вздрогнула. Прикосновение было почти физическим и обожгло ее холодом настоящего. Перед ней стоял не тот Дэн.

Этот был чужим, страшным. Монстром в красном костюме.

– Что уставилась? – прорычал он, делая шаг к ней. – Узнать не можешь? Или вспоминаешь, как вышвырнула меня?

И снова вспышка. Другая.

Дэн сидит за кухонным столом, уронив голову на руки. Это было несколько месяцев назад, после очередного скандала. Его плечи дрожат. Он выглядит потерянным, разбитым.

– Я не знаю, как это исправить, Лора, – шепчет он. – Я чувствую, как все рушится... как я сам рушусь.

В тот момент она почти пожалела его, увидела не агрессора, а сломленного человека. Но обида была сильнее.

Это воспоминание ударило ее с новой силой. Лора видела тогда трещину, его слабость. И не помогла. Оттолкнула. Усугубила. Было ли это началом его падения в бездну, в которой он барахтался сейчас?

Видения накатывали волнами, яркие, навязчивые. Призрачный запах кофе и утренних тостов из прошлого смешивался с потным душком. Тени от огня в камине складывались в знакомые силуэты – их семья, целая, счастливая. Миражи, дразнящие и мучительные.

Но сквозь боль прорастало и другое чувство – яростная, отчаянная решимость. Это – то, что он пытался уничтожить. Это – то, что она должна защитить. Ее дети. Остатки ее мира. Пусть прошлое и стало призраком, но оно напоминало ей, за что стоит бороться насмерть. Она смотрела на Дэна, на чудовище, которым он стал, и понимала – она не позволит ему забрать и будущее.

– Уходи, Дэн, – повторила Лора. – Ты пугаешь детей. Ты пугаешь меня. Это больше не твой дом.

Он смотрел на нее, тяжело дыша, грудь под красным плюшем вздымалась и опадала. Пьяный взгляд метнулся к детям, застывшим у елки. Эшли всхлипнула.

– Ты... ты не настоящий Санта... ты злой... – прошептала она, и слезы покатились по ее щекам.

Этот тихий детский плач, это робкое обвинение стало последней искрой. Внутри Дэна словно лопнула туго натянутая струна. Он издал низкий, гортанный рык, больше похожий на звериный, чем на человеческий. Одним резким движением сорвал с головы красный колпак, швырнув на пол. Затем вцепился пальцами в фальшивую бороду и оторвал ее, обнажая перекошенное, неузнаваемое лицо, багровое от гнева. Белая опушка на рукаве куртки затрещала, когда Дэн сжал кулаки.

– Злой?! – взревел он. – Я покажу вам, что такое зло! – Он ринулся вперед.

Не к детям. К Лоре. Он не ударил – толкнул со всей силы.

Лора не удержалась на ногах, полетела назад, приложившись плечом о дверной косяк. Боль пронзила руку, вышибая воздух из легких. Лора упала на пол, рядом с осколками фарфоровой балерины, которые впились в ладонь.

Эшли закричала – тонко, пронзительно. Джейк замер на мгновение, а потом бросился к матери, пытаясь загородить ее собой. Дэн бешено вращал глазами, в которых отражались праздничные огоньки. Тепло и уют испарились без следа, сменившись липким, удушающим ужасом.

* * *

Время сжалось в тугой звенящий узел. Секунды растягивались в вечность, пока Лора, задыхаясь от боли в плече и страха, пыталась подняться с пола. Осколки фарфора впивались в ладонь, на ковре оставались крошечные алые капли. Эшли визжала, прижавшись к стене, а Джейк, бледный, но решительный, встал между Лорой и Дэном.

– Не трогай ее!

Лицо Дэна исказилось в гримасе, лишенной всего человеческого. Он больше не был мужем и отцом. Он стал воплощением ярости, темным духом Рождества, пришедшим не дарить, а отнимать. Жутким Крампусом^[1], явившимся забрать непослушных.

– Джейк, Эшли, бегите! Наверх! В ванную! Запритесь! – крикнула Лора, поднимаясь на ноги. Она схватила чугунную кочергу, стоявшую у камина.

Холодный металл обжег ладонь, смешиваясь с кровью.

Дети, спотыкаясь, бросились к лестнице. Дэн метнулся за ними, но Лора шагнула ему наперерез, выставив кочергу.

– Оставь их, Дэн!

Он отшвырнул ее руку с такой силой, что кочерга ударилась о стену. Лора отлетела к елке. Хрупкие стеклянные шары посыпались на пол, разбиваясь с мелодичным звоном. Лора услышала, как дети добежали до верха лестницы, как хлопнула дверь ванной, как щелкнул замок. Маленькая передышка.

Дэн медленно повернулся. Ухмылка кривила его губы.

– Теперь ты, Лора. Проблема всегда была в тебе. – Он начал наступать.

Осколки елочных игрушек хрустели под его подошвами.

Лора пятилась. Дом, ее убежище, стал смертельной ловушкой. Знакомые стены давили, тени плясали на обоях, превращаясь в уродливые фигуры. Дэн сорвал одну из гирлянд, провода заискрили. Он держал ее в руке, как светящийся кнут.

Лора вбежала в кухню в поисках спасения. Нож? Слишком близко. Сковорода? Слишком неуклюже. Дэн вошел следом, загораживая выход.

Внезапно перед глазами Лоры вспыхнуло воспоминание.

Лето, игра в прятки во дворе. Она сидит за старой бочкой для дождевой воды, смеясь вместе с детьми. Безопасное, укромное место.

В кухне не было бочки, но имелась кладовка под лестницей. Темная, забитая старым хламом.

Пока Дэн осматривался, словно хищник, Лора метнулась к неприметной двери кладовки, рванула ручку. Та поддалась не сразу, петли заскрипели. Лора шмыгнула внутрь, в темноту, пахнущую пылью и старым деревом, и захлопнула дверь, прижавшись к ней спиной. Сердце бешено колотилось о ребра.

Снаружи раздался тяжелый удар. Потом еще. Дверь затрещала. Лора зажмурилась, молясь всем святым, в которых никогда не верила. Она хотела лишь одного – спасти детей. Не отомстить, а выжить. Она нащупала в темноте что-то твердое – старый молоток, забытый здесь после ремонта. Пальцы крепко сжали рукоятку. Дверь стонала под ударами. Скоро она не выдержит.

Дерево разлетелось в щепки с оглушительным треском. Дэн стоял в проеме, силуэт чернел на фоне тусклого света из кухни. Пыль висела в воздухе. Лора крепче сжала рукоятку молотка, костяшки пальцев побелели. Отступать было некуда.

Дэн шагнул внутрь тесного пространства. Дрожащей рукой Лора подняла молоток.

– Дэн... – прошептала она. – Вспомни... вспомни Эшли... как ты держал ее на руках в первый раз... Ты плакал тогда. Помнишь? – Она ухватилась за одно из тех болезненных, ярких видений как за спасительную соломинку.

Пыталась найти в безумном монстре хоть искру того человека, которого когда-то любила.

Он замер на мгновение. В его глазах что-то мелькнуло – не узнавание, скорее недоумение, словно она говорила на незнакомом языке. А потом лицо Дэна снова исказилось гримасой чистой ненависти.

– Это все из-за тебя! – прорычал он. – Ты все разрушила! Отняла у меня детей! Мою жизнь! Ты за это заплатишь! – Он метнулся вперед, с легкостью отбрасывая молоток в сторону.

Красные руки сомкнулись на горле Лоры. Она захрипела, отчаянно царапаясь, пытаясь вырваться. Мир сузился до перекошенного лица Дэна, запаха пота и алкоголя. Она задыхалась.

Ее рука метнулась в сторону, нащупывая что-то на заваленной полке. Пальцы наткнулись на холодный металл. Тяжелый рождественский подсвечник из латуни, который они купили на ярмарке в их первую годовщину. Лора схватила его и что было сил ударила Дэна по виску.

Раздался глухой, влажный звук. Хватка на ее горле ослабла. Дэн отшатнулся, прижимая руку к голове. Из-под его пальцев потекла темная струйка крови. Он посмотрел на нее с удивлением, словно не понимая, что произошло. А потом его глаза снова затуманились яростью.

Он сделал шаг, но ноги подкосились. Дэн зашатался, хватаясь за воздух, и рухнул на пол кладовки, увлекая за собой старый плед и коробку с разбитыми елочными игрушками. Он лежал неподвижно, раскинув руки, в своем нелепом окровавленном костюме Санты. Вокруг него рассыпались блестящие осколки – красные, золотые, зеленые.

Лора стояла над ним, прижимая руку к саднящему горлу. Подсвечник выпал из ее ослабевших пальцев. Тишина оглушала, нарушаемая лишь рваными вдохами Лоры и тихим плачем детей, доносившимся сверху.

* * *

Синий свет полицейских мигалок резал глаза, заливая разгромленную гостиную мертвенным сиянием. Воздух был тяжелым от запаха крови, пыли и хвои. Елка лежала на боку, как поверженный идол, ее огоньки погасли, ветви спутались, украшения разбились.

Лора сидела на уцелевшем стуле, завернутая в колючий полицейский плед. Она смотрела на окровавленный плюшевый бант на одном из подарков под елкой, но ничего не чувствовала.

Из ванной комнаты, под присмотром женщины-офицера, спустились Джейк и Эшли. Лица детей были бледными, глаза – огромными от пережитого ужаса. Лора медленно поднялась, шагнула к ним и крепко обняла, прижимая к себе так, словно боялась, что и они могут исчезнуть. Она уткнулась лицом в волосы Джейка, вдыхая знакомый запах.

За окном медленно светало. Снег падал тихо и безмятежно, укрывая город белым одеялом. В соседних домах зажигались огни, люди готовились встречать Рождество, не подозревая о трагедии, разыгравшейся в доме на окраине Гленвуда. Праздник продолжался. Лора знала, что для ее детей он уже никогда не будет прежним, но сейчас, обнимая их, чувствовала крошечную, отчаянную искорку тепла. Надежду. Не на забвение, но на исцеление. На будущее, которое она вырвала из окровавленных рук прошлого.

Больше не холодно

Саша Гран

На дворе стояла темная непроглядная ночь. В стенающих завываниях вьюги не было слышно ни единой живой души. Казалось, что в темноте зимнего леса даже птицы покинули свое пристанище.

Голые деревья, изогнутые в причудливых формах, оказались беспощадно атакованы недавним бураном: стволы согнулись и покрылись плотным снежным слоем, и теперь издали они были похожи на людей, застывших в вечном льду.

Морозный воздух выворачивал наизнанку. В такую погоду люди ни за что не вышли бы на улицу.

И все же посреди деревьев, медленно пробираясь по глубокому снегу, шла одинокая девушка. Ее шаги были неуверенными, неуклюжими: она всячески старалась избежать падения, ведь понимала, что в таком случае больше не сможет подняться.

Алые губы дрожали и с силой глотали ледяной воздух. Было невероятно больно и тяжело: ей казалось, что она замерзает изнутри, и так хотелось почувствовать тепло.

Но она больше не могла почувствовать его. Не теперь.

И вот несчастная душа запнулась и упала в сугроб, исчезнув в снегу. Девушка начала истошно барахтаться и тянуться вверх, пытаться ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы выбраться. Воздуха не хватало, но она отчаянно продолжала бороться за свою жизнь.

Невероятными усилиями ей удалось схватиться за ветку. Она вынырнула из ловушки, но поняла, что ей стало холоднее. Взявшись рукой за растрепавшуюся косу, она догадалась, что потеряла в сугробе свой теплый платок.

– Ха... ха... – Юная девица не могла отдышаться и продолжала жадно глотать воздух. Да, он все еще был ледяным и остро колол горло, но уж лучше так, чем задохнуться вовсе.

Переведя дух, она снова обернулась к углублению в сугробе, из которого только что выбралась. Искать платок было дело опасным: вряд ли у нее получится выбраться еще раз.

Не найдя решения лучше, она схватилась за края шали, которая покоилась на ее плечах, развязала узел и накинула ее на голову, а затем продолжила свой путь.

Куда она шла? Она и сама не знала. Куда-то, где будет ее место, как она подозревала.

Позади осталась маленькая деревенька, в которой она родилась и жила до сих пор. Остались друзья, соседи, знакомые. Но более там ее никто не ждал. Никто не искал, не пытался остановить тех, кто бросил ее в этом лесу одну.

Стоять на месте означало принять смерть покорно. Но она не хотела этого, поэтому устремилась вглубь. Лучше двигаться и искать пристанище, чем позволить холоду забрать ее.

Снег под ногами громко хрустел и переливался в свете яркой голубой луны. Девица в страхе оглядывалась по сторонам, опасаясь, как бы лесной зверь не услышал ее и не пришел полакомиться.

Хотя она даже не знала, чего бояться больше: зверья... или же лесного духа, о котором травили байки жители деревни?

Одни говорили, что он заманивает людей своими речами и пожирает их плоть. Другие же твердили, что он забирает несчастных путников в свою обитель, чтобы их души вечно служили ему.

В общем-то, для обычного человека любой исход стал бы концом.

Но девушка не знала, что будет лучше: умереть от рук лесного духа или же почить от холода в лесу, оставшись одной в целом мире.

Слезы стеклянными каплями начали скатываться по ее щекам. Она старательно вытирала их и молила саму себя держаться, иначе беспощадный мороз заморозит их и станет лишь хуже.

Но мысли так и лезли к ней в голову. Воспоминания давили на израненное сердце, вынуждали ее рыдать над своей судьбой. Рыдать над своей беспомощностью.

Она вышла на большую поляну. Когда-то она вместе с отцом собирала тут ягоды знойным летом, а в детстве с друзьями бегала и играла в прятки, то и дело весело выкрикивая: «Я тут! Я тут!»

Теперь же при взгляде на знакомое место она уже не могла сдерживаться.

– Я тут... я тут... папа... папочка... пожалуйста, вернись... я тут... кто-нибудь... – Она упала на колени, обессилев, и лишь сильнее вжалась в края шали, желая согреться.

Слезы лились по ее щекам, обжигая кожу, застывая и превращаясь в кристаллики.

– Я тут...

Впереди послышался хруст снега. Девица уже не могла поднять голову, но мысль посетила ее сразу: «Зверь. Или лесной дух».

Бежать некуда, да и сил нет. Посреди заснеженного темного леса не было ни души, которая могла помочь ей.

Звук шагов стих рядом с ней, и некто закрыл свет луны своей спиной. Послышался тяжелый выдох, а затем что-то оказалось воткнуто в сугроб рядом.

– И что это тут у нас?

Голос был мужским, и на секунду девица была сбита с толку. Она нашла в себе силы поднять голову, и увиденное ошарашило ее еще сильнее.

Напротив нее стоял молодой мужчина, который был похож скорее на ледяную статую, чем на живого человека: его лицо и волосы были белее снега, а голубые, как кристально чистый родник, глаза с холодом смотрели на нее.

Она никогда не видела никого красивее, и сразу поняла: перед ней тот самый лесной дух.

Он вопросительно наклонил голову, рассматривая ее.

– Хм... девица... разве родители не говорили тебе, что гулять одной по лесу зимой опасно?

Она сразу же вспомнила отца, и слезы потекли с новой силой.

– П-простите... я н-не х-хотела... – Вот и все, что она смогла выдавить из себя. Она тряслась настолько сильно, что слова буквально прыгали во рту.

Мужчина внимательно посмотрел на нее.

– Девица, тебе холодно? – спросил он, улыбнувшись.

– ...Н-нет... м-мне не х-х-холодно...

Они оба знали, что она бесстыже врет, но признать его правоту она не смела: уж что поделать, но она была воспитана так, чтобы всегда терпеть и не жаловаться.

«Все в порядке» было ее обычным ответом, даже если лицо украшали следы от ударов.

Мужчина нахмурился.

Рука потянулась к посоху, который он оставил рядом, и сжала его.

– Уверена? Тебе точно не холодно?

Он не мог не видеть, как дрожит эта маленькая душа перед ним, как сильно покраснели ее щеки и нос, а слезы стали ровными ледяными полосами.

Но она лишь покрутила головой, вынуждая духа нахмуриться еще сильнее.

Он присел перед ней на колено и резко сдернул шаль с ее головы.

– Подними голову.

Девица сжалась еще сильнее, потупив взгляд.

Тогда он, особо не церемонясь, схватил ее за подбородок и насильно приподнял голову девицы, рассматривая ее.

– Ты же...

По его взгляду ей показалось, что он узнал ее. Она замерла, не зная, что последует дальше, но сердце наполнилось сомнениями и страхом.

Его глаза пугали ее. Пугали сильнее, чем смерть. Она боялась его. Внизу живота начало ныть, а внутренний голос кричал: «Беги! Беги от него быстрее!»

Однако бежать было некуда. Она оказалась во власти зимы и этого мужчины. Силы уже покинули ее.

Но выражение его лица резко изменилось. Отрешенное и спокойное состояние сменилось гневом. Казалось, что стоит ему приложить немного больше силы, и он сломает ее челюсть своей рукой.

– П-прошу... отп-п-пустите м-м-меня... – прошептала она с ужасом.

– Кто? Кто бросил тебя в лесу? Кто решил избавиться от тебя? – спросил он.

От звука его голоса по ее спине пробежали мурашки, и девица замерла, как маленький олененок, не решаясь даже пошевелиться.

Его голос исказился. Стал более чудовищным, более ледяным, похожим на рычание.

– Я-я-я-я... с-с-сама с-с-сюда п-п-пришла...

Он тут же отшвырнул девушку и стукнул посохом по снегу. Снежный покров пришел в движение, закручиваясь в потоке ветра и превращая поляну в эпицентр бурана.

– Не смей лгать мне! Не холодно тебе, да?! – усмехнулся он. – Тогда, может, сейчас станет холодно! Давай же! Признай! Признай, что тебе холодно! Признайся, кто оставил тебя здесь?! Кто решил насмехаться надо мной?!

С каждым мгновением ветер завывал еще злее. Девица попыталась уползти подальше, попыталась спрятаться, но все было без толку: она оставалась под зорким взглядом духа, который бы точно ее не отпустил.

Силы начали угасать еще быстрее. Она чувствовала, что ей больше не холодно. Девица упала лицом в снег, но краем глаза видела, что дух шагнул к ней. Кажется, его гнев отступил, стоило ему понять, что его угроза не сработала: буран рассеялся, а он вновь оказался рядом с ней.

Дух молча уставился на нее, а затем вздохнул:

– Почему? Разве так сложно признать это? Почему ты продолжаешь противиться? Разве... ты не хочешь отмстить за себя?

Она не ответила – попросту не осталось сил. Спрятав посох за спину, он нагнулся и поднял обессиленное тело на руки, а затем ушел прочь с поляны, унося девицу с собой...

* * *

В одном из деревенских домов еще горел свет. В большой теплой комнате за деревянным столом сидели две хихикающие женщины.

Одна была пожилой, но энергичной, с хитрой усмешкой на дряблых губах. Ее глаза в мерцании лампы недобро искрились, пока она наливала чай.

Другая была молоденькой девушкой. Пухлые красные щеки вздрагивали от смеха, изо рта выпадали крошки хлеба. Одежда ее была праздничной и даже, можно сказать, парадной, но выглядела на ней нелепо.

– Мамочка, как же ты ловко это провернула! И ведь никто не пошел ее искать! Видимо, девка совсем никому не нужна, ха-ха-ха!

– А ты как думала?! Я, и не выживу ее отсюда? Ха! – Мать так громко стукнула кулаком по столу, что даже чашка опрокинулась. – Не на ту напали! Всю жизнь я так и выживала! Найдешь какого-нибудь вдовца, приглянешься ему, войдешь в его дом, а там уже и возьмешь все в свои руки! Опыта-то у меня много! А если у вдовца есть прицеп... ну что ж, в лес его, да и пусть подыхает там!

– Ого, мамочка, а ты уже кого-то отправляла в лес? – удивилась дочь.

– Конечно! Лет тридцать назад где-то! Сыночка самого первого своего мужа-то я так и бросила в лесу! Сгинул, и никто его не нашел!

Пока мать распылялась в похвальбе своей находчивости и смекалке, дочь заметила, что буран на улице усилился: кажется, даже мороз быстрее охватил окна дома, словно пытался запереть этих двоих от всего мира.

– Ну и погодка! Поди померла уже девчонка от холода! – ликовала мать.

Внезапно лампа погасла, и они остались одни в кромешной тьме. Обе женщины замерли, удивленно уставившись на стол.

– Чего это? Сквозняк, что ли? – Мать усмехнулась, вот только в голосе чувствовалось напряжение. – Надо снова зажечь.

Когда она собиралась встать, они обе услышали странный шум на крыше и замерли. Дочь вжалась в стул, испугавшись страшных звуков.

– М-м-мамочка, ч-ч-что там? – спросила она дрожащим голосом.

– Поди птицы назойливые! Ну-ка, убирайтесь! – Мать нащупала в темноте метлу и начала стучать по деревянным брусьям.

Но только больше они ничего не услышали сверху.

А вот за дверью послышался пронзительный крик. От испуга дочь уронила чашку, и та с громким треском разбилась.

– Мама, что это?!

Женщина вцепилась со всей силы в метлу. Она чувствовала, как трясутся ее колени.

– В-все в порядке, доченька... наверное, это просто завывания ветра, ха-ха.

Однако в следующее мгновение раздался другой крик, женский. А следом начался настоящий хаос.

Множество голосов наперебой начало выть, кричать от страха и звать на помощь. Стенания, рыдания, жуткие звуки были настолько сильными, что дочь упала со стула и забралась под стол, схватившись за голову.

– М-м-мама! Ч-ч-что это?! Мне страшно!

Мать бросилась к окну и попыталась разглядеть, что происходило снаружи. Через оледеневшие окна и пургу она увидела вспышки синего света и мельтешившие черные силуэты: люди в панике разбегались в разные стороны.

Она с дрожью схватилась за ручку входной двери и слегка отворила, желая увидеть больше, но сильный ветер распахнул тяжелое дерево и снес ее с ног.

Посреди деревни высился белый силуэт. Высокий мужчина с горящими синими глазами держал в руках странного вида посох. Стоило ему посмотреть в глаза жертвы или коснуться ее, сказать: «Заморожу», – и человек в мгновение ока превращался в ледяную статую, застывшую в жуткой позе.

За несколько мгновений почти все жители деревни оказались превращены в ужасающие душу статуи, и крики смолкли, оставляя за собой гробовую тишину.

Женщина в страхе замерла. Что это?! Кто это?! Неужели тот самый дух из деревенских баек?!

Мужчина осмотрелся и ударил посохом по снегу. За его спиной появились белые волки, которые начали рыскать повсюду, словно что-то искали.

Она попыталась закрыть дверь, чтобы хищники не наткнулись на них, но было поздно: стоило ей подскочить, как лесной дух заметил ее.

– Вот ты где.

В следующее мгновение он уже оказался прямо перед ней на пороге дома. Женщина завопила и упала на пол.

– Кто ты?! Чего тебе надо от нас?! – спросила она, со злостью подняв взгляд на него.

В ответ он смотрел на нее своими ледяными глазами так, будто хотел заморозить.

Однако он молчал. Не двигался, даже не моргал.

Она воспользовалась этим, чтобы разглядеть его получше, и поняла, что уже где-то видела это лицо. Но обрывки воспоминаний никак не хотели складываться, и она задрожала, размышляя, что делать.

– Мне всегда было интересно... что же было потом? – внезапно заговорил дух. – Что ты сделала с моим отцом после того, как бросила меня в лесу?

Тут-то ее и осенило. Вот только все слова она проглотила и в испуге уставилась на него.

– Подозреваю, что ничего хорошего. Я много лет наблюдал за людьми, которые приходили в лес, думал... может, и я сам мог быть среди них? Ха-ха... нет, не мог. Потому что меня даже никто не стал искать, кроме моего друга. Я разочаровался во всех вас. Но не в нем. Я смотрел на постаревшего друга и его дочь, приглядывал за ними много лет... и вот... ты решила и его убить, а дочь бросить в лесу, прямо как меня когда-то?! – сказал он с гневом в голосе и стукнул посохом по полу.

В то же мгновение комната покрылась белым инеем, а печка погасла. Дочь пискнула от страха и прижалась к полу, закрыв глаза.

– Прогнившие твари! – взвыл он громче бурана. – Вы не имеете права ходить по этой земле! – С этими словами он замахнулся и пронзил сердце женщины посохом.

Она взвыла от боли и начала биться в агонии, пока ее тело не оледенело и не превратилось в очередную статую под его ногами.

– Тепло ли тебе, а?! Тепло?! – закричал он и улыбнулся, как умалишенный. – Пусть эта ледяная темница станет местью за все, что ты сделала!

Он перевел взгляд на трясущуюся дочь женщины, которая сидела под столом. Ее лицо исказилось в ужасе, а затем она лишилась чувств, упав на холодный пол.

Он замолчал и вышел из дома, а следом исчез из деревни, словно ничего и не было.

И только ледяные статуи остались там, где он свершил свою месть.

* * *

Дух вернулся в свой ледяной дом в самом сердце леса. Он долго стоял перед дверью и думал, чего ему ожидать дальше. Что стало с девицей? Он оставил ее одну на некоторое время, и пусть она и была без сознания, но теперь наверняка уже успела прийти в себя.

Оставив посох на улице, он вошел внутрь. Девица сидела на полу и смотрела в окно. Солнце всходило над горизонтом, и величественный рассвет скрывал мерцание звезд на небосводе.

Она уже не ощущала холода и не держалась за свою шаль. Ее лицо потеряло краски и стало пепельным, а руки охладели.

Девица смотрела на небо с восхищением. Дух же успокоился.

– Тепло ли тебе, девица? – вновь спросил он.

Она вздрогнула и обернулась.

– Я... больше не чувствую холода или тепла, – ответила она. – Это... так приятно. – Она слегка улыбнулась и опустила взгляд на свои руки. – Я уже умерла? – спросила она.

– Возможно, – ответил дух и подошел ближе, протянув ей руку. – Теперь все позади.

Девица испуганно отодвинулась, не понимая, что он хочет, но взгляд ее был прикован к его ладони.

Он ничего не говорил, но продолжал стоять перед ней, будто надеялся, что она поймет все без слов. Ее одолевали сомнения, что же будет дальше, что с ней станет, если она примет его руку.

Но эти ледяные глаза, казалось, говорили ей, что все будет хорошо. Стоит лишь протянуть руку – и невзгоды уйдут, а она растворится в блаженстве покоя и умиротворения.

Ее ледяные пальцы коснулись такой же ледяной руки, и дух потянул ее на себя, в свои объятия.

– Пусть сон твой не прервет даже самая сильная вьюга, а тревоги окажутся погребены под вечным льдом. И где-то на краю света, где живет вечная весна, ты встретишь любимых и останешься с ними до конца времен... – Он мягко шептал, погружая девушку в сон, и тело в его руках ослабло.

Девица погрузилась в сладкий сон и улыбалась, чувствуя лишь счастье.

– ...и больше тебе никогда не будет холодно...

За солнцем

Рия Альв

Следов уже не видно, свежий снег укрыл их, словно специально пряча от глаз Хельма. Но ищи он лишь по ним, не догонит свою добычу до самого Рагнарёка^[2]. Впрочем, кто из них добыча, еще нужно узнать. Придется узнать, когда они все же встретятся. Хельм поднимает глаза к серому, затянутому тяжелыми облаками небу. Оно грозит упасть на его плечи новой метелью. Он поправляет тяжелый боевой топор за спиной, в очередной раз думая, насколько все было бы проще, будь с ним Рагнар. Насколько все было проще, пока Хельм не остался Диким охотником, потерявшим свою гончую.

* * *

Впервые Хельм встретил его, когда зима застыла в самой своей середине: бесконечные, изматывающие дни до, еще столько же бесконечных белых дней после.

Сам он вступил в Дикую охоту^[3], когда был ребенком. В ночь Йоля^[4] вышел на улицу и ждал, глядя в небо, когда Охота растопчет его копытами. Ему нечего было терять: его родителей, как и почти всех в деревне, убили захватчики, приплывшие из-за моря на кораблях с драконами на носах. Хельм же успел убежать и спрятаться, но был ли в этом смысл? Все, что оставалось одинокому ребенку в разграбленном селении, – умереть от голода и холода. Он надеялся, что смерть, которую подарит ему Охота, будет более благородной и быстрой. Может, он даже встретит родителей в царстве Хель^[5].

Не сбылось. Охотники, посмотрев на него, решили, что он, пока маленький, но крепкий, вырастет хорошим воином. Хельм же хотел найти тех викингов, что убили его семью, и отомстить. Такой настрой пришелся охотникам по душе. Но Рагнара он обнаружил раньше, чем тех, кому собирался мстить.

Хельму было шестнадцать, когда его впервые отпустили на самостоятельную охоту. В одном из селений разбушевалась нежить, и, придя туда, Хельм увидел несколько тел с перегрызенными горлами. Насмерть перепуганные жители рассказывали о чудовищном волке, который ворвался в деревню и принялся убивать всех без разбора.

Снег не укрыл следов, как и дорожки крови, что тянулись за ними. Пройдя по ним до леса, Хельм отыскал оставленное логово и совсем свежие следы, идущие от него.

Своего чудовищного волка он нашел быстро: тяжелая рана в боку не дала тому далеко уйти от убежища. Он лежал на белом снегу, почти с ним сливаясь. Пепельно-серые бока ввалились, обрисовывая клетку ребер, израненные лапы напоминали иссохшие ветки. Когда Хельм подошел совсем близко, он попробовал подняться, но не смог. Тело его дрогнуло и обратилось человеческим. Исхудавший, едва живой мальчишка, быть может, на пару лет младше Хельма, посмотрел на него злыми золотистыми волчьими глазами. А потом взгляд его вдруг смягчился, сделавшись усталым и безразличным.

– Шею руби, – сказал он, потянувшись к металлическому рабскому ошейнику, – хоть так, – он тяжело закашлялся, – ...избавиться.

Кожа его была почти такой же белой, как снег, на губах запеклась кровь.

Хельм вздохнул, опустился на колени рядом с мальчишкой и попробовал поднять его на руки, но тот с неожиданной отчаянной силой начал вырываться.

– Лучше убей! – В крике его слышалось рычание. – Я к ним не вернусь! Всех там убью и себя тоже, но рабом не останусь!

Извернувшись, он вцепился заострившимися зубами Хельму в руку, но силы не хватило, чтобы заставить отпустить.

– Да уймись! – прикрикнул Хельм, поудобнее перехватывая костлявое тело. – Не понесу я тебя к ним, с собой заберу.

– Перепродашь, – зарычал мальчишка, пытаясь снова вцепиться зубами, уже неважно куда.

– Подлечу и отпущу, – пообещал Хельм, уворачиваясь от щелкнувших около уха зубов.

– Врешь!

Убедить его в честности не удалось, проще оказалось оглушить, заставив безвольно обвиснуть в руках. Придя в себя в поселении охотников, безымянный мальчишка, который только спустя месяц глухого недоверия бросит, что его зовут Рагнар, снова попытался сбежать. С перебинтованными ранами сделать это было проще, однако старшие настучали по голове сначала ему, а потом Хельму за то, что не уследил за добычей. «Добыча» за такое прозвание яростно рычала и кричала, осыпая всех отборной бранью, и явно напрашивалась на еще несколько воспитательных ударов, но Хельм уберег.

Притащил обратно в свой дом, устроил на кровати, открывшиеся раны заново обработал и перевязал. Тогда еще не назвавшийся Рагнаром лишь злобно зыркал на него золотыми глазами, но больше не убегал. Даже от еды не отказался, лишь недоверчиво обнюхал тарелку, прежде чем жадно вгрызться клыками в мясо.

Потом, смерив Хельма очередным недоверчивым взглядом, спросил:

– Зовут-то тебя как?

– Беортхельм, – ответил он.

Рагнар прыснул и тут же схватился за раненый бок. Хельм нахмурился, не понимая, что в его имени такого смешного.

– Тебя пока дозовешься, состариться можно.

– Дикие охотники не стареют, – зачем-то угрюмо возразил Хельм, хотя полным именем его действительно редко звали. – Самого-то как зовут?

– Не скажу.

– Это нечестно.

– А мир вообще нечестный, охотник.

– Тогда уж по имени зови, раз спросил.

– Я его узнал, чтобы проклясть тебя в случае чего. Моя мать знала сейд^[6], и я тоже знаю.

Знания самого Хельма о сейде ограничивались лишь тем, что этой вредоносной магией могли пользоваться одни женщины, но от волков всего можно ждать. Поймав его хмурый взгляд, Рагнар дернул уголком губ в намеке на злорадную улыбку. Хельм же приложил здоровую ладонь к той, на которой остался до сих пор болящий укус.

– У меня след от твоих клыков так и не прошел до конца, – говорил Хельм несколько лет спустя, когда они с Рагнаром уже начали охотиться вместе, – остальные раны заживают без шрамов, а твой укус остался.

– Это тебе на долгую память, – довольно оскалился Рагнар, протягивая длинные ноги к огню. Всего пары лет на нормальной еде ему хватило, чтобы перегнать высокого Хельма пусть не в ширине плеч, но в росте.

– Да как тебя забыть? И так каждый день вижу, – хмыкнул Хельм, отряхивая от снега длинные, золотистые, заплетенные в мелкие косы волосы.

– Ну, – Рагнар передернул плечами, – мало ли что.

* * *

«Как знал», – думается сейчас, когда над головой смыкаются кривые голые ветви железного леса. Холодная тьма обступает со всех сторон, крадется бесшумной волчьей поступью. Говорят, все чудовищные волки родом отсюда, что они потомки Фенрира^[7], а через него и Локи.

Хельм же всматривается в темноту между покрытыми инеем железными стволами и думает: «Зачем ты каждый раз продолжал выходить к людям, если не видел от них ничего хорошего?»

* * *

– А может, у вас пожевать чего есть? – Рагнар дернул носом и склонился к какой-то бочке, не обращая никакого внимания на возмущенные взгляды хозяйки дома.

– Вы с нежитью разбираться пришли или объедать нас?! – Хозяйка перевела взгляд на Хельма, а затем снова на Рагнара, явно едва сдерживаясь, чтобы не хлестнуть его полотенцем по наглой морде, обнюхавшей уже всю бочку.

Даром что вместо морды было красивое юношеское лицо, от вида которого обычно млели не только люди, но и некоторая нежить.

– Вообще вам Дикая охота ничем не обязана, – хмыкнул Рагнар, ненадолго отвлекаясь от попыток незаметно стянуть что-нибудь съедобное.

Хельм не знал, правда ли все оборотни – потомки Фенрира, но ненасытность у Рагнара была соответствующая. Куда все это девалось в его поджаром теле, Хельм не понимал абсолютно.

– Можем и уйти, если захотим.

– Но мы поможем, – осадил его Хельм.

Рагнар был прав, конечно: Дикая охота всегда сама решала, кто будет ее целью. Каждый мог позвать ее, но не каждому она ответит. А могла и вовсе забрать позвавшего вместо его жертвы.

– Парни молодые у нас пропадают. Уж четверых доискаться не можем. Так скоро совсем никого не останется. Вдруг это нежить какая, которая только до мужчин охоча? Вдруг на детей перейдет? – заговорила женщина, но прервалась, чтобы, обернувшись, шикнуть на совсем маленького мальчика, выскочившего из соседней комнаты и вцепившегося ей в юбку. – За сыночка вот боюсь, старшего-то уже...

– Вы спасете моего брата? – старательно проговаривая слова, спросил мальчик, глядя на Хельма серьезными голубыми глазами.

– Если на то будет воля богов, – уклончиво сказал Хельм. Он не любил обещать, если не был уверен, что точно выполнит.

Но в разговор вдруг вмешался Рагнар.

Он опустился на одно колено, чтобы возвышаться над ребенком не так сильно, заглянул ему в глаза и сказал:

– Богам нет до нас дела, потому и ты не верь в них.

Хельм хотел одернуть Рагнара, однако тот продолжил:

– Но если твоего брата еще можно спасти, мы его спасем. – А потом поднялся и вышел из дома.

Немного погодя Хельм нагнал его. Рагнар стоял около заброшенной, занесенной снегом лачуги. Тонкая серебристая фигура на фоне бесконечной белизны, только ветер трепал пепельно-серые, как волчья шерсть, короткие пряди.

– Она сказала, что одного из пропавших все же нашли, надо бы тело осмотреть.

Рагнар кивнул, глядя куда-то в белую пустоту.

– Вот зря ты так про богов.

– Разве боги спасли мою мать? – Рагнар не смотрел на него. – А твою семью?

– Но надо же во что-то верить.

– Тебя спасли быстрые ноги, меня – твое милосердие. – Губы Рагнара прорезала острая ухмылка. – Поэтому я верю в тебя. И в себя немного.

Хельм лишь потрепал его по волосам, а Рагнар, скинув непривычную хмурость, запихнул в рот украденный ломоть вяленого мяса.

До сарая, где, обложив льдом, хранили тело, дошли быстро.

Одного беглого взгляда на раздутый и посиневший труп Хельму хватило, чтобы заключить:

– Он утонул.

– Но мы нашли его в поле, – возразил один из местных. – И как можно утонуть зимой? Лед такой крепкий, что его топором не пробьешь.

И все же в заключении своем Хельм был уверен.

– Чуешь что-нибудь? – спросил он Рагнара.

– Только мертвечину. За ней уже ничего не разобрать. Но вот у реки можно что-то унюхать.

Как Рагнар узнал, что рядом именно река, Хельм не спрашивал. Может, угадал, может, почувствовал ее биение подо льдом. Но река действительно была, притворялась мирно спящей в своем ледяном коконе. Хельм окинул ее взглядом, стоя на вершине обрыва. Среди белизны выделялся лишь он да выступающие зубцы острых камней внизу.

– И что скажешь? – Хельм обернулся к Рагнару, чьи золотые глаза смотрели словно бы сквозь лед.

– Здесь мертвечиной пахнет даже сильнее. И, думаю, гнаться нам ни за кем не придется. Сама выйдет.

Хельм кивнул, понимая, с какой нежитью они столкнулись.

Она и впрямь вышла сама, проломила лед изнутри легко, точно яичную скорлупу, отодвинула льдины в стороны, села, спустив ноги в полынью. С длинных светлых волос нёкки стекала вода, красивое лицо не портили даже заострившиеся черты и мертвенная зеленовато-синяя бледность кожи.

Хельм хотел выскочить из укрытия в камнях и срубить голову мертвой девушки одним ударом, быстро освободив ее от посмертного существования, но Рагнар удержал его за плечи, а потом зажал его уши теплыми ладонями.

Нёкки же, вскинув голову к темному зимнему небу, то ли запела, то ли зарыдала о том, как была она жива и красива и как сватались к ней парни, но всем она отказывала, потому что не любы они ей были. Но решили они, что не будет ей жизни вольной, не снесли такого оскорбления и захотели надругаться над ней всей толпой. Только она вырвалась, побежала, да загнали они ее на обрыв. И подумала она, что лучше умереть, чем им достаться.

– Было их пятеро, – закончила свою песню нёкки, – остался теперь один.

И вслед за ее словами вышел на лед один из деревенских парней, побрел к полынье, точно покорный баран за дудочкой пастуха. Нёкки снова затянула горестную песню. А Хельм отнял ладони Рагнара от ушей, уверенный, что уж его-то песня убиенной девы не зачарует.

Тот же впился пальцами в его руку, до боли сжимая ладонь.

– Дай ей свершить месть. Разве она этого не заслужила? Разве получит этот ублюдок другое наказание, даже если мы придем и расскажем обо всех его злодеяниях? Нет. Они скажут, что девка сама была виновата, надо было выходить замуж, как все.

Хельм осторожно разжал пальцы Рагнара, пообещал:

– Я не буду ее отговаривать, только поговорю.

Рагнар хмыкнул.

– Не трать милосердие на тех, кто его не заслуживает.

Хельм кивнул и, выйдя из-за камня, направился к нёкки. Та подняла голову, посмотрела на него черными глазами.

– Ты пришел убить меня, охотник? – спросила она, но песня ее продолжила течь по воздуху, точно сама река сделалась ее голосом. – Пришел спросить: правда ли ты ненавидишь их всех настолько, чтобы становиться убийцей? Я убила их, чтобы больше они никому не смогли навредить. И выбросила тело в поля, чтобы видели и знали, что случается с такими, как они. Все в деревне знают, в чем их вина. А еще – затем, чтобы позвали Охоту. Ведь сейчас я убиваю виновных, а потом природа моя потребует жизни невинных.

– Я освобожу тебя от этого быстро и безболезненно, – пообещал Хельм.

Нёкки кивнула и, поднявшись, приблизилась к нему. За спиной ее последний из обидчиков рухнул в ледяную воду. Нёкки прикрыла глаза, Хельм же, разрезав ладонь, начертил на ее лбу кровью знак, погружающий в глубокий сон.

– Я вижу, как он бежит за солнцем, – вдруг сказала она, распахивая посветлевшие глаза. И только потом обмякла.

Едва касаясь, Хельм уложил ее на снег. И отсек голову одним быстрым движением.

В тот же момент мужчина, на которого были наложены чары, очнулся, затрепыхался, попытался вынырнуть из полыньи. Но Рагнар опустил тяжелый ботинок ему на голову, позволяя реке затянуть его в черную глубину.

Девушку, ставшую нёкки, предали огню как положено, а не как вставшего покойника. Не стали класть голову в ноги и пробивать колом сердце. Рагнар уложил ее на подготовленные поленья бережно, как спящего ребенка.

В деревню вернулись, чтобы сказать, что с нежитью покончено, а пропавших можно не искать. То есть Хельм вернулся за этим, а Рагнар – чтобы сказать, что убитые заслужили свою судьбу. Хельму пришлось перекинуть его через плечо и утащить, пока местные не кинулись на них с вилами из-за проклятий, которыми их осыпал Рагнар. Язык у него всегда был даже злее клыков; впрочем, Хельм ни на то, ни на другое не жаловался.

* * *

Темнота надвигается, темнота полнится раскатистым волчьим рычанием. Хельм не может пока разглядеть в ней ни вытянутых морд, ни оскаленных клыков, лишь высверки глаз. Он чувствует взгляды – настороженные, злые, голодные.

– Я здесь не затем, чтобы вредить вам, – говорит Хельм, обращаясь к многоглазой тьме.

– Тогда зачем? – отвечает тьма, мешая слова с волчьим рычанием. – Что ты потерял, охотник?

«Потерял». Слово упало на плечи тяжестью снежной лавины, сковало сердце холодом вечных снегов.

* * *

Охота не всегда успевала вовремя, хотя старшие говорили, что это они с Рагнаром вечно несутся куда-то, как два бешеных пса. Охота не спасает: Охота дает ужасному произойти, а потом настигает расплатой. Но Хельм всегда хотел быть быстрее несчастий. С Рагнаром, остро чующим любую беду, это, бывало, выходило. А бывало, нет.

В том поселении они оказались уже тогда, когда тролли разнесли все дома, оставив после себя груду изувеченных тел. Два крупных чудовища были увлечены поеданием жертв, разбрызгивая по снегу свежую кровь.

Хельм тут же кинулся к ближайшему, со всей силы ударяя в более мягкую кожу под коленями. Все равно было что камень рубить. Лезвие топора с трудом вошло в плоть. Тролль покачнулся и выронил то, что сжимал в руках. От человеческого тела осталась лишь голова, упавшая Хельму под ноги, уставившаяся на него испуганными глазами. В искаженном от ужаса лице Хельм узнал главаря тех викингов, что приплывали на его остров и погубили его семью.

Собрав все силы, Хельм рубанул еще раз и еще, чувствуя в руках боль и тяжесть. Точно так же, как более двенадцати лет назад рубил дерево для погребального костра родителям. Только тогда руки тряслись, а слезы стыли на холоде. Но Хельм не остановился. Ни тогда, ни сейчас.

Тролль несколько раз попытался схватить Хельма огромной лапой, но оказался слишком неповоротлив. Рухнул на землю срубленным деревом.

Второй тролль же пытался изловить Рагнара, обратившегося огромным волком. Клыками прогрызть троллью шкуру было тяжелее, но в помощи он явно не нуждался. Только вдруг в груде тел, совсем рядом с тролльей ногой, кто-то зашевелился. Рагнар метнулся туда пущенной из лука стрелой. Кинулся прямо под тяжелый удар тролльей лапы.

Хельму показалось, что это у него внутри переломилось все, что хрустнули собственные кости, когда тело Рагнара, отброшенное ударом, покатилось по снегу. Он бросился наперерез троллю, но расстояние было слишком велико. Хельм мог лишь наблюдать, как Рагнар, закрывая кого-то собой, припадает к земле, готовясь к новому рухнувшему на него удару.

Третий удар тролль нанести уже не смог: Хельм, сам не зная, откуда в нем взялась такая сила, перерубил троллью руку, а за ней и шею.

Он упал подле Рагнара, осторожно касаясь его плеч. Тот распрямился со стоном, закашлялся кровью. От помощи Хельма отмахнулся, показывая на тех, кого закрывал. Женщина с ужасной рваной раной на боку прижимала к груди совсем маленькую девочку. Семейное сходство было столь велико, что не узнать в этих двоих дочь и внучку главаря викингов не смог бы разве что слепой.

– Отнеси их... в лагерь, – тяжело и хрипло проговорил Рагнар, отирая выступившую на губах кровь.

– А ты? – Хельм перевел взгляд с раненой дочери того, кого он поклялся убить, на раненого друга, ближе и роднее которого у него не было никого. Но перенести всех, не навредив, Хельм бы не смог.

– А я, – Рагнар оскалился окровавленными зубами, – от хозяина в рабстве сильнее получал. Шевелись давай!

Рагнар даже почти не соврал. За первую попытку побега хозяин так отходил его железным прутом, что сломал позвоночник. Хельм не знал, чему поражаться сильнее: оборотнической живучести, срастившей кости так, что Рагнар сейчас мог бегать быстрее ветра, или человечьей жестокости. Оказалось, что те же викинги, погубившие семью Хельма, убили и мать Рагнара, а его продали. Оказалось, что самому Рагнару нет до этого никакого дела, если речь идет об их детях и внуках. Он на подгибающихся ногах приполз к постели раненой женщины и всю ночь читал над ней какие-то заговоры. Хельм несколько раз пытался его прервать, боясь, что Рагнар раньше нее к Хель отправится.

– Кто девчонке мать заменит, если она умрет? – рычал на него Рагнар, бледный до синевы, с ввалившимися глазами и трясущимися руками, огромным кровоподтеком на половину тела и тремя сломанными ребрами.

– А мне тебя кто заменит? – упрямился Хельм, боясь за него до дрожи и виня себя в том, что не сберег.

– А я, – уголок бледных губ Рагнара приподнялся, – к тебе даже из Хельхейма вернусь. Какая-то река и цепная псина меня не остановят^[8].

Хельм лишь качнул головой: из Хельхейма даже пресветлому Бальдру^[9] не суждено будет вернуться^[10]. Но об асах^[11] Рагнар был невысокого мнения и страшно клял каждого из них, когда под утро женщина умерла. Мешал проклятия с задушенными рыданиями.

– Зачем все это тогда? – спрашивал Рагнар, глядя на Хельма покрасневшими глазами. – Зачем Охота? Зачем весь этот мир, если каждый в нем рождается страдая и умирает от рук себе подобных или лап чудовищ?

У Хельма не было ответа на вопрос. Все, что он мог, – лишь осторожно гладить Рагнара по спине в надежде утешить. А после – найти живых родственников выжившей девочки. Но, наверное, уже тогда, а может, и намного раньше Хельм начал терять его.

* * *

– Я потерял того, кто был мне всего дороже, – отвечает Хельм, глядя в глаза тьме, в каждые по очереди. Но ни одни из них не пылают таким же солнечным золотом, что глаза Рагнара. Сколько Хельм не видел их? Год? Два? Сотню?

– И думаешь, это достаточная причина, чтобы прийти к границе миров и надеяться, будто тебя пропустят? – вопрошает тьма, и голос ее становится все более угрожающим.

– Не пропустите, сам пройду, – отвечает Хельм, сжимая топор. Он ненавидит убивать. А убивать тогда, когда можно этого избежать, – еще больше. Но он должен идти вперед. Он должен гнаться. Вся его жизнь – погоня. Бесконечный Дикий гон.

Он не может остановиться сейчас. Особенно после того, как не остановился раньше.

* * *

– Ты стал охотником при жизни, будешь им и после смерти? – спрашивал Рагнар, лежа на шкурах около очага. За стенами вилась зима, близилась Йольская ночь, когда мертвые охотники поскачут по небу над миром живых в вихре Дикого гона. Хельм и Рагнар, пока были живы, могли выходить в мир людей, когда им вздумается или же когда тревожное чутье Рагнара потянет их на новую охоту. Но потом, после смерти, у них будет лишь одна ночь, когда границы между мирами стерты, одна безумная скачка. Однако до этого, как казалось Хельму, еще так далеко. Не живя в человеческом мире, он, достигнув юношеской зрелости, перестал меняться вовсе и с каждым годом все с большим трудом вспоминал, сколько ему минуло зим. И если уж смерть от старости ему не грозила, то осталась только гибель в бою и Вальгалла^[12].

Хельм несколько раз моргнул – тепло очага почти усыпило его.

– Если мне будет дозволено выбирать, – заговорил он, – я предпочел бы Охоту. Чертог вечных битв меня не прельщает.

– Твой отец, верно, огорчился бы, услышав такие слова. – Улыбка Рагнара сверкнула, острая, как лезвие ножа; взгляд, брошенный через плечо, горел огнем и золотом.

– Не думаю, – качнул головой Хельм, – мой отец был кузнецом, а мать – ткачихой. Мирные и добрые люди. Но так вышло, что им пришлось умереть сражаясь. Кажется мне, они были бы счастливы очутиться в садах Фрейи^[13]; жаль, что это невозможно. Мне хотелось бы и после смерти помогать людям. А тебе чего хочется?

– Не знаю, – ответил Рагнар. От улыбки не осталось и следа, глаза померкли.

Хельм не стал торопить его, чувствуя, что и так с губ вот-вот сорвется тяжелый ответ.

– Может, я буду не против отправиться в Хельхейм.

– Неужели мир смертных тебе наскучил? – Хельм попытался через плечо заглянуть Рагнару в глаза, но тот упорно отводил их.

– Выходит, что так. Иногда мне кажется, что этот мир так измучил себя, что Рагнарёк – лучшее, что ему осталось.

– Если тебе тяжело, мы могли бы оставить Охоту. – Хельм ободряюще сжал его руку.

– Тяжело? – Рагнар насмешливо фыркнул. – Я просто уже меньше верю, что живущие во всех девяти мирах^[14] заслуживают спасения. Разве что если где-то есть существа, подобные тебе, может, не все потеряно.

После Хельм еще несколько раз пытался вернуться к разговору, но если Рагнар не хочет о чем-то говорить, будет уходить от вопросов, как от стрел охотников. Проще ветер изловить.

Произнесенные тогда слова упали точно камень в воду. Пустили круги.

– Мертвецы! – кричала женщина, бросившаяся им в ноги. – Там кругом одни мертвецы!

– Прямо как у нас дома, – хмыкнул Рагнар.

Мертвые охотники точно надавали бы ему за это по голове.

– Драуги^[15] восстали против нас и хотят всех перебить! – плакала женщина, пока Хельм поднимал ее со снега, но стоять самой ей удавалось с трудом: мешал кровоточащий укус на ноге.

Если это след от зубов мертвеца – а вряд ли могло быть иначе, – женщине долго не прожить. Нужно будет после попросить Рагнара прочитать над ней целебные заговоры. Сейчас же пришлось бросить ее одну и кинуться к деревне, чтобы увидеть там толпы драугов.

Мертвецы застыли на разных стадиях разложения: с кого-то сошла почти вся плоть, у кого-то она лишь почернела, местами обнажив кости. На некоторых телах сохранились остатки пробитых кольчуг или шлемов, на ком-то – Хельм тут же понял это по остановившемуся взгляду Рагнара – висели рабские ошейники. Мужчины и женщины, они, сначала врывавшиеся в дома и хватавшие людей на улицах, теперь целенаправленно брели куда-то.

– Лучше бы тролли, – скривился Рагнар, пытаясь закрыть нос, но трупный запах пропитал воздух, несмотря на ледяной ветер подступающей Йольской ночи.

Еще недавно он уверял, что тролли воняют хуже мертвецов, но Хельм не стал его поддевать. Не до того было.

Драуги стекались к одному жилищу, окружив его таким плотным кольцом, что и не подобраться. Они наталкивались друг на друга, рычали, тянули руки, но все что могли – скрести невидимую преграду. Вокруг большого зажиточного дома мертвецов собралось явно больше сотни. Хельм попытался пересчитать, но они все время перемещались, наталкиваясь друг на друга. Казалось, что Рагнарёк действительно начался и часть мертвого воинства Хель и Локи^[16] решила завернуть сюда.

– Почему они не могут пройти? – спросил Хельм.

– Защитный руностав^[17], – ответили сразу два голоса, один – Рагнара, а второй – незнакомый, на который Хельм тут же обернулся.

За их спинами в небольшом отдалении стоял юноша, едва ли не мальчишка. Его можно было бы принять за живого, если бы не ввалившиеся, окруженные почерневшей кожей глаза и темное пятно пролома около виска. Эта рана не так давно его и убила.

– А ты, – Рагнар пронзил его злым волчьим взглядом, – судя по всему, понимаешь, что здесь происходит. Может, даже виновник этого?

– В каком-то смысле. – Юноша шагнул ближе. Ни его лицо, ни голос не выражали ни единой эмоции, и все же Хельм ощутил от него такую волну злобы, что едва удержался, чтобы не загородить Рагнара собой. Но и тот, вряд ли ничего не почуяв, виду не подал.

– Давай же, вещий мертвец^[18], расскажи нам о произошедшем. – Насмешливый оскал Рагнара выглядел издевательски.

– Тот, кто живет в этом доме, – колдун, поднявший из могил мертвецов, а многих и лично умертвивший. Он заклинаниями заставил их работать на себя и каждого в деревне, кто заплатит ему. Живой раб рано или поздно избавится от твоей власти, уйдя к Хель, а мертвый будет с тобой так долго, пока не истлеют его кости.

Рагнар ничего не ответил, лицо его казалось обманчиво спокойным. Но Хельм лучше всех знал: ни один его злой оскал не может быть хуже ледяного взгляда.

– Сам ты откуда так много знаешь и почему не ведешь себя как они?

– Я его сын, – ответил юноша, глядя пустыми немигающими глазами. – Еще до смерти втайне от него нанес защитные символы, чтобы, даже если поднимет, не смог подчинить себе.

– Собственного сына! – изумился Хельм.

– А чего добру пропадать, верно ведь? – В словах Рагнара не слышалось насмешки. – Убил тебя он же?

Юноша кивнул.

– Ему не понравилось, что я пытался вызволить мертвых. И то, что не собираюсь привораживать дочку местного конунга^[19]. И то... ему много чего во мне не нравилось. Думал, что мертвым я буду послушнее.

А вместо этого парень все же смог освободить мертвецов и повести их против пленителя. «Сильный бы из него вышел колдун», – только и успел подумать Хельм.

Дальше мысли смешались и спутались, потому что Рагнар, круто развернувшись, бросился к дому колдуна. Одного мощного прыжка в волчьем обличье ему хватило, чтобы оказаться около двери, и никакие защитные руны не удержали его. Сам Хельм проталкивался сквозь ряды драугов, а Рагнар уже выволок колдуна в зубах и очередным мощным прыжком взлетел с ним на крышу.

Придавив ногой еще крепкого на вид мужчину, Рагнар вновь обратился человеком и закричал:

– Слушайте меня, живые и мертвые! – Голос, усиленный магией, разнесся по всей деревне. – Живые повинны в том, что не давали душам умерших отправиться к Хель, жаждали получить людей в бесконечное рабство. Мертвые, гнев ваш оправдан, и вы заслуживаете отмщения. – С этими словами он рассек собственное запястье когтями и прямо в воздухе, точно раздирая саму ткань мироздания, вырезал кровоточащие руны. – Отныне вход в любой дом этого селения вам открыт, идите и спросите со своих мучителей за годы унижения. – Рагнар кинул колдуна прямо в толпу драугов.

– Ты хоть понимаешь, что творишь? – закричал Хельм, вплотную подобравшись к дому.

Толпа драугов отхлынула, и вскоре из самой гущи раздались истошные крики колдуна. Его Хельму не было жаль, а вот остальных...

– Несу заслуженное возмездие, – ответил Рагнар, глядя на Хельма сверху вниз. Короткие волосы его серебрились в тусклом зимнем свете, а глаза горели солнечным огнем. – Разве не заслужили эти люди, чтобы убитые ими поквитались с ними?

– Откуда ты знаешь, что они убивали?

– Многие из них, если не все, – вновь вступил в разговор мертвый юноша, – убивали непокорных или слабых рабов, чтобы получить послушных и не ведающих усталости драугов.

Хельм не сразу нашелся что ответить: такая жестокость даже его, многое видевшего, поразила.

– Но есть же невинные: женщины, дети; как же они, Рагнар?! – закричал Хельм, надеясь образумить его.

– Невинные в этом мире рождаются, чтобы страдать и бояться. Чтобы быть убитыми или порабощенными чудовищами, и неважно, пришедшими из иного мира или называющими себя людьми. Ты мало видел угнанных в рабство? Жен, уложенных в погребальную ладью с мужьями вместе с иной утварью^[20]? Убитых разбойниками ради наживы или развлечения? Съеденных чудовищами заживо? Выживают те, кто отбирает все у других. Я устал от такого. Кто-то должен положить этому конец.

Крики колдуна стихли, и драуги медленно, один за другим, путаясь в ногах и увязая в снегу, начали расходиться, потянулись к тем домам, где еще укрывались их мучители.

– Что ты будешь делать? – Хельм смотрел на Рагнара и понимал: он специально отдалился.

Если бы можно было сейчас схватить его за руку, встряхнуть за плечи, все вышло бы решить миром. Но надежда таяла вместе с последними лучами тусклого зимнего солнца, на землю падала тяжелая и темная последняя ночь года, самая длинная ночь.

– Он побежит за солнцем, – проговорил мертвый юноша, и слова его звучали пророчеством, отзвуком прорицания вёльвы^[21].

– Если Рагнарёк не начинается сам собой, я начну его. Я пожру солнце. Я убью бога^[22]. – Рагнар стоял: лунно-серебристая фигура на фоне потемневшего неба словно сделана изо льда, даже глаза пылали холодным золотом – далекими звездами в зимней ночи. Безразлично взирающий сверху на разрушения, изувеченные тела, толпы драугов, ломящихся в дома, он казался жестоким божеством, настоящим потомком Фенрира.

Хельм хотел ринуться к нему, но замер, остановленный одной лишь его фразой:

– Невинные, Хельм. – Уголок губ Рагнара дрогнул в печальной болезненной улыбке. – Кто, если не ты, защитит свет^[23]?

И Хельм обернулся, позволил себе увидеть разъяренных мертвецов и молящих о спасении живых. А когда хотел вновь посмотреть на Рагнара, того уже не было.

* * *

Он гнался за солнцем, бежал по земле и небу, пока не падал от усталости, пока не подгибались лапы, пока тяжелое забытье не погружало его сознание в подобие Йольской ночи. Иногда в своих снах он видел мертвых.

– Долго пребывая в зверином облике, легко потерять человеческий, – говорила мама, навсегда оставшаяся молодой, ни на день не постаревшей. Руки ее никогда не покроются морщинами, голос никогда не утратит звонкости, глаза – зоркости, ум – ясности. – Долго пребывая в человеческом обличье, легко закостенеть, забыть, что меняться – сама наша суть, что это – суть всего.

Она говорила, и огонь тихо трещал в очаге, и пахло зимой, смолой и пряным мясом, и выла метель, и неслась Дикая охота вместе с ней по ночному йольскому небу. А мама говорила, расчесывала ему волосы и кутала в шали, которые вязала из шерсти их овец. И не было времени счастливее, теплее, беззаботнее и спокойнее. И не будет.

– Но пока ты помнишь руны своего имени, ты вернешься к себе, сколько бы форм ни менял, сколько бы времени ни прошло. – Мама мягко взяла его лицо в ладони, заглядывая в глаза, посмотрела своими, горящими солнечным золотом. – Главное – знай, что я люблю тебя, и помни, кто ты на самом деле и что ты должен делать.

– А кто я? – спрашивал он слабым голосом. – Мама, кто я и что должен делать?

– Ты должен бежать!

В глазах матери плескался ужас. Она стояла на зимнем ветру, рвущем подол ее юбки, волосы с вплетенными в них украшениями. И сердце на части. За ее спиной, перекатываясь с волны на волну, точно морские чудовища, вздымали драконьи головы корабли викингов.

– А ты? Мама, ты тоже? – спрашивал он, цепляясь за ее руки.

– Сразу за тобой, милый, – говорила она, врала она. – Как только прогоню их. Они не получат нашу деревню.

– Тогда я тоже...

– Нет, – прервала его мама, встревоженная, но решительная. Такой он видел ее в последний раз. По крайней мере, живой. Такой он ее запомнил. – Слушай меня внимательно: ты должен бежать так далеко и быстро, как сможешь.

– Но...

– Беги же!

И он, вздрагивая, просыпался и бежал. Так быстро, как мог. Так быстро, как несли его лапы. Так быстро, как могла выдержать земля, не крошась под его шагом. Так быстро, как могло выдержать небо, не осыпаясь звездной пылью. Он бежал, и солнце неслось перед ним, близкое и далекое, холодное, как золото, горячее, как огонь, золотое и белое, восходящее над всеми девятью мирами и падающее в воды Мирового океана. Он бежал, пока усталость не подламывала ему ноги, пока не бросало его в тяжелое забытье. Иногда он видел живых.

Он знал, что Хельм идет за ним, чувствовал так ясно, как если бы у них была одна душа, разделенная надвое. Как если бы он оставил свою душу в руках у Хельма, чтобы она всегда указывала ему верное направление. Чтобы, догнав, Хельм убил его, защитив свет, не дал Рагнарёку свершиться, ведь остановиться сам Рагнар, несший отзвук Рагнарёка^[24] в самом своем имени, в самой своей сути, уже не мог.

И он бежал, меняя одну Йольскую ночь на другую, пересекая границы миров, забывая себя и вновь вспоминая.

Пока, наконец, не настиг солнце.

* * *

– Ты зря пришел к нам, – рычит тьма железного леса. – Ни один пришедший сюда охотник не уйдет ни живым, ни мертвым.

– Но я не хочу причинять вам зла, мы ничего не сделали друг другу, я лишь хочу пройти лес насквозь, – говорит Хельм, глядя тьме в глаза.

– Твои желания не имеют здесь веса, охотник. – Тьма надвигается, тьма разевает пасти. Влажно блестят клыки.

– Вы не понимаете, мне нужно остановить наступление Рагнарёка, – продолжает пытаться Хельм, не занося топор для удара.

– Так ты бежишь за тем волком, что гонится за солнцем. – Тьма выходит к нему, оказываясь черным волком с рассеченной шрамом мордой. – Но нам все равно. Если не суждено прийти концу времен, тот волк никогда не догонит солнца. А если суждено – мы будем горды, что один из нашего племени оказался сильнее самого мира. И попируем напоследок.

В чем-то Рагнар был прав: кто-то будет думать лишь о своем благе даже в преддверии конца времен и пировать на чужих и на собственных костях.

– Я хочу найти того, кого потерял, – проговаривает Хельм так, чтобы было ясно: его желание крепче деревьев железного леса, волчьих клыков и чьей-то злости.

– Важно лишь то, чего мы хотим, а мы хотим свежей крови.

Прав был Рагнар и в том, что не всех можно спасти. Не все заслуживают спасения.

Хельм вскинул топор.

* * *

Вокруг все дышит теплом, весной, запахом цветов и меда. Он задыхается, привыкший к острому, режущему легкие воздуху зимней ночи. Задыхается, но не сбавляет шаг. Он видит солнце и бросается на него, обнажая клыки.

А солнце смеется, солнце хватает его в объятья легко-легко, точно щенка, и кружит. Он раскрывает пасть, собираясь сомкнуть ее у солнца на шее. Но у солнца почти такие же золотистые волосы, как у Хельма, и он хватает зубами лишь воздух, сладкий, как мед или любовь.

Солнце опускает его на каменный пол садовой дорожки и заглядывает в морду без страха.

– Кто ты и как тебя зовут? – спрашивает солнце, улыбаясь. Оно чем-то похоже на Хельма, только стан стройнее и черты нежнее.

И он понимает, что не может снова кинуться.

– Я пришел убить тебя, – говорит он.

– Это я понял. – Солнце продолжает беззаботно ему улыбаться. Улыбка у него почти такая же светлая, как у Хельма. – Но теперь уже придется представиться. Что меня зовут Бальдром, ты, верно, знаешь. А вот ты... Помнишь ли еще, кто ты, маленький волк?

– Я... – Он трясет головой. Он пытается вспомнить.

* * *

Волчья стая хлынула на него с воем и рокотом, точно снежная лавина. Стая налетела со всех сторон порывами штормового ветра, вцепилась зубами, рвала клыками. Стоит отсечь одну голову, на ее месте возникают две. Стоит отсечь одну лапу, вместо нее появляются восемь. С каждой минутой топор все тяжелее в руке, ноги все больше вязнут в пропитанном кровью снегу.

Но Хельм раз за разом заносит топор, будто рубит огромное железное дерево. Хоть он никогда и не желал быть воином, лишь тем, кто оберегает свет, тем, кто идет за солнцем.

– Рагнар, – тихо выдыхает его имя Хельм. И падает в снег под весом волчьих тел.

* * *

– Так кто же ты, бегущий за солнцем? – спрашивает солнечный бог, и звон весенних капелей и золотых монет рассыпается в его голосе.

– Рагнар, – выдыхает он, тяжело опускаясь на колени, опираясь человеческими руками о теплые камни.

– Хорошее имя, звучное, грозное, рычащее, подходит волку, – кивает Бальдр и гладит его по склоненной голове, почти так же, как гладил Хельм.

А Рагнар замирает, не понимая, почему собственное имя продолжает отдаваться в ушах чужим голосом.

– Ты правда можешь убить меня и погрузить мир во тьму, я не неуязвим более. Потому что все уже случилось. Я был убит, солнце и луна проглочены, и мир горел в огне и тонул в крови, но смотри, я снова жив, солнце и луна сменяют друг друга, а мир показывает то ужасный, то прекрасный лик. Все возрождается.

– То есть ничего не изменится? Мы навечно заперты в круговороте страданий?

– Я хочу сказать лишь то, что невозможно убить жизнь. – Бальдр берет его лицо в ладони и приподнимает, заглядывая в глаза, позволяя увидеть там себя – уставшего, загнанного и тоскующего. – Но ничто не остается прежним. Все меняется. Ты можешь не верить мне и попробовать уничтожить мир снова, а можешь дать ему время. Выбирай. Но уверен ли ты, маленький мудрый воин^[25], что твоя битва сейчас – здесь? Где твое солнце?

* * *

Так приходит смерть. Неизбежная, как зима, одинокая, как безлунная Йольская ночь. Она впивается в твои руки волчьими клыками, вырывая из них топор. Она давит тебе на спину, заставляя зарыться лицом в снег, уже не чувствуя ни боли, ни холода. Лишь горечь оттого, что не смог, не успел, не догнал, не вернул.

Так приходит жизнь. Она врывается с оглушительным рычанием, заставляющем железные деревья дрогнуть, а волчью стаю отпрянуть с испуганным визгом. Она вздергивает тебя на ноги. Она снова вкладывает тебе в руки топор. Она смотрит на тебя солнечным золотом глаз. Она встает с тобой спиной к спине, когда вновь смешиваются рычание, удары и укусы.

– Я знал, что ты придешь, если я позову, когда ты правда будешь мне нужен, – говорит Хельм позже, когда Рагнар тащит его на спине, по колено проваливаясь в снег, злой, побитый, но такой родной.

– Откуда? Я никогда этого не обещал, – огрызается он. – Идиот.

– Ты сказал, что вернешься даже из Хельхейма, остального тебе не нужно было обещать.

– Придурок.

– Я тоже скучал.

– Ты должен был убить меня при встрече.

– Почему?

– Потому что я хочу разрушить мир.

– Неправда, – улыбается Хельм.

– Уже не хочу. Теперь мне интересно проверить, есть ли на свете еще такие же идиоты, как ты, – привычно грубит Рагнар.

– Конечно есть.

– А мне кажется – нет. Пока не проверю, не успокоюсь. Так что придется миру еще пожить.

– Я сделаю его лучше. Мы сделаем. И не только мы. – Хельм продолжает улыбаться, пытаясь не кашлять кровью.

– Говорю же, идиот, – вздыхает Рагнар, но в голосе его звучит тревога. – Ты только не умирай, иначе я правда все здесь уничтожу, просто тебе назло.

Хельм треплет его по волосам.

– Никаких смертей, сегодня последняя ночь года, я хочу не умирать, а праздновать. Со мной все будет хорошо, – обещает он.

И чувствует, как вместе с годом и солнцем, что поднимается из-за горизонта, будто рождается заново.

Черная Барбара

Юлия Макс

Non omnes, qui monstri videntur, monstri sunt^[26].

Над Прагой висело тяжелое небо: сизое и низкое, как купол старой часовни. Колокола на костеле Святой Людмилы, пробившие полдень глухими ударами, стягивали время в узел. Медленно и печально по узким улицам района Винограды двигалась похоронная процессия.

Впереди катился длинный черный катафалк, а следом за ним ехали четыре «мерседеса» семьи Новаковых. Чем ближе к Ольшанскому кладбищу, тем гуще становилась тень, накрывшая город. Дома стояли ближе друг к другу и будто сами склонялись к земле. Старые каштаны вдоль улицы скрипели голыми ветками от ветра и шептали молитву о покойной.

У ворот кладбища процессия остановилась. Сквозь кованую арку открывался вид на аллею, затянутую туманом и временем. Впереди виднелись склепы, ангелы с отколотыми крыльями и надгробия, обвитые плющом, точно старыми тайнами. Здесь, в земле, спала сама история города, готовая, чтобы к ней примкнула еще одна душа.

Четыре водителя семьи Новаковых взялись за металлические ручки. Лакированный бордовый гроб, украшенный лилиями и ветвями тиса, вынесли из катафалка.

* * *

Ничто не предвещало беды. Воспоминания растворялись, как сны, оставляя только сырость, глухой звон в ушах и липкий страх в животе. Барбара очнулась в гробу. Она не могла пошевелиться. Не могла полностью открыть глаза. Ей позволено было только слабое, едва ощутимое дыхание. Крышка, обитая шелковой тканью, еле пропускала свет сквозь небольшой зазор возле запирающего механизма. Барбара знала: это не шутка, не кошмар.

Это похороны.

Ее собственные.

Она попыталась закричать, воздух прошел сквозь голосовые связки, но звука не было, губы так и не разомкнулись. Легкие сжались, тело отказывалось повиноваться.

Барбара Новакова слышала, как кто-то из ее родни молился, кто-то негромко разговаривал, кто-то плакал. Наверное, мама.

Казалось, еще несколько дней назад они с ней планировали Рождество, покупали горнолыжные костюмы, чтобы 25 декабря кататься всей семьей в горах Швейцарии. И тут Барбара вспомнила о Давиде, своем новоиспеченном муже, свадьба с которым состоялась месяц назад. Коренастый, с всегда идеально уложенными русыми волосами и хитрыми карими глазами.

Она слишком любила его. Любила так сильно, что настояла на изменении стандартного брачного контракта, подготовленного отцом. Давид наследовал все имущество, которое принадлежало Барбаре, а благодаря семейному автомобильному бизнесу она была более чем богата.

В памяти всплыл вечер, когда Барбара вернулась после работы, а Давид что-то готовил и предложил ей бокал итальянского малинового вина. После выпитого наступила темнота.

Почему ее хоронят, если она жива? Неужели в XXI веке врач не услышал ее сердцебиения, дыхания?

Нет, Барбара, конечно, была благодарна, что вскрытие не провели, но все же почему? Почему Давид ее отравил? Ради денег? Она верила, что он, если и не любил так же сильно, точно испытывал к ней нечто большее, чем симпатию.

Тем временем началась похоронная служба. Крышку открыли: дневной, пусть и тусклый, свет ударил по почти закрытым глазам, и даже сквозь едва приподнятые веки Барбара видела, как гроб обходит священник. Молитва отпевания и кадило, оставлявшее приторный аромат ладана в морозном воздухе, слились для нее в самый жуткий кошмар, ставший явью. Больше всего на свете она боялась проснуться в заколоченном гробу, и это вот-вот должно было случиться. Церемония рано или поздно закончится, крышку заколотят, и ее, беспомощную и неспособную кричать и двигаться, оставят задыхаться в семейном склепе.

Прощальное слово возле гроба говорила не перестающая рыдать мама, она осторожно прикрыла веки Барбаре. Давид тоже попросил произнести речь, и ему позволили.

– Прежде всего я хочу сказать, что убит горем и навряд ли скоро смогу оправиться. Трагическое падение Бары с лестницы – моя вина. – Голос мужа был полон печали и театральной муки.

Барбаре стало мучительно больно от того, как фальшиво звучали эти слова.

– Я спал и услышал только звук падения. Я так виноват! Я так ее любил! Боже, как бы я хотел обратить время вспять и спасти ее от смерти! Я лишь надеюсь, что вместе с моей второй семьей мы позаботимся друг о друге.

– Ты нам как родной, Давид, – хрипло ответил отец Барбары.

Когда Давид приблизился к ней, чтобы оставить последний поцелуй на лбу, Барбара ощутила его довольную усмешку, едва губы мужа коснулись ее кожи.

Как она себя чувствовала, убитая собственным мужем ради наследства? Ей бы кричать, ударить его, ей бы причинить ему такую же боль. Однако тело никак не реагировало на то, что она испытывала. Только горло раздирал комок рыданий, которым не суждено было выйти наружу, да в желудке словно образовалась болезненная опухоль, давившая на органы; а может, это были лишь последствия яда? Барбара не знала.

Знала она лишь о том, что не хотела умереть в двадцать пять.

Все закончилось: поцелуи в лоб от родных и друзей, молитва священника, приготовления в семейном склепе к похоронам. Когда закрыли крышку гроба и начали вкручивать болты, даже ее страх, казалось, прошел, оставив опустошение и принятие того, что она умрет совсем скоро, и умрет в одиночестве.

* * *

Могильная тишина окутывала ее, как кокон. Снаружи трещал мороз. Дышать становилось все труднее. Спустя какое-то время – она не могла определить, прошло несколько минут или несколько часов – сквозь толщу каменного склепа послышался звон колоколов и редкие взрывы фейерверков. Наступило Рождество.

Барбара наконец полностью открыла глаза и рассмотрела свое последнее пристанище. Голова кружилась от недостатка кислорода, а шелк, висящий перед лицом и воняющий сладкими цветами, делал пытку еще страшнее.

Тяжело скрипнули двери склепа. Раздался шелест снега и неторопливые шаги. Бара напряглась и закрыла глаза, боясь, что это может быть Давид. Вдруг он вернулся проверить, точно ли она умерла, и добить?

Закрытая на болты крышка протестующе затрещала и поддалась натиску. Сквозняк проник внутрь, принеся с собой запах тлена. Барбара не смогла удержаться и распахнула глаза. В ночном свете над ней возвышался мужской силуэт. Пока глаза еще привыкали к лунному освещению после сплошной темноты, она не могла разглядеть его. Спустя пару секунд стало понятно, что это незнакомый ей человек. Только человек ли? Пепельное лицо обрамляли волосы по плечи, а глаза казались двумя глубокими дырами. Из уголка рта свисали остатки чего-то, издающего гнилостный запах. Грязное тряпье, когда-то бывшее одеждой, висело на худом вытянутом теле.

Он замер над гробом.

Дышал ей в лицо.

Барбара смотрела прямо в его мертвые глаза. Склеп становился все теснее, холод пронизывал кожу.

– Теплая, – прошипел он. – Они снова похоронили теплую.

Пульс зашкаливал, и грудь заболела от частых ударов сердца. Барбара попыталась закричать, но ее губы так и не разомкнулись. Пыталась пошевелить руками, ногами, однако те не слушались. Тусклый свет из окна склепа поймал лицо незнакомца, подчеркнул глаза, оказавшиеся бордовыми, точно кровь. Он облизнулся, помедлил несколько секунд, словно в нерешительности, а затем просто закрыл крышку. Не захлопнул, а прикрыл так, чтобы Барбара не задохнулась.

Время будто играло с ней. Она лежала с открытыми глазами и усилием воли заставляла себя пошевелить хотя бы губами. Когда у нее наконец-то получилось, крышка гроба снова поднялась.

Перед ней предстал тот же незнакомец, но в его взгляде теперь было больше осмысленности, чем раньше, и оделся он в новое пальто, под которым виднелись джемпер и штаны. Даже волосы, прежде свисавшие паклей, он зачесал и собрал в хвост.

– Барбара, – глубоким, проникающим в самое нутро голосом обратился он к ней. – Мне жаль, что с тобой такое случилось.

Бара подумала, что это неправда. Вряд ли чужому человеку с необычным цветом глаз должно быть до нее хоть какое-то дело, да и лицо мужчины не выражало никаких эмоций.

– Почему я не могу пошевелиться? – с трудом ворочая языком, спросила она, буквально выдавливая слова из горла.

– Твой муж тебя отравил, а после, судя по тому, что у тебя сломан позвоночник, трещина в черепе, не говоря уже о руках и ногах, сбросил с лестницы.

– Откуда ты это знаешь?

– Я слежу за делами семьи Новаковых.

Барбара закрыла глаза и с усилием выдохнула воздух из сжавшейся грудной клетки. Стало жарко от собственных эмоций, которые прорвались сквозь шок происходящего, и яростного чувства, что ее предали.

– Но я не ощущаю боли.

– Пока нет. Действие отравы еще не прошло. Судя по запаху, это растительный яд с составом из белладонны, дурмана и мандрагоры. Возможно, через пару часов или меньше тебе станет очень больно.

Бара попробовала пошевелиться, но ни одна мышца, кроме лицевых, так и не пришла в движение.

– Кто ты такой? Кладбищенский вор?

Он гортанно и как-то дико засмеялся, словно не делал этого слишком давно.

– Я – Яков Новак. Твой троюродный дед. И не выпучивай так глаза, вредно для сосудов.

Барбара хотела возразить, но Яков поднял ладонь, призывая дать ему договорить.

– Я не человек, гуль. Только наши народные легенды о гулях не совсем правдивы. В них говорится, что такие, как я, – это люди, не прошедшие надлежащее погребение, или грешники, проклятые возвращаться в мир, чтобы есть мертвецов вместо прощения. Однако hřbitovní muž^[27], или žrout mrtvol^[28], на деле – совершенно другое. Я всего лишь из того вида упырей, которые перешли на мертвое мясо вместо крови.

– Ты меня разыгрываешь!

– Нет, Барбара. К сожалению, нет.

– Но как ты... – Она замолчала, пытаясь из сотни вопросов, крутящихся в голове, выбрать наиболее важные. – Как ты им стал?

– Об этом потом. Гули редко делают что-то для других, только для себя, но сегодня – исключение. Ты мой потомок, и раз сегодня Рождество, я предложу тебе несколько вариантов. Первый, о котором ты наверняка уже подумала, заключается в том, что я напишу записку кладбищенскому сторожу и прикреплю на двери сторожки. – Он прервался и, казалось, стал прислушиваться к тому, как свистел ветер за пределами склепа. – Выходить за пределы кладбища в святой праздник я не могу. Через два дня, когда сторож вернется после рождественских выходных, тебя найдут. От боли ты либо умрешь, либо повредишься рассудком. Может, и выживешь, но я бы не ставил на это. В последнем случае останешься навсегда прикована к кровати. – Он снова смотрел на нее без тени чувств и эмоций. – Хотя твой муж добьет тебя в первый же день после того, как ты вернешься домой.

– Давид, – выдохнула Барбара. – Я так ошиблась в нем.

– Дура ты, – холодно припечатал Яков, ничуть не церемонясь. – Любящая дура.

Барбара почувствовала, как щеки стали мокрыми, а глаза заволокло мутной пеленой.

– Убей меня, – прошептала она.

– Что, прости?

– Просто добей. Я не знаю, как я выжила, но жить без движения не хочу.

Яков нахмурился и покачал головой:

– А отомстить разве не хочешь? Давид, унаследовав твои деньги, войдет в семью. Твои родители под угрозой.

– Хочу, но сделать этого не смогу. Я не убийца.

Барбара страшилась того, что будет с ней в скором времени. Она уже начинала чувствовать боль в сломанных костях.

На лице Якова промелькнуло что-то похожее на разочарование, но сразу исчезло.

– Второй вариант тебе озвучить, или ты уже решила?

– Я сомневаюсь, что ты сможешь меня удивить, – сыронизировала она.

Он приблизился и наклонился над ней так близко, что тяжелое дыхание ощущалось на щеках.

– Я в силах обратить тебя. Сделать гулем. Ты сможешь защитить родных и наказать мужа.

– Это как в фильмах, укус в шею? – Даже в таком состоянии Бара не смогла сдержать любопытства.

– Что? Тебя кусать? Фу! Нет, я просто дам тебе своей крови, когда ты умрешь.

– А дальше что? Жить на кладбище, прячась в склепах и поедая покойников?

– Для гуля их мясо по вкусу – как обычное, похожее на хамон.

Барбара сдержалась, чтобы не скривиться.

– А потом ты меня убьешь?

– Да что ж ты все умереть хочешь, когда тебе выпал шанс жить? Ты будешь жить. Здесь, на Ольшанском кладбище. Вместе с другими.

– Здесь есть такие, как ты? Много? – Она бы поежилась, но тело ей не подчинялось и лежало все так же неподвижно, словно и не принадлежало ей.

– Нет. Еще двое. Гули – малочисленный вид вампиров, не терпящий, чтобы кто-то подозревал об их существовании.

– Я не знаю. – Барбара закрыла глаза, пытаясь совладать с эмоциями.

Слишком все быстро произошло, она не успела даже ничего придумать, как Яков пожал плечами и отвернулся, собираясь уйти.

– Как надумаешь, позови, – безразлично бросил он, не оглядываясь. – У меня есть и другие дела. Я вообще мог тебя убить и съесть, но почему-то вожусь с тобой.

Хлопнула тяжелая дверь из темного металла, украшенная коваными готическими узорами. Барбара помнила, что над входом была выбита изъеденная ветрами надпись Requiescat in aeternum^[29], а под ней фамилия владельцев – Новак.

Лунный свет проникал внутрь из узких витражных окон: неяркий, янтарный, он полз по стенам, словно играл. Семейный склеп построили из темно-серого камня. На гладких стенах виднелись барельефы скорбящих ангелов, чьи лица были то ли стерты временем, то ли отлиты нарочно без выражения, чтобы никто не смел забыть боль утраты. Над нишами, в которых покоились останки предков Барбары, висели фамильные бронзовые таблички: имена, даты, иногда строки из псалмов. На полу тоже были таблички тех, кого хоронили здесь первыми – они лежали под склепом.

До сегодняшнего дня она бывала здесь раз в год – второго ноября, в День почитания мертвых, который назывался Душички.

* * *

Барбара заморгала, пытаясь прогнать слезы. Ее неудавшаяся смерть напоминала плохой фильм: она лежала в гробу, а за пределами склепа бродил вампир, который питается не кровью, а мертвой человеческой плотью, да еще в придачу утверждает, что является ее родственником.

Какой у нее был выбор и был ли в принципе? Умирать Бара не хотела, жить калекой – тоже. А стать гулем? Разве только не создать себе цели и планы, как делала это всю жизнь в учебе, работе, личной жизни. Боже, она ведь даже распланировала, когда забеременеет, и отметила эту дату в календаре: ровно через два года. Чтобы проверить чувства Давида совместным бытом.

«Проверила, ничего не скажешь», – с горечью подумала она.

Боясь передумать, Барбара тихо позвала:

– Яков!

Он появился через несколько минут. Ни лицо, ни жесты снова не выдавали ни одной эмоции.

– Оставь сторожу записку, что я жива и лежу в склепе.

– Как скажешь. – Все же на его лице на долю секунды что-то промелькнуло и сразу исчезло. Что-то, похожее на разочарование. Он, не прощаясь, пошел к выходу.

– Я не договорила! – возмутилась Бара и поморщилась. Боль неожиданно и резко запульсировала в сломанном позвоночнике. – Обрати меня! Сделай гулем!

Яков остановился, но не повернулся.

– Вредная, как твоя прабабка.

В его тоне Барбара с удивлением услышала ностальгию.

– Зачем записка?

– Чтобы Давид пришел сюда. Уверена, он приедет первым.

Яков повернулся к ней:

– Мы днем не выходим. Солнечный свет нам противопоказан.

– Уверена, днем он не придет, – невесело усмехнулась она в ответ.

И тут возле склепа послышались осторожные шаги. Барбара и Яков посмотрели друг на друга: она – с ужасом, а он – с предвкушением.

Яков в два длинных нечеловеческих прыжка преодолел расстояние до двери. Незакрытая створка пропустила Давида прямо в его когтистые руки. Один смазанный удар в лицо – и муж Барбары рухнул на пол.

– Черт меня дери, – прошептала она, когда Яков, больше не обращая внимания на лежащее тело, двинулся к ней.

Его глаза стали ярко-красными, живыми и безумно красивыми. Барбара засмотрелась в них.

– Что ты... – Она не успела договорить, как Яков молча протянул когтистые руки к ее голове и резко дернул в сторону.

Смерть пришла так, как Барбара и хотела. Быстро и безболезненно.

* * *

– Барбара! Барбара! Барбара! – настойчиво звал ее знакомый голос.

Она открыла глаза, увидела над собой уходящий вверх потолок. Фамильный склеп. Только сейчас все было не так. Чувства обострились. Она могла рассмотреть каждую трещину в потолке, пыль, кружащуюся в ночном холодном воздухе, и вдохнуть запах тлена, сочившийся из-под каменного пола, под которым лежало несколько поколений ее предков.

Барбара ощутила голод и непроизвольно облизнулась. Ей нравился сладковатый аромат тлена настолько, что она еле сдержалась, чтобы не разбить камень и не вытащить из-под него останки дядюшки, умершего год назад.

Знакомый запах защекотал чувствительный нос. Давид. Его лживое сердце стучало настолько быстро, словно хотело убежать из склепа раньше хозяина. Давид очнулся и пытался подняться на ноги. Живой, теперь он был отвратителен ей, в отличие от Якова, которого она начала воспринимать как родного.

– Вставай, Барбара, – приказал Яков.

И она поднялась на ноги без боли, без лишних мыслей.

– Барбара? Но как? Ты... Ты умерла? – Давид весь покраснел, губы его дрожали то ли от холода, то ли от испуга.

– Зачем ты меня убил?

Она не хотела спрашивать, ведь знала ответ, но ей важно было услышать это от него.

– Я не убивал тебя, детка! – возмутился он. – Ты с лестницы упала.

Бара сама не заметила, как оказалась возле Давида и схватила его за горло.

– Правду!

– Отпусти, – прохрипел он, пытаясь ее оттолкнуть. – Я не могу дышать.

– Говори! – угрожающе приказала Барбара, испытывая к нему скорее отвращение, чем ярость.

Яков тем временем переместился ближе к ним, очевидно, чтобы подсматривать за представлением.

– Ладно, – сдался Давид. – Мне нужна компания твоей семьи. Я хочу ее себе. Ты просто была инструментом. Мне жаль. – Давид изобразил раскаяние, но выглядело это лживо и неубедительно.

Барбара поняла, что он действительно может уничтожить ее семью, поэтому нашла из ситуации единственно возможный выход.

Она набросилась на него с силой, какой у нее никогда не могло быть. Из фаланг пальцев вылезли длинные когти. Давид не успел ничего предпринять, только дернулся в сторону, но его это не спасло. Барбара когтями разодрала ему лицо, а затем, схватив за волосы, со всей силы бросила об стену, да так, что склеп задрожал. Впервые она почувствовала власть, которую дала новая сила. Власть и удовольствие.

– Аккуратнее, – ворчливо попросил Яков, стоящий рядом. – Нам еще здесь жить не один год.

Давид сполз на пол, поднял руку и потрогал разбитую голову, из которой шла кровь. Он прерывисто дышал, сердце билось все реже. Бара смотрела, как секунда за секундой его забирает смерть, и огромным усилием воли не поддалась желанию поскорее добить человека, который ее никогда не любил.

Барбара размышляла, какой станет жизнь теперь, когда она иная. Чувства стали острее, но вместе с тем она могла управлять ими, чего раньше не умела.

Яков, прислонившись к стене, тоже наблюдал за происходящим, но больше за поведением Барбары, чем за тем, как Давид делал свои последние вздохи.

Наконец все закончилось. Стук сердца стих. Дыхание единственного человека в склепе остановилось. Давид расплатился за содеянное.

– Он должен стать твоим первым рождественским ужином.

От сказанного Яковом желчь подкатила к горлу. Барбара выбежала из склепа, согнулась в приступе рвоты, однако пустой, измененный желудок гуля ничего не исторг.

Яков вышел следом и тихо прикрыл за собой двери, словно не хотел тревожить мертвый сон Ольшанского кладбища. Он смотрел на нее с сочувствием, Бара теперь видела, что эмоции все же проскальзывают на его лице, ей казалось, что Яков просто разучился демонстрировать их посторонним.

– Давай прогуляемся, пока он не закоченеет. Холодная пища для нас предпочтительней.

– Кем я стану?

Они не спеша шагали по утоптанной земляной дорожке, с двух сторон которой, укрытые плющом, высились последние пристанища тех, кто уже никогда не проснется.

– Черной Барбарой. Той, которая защищает людей в рождественскую ночь. Ты ведь не хочешь вечно тут сидеть?

– Нет конечно. А ты тоже хотел чем-то заниматься, кроме жизни здесь?

– Да, но я пришел к этому не сразу и оттого горд, что ты лучше меня. Сначала ты должна узнать, что первые гули – это упыри, которых заперли на кладбище, потому что их жажда крови пожирала целые города. И тогда они, неспособные найти живое пропитание, стали есть то, что было. Так и появился наш вид – те же упыри, но с другими предпочтениями в еде. А занимаюсь я тем, что последние несколько лет патрулирую и защищаю город.

– От кого? – Ей и правда стало интересно.

– От упырей, которые хотят заполучить Прагу себе. Ты удивишься, но Богемия – колыбель всех иных существ с силой. Их называют энсиа. Ты и я тоже энсиа, и поверь, не самые мерзкие из всех.

* * *

Так и родилась легенда о Черной Барбаре – пугающей защитнице людей. Она появлялась там, где совершали насилие и несправедливость, там, где ее звали, там, где ждали. Бара носила черное готическое платье, а лицо прятала под вуалью.

Ей стали молиться, ее почитали, и в Рождество Ольшанское кладбище украшали сотнями свечей и черных роз, как знак уважения и веры, что Прагу хранит ее дух.

Зеркало для Лизетты

Мария Токарева

Мир Зорэм, королевство Лоттан, столица Лорре, годы правления короля Гиацина I

Снег падал на столицу тяжелыми хлопьями, словно небо торопилось укутать город в белый саван перед праздником новолетия.

Люсьен Делакруа шагал сквозь толпу, сжимая в кармане монетки – последние крохи после покупки множества подарков, которым так и не нашлось достойного применения. Витрины сверкали мишурой и позолотой, но все это было жалкой пародией на подарок для прекрасной Лизетты, возлюбленной невесты.

Люсьен представлял ее улыбку – ту самую, что напоминала солнечный зайчик на старинном фарфоре – и сжимал зубы. Цветные стекла, механические птички в позолоченных клетках, дешевые духи в граненых флаконах... Все это годилось для случайных знакомых, но не для нее. Не для той, чьи пальцы перебирали клавиши рояля, как будто разговаривали с духами благословенного Создателя. Нет-нет, не для нее. И оставалось слишком мало времени, чтобы придумать нечто достойное, преподнести нечто особенное.

«А это что?» – вздрогнул Люсьен. Тень накрыла его внезапно, будто кто-то выключил свет посреди заснеженных торговых рядов. Он остановился и запрокинул голову.

Казалось, узкий переулок, куда он свернул, увлеченный сладко-тревожными мыслями, был пуст. Лишь в конце, там, где кирпичные стены смыкались в тесные объятия, притаилась лавка. Дверь потемнела от времени, а над входом змеилась странная железная вывеска: извивающийся дракон кусал собственный хвост, образуя замкнутый круг.

Крошечное окно мерцало теплым светом, но внутри не было видно ни души. Только блики на стеклах, будто кто-то зажигал внутри крошечные звезды. Люсьен почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с декабрьским морозом.

«Найдется ли здесь что-то... особенное?.. Для Лизетты?! Она ведь любит антикварные вещицы», – решил Люсьен, неуверенно направляясь к лавке.

Пришлось снять цилиндр, чтобы не задеть вывеску. Колокольчик звякнул словно издалека, из другого мира. Дверь захлопнулась за спиной Люсьена с тихим вздохом; казалось, лавка неохотно впускала гостей.

Воздух внутри был густым, пропитанным ароматами воска, старой кожи и чего-то неуловимого, горького, будто кто-то развесил для просушки пучки полыни. Полумрак царил меж высокими стеллажами, уставленными диковинными сокровищами: механизмами с хрупкими шестеренками, застывшими в вечном ожидании запуска, разноцветными флаконами, мерцающими, как пойманные в ловушку светлячки, и книгами в потрепанных переплетах, чьи страницы, казалось, шептались между собой на забытом языке.

Вместо прилавка в лавке оказался стол, покрытый изумрудным сукном, а на нем виднелась клетка с чучелом зеленого попугая.

Внезапно чучело вскинулось и заорало:

– Беспор-р-рядок!

– О, тихо-тихо, Коко, это не беспорядок, а всего лишь новый посетитель.

За столом, в кресле с вытертой бархатной обивкой сидел сгорбленный мужчина средних лет с серыми волосами. Пальцы, узловатые, как корни древнего дерева, крутили старинный ключ, а глаза – яркие, как расплавленный янтарь – следили за Люсьеном с пытливым любопытством. Показалось, что левый глаз переливался рубиновым цветом и мерцал узким змеиным зрачком.

Люсьен моргнул – и наваждение пропало.

– В поисках чего-то... особенного, юный месье? – Голос антиквара был мягким, как шорох страниц, но в нем чувствовалась сталь.

Люсьен вздрогнул и поправил воротник пальто, внезапно осознав, что в лавке слишком тепло, почти душно.

– Мне нужен подарок. Для... для одной дамы, – начал он, неловко подбирая выражения. – Что-то... что сможет сказать то, чего не выразить словами.

Старик улыбнулся, встряхнув длинными пепельными волосами, и его губы растянулись в загадочной ухмылке, будто он знал нечто, что Люсьену еще только предстояло понять.

– Ах, молодость, – прошептал он, и его пальцы скользнули по зеленому сукну, сплетая невидимую паутину. – Любовь – это всегда сделка, месье. Чувства – игра отражений и масок. И похоже, для вас... у меня есть кое-что любопытное. – Он наклонился и извлек из ящика стола небольшой предмет, завернутый в бархатную ткань темно-синего оттенка.

Развернув ее, старик продемонстрировал Люсьену черный бархатный же футляр, где покоилось зеркальце в серебряной оправе, украшенной витыми узорами, напоминающими змеиную чешую.

– Этот предмет, – прошептал старик, – покажет вам истинные желания того, кто в него посмотрит. Не то, что они говорят, не то, что сами чувствуют... а то, что скрыто даже от них.

Люсьен взял зеркальце в руки. Оно было холодным, как лед, но в глубине его поверхности что-то мерцало, будто далекий огонек, зовущий из-под толщи воды.

– Сколько? – спросил Люсьен, уже чувствуя, что этот подарок – именно то, что он искал.

Старик засмеялся – тихо, словно издалека донесся скрип половиц. Или шипение змеи. Зато попугай Коко вторил ему бесстыдным хохотом, а потом по мановению руки вдруг замер и снова превратился в чучело.

– О, месье Делакруа, здесь мы не торгуем за звонкую монету, – ответил антиквар. – Я беру только то, что действительно ценно.

– И что же?

– Что-то... личное.

«Да это магическая лавочка! Или нет? Разве король не запретил магам торговать еще шесть лет назад?» – засомневался Люсьен, задумываясь, куда привела его судьба. Но «чучело» попугая быстро ожило, хаотично заметавшись по клетке, и Люсьен немного успокоился. Лавка показалась даже уютной. Что же до описания зеркальца... предмет не выглядел опасным или волшебным, зато старинным и утонченным – однозначно.

Люсьен колебался лишь мгновение. В его ушах звучал смех Лизетты, ее голос, когда она читала стихи у камина... Представлялись ее тонкие пальцы, перебирающие клавиши рояля. И вся она, смотрящаяся в это зеркальце.

– Хорошо, – уверенно и бодро сказал Люсьен. – А что вы берете?

– Что вам не жалко? Подумайте хорошо.

– Какие есть варианты?

– Например, ваш смех. Или ваше отражение в зеркале.

– Смех? Нет, смех я не отдам, мне еще смеяться на свадьбе. Давайте отражение! – Люсьен не воспринимал серьезно слова антиквара.

– Но подумайте, кому принадлежит отражение, вам или зеркалу? И что отражается? Вы или ваша душа? Может, все-таки смех? Улыбку я, так и быть, оставлю.

– Отражение!

– Сделка заключена. – Старик улыбнулся еще шире, чем раньше, и в этот момент Люсьену почудилось, что тени за его спиной шевельнулись. – И помните, вы сами согласились.

Через минуту Люсьен вышел из лавки, сжимая в руках бархатный футляр с подарком. Холодный воздух ударил в лицо, но не смог развеять странное тепло, разливающееся по жилам. В висках пульсировала легкая боль, будто кто-то провел по его сознанию пером, оставив чернильный след. Люсьен списал все на усталость – целый день на ногах, толчея праздничных улиц, тревожные мысли о подарке...

Но когда он ступил на мостовую, мир вокруг вдруг дрогнул.

Фонари на мгновение погасли, а затем вспыхнули неестественно ярким ядовито-зеленым светом.

Люсьен резко обернулся – переулок был пуст, лишь ветер гнал по мостовой клочья снежной пыли. И тени на стенах зданий заплясали, словно пытаясь оторваться от кирпича. Люсьен, сам не понимая зачем, нервно достал зеркальце и в отражении за спиной увидел их – две узкие щели зрачков и два глаза, красный и желтый. Змеиные глаза.

Люсьен еще раз обернулся: снова ничего, глухой тупик. И... лавка исчезла!

Сердце бешено заколотилось, но разум уже искал рациональное объяснение: игра света, усталость, может быть, пары какого-нибудь зелья из коллекции антиквара. Ничего страшного не произошло! Главное – идеальный подарок для возлюбленной у него в руках. Люсьен захлопнул крышку футляра с глухим щелчком и направился к дому невесты.

* * *

Камин в гостиной Лизетты потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени. Девушка взяла подарок с восхищенным вздохом, пальцы бережно коснулись серебряной оправы.

– Это... потрясающе, Люсьен! Такая старинная вещь...

– Лизетта, милая Лизетта.

Его имя на ее губах звучало как музыка. Люсьен улыбался, наблюдая, как отсветы пламени играют в ее каштановых волосах.

– Посмотри в него, – прошептал он.

Лизетта с улыбкой поднесла зеркальце к лицу.

И замерла.

Сначала ее губы дрогнули в улыбке, затем брови медленно поползли вверх. Кровь отхлынула от лица, и кожа стала прозрачно-белой, как фарфор. Зеркальце выпало у нее из рук на ковер с глухим стуком.

– Что там?.. – Люсьен наклонился поднять его, но Лизетта резко схватила жениха за запястье.

– Нет! Не смотри! – Голос Лизетты был хриплым, будто девушку душили. – Там было... что-то смотрело на меня. Не мое отражение. Что-то... другое.

Люсьен поднял зеркальце. Стекло оказалось ледяным, как ночная стужа. В первый момент он увидел только свое лицо – худое, бледное, с расширенными зрачками. Потом отражение начало меняться.

Его глаза в зеркале потемнели, стали глубже, старше. В них появилось что-то... чужое. За его плечом мелькнуло движение – тень, слишком густая для обычной тени, приняла на мгновение форму длинного извивающегося тела.

Но страшнее всего были видения, всплывавшие на поверхности стекла, как картины в магическом фонаре. Он увидел себя в образе не то полководца, не то короля – то, кем он желал быть, сам того не зная, – а затем вдруг рассмотрел Лизетту, плачущую над чьей-то могилой (его могилой?), свои руки, покрытые странными чешуйчатыми пятнами, и улыбающегося антиквара с зубами острыми, как иглы.

Люсьен отшвырнул зеркальце на диван. Ладони вспотели, во рту стоял горький привкус.

– Это какая-то шутка, – прошептал он. – Морок духов разлома Торигма.

Лизетта вцепилась в шелковый платок, а после испуганно обняла себя руками. Горничная, вбежавшая на странные звуки, замерла в дверях: возможно, посчитала, что станет свидетельницей ссоры жениха и невесты. Но они столкнулись с чем-то куда более страшным – с чем-то, от чего не могли защитить толстые стены дворянского особняка.

– Где ты взял эту вещь? – глухо спросила Лизетта, устало садясь, почти падая, в кресло у камина.

Люсьен застыл, не понимая, что происходит. Или что уже... произошло. Он рассказал возлюбленной о лавке, об антикваре, о странной сделке. Когда он закончил, в комнате повисло молчание, нарушаемое только треском поленьев.

Лизетта первой нарушила его:

– Ты продал ему что-то, Люсьен. Что-то важное.

Люсьен хотел рассмеяться, сказать, что это абсурд, но слова застряли в горле. Он безотчетно понимал: когда старик взял в качестве платы «что-то личное», внутри, возле сердца, что-то... раскололось. Как будто часть его души осталась в той лавке, среди теней и старинных безделушек.

– Я все узнаю, – пообещал Люсьен. – И верну зеркало антиквару.

* * *

На рассвете Люсьен направился в злополучный переулок, оставив бледную Лизетту заботам ее испуганных родителей. Ночь, проведенная в кресле у камина, не принесла ответов, только кошмары, в которых Люсьен тонул среди зеркальной глади.

«Я должен все выяснить! Найти антиквара! Если окажется, что он маг, я сдам его властям!» – решил Люсьен.

Но в проулке, где накануне стояла лавка с извивающейся вывеской, теперь зиял пустырь, заваленный битым кирпичом и ржавыми шестернями. Ветер свистел между руинами, напоминая змеиный смешок.

– Исчезает, как дым, – раздался голос за спиной. – Таков уж наш старый антиквар.

Люсьен резко обернулся. Под аркой стоял человек в длинном плаще цвета ржавчины. Его лицо скрывал капюшон, но бледные пальцы, сжимавшие старинный прямой меч, выдавали в нем не простого бродягу, а воина.

– Кто вы? – Голос Люсьена звучал хрипло, будто он неделю не пил воды.

Незнакомец сделал шаг вперед.

В тени капюшона мелькнули крупные алые губы, сомкнутые в жесткой усмешке.

– Служитель баланса, Страж Вселенной. А ты, Люсьен Делакруа, стал клиентом того, кого мы зовем Змеем Хаоса.

– Змей Хаоса... Тот, что «ранил мир Зорэм когтем», по легендам? И так оставил разлом Торигма, из которого лезут темные твари? – с сомнением протянул Люсьен, гадая, настоящий ли меч в руках незнакомца.

– Он самый, – мрачно ответил таинственный Страж Вселенной, возможно, вестник Создателя, возможно, пришелец из иного мира, но точно не человек. – А ты невзначай продал ему душу.

Снег под ногами Люсьена вдруг показался зыбким, будто он стоял не на земле, а на тонкой корке льда над бездной.

– Я ничего не продавал...

– Не лги себе. Ты отдал частицу души за безделушку. Теперь Змей пьет тебя по капле.

– Как вернуть ее?

– Ту часть – уже никак. – Незнакомец покачал головой. – Но можно остановить похищение остальной.

Страж Вселенной резко схватил Люсьена за запястье и поднес руку к свету уличного фонаря: кожа на внутренней стороне ладони оказалась покрыта едва заметными чешуйчатыми пятнами, мерцавшими, как мокрая змеиная кожа.

– Он отметил свою собственность. Не хочешь стать новым чучелом попугая в его лавке? Или, может, фарфоровой статуэткой?

Люсьен вырвал руку. В этот момент его тень на стене – без всякого движения со стороны хозяина – повернула голову и засмеялась беззвучным смехом.

– О Создатель!..

– Не зови Его, – проворчал Страж Вселенной, – это вне Его компетенции. – Он вынул из складок плаща маленькое зеркальце в железной оправе и сунул Люсьену в дрожащие пальцы. – Посмотри.

Люсьен увидел только пустоту. Там, где должно было быть его лицо, зияла черная дыра, и лишь на дне ее мерцали два желтых пятна.

– Чем больше он заберет, тем меньше от тебя останется. Сначала тени, потом воспоминания... От тебя останется только отражение в зеркале, которое ты купил. Это и будет твоя темница, подпитка для Змея.

Как будто в ответ на эти слова, в голове Люсьена что-то щелкнуло. Внезапно он не смог вспомнить цвет платья, в котором Лизетта была на их первом свидании. Затем осознал, что забыл запах ее духов.

– Остановите это! – Голос сорвался на крик, эхом разнесшийся по пустому переулку.

Незнакомец наклонился так близко, что Люсьен увидел его глаза – странного янтарно-кофейного цвета, наполненные тоской старца, хотя принадлежали достаточно молодому мужчине.

На вид молодому, только на вид. Все здесь носили маски, и монстры скрывались под личинами людей.

– Есть только один способ убить отражение, – хрипло проговорил Страж Вселенной. – Разбить зеркало.

Ветер подхватил его слова и унес в снежную мглу, оставив Люсьена одного с зеркалом, которое больше не отражало его душу. И не отражало ничего, кроме пустого проулка.

Вскоре Люсьен заметил, что сжимает в кулаке не зеркало, а странный ключ – холодный, как могильный камень, с причудливыми завитками на рукояти, напоминающими застывшие языки пламени.

– Жди полуночи, – раздался в снежном вихре голос Стража Вселенной. – Полуночи на смену года.

Люсьен кивнул, понимая, что принес беду в свой дом и в дом невесты прямо в канун празднования новолетия. И в эту ночь ему не суждено пировать в кругу семьи и родных. Он слишком беспечно поиграл с самим собой. И вся надежда оставалась только на помощь необъяснимой сущности, возможно, духа новолетия, возможно, создания, что поддерживало баланс мироздания.

«Я справлюсь!» – твердил себе Люсьен и мерил проулок нервными шагами. Снег засыпал цилиндр, полы пальто пропитались влагой, метель закидывала колючие кристаллы за воротник. Но Люсьен был тверд духом и крепко сжимал ключ.

И вот городские часы пробили одиннадцать ударов перед полуночью. С каждым воздух становился гуще, насыщаясь запахом грозы и старой меди. Метель стихла, и в лунном свете проступили контуры двери, которой не должно было существовать. Знакомая вывеска, казалось, насмехалась над глупым посетителем.

Люсьен ощущал, что его избрали для важной миссии. Ему помог Страж Вселенной, но вернуть душу мог только он сам.

Ключ вошел в замочную скважину с тихим щелчком, будто всегда ждал этого момента. Дверь открылась беззвучно, выпустив волну теплого воздуха, пахнущего ладаном и чем-то сладковато-гнилым. Внутри лавки царил все тот же полумрак, но теперь Люсьен видел, что скрывалось в тенях – сотни зеркал в витринах и на стенах. В каждом копошилось чье-то искаженное отражение.

Старик сидел за столом, словно не покидал своего места ни на мгновение. Его жуткие разноцветные глаза вспыхнули, когда Люсьен переступил порог.

– А, мой должник вернулся, – прошипел он. – Неужели подарок не понравился? Неблагодарный. Я дал тебе именно то, о чем ты просил.

Люсьен чувствовал, как его дыхание стало слишком громким во вновь наступившей тишине.

– Вы взяли больше, чем обещали, – сказал он, удивляясь собственной твердости.

Старик рассмеялся, и его зубы на мгновение заострились сотнями пик.

– Все честно. Ты хотел подарок – и получил. А теперь пришел за своей душой? То, что ты увидел в зеркале, – правда! Ты получишь славу и богатства. Зачем тебе, в самом деле, душа, если исполнятся твои потаенные желания? – Он наклонился вперед, а тень за его спиной дико вскинулась, как живая. – Хотя я могу вернуть ее... за небольшую плату.

– Какую?

– О, что-то равноценное. Например... за душу твоей милой Лизетты.

В зеркале на стене мелькнуло лицо девушки – искаженное ужасом, с широко открытыми глазами. Люсьен сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Никогда.

Старик вздохнул, как взрослый перед капризным ребенком.

– Сентиментальность. Как это... по-человечески. Но зеркало знает твои потаенные мечты: слава, богатство. Ты не хочешь любви, нет, ты мечтаешь о том, чтобы твоя Лизетта красиво рыдала на твоей могиле, могиле великого победителя, правителя мира.

Люсьен почувствовал, как что-то холодное обвивается вокруг лодыжки. Он посмотрел вниз – тень от его ноги тянулась к столу, словно жидкая смола, сливаясь с тенями лавки. Змей собирался приковать его к этому месту, забрать в коллекцию.

– Ты и так уже мой, глупый мальчик, просто еще не понял. И знаешь, вся прелесть Хаоса в том, что для его порождений не нужно причины. Твоя участь – не наказание за гордыню или амбиции, не кара за грехи. Всего лишь плата за беспечность. Но порой беспечность куда хуже гордыни, согласись? Суетная беспечность букашек под названием «люди».

«Он смеется надо мной. Что мне делать? Вот ключ, я попал в лавку. Но что дальше? Страж Вселенной оставил меня один на один с моей... суетной беспечностью», – подумал Люсьен. И в этот момент он увидел свое отражение в ближайшем зеркале – бледное, полупрозрачное, с пустыми глазницами. Тогда он понял, что терять уже нечего.

– Кому принадлежит отражение в зеркале?! – прорычал Люсьен и рванулся вперед, смахивая со стола тяжелый подсвечник с основанием в виде бронзового орла и обрушивая его на витрину с зеркалами.

Звон разбитого стекла прокатился по лавке, как удар грома. Тысячи осколков, сверкая, полетели вниз, и из каждого вырвался клубок черного дыма.

Старик вскрикнул нечеловеческим, шипящим голосом. Его тело начало раздуваться, кожа трескалась, обнажая чешую. Пальцы вытягивались в когти, а из спины рвались черные перепончатые крылья.

– Ты пожалеешь об этом, ничтожество! – заревело чудовище, и лавка содрогнулась.

Люсьен отпрыгнул, наступая на осколки. В воздухе парили сотни освобожденных душ, как светлячки в дыму. Он видел среди них и себя, свое отражение – прозрачное, но целое. Вскоре светлячки устремились прочь, на волю.

Дверь лавки захлопнулась сама собой, когда Люсьен выбежал на улицу. За спиной раздался грохот – крыша проваливалась внутрь, погребая под обломками рев ярости. И вот не осталось ничего, только пустырь с кусками кирпича и множество шестерней. А еще показалось, что в проулок метнулась зеленая тень попугая...

Наконец городские часы пробили полночь. Первый удар нового года совпал с ударом сердца Люсьена. Он упал на колени, чувствуя, как что-то теплое и знакомое возвращается в грудь. На снегу перед ним лежал единственный уцелевший осколок зеркала, и в нем отражалось его лицо, привычное и знакомое.

Люсьен ликовал, радуясь своей свободе перед вечностью, которую он едва не продал. Вот и всё! Всё!

«Свободен! Я свободен! О, как легко в предновогодней суете случайно продать душу!» – думал он, судорожно сжимая ключ и подсвечник. Он не знал, зачем захватил с собой эти предметы, и поспешил избавиться от них, но, казалось, что-то неизбежно следовало за ним... Что-то среди дымных отпечатков на стенах, что-то в шепоте ветра. Кто-то...

* * *

В зеркале спальни Люсьен вновь увидел четкое отражение – свое! Однозначно свое. Хотя... не совсем. Глаза казались чуть темнее, в уголках губ затаилась тень, которой раньше не было. Когда Люсьен прикоснулся к стеклу, ему померещилось, что отражение замешкалось на мгновение, прежде чем повторить жест. Люсьен потряс головой, отгоняя наваждение. Ведь все закончилось!

Он поспешил в дом невесты, чтобы сообщить радостную весть. Лизетта, закутанная в теплую белую шаль, встретила его у порога и проводила в гостиную. Она вздрагивала при каждом хрусте дров в камине.

– Ты... ты вернулся?

– Вернулся! И моя душа со мной! Я весь твой, любовь моя! Скоро мы поженимся, и я весь буду твой!

– Только больше не дари мне таких... подарков.

– Никаких дурацких подарков! Я – другой человек!

Лизетта устало улыбнулась, так тускло и измученно, что показалось, будто фрагмент ее души остался заточен в зеркале с серебряной оправой. Но Люсьен отогнал от себя дурное предчувствие.

– Мне снилось, будто я смотрю в зеркало, а там... – Она замолчала, пальцы сжали кружевной подол. – Что-то смотрело на меня.

Люсьен, забыв о приличиях, обнял невесту, вдыхая запах ее духов: ванили и чего-то неуловимо горького. Он все вспомнил, все вернул.

– Ничего, все позади. Сегодня нас ждет праздник новолетия. Все позади, я тебе обещаю.

Они мирно отмечали новолетие, а в полночь вышли на балкон особняка. Над городом взрывались фейерверки, окрашивая снег алыми и золотыми бликами.

Люсьен с улыбкой обнял Лизетту за плечи. И в промежутке между двумя вспышками внизу, на снегу, почудилось движение – мелькнуло нечто гибкое, скользнувшее по стене, как тень от несуществующего фонаря.

– Ты думаешь, можно разорвать сделку со Змеем Хаоса? – послышался свистящий шепот над ухом.

Лизетта ничего не заметила. Но Люсьен сжал перила так, что побелели костяшки пальцев. Он смотрел с балкона и словно воочию отчетливо видел: где-то в городе снова открылась дверь, которую лучше не находить. Где-то в зеркалах прятались разноцветные змеиные глаза. Где-то. Но не рядом с ним!

– Люсьен, ты ведь... не вернул зеркало в серебряной оправе. Сегодня утром я обнаружила его у себя в спальне на столике, – вдруг тихо проговорила Лизетта.

И Люсьен похолодел.

В воцарившейся тишине только снег медленно падал с легким шелестом, как пепел сгоревших обещаний.

Матушка гневна

Софья Соломонова

Метель выдалась жуткой. Сухой снег летел в лицо с такой силой, будто хотел стесать с костей черепа кожу и мясо. Разбойник замотал подбородок шарфом, но глаза было не защитить, и острые снежинки били в самое нежное, аж слезы наворачивались.

Разбойник сжал зубы. Снега за последние несколько дней насыпало так много, что идти стало совсем тяжело. Ноги проваливались под снег выше щиколотки, и с каждым разом вытаскивать их и переставлять было все труднее.

Марена злилась на смертных, даром что Оборот года со дня на день. А может, даже и сегодня – Разбойник не знал, какой шел день.

Холод и ветер пробирали до костей, и Разбойник уже начал невольно сомневаться в том, что сбегать из тюрьмы было такой уж хорошей идеей. Там хотя бы было тепло, каждый день давали похлебку, а высокие стены города защищали от волков или чего похуже.

Но дело было сделано. Не возвращаться же теперь и сдаваться страже!

Разбойник снова вспомнил о похлебке, и живот скрутило так, что он аж согнулся, разом выдохнув весь воздух. Он не ел уже третий день, и, кажется, чрево начало пожирать самое себя за отсутствием иной пищи.

Пришлось постоять так, согнувшись, будто дали под дых, пока спазм не прошел. От этого стало еще холоднее, зубы застучали, а вдохнуть удавалось с трудом. Хотя вдыхать ледяной воздух и так было непросто. Весь шарф уже покрылся белым инеем.

Наконец выпрямившись, Разбойник огляделся. Темнело. В буране и так ничего невозможно было разглядеть, а сейчас и подавно. Разбойник даже не был уверен, что не ходит кругами. Снежная стена скрывала всякие ориентиры.

Вдруг в ледяной мгле чуть в стороне ему почудился отблеск света. Разбойник сделал туда несколько шагов, изо всех сил всматриваясь вперед. И точно, среди летящего горизонтально снега блеснул теплый свет.

Разбойник сжал кулаки, напряг последние оставшиеся силы и ускорил шаг. Ноги все больше и больше проваливались в снег и уже начинали заплетаться, но он упорно шел по направлению к свету, который теперь все чаще проглядывал сквозь буран.

Наконец из-за стены снега показались очертания небольшого дома. В окнах приветливо горел свет, а из трубы едва заметно в снежной буре поднимался дымок. Разбойник доковылял до невысокой двери с мощным косяком и громко постучал кулаком по дереву. В ближайшем окне зашевелилась занавеска, за ней мелькнул темный силуэт. Разбойник попытался разобрать, кто там, но хозяин дома уже исчез в глубине комнаты.

За дверью раздались еле слышные за завыванием ветра шаги.

Слабый старческий женский голос спросил:

– Ты кто, сынок?

– Пусти погреться, мать. – Губы Разбойника совсем окоченели под шарфом и едва шевелились, да и язык ворочался совершенно неохотно.

Из-за двери раздалось оханье, а после – тишина. Разбойник выругался про себя. Испугалась старуха. Не пустит.

Но все же лязгнул засов, дверь чуть отворилась, тут же вырвалась из слабых рук старухи и со всего размаху ударилась об косяк.

– Ох!

Порыв ветра занес в сени ворох снега и едва не сдул платок с низенькой старой женщины, которая вцепилась в ткань длинными узловатыми пальцами. Ее лицо совсем иссохло, как сушеная слива, на вид ей было лет сто.

Разбойник поспешил сделать шаг вперед, вынуждая старушку отойти от двери. С усилием мужчине удалось затворить дверь, которую ветер упорно пытался сорвать с петель.

– Фух. Спасибо тебе, мать, а то околел бы там! – выдохнул Разбойник, внутренне ликуя.

В домике было приятно тепло. Из соседней комнаты тянуло запахом печи и какой-то снеди.

– Что ж, проходи уж, гостем будешь, – наконец пришла в себя хозяйка. – Тебя как звать?

– Махайло. – Это было ложью.

– Голодный небось?

Разбойник кивнул, стягивая с лица уже намокший от тающего снега шарф.

– Шубу свою и сапоги снимай да проходи в горницу. В печи щи вчерашние.

От мысли о щах рот Разбойника наполнился слюной. Как же давно он не ел щи, пусть даже и пустые.

Разбойник стянул кожух^[30] и стряхнул с него налипший толстым слоем снег. Под ногами сразу же образовалась лужа. На стене нашелся грубый крючок, и Разбойник кинул одежду на него. Снять сапоги оказалось сложнее: ступни совсем окоченели и будто примерзли к грубой коже.

– Лапти там у стены возьми. Это мужа моего, земля ему пухом, чай впору придутся.

Лапти и правда были впору и даже не воняли.

– А шубу свою и сапоги ты сюда неси, на печи пущай просохнут.

Разбойник хмыкнул – повезло же ему попасть в гостеприимный дом, – подхватил свои вещи и вошел в горницу. Здесь было хорошо натоплено и светло от нескольких свечей. Разбойник тут же окинул взглядом убранство, оценивая. Свечи, не лучина какая. И подсвечники красивые, может статься, серебряные. И на полке у печи рядом с горшками и глиняными плошками что-то нет-нет да и поблескивало. А в красном углу – пара икон, одна в красивом окладе. Есть чем поживиться.

Разбойник бросил кожух на печь, а сапоги пристроил на полу рядом.

– Как лапти, сынок?

– В самый раз.

– Добро. Ты садись, садись, устал, поди, замерз.

Разбойник тяжело рухнул на лавку.

Об стол стукнулась полная до краев тарелка щей. Разбойник не мешкая схватился за деревянную ложку и начал есть, заглатывая щи, как собака, едва чувствуя вкус. И все же от него не укрылось, что в наваристом супе попадались добротные куски мяса.

Хозяйка тем временем села у окна перед бубном^[31] и застучала коклюшками. Должно быть, она плела кружево прежде, чем появился незваный гость, и теперь вернулась к своему занятию. За окном стремительно темнело, а ветер продолжал завывать и бился в стекло.

– Ты что тут, одна совсем, мать? – спросил Разбойник, выхлебав весь суп до последней капли.

Внутри него наконец разлилось приятное сытое тепло. Окоченевшие члены вновь наполнились жизнью, и сразу же безумно захотелось спать.

– Ой, да, сынок. – Женщина отвечала, не отвлекаясь от кружева. – Муж мой преставился тем годом, а сына в рекруты забрали, уж и не знаю, жив ли он. Никого у меня не осталось.

Разбойник улыбнулся одними губами. Идеальная добыча.

– Спасибо тебе, что пустила и накормила. Буран этот клятый чуть не сгубил меня!

Женщина только покивала, сосредоточенная на плетении.

Разбойник откинулся на стену и прикрыл глаза. Усталость брала свое.

* * *

– Сынок?

Разбойник резко открыл глаза, не сразу сообразив, где находится. В избе было темно, если не считать света свечи в руках старухи. В неровном свете прыгающего пламени в первый момент Разбойнику привиделся темный венец на голове женщины, а глаза ее показались черными-черными.

Но огонек качнулся, и женщина перед Разбойником вновь обрела человеческие черты.

– А?..

– Сморило тебя, сынок. Час поздний уже. Ты бы лег, я тебе подушку дам и чем укрыться. Я-то сама на печи сплю, старая стала, кости ломит.

Разбойник осоловело кивнул, не до конца еще отойдя от сна. Странное видение стояло у него перед глазами.

Хозяйка дома вышла из комнаты и вскоре вернулась с подушкой и лоскутным одеялом.

– На, приляг.

Разбойник кое-как устроился на узкой лавке. От холода и натуги все мышцы ныли. Сон, так легко сморивший его прежде, отступил, и Разбойник напряженно следил, как старуха прочитала молитву перед иконой, залезла на печь и погасила свечу.

В комнате стало совсем темно.

Но постепенно глаза Разбойника привыкли к темноте. За окном уже распогодилось, и свет луны проникал в комнату. Слабый огонек выбивался из-за заслонки печи, в которой мерно потрескивали дрова.

Во тьме крамольные мысли вновь обуяли Разбойника. Он размышлял о том, не обнести ли ему избу, пока хозяйка спит. Раз погода наладилась, ему не составит труда уйти. А икону, подсвечники и прочие ценности, которые найдутся здесь, можно будет продать в городе и начать новую жизнь.

Потом пришла другая идея. Бабка ведь совсем одна осталась, а дом на отшибе где-то, если и есть село – бог весть где. Может, задушить ее, старую, пока спит, да и остаться тут жить. Дом добротный, запас еды на зиму явно где-то в погребе припрятан знатный. А как зима кончится, так и искать Разбойника уже никто не станет. Если и придут сюда сельчане, можно назваться сыном старухи. Домой вернулся, а мать уже богу душу отдала!

Разбойник тихо сел на лавке и огляделся. Лик смотрел на него с иконы, подсвеченный крохотным огоньком в лампадке. Смотрел будто бы укоризненно. Но в окладе что-то так соблазнительно поблескивало...

Разбойник снова вспомнил сочное мясо в щах, которые ему подала хозяйка дома. И откуда только у бабки одинокой мясо? Должно быть, односельчане приносят, сердобольные. Так что сыном ее прикинуться ну никак не выйдет...

Разбойник осторожно, чтобы не создать шума, поднялся с лавки. Глаза уже попривыкли к темноте, и он смог разглядеть темный силуэт бабки на печи. Она спала в платке и в том же платье, в котором была днем. На движение Разбойника никак не отреагировала, и тот осторожно прокрался по комнате.

Дошел до красного угла. Всмотрелся в икону. Умиротворенный лик глядел из-под оклада. В темноте не поймешь, но похоже на серебро. Целая куча серебра! Разбойник уже прикинул, сколько за такую икону дал бы его знакомый делец. Рука сама потянулась к образу, но в последний момент Разбойник ее все же одернул. Мало ли что. Может, показалось ему в буран, что изба на отшибе, а на деле он просто в село забрел. Стоило осмотреться.

Разбойник выскользнул в сени. Огляделся. Других дверей не было. Вся изба – одна комнатушка и есть. Разбойник осторожно прокрался к двери, приоткрыл ее тихо-тихо, впуская внутрь морозный воздух. Выглянул на улицу и обомлел. В ярком свете полной луны, серебристым блином висящей на темном безоблачном небе, будто и не было никакой пурги, вдаль, в сторону леса уходили ровными рядами заметенные снегом могильные камни. Огороженный низким забором, едва видным из-под снега, погост начинался всего в паре шагов от избы.

По шее разбойника пробежал холодок. Он поспешил вернуться в теплую избу и затворить дверь. Ему стало как-то не по себе, зато все встало на свои места. Если домик принадлежал смотрителю кладбища, неудивительно было и то, что он стоял далеко от села, а местные приносили старухе еду и помогали чем могли.

И все же было в этом что-то жуткое, особенно ночью при полной луне. Могильные камни и кресты отбрасывали неверные тени, свежий снег мистически поблескивал... Зрелище, как клеймо, врезалось в память Разбойника, и даже в теплом доме он никак не мог отделаться от ощущения окутывающего его могильного холода.

Разбойник решил, что пора действовать. Не хотелось больше здесь оставаться, хотелось вырваться уже на свободу и двинуться вперед, к новой лучшей жизни. Он вернулся в комнату и прошел прямиком к красному углу. Икона вновь соблазнительно блеснула в свете лампады. Разбойник протянул к ней руку.

Но вдруг услышал шепот:

– Стой.

Вздрогнув, Разбойник огляделся. В комнате по-прежнему было пусто, и только старуха-хозяйка тихо сопела на печи. Разбойник решил, что ему показалось, и вновь потянулся к иконе.

– Не тронь, – повторился шепот.

Однако в избе не было никого, кроме него и спящей старухи.

Разбойник, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот, сделал несколько шагов назад, выглянул даже в сени. Никого.

Вернулся в комнату, нашел металлические подсвечники на полке на стене. Хотел было уже сунуть один за пазуху, но...

– Чужое. – Шепот звучал теперь будто с разных сторон.

– Не тронь.

– Стой.

– Грех.

Коротко остриженные волосы на затылке Разбойника встали дыбом.

«Что за чертовщина! Опоила меня, что ли, чем бабка?»

Сплюнув на пол, Разбойник схватил лежащий рядом с печкой кожух и вновь потянулся к иконе в красном углу. Пора было делать дело и сматываться, все это начинало дурно пахнуть.

Но тут краем глаза он заметил какое-то движение. Обернулся. Бабка проснулась и слезла с печи. Разбойнику совершенно не нравилось, куда шло дело.

Тут платок сполз с головы хозяйки, и под ним оказалась вовсе не старуха. Бледная женщина с длинными черными волосами, свободно падающими на плечи, смотрела на Разбойника в упор. В свете луны ее кожа будто светилась изнутри.

– Красть у меня вздумал? – Голос ее звучал ядовито и зло.

Разбойник заметил, как что-то блеснуло в тонкой руке. Серп взметнулся в воздух и понесся прямиком к его шее...

* * *

Разбойник рывком сел на лавке, едва не уронив лоскутное одеяло на пол. Маленькую комнату щедро освещали бледные лучи зимнего солнца. Пахло какой-то снедью. Хозяйка хлопотала у печи.

Сердце Разбойника бешено билось, и он оглядывался вокруг дикими глазами. Ничего в комнате не изменилось. По-прежнему горела лампадка у красиво украшенной иконы. У окна стоял бубен с кружевом. На лавке рядом с печью лежал высушенный кожух.

Хозяйка выглянула из-за печи, и Разбойник увидел ту же старую женщину, которая приютила его в буран.

– Проснулся, сынок? Я каши наварила.

– Доброго утра, матушка. – Голос Разбойника звучал сипло, странно, как было однажды, когда его чуть не задушил один верзила.

Разбойник невольно поднес руку к шее. Кожа была такой же грубой и обветренной, а щетина такой же колючей, как и всегда. Ни следа ран или иных увечий.

Бабка вышла из-за печи, держа за ручки небольшой горшок. Поставила его на стол. Вынесла две деревянные плошки и ложки. Разбойник наблюдал за ней в каком-то оцепенении. Дурной сон, приснившийся ему этой ночью, казался таким реальным.

Он встал, делая вид, что разминает ноги, и выглянул в окно. Всего в нескольких шагах от дома рыхлый снег, словно россыпь драгоценных камней, украсивший ряды надгробий, сиял на солнце. И правда кладбище.

Разбойник поспешил отвернуться и сесть за стол. Старуха поставила перед ним тарелку с щедрой порцией густой ароматной каши.

– Ты как, пойдешь уже или еще погостишь? – спросила хозяйка, когда они приступили к еде.

Разбойник дернулся. Мысль о том, чтобы остаться в этом доме еще хоть на одну ночь, вызвала в нем чувство, доселе так редко его посещавшее, – ужас.

– Пойду, матушка, домой вернуться хочется, – соврал он.

– Эх, жаль, жаль, одиноко одной мне тут, да и тяжело уже. Дров хоть нарубишь мне, а, сынок?

– Конечно, – Разбойник нервно сглотнул, вспомнив острый серп в руках женщины из кошмара, но отказать не осмелился.

И он нарубил дров, помог сложить их в дровник, достал из подпола мешок репы и даже починил разболтавшуюся дверь. Старуха же приготовила ему сверток на дорожку: ломоть хлеба, несколько яиц, сыр – целый пир после месяцев в застенках.

Когда солнце завершило свой подъем по небосводу, Разбойник понял, что тянуть дальше нельзя.

– Спасибо тебе, матушка. Пора мне. Хочу дотемна до следующего села добраться.

– Конечно-конечно, сынок, ты иди, я дальше уже управлюсь.

Прежде чем уйти, Разбойник зачем-то обернулся.

На пороге избы стояла черноволосая женщина с серпом в руке и алым венцом на непокрытой голове.

– И смотри, старушек впредь не обижай, – подмигнула она, прежде чем закрыть дверь.

Разбойник вздрогнул и со всех ног помчался по глубокому снегу прочь от проклятого дома. Но слова женщины продолжали звенеть у него в ушах.

Новогодний тру-крайм

Борис Хантаев

Посвящается моей подруге

Часть первая

До главного зимнего праздника оставалось буквально несколько дней, поэтому Антон так хотел сделать Вере сюрприз. На хороший подарок денег, как всегда, не было. Откуда деньги у молодого безработного парня, играющего в группе? Их недостаток он восполнял вниманием к мелочам. Как там говорится, романтику придумали нищие мужчины.

Вера была той еще фанаткой лютого тру-крайма, и именно из-за нее они оказались на кладбище в то снежное утро. Правда, в их компании находился еще один человек, Матвей, который совсем не понимал, нафига Антон позвал его в такую холодрыгу на погост. Да, он играл в их группе гот-металл-панк, но кладбища никогда не привлекали Матвея, а лишь нагоняли смертельную тоску. По сути, кладбища для этого и созданы – чтобы бесконечно тосковать.

И вот весьма своеобразная троица, одетая во все черное, шагала по хрустящему плотному снегу, оставляя за собой следы среди надгробий и крестов. Темное пальто Матвея развевалось на ветру. Антон, в кожаной куртке с металлическими заклепками, держал под руку Веру, глаза которой скрывала повязка, чтобы она не догадалась, куда ее привели.

– Сюрприз! – сняв повязку, прокричал Антон, когда они остановились возле самой обычной надгробной плиты, ничем не примечательной для рядового человека.

Но вы же помните, Вера была не обычным человеком, а лютой фанаткой тру-крайма. Поэтому, увидев имя на плите, она завизжала, как поклонница Джастина Бибера при встрече со своим кумиром.

– Не может быть! Это же могила Кожевника! – не веря собственным глазам, взволнованно выдала она, а после полезла сосаться с Антоном.

Конечно, «сосаться» – не самое литературное слово, но если посмотреть на ситуацию глазами Матвея, который в сторонке просто охеревал от происходящего, по-другому и не выразишься.

– Вы еще потрахайтесь здесь, – сказал он, не выдержав смотреть, как его друзья просто пожирают друг друга губами, будто два голодных монстра-людоеда.

– А ты не завидуй, – наконец отлипнув от своей девушки, проговорил Антон. – Лучше выпей пивка. – Он достал из рюкзака стеклянную бутылочку пенного и кинул ее другу.

– С этого и нужно было начинать, – проворчал Матвей, открывая бутылку, и, сделав глоток, спросил: – Так что это еще за Кожевник такой?

– Ну ты даешь! – воскликнула Вера, взяв и себе пива из большого рюкзака Антона. – Играешь в гот-металл-панк-группе и не знаешь самого крутого серийного убийцу нашего региона? Кожевник убил двенадцать человек и с каждой жертвы срезал всю кожу, отсюда и его прозвище. О нем написали целых две книги, сняли одну документалку, а сколько было подкастов... Кожевник был уверен, что попадет в ад, а в аду бесы сдирают шкуру с новоприбывших грешников. Серийный убийца собирался надеть кожу своих жертв, когда его самого освежуют. Так на балу у Сатаны он танцевал бы вальс в самом модном костюме. Говорят, у него была швейная машинка, на которой он штопал свои дьявольские наряды, готовясь к адскому маскараду.

– Больной ублюдок! – выдал Матвей, который представил извращугу за швейной машинкой с человеческой кожей.

– Да ты чего?! – не согласилась Вера. – Серийный убийца с интересным мотивом – большая редкость. У меня есть идея: давайте слепим снеговика прямо здесь, на могиле. Новый год же все-таки.

Матвей хотел не согласиться, но кто его вообще послушает? Он с глубоким вздохом, полным разочарования, слепил сначала небольшой комок, который затем стал катать по снегу, придавая ему форму шара.

– Так, я самый крутой, поэтому сделал основание, – похвастался самым большим снежным комом Антон, который уже поместил его прямо на могилу Кожевника. – Вера – крутышка номер два, она сделала прекрасную грудь. – Второй шар встал на свое законное место. – Ну и хуже всех поработал Матвей, у него получилась головка.

– Неплохо, – посмотрев на три снежных шара, что разместили друг на друге, произнесла Вера. – Но это все еще не снеговик, нам нужно сделать лицо.

– Прости, морковку дома забыл, – с не очень милой улыбкой заметил Матвей.

– Морковка – это для детей, – проговорил Антон, а после разбил уже пустую бутылку пива о надгробную плиту убийцы.

Емкость со звоном разлетелась на неровные куски, какие-то крупнее, какие-то мельче. Теперь Антон держал в руках острую и опасную розочку из стекла. Он воткнул ее в верхний шар и тут же порезался. Капли крови попали на снеговика и могилу.

– Тебе не больно? – с беспокойством спросила Вера.

– Всего лишь царапина, – гордо произнес Антон. – Давайте из пробок сделаем ему глаза, а из барабанных палочек – руки.

– Я не отдам какому-то снеговику свои палочки, – запротестовал Матвей.

– Эй, не порть праздник, – попросил Антон, а после показал порезанный палец. – Я тут, между прочим, кровь за нас проливаю.

Снеговик был готов: немного жуткий, со стеклянным острым носом, разорванным во все стороны и сверкающим на свету, глазами из пивных пробок, черными и блестящими, и крутыми руками-палочками. А еще с небольшим красным пятнышком, которое все изменило.

* * *

Они разлеглись на съемной хате Антона. Матвея отправили восвояси: вот здесь он точно был лишним. После холодного утра на кладбище хотелось немного тепла и обнимашек. Из дешевой колонки, купленной с рук, играла их любимая группа «Король и Шут».

– Мне все очень понравилось, это был самый лучший сюрприз, – лежа на груди Антона, призналась Вера. – И знаешь, я хочу тебя за это отблагодарить по-особенному. Но для начала сходи в душ и хорошенько там все вымой, – сказала она, бросив взгляд на его ширинку.

Дважды ему не требовалось повторять, и если в каких-то ситуациях Антона и можно было назвать тугодумом, то только не в тех, когда дело касалось минета. В такие моменты он ловил любые намеки, ведь не каждый раз его «солдатик» мог побывать в святая святых.

Антон мигом и без лишних слов залетел в ванную комнату, скинул с себя всю одежду и встал под горячий душ. Шампунь, как назло, закончился, поэтому пришлось воспользоваться старым куском хозяйственного мыла: в любви, как и на войне, все средства хороши. Он уже все там тщательно намылил, как вдруг в ванной мигнул свет, будто кто-то щелкнул несколько раз выключателем. А затем послышалась странная мелодия, точно не «Король и Шут». Откуда-то доносились надрывные звуки рояля и скрипки, которая словно не пела, а кричала от боли. Мелодия, похожая на вальс – только чересчур зловещий, прямо-таки созданный для чьих-то похорон, – с каждой секундой становилась все громче.

И в этом неумолимом музыкальном потоке Антон увидел снеговика с маленьким красным пятнышком. Он стоял в углу и сверлил абсолютно голого Антона металлическими глазами из пивных пробок.

А потом появился он, как джин, только из очень дерьмового ужастика. Высокий мужчина с черными кучерявыми волосами и козлиной бородкой, полностью лишенный кожи на своем влажном от крови теле. Антон видел его органы, переплетения кровеносных сосудов, которые до сих пор работали, под слизистым покровом выделялись контуры мышц, все сухожилия и белые нити нервных окончаний.

– Кажется, это тебе я обязан своим возвращением? – произнес жуткий монстр, который словно сбежал из анатомического музея. – Поэтому готов выполнить одно твое желание.

– Одно мое желание? – в шоке переспросил Антон; горячая вода до сих пор била из душа, поэтому вся ванная наполнилась паром. – Одно мое желание?! Исчезни отсюда нахер, как тебе такое желание?!

– Как это грубо – выражаться при живом новогоднем чуде, – заметил монстр без кожи, который при жизни получил прозвище Кожевник. – Но что ты там говоришь... у тебя есть другое желание? Я внимательно тебя слушаю. Хочешь, чтобы я срезал всю твою кожу и сделал из нее себе новый костюм?

– Я ничего не говорил, – растерялся Антон, а потом, когда монстр стал к нему приближаться, оставляя на керамической плитке кровавые следы от своих ног, закричал: – Вера, вызывай полицию!

К жуткой мелодии адского вальса прибавилось механическое жужжание, какое обычно исходит от работающей швейной машинки.

– Хочу сразу предупредить, будет больно. Но, как говорят философы, вся наша жизнь – одна сплошная боль, – предупредил Кожевник. – Я сделаю все быстро, не успеешь и глазом моргнуть.

* * *

«Король и Шут» играл на максимальную мощность китайской колонки. Вера уже затянула волосы в высокий хвост, подложила подушку для коленей перед кроватью, в общем, подготовилась к своей признательности за столь приятный сюрприз. В ее копилке практически не осталось денег, поэтому она надеялась, что маленькая, но сладкая благодарность пойдет в зачет. Как там говорится... минет придумали женщины без денег.

Она собралась включить в телефоне «Куклу колдуна» – под эту песню ей особенно нравилось брать в рот, – как вдруг раздался истошный вопль.

Вера уронила телефон на пол и тут же метнулась в ванную комнату. Крик, который она слышала, был коротким, но от него ее сердце сжалось.

То, что она увидит, навсегда засядет в ее голове. Есть картинки, которые мы не можем удалить из памяти.

Душ все еще работал, горячая вода падала на обезображенное тело. Сама ванна заполнялась и окрашивалась в красный цвет, внутри нее лежал Антон, полностью лишенный кожи; даже на глазах не осталось век, они безжизненно смотрели куда-то в потолок.

Вера в ужасе выбежала в коридор; последнее, что она увидела, был жуткий снеговик, который уже начал исчезать.

* * *

Матвей сильно удивился, когда ему позвонила Вера, а когда она рассказала ему свою безумную историю, он был просто в шоке. Вряд ли хоть один нормальный человек в такое сразу поверит. Поэтому он довольно быстро собрался и приехал к Антону на хату. Ему это казалось каким-то дурацким розыгрышем, словно друзья решили с чего-то его напугать.

Даже заплаканное лицо Веры не могло его переубедить, и лишь оказавшись в ванной комнате, он понял, что это не прикол. Видеть мертвое тело друга всегда тяжело, но видеть его без кожи, с оголенными нервами и органами – тут какой-то новый, запредельный уровень жестокости.

– Я звонила одному приятелю, – поделилась Вера. – Он как раз пишет тру-крайм-рассказы, так вот, он сказал, что одно время ходили слухи: говорили, Кожевник после смерти переселялся в какие-то предметы, чтобы продолжить творить свои злодеяния. Да, понимаю, напоминает глупые страшилки, но что, если это не просто слухи? Что, если он вселился в снеговика на кладбище? Ведь, клянусь, я видела его в ванной, когда впервые туда зашла.

– Вселился, типа как маньяк в фильме про куклу Чаки? – Матвей ничего не понял, все это казалось ему каким-то безумием. – Нам нужно вызвать полицию, пусть они разбираются.

– Ты совсем придурок! – Вера даже стукнула парня кулаком в плечо. – Полиция точно не поверит в версию о восставшем из мертвых серийном убийце. А пока они будут разбираться, Кожевник может прийти за каждым из нас; думаю, он до сих пор шьет свой костюм. А я точно не хочу умирать в ближайшее время. Поэтому нам надо вернуться на кладбище и уничтожить снеговика. Это должно помочь.

– Твою мать! – простонал Матвей. – Но я точно не буду ничего делать на трезвую голову. Если какой-то мертвец хочет снять мою кожу, пусть лучше снимает ее с пьяного. – После этих слов он залез в холодильник Антона и достал оттуда припрятанную бутылку водки. – То что нужно для очередного визита на сраное кладбище.

* * *

Они были на месте, когда уже изрядно стемнело; солнце давно скрылось за горизонтом, уступив пост на небе величественной луне, которая решила не выходить на работу полностью, а показаться лишь наполовину.

– А вот и он, – произнесла Вера, когда они практически подошли к надгробию серийного убийцы.

Снеговик неподвижно стоял на том же месте и казался угрожающим, выделяясь на фоне кладбищенского надгробия. Свет фонаря, висевшего рядом, падал прямо на него, высвечивая каждую деталь, делая и без того зловещий образ еще более жутким.

– Больше не слеплю ни одного снеговика в своей жизни, – проговорил Матвей, сделав очередной глоток водки, которая на морозе заходила будто вода.

– Может, хватит бухать?

– А какая разница. Если вдруг появится мертвец, мы все равно ему проиграем, пьяный я буду или трезвый. А снеговика разломать я смогу точно в любом состоянии.

В какой-то степени все звучало даже логично, поэтому Вера молча направилась к надгробию, когда вдруг поблизости раздался звук взведенного затвора.

– Я бы на вашем месте дальше не двигался, – предупредил мужчина в грязной порванной куртке, с ружьем, направленным прямо на Веру.

– Нам нужно только сломать снеговика на могиле, – сказала она.

– Вот именно этого я и не могу позволить вам сделать. Каким-то образом благодаря снеговику я снова видел своего мальчика. – На глазах мужчины с ружьем даже выступили слезы.

– Вы отец Кожевника. – Вера признала лицо мужчины, которое видела на различных фотографиях, когда изучала серийного убийцу.

– У него есть и другое имя, – зло выплюнул тот. – А теперь убирайтесь отсюда, пока я не согрешил и не начинил ваши юные тела свинцом.

Вера и Матвей покинули территорию кладбища, но далеко уходить не стали. Они не собирались так легко сдаваться, как и умирать в ближайшее время.

– И что теперь? – не выпуская из рук пузырь водки, поинтересовался Матвей.

– Отец Кожевника, судя по всему, смотритель кладбища. Мы дождемся, пока он уснет, а после вернемся к надгробию и закончим все раз и навсегда.

* * *

Когда молодежь покинула кладбище, смотритель вернулся к себе в теплую каморку. К счастью, она находилась недалеко от могилы сына, и он спокойно мог за всем наблюдать через небольшое окошко.

Именно в это оконце он и увидел своего мальчика несколько часов назад рядом с загадочным снеговиком. И пусть тот явился без кожи, все равно он узнал сына. А какой родитель не признает собственного ребенка?

Теперь смотритель надеялся, что призрак сына вновь явится; он хотел с ним поговорить, задать один-единственный вопрос, который мучил его последние годы.

И вот мертвую тишину кладбища нарушила медленная мелодия. Как будто рядом кто-то играл на расстроенном рояле, и эта тягучая музыка заставляла кожу покрываться мурашками, словно вальс написал сам дьявол. А потом перед смотрителем появился жуткий снеговик с разбитой бутылкой на месте привычной морковки и с красным пятнышком.

– Сынок, ты здесь? – вопросил мужчина.

– Да, папа, – раздалось позади. – Ты хотел что-то у меня спросить?

Обернувшись, смотритель увидел существо без кожи, которое когда-то было его ребенком. Страх полностью сковал грудную клетку мужчины. Он не мог даже вздохнуть, настолько безобразным оказался появившийся здесь монстр. Если ад и существует, вот как выглядят его обитатели. Однако это, безусловно, был его мальчик, его кровинушка и плоть.

– Почему ты совершил все эти злодеяния, зачем убил стольких людей? – Вопрос слетел с уст смотрителя, которые сейчас обжигало огнем, будто воздух, которым он дышал, вот-вот мог заполыхать.

– Хороший вопрос, отец. – Кожевник даже улыбнулся. – Маньяками не рождаются, ими становятся из-за родителей, которые плохо воспитали своих детей. Так что во всех моих грехах ты тоже виновен. Но сегодня я дарую тебе способ загладить свое преступление. Новый год, как-никак. – На красной и влажной от крови ладони появился хирургический скальпель.

Он лежал на нервных окончаниях существа, лишенного кожи, и переливался на свету, завораживая, словно это не острый инструмент, а волшебный предмет из сказки.

– Возьми его и срежь свое лицо, так ты смоешь все грехи перед собственным сыном, которого не смог воспитать человеком.

Смотритель взял скальпель. Если это единственный способ, он примет кару с достоинством. Мужчина аккуратно провел лезвием по лбу, чувствуя покалывания и ледяной холод, и нарисовал, будто маркером, тонкую красную линию, а затем спустился по контуру лица прямо к подбородку.

Рука немного дрожала, но он продолжал, как в трансе, не чувствуя боли, скорее испытывая неприятные ощущения. Алая линия на лице становилась все длиннее, кровь густой каплей, как слеза, стекала на шею несчастного родителя. Когда скальпель выпал из его пальцев, он услышал, как металл ударился об пол с глухим звуком.

Смотритель схватился за кожу на лице и стянул ее, словно маску, обнажая свою душу перед ребенком, который превратился в чудовище.

* * *

Прошло несколько часов, прежде чем Вера и Матвей решили снова действовать. На этот раз они предпочли разделиться.

План был такой: пока Вера будет отвлекать смотрителя, если тот вдруг еще не спит, Матвей разрушит снеговика на печально известной могиле.

И вот Вера уже стояла рядом с каморкой. Из окошка лился тусклый свет. Она аккуратно пробралась внутрь, в надежде увидеть уснувшего смотрителя. Но картина оказалась немного иной.

На стуле перед обогревателем сидел мертвый мужчина в помятой форме, взирая на Веру остекленевшим взглядом. Возле шеи уже образовался кровавый галстук, а на месте, где должно было находиться лицо, зияла лишь жуткая красная плоть. В этот момент с кладбища раздался истошный крик. Взяв со стены ружье, Вера кинулась на неумолимый зов о помощи.

Возле надгробия со снеговиком Вера увидела Матвея, лежавшего на красном от крови снегу. Над ним уже работал монстр, который, сидя на корточках, снимал с него кожу. Только увидев эту картину, Вера услышала жуткую мелодию, заполняющую собой все кладбище.

И вальс не звучал – он словно сочился, как гной из тела больного человека. Каждый звук рояля гремел, как капля дождя, упавшая на крышку гроба. Вере совсем не хотелось танцевать под такую музыку, скорее хотелось вышибить мозги музыканту, что ее играл. И она понимала, кто начал эту партию.

Вера подняла ружье. Если бы она только знала, к чему приведет детская забава на кладбище. Дуло оружия смотрело на жуткого снеговика, а ее нежные пальцы нажали на холодный курок. Громкий выстрел оборвал мелодию адского вальса.

Снеговик вмиг превратился в фонтан белой крошки, смешанный с алыми кусками человеческой плоти. Она оказалась права: стоило уничтожить снеговика, и все тут же закончилось. Вера видела, как тело Кожевника упало на снег и задымилось, а после просто исчезло в земле, оставив лишь черный выжженный силуэт. С ним было покончено. В отличие от Матвея, который оставался жив.

Он лежал на земле, практически лишенный кожи, часть осталась только на лице и руке, державшей уже практически пустую бутылку водки.

– Пожалуйста, убей меня, – взмолился Матвей.

Сложно описать, что испытывает человек, лишенный почти всей кожи, находясь при этом в сознании. Он стал открытой раной с сотней нервных окончаний, и любое прикосновение, любое дуновение ветра причиняло невыносимую, адскую боль.

– Прости меня, – прошептала Вера, по ее щеке скатилась одинокая слеза, а после на кладбище раздался еще один выстрел.

Где-то поблизости зашумели полицейские сирены.

Эпилог первой части

Надеюсь, вам понравилась эта новогодняя история. Когда моя подруга Вера позвонила мне в первый раз, я, если честно, подумал, что она спятила. Конечно, про Кожевника ходили разные слухи, как, впрочем, и про любого другого известного маньяка, но всерьез в них верить – это уже диагноз. Мы, люди, любим страшилки, вот и сочиняем подобное, а те, кто не любят, сами, наверное, маньяки. Но я отвлекся.

Второй раз Вера позвонила мне уже из полиции. Вот тогда я и подумал, что дело серьезное. Она рассказала мне свою безумную историю, а я из нее сделал этот рассказ. Естественно, многое пришлось придумать самому, ведь Вера точно не знала, что Кожевник говорил в ванной комнате ее парню или о чем он мило беседовал с отцом. Но так работает тру-крайм: всей правды мы никогда не узнаем, порой приходится фантазировать.

Сейчас мою подругу обвиняют в трех убийствах, говорят, она стала подражательницей Кожевника. И знаете, я верю в эту версию. Посудите сами, что реальнее – снеговик-убийца или девушка – фанатка известного маньяка, которая идет по стопам кумира? По мне, тут все очевидно. Правда, кое-что не сходится: я не могу понять, как Вера снимала кожу с жертв. Ведь в реальности Кожевник создал специальный инструмент, и даже с ним освежевание человека занимало довольно много времени.

Во всем этом мы постараемся разобраться во второй части моего рассказа. Выясним реальные мотивы Веры и то, что стало триггером к ее безумию. Но сначала, для чистоты эксперимента, я схожу на кладбище и сделаю снеговика на той самой могиле. Даже пролью каплю своей крови. Если со мной ничего не произойдет, а оно так и будет, мы отметем эту трешовую версию. Но если вдруг по какой-то причине у этого рассказа не появится продолжения, вторая часть так и не будет закончена, знайте: Вера оказалась права, а я, скорее всего, погиб от рук одного из самых культовых серийных убийц.

Часть вторая

...

Зеркало Аяны

Оксана Токарева

– Дмитрий Власьевич! А ведь вы не человек... И Константин Щаславович тоже. – Хотя десятилетняя Аяна ходила в школу и даже недавно примерила пионерский галстук, с духами она общалась с младенчества.

И сейчас отчетливо различала, как от рук начальника геологической экспедиции Дмитрия Власьевича Полозова расходятся огненные кольца.

Устремленные к реке, они охватывали все золотоносные участки прииска и убегали дальше в тайгу. А сквозь облик красивого кряжистого мужчины с золотистой бородой и сапфировыми глазами проступала иная, древняя, хтоническая сущность покрытого золотой чешуей гигантского змея, способного в своих кольцах задушить целое войско, но при этом мудрого и дружелюбного.

Дмитрий Власьевич и на подчиненных-то голоса не повышал, хотя его все и так слушались. И золото в земле не просто чувствовал, а, казалось, приманивал.

Эту способность отмечал даже отец Аяны, убежденный материалист геофизик Тимофей Иванович Ищеев, за одиннадцать лет брака так и не поверивший, что женат на якутской шаманке. Мать Аяны, Алтын, специально выбрала в мужья пришельца с Большой земли, чтобы отвести подозрение от рода и не закапывать бубен. Хотя сахалары^[32] приезжали к ней в стойбище за советом и ради лечения.

Аяна тоже потихоньку вникала в премудрости целительства и даже научилась заговаривать кровь или сводить чирьи, за что ее ценили на прииске. Старатели называли ее солнышком. Взяв от матери присущую их роду красоту, ведьмовской прищур глаз и капризный изгиб губ, от отца она унаследовала золотистые волосы, такие необычные у материнского народа. Аяну на прииске любили все, кроме главного бухгалтера Константина Щаславовича Бессмертного.

Худощавый и подтянутый, вечно склоненный над своими гроссбухами, придирающийся и требовавший отчета за каждую копейку, он маленькую шаманку словно бы избегал, если не сказать закрывался. А в его черных, агатовых глазах свет загорался, лишь когда он глядел на золотые самородки. Однажды, когда он отвлекся во время разговора с отцом, Аяна все-таки попыталась посмотреть на него взором иного мира, и девочке открылась такая непроглядная ледяная бездна, что ей сделалось не просто страшно. Ее объял древний потусторонний ужас. А ведь она не только заговаривала духов болезней, но встречала абасов^[33], и самых бестолковых из них умела отогнать.

И вот теперь она, можно сказать, застала врасплох и Дмитрия Власьевича. Он, похоже, тоже понимал, кто приехал с отцом на прииск, но к девочке относился с обычным дружелюбием и всегда охотно отвечал на вопросы, особенно если они касались золотодобычи, о которой он знал буквально все. Вот и сейчас он хотя и напрягся, но вместо гневной отповеди только выпустил на свободу свою замечательную улыбку, похожую на солнышко, спрятанное в золотой бороде.

– Тебе, маленькая шаманка, не говорили, что не стоит докучать духам с расспросами? Вот получишь бубен, научишься их подчинять, тогда и станешь спрашивать.

– Но ведь вы не дух, – поправив нитку бус, вплетенную в косичку, нахмурилась Аяна.

– Да уж пока нет! – улыбнулся Дмитрий Власьевич. – Как видишь.

– И к айыы^[34] вы, похоже, не принадлежите, – задумчиво проговорила девочка.

Она посмотрела на золотые кольца, которые слегка померкли, и вспомнила книжку сказов Павла Бажова, которую недавно привез отец.

– Вы Великий Полоз? – догадалась она.

– Ну почему уж сразу Великий, – усмехнулся Дмитрий Власьевич. – Великим, или Старым, был мой отец, а я всего лишь старший из его рода, последний, оставшийся в нашем мире, не считая моей сестры, Хозяйки Медных гор, и смертных потомков, которые тоже золото чувствуют, но не умеют его направлять и притягивать.

– А почему же вы людям свои богатства открываете? – удивилась Аяна, вспоминая то, что читала в книжке.

– А почему бы не открывать, – пожал широкими плечами Дмитрий Власьевич, откладывая старательский лоток. – Золото – всего лишь металл, и он сейчас нужен людям, чтобы противостоять выползням из Нави, которые едва не взяли верх. Ты же знаешь, какая страшная недавно отгремела война?

Войны Аяна, к счастью, своими глазами не видела. Только пару раз смотрела кинохроники, которые показывали перед сеансом в городском кинотеатре или когда киномеханик со своим аппаратом приезжал к ним в стойбище. Но она, конечно, помнила, как замирали обитатели аласа^[35], когда из репродукторов передавали военную сводку, как ждали родных с фронта. Да и сейчас хватало фронтовиков, которые иногда рассказывали, как били фашистов, называя их абасами в человеческом облике. А про золото отец, который всю войну провел в тайге, занимаясь геологоразведкой, тоже говорил.

– А кто же тогда Константин Щаславович? – спросила Аяна у Дмитрия Власьевича.

В отличие от отца, который конфликтовать с въедливым Бессмертным опасался, начальник экспедиции с бухгалтером не церемонился. Недавно даже поймал его на воровстве, пригрозив, что, если такое повторится, сообщит в соответствующие органы.

– А ты сама как думаешь? – вопросом на вопрос ответил руководитель экспедиции.

– Думаю, он абас! – предположила Аяна.

– Ну, в целом ты права, – кивнул Дмитрий Власьевич. – Но вообще бери выше.

– Неужели Арсан Дуолай? – удивилась Аяна, вспоминая главу Нижнего мира из якутских олонхо^[36], которому подчинялись 36 племен абасов.

– Скорее, Улу Тойон, – печально кивнул Дмитрий Власьевич, называя отца всех злых духов и покровителя черных шаманов, насылающего на людей болезни. – Хотя в Верхний мир его точно не примут. У нас его называют Хозяином Нави, а так-то его всегда величали Кощеем.

– А разве его не победили? – удивилась Аяна, вспоминая сказку про Царевну-лягушку и смерть на конце иглы.

– Победили, – вновь кивнул Дмитрий Власьевич. – Да только разве ты не знаешь, что зло неискоренимо. Поэтому скажу тебе, маленькая шаманка: не болтай о таких вещах при посторонних. И главное, не смотри больше на Константина Щаславовича зрением иного мира и сама от него закрывайся. Хотя о том, что ты шаманка, он, кажется, догадывается.

Аяна поблагодарила Дмитрия Власьевича за предупреждение и к разговору уже не возвращалась. Однако с интересом наблюдала, как он разворачивает свои кольца или в истинном облике ходит по рекам, поднимая со дна золотоносный песок. От Константина Щаславовича она старалась держаться подальше, но не могла не видеть, как нарастает между ним и Полозовым напряжение.

Отец только качал головой: «Не к добру это все, не к добру».

В конце августа Дмитрия Власьевича вызвали в управление.

– Не в службу, а в дружбу, – попросил Тимофей Иванович начальника экспедиции. – Возьми с собой мою Аяшку. Ей в школу пора, а мне придется здесь остаться. Прииск без присмотра оставлять нельзя.

– Да как же такую разумницу не взять, – радушно улыбнулся Полозов. – Благо оказия случилась. Не переживай. Я ее не обижу. Да и голодной у меня не останется. Заодно домового моего приструнит, совсем он разленился.

Тимофей Иванович на разговоры о домовом только рассмеялся, а Аяна обрадовалась еще одному интересному знакомству.

Она привыкла, что матери и деду в стойбище подсобляли духи, помогавшие отыскивать целебные травы и охранявшие стада. А на прииске мелкие ящерки, полозы и птицы частенько отправлялись по поручению Дмитрия Власьевича в тайгу – присматривать за геологами, чтобы тех лесной зверь не обидел, да помогать разведывать новые жилы. К Константину Щаславовичу тоже временами являлись духи. Такие уродливые и злые, что Аяна потом не всегда могла заснуть.

Домовой и вправду в отсутствие хозяина бил баклуши, позволив служебной квартире грязью зарасти. Но стоило Аяне взяться за веник, пообещав лентяя поучить, тут же оставил безделье, мигом навел порядок и собрал на стол, будто у него имелась скатерть-самобранка. Вот только Дмитрий Власьевич усердия Аяны и домового не оценил и вообще из управления вернулся мрачнее тучи.

– Что-то случилось? – осторожно спросила Аяна.

Дмитрий Власьевич посмотрел на нее с невыразимой тоской:

– Когда за мной придут, сиди тихо и постарайся, чтобы тебя не заметили.

Он немного помолчал, видимо, заглядывая в бездну, из которой нет возврата, а потом, решившись, передал Аяне небольшую перламутровую пуговку:

– Она поможет тебе, если ты захочешь меня вернуть.

Когда у подъезда остановился черный «воронок», а в квартиру вошли вооруженные люди в форме НКВД, чтобы арестовать Дмитрия Власьевича, Аяна сидела в уголочке вместе с домовым, сжимая в руке пуговку. На нее, к счастью, не обратили внимания.

– Дмитрий Власьевич же ни в чем не виноват? – спросила она на всякий случай у его сестры Домны.

– Нет конечно, – нахмурила та золотисто-каштановые брови под медными волосами, уложенными в сложную прическу. – Константин Щаславович состряпал донос, а кому-то из управления очень хотелось посадить своего человека на теплое место. Хотя что уж тут теплого – пропадать по полгода в тайге.

– Но они ведь его не убьют? – спросила Аяна, глядя на пуговку, из глубины которой на нее смотрел Дмитрий Власьевич.

– Его обвиняют в шпионаже, – устало проговорила Домна. – А это «десять лет без права переписки», то есть расстрел, и Константин Щаславович сделает все, чтобы приговор привели в исполнение. Он после двух кровопролитных и жестоких войн стал слишком силен. Нам с братом не по силам ему противостоять. Хотя надежда остается, и ты сумела бы нам помочь. Но для этого тебе как минимум надо вырасти и стать полноправной шаманкой.

С того разговора прошло десять лет. Аяна стояла на берегу реки, где когда-то Дмитрий Власьевич впервые предстал в ореоле золотых колец. Теперь его не было рядом, только холодный ветер, будораживший тайгу, и перламутровая пуговка, что лежала в ее ладони.

Аяна вспоминала, как поначалу испугалась ее мать.

– Даже не заикайся! Ишь че удумали! Не дело шамана – разбирать тяжбы потомков бессмертных.

– Но долг любого ойууна^[37] – поддерживать равновесие между мирами, – возразила Аяна, – а Константин Щаславович грубо его нарушил!

– Поговори у меня, – сердито сверкнула антрацитовыми глазами Алтын. – Совсем Тимофей тебя избаловал и распустил, никакого почтения к старшим нет. Вот оно, хваленое советское воспитание!

– Да я понимаю, что ты боишься, – принялась ластиться к матери Аяна, прижимаясь к жесткому оленьему меху повседневной одежды целительницы. – Думаешь, я, когда поняла, кто на самом деле скрывается за личиной главного бухгалтера, не испугалась? Но ведь Дмитрий Власьевич хотел людям добра. Золотые жилы открывал.

– За то и поплатился, – обняв дочь, горестно вздохнула Алтын. – И тебе, дитятке неразумной, голову заморочил.

– Не заморочил, а наоборот, предостерег, – не согласилась Аяна, вспоминая разговор с Полозовым.

Раньше она зимой во время учебы часто наведывалась к отцу в управление, в том числе и чтобы встретиться с Дмитрием Власьевичем. Теперь на дверях его кабинета висела другая табличка, а в окнах квартиры поселилась пустота. Аяна каждый день заглядывала в заветную пуговку, видела там Дмитрия Власьевича: сначала на допросе у следователей и в темной, сырой камере, а потом и вовсе закованным в черные цепи в жутком закопченном подземелье. Стерегущий его древний демон не имел формы – представал клубящейся тьмой с горящими глазами.

– Тебе сначала надо вырасти, выучиться и посвящение пройти, – устало проговорила мать.

– Я буду прилежной ученицей, – пообещала Аяна.

– А я-то надеялась, ты пойдешь по стопам отца, – устало откинула за спину черную косу Алтын.

– Но ты же знала, что я родилась шаманкой.

И вот теперь время ученичества закончилось. Аяна с нетерпением ждала дня посвящения.

Пещера на склоне аласа встретила ее холодным дыханием камня. Влажный воздух источал запах сырости и трав – здесь веками проводили обряды шаманы ее рода. Стены, испещренные выцветшими охристыми рисунками, изображали змеев, медведей и странных существ с оленьими рогами.

Мать провела Аяну до каменного круга, где тлели угли от священного костра, и положила руку ей на плечо:

– Три дня и три ночи духи будут испытывать тебя. Не отвечай на их голоса, не принимай их дары.

Аяна кивнула, сжимая в руке амулет – клык медведя, перевязанный конским волосом. Когда шаги матери затихли, тьма сомкнулась вокруг плотнее. Сначала пришел холод. Он заползал под одежду острыми пальцами, заставляя зубы стучать. Потом – голод, скручивающий желудок. Аяна сидела, обхватив колени, и шептала заклинание-оберег.

– Маленькая шаманка... – прошелестело из угла.

Из тени выползло нечто, похожее на высохшего старика, но с паучьими лапами вместо рук. Это был абас, дух оспы. За ним – другие: с оспинами, с гниющими лицами, с животами, раздутыми от червей.

Они окружили ее, трогали волосы, обдавали жутким зловонием.

– Твоя магия – детская кукла из тряпочек. Ты не справишься.

– Мы разорвем тебя, как мышь.

– Вернись в свою колыбель.

Аяна зажмурилась. Вспомнила, как мать учила: «Страх – это дверь. Они могут войти, только если ты откроешь». Она начала напевать колыбельную, которую пела ей Алтын. Голоса стихли.

На рассвете в пещере стало светлее. Аяна, изможденная, прильнула к стене, ловя капли воды, сочащиеся из трещин.

На закате третьего дня пещера задрожала. Камни заскрипели, будто что-то огромное проползало сквозь них. Воздух наполнился запахом серы и... золота? Перед Аяной возникла голова. Больше человеческой, покрытая золотой чешуей. Глаза – как расплавленное железо.

– Ты уверена, дитя? – Голос Великого, или Старого, Полоза раскатывался под сводами, заставляя дрожать камни.

– Да. – Аяна встала, хотя ноги подкашивались.

Чешуйчатая морда приблизилась, горячее дыхание опалило лицо:

– Кощей старше гор. Стерегущий моего сына демон пьет страх тысячелетиями. Даже ящеры Змейгорода не сумели его одолеть, только с огромным трудом и жертвами загнали обратно в Навь.

– Я не буду убивать. Я запру его в зеркале, как учила твоя старшая дочь.

Великий Полоз замер, затем медленно покачал головой:

– Тогда иди. Но помни: цена победы – часть тебя самой. Ты отдашь то, что любишь больше всего.

Он растаял, оставив после себя только искры в воздухе.

Аяна вышла из пещеры наутро, ослепленная солнцем.

Мать, дожидавшаяся у входа, вздрогнула:

– Твои глаза...

В отражении озера на дне аласа Аяна увидела – ее радужки теперь были с золотыми крапинками, как будто туда проникли частички золота.

– Это дар, – сказала она. – И предупреждение.

Мать только обняла ее, протягивая прабабкин бубен.

Аяна поблагодарила за подарок, понимая, какая оказана ей честь, и начала готовиться к самому великому камланию в своей жизни. Пуговка ей показывала, что Дмитрий Власьевич, томящийся в плену у Кощея, изнемогает и у него остается все меньше сил терпеть каждодневные издевательства, которым подвергает его кровожадный демон. Но при этом Аяна понимала, что выходить на поединок надо подготовленной.

– Отлить зеркало тебе поможет Водяной, которого вы зовете Куех Боллох Тойон, – объяснила Домна Власьевна. – Он великий мастер отражений и имеет старые счеты с Кощеем.

– Где мне его разыскать? – спросила Аяна.

– Он сам тебя найдет, – усмехнулась Хозяйка Медных гор.

Однажды зимним морозным днем Аяна, которая окончила медицинский техникум и работала фельдшером, чтобы заниматься целительством на законных основаниях, навещала старого рыбака, жившего возле расположенного на дне аласа большого озера.

День клонился к сумеркам, мороз крепчал, снег скрипел под ногами. В какой-то момент Аяну привлек мужичок в косматой шубе, сидевший над прорубью без удочки. Выбивавшиеся из-под шапки косматые волосы отливали желтоватой зеленью.

– Ну и долго же мне тебя ждать? – спросил он Аяну, сверкнув глазами, похожими на мутные жемчужины. Брови на его одутловатом лице отсутствовали.

– Я думала, зимой Куех Боллох Тойон спит в своем подводном жилище, – честно ответила Аяна.

Хотя она знала поверье, что водяные на Святки выходят из проруби, чтобы освященная вода не попала на них, это время еще не наступило.

– Я бы, может быть, и спал, но твой суженый не может больше ждать.

– Вы имеете в виду Дмитрия Власьевича? – зарделась от смущения Аяна, которая, хотя в таком ключе Полозова не рассматривала, понимая, какая между ними пропасть, но втайне все прошедшие годы грезила о нем.

– А кого же еще, – ворчливо проговорил Водяной.

– Но у меня нет песка с семи великих рек, – всполошилась Аяна.

– Мои дочери его принесут. Пойдем, – кивнул он, указывая на прорубь.

Аяна не побоялась, шагнула в разверстый зев и оказалась на зеленом лугу возле заветного озера, на берегах которого расселись сюллюкюн, или русалки, похожие на людей, достаточно красивые, но только лишенные бровей.

– Песок семи ключей может удержать тьму, – пояснил Водяной, и голос его прозвучал как шум подводного течения. – Но тебе понадобится нечто большее.

– Что? – спросила Аяна, хотя сердце уже подсказывало ответ.

Водяной промолчал. Вместо этого он поднял руку, и озеро вздыбилось, вода расступилась, обнажив дно, усыпанное песком – не обычным, а переливающимся, будто в каждой песчинке была заключена крошечная молния.

– Песок семи ключей, – прошелестели сюллюкюн, собирая его в серебряное сито, а потом ссыпая в повешенный над бурлящим водоворотом чан.

Водяной вытянул из воды длинную стеклянную трубку, раскаленную докрасна, словно ее только что вынули из горнила подземного духа. Он дунул – и из кончика трубки вырвался пузырь, огромный, как шар солнца, переливающийся всеми оттенками зеленого и синего.

– Теперь твоя очередь, – сказал он, и взгляд его стал тяжелым.

Аяна поняла. Она подумала, потом, решившись, бросила в котел заветную пуговку и достала нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете, и она не колеблясь провела им по ладони.

Кровь хлынула в чан, смешиваясь с песком, превращая его в раскаленное стекло. Пузырь затрепетал, закипел, но чего-то явно не хватало. Внезапно толщу воды пронзил лунный свет, серебристой иглой вонзился в стеклянную сферу. Кровь Аяны вспыхнула, как живое пламя, и зеркало начало формироваться – гладкое, с перламутровым отливом, будто в него вплели лунные лучи.

– Оно отразит его сущность, – прошептал Водяной, протягивая зеркало Аяне.

Его пальцы, длинные и скользкие, коснулись ее руки, и на миг она почувствовала, как что-то тянется из глубины стекла, словно тень, жаждущая вырваться.

– Но если ты дрогнешь... – Он не договорил.

Аяна сжала зеркало. Оно было холодным, как лед, и тяжелым, будто в нем была заключена вся тьма, которую ей предстояло укротить.

– Я не дрогну, – сказала она.

Водяной не просто так торопил Аяну. Приближался день зимнего солнцестояния – сакральный рубеж, когда с Высоких Священных Небес спускаются девять Божественных Шаманок Благодатного Покоя, и Аяна надеялась заручиться их помощью. Место для камлания она выбирала с особой тщательностью. Посреди тундры, подальше от людского жилья, недалеко от слияния двух великих рек располагалась поляна, где летом трава росла белой, а разноцветные камни образовывали круги, которые айыы выкладывали, защищая Средний мир от абасов. Воздух здесь был густым, словно наполненным ртутью – каждый вдох обжигал легкие. Разбросав снег, Аяна разожгла костер из полыни и багульника, дым которого вился сизыми змеями в лунном свете.

Когда последний удар шаманского бубна отозвался эхом в спящей тундре, земля дрогнула. Вихрь черного ветра, пахнущего гарью и гнилью, закрутился перед ней. Из него выступила фигура – высокий мужчина в плаще из сплетенных теней, с лицом, которое невозможно было запомнить. Его черты постоянно искажались, будто сотни лиц сменяли друг друга под кожей.

– Маленькая шаманка. – Голос звучал как скрип несмазанных дверей в заброшенном доме. – Ты пришла меня победить?

Аяна почувствовала, как амулеты ее шаманского плаща куму нагрелись до боли. Она крепче сжала зеркало, ощущая его ледяную поверхность под кожаным покровом.

– Нет. – Ее голос не дрогнул, хотя ноги подкашивались от тяжести. – Я пришла запереть тебя. – Аяна сорвала покрывало с зеркала.

Перламутровая поверхность вспыхнула лунным светом, отраженным снежным покровом зимней тундры, и демон впервые отпрянул. Его плащ зашевелился, как живой, закрывая лицо, но было поздно – отражение уже поймало его.

– Нет! – Крик демона разорвал ночь, заставив содрогнуться деревья вокруг поляны. – Ты не знаешь, что делаешь! – Его форма начала распадаться.

Тени, из которых было соткано тело, потянулись к зеркалу тонкими струйками. Личина демона исказилась в последней гримасе – теперь это было лицо Аяны, но с глазами, полными ненависти.

– Ты думаешь, это конец? – прошипел он, уже совсем теряя форму. – Я вернусь через твою кровь... через твое дитя...

Последние клочья тьмы втянулись в зеркало. Поверхность на мгновение стала абсолютно черной, затем снова перламутровой, но в глубине ее что-то шевелилось. Аяна дрожащими руками завернула зеркало в мех белого зайца, похожий на укрывший землю снежный покров.

Кругом воцарилась тишина. Только где-то далеко завыл волк, то ли предупреждая, то ли оплакивая. Аяна упала на колени, вдруг осознавая всю тяжесть только что совершенного действа. Ее ладонь, разрезанная при создании зеркала, снова сочилась кровью. Капли падали на снег и чернели, как яд.

А с той стороны, где занимался первый рассвет после долгой полярной ночи, шел Дмитрий Власьевич.

– Ты спасла меня, – сказал он, затягивая рану на руке Аяны. – Теперь позволь мне защитить тебя.

Аяна робко потянулась к нему, и он осторожно поцеловал ее в потрескавшиеся от мороза озябшие губы.

Беременность Аяна почувствовала сразу – что-то было не так. Ребенок шевелился слишком резко, а по ночам ей снились кошмары.

– Это месть демона, – сказал Дмитрий Власьевич, когда Леночка родилась.

Он принял ее, хотя и знал, что она не его дочь. К тому времени он занял прежнее положение в мире людей. Его полностью реабилитировали и восстановили в должности, хотя Константин Щаславович никакого наказания за навет не понес: поднимался по карьерной лестнице в управлении и продолжал набирать силу. С рождением ребенка чету Полозовых он поздравил одним из первых.

Леночка была прекрасна – золотистые волосы, агатовые глаза с материнским разрезом. Но иногда в них вспыхивало что-то чужое.

В ней ощущалась магия, и очень мощная. Но это была сила холода и смерти. Еще лежа в коляске, она могла запросто заморозить стайку птиц, жмущуюся к человеческому жилью.

– Мы справимся, – шептала Аяна, напевая колыбельную, ту самую материнскую, заветную.

Но зеркало, спрятанное в сундуке, баюкало малышку совсем другими песнями.

Однажды вечером Дмитрий Власьевич вернулся домой... и замер.

Пятилетняя Леночка стояла над бездыханным телом Аяны, которая выглядела так, будто провела несколько суток в морозильной камере. Глаза вылезли из орбит, сосуды полопались, проступив под кожей страшными синяками, кости изогнулись, на волосах остался толстый слой инея. Зеркало лежало рядом, и в нем клубилась тьма. Похоже, Леночка застала мать врасплох. Сильная шаманка, одолевшая древнего демона, не сумела даже выстроить защиту, да и не пыталась, не в силах поднять руку на свое дитя.

– Мама не хотела его выпускать, – спокойно сказала девочка. – Но он обещал мне силу.

Полозов замер, осознавая, что произошло: душа Аяны оказалась навсегда заперта в зеркале, став фактически пищей для плененного ею демона.

– Прости меня, Аяна, не сдержал слова, не уберег!

А из глубины лабиринта отражений доносился смех:

– Спасибо за дочь, Полоз. Она будет прекрасной хозяйкой Нави.

Будь хорошей девочкой

Ольга Дехнель

Герду учили: будь хорошей, заботься о бабушке. Не пускай чужих на порог. Не уходи далеко от родного дома сама. Там, за оградой, за околицей начинается совсем другой мир, и этот мир тебя... Обидит.

(Герде не говорили: «Сожрет». В мире хороших девочек, в кукольном доме, в горшке с розами таких слов не бывает.)

Береги Кая, он будет хорошим... Кем? Другом? Мужем? Было бы здорово. Все так ясно и понятно, когда все предрешено. Когда все по нотам. Будь хорошей девочкой, не забывай молиться и чистить зубы минимум дважды в день. Отглаживай платьица, даже для кукол. Говори уважительно. Не повышай голос. Не кричи. Не плачь. Не ходи одна по темным улицам. Не обижайся по пустякам. Берегись незнакомцев.

Не забывай делиться: всегда найдется тот, кому нужнее.

Герда, посмотри, он же плачет, ему же нужнее.

Хорошо. Как скажете.

Но Кай исчезает, розы вянут, и Герда чувствует себя обманутой. Ее такая понятная жизнь, по таким конкретным правилам, но почему-то это не работает, больше ничего не работает. И никто больше не рассказывает сказки. Но ты все равно будь хорошей. Отправляйся в дорогу. Спасай мальчика. Он без тебя совсем пропадет. И Герда думает – пропадет конечно. Он же совсем беспомощный, постоянно забывает надеть шапку, у него такие холодные руки.

Герде в этом путешествии все предельно понятно, кроме одного – она не очень хорошо читает карты, а о замке Снежной Королевы знает только то, что там ужасно холодно – как же там холодные руки Кая, превратятся совсем в ледышки – и розы там не растут. Только ледяные цветы, которые появляются в зимнее время на окнах.

Герда отправляется в путь все равно, не зная карт и не имея теплой одежды. Потому что так правильно и потому что Кая нужно спасать. А Герда – хорошая девочка. Ей везет, но не слишком. Сад оказывается дурманом, но добрые помощники помогают ей преодолеть очень долгий путь. История прекрасна, ведь в ней говорят вороны, ведь в ней Принц и Принцесса великодушны и понимают ее горе. Вот только Принц совсем не похож на Кая, но это и к лучшему. Кай, он должен быть ее. А принцы принадлежат всей стране. Герде стыдно: Кай – не игрушка, не мебель, не розы, он – не ее собственность. Герда – хорошая девочка. Ее учили делиться.

Везение кончается рано или поздно, потому что все заканчивается; Герда себя этим утешает, пока разбойники решают, что с ней делать. Герда пытается убеждать и уговаривать, Герда вежлива, свою защитную речь она начинает с: «Милые, уважаемые разбойники», чем вызывает приступ хохота. Герда верит, что мир – это все-таки очень доброе место, и если ты будешь достаточно хорошей девочкой, он пойдет тебе на уступки. Разбойники решают – убить, съесть, выбросить, воспользоваться. Герда не слышит «понять и простить», Герда уж точно не слышит «отпустить» или «помочь» – все те слова, которые намертво вбиты в ее память.

Девчонка появляется как ураган, ее волосы коротко острижены, и потом Герда узнает, что она сама их так стрижет, собственным кинжалом – р-раз, и больше нет, а кинжал у нее очень острый. У девчонки глаза, как самая темная ночь, и родинка на скуле, точно вишня. Девчонка смуглая и дерзкая, и когда она открывает рот, Герде приходится сделать вид, что она не знает половину слов, которые из него вылетают. Хорошие девочки не знают плохие слова.

И девчонка восклицает: «Пошли все прочь! Она – моя! И я буду делать с ней, что пожелаю».

Герда думает, что девчонка, наверное, не слишком хорошая девочка. И делиться ее не научили. Она говорит о Герде: «Она моя», – будто Герда вещь. Или мебель. Или роза. Будто ей это позволено. Что-то, о чем самой Герде стыдно даже подумать.

Очень скоро Герда узнает, что, может быть, у девчонки наглости и безбашенности хватит на двоих, но зато у нее нет многих вещей. Если об этом задуматься. У нее нет кротости и мягкости, она совсем не умеет улыбаться, лишь рычит и скалится. У нее нет друзей, с ней никто не играет, разбойники только пьют, грабят и дерутся. У нее нет даже отца: ее матушка говорит, что никто не заслужил здесь права называть себя ее отцом. У нее, можно сказать, нет матери: Атаманша слишком занята делами своих разбойников. И Герда вспоминает милого, доброго Принца. И как он никогда не будет только Принцессы, как Принцесса никогда не будет только его, потому что правитель в первую очередь принадлежит своим подданным. У девчонки нет красивой одежды: все, к чему она прикасается, очень быстро обращается в пыль. У девчонки нет ни минуты покоя: ее глаза бегают, а руки дрожат, и иногда разбойники дают ей какой-то отвар, чтобы она уснула, но во сне девчонка тоже беспокойна, она бормочет и хватает Герду за руки, а себя иногда за сердце, словно хочет его вытащить, но не находит дверцы.

Когда девчонка приводит Герду в свои «покои», как она называет огромную залу, заваленную всякой малопонятной Герде ерундой, там тепло настолько, что жарко. И есть все на свете. Вот только нет ощущения дома. И будто нет смысла. А все ее питомцы – привязаны и дрожат, стоит ей подойти к ним. Кто-то нашептал Герде, что у девчонки нет сердца, но Герда слышит его постоянный, настойчивый, какой-то злой стук. Словно внутри колотится неповоротливый кусок железа, может быть, поэтому девчонка такая... Такая. Какая есть. И другой едва ли станет. С железным-то сердцем.

Самое грустное, как кажется Герде, – у девчонки нет даже имени.

Все называют ее Маленькая разбойница.

Маленькая разбойница так и сказала Герде: «Я буду Маленькой разбойницей и в тридцать, и в сорок, и даже если умру гнилой и древней старухой. Все равно останусь Маленькой разбойницей. Ну послушай, какое уродство, разве это не смешно?»

Герде не очень смешно, но она улыбается, чтобы ей угодить. И это чувствуется, будто отдаешь маленький кусочек себя. Незаметно. Неловко. Понемножку.

А Маленькая разбойница продолжает, рассматривая Герду; они совсем не похожи, Герда знает. И Маленькая разбойница это знает. Герда только не знает, что Маленькая разбойница думает об этом, – та не говорит. Почти никогда ничего не говорит. Не отвечает на вопросы Герды. А потом разражается длинной речью, ее глаза при этом странно, матово как-то блестят и Герду будто не видят, и она долго не может успокоиться. И Герда пытается ей помочь, но та не узнает никого, пока не заснет своим неугомонным, бредовым сном.

Маленькая разбойница заканчивает: «Так что вариантов у меня на самом деле немного. Либо умереть Маленькой разбойницей, что, конечно, ужасно скучно. Либо взять мой кинжал... Потрогай, какой острый. Видишь, как мой олень его боится, сразу принимается танцевать!»

Герде хочется вмешаться, хочется попросить – не мучай, но она не успевает открыть рот. У Маленькой разбойницы нет плавности, нет спокойствия.

«Так вот. Взять вот этот самый кинжал и зарезать им мою мамашу. Тогда я сама стану Атаманшей».

И хохочет, будто это смешно.

«А ты останешься Гердой. Хоть что делай. Имена – коварная штука. Режь, не режь их не сбросишь, как старую шкуру. Гердой родилась, Гердой и помрешь. Дурацкое имя. Собачье. И тебе неважно, кем я буду – Маленькой разбойницей или Атаманшей, – для тебя, Герды, ничего не поменяется. Потому что Герда – моя. Считай, тебе повезло: мамаша любит хорошеньких девчонок до жути – особенно сносить им тупую светленькую башку».

Герде нравится ее имя, но она молчит. Снова молчит. Хорошие девочки, знаете, слушают не перебивая.

«И отдай мне свою муфту и рукавички. Ну на что они тебе в такой жаре? Напрасная роскошь. Ишь, выискалась. Мы сначала подумали – принцесса. А у тебя, кроме той кареты да одного костюмчика, за душой ничего и не было больше. А оно и к лучшему. Когда ничего нет – нечего и терять, как ты считаешь?»

Герду так считать не учили. И на такие темы говорить тоже. Но рукавички она стаскивает, подает Маленькой разбойнице. И нарядную, пушистую муфту. Герде на секунду становится жалко – они такие красивые, у нее никогда ничего настолько красивого не было. Были розы, и был Кай, и, может быть, они были прекраснее, но их забрал лютый холод. Герда одергивает себя. Нужно делиться. В самом деле, и зачем они ей в такую жару?

Возможно, если она уговорит Маленькую разбойницу отпустить ее искать Кая дальше – а она, конечно, уговорит, ведь не может быть иначе, – Маленькая разбойница поймет, как это важно, найти Кая, и вернет ей муфту и рукавички. Поделится. Потому что там, куда отправится Герда, конечно же, будет ужасно холодно.

Маленькая разбойница кладет Герду спать рядом с собой, как любимую игрушку. Но любимой игрушки у нее тоже нет, и это очень грустно, наверное: не иметь ничего, что ты можешь назвать любимым.

Шею Герды она щекочет кинжалом, и сама хохочет в полный голос. Кинжалов у нее великое множество, а вот мягкости в руках никакой. Никакой сентиментальности и никакой нежности.

«Привыкай спать с кинжалом под подушкой. Под моей», – говорит она Герде, и это ей тоже отчего-то очень смешно.

Но Герда кивает, Герда соглашается – просто на всякий случай. Не стоит ее расстраивать. Герда – хорошая девочка, и это обязательно ей поможет выпутаться. Разобраться. Продолжить путь. Найти Кая. Это очень просто.

Герда знает: она справится, ко всему привыкнет, в конце концов, ну что тот кинжал под подушкой, она знает множество людей, которым приходилось страшнее, обиднее и хуже.

(На самом деле не знает. Но Герда не обманывает. Не врет. Она абсолютно точно уверена, что такие люди есть.)

Маленькая разбойница забывается своим беспокойным сном быстро. Герда слушает, как ее дыхание замедляется, замедляется, и сворачивается клубком у нее под боком, потому что в этой огромной крепости, полной разбойников, пойти ей больше некуда. Герда знает, что она привыкнет ко всему, потому что только так и возможно. Только так правильно. Но когда она поворачивается украдкой взглянуть на лицо Маленькой разбойницы с ее родинкой-вишней, Герда думает о ее словах. О том, что у нее нет имени. И это маленькое, совсем крошечное чувство, на которое Герда, конечно, не имеет права. Если помнить, что она – пленница и она – собственность. Право на это чувство у нее, наверное, забрали вместе со свободой. Особенно с кинжалом под подушкой. Под подушкой Маленькой разбойницы.

Вот только Герда все равно жалеет ее.

Если бы Маленькая разбойница об этом знала, она бы точно Герде горло не пощекотала, а перерезала. Но Маленькая разбойница чем меньше знает, тем крепче спит.

Однажды она говорит Герде: «А куда же ты денешься, кто тебя куда-то отпустит?» Герда смотрит на нее непонимающе, недоуменно. Не понимает, куда ведет этот разговор. Ее не учили переговорам, не учили торговаться, и Маленькую разбойницу, на самом деле, тоже. Ей придется научиться самой, если когда-нибудь она станет Атаманшей, – не сегодня и даже не через год. И вся разница в их неопытности в том, что Маленькая разбойница умеет только брать, а Герда – только отдавать.

Поэтому, когда Маленькая разбойница говорит: «Отдай-ка мне еще и свою шубку, она тебе здесь все равно без надобности», Герда отводит глаза, но соглашается. Действительно, сейчас она ей нужнее. Вот когда Герда выйдет отсюда – тогда они обо всем честно поговорят.

Маленькой разбойнице шубка идет, такая шубка всем бы пошла, но что-то в ней, кусачее и мальчишеское, заставляет Герду думать, что на ней самой шубка смотрелась лучше. И это злая мысль, завистливая мысль, не про хорошую девочку, не про героиню и не про ту, кто спасет Кая.

Так что Герда гонит ее прочь.

Дни Герды проходят в заботах, она как зверек, как собачка. Герда, в конце концов, значит «ограждение» или «двор», вот Маленькая разбойница и сказала ей: «Значит, охраняй двор. Герда было бы чудесным именем для собаки».

Герда хочет возразить: «Это имя богини, это мое имя». Но возражения теряются где-то между уборкой, мытьем посуды и уходом за бесконечными питомцами Маленькой разбойницы. Они постоянно обновляются, но Герда не находит в себе сил сказать им о том, что они здесь, вероятно, ненадолго. Пока Маленькая разбойница не наиграется. Потому что признаться им в этом значит признаться и самой себе. Что она, Герда, здесь только до тех пор, пока Маленькая разбойница не наиграется.

Однажды Маленькая разбойница выпотрошила перед ней кролика, просто так, ради забавы. Герда проплакала всю ночь и... не сделала ничего. Пока Маленькая разбойница видела свои тревожные сны.

Она забирает у нее сапожки и платье, и почти всю одежду: в «покоях» тепло, поэтому Герда может работать и почти раздетой.

Однажды Маленькая разбойница спускается с видом почти триумфальным: «Ты не поверишь, что я придумала!»

Герда по ее лицу видит, что действительно, скорее всего, не поверит. Эти придумки ни для кого еще ничем хорошим не заканчивались.

Герда хочет спросить, но не осмеливается.

А Маленькая разбойница продолжает: «Давай ты отдашь мне свой пальчик? Ладно тебе дрожать, всего лишь мизинчик, ну чего тебе стоит! Тебе он не то чтобы нужен, мы мизинцами особо и не пользуемся. А я засушу его и повешу себе на шею, среди других трофеев. Так ты будешь всегда со мной. Правда здорово? Я-то всегда с тобой! В этих стенах, в этой цепи, в еде, которую ты ешь, в постели, в которой ты спишь. Не очень честно получается, а, Герда? Ты ведь честная девочка».

Герда хочет возразить, Герда в ужасе пятится, но цепь звенит и обвивается вокруг ног, но воздух такой жаркий и в «покоях» почему-то так душно, и она путается, путается, не находит собственного голоса, это похоже на невнятный детский лепет. Словно Герда и не говорила никогда хорошо и правильно, ведь она была воспитанной, хорошей девочкой. Это не она, когда она не может возразить. Это не она, когда она не может защитить себя. Это не она, когда она вытягивает вперед дрожащую руку, а дальше вспышка и...

Это она. Хнычет, баюкая покалеченную руку. Это она, поскуливает, когда Маленькая разбойница заботливо – это забота, конечно, это забота, в ней есть немало хорошего – накладывает повязку на место, где был палец. Это не она плачет, как глупый ребенок; глупый ребенок и есть, она просто забыла, подумала, что ей все по силам. Дойти до самой холодной точки мира. Спасти Кая. Она все может. И не может ничего. Это она.

Герда осознает слишком поздно, что раньше, чем она отдала свой палец, свою одежду, она отдала собственный голос. Возможно, когда Маленькая разбойница требовала сказку на ночь. Или когда просила рассказать о путешествии Герды. Или когда просила рассказать про цель путешествия – рассказать про Кая. Про Кая она слушать не любила, неизменно злилась, огрызалась, швыряла в Герду чем-нибудь, а Герда уворачивалась с улыбкой, будто это такая игра. Ничего серьезного. Мы просто играем. Маленькая разбойница не любила слушать про Кая, но требовала рассказать все равно. Возможно, только для того чтобы в конце сказать: «Я тебя никогда к нему не отпущу». Возможно, гораздо раньше, когда Герда не смогла себя впервые защитить, не смогла за себя постоять. Возможно, когда взрослые твердили ей – будь хорошей, будь хорошей, будь хорошей, а она ни разу не остановилась подумать, она ни разу не остановилась даже просто спросить. Хорошей для кого? Что это вообще значит, быть хорошей? Так или иначе, голос Герду не слушался, рот открывался, язык шевелился, а слова вылетали изо рта только когда об этом просила Маленькая разбойница. Все остальное время Герда проводила в печальной, одинокой тишине.

Ничего не менялось. Дни превращались в недели, недели в месяцы, Герда, если честно, давно потеряла им всем счет, и это даже перестало ее пугать. За пальчиком последовал еще один, потом еще.

За пальчиком – ручка.

А за ручкой – глазик.

Все трофеи любовно выставлялись перед Гердой, а Маленькая разбойница радовалась как ребенок: «Смотри, ты совсем, совсем моя!» Словно это было для нее радостно. Словно и у нее теперь было что-то свое. Герда не смотрела. Голубой глаз плавал в банке, смотрел укоризненно.

Было больно.

Повязки все время были красными. А мысли путались. Слова путались. Все путалось, превращалось в тугой, постоянно движущийся ком водорослей. Не разобраться. Не остановиться.

Маленькая разбойница поила Герду тем же зельем, что пила сама, чтобы уснуть. Все говорила: «Ты у меня что-то стала слишком грустная. Ну хочешь, я верну тебе рукавичку? Одну. Вторая-то без надобности». И принималась хохотать, будто шутка была невероятно смешная.

Герда разрешала себя поить, как ребенка.

И во сне видела только самое холодное место на свете, только Кая, только голубой укоризненный глаз в банке, который говорил ей: «Сама дура».

Это не то, что сказала бы хорошая девочка. Но глаз не то что девочкой, глаз человеком не был.

И, вероятно, именно по этой причине был прав.

Однажды Маленькая разбойница сказала ей: «Бедная моя, с тебя уже и взять-то нечего, одни повязки и всхлипы. Ничего нет, кроме имени. Несчастная моя бродяжка. Но имя я у тебя не заберу. Ты всегда будешь Гердой, тут уж ничего не попишешь. У тебя одна дорога, хоть что ты с ней ни сделай. Ты можешь быть только Гердой. А я только Маленькой разбойницей. Или Атаманшей. Третьего не надо. Понимаешь?»

Герда понимала и не понимала. Не хотела ничего слышать – единственным ухом – и понимать, возможно, даже не хотела.

Она видела сны, где все голоса замолкали.

А прежде всего – ее собственный. Хороший. Очень хорошей девочки.

Это всегда одни и те же путешествия. Одни и те же сценарии. Это голос Маленькой разбойницы. Это наставления бабушки. Нужно быть хорошей. Нужно идти дальше. Нужно найти Кая. Нужно было защитить себя. Нужно было найти хоть слово. Найти голос. Нужно было.

Однажды Маленькая разбойница говорит: «Жалко мне тебя, бедная дурочка. Все спишь и зовешь своего Кая. Иди на все четыре стороны. Вот тебе твоя шубка. И твои сапожки. Найди своего Кая».

Герда бредет через вечную мерзлоту, и сильнее всего мороз кусает ее за красные повязки. Снег за ней окрашивается красными капельками, и в этой ледяной пустыне очень легко сказать, куда пошла Герда – куцая, полчеловека. Полчеловека осталось Маленькой разбойнице.

«Но даже она не пожелала оставить себе все», – думает Герда. Очень тихо. Чтобы не услышала хорошая девочка.

Герда бредет по ледяной пустыне, мороз ест ее раны. Кай. Кай. Кай. Кай.

Герда просыпается, и это снова невыносимый жар «покоев» Маленькой разбойницы. Ее разношерстный зверинец. Укоризненный голубой глаз в банке, всегда смотрящий на Герду с таким осуждением. А многочисленные животные – с такой тоской. Кролика Маленькая разбойница всего лишь выпотрошила, а у Герды забрала самое существо. Самую душу. Осталось только печальное воспоминание.

Герда просыпается. И это снова ледяная пустыня, вечная мерзлота. Это снова красные пятна на снегу, когда они то замерзают, то превращаются в ледяные рубины. Это снова бесконечный путь, и это снова полное отсутствие Кая.

Кай складывает слово «вечность», но Герда об этом не знает.

Герда просыпается. И это невыносимый жар, тревожный сон, запах Маленькой разбойницы. Герда просыпается. И это невозможный, дробящий кости холод. Герда просыпается. Герда просыпается. Что, если Герда никогда не спит? Что, если ничего не было? Что, если Герда заснула и все это беспокойный сон?

Что, если ей вечно бродить между жаром и холодом, между Маленькой разбойницей и Каем, которого ей, кажется, никогда не найти.

Бедная дурочка, бродит среди сугробов и питомцев, среди буранов и жара от камина, повторяя, как заведенная: «Кай, Кай, Кай», – все пытаясь высмотреть его единственным глазом.

Иногда ей удается.

Герда просыпается. И начинает путешествие заново. Найдет Кая, даже потеряв себя. Герда не сдается. Герда – очень хорошая девочка.

Еловые ветви

Анхель Блэк

Близился канун Анни Ферии^[38], и все улицы были украшены разноцветными флажками, еловыми лохматыми ветками и искусно вырезанными из дерева звездами. В огромных кастрюлях закипал глинтвейн, и его терпкий аромат пропитывал всех вокруг предвкушением предстоящего праздника. Возле лавки с разливными напитками маленькая девочка в шерстяном платье и залатанном пальто продавала еловые ветки, бережно украшенные цветными лентами. Ее щеки разрумянились от мороза, из-под простой вязаной шапки смешно топорщились рыжие косички и лохматая, пышная челка.

Герта Хэмблок продавала ели каждую зиму с семилетнего возраста. Детям в приютах карманные деньги являлись лишь во снах, но как же иногда хотелось сахарных леденцов на палочке, красивый поясок для платья или украшенные кружевом ленты! Поэтому Герта приняла решение раздобыть себе подарки самостоятельно, и однажды зимой ей в голову пришла идея наломать ветвей у елок из леса, возле которого стоял приют и попробовать продать, как украшения для дома. Елочки росли красивые, пышные, с нежными иголками волшебного, голубоватого цвета. В этом году Герта даже забралась дальше в чащу, где отыскала необычайно высокую ель, еще более пушистую, совсем будто не колючую, а запах у нее был такой яркий, что покупатели готовы были заплатить какую угодно цену, вдыхая смолистый аромат. Ветви раскупали как горячие пирожки, так что Герте даже пришлось отложить одну веточку для постоянной покупательницы, иначе бы той не досталось.

Белла Барнс была старше Герты на год, но уже выше на целую голову, с пронзительными зелеными глазами и шоколадными кудрями, убранными в изящную прическу. Она появилась на торговой улице в сопровождении гувернера, увешанного сумками с покупками, и, едва завидев Герту, скинула капюшон пальто и заулыбалась так ярко, что зимнее солнце будто померкло.

– Герта, дорогая! Ты еще здесь стоишь, какое счастье, что я тебя застала! – Девочка пронеслась через толпу и заключила Герту в крепкие объятия.

– Я знала, что ты приедешь! Сегодня же ярмарка, – хихикнула Герта, прижимая подругу к себе. Для нее все еще было удивительно, как они смогли познакомиться и подружиться, будучи из настолько разных слоев общества, но вот уже четвертый год как девочки общались и даже не думали прекращать это.

– Сегодня такой мороз, ты наверняка замерзла и все равно продаешь ветки... Клянусь перед Эрхой^[39], через два года мне исполнится пятнадцать, и я заберу тебя с этих улиц к себе домой, – покачала головой Белла.

– А в пятнадцать у тебя появится больше власти? – улыбнулась Герта.

– Конечно! Пока что я еще вынуждена во всем слушаться родителей и не спорить, – вздохнула девочка и тут же втянула носом запах. – Чем это таким душистым пахнет?

– О, у меня сегодня новые веточки, они потрясающе красивые! Я оставила и для тебя!

– Какой невероятный цвет и запах! – Белла восторженно уставилась на пушистую еловую ветвь в руках подруги, а после взяла и с наслаждением вдохнула запах. – Поставлю у себя в комнате на камин!

– Специально для тебя спрятала. Сегодня их все раскупили, – гордо вздернула нос Герта.

– Спасибо большое. Эта ель действительно выглядит волшебно. Ты нашла поистине необычное дерево, Герта, – улыбалась Белла, пока доставала из миниатюрной сумочки отороченный мехом кошелек.

Тогда, весело смеясь и принимая монеты от подруги, Герта Хэмблок не думала, насколько права оказалась Белла. На следующий день ей пришлось снова вставать рано утром, когда за окнами еще было темно, и идти в чащу. Волшебная высокая ель все так же ярко пахла и взмывала ввысь, едва не цепляя остренькой верхушкой серые, плотно набитые снегом тучи. Они напоминали Герте подушки, полные гусиных перьев: ударь посильнее – и вся комната в белом, пушистом безумии. Снежный настил покрылся тоненькой корочкой льда и громко хрустел, когда Герта неуклюже подбиралась ближе к ветвям. Девочка стащила варежки, повисшие из рукавов на резинках (их сшивала воспитательница в приюте, чтобы избежать потерь), и потянулась к нижним лохматым ветвям.

Удивительно, но все оставленные обрубки ветвей как будто исчезли, хотя Герта точно помнила, что срезала их тут. Вон, даже углубления в снегу от нее остались.

На мгновение ей стало не по себе. Герта потерла между пальцами необычно нежные иголочки, рассматривая в темноте нижние ветви и пытаясь разглядеть вчерашние срезы, но даже поднеся керосиновый фонарь поближе, ничего не смогла увидеть. Герта нахмурилась, снова поглядела вверх на вытянувшуюся перед ней огромную ель.

– Да все ты накручиваешь, Герта. Волшебных деревьев не бывает, иначе бы давно меня ветками прихлопнуло, – проворчала себе под нос девочка, опуская фонарь и принимаясь за работу. Скоро праздники закончатся, нужно было успеть заработать карманных денег.

Перевязав охапку ветвей крепкой бечевкой, Герта закинула ее на плечо, схватила фонарь и направилась к приюту, не замечая, как за ее спиной ветви ели чуть задрожали, хотя стояла безветренная погода.

– Слыхала про Марту-то? – Миссис Галахер передала две ароматные кружки глинтвейна зарумянившейся парочке и вновь повернулась к привалившейся к прилавку соседке из книжной лавки.

– Эта которая Марта Томпсон, что ли? – оживилась женщина, запахиваясь в пуховый платок.

– Она-она. Муж у нее вчера умер.

– Да ладно? Мы ж позавчера их видели, они тут закупались к праздникам.

– Вот то-то. Хворь какая-то, говорят, за одну ночь его скрутила да сожрала. А Патрик был вообще крепкий мужичок, ему и пятидесяти еще не стукнуло.

– Храни Создатель его душу, какое горе да под праздники!

Дальше Герта уже не слушала, уткнувшись в расчищенную от снега брусчатку под ногами. Рядом, на перевернутом ящике из-под овощей, были аккуратно разложены оставшиеся четыре еловые ветки. Почему-то на душе стало неспокойно. Больше всего на свете ей захотелось сейчас увидеть Беллу. Она надеялась: та заскочит на ярмарку и сегодня, решив убедиться в том, что подруга в порядке. Разговоры торговок не на шутку ее перепугали, хотя и причин-то, в общем, не было. Просто ель была необычная, вот и закрались всякие сомнения, а то, что умер один человек, которому Герта продала ветви накануне, просто совпадение. Она знала чету Томпсонов, они были милы к ней и покупали каждый год ветки для украшения дверей, а после всегда шли к миссис Галахер обсудить последние новости за стаканчиком глинтвейна.

Новости об этой трагедии тронули Герту в самое сердце.

– Вы продаете? – послышался сверху голос, и девочка вздрогнула, выбираясь из своих мыслей.

Перед ней стоял высокий мужчина в надвинутой на брови широкополой шляпе и в длинном пальто. Красный шарф казался неуклюже связанным ребенком, настолько он был тонкий, кривоватый и свисал до самых колен, но мужчину это не волновало.

– Да, конечно, сэр! – взволнованно выдохнула Герта.

Мужчина взял одну ветвь, задумчиво повертел в руке, затем внимательно посмотрел на Герту, и у той сердце в пятки ушло. Она застыла испуганной птичкой, ожидая чего угодно плохого, но неожиданно он сунул руку в карман и пихнул в торопливо подставленные лодочкой ладошки девочки горсть монет.

– Я заберу все, – хмыкнул мужчина, сгребая широкими ладонями ветви с ящичка.

– Тут так много, господин, постойте! Я дам вам сдачу!

– Оставь себе. Купи горячего чая, а то вся синяя уже стоишь, – отмахнулся мужчина, прикрепляя ветви поверх потрепанного саквояжа.

Когда он наклонился, из-за воротника рубашки свесился кристалл в простой серебристой оправе, сияя нежным голубоватым светом. Мужчина торопливо спрятал его обратно, затем схватил саквояж и исчез в толпе.

Герта так и замерла со сложенными ладонями, в которых в свете фонарей поблескивали серебряные и медные монетки. Снежинки таяли в ее прерывистом дыхании, оседая узорчатыми звездочками на шапке и волосах.

Это был Мастер^[40]. Самый настоящий!

Раньше Герта с ума бы сошла от восторга, повстречайся она нос к носу с Мастером! Они изгоняли чудовищ и боролись со злом, и если Мастер прибыл в город, значит, все будет хорошо и спокойно. Но сейчас это событие почему-то вызывало внутри девочки такую бурю чувств и эмоций, что она не знала, куда ей идти и кому рассказать.

Если бы ветви ели были плохие, Мастер бы не купил их и не стал бы молчать, верно?

Возвращалась в приют Герта понурая, волоча ящичек за собой. И хотя кошелек с монетками стал тугим и приятно оттягивал карман, на сердце девочки будто лежал не менее тяжелый булыжник. Белла не появилась, а когда Герта совершенно случайно столкнулась с ее гувернером, тот ответил, что госпожа немного приболела. Ничего страшного, обычная простуда, но Герта перепугалась настолько сильно, что не могла пошевелиться. Она попыталась убедить себя в том, что это тоже совпадение, она просто накрутила себя, поскольку навыдумывала в голове волшебные деревья и тут так совпало со смертью мистера Томпсона, что волей-неволей во всякое поверишь.

С такими мыслями девочка легла спать, чтобы утром снова пойти в чащу к дереву и срезать еще несколько ветвей.

«Последний раз», – решительно нахмурилась Герта, ковыляя по сугробам с фонарем. В паре шагов от ели она остановилась, стиснув ручку лампы. Желтоватые отсветы в утреннем полумраке создавали жутковатые образы в тенях ветвей. Ель стояла все такая же невероятно высокая, терпко пахнущая на всю округу, с волшебным голубоватым цветом нежных иголок... и без единой срезанной ветки. Герта смотрела на нижние ветви и точно помнила, что здесь она обрезала – вон даже остались осыпанные иголочки на снегу!

Подул пронзительный ветер, всколыхнув ветви, и Герта испуганно вскрикнула, выронив фонарь. Пламя сразу же погасло, а девочка схватила заснеженную лампу и бросилась из леса прочь. Она бежала так быстро, что снег не успевал проваливаться под ней, а легкие полыхали огнем. Ничего страшного не случилось, елка ее не съела, и вина ветви не доказана... и все же почему ей вдруг стало так жутко?

Чтобы отвлечься, Герта решила устроить себе выходной от торговли и погулять по ярмарке. Добрый Мастер дал ей столько денег, что она могла бы даже купить подарок Белле. Мысль о подруге обрадовала девочку, она было сорвалась и поспешила вперед, но внезапно притормозила, когда дорогу ей перешла группа заплаканных женщин в черных одеждах. Герта остановилась как вкопанная, провожая всхлипывающих горожанок взглядом, а потом поспешила следом. В четырехэтажном высоком доме на балконе висело траурное, черное полотно, хлопающее на ветру, будто крылья умирающей птицы. Из раскрытого подъезда пахло погребальными благовониями, а у подъезда стояла обтянутая тканью крышка гроба. Герта прижала руки к груди, где заполошно билось сердце, и взглянула в окна, примыкавшие к накрытому черным балкону. На резных ставнях с двух сторон были приделаны новогодние украшения и лохматые ветви голубой ели.

Герта сделала шаг назад, затем второй и понеслась на всех парах к месту, где торговала. Вместо миссис Галахер глинтвейн разливал ее сын, как две капли воды похожий на нее.

– Матушка? Ей что-то нездоровится. Вчера весь день украшала дом, может, переутомилась. Кстати, спасибо за чудесные еловые ветви – они прелесть как пахнут! – лучезарно улыбнулся мужчина.

Герта выдавила улыбку и бросилась бежать. Вдоль светящихся от гирлянд и праздничных фонарей улиц, ниже через проулки вела дорога к красивому, уютному особняку Барнсов. Девочка пронеслась вдоль ограды и подскочила к стражнику.

– Посторонним нельзя, – хмуро буркнул тот.

– Скажите, пожалуйста, Белла...

– О, это ты, торговка, – неожиданно улыбнулся второй мужчина. – К сожалению, не могу пустить тебя. Сама знаешь.

– Я понимаю. Я просто давно не видела Беллу и забеспокоилась.

– Госпоже все еще нездоровится. Сегодня вот ждем лекаря, совсем плохо стало. Миссис Барнс себе места не находит, – помрачнел стражник.

– Ох... Вы не могли бы передать госпоже от меня подарок в таком случае? Я буду молиться Пяти Братьям за ее здоровье. – Герта передала мужчине скромно завернутую в простую клетчатую ткань свистульку из цветного стекла в форме синички.

– Обязательно передам. Госпожа спрашивала о тебе, она будет рада получить весточку.

– Спасибо вам огромное. – Герта сделала неловкий книксен, как ее учила Белла, и поспешила к приюту.

Она не знала, что ей делать, но не собиралась сидеть сложа руки. Это все треклятое дерево! Точно оно!

«Что же я наделала?!»

Герте хотелось упасть в сугроб и разрыдаться, однако она сжала руки в кулаки и решительно направилась через двор приюта к старому сараю. Она не позволит этому убить Беллу!

Топор казался абсолютно неподъемным, но Герта с кряхтением взвалила его на плечо, прикрепила к поясу керосиновую лампу и решительно настроилась идти в лес.

– Вот ты где. Я тебя по всему городу ищу, – послышался знакомый мужской голос.

Герта резко развернулась, так что косички хлестнули по лицу, и увидела Мастера в шляпе и красном криво связанном шарфе.

– Вы ищете меня?

– Ага. Ветки ты продавала? – кивнул он и помахал двумя еловыми ветвями, словно в доказательство. Руки Герты стали ватными, она выпустила топор в снег, зарылась лицом в колючие варежки и разрыдалась.

– Ну-ну, слезами ты сейчас не поможешь. Заварила кашу – помоги расхлебать, – Мастер похлопал ее по плечу, дав минуты две вдоволь поплакать.

Он протянул Герте чистый белый платок, и девочка вытерла застывшие на холоде слезы.

– Так ведь я виновата. Елку эту нашла... и еще Белла тоже умрет... Что же я наделала?! – Герта снова закрыла лицо руками.

– Избавимся от ели, и никто больше не умрет. Но вот топором ты ей не навредишь, – Мастер поднял из снега инструмент, повертел в руках. – Только разозлишь сильнее.

– Что же делать?

– Отведи меня к ней. Я все сделаю.

Герта громко шмыгнула носом, зажгла фонарь, разгоняя подступающие ранние сумерки.

– У меня есть накопления, я заплачу вам за работу.

Мастер посмотрел на ее сжатый в руке потрепанный кошелек и устало вздохнул. Синие глаза мужчины выглядели тусклыми, хотя он был достаточно молод.

– Веди давай, потом разберемся.

Герта подняла повыше фонарь, убедилась в том, что Мастер прихватил с собой топор, и повела мужчину вперед, в глубь леса. Под кронами заснеженных деревьев было гораздо темнее и мрачнее, но сверкающий от света лампы снег немного осветлял мглу.

Проклятую ель можно было почуять за милю, уж так ярко она пахла. Пушистые ветви будто приподнялись, завидев гостей, а, может, то была просто игра тени и света. В любом случае Герта настроилась на бой и не доверяла дереву.

– Неплохо. Удивительно, как эта тварь не сожрала тебя, а дала срезать ветви. Что-то хорошее, видать, еще осталось, но оно коснулось только тебя, – присвистнул Мастер, положив топор в снег.

– Что это такое? – Герта подняла повыше фонарь, шагнула следом за Мастером ближе к дереву и едва не бросилась бежать, когда ель резко встрепенулась и ощетинилась иглами.

– Искаженный прибожек. Обратился елью, чтобы попасть к людям да проклясть от собственной злости, – ответил Мастер, доставая из поясной сумки стеклянный флакон с маслянистой жидкостью, стопку странных бумажечек с нарисованными красными символами и складной нож.

– Разве ж прибожки могут вредить людям? – спросила Герта.

– Еще как могут. А теперь подними выше фонарь и посвети мне. И ни в коем случае не подходи близко.

Герта подняла руки с лампой вверх так высоко, как только могла, хотя ей стало ужасно страшно. Дерево при приближении Мастера взревело, будто взрослый медведь, зашаталось из стороны в сторону, но ничего сделать не смогло. Ель хлестала ветками сверху, вздыбливала корни, но плотно утрамбованный вокруг нее снег мешал ей нормально двигаться и помогал Мастеру быстро начертить вокруг ствола пентаграмму собственной кровью. Он бросил несколько своих странных бумажечек прямо в ветви, плеснул масляную жидкость из флакона в подножие, а затем воткнул кинжал в навершие пентаграммы.

Ель снова взревела, вытянулась вся вверх, словно хотела оторваться от земли и улететь, ствол и ветви покрылись алыми, светящимися знаками. Запахло горелым деревом, а затем ель вспыхнула ярким пламенем и начала быстро сгорать, скукоживаться в огненном мареве. Герта стояла с фонарем и боялась того, что огонь перекинется на другие деревья и они с Мастером сожгут весь лес, но за пределы пентаграммы пламя не выходило.

Когда от дерева осталась только кучка золы в выжженной в снегу воронке, Мастер стер пентаграмму и собрал пепел в холщовый мешочек.

– И все? – тихо спросила Герта.

– Все. – Мастер принялся упаковывать вещи, затем поднялся и позвал девочку.

Герта завертела головой, посмотрела на черное, обугленное пятно и поспешила за мужчиной.

– Вы убили его? Так просто? И больше ничего не надо делать?

– Изгнал. Не каждое задание Мастера сопровождается эпическим боем. Иногда существа опасны, но победить их проще простого, – усмехнулся тот.

– Но там остался след, наверно...

– Можешь присыпать его снегом, если тебе будет так спокойнее.

Герта еще раз напоследок обернулась, чтобы взглянуть на черный след между деревьями, а затем понеслась по сугробам за Мастером.

Когда лес остался позади, а впереди замаячило высокое здание приюта из красного кирпича, Герта вцепилась в подол пальто Мастера, останавливая его.

– А люди? Что будет с людьми, которым я ветки продала? Они умрут?

– Все с ними теперь будет хорошо, – ответил Мастер.

– Надо срочно проведать Беллу! – Герта прижала ладони ко рту и хотела было броситься прочь, но ее остановила крепкая хватка за капюшон.

– Не так быстро, торопыга. Завтра ее проведаешь, пока рано.

– Точно! Я же вам денег должна за работу. – Герта зарделась румянцем и уже хотела полезть в сумочку, но Мастер остановил ее, перехватив за запястье, а затем вложил в ладонь девочки легкий мешочек.

– Не нужно денег. Лучше доведи работу до конца. – Мужчина устало вздохнул. – Слушай меня внимательно. В мешочке зола от ели. Сегодня в полночь выйдешь на крыльцо, смотрящее на задний двор, и развеешь пепел в сторону леса по ветру. А потом сожжешь мешочек в камине и ляжешь спать, поняла? А завтра уже пойдешь к своей подружке.

– Спасибо большое. – Герта сжала мешочек в руках.

– Если что-то в животном, или растении, или человеке кажется тебе странным, всегда обращай на такое внимание. Иногда это может оказаться не то, чем кажется, – неожиданно Мастер позволил себе улыбнуться и потрепал ее по голове, стряхивая с шапки снег. – С Анни Ферией, горе-лесоруб.

С наступающим кошмаром

Эдди Кан

– Ай, балам^[41], как же ты проглядел... – Нэнэй^[42] раздосадованно бросила полотенце на стол, случайно задев им ложку. Та выпала из пиалы, и по скатерти разлился катык^[43]. – Как так, ахмак^[44], как же так?

Рифат замер на пороге, сжимая в кулаках края куртки. Он ненавидел, когда его отчитывали; происходило это и так слишком часто, но хуже приходилось тогда, когда были свидетели его унижения, а сейчас их собралось девять человек – родственники за новогодним столом. И все осуждающе смотрели на него одного! Казалось, даже конвульсивно моргающая гирлянда на елке повернулась к Рифату всеми своими лампочками. Присутствующие были удивлены его словами, но только отец выглядел злым.

Он решительно махнул рукой и встал из-за стола.

– Выходи! Пойдем-ка к стойлу.

– Никуда я не пойду! – возмутился Рифат и не глядя указал куда-то в сторону наряженной елки и тумбы с телевизором, где шел фильм, который каждый из находившихся в комнате мог процитировать без запинки. – Скоро уже полночь, куранты!

– Какие тебе куранты, ахмак! – Отец топнул ногой с такой силой, что даже тюбетейка на его голове съехала набок. – Пока ты будешь очередной клочок бумаги в фужере шампанского топить, кобыла скопытится от холода, или ее под нож пустят!

– Ну атай^[45]! – воскликнул в ответ Рифат. – Тебе кобыла важнее собственного сына, что ли?

– А тебя благополучие семьи вообще не заботит, как я погляжу! Да эта кобыла такое молоко дает, что за нашим кумысом покупатели приезжают из самой столицы региона, дуралей!

– Значит, так, – спокойно заговорил картатай^[46], привлекая к себе внимание всех собравшихся. – До полуночи время есть. – Он поднял глаза от цветной скатерти и перехватил взгляд внука. – А ты, Рифат, пока следы угонщика и кобылы не замело, иди за нашей драгоценной Алтынай...

– Картатай... – начал было Рифат, но дедушка покачал головой.

– Не перебивай, когда старшие говорят! – Он стукнул кулаком по краю стола, отчего бесей^[47] испуганно юркнула под елку.

Рифат втайне захотел, чтобы она свалила дерево снова, как было на Новый год в прошлый раз.

– Если приведешь кобылу до полуночи, мы все свои плохие слова заберем назад, а не найдешь – значит, и извиняться не за что. Дурак есть дурак! Как можно было вора проглядеть? Поэтому, Рифат, нечего на жалость давить. Иди и исправляй свою невнимательность.

– Да ну вас всех! – вспылил он, впервые позволив себе повысить голос на старших.

Эта смелая выходка привлекла внимание даже бесей: та вытащила пятнистую морду из-под елки.

– Я жалею, что прихожусь вам сыном и внуком, жалею, что родился в этой деревне, жалею, что сейчас оправдываюсь. Да, так и есть. Чего ты удивляешься, атай? Вы меня за человека ведь не считаете! Вот и празднуйте, веселитесь без такого дурака, как я! С наступающим Новым годом... – Рифат толкнул дверь на улицу, впуская в сени порыв ветра со снегом, но прежде чем выйти, обернулся к обомлевшим родственникам. – Знаете, какое желание я бы загадал и бросил в фужер с шампанским? Я бы загадал, чтобы у меня не было такой семьи, как вы! – С этими словами он вышел на улицу, громко хлопнув дверью.

На улице вовсю кружил редкий снег. Пар, срываясь с губ, моментально распадался завитками на морозном воздухе, но, несмотря на температуру, Рифату было жарко. Его жгла злость на самого себя, на отца, на деда и на всех родственников. Да кто в здравом уме выгонит человека в канун Нового года на улицу? Подумаешь, лошадь увели! Продираясь по тропинке, которую сам же очищал от снега до прихода гостей, Рифат направился к калитке и выбрался на улицу, не задвинув щеколду. Ветер принялся стучать створкой, наверняка это слышали в доме. Ничего, сами выйдут и закроют, если надоест шум.

Под ногами громко хрустел снег; должно быть, температура опустилась ниже двадцати девяти градусов, но для деревни это нормальный показатель. Бывало, термометр показывал минус тридцать восемь. В такие дни все соседи топили бани, а клубы дыма, поднимающиеся над деревней, казались столбами на фоне безоблачно-голубого неба. Но сейчас почти полночь, горели звезды над головой, а в окнах соседских домов моргали гирлянды.

– Давно надо было уезжать в столицу... – Рифат пнул сугроб и опустил руки в карманы. Пыл потихоньку исчезал на морозном воздухе, и парню стало холодно.

– Ай, Рифат, погоди! С наступающим! – окликнул его знакомый голос.

Обернувшись, Рифат кивнул в ответ:

– Хаумыхыгыз^[48], дядя Шамиль. А вы чего в новогоднюю ночь не дома? Тоже выгнали?

– Эй, как это выгнали? – удивился пожилой сосед, чьей прыти позавидовали бы натренированные жеребцы. Выглядел дедушка так, будто бежал.

– Вот так... Алтынай у нас увели недавно, а всё на меня свалили. Сказали, если кобылу не верну, домой могу не возвращаться.

– Так это я все-таки вашу Алтынай видел... – Дядя Шамиль перевел дыхание и почесал затылок, потупив глаза в сугроб.

Рифат открыл было рот, но сосед чуть ли не подпрыгнул и ткнул в небо указательным пальцем.

– Точно говорю! Бурая, а грива белая, как кумыс! Я еще думаю, чего это вы ее в такой мороз выгнали, ноги ведь застудит, суставы потом ей не вылечите... – Дядя Шамиль тараторил быстрее знаменитой ведущей с телевидения, только перемежал русскую речь с башкирской. – Ой! – снова воскликнул он и подскочил на месте. – Так ее в стойло вернуть надо, помрет же!

– Дядя Шамиль, погодите... – Рифат нахмурился, глядя на низкого соседа сверху вниз. – Вы говорите, Алтынай видели. А она одна, что ли, по улице шла?

– Так о том и речь! – Дядя Шамиль всплеснул руками. – Я поэтому и удивился.

Рифат окончательно запутался. Он своими глазами видел, как вор стегал Алтынай, когда гнал ее по улице. Рифат бежал за ними, пока ноги его не подвели, он поскользнулся и упал, поцарапав лицо и разбив губу. Неужели вор отпустил кобылу? Но почему она не вернулась домой? Теперь уже не желание вернуться за новогодний стол, а интерес взял над Рифатом верх.

Он опустил руки дяде Шамилю на плечи и посмотрел ему в глаза:

– А вы где ее видели в последний раз?

– Так вот сейчас прям. – Тот мотнул головой в конец улицы. – Я, значит, снег чищу во дворе, смотрю, мимо моего забора Алтынай прошла и пустилась галопом. Сперва глазам не поверил! Забежал домой, позвонить вам хотел, а у нас из-за пурги опять провода оборвало, связи нет. Так я это... вот, бежал, чтобы спросить, Алтынай видел или нет.

Получается, точно она... Рифат отпустил соседа и побежал по улице, придерживая шапку, чтобы ее не сдуло ветром. Дом дяди Шамиля был последним в ряду, дальше только лес. Неужели кобыла пошла туда? Кровь в жилах Рифата заледенела от мысли, что Алтынай могла попасться волкам: те в последнее время совсем оголодали, не раз в деревню наведывались, собаки такой лай поднимали, что становилось страшно за калитку выходить.

Предновогоднюю тишину то и дело нарушал свист ветра или заливистый смех с какого-то двора. Рифат бежал без памяти, глядя под ноги. Отпечатки копыт на снегу начали встречаться ему еще до дома дяди Шамиля, подтверждая слова соседа – кобыла точно здесь проходила. Наконец Рифат миновал последний участок, спустился по улице и остановился у подножия леса. В высоких сугробах Рифат углядел глубокие лошадиные следы. Прищурившись, он вдруг открыл рот.

На поверхности снега чуть виднелись отпечатки людских ног. Но самое странное, это были не следы от ботинок...

– Ш-шай... – Рифат хотел было выругаться, но вспомнил, что лучше не произносить ненужные имена, тем более в такую ночь, и прикусил язык.

Он молча смотрел на отпечатки ступней на снегу. Судя по всему, вор бежал босиком, совсем не проваливаясь в сугробы. Разве это возможно?..

Сделав глубокий вдох, Рифат пошел по следам, в отличие от вора изрядно проваливаясь в снег. Сколько он продирался к кромке леса, точно не знал, но, скрывшись в тени деревьев, перевел дух и потряс воротником куртки, отмечая, что весь вспотел от усилий.

– Алтынай, – шепнул он в темноту леса. Рифат пошел вглубь, высматривая следы кобылы.

Снега в тени голых деревьев было меньше, чем на открытом поле, но тоже достаточно. Под ногами звучно хрустело, идти быстро не получалось. К счастью, следы лошади и человека хорошо виднелись и тянулись в глубь леса. Рифат порадовался зиме и ночи: если бы не белоснежный ковер со всех сторон и большая луна в небе, он не увидел бы и своей вытянутой руки!

Постепенно воздух стал холоднее, деревья начали расти ближе друг к другу, отчего тени вытянулись и падали теперь на снег по-настоящему уродливыми фигурами. Рифат поежился, но продолжил идти. Он не мог вернуться назад ни с чем, уж лучше пусть его задерут волки...

Следы вора стали едва различимы, а скоро исчезли вовсе. Спустя пару шагов пропали отпечатки копыт. Снег выглядел нетронутым, ровным, как лед на поверхности озера. Эта часть леса казалась какой-то ненастоящей, умолкли даже деревья, не скрипя на ледяном ветру.

– Как же... Куда дальше? – Рифат почесал затылок и завертел головой, но сколько ни напрягал зрение, не находил ни человеческих, ни лошадиных следов.

Мороз пробежал по коже. Рифат обхватил голову руками и зажмурился. Может, бросить кобылу и дело с концом? Или вернуться: вдруг он сам сбился со следа? Не мог же вор в небо улететь верхом на Алтынай?

Между деревьями пронесся ледяной ветер, пронизывая до костей. Зубы застучали от холода, воздух стал ощущаться тысячами стрел, что вонзаются в легкие. Рифат покачал головой.

– Ну к черту! – выругался он и развернулся на месте, но порыв ветра засвистел, чуть не сбивая его с ног.

Рифат обхватил ближайшее дерево, стараясь удержаться и не упасть. Ветер хлестал его по лицу, царапал снегом щеки, бил ветками по плечам. И вдруг все резко прекратилось, будто по щелчку пальцев, остался только свист в ушах. Опасливо открыв сначала один глаз, затем другой, Рифат посмотрел туда, откуда пришел, и обомлел: снег был ровный, не осталось ни следа. Куда теперь идти – непонятно. В голове набатом било: «Бежать». Вот знать бы куда...

Отпустив дерево, Рифат выпрямился, поправил куртку и сделал глубокий вдох. Он знал – надо взять себя в руки! Опустив глаза, Рифат наткнулся взглядом на свои же следы. Один за другим те начали появляться в снегу, уходя куда-то вдаль, огибая деревья. Может быть, они не исчезали вовсе, просто Рифат не заметил их раньше, перепугавшись больше положенного? Как бы там ни было, себя он бы не обманул, поэтому правильнее всего идти по единственному оставшемуся маршруту.

Стараясь ступать след в след, Рифат шагал с одной целью – выйти из леса. Найдется Алтынай или нет, уже неважно, выбраться бы самому.

Следы петляли между деревьями, уходя куда-то в низину. Воздух наполнил странный кислый запах, от которого кружилась голова, снега стало меньше. Рифат на мгновение помедлил, задаваясь вопросом, а не углубился ли он в лес, вместо того чтобы выбежать из него?

– Но это же мои следы! Откуда пришел, туда и иду... – пробубнил он, пытаясь убедить себя самого, когда внезапно впереди что-то щелкнуло.

Резко остановившись, Рифат инстинктивно пригнулся и затаил дыхание, надеясь, что это не волки.

В лесу снова воцарилась давящая тишина: ни ветра, ни хруста под ногами. На всякий случай переждав минуту-другую, Рифат тряхнул головой и уронил взгляд, выискивая свои следы, чтобы продолжить путь, как вдруг те прямо у него на глазах начали исчезать и появляться в других местах. Тут-то Рифат и сообразил... Недолго думая развернулся и побежал прочь, не глядя на свои следы, которые, как мошкара, мелькали теперь то слева, то справа, то спереди.

Рифат бежал, ветки хлестали по лицу, исполосовывая плоть, обжигающе горячая кровь капала по щекам. Прав был картатай, дурак есть дурак.

Ухватившись за нависший сук, Рифат подтянулся и перепрыгнул через поваленное дерево, продолжил бежать, ловко лавируя между деревьями, но вдруг удача от него отвернулась – он зацепился штаниной за корягу и упал лицом в снег. Кровь с его щек окропила землю, оставшись на белоснежной поверхности красными пятнами, словно ягоды на белом блюдце.

– Какой шустрый! – хохотнул незнакомый голос, моментально приводя Рифата в чувство.

Его сердце, еще не восстановившись после падения, снова пустилось галопом.

Приподнявшись на руках, Рифат встал на четвереньки и смахнул налипший снег с лица. Он опасался смотреть перед собой, но любопытство взяло верх. Рифат напряг зрение и тихо ахнул. Перед ним, закинув ногу на ногу, на большом поваленном дереве сидело чудище, довольно облизывая пальцы. Босое, без одежды, покрытое серо-бурой шерстью, которая почти сливалась со стволами, лишь на ступнях да ладонях была чистая кожа. Одного этого зрелища оказалось достаточно, чтобы потерять дар речи, но Рифат ахнул снова, взглянув на пару рогов у чудища на лбу. Должно быть, это дух леса? Но духи бывают не только хорошими...

– Разве ты немой? – удивилось чудище и выпрямилось, тряхнув руками.

Рифат заметил, что брызги с рук чудища, упавшие на снег, были алого цвета. Такого же, как капли крови, оставшиеся на земле у Рифата перед носом, когда он упал. Кровь.

Понимая, что молчать смерти подобно, Рифат открыл было рот, чтобы ответить, но слова встали поперек горла.

– Или ты хочешь, чтобы тебе вырвали язык? – предположило чудище.

– Нет! – Громкий возглас вырвался раньше, чем Рифат успел подумать об осторожности. – Нет, – тише добавил он, напрягая зрение, чтобы понять, кто перед ним.

– Если ты не хочешь, чтобы тебе вырвали язык, чего же тогда ты хочешь? – спросило существо, весело хлопнув большими глазами.

– Выйти из леса? – несмело ответил Рифат, отчего его ответ показался вопросом.

– Если хочешь выйти, зачем приходил? – допытывало чудище, снова принявшись слизывать с когтистых пальцев чью-то кровь.

– Меня отправили найти кое-кого...

– В такую-то ночь?! – Чудище искренне изумилось, что польстило Рифату.

Даже монстр из леса удивился решению его родственников.

– Мне запретили возвращаться, если я не найду Алтынай.

– Ай-ай-ай... – Чудище покачало головой и цокнуло языком. – Так ты хочешь ее найти или у тебя будет другое желание?

– Я не знаю, – честно признался Рифат.

– Эх! – Нечто спрыгнуло с поваленного дерева. – Ну как не помочь человеку, когда он не знает, чего хочет? – Легко шагая по снегу, дух подошел ближе и склонил голову набок; казалось, она повернулась на сто восемьдесят градусов...

Все еще стоя на четвереньках, Рифат напугался этого и опустил глаза, всмотревшись теперь в босые ступни монстра, с когтистыми пальцами и мохнатым подъемом. Ноги чудища не тонули в сугробах, словно оно ничего не весило...

Кто оно? Одно предположение было страшнее другого. Рифат осторожно встал, но его роста не хватило, чтобы сравняться с монстром.

– Мне не нужно помогать. – Рифат поджал губы и слабо кивнул. – Я просто пойду.

– Ну погоди, балам, куда ты пойдешь? – Чудище отскочило в сторону, преградив Рифату дорогу. – Опасно в одиночку гулять по лесу ночью. Я пойду с тобой, а ты как раз успеешь решить, чего хочешь!

Стало не по себе от настойчивости чудища. Рифат сжал кулаки, начиная злиться. Дома его ждали злые родственники, а тут покоя не давал навязчивый дух. Что было делать? Рифат хотел попросту уйти из леса и вернуться в дом, но в тихий и пустой, без осуждающих взглядов и вечно недовольных родственников.

– Вижу я твои желания, – протянул дух, расхаживая туда-сюда. – Хочешь, исполню?

Заинтересовавшись, Рифат на миг замялся, но потом покачал головой.

– Зачем тебе исполнять мои желания? – Он нахмурился. – Мне нечем платить.

– А ты уже расплатился. – Дух широко улыбнулся, показав ряды острых клыков, меж которыми застряла жесткая бурая шерсть.

По позвоночнику Рифата пробежал холод.

– Назови свое желание, и я тебя отпущу! – Чудище выжидающе замерло, раскинув руки.

Ни с какой стороны его не обойти. И не убежать...

«Найти Алтынай», – подумал было Рифат, но прикусил язык. Это желание отца и деда, не его. А чего хотел он сам?

– Хочу, чтобы на меня не смотрели свысока, – начал он несмело, будто мыском ботинка пробовал рыхлую почву, боясь в ней увязнуть. – Хочу, чтобы меня перестали считать дураком. Хочу, чтобы за меня никому не приходилось краснеть и чтобы моя жизнь не зависела от чужого мнения. – Каждому его слову дух кивал и цокал языком. – Хочу, чтобы родственники оставили меня в покое, не хочу никого из них видеть, а уж тем более выслушивать нотации, пусть они вместе с ними исчезнут!

В лесу снова воцарилась тишина, только дух довольно сопел, растягивая губы то ли в улыбке, то ли в оскале. Сведя ладони, он звучно хлопнул, отчего Рифат вздрогнул, уронив взгляд на руки чудища. Те все еще были бурыми от чьей-то крови. В ушах начал нарастать шум, Рифат покачал головой, понимая, что надо было давно бежать прочь или хотя бы держать язык за зубами. С лесными духами нужно быть осторожным, а он с этим разговорился, как с добрым соседом.

– Исполню твое желание, человек, – в конце концов протянуло чудище, а Рифат лишь забегал глазами.

– Не стоит, я должен идти, – нашелся он и кивнул собеседнику. – Мне нужно найти Алтынай.

– Давай искать вместе, я ведь обещал помочь!

Рифат покачал головой и попятился. Чудище не сводило с него глаз, наблюдало за каждым шагом, а глаза горели недобрым огнем. Наконец, обретя смелость, Рифат развернулся и побежал, как вдруг его догнал заливистый смех. В следующий миг что-то грузно свалилось ему на спину. Вскрикнув, парень поднял глаза и увидел, что дух запрыгнул ему на плечи и заулюлюкал, размахивая в воздухе пятками. Испугавшись, Рифат потерял дар речи и бежал не глядя, пока не споткнулся о поваленное дерево. Спиленным суком он полетел в снег и упал в лужу. В нос ударил кислый запах, щеки опалил теплый пар. Раскрыв глаза, Рифат закричал во все горло и оттолкнулся руками, отползая от лужи крови.

Дышать было нечем. Сердце громко стучало в груди, лишь звонкий смех недруга перебивал его ход. На глаза наворачивались слезы то ли от запаха, то ли от горечи. Рифат не мог подняться на ноги, глядя на растерзанную тушу в центре небольшой прогалины в лесу... Алтынай!

– Не рассиживайся! – Чудовище перепрыгнуло на соседнее дерево и снова хлопнуло в ладоши. – Ты ведь кого-то искал!

– Я... – Рифат не мог говорить, глядя на мертвую кормилицу семейства, вернее, на то, что от нее осталось. – Я нашел...

Как отреагирует атай, когда узнает, что Алтынай мертва? Что скажет картатай? Рифат покраснел, боясь их реакции и злясь на себя за то, что вообще думал о том, как они отреагируют. Не ровен час, он сам будет убит в ночном лесу! Вряд ли кто-то прольет хоть слезинку над ним, зато Алтынай будут оплакивать...

Стиснув челюсти, Рифат встал, приваливаясь к дереву для равновесия. Как бы там ни было, его участи тоже нельзя позавидовать, но по крайней мере себя он еще мог спасти. Пока ноги держат.

– Кто ты? – Рифат набрался смелости и поднял глаза на чудище. – Ты не Шур...

– Не произноси его имя! – вскрикнул дух, зажав уши. – Я – не он! Не произноси имя этого лесного духа! – опять угрожающе прорычало чудище.

– Значит, ты...

– Шайтан! – рявкнул монстр, и глаза его загорелись красным цветом.

– Я дурак... – прошептал Рифат дедовские слова, вспоминая, что сам по глупости ляпнул «ну к черту»... Вот следы и привели его к злому духу, демону, Шайтану.

Больше Рифат не медлил. Сердце упало вниз и подскочило к горлу, кровь забурлила в жилах, тело пронзил разряд. Рифат развернулся и побежал так быстро, как только мог. Ветер свистел в ушах, щеки дубели на морозе. Лес наполнили самые разные, но все, как один, страшные шумы: хрустел снег в каждом темном углу, скрипели ветви деревьев, тени танцевали по земле змеями, и казалось, что завывания исходили от них. Тявкали вдали волки, ухали совы.

Заливистый и рычащий смех Шайтана преследовал Рифата по пятам, подгоняя его. Кривая тень с рогами и острыми, как бритвы, когтями выныривала из-за каждого дерева и падала перед глазами, заставляя жмуриться и бежать, надеясь, что удастся спастись от смерти. Рифат не хотел, чтобы его постигла участь Алтынай.

Гонка казалась бесконечной. Наконец стена деревьев расступилась, выпуская Рифата на открытое поле. Он был бы рад упасть без сил и перевести дух, но страх гнал его прочь, а в голове по-прежнему шумело, как будто Шайтан все еще сидел у него на плечах, хохоча.

Взбежав вверх по улице, Рифат миновал дом дяди Шамиля и прочие соседские жилища. Кругом стояла непроглядная тьма, погасли гирлянды, небо не разукрасил салют. Какой-то частичкой сознания Рифат помнил про Новый год и всеобщее веселье, но улица словно погрузилась в траур, она была совсем не такой, какой ее помнил Рифат по пути в лес.

Добравшись до родного двора, он толкнул калитку и бросился в дом. Не разуваясь, Рифат ввалился в сени, а после в большую комнату, но замер в дверях, будто врезался в невидимую преграду. Помещение было пустое: ни новогоднего стола, ни родственников, ни даже бесей. Только пыльные полы и паутина по углам, где копошились толстые пауки.

Рифата словно окатили ледяной водой. Он привалился к дверному косяку, чувствуя, как в горле образуется ком. Что же произошло, куда все подевались? Неужели исчезли? Рифат опустил глаза на давно не мытый пол, замечая, что с его ног на пыльные доски капает кровь. Штаны были порваны так, будто их драли голодные псы, плоть пронзали глубокие дыры от толстых клыков. Но Рифат не помнил, что его догнали волки... Мертвую тишину дома пронзил глухой смех Шайтана, пол завибрировал, задрожали оконные рамы. Придерживаясь за стены, Рифат подошел к зеркалу, однако ничего в нем не увидел. Он поднял руку почесать затылок, но пальцы вымазались в крови. Вытянув перед собой ладонь, Рифат уставился на алые разводы, задаваясь вопросом, точно ли он выбрался из леса?

– Хочешь загадать еще одно желание? – Смех Шайтана отразился в крипучих петлях двери и шершавых стенах.

Мортидо

Елена Михалёва

Это второй рассказ из трилогии «Лики Танатоса», и он повествует о том, что может произойти с человеком, в личности которого преобладает мортидо – инстинкт смерти и тяга к самоуничтожению.

Штефан Новак ненавидел праздники. Но, кажется, себя он ненавидел еще больше. Даже несмотря на царящую вокруг волшебную атмосферу Рождества, в которой людьми овладевал дух всеобщей любви и расточительства, ему не удалось сбыть с рук одну-единственную картину. Свою лучшую работу, как Штефану казалось.

С полотна смотрела девушка, юная очаровательная брюнетка, изображенная анфас на фоне церкви Святого Мартина. Она выглядела благочестивой и нежной, как сошедший с небес ангел. Но даже это сходство не помогло продать картину в праздник. Клиент просто сказал, что полотно навевает на него тоску и чувство безысходности.

Это же чувство преследовало Штефана всю жизнь. Чем старше он становился, тем легче все его амбиции втаптывались в грязь случайным словом. Всеобщее веселье лишь усугубляло его отчаяние. Новак понимал: годы идут, в свои сорок он не добился ничего, и вряд ли ситуация когда-нибудь изменится. Он был одинок, беден и совершенно безразличен окружающим. Совсем как его заурядные картины.

Вероятно, он все это заслужил.

С такими безрадостными мыслями Штефан брел по сырым улочкам. Снега в этом году не выпало. Мостовые блестели от мелкой мороси. День выдался хмурый, промозглый и ветреный, совсем не рождественский. Не спасали ни нарядные украшения, ни гирлянды, ни музыка, которая смешивалась со смехом и голосами прохожих.

Новак подумывал разбавить кислое настроение кружечкой чего-нибудь согревающего, но в паб так и не зашел. Замер у огромной витрины, за которой народу было столько, что не протолкнуться: сегодня студенты выбрали его любимое место для рождественской попойки. Среди них была она. Анжелика Росси. Его натурщица. Его муза. Его светлый ангел во плоти, смотревший со всех его последних картин.

Первым порывом Новака было зайти, поздравить с праздником и отдать полотно ей, но чем дольше он стоял на пробирающем до костей ветру, тем крепче убеждался в глупости этой затеи.

Анжелика была молода, прелестна и прекрасно проводила время среди друзей. Она смеялась, отчего на щеках появились очаровательные полумесяцы-ямочки. Темные кудри рассыпались по плечам, прикрытым тоненькой курточкой. Изящные руки жестикулировали, пока она весело рассказывала что-то группе юношей и девушек. Она всегда была «эпицентром шторма» и сердцем праздника. А еще Штефан никогда бы не нарушил момента ее триумфа, потому что знал: Анжелика его стесняется.

Девушка никому не рассказывала, что позирует обнаженной за деньги. Да и как о таком расскажешь друзьям или потенциальным бойфрендам? «Я скромная студентка-иммигрантка, мне не хватает денег на жизнь, поэтому я сижу часами перед этим мужчиной в чем мать родила. Но не волнуйтесь, он человек добрый и тактичный. Ни единого непристойного намека себе ни разу не позволил, клянусь вам».

Нет, о таком не расскажешь, поэтому внезапное появление художника смутило бы ее. И от этого Штефану стало еще больнее.

Он любил Анжелику долго, молча и безответно. Новак понимал, что предложить этой удивительной девушке ничего не может, потому и относился к ней с благоговейным обожанием, как к неприкосновенному шедевру Господа. Новак предпочитал жить скромно, зарабатывал преподаванием, довольствовался малым, а почти все свои доходы тратил на оплату услуг натурщицы. Было ли это с его стороны благородством или свидетельством глупости, Штефан думать не хотел.

Анжелика продолжала веселиться, не замечая случайного свидетеля за окном. Какой-то парень принес от барной стойки поднос с коктейлями для девушек, но, когда раздавал бокалы, обнял за плечи одну лишь Росси. Он что-то шепнул ей на ухо. Анжелика засмеялась.

Штефан же почувствовал, как уголки губ опустились сами собой. Его ревность более напоминала грусть, горькую и бездонную.

В теплый паб он не зашел, не посмев тревожить свою музу. Так и стоял в одиночестве посреди стылой улицы и не представлял, что ему делать. Завернутая в крафтовую бумагу картина под мышкой вдруг показалась ему невероятно громоздкой и тяжелой. И такой же нелепой, как он сам – нищий художник в поношенных вещах.

Штефан бы, наверное, торчал там до темноты, если бы не раздавшийся за его спиной скрипучий женский голос:

– Несносная молодежь.

Новак вздрогнул и оглянулся.

Позади, в шаге от него, стояла старуха в оливковом пальто. Полинявшая шерстяная шаль серого цвета покрывала ее голову и плечи. На руках у нее были вязаные перчатки без пальцев, на ногах – стоптанные тяжелые башмаки, странно похожие на копыта. Опиралась она на черную клюку, напоминавшую печную кочергу. Старуха выглядела так, словно ей было лет девяносто, не меньше: с тонкой желтоватой кожей, водянисто-серыми глазами и большим орлиным носом. Сухая, сгорбленная, с одним плечом выше другого, она дурно пахла и улыбалась странной, недоброй улыбкой, от которой у Штефана по коже пробежал мороз. Он не сразу сообразил почему: все зубы у старухи были на месте и выглядели неестественно острыми и белыми. Художник решил, что более необычных протезов не встречал ни у кого.

– Несносная молодежь, говорю, – повторила старуха, показывая трясущейся рукой на витрину паба.

– Почему же? – Штефан боком чуть отступил от нее, чтобы запах старости и сладковатого гниения не бил в нос. – Сегодня праздник. Пусть развлекаются, имеют право.

– А вы что же не веселитесь с ними, молодой человек? – Старуха удобнее оперлась на клюку, чтобы неуклюже перераспределить вес тела.

Штефан усмехнулся. Перевел взгляд с незнакомки на собственное блеклое отражение в стекле. Вид у него был затрапезный, а лицом «молодого человека» он не напоминал уже давно.

– Мне и так неплохо.

– Не лгите. – Старуха осуждающе поцокала языком. – Я лжецов и негодяев чую издалека. И должна признаться, хуже всех их перевариваю.

Штефан покосился на старуху в отражении. Она стояла на прежнем месте в той же позе, опираясь на клюку. Бабка как бабка, ничего необычного. И что же его так в ней насторожило?

– Девушка, на которую вы смотрите, ваша невеста? – Скрипучий голос раздался совсем близко.

Новак снова оглянулся и тотчас шарахнулся в сторону так резко, что едва картину не выронил: старуха стояла бок о бок с ним, хотя всего мгновение назад в отражении...

– Только не лгите мне снова, – тверже велела она.

– Она... – Штефан сглотнул. От присутствия этой женщины у него свело живот. – Она моя натурщица. Я художник, правда, не самый успешный. Я...

– Штефан Новак. – Она понимающе кивнула и потянула носом, будто нюхала его. – Неудачник, болван и тюфяк. Приехал из Чехии покорять Англию, да так тут и застрял. Думал малевать старые соборы, но мазня твоя никому не интересна. Худо-бедно продаются лишь голые сиськи той девицы, которую ты бы сожрал глазами, если бы мог. Наконец-то чую правду. Жаль только, что столь неприглядную.

Новак уставился на нее. Он попытался вспомнить, откуда сумасшедшая могла его знать, но был уверен, что видит старуху впервые. Уж эти рыбьи глаза и дикие зубы он бы наверняка запомнил.

– Простите, мы разве знакомы?

– Говорю же, тюфяк. – Она криво усмехнулась. – Я его обозвала, а он даже не заметил.

Штефан счел старуху сумасшедшей, с которой разговаривать не стоило вовсе. Он развернулся и пошел прочь, стремясь убраться как можно дальше и как можно скорее.

Но когда он остановился у светофора, чтобы перейти улицу, за его спиной скрипуче прозвучало:

– А хочешь сделку, Штефан Новак? Настоящую сделку с демоном? Ты демону чужую жизнь подаришь в светлый праздник, руки кровью обагришь, а демон тебе взамен дарует жизнь богатую, успешную и такую, что всем на зависть? Чтоб за тобой в окошко хотели подсматривать, а не наоборот. Чтоб за твои картины толстосумы дрались.

– Вы пьяны или безумны?

Новак сделал было шаг на проезжую часть, когда загорелся зеленый, но старуха вцепилась в его запястье мертвой хваткой, удержав на тротуаре. Сила в ней была такая, что она без труда остановила взрослого мужчину, да еще и рывком подтянула к себе, заставляя наклониться.

Похожая на оскал улыбка стала шире, когда она вполголоса произнесла:

– Если убьешь первого пришедшего в твой дом человека сегодня до полуночи, станешь знаменит и богат. Об убийстве никто не узнает. Тело никогда не найдут. На тебя не подумают. Мне нужна только жизнь. Взамен заплачу щедрее, чем можешь представить в самых смелых своих мечтах. – Она медленно провела кончиком алого языка по острым зубам.

Только теперь Новак заметил, что язык у старухи раздвоенный, как у змеи.

– Ты кто такая? – Его глаза широко распахнулись. Он попытался вырваться, но старуха не отпустила. – Ведьма?

– Я старше, чем кажусь, – прошептала она. – И я гораздо более могущественна, чем обо мне думают. Я помогу тебе в обмен на жертву в мою честь. Но если ты не исполнишь того, что я велю, пожалеешь. Я сожру тебя, непослушный мальчишка. – Она засмеялась, глядя прямо в глаза Штефану. Звук напоминал скрежет гвоздем по стеклу.

Новак не мог шевельнуться. А еще не понимал, отчего улица в праздничный день вдруг оказалась совершенно пустынной.

– Убьешь и назовешь мое имя, – продолжала старуха. – Скажешь: Грила, это для тебя. И я приду и заберу тело. – Она снова плотоядно облизнулась. – А едва взойдет солнце, тебе позвонит первый покупатель. Он купит сразу три картины и повесит их у себя на выставке. Эта выставка принесет тебе мировую славу за считаные дни. До весны ты станешь так богат, что не будешь знать, на что тратить деньги. А мы более не встретимся. По рукам?

Штефан ощутил головокружение. Ему вдруг почудилось, что от полоумной бабки пахнет не старостью, а смертью.

И все же что-то вынудило его сказать:

– Да.

Резкий звук заставил его дернуться.

Он обнаружил себя стоящим посреди дороги, а водитель, которому он мешал проехать, сигналил и кричал в открытое окно, поливая Новака проклятиями.

– Почудилось? – пробормотал Штефан, озираясь в поисках сгинувшей старухи.

Он поскорее убрался с проезжей части и бегом бросился домой.

Новак снимал маленькую квартирку в полуподвале, которую впору было назвать каморкой. Улочка была спокойной и относительно безлюдной, что позволяло творить в тишине, но на том плюсы жилья и заканчивались. Художник ютился в захламленной тесноте. Стены давили на него, а света из единственного крошечного окошка, которое располагалось ближе к низкому потолку, едва хватало даже днем, чтобы разогнать постоянный стылый сумрак. Из-за этого, помимо запахов краски, растворителя, лака и прочей художественной химии, здесь пахло сыростью и плесенью. К не самому приятному букету ароматов примешивался дух канализации из худых труб в уборной.

Вся мебель выглядела обшарпанной и ветхой, если не считать большого стола в центре комнаты. На нем Новак раскладывал наброски, сушил кисти, чистил палитры и мастихины, натягивал холсты на подрамники и выполнял прочую работу. Вдоль стен высились стеллажи. На них творческое содержимое перемешивалось с бытовым. Так, банка со скипидаром опасно соседствовала с электрическим чайником, а возле тары с кистями стояли дешевые консервы, которыми Штефан обычно питался.

Спал он на узкой тахте в самом темном углу. А в самом светлом висела красная бархатная драпировка, перед которой стоял табурет для модели. Все личные вещи художника умещались в узком покосившемся шкафу с рассохшейся дверцей.

Не занятое мебелью пространство было отведено готовым полотнам. Из-за тесноты они стояли так плотно друг к другу, что могли бы испортиться. Несколько картин висели на стенах, чтобы прикрыть облупившуюся штукатурку. В основном это были портреты Анжелики. Она улыбалась чистой улыбкой невинного ангела. И лишь благодаря этой улыбке Новак еще не накинул на шею петлю в минуты тяжелейшего уныния. Очередной такой портрет стоял начатым на мольберте у окна. Штефан мог завершить его по памяти, но ждал нового прихода своей обожаемой натурщицы.

Он запер дверь и зажег свет. Одинокая энергосберегающая лампочка в пыльном зеленом абажуре над столом тускло вспыхнула. Ей нужно было время, чтобы прогреться. Впрочем, как и самому Штефану.

Не раздеваясь, он поставил непроданную картину к остальным, включил обогреватель и чайник. Сел на край стола. Поморщился, обводя усталым взглядом жилище.

– Неудивительно, что Анжелика стыдится рассказывать об этой работе, – пробормотал Штефан себе под нос, ссутулившись. – Лучше сдохнуть в канаве горьким пьяницей, чем жить такой презренной жизнью.

Взгляд упал на скипидар возле пыхтевшего чайника. Новак усмехнулся. Мысли о смерти посещали его и прежде, но от мрачных, безрадостных раздумий Новака отвлек стук в дверь.

– Штефан, ты дома? Я видела у тебя свет, – раздался снаружи приглушенный голос Анжелики. – Мы сегодня отмечали Рождество с ребятами из кампуса и столько еды заказали, что всем университетом не съесть. Вот я и подумала, что было бы неплохо принести тебе кое-что на ужин. У меня тут куриные стрипсы, картошка и пирог с яблоком. А еще немного меренги. Что скажешь?

Пока она говорила, Новак заметался по комнате. В памяти отчего-то всплыла встреча со странной старухой, которая могла ему привидеться от усталости и разочарования.

Но что, если все это правда? Вдруг он по глупости заключил сделку с настоящим демоном?

Взгляд упал на выцветшие часы на стене. Старуха сказала, до полуночи он должен убить первого пришедшего в его дом человека. Еще оставалось почти два часа.

– Штефан, у тебя все в порядке? – Анжелика постучала настойчивее. В голосе звучала тревога: – Я слышу твои шаги.

Бред какой-то. Зачем он вообще серьезно думает об этом? Мало ли что сказала какая-то полоумная бабка. И все же...

– Штефан? Прошу тебя, открой! – Девушка забарабанила в дверь.

Нет, он никогда бы не тронул ее. Только не ее, будь хоть сто сделок с демонами заключены от отчаяния. Пусть она проживет долгую, счастливую жизнь, получит образование и найдет свое призвание. Пусть встретит достойного человека и будет им любима.

– Все хорошо, Анжелика. – Штефан остановился у двери, но так и не открыл. – Я дома, но немного простыл. Боюсь тебя заразить в праздник. Иди домой. Уже поздно.

– Ладно, – озадаченно протянула девушка. – Я оставлю пакет с едой у порога. Забери его, пожалуйста. Выздоравливай. И звони, если что-то понадобится.

Она ушла – Новак слышал скрип старых половиц в коридоре, но угощение так и не взял. Вместо этого поплелся к тахте в углу и уронил себя на засаленные, продавленные подушки.

Штефан вдруг почувствовал себя никчемным, одиноким ничтожеством, неспособным не только продать картину или чего-то добиться в жизни, но даже внятно мыслить. Грудь сдавило болью, такой, что стало трудно дышать. От безысходности и отвращения к самому себе Новак зарыдал в подушку. Но слезы не принесли облегчения, одну лишь пустоту и нежелание влачить столь жалкую жизнь дальше. Следом пришел неглубокий, сумбурный сон, который продлился ровно до полуночи.

Едва стрелки встретились на двенадцати часах, лампочка со звоном лопнула, а запертая дверь распахнулась. Резкие звуки разбудили Штефана. Он сел на тахте, растерянно вглядываясь в полумрак.

На пороге стояла старуха. Ночью ее лицо и оскал казались еще страшнее, чем днем.

– Что вам нужно? Уходите! – хрипло велел Новак.

Он попытался встать, но не успел. Старуха с рычанием кинулась на него. Художник сдавленно вскрикнул и заслонился рукой. Острые зубы впились в его запястье, обожгли огнем. Штефан закричал громче, но крик захлебнулся в головокружении. Новак отключился, готовый умереть от рук демона.

Однако утром он очнулся на том же месте, будучи относительно целым, если не считать разорванного рукава и следа от укуса. Рана покраснела и отекла.

– Я схожу с ума, – пробормотал Новак, который совершенно не находил объяснения случившемуся.

Он обработал укус скипидаром, забрал с порога пакет со вчерашней едой, которую оставила Анжелика, и приступил к завтраку с одним намерением: забыть поскорее этот ночной кошмар.

Но вся пища в пластиковых контейнерах оказалась испорченной и покрытой толстым слоем ворсистой плесени. По ней ползали жирные белые черви. Запах стоял такой, будто продукты пролежали на пороге не меньше месяца. Новак с отвращением сгреб все обратно в пакет и понес его на улицу, чтобы выбросить в мусорный бак.

Когда же он возвратился домой, чтобы переодеть порванную одежду, обнаружил еще одну странную вещь: от места укуса вверх по руке тянулись тонкие черные борозды, похожие на вздувшиеся вены.

Нехорошее предчувствие обернулось нарастающей паникой, когда Штефан сорвал с себя одежду и обнаружил подобные следы по всему телу. Черные линии тянулись под кожей отдельными очагами на руках, ногах и животе.

Новак кинулся в уборную и зажег свет, чтобы взглянуть на свое отражение в зеркале. Черная полоса протягивалась через щеку и исчезала под нижним веком правого глаза. Когда Штефан осторожно провел пальцем по линии, слегка надавив, ощутил, как что-то зашевелилось.

Черная полоса изменила очертания, как живая. Она сократилась, разветвилась на три линии покороче, а лицо в этом месте будто ошпарило кипятком.

Новак вскрикнул и отшатнулся от зеркала. Худое лицо вытянулось, а глаза от ужаса распахнулись так широко, словно могли выскочить из орбит.

Художник сорвал со стены зеркало и метнулся с ним в комнату, ближе к свету, чтобы получше рассмотреть отражение, но чем дольше смотрел, тем страшнее ему становилось. Бесформенное черное нечто будто поселилось внутри его тела. Оно шевелилось. Ему не нравились прикосновения. Оно обжигало, как медуза. И еще... оно шептало прямо внутри его головы.

«Ты не сдержал клятву и теперь умрешь, непослушный мальчишка. Умрешь. Ты наш. Теперь наш. Лучше бы отдал девчонку. Как глупо. Глупая смерть для глупца. Знаешь, что Грила делает с непослушными? Она съедает их заживо».

Шепот разливался внутри мыслей Штефана горьким ядом. Голос блуждал, то отдаляясь, то приближаясь. Он сулил мучительную, тяжелую гибель, которую ничем не предотвратить.

В детстве, еще в Чехии, у Новака была книга со страшилками со всего света. В ней рассказывалось и о Гриле – исландской старухе, которая каждое Рождество спускалась с гор и пожирала непослушных детей. Но то были лишь сказки, чтобы пугать маленьких проказников. Так Штефан думал до сих пор.

День за днем становилось хуже. Помочь себе Новак не мог, да и не очень-то стремился. В какой-то момент он словно смирился с неизбежным исходом.

Но шепот в голове не давал ему покоя. Чернота собиралась на пальцах, в подмышках, в паху и на животе. Она вызывала страшный зуд, который не удавалось снять никаким средством из его небогатой аптечки. Он бы пошел в больницу, но почему-то более не мог переступить порог. Демоническая сила словно приковала Новака к захламленной квартирке. Эта же сила настойчивым шепотом требовала, чтобы он созерцал свое убогое жилище, в котором ему суждено сгинуть.

На третий день Новак почувствовал исходящий от него запах гниения и прокисших нечистот. Мыло не помогло. Растворитель для краски тоже. Они лишь оставляли красные ожоги на теле, которые зудели ничуть не меньше, чем копошащаяся под кожей чернота.

На четвертый день клоками полезли волосы.

На пятый почернели и отвалились ногти на ногах, обнажая гноящиеся раны.

На шестой то же самое случилось с руками.

На седьмой день Штефан, который пытался съесть немного овсяной каши на воде, почувствовал, как выпал первый зуб.

На восьмой снова пришла Анжелика.

– Штефан, открой, пожалуйста, – умоляла девушка. – Я не смогла до тебя дозвониться. Что происходит, объясни? Я страшно волнуюсь за тебя.

Возможно, она думала, у него запой или что-то пострашнее.

Новак попытался усмехнуться, но грудь заболела, не позволяя вдохнуть глубоко.

Он доковылял до двери, чтобы ответить:

– Милая моя, уходи. Со мной все будет хорошо. Я обещаю, что позвоню, как только поправлюсь. Это просто кишечный вирус, но мне уже лучше. Правда, выгляжу неважно. И пахну, как помойка. – Новак не узнал собственного голоса. Он звучал низко и сипло, будто что-то повредило голосовые связки.

– Точно ничего не нужно? – с сомнением переспросила девушка.

Он прислонился спиной к двери и прикрыл глаза, чтобы в мельчайших подробностях представить ее лицо, такое юное и любимое. До самой смерти любимое. Настолько, что он был готов погибнуть сам, лишь бы она не стала жертвой этой нелепой сделки со сказочной нечистью.

– Иди, мой ангел. – И мысленно Штефан попрощался с ней. – Мне ничего не нужно. Мне правда намного лучше.

– Хорошо. Но если ты не позвонишь мне в течение недели, я клянусь, что выломаю дверь топором.

Штефан снова усмехнулся, морщась от жгучей боли в груди.

Анжелика ушла, но он не сомневался, что угрозу свою она выполнит.

На девятый день он не мог ни есть, ни пить. Все возвращалось черной рвотой со сгустками крови.

На десятый Новаку не удалось встать с тахты.

Одиннадцатый и двенадцатый дни обернулись безмолвной агонией.

А тринадцатой ночью явилась старуха Грила.

Она прокралась от порога к его тахте, как вор. Штефан не мог шевелиться, лишь наблюдал сквозь пелену слез, как она приближалась. Он слышал, как глухо постукивали по полу ее копыта, все громче и смелее с каждым шагом.

Грила оскалила острые зубы. Наклонилась. Потянула носом. Облизнулась раздвоенным языком.

И прошептала:

– Гнилое – самое вкусное.

Ответить Новак не смог – не было сил. Но когда Грила начала пожирать его, начиная с самых разложившихся частей, он все еще был в сознании.

* * *

Анжелика Росси пришла утром следующего дня. Она несла с собой целую сумку лекарств и еды, а еще запасной ключ, который с трудом выпросила у хозяина дома.

Однако ключ ей не понадобился: дверь в квартиру оказалась распахнутой.

Внутри не было ни следа проживания в ней Штефана Новака.

Пропали и все его картины, до последнего наброска.

Только затхлый запах разложения скорбным шлейфом витал в воздухе.

Кумоха

Яна Вуд

Первый раз я увидел ее, когда умерла моя сестра. Лицо бледное, точно иней, волосы черные и блестящие, как ядовитые змеи. Я сразу понял, что она не человек. Было что-то неживое, кромешное, потустороннее в ее беспросветных глазах, резковатых движениях, белом, почти прозрачном платье, ее запахе. Она пахла дымом, стужей и смертью.

Мара – самая жуткая из богинь. Прекрасное и кошмарное воплощение ночи, смерти и зимы. Она редко являлась людям, не ведаю, отчего она показалась мне тогда. Быть может, оттого, что той зимой смерть постучалась в двери моего дома в третий раз, и Мара решила, что нет больше смысла таиться? А может, она уже тогда увидела во мне что-то, еще не ведомое мне самому.

Сперва смерть забрала мою мать, потом отца, и вот теперь – младшую сестру. Страшный мор бушевал в наших краях. Погребальные костры стали привычным явлением. Болезнь отнимала жизни и старых, и молодых, не жалела никого, даже детей, а меня почему-то пощадила.

Я знал, Мара пришла за душой моей сестры. Знал, что она не повинна в ее гибели. Она лишь пришла, чтобы сопроводить ее в Навь. Но все равно, когда грудь сестры перестала вздыматься и Мара коснулась ее руки, неотрывно глядя в мои глаза, я испытал жгучую ненависть. Мне хотелось заорать и броситься на нее, прокричать: «Будь ты проклята! Не смей забирать ее душу! Не отнимай мою сестру! Она – последнее, что у меня осталось!..»

Однако Мара исчезла так же незаметно, как и появилась, и я остался в холодной избе совсем один. Не хотелось топить печь, пить или есть. Я просто сидел на лавке подле тела сестры и невидяще глядел перед собой. За печкой недовольно ворчал домовой, гремел пустыми тарелками. Внимание мое привлекал, видать, совсем оголодал. Но мне было не до него.

Не ведаю, сколько я так просидел, когда передо мной снова возникла она. Темные глаза прищурены, густые брови сошлись на переносице, лицо же белое, как кость. Мара застыла напротив меня, и я мог разглядеть каждую его черточку.

– Не терпится в Навь попасть? – тихо спросила она. – Замерзнуть хочешь? – Ее голос был хрипловатым, трескучим, как мороз, как снег, хрустящий под сапогом, и при этом он завораживал, околдовывал, пробирал до костей.

Я моргнул несколько раз, желая убедиться, что это не сон, что великая богиня смерти и впрямь стояла посреди избы и говорила со мной. Ее изучающий взгляд опечалился, в нем читалось что-то вроде понимания.

– Тебе все равно, – уверенно добавила она, – будешь ты жить или умрешь.

Я не ответил, просто продолжал смотреть в эти жутковатые глаза, недоуменно осознавая, что отчего-то мне не страшно. А потом вдруг Мара коснулась костяшками пальцев моей щеки, как будто льдинками провела по коже.

– Слишком красивый, чтобы умирать вот так, – прошептала она, – по глупости. – А затем, обернувшись к печи, вскинула руку, и хворост в горниле вспыхнул, озарив полумрак пляшущим пламенем.

Я вздрогнул, мой взгляд на мгновение приковался к печи, а когда я вновь поглядел на незваную гостью, то никого не увидел. Мара исчезла. Я глядел на пламя, как полный дурак, и гадал, привиделось мне все это или нет? Быть может, пламя горело и допрежь? Возможно, от горя у меня помутился рассудок?

Следующие дни прошли как в тумане. Воздух в доме и в деревне пропах болезнью, гарью и смертью. Я долго смотрел на погребальный костер сестры. Вспоминал, какой она была.

Забава. Веселая, шустрая, моя любимая хохотушка. Сердце сдавило так, что стало больно дышать. Я думал, что уже потерял способность испытывать хоть какие-то чувства. Большую часть времени мне было просто все равно, как будто из сердца высосали всю радость. Но вид моей сестры, ее хрупкого тела, объятого огнем, всколыхнул что-то в моей душе. По щеке скатилась скупая слеза. Я даже и не подумал ее утереть.

После этого я отправился домой. Мне хотелось обернуться медведем, забраться на печь и проспать до весны. Но сон не приносил покоя. Каждую ночь мне снились кошмары. Отец и мать в обличье нежити тянули ко мне костлявые руки, сестра, бледная как смерть, заходилась леденящим хохотом. Волосы встрепаны, платье разорвано, а в красных глазах лютый голод. Я просыпался в холодном поту, со стучащими зубами и успевал заметить кривую тень на стене. Баечник, измучив меня кошмаром, спешил унести свои козлиные ноги. Эти твари чуяли горе за версту.

Не имея возможности спать, я занялся работой: колол дрова, топил печь, выметал сор из избы, варил похлебку, кашу, пек лепешки. Это помогало убить время, занять себя делом так, чтобы некогда было страдать и размышлять. Но дела, к которым я был привычен, больше не приносили мне радости.

Я перестал понимать, для чего это нужно. Для кого я стараюсь. Зачем мету пол, если мне все равно, грязный он или нет. Зачем готовлю ужин, если уже не чувствую вкус пищи. Чтобы не умереть от голода? А хочу ли я вообще жить?

Тогда я попытался вырезать свистульку из дерева. Ремесло плотника я перенял от отца, и еще совсем недавно оно доставляло мне радость. Но сейчас у меня все валилось из рук. Я порезался ножом, уронил стамеску, терпение лопнуло, и я в сердцах отшвырнул прочь треклятую деревяшку. Уронив голову на стол, я горько заплакал.

А на следующий день болезнь унесла еще одну жизнь, моей нареченной, Златы. Хотя послать сватов в ее дом я так и не успел, однако наши родители сговорились поженить нас, когда Злата еще бегала по двору босоногой, в одной рубашонке. Я всегда бежал рядом с ней или за ней. Мы не любили друг друга той любовью, которую должны испытывать друг к другу муж и жена, но были друзьями, возможно, лучшими друзьями, и оба были слишком покладисты, чтобы противиться воле родителей.

А теперь тело Златы лежало на лавке, холодное, неподвижное, а ее мать Милена рыдала над мертвой дочерью, сидя на коленях на земляном полу. Отца Златы она потеряла две недели назад и теперь тоже осталась одна. Сколько нас было таких в деревне, враз потерявших всех, кого мы любили?

Я смотрел на тело Златы и думал о том, отчего не я лежу на этой лавке? Я бы с радостью поменялся с нареченной местами. Я мечтал о том, чтобы вместе с жизнью ушли боль, одиночество, тоска. Оставалось только мечтать об этом.

Я почувствовал ее прежде, чем увидел. Мара стояла подле стола, не сводя с меня пристального, изучающего взгляда. Казалось, она видела меня насквозь, знала все то, что я умолчал, о чем думал: о моей жажде смерти, об отчаянном желании избавиться от боли. Богиня смотрела понимающе.

Мать Златы выпрямилась, на нетвердых ногах подошла к столу, дрожащей рукой поднесла ко рту чашку с водой. И тут меня осенило: она даже не взглянула на Мару. Она попросту не видела ее. Сердце в моей груди пропустило удар. Неужто я впрямь от горя тронулся умом? Точно прочитав мои мысли, Мара подалась вперед, почти коснувшись своей высокой грудью моей широкой грудной клетки.

– Ты не безумен, плотник, – хрипло прошептала она мне на ухо.

Ее жутковатый, пропитанный стужей и безмятежностью запах окутал меня с головы до ног. Я невольно вдохнул его, осознавая, что отчего-то мне хотелось дышать только им.

– Ты просто убит горем, – добавила она. – Тело живо, но сердце сковано льдом.

Мне хотелось ответить, но я не желал пугать убитую горем мать моей мертвой невесты. Поэтому я шагнул к двери, распахнул ее и вышел за порог. Чутье подсказало, что Мара последует за мной. Заслышав ее мягкие шаги за спиной, я понял, что не ошибся.

Миновав очередной погребальный костер, я обошел избу, и, убедившись, что мы остались одни, обернулся к богине. При виде ее нечеловеческих глаз меня вдруг обуяла ярость. Я сжал кулаки.

– Довольно громких речей, – прорычал я. – Чего ты привязалась ко мне? Что тебе нужно?

Мара глядела на меня, не произнося ни слова. Казалось, она разгадала мою браваду, прочла отчаяние, спрятанное за яростью. Но я уже не мог молчать. Боль вырывалась из меня, как кровь из глубокой раны.

– Я ненавижу тебя! Ты все у меня отняла. Будь ты проклята!

Брови Мары сдвинулись, в глазах засверкали молнии, предвещая приближение урагана.

– В смерти твоих близких повинна не я, и тебе это хорошо известно, – холодно проговорила она.

Я скрипнул зубами и кивнул, неохотно признавая ее правоту.

Внезапно ее голос смягчился.

– Я лишь помогла их душам не потеряться и сопроводила в Навь, чтобы они не застряли здесь, в Яви. Чтобы тела их не поднялись ночью уродливой нежитью, охочей до крови, мяса и костей.

Ярость моя погасла, как костер, залитый водой. Я не знал, что ответить. Просто стоял и смотрел на богиню смерти с какой-то отчаянной надеждой, как полный дурак.

И вдруг она оказалась совсем рядом, полные бледные губы почти коснулись моих, ее дыхание было наполнено холодом, точно в лицо мне плеснули родниковой водой.

– Не позволяй тоске одержать верх, – прошептала она. – Будь сильнее, плотник. И гляди в оба. То, что я не повинна в их гибели, не значит, что виноватых нет. И то, что хворь покамест обошла тебя стороной, не значит, что так будет всегда.

* * *

Ночь поглотила деревню, но я не мог уснуть, как отчаянно ни старался. Слова Мары звучали в голове, как если бы она нашептывала их мне на ухо снова и снова.

«Не позволяй тоске одержать верх». Если бы это было так просто. Как можно противиться ей, когда вместо сердца внутри – кровавый ошметок мяса, а боль сменилась немой пустотой. И что означали ее речи о хвори, вине и гибели? Мара не повинна, но повинен кто-то другой? Или что-то другое? Схватившись за голову, я сдавленно зарычал.

Вскоре избу сковала цепенящая тишина. Мое дыхание казалось до одурения громким. Я привык слышать, как сопит и ворочается на полатях сестра. Как мать, что всегда вставала раньше всех, подметала пол и тихо напевала что-нибудь себе под нос. Как стучал отцовский топор за окном, вгрызаясь в поленья, чтобы восполнить запасы дров. Сейчас же я не слышал ничего. Даже домовой молчал, верно, совсем закручинился от горя.

Тишина стояла удушающая, она сдавливала шею точно удавка. Я потянул одеяло, чтобы накрыться с головой, отгородиться от мира и прекратить эту пытку, но глухой стук заставил меня замереть. Я резко сел, сдвинув брови. Кто мог бродить по деревне в такое время? Неприятное чувство кольнуло сердце иглой. Я спрыгнул на пол, натянул сапоги, накинул плащ и осторожно выглянул за дверь.

Снег сыпал всю ночь и теперь покрывал окрестности, сверкая в лунном свете, как остро заточенная сталь боевого клинка. Сперва я ничего не заприметил. И вдруг вдоль домов на другой стороне дороги промелькнула тень. Не знаю, что овладело мной в тот миг, любопытство, отвага или отчаянное безрассудство, но я выскользнул за порог и тихо притворил за собою дверь.

Фигура продолжала скользить вдоль дороги, не замечая меня, следовавшего за ней по пятам. Она показалась мне смутно знакомой. Застыв подле дома моей невесты, она потянула носом и обернулась. Крик застыл в горле, я замер, не в силах пошевелиться, руки и ноги точно налились свинцом. Передо мной стояла Милена, мать Златы, но лицо ее было бледным, как будто его обескровили, а глаза, что глядели на меня, источая равнодушие пополам с ослепляющей злобой, оказались такими черными и непроглядными, что не видно было зрачков.

Меня прошиб липкий пот. Милена не походила на саму себя. Она вообще не походила на человека. Отвернувшись, она толкнула дверь и исчезла в избе. Я хотел броситься следом, но ноги словно приросли к земле. Мысли в голове зашумели, обернувшись снежной бурей. Что это было? Отчего ее глаза черны как ночь? Что за лиходейство здесь творилось?

Не в силах идти вперед, я попятился. Тело отказывалось слушаться, но я заставил себя обернуться и двинуться в обратный путь, как вдруг взгляд мой уткнулся в снег. Следы, поменьше моих, темнели на нем и были явно от женских сапог. Я устремился вперед, не отрывая взгляда от неровной цепочки под ногами, как собака, взявшая след. Не ведаю, сколько я шел, когда внезапно они оборвались.

Вскинув голову, я оторопело сморгнул. Передо мной высился дом кузнеца. Лютая хворь пока обходила его стороной, что немудрено: ни в одной избе не хранилось столько оберегов, как в этой, одни для себя, другие на продажу. Нечисть чуяла эту силу и страшилась. Но следы у двери говорили о том, что везение хозяина закончилось.

Милена или тот, кто завладел ее телом, наведался в его избу этой ночью. И если за жуткой хворью взаправду стояла нечисть, назавтра кто-нибудь из его семьи должен быть мертв. Прав я или нет, покажет утро. Тяжело вздохнув, я зашагал к своей избе. Я уснул, едва голова коснулась зголовья^[49].

Утром меня разбудил женский плач и мужской рев. Я выбежал за порог как был, босиком.

Дверь в избе кузнеца была отворена. Двое селян держали носилки, на которых покоилось тело Любавы, его дочери. Сам он судорожно сжимал в объятиях жену, а та рыдала как блажная.

Я втянул в себя воздух. Я оказался прав. Мне не привиделась Милена и ее жуткие глаза. И хворь, что высасывала из нашей деревни по жизни каждую ночь, не была простым недугом. Его навела нечисть.

Быстро одевшись, я затолкал в рот кусок зачерствелой лепешки и двинулся к дому Милены. Столкнуться с ней днем казалось менее страшным, чем ночью. Я постучал в дверь, не зная толком, что собирался делать. Не то чтобы мне доводилось охотиться за нечистью. Обычно этим занимались ведьмы и ведьмаки, но в нашей деревне отродясь не водилось таких. Мы всегда справлялись своими силами. Дружили с домашней нежитью, отваживали нечисть злобную. Но в этот раз деревня столкнулась с чем-то действительно страшным.

За дверью было тихо. Я постучал вновь, погромче. Послышались шаркающие шаги, и дверь отворилась. Передо мной стояла Милена, вот только глаза ее стали обычными, человеческими. В них застыло беспросветное горе. Лицо женщины было изможденным, на щеках застыли грязные дорожки от слез.

– Чего тебе, Мстислав? – вопросила она.

Я открыл рот, но не издал ни звука, как свежая рыба на разделочном столе. Милена тяжело вздохнула и стиснула мою ладонь холодными пальцами.

– Сочувствую твоему горю, сынок, ты тоже остался один. Но я не могу с тобой говорить. Я ничего не могу. – Она приложила ко рту дрожащую ладонь, и глаза ее наполнились слезами. – Оставь меня. Теперь мой удел – горе.

Я с трудом кивнул, оторопев, и дверь захлопнулась перед моим лицом.

– Она не помнит ничего, – прозвучал за моей спиной уже знакомый холодный голос.

Я медленно обернулся. Мара сверлила меня испытующим взглядом темных ледяных глаз.

– Ты знала об этом? – вырвалось у меня.

Мара кивнула.

– Отчего ты ничего не сказала?! – в сердцах вскричал я.

– Даже мне не позволено вмешиваться в ход вещей, плотник, – ответила она. – Но я пыталась тебе подсказать.

Я стиснул зубы и склонил голову, признавая ее правоту.

– Что она такое?

Мара сверлила меня тяжелым взглядом, верно, раздумывая, отвечать или нет.

– Кумоха, – наконец изрекла она. – Старшая из сестер, что насылают болезни. Кумоха завладевает человеком, но ему это невдомек. Днем она не показывается, и человек ведет себя как обычно. А ночью она берет верх и выходит на охоту. Сперва вынюхивает самых больных, а после приходит за здоровыми. Вырезав одно селение, Кумоха идет дальше и овладевает новым телом, ибо ни один смертный не может выдержать ее вечно. Когда Кумоха покидает тело, от него остается лишь оболочка. Мать твоей невесты уже мертва, плотник, она просто еще не знает об этом.

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Кумоху можно убить?

Мара покачала головой.

– Нельзя, но ее можно отвадить от деревни, заколов того, кем она овладела, серебряным клинком.

Я кивнул. Оружие из серебра было в каждом доме: как еще защитить себя от нечисти, когда рядом не водилось ни ведьмы, ни ведьмака? В моей семье хранился серебряный кинжал.

Мара вдруг подступила ко мне, в беспросветных глазах ее протаяло беспокойство.

– Оставь эту затею, плотник. Ты не ведьмак, тебе не одолеть Кумоху. Беги отсюда, уноси ноги, покуда жив.

С моих губ сорвался нервный смешок, и Мара нахмурилась.

Не отрывая отчаянного взгляда от ее бледного лица, я горько изрек:

– И что с того? Мне нечего больше терять. Эта тварь отняла всех, кого я любил, обратила в пепел все, что было мне дорого. И я заставлю ее заплатить. – С этими словами я развернулся и двинулся прочь.

На сей раз я первым ушел от богини смерти. И готов поклясться, покуда я шагал, затылком ощущал ее напряженный взгляд.

Я встретил ночь у приоткрытой двери. Зимний холод проникал в щель, выстуживая избу, но мне было наплевать. Все, о чем я мог думать, – Милена и ее черные глаза, мерзкая тварь, завладевшая ее телом, проклятая Кумоха, уничтожившая мою семью и половину деревни.

Пальцы судорожно сжимали серебряный кинжал. Я знал, на что иду, понимал, что рискую жизнью. Но я не солгал Маре: мне правда было наплевать. Я мог не пережить эту ночь, ну и пусть. Тогда Мара проведет мою душу в Навь, и я, наконец-то, снова увижу свою семью.

Тихий скрип выбил мысли из головы. Дверь в доме моей невесты распахнулась, и Милена вышла на дорогу. В лунном свете ее черные глаза напоминали врата в бездну, в голодную бесконечную тьму. Теперь она направилась в другую сторону, прочь от меня. Я не мог допустить, чтобы она отняла еще одну жизнь этой ночью, и не теряя ни минуты двинулся следом.

Я старался ступать неслышно, но снег то и дело поскрипывал под сапогами, и я молился, чтобы Кумоха меня не услышала. Она принюхивалась, пока шла, и теперь я знал почему: она старалась учуять болезнь. Внезапно нечисть сбавила шаг и свернула к ближайшей избе.

Судорожно сглотнув, я сократил расстояние между нами и ударил Кумоху со спины. Вернее, попытался ударить, но твари на прежнем месте не оказалось. Теперь она стояла чуть в стороне, лицом ко мне и сверлила меня свирепым взглядом непроглядных глаз. Я почувствовал, как кровь отлила от щек. Кумоха двигалась с нечеловеческой скоростью. Проклятье! И как я надеялся ее одолеть? Словно прочитав мои мысли, жуткая тварь зарычала и бросилась прямо на меня.

Я напрягся всем телом, но это не помогло: я будто столкнулся со стеной. Острые черные когти впились мне в руку, прорвав одежду и кожу до крови. Вскрикнув, я выронил кинжал. Кумоха не разжала когти, а лишь усилила хватку, и мои кости затрещали.

Обезумев от боли, я упал на колени. Удерживая меня одной рукой, тварь подняла кинжал. Я задергался, силясь вырваться из смертельных тисков, а в следующий миг острая боль обожгла бок.

Крик, сорвавшийся с моих губ, верно, больше походил на вой. Я скосил глаза. Лезвия видно не было, оно вошло в мою плоть по самую рукоять. Кровавое пятно расползалось по рубахе, алые капли падали, разбиваясь о снег. Они походили на неведомые цветы, распустившиеся посреди зимы.

Я все еще силился осознать, что произошло, когда Кумоха разжала когти и выпустила меня из цепких лап. Повернувшись спиной, она вновь направилась к дому. Отчаяние захлестнуло меня с головой. В этой избе проживала семья мельника. Их маленькая дочь Богдана пяти лет отроду обожала игрушки, которые я вырезал. И каждый раз при встрече я дарил ей новую.

Ярость вспыхнула в груди, наполнив сердце огнем. Ни за что на свете я не позволю твари добраться до нее! Пусть я умру, но и Кумоха в деревне не задержится, я не позволю. Закусив губы до крови, я обхватил рукоятку кинжала рукой и выдернул его. Стон сорвался сквозь сомкнутые губы, от боли потемнело в глазах. Еще больше крови хлынуло на снег, превратив красные цветы в безобразную кровавую лужу. Голова кружилась, но я не намерен был отступать. Дикий рев вырвался из моей глотки, когда я кинулся на Кумоху со спины.

Тварь обернулась в мгновение ока, но удара избежать не успела, и кинжал вошел глубоко ей в живот. Она завизжала, отбросив меня в сторону. Рухнув спиной на снег, я исхитрился приподняться на локтях, чтобы поглядеть, правду ли сказала Мара, заставит ли кинжал мерзкую сгинуть туда, откуда ее принесло.

Кумоха задергалась, содрогаясь всем телом, черные глаза выпучились так сильно, что в любой миг грозились выпасть на снег. Темное облако окутало тело Милены, чернота сочилась из ее глаз, точно грязь. А потом мгла развеялась, и безжизненное тело упало, как срубленное дерево.

Вздох облегчения вырвался из моей груди вместе с кровавой пеной. Вконец обессилев, я уронил голову на снег. Странный дребезжащий звук наполнил воздух. Прислушавшись, я осознал, что так звучал мой собственный смех – надсадный, одновременно счастливый и до безумия горький. Я справился, одолел Кумоху. Больше в деревне никто не умрет, по крайней мере не от этой бесчеловечной хвори.

Над головой горели яркие звезды, с неба сыпались редкие снежинки. Я не боялся смерти, я ждал, но не только ее. Я ждал ту, что должна была забрать мою душу. Жаждал увидеть ее, хоть и сам не понимал почему. Эти холодные глаза, что манили меня кошмарными тайнами, черные волосы, которые я желал сжать в кулаке, стройное изящное тело. Стоило представить его, и мне делалось жарко. Я ждал Мару.

Мои веки постепенно смыкались, как вдруг перед глазами возникло ее лицо. Богиня глядела на меня изучающе, недоверчиво, задумчиво, почти с восхищением.

– Упрямый плотник, – прошептала она. – Послушал бы меня, остался бы жив.

– Я... – вновь закашлявшись кровью, с трудом прохрипел я, – еще не умер.

– Еще нет, – эхом отозвалась она. – Но очень скоро умрешь. – Она задумчиво склонила голову набок. – Или нет.

Боль, сверлившая нутро, сделалась нестерпимой, отчаянный стон сорвался с моих окровавленных губ, как вдруг боль резко оборвалась. Недоумевая, я приоткрыл плотно сомкнутые веки. Бледная ладонь Мары прижалась к моему окровавленном боку.

– Почему ты помогаешь мне? – невольно вырвалось у меня.

– Потому что ты как я, – был ответ. – Мы похожи. Прежде чем стать богиней, я была простой девушкой, в одночасье оставшейся сиротой. Ты тоже потерял всех, кого любил. Это изменило тебя, но ты не сломался.

Не ведая, что сказать, я просто слабо кивнул.

Выпрямившись, Мара протянула мне руку.

– Идем со мной, плотник, и ты больше никогда не будешь один.

Я нахмурился.

– Ты умертвишь меня и проводишь мою душу в Навь?

Мара покачала головой.

– У меня на тебя другие планы.

Теряясь в догадках, я протянул ей заскорузлую^[50] ладонь. Холодные пальцы богини впились в нее, и меня внезапно пробрал озноб. Казалось, иней расползался по телу, сковывал все изнутри, леденил кровь. Грудь точно придавило мельничным жерновом. Я попробовал сделать вдох, но не смог. Липкий страх впился в горло, обездвижил ноги.

– Ш-ш-ш, тише, не бойся, плотник, – прошептала Мара. – Тебе больше не надо дышать. Не надо есть или пить. Ты никогда не состаришься и не умрешь. Я заморозила твое нутро до самых костей. Впору тебе зваться теперь не Мстиславом, а Кощеем.

Мара взмахнула рукой, и земля под нами покрылась льдом, столь гладким, что я разглядел в нем свое отражение. Бледное лицо, волосы, черные как смоль, широкие плечи, жуткие неживые глаза. Обликом теперь я походил на Мару.

Завороженный, я поглядел на нее. В глазах богини отражались яркие звезды.

– Идем, Кощей, владыка мрака и смерти. Теперь ты мой, а я твоя. На веки вечные.

Рождественский концерт

Виолетта Орлова

День Алистара Бакли не задался с самого утра. И дело было вовсе не в надсадном дожде, столь характерном для западной части острова, нет. И даже не в клубящемся тумане, причудливо искажавшем лица и предметы. Близился сочельник, а погода, увы, оставляла желать лучшего, как это частенько бывает в Ирландии. Наверное, если бы проблема крылась лишь в погоде, Алистар расхохотался бы, хлопнув себя руками по бокам. Впрочем, нет, он разучился смеяться, в его сердце уже давно властвовал туман – промозглый, непробиваемый, почти такой же, как за окном. Тогда что случилось?

Наверное, все началось с пресловутой овсяной каши, которую ему подал камердинер. Вязкой, липкой, с непомерно крупными хлопьями, которые никак не хотели лезть в горло. Каша в принципе обладает странным свойством: чем более ее запихивают внутрь, тем поспешнее она стремится сбежать. Но сегодняшний завтрак истинно побил все рекорды по своей мерзости, ибо прямо в центре густой жижи было воткнуто черное перо. Хищно заостренное, отливающее металлом. Алистар недоуменно смотрел на него, пытаясь сообразить, что он видит. Не каждый день почтенные лендлорды находят в своем завтраке вороньи перья. Это было сродни чуду, а он уже давно преодолел тот возрастной рубеж, когда продолжают верить в чудеса. Надо постараться объяснить это недоразумение, хотя бы даже математически. Какое-то время Алистар слагал в своей голове изощренные формулы, а затем, сдавшись, позвонил в колокольчик.

Камердинер Бернард не заставил себя ждать. В коричневом фраке и таких же бриджах, с надменным выражением лица, которое словно бы утверждало, что его обладатель не способен на ошибку, нос задран к небу. Если бы он так не задирал его, то, вероятно, сразу увидел бы причину расстройства господина.

– Сэр?

– Посмотрите на мою тарелку, пожалуйста.

Рассеянный взгляд пробуравил злополучную кашу.

– Что не так с тарелкой?

– То есть, по-вашему, это нормально, когда в каше э-э-э... присутствуют вороньи перья?

Только сейчас Бернард, видимо, понял, что от него хотят. Худое лицо его сначала побледнело, а затем залилось краской.

– Ответьте мне на один простой вопрос: как оно туда попало?

Камердинер беспомощно пожал плечами и проблеял:

– Не знаю! Клянусь святым Патриком, ничего подобного там не было!

Что же, проблема усложнялась. Алистар надеялся, что камердинер знает ответ. Но какая же нелепица! Неужели к ним в дом залетела ворона? Даже если и так (хотя это совершенный абсурд), вряд ли бы она пожелала принять в его тарелке ванну: слишком горячо, липко, да и попросту не позволит этого уважающая себя ворона!

Кашу, конечно, заменили, однако утреннее происшествие погрузило Алистара в особенно мрачное расположение духа. Когда он вышел на улицу, полностью укутанный в шерстяное пальто с воротником-стойкой, то еще больше погрустнел. По мокрому тротуару сновали серые люди, которые из-за тумана делались почти призрачными. Накрапывал легкий дождик, а графитовое небо хмурилось, словно негодовало от установившейся погоды. Алистар плотнее укутался в свое одеяние. Скоро Рождество, а он совершенно не ощущал приближение праздника. Он уже давно утратил то чувство, когда не можешь сомкнуть ночью глаз в ожидании подарков. А потом наутро со всех ног бежишь в огромный зал с камином, украшенным ветками падуба и венками из остролиста. В душе зреет вера в чудо – что-то необычное непременно должно свершиться! Непередаваемое чувство разворачивания праздничной обертки... Лукавые переглядывания родителей и чарующие запахи жареного гуся, а потом эта чудесная традиция: выставить за порогом дома зажженную свечу^[51] и оставить дверь открытой, чтобы заплутавший путник нашел у них приют. Все это оказалось в прошлом, сейчас думать о подобной чепухе Алистару было недосуг.

На улице заунывным хором распевали святочные гимны, а ему хотелось в раздражении закрыть уши руками. У него столько дел на сегодня, но, в сущности, совершенно бессмысленных! Он попытался в мыслях структурировать задачи и так задумался, что чуть не стал жертвой проезжавшего кеба, обдавшего его зловонной грязью с ног до головы. Отдышавшись, Алистар отошел в сторону и вдруг увидел смоляно-черную ворону. В этом, конечно, не крылось чего-то предосудительного – вороны были местными завсегдатаями, – однако тощая птица обладала неестественно большим клювом.

Это наблюдение неприятно поразило Алистара. Наглая тварь впилась в мостовую когтистыми лапами и судейским взглядом смотрела прямо ему в глаза. Она словно подписывала приговор за все его прегрешения, вольные и невольные. Алистар почти физически ощутил, как утренняя каша неприятно зашевелилась в животе. Ему почудилось, будто у него там целый клубок копошащихся дождевых червей, каждый из которых норовит вылезти на свободу. Он так удивился неприятной вороне, что как-то не сразу приметил того, кто находился рядом с ней. Причудливое мохнатое существо давало на мостовую длинную корявую тень, столь же нелепую, как и ее обладательница. Впрочем, то была невысокая женщина. Тросточка с набалдашником из слоновой кости, шерстяное платье с золотой бахромой, кокетливая лаковая шляпка с вуалью, полностью закрывавшая лицо, спутанные, будто птичье гнездо, волосы – таковыми являлись детали ее образа, к которым можно добавить неподвижные желтые руки, напоминавшие высохшие лапки умирающей вороны. Алистар не видел ее глаз, скрытых вуалью, однако отчего-то был уверен: незнакомка смотрит на него точно таким же взглядом, что и ворона.

– Не ходи за мной, – хрипло каркнула она ему.

Он и не собирался! Никогда в жизни Алистар не делал ничего нелогичного, все действия взвешивались на его личных умозрительных весах. Единственный, пожалуй, необдуманный поступок он совершил, когда учился в Королевском университете в Дублине. Приятели предложили в канун Рождества сущую глупость: притащить в приют для подкидышей мешки с подарками, чтобы порадовать детей. Алистар долго сопротивлялся, ибо не видел в том ни малейшей выгоды для себя самого. Да и потом, всем ведь не поможешь. Но его уговорили. На том странном поступке глупые выходки закончились. Он успешно выпустился из университета, с легкостью позабыл бывших друзей и встал на долгий путь постепенного разочарования жизнью. До настоящего момента Алистар ни разу не отклонился от выбранного курса, однако теперь, несмотря на стойкое убеждение, что он не пойдет за старухой, не сдержался. Глупость на глупости, что такое!

Эксцентричная незнакомка очень медленно побрела по тротуару, и он за ней, точно на невидимой привязи. Все его существо сопротивлялось как могло, однако почему-то ноги послушно брели за мучительницей. Она, верно, его поработила! Несколько раз Алистар с трудом останавливался, замирал, пытаясь осознать, зачем он идет за ней, но разум не повиновался ему. Таким манером они миновали несколько улиц, а потом городская жизнь осталась за спиной. У Алистара не на шутку разболелись ноги, ибо он уже давно не преодолевал таких расстояний. За все время старуха ни разу не обернулась и не сказала ему более ни слова, но между тем казалось, будто она околдовала его волю. Неужели подобное возможно? Скептический нрав настойчиво утверждал обратное, однако происходило что-то, увы, неподвластное ему. К своему огромному ужасу, Алистар узнал место, куда они пришли. Об этом ему рассказала мрачная часовня с остроконечной аркой и витражными окнами. Она таинственно выступала из белого тумана, немного искаженная, призрачная, принимающая странные фантасмагоричные формы, и представилась ему дверью в иной мир. Впрочем, так оно и было, ибо они оказались на кладбище Бохермор. Здесь покоился достопочтенный судья Моррис; очевидно, и он сам, Алистар Бакли, вскоре составит ему компанию. От мрачных предчувствий у него зашевелились волосы на голове, мысли сделались вязкими, как утренняя каша.

Но их путь не закончился: неумолимая мучительница вела его дальше, они долго петляли меж надгробиями, покуда, наконец, не остановились у второй часовни. Угрюмый каменный фасад выпирал из тумана, старуха подошла к сооружению, погладила сморщенной рукой камень, точно признаваясь в любви родному существу. Затем вдруг резко обернулась и сделала шаг вперед: это произошло столь стремительно, что Алистар не успел отступить, ужасающая старуха оказалась прямо перед ним. Легким движением она сняла с волос шляпку, показав лицо.

Впрочем, подходило ли вышеуказанное слово под то, что открылось взору застывшего в ужасе Алистара? Едва ли. Как раз таки лицо у старухи отсутствовало. Или, вернее, оно было, но только тщательно скрывалось за многочисленными черными перьями. Они совершенно неестественно свисали с кожи, плотной занавесью закрывали глаза, вместо рта зияла лишь мшистая щель, из которой по бокам торчал пух. Как же этот рот мог вообще производить звуки?

Впрочем, разгадка пришла сама собой. Старуха довольно отчетливо произнесла:

– Я – Морриган, твой капкан. Смерть идет, не обойдет. Полгода тебе, затем навеки во тьме.

Эти роковые фразы как бы исходили из всего ее тела, словно она вся превратилась в один сплошной рот. Полгода? А потом смерть?

Алистар хотел взмолиться о пощаде. Он совсем не готов умирать! Ему пошел только пятый десяток, и пусть жизнь его лишена смысла, как можно уйти сейчас! И главное – куда? Бедняга зарыдал и бросился на колени перед старухой. В панике он чувствовал, как тонет в перьях, они забиваются ему в ноздри, рот, ему нечем дышать, а потом...

Алистар проснулся. Он по-прежнему находился в доме, ночная сорочка стала мокрой от пота. На дубовом столе чадила свеча, распространяя вокруг загребущие тени. Алистар почувствовал невероятное облегчение. Подумать только, что самый обыкновенный сон способен сотворить со здравомыслящим человеком! И ведь нелепица какая-то, перья... Он встал с кровати, разминая затекшие мышцы, а затем взгляд его вновь метнулся к столу. Корреспонденция. Заботливый камердинер (в эту счастливую для себя минуту Алистар был готов любить всех на свете) оставил ему два письма.

Алистару уже давно не писали: друзья остались в далеком прошлом, а близкие постепенно перекочевали на кладбище Бохермор. Тогда кто же ему написал? Уж не с того ли света ему ждать посланий? Ночной кошмар возвращался.

Алистар неуклюже вставил ноги в мягкие туфли и неспешно приблизился к столу. Он вдруг невольно провел аналогию со своим сном – медленно он брел за старухой, при этом отчетливо понимая, что над ним довлеет злой рок. С удивлением покосился он на первый конверт, кипенно-белый, со штемпелем голубого цвета. Больница! Алистар вдруг вспомнил, что не так давно посещал новомодную лечебницу. Он пришел туда с жалобой на часто появляющийся после еды сухой кашель, который не столько его пугал, сколько раздражал.

Быстро развернув бумагу, он пробежался глазами по строчкам. Расплывается. Алистар нацепил на нос пенсне и еще раз внимательно прочитал текст. С удивительным для подобного содержания хладнокровием он отложил письмо в сторону и глубоко задумался. Затем достал пергамент, гусиное перо и принялся подсчитывать траты. Катафалк, украшения, наем плакальщика, рассылка траурных карточек... Обо всем следовало подумать. Алистара не столь волновали деньги, однако в них он находил хоть какой-то смысл, и сейчас, прочитав свой смертельный диагноз, в первую очередь озаботился тратами, которые ему придется понести. Увы, кашель был не таким уж и безобидным. Ему осталось совсем мало, страшный сон оказался пророческим. Целый час Алистар потратил на то, чтобы все подсчитать: математические упражнения успокаивали разум.

Потом он перевел взгляд на другой конверт, от неизвестного отправителя. Бархатная фиолетовая бумага, сургучная печать с причудливыми инициалами – что такое? Кто мог отправить ему это? Бумага приятно шелестела в руках, когда он пытался распечатать загадочный конверт.

Внутри лежал совершенно черный лист – какая ирония! – а на нем золочеными буквами было витиевато выведено:

«Уважаемый господин Бакли!

Мы имеем честь пригласить Вас пожаловать на рождественский концерт, который состоится сегодня, 25 декабря в 7½ вечера.

Покорнейшая просьба быть в смокинге.

В случае невозможности посетить концерт благоволите уведомить контору Анонимного клуба, расположенную по адресу <...>. Но мы отчего-то положительно уверены в Вашем сегодняшнем присутствии!»

Алистар несколько раз перечитал письмо, пытаясь оценить, что выглядело наиболее абсурдным: сегодняшний пророческий сон или странное приглашение от неизвестного отправителя? Алистара вообще никогда в жизни никуда не звали: циничный нрав и нелюдимость сотворили из него крайне неприятного собеседника.

С глухой досадой он скомкал красивый конверт, после чего намеревался поднести его к свече, но в последний момент рука застыла, так и не решившись на подобное действие. А что, если... прийти? Ему уже нечего терять.

Первая половина дня прошла как в тумане. С одной стороны, он думал о своей пропащей жизни и о том, что скоро, похоже, она подойдет к логическому завершению. С другой – маячил тот самый раздражающе фиолетовый конверт, мучавший неизвестностью. Алистар и сам не понял, как оказался в смоляно-черном смокинге на заднем сиденье кеба. Зачем, куда? На эти вопросы ответов не находилось. Надо сказать, анонимному отправителю все же удалось разбередить его любопытство. И отчего они были так уверены, что он приедет? Разве он когда-нибудь в своей жизни посещал рождественские концерты? Он и праздники-то отмечал только до тех пор, пока были живы родители. Какой в них смысл? Какой смысл жить, если в любой момент лекарь может одним изящным росчерком подписать тебе смертный приговор?

Но тем не менее Алистар, ведомый отчасти любопытством, трясся в повозке. Они уже проехали готическое здание Национального университета, миновали замок Линча и парочку унылых трактиров. Беспрестанно шел дождь, и ужасная сырость заползла внутрь кабины; по капле просачивалась она и в сердце. Ветер, порывами налетавший на повозку, расшатывал кеб так, что Алистара вскоре укачало. И что за скверный день! В мелькавших окнах уютно горели свечи, там собирались люди, желавшие хорошенько отпраздновать, а он несется незнамо куда, повинуясь лишь наглому велению из фиолетового конверта!

Наконец они приехали. Алистар заплатил возничему через задний люк крыши, после чего тот нажал рычаг, выпуская пассажира из кабины. Медленно выполз он и сразу же угодил в глубокую лужу, покрыв прекрасные лаковые ботинки внушительным слоем грязи. Чертыхаясь себе под нос, Алистар почти бегом направился к неприметному серому зданию. Ворвавшись внутрь подобно вихрю ветра, он замер, осматриваясь. Мраморный пол покрывал толстый слой пыли, стены украшали причудливые гравюры. По правую от него сторону в плохо залатанном кресле расположилась дряхлая гардеробщица со спицами в руках: она клевала носом в свое вязание, и Алистару на мгновение почудилось, будто старушка сейчас проткнет себе ноздри острой спицей. От нее сильно пахло нафталином. Внезапное появление посетителя разбудило ее, ибо она встрепенулась и осоловело посмотрела на вошедшего.

– Я на рождественский концерт, – смущенно пояснил Алистар. Его откровенно раздражала вся эта глупая ситуация.

Старушка неопределенно кивнула, что могло означать все что угодно, затем услужливо приняла его пальто.

– Расскажите, а что это за Анонимный клуб такой? – с подчеркнутым безразличием поинтересовался он.

Гардеробщица прижала руку к уху: оказалось, она плохо слышит. Что ж, рано или поздно он добьется ответа на вопросы.

Билеты здесь не проверяли, и Алистар миновал вестибюль, а затем свободно прошествовал в небольшой зал. Только сейчас до него дошло, что он не знает, где должен сидеть. В пригласительном билете был указан лишь адрес и время начала, где же его место? Вероятно, надо было справиться об этом у глухой гардеробщицы, но теперь поздно. Вернуться? Пустяки, он выберет любое пустующее кресло. К слову, таковых имелось в изрядном количестве. На сцене – минимум декораций, загадочный газовый полумрак скрывал очертания сидений, обитых малиновым бархатом. Посетителей было мало, хотя спустя какое-то время зал стал понемногу заполняться. Этот факт успокоил Алистара: значит, он не единственный дуралей, который предпочел холодный полумрак концертного зала своей одинокой комнате. Алистару вспомнился суровый приговор, подписанный врачом. Как все-таки скоротечна жизнь, сколь мало в ней смысла! Последовали три пронзительных звонка, после чего свет окончательно погас, и двери закрылись невидимыми служащими. Алистар вздохнул, ожидая чего-то скучного. Вокруг сидели люди, сейчас они прекратили болтовню и с любопытством уставились на сцену. Дамы смотрели в монокли, смотрел и он, однако на подмостках не происходило решительным образом ничего. Установилась подозрительная тишина, сдобренная лишь тихими вздохами. Алистар напряженно нахмурился. Задерживают? Любопытство его было взвинчено до предела, хоть до сего момента он редко чем интересовался. Собственная жизнь представлялась ему полностью лишенной интереса и смысла, что уж говорить о чем-то другом.

Наконец на сцену вышел приземистый человечек во фраке и цилиндре. Глядя на его неприметную внешность, создавалось впечатление, что и голос у него под стать – тихий и невзрачный.

Но когда он заговорил, выкрикивая слова в зал, показалось, будто от его мощного голоса сотрясается земля:

– Дорогие господа! Мы собрались сегодня по случаю одного очень важного события, и это не только Рождество!

Алистар удивленно нахмурился. Какого еще события? Сердце забилось быстрее, ибо он предчувствовал, что сейчас произойдет нечто, никак не вписывающееся в его картину мира, и это нечто окончательно добьет его.

А неумолимый конферансье со сцены продолжал вещать:

– Нас около пятидесяти посетителей в этом зале, и все пришли ради одного человека.

Внушительная пауза. Взволнованные перешептывания.

– Алистар Бакли, мы просим вас подняться на сцену! – изо всех сил завопил конферансье и даже приветливо помахал ему рукой.

Алистар вздрогнул, его прошиб пот. Он почувствовал, как пятьдесят пар глаз уставились на него, подумать только! Откуда они его знали, как вычислили? Что вообще происходит? Ему отчаянно захотелось это выяснить, поэтому на дрожащих ногах он поплелся на сцену. Конферансье схватил его за ладонь и принялся так трясти, словно намеревался оторвать. Зал гудел от аплодисментов, уши заложило.

– Посмотрите на этих людей, Алистар, – лукаво проговорил конферансье.

Тот послушно уставился в зал: наверное, со стороны он выглядел ужасно растерянно, ибо послышались беззлобные смешки.

– Они пришли сегодня, чтобы поблагодарить вас. Узнаете ли вы их?

Алистар отчаянно помотал головой. Никого, он решительно никого не узнавал!

– Тридцать лет назад вы подарили этим людям веру в чудо, – понизив голос, загадочно проговорил конферансье.

Алистар уставился на него практически в ужасе. О чем он говорит? Как он мог подарить веру в то, во что сам едва ли верил? Между тем зал принялся хором скандировать его имя – начали зрители с полушепота, а потом звук перерос в мощный гул, от которого разрывались барабанные перепонки. Алистар в страхе замахал на них руками, чтобы они прекратили. Постепенно гул смолк, и снова воцарилась нервозная тишина.

– Эти люди – бывшие воспитанники дублинского приюта, отказники. Многие из них разочаровались в людях, вы только вдумайтесь, ра-зо-ча-ро-вались, будучи в детском возрасте! Это страшно. Но вы все изменили! Они до сих пор помнят, как той самой памятной ночью их посетил Даиди-на-Ноллаиг^[52] и одарил подарками.

– И знаете что? Ведь я получил именно тот подарок, о котором всегда мечтал! – выкрикнул молодой мужчина во фраке из первого ряда. – Механического попрыгунчика, Jack-in-the-box^[53]! Чудесная игрушка, до сих пор моя любимая.

– А мне подарили кукольный дом, – застенчиво призналась полная дама, сидевшая рядом с ним.

Алистар видел, что глаза ее блестят от слез.

– Я никогда не получала таких восхитительных подарков! Я поняла тогда, что хоть кому-то в этой жизни нужна.

– Да, мы все почувствовали себя нужными! Тот вечер стал настоящим чудом. И его сотворили вы, Алистар Бакли. Спасибо вам от всего сердца!

Свидетельства шли одно за другим, и остаток вечера прошел для Алистара словно в забытьи. Гранитное сердце дрогнуло, и его глаза, кажется, были на мокром месте.

А потом неожиданно ему пришло видение, которое еще только свершится в далеком будущем.

Концертный зал, но немного другой.

Голос со сцены: «А теперь встаньте все, кто обязан жизнью сэру Николасу Уинтону^[54]!»

И люди принялись подниматься. Сколько их было! Затем поднялся и сам виновник торжества: немощный старичок, чье лицо было залито слезами. Но зато сколько духовной силы крылось в его глазах! Один человек когда-то спас шестьсот душ, рискуя своей жизнью!

Когда Алистар, одурманенный, вышел на улицу после «концерта» и его обдуло ледяным порывом ветра, он крепко задумался. И чем более он размышлял, тем стремительнее улучшалось его настроение. Неожиданное видение про некоего Николаса показало, сколь могущественен, в сущности, один-единственный человек! Алистар вспомнил, как считал свою жизнь никчемной. Но ведь он тоже, пусть даже неосознанно, повлиял на людей в зале, улучшил их жизнь, подарил веру в чудо! Может, если бы не то Рождество, они бы прозябали в канавах и бегали по притонам. Оказывается, принцип «всем не поможешь» – это лишь лицемерная отговорка для тех, кому глубоко наплевать.

Придя домой, Алистар поспешно вошел в комнату и весело покосился на список похоронных трат. С непривычной для себя улыбкой схватил лист бумаги и с огромным наслаждением разорвал его.

Затем достал новый лист, перо с чернильницей и вывел аккуратным почерком:

«Дела на ближайшие полгода: посетить все пансионы Ирландии для детей-сирот, наведаться к сестре в Дублине и переписать на нее имущество, заняться благотворительностью, засадить сад розами, познакомиться, наконец, с соседями, обзавестись... волкодавом?»

Задумавшись, он приписал ниже:

«Начинать верить в ч...»

Спустя полгода бодрый и нисколько не постаревший Алистар вновь посетил лекаря, на что тот радостно заявил ему:

– Ваш диагноз не подтвержден! Вы совершенно здоровы, господин Бакли!

Вечность

Мария Токарева

«Как же она прекрасна! Почему меня так тянет именно к ней? В чем тот секрет?» – раздумывал Антигон, глядя на восхитительное создание, застывшее по ту сторону стекла.

Он плыл по воздуху, как и полагалось всем вампирам, всем проклятым, и душа его томилась от неразгаданного желания. Она же излучала невероятное очарование, и с каждым мигом Антигон понимал, что трепет неживого сердца не связан с вечной жаждой. Его существо затопляли иные чувства. Он с непривычной робостью любовался ускользающей красотой девушки, которая безмятежно сидела с книгой в своей комнате.

Елена – так ее звали, так она представилась, когда два месяца назад Антигон отогнал от нее грабителей в темном переулке. Глупость, мелочь... Он и сам не знал, зачем так поступил. Хуже всего, что с тех пор Елена, похоже, считала его другом. И конечно, она и не догадывалась, что обескровленные тела грабителей через пару дней были погребены под грудами мусора на городской свалке.

– Позвольте помочь вам, – сказал тогда Антигон, подходя к обескураженной девушке и помогая ей подняться.

И она покорно приняла протянутую руку. Разве мог он вызвать подозрения? Высокий черноволосый мужчина в твидовом пальто, он заставлял доверять себе. Но зачастую его «помощь» заканчивалась чужой смертью.

– Спасибо, – тихо проговорила девушка и посмотрела на него.

Кажется, в тот миг что-то в Антигоне сломалось. Вампир забыл о своей проклятой природе, отступил и голод.

– Как вас зовут? – спросил он, вздрогнув всем телом. На него нахлынуло странное чувство. Он знал ее! Он помнил это лицо!

– Елена, – негромко ответила девушка, не смущаясь прямых вопросов.

– Елена, с вами все будет хорошо, – горячо заверил вампир и действительно не притронулся к ней, не посмел обидеть. Лишь проводил до остановки трамвая, обещая, что грабители обязательно понесут заслуженное наказание.

– Спасибо! Надеюсь, с вами тоже, – неловко улыбнулась Елена.

И Антигон сообразил, насколько глупо выглядит, возможно, как немного сумасшедший. Но он не мог избавиться от пугающе-сладостного чувства упоения и радости, столь непривычного и далекого для созданий ночи.

Елена... Ее звали Елена.

У нее были узкие плечи, светлые волнистые волосы, изумительные глаза оттенка ясного неба и стройный стан плывущего лебедя – такую красоту хотелось запечатлеть навечно. Антигон понял, что желает подарить ей вечность, ведь у него была эта опасная сила. Но сохранение красоты требовало пищи, запретной пищи. Сперва Антигон решил, что именно теперь, на остановке трамвая, пора под гипнозом заставить Елену запрокинуть голову, испить ее крови, а потом обратить в равную себе. И тогда бы уже никто их не разлучил.

«Нет! Я дам ей выбор. Я хочу, чтобы она сама попросила эту вечность», – решил Антигон, и в тот день трамвай унес Елену вдоль заснеженных дорог большого города. Вампир знал, что найдет ее по едва уловимому аромату крови. Или же чему-то еще... От нее будто исходила едва слышимая песня, слова которой не удавалось разобрать.

Но по этой мелодии Антигон нашел ее и во второй раз. Тогда они мирно посидели в кофейне. Он старательно делал вид, что греет руки о чашку кофе, но хлад, въевшийся в тело, не изгнали бы даже самые горячие напитки. Он существовал как обманка, оболочка. Только Елена ни о чем не подозревала.

– Мне кажется, мы давно знакомы, – подтвердила она странные догадки.

– Мне тоже. Хотя откуда бы? – удивился Антигон.

– Может быть, вы приходили к нам на работу? Знаете, наша фирма организует праздники, – предположила Елена.

– О нет-нет, от праздников я точно очень далек, – иронично отмахнулся Антигон.

– Может, вы были на одном из наших мероприятий, – уточнила Елена. – Но ведь не в прошлой же жизни мы встречались. Хотя... – Она погрустнела и задумчиво уставилась на медленно падающий снег за окном.

Вероятно, в тот миг их обоих пронзило болезненное предположение. Конечно, Антигон иногда посещал и шумные людские сборища, и конференции, и ночные клубы. В последних он зачастую и похищал своих жертв, превращая любителей сомнительных тусовок в жаждущих тварей мрака. И они продолжали страшное дело Лорда Отчаяние, господина всех проклятых. Но вряд ли он видел Елену в одном из этих мест.

«Она должна стать проклятой, чтобы не потерять красоту. И чтобы я не потерял ее! Елена... Елена, как ты прекрасна! Но почему мне кажется, что раньше тебя звали иначе? И жила ты не в бетонной коробке? Не в этом мире, не в этом времени. И кем был тогда я?» – все думал Антигон.

Он предполагал, что и сам жил на Земле. Еще до того, как начал служить королю всех вампиров, древнему асуру Лорду Отчаяние, он был кем-то иным. Но у слуг Лорда стиралась память о бытии до превращения. А после они питались лишь человеческой болью, бесплотные духи, страшные твари ночи.

Антигону повезло, ведь он возвысился и обрел физическую оболочку, но для поддержания нежизни требовалась особая пища – человеческая кровь. И теперь его измененная природа приказывала вонзить клыки в нежную шею, разорвать артерии и насладиться великолепным вкусом. А потом либо убить, либо сделать новым созданием ночи. И все же он не мог, что-то останавливало.

– Она станет очень сильным Вороном. Удачно ты на нее вышел, – донесся страшный голос повелителя. Очертания Лорда Отчаяние проступили сквозь узоры вьюги, накрывшей город перед Новым годом.

– Господин... – с содроганием пробормотал Антигон.

В темном зимнем небе разверзся портал, вьюга исчезла, сковывая ночь непроглядным мраком. Очевидно, подданного вызывали на важный разговор. Луна чужого мира засияла алой каймой, отражаясь в металлических пряжках плаща Лорда Отчаяние. По ветру плыли его зеленые волосы, мерцали хищные глаза существа, что временами превращалось в гигантского змея с чертами насекомого.

Антигон всегда боялся истинного обличья господина, боялся слиться и с черной рекой, которая огибала замок Лорда: в ней текла не вода, о нет, она состояла из проклятых душ тех, кто оказался слишком слаб, чтобы стать Вороном, но заключил контракт при жизни. У вампиров, конечно, была иная стезя, иное назначение: они не торговали душами, но обрекали жертв на долгое существование кровожадной тени.

– И когда ты подаришь ей вечность? Поспеши, моей армии нужны такие солдаты. Или, лучше сказать, агенты. Агенты Отчаяния. Столь невинное создание не будет вызывать подозрений. Она станет сильным Вороном или вампиром – здесь уж как распорядится магия, – строго проговорил Лорд Отчаяние. – Насколько знаю, вы общаетесь уже два месяца. Все ходишь с ней по кафе, Антигон? Смешно! Мне рассказать тебе, где варят самый вкусный кофе, чтобы ты пригласил ее туда, а потом приступил к делу?

– Н-нет, господин, – замялся Антигон. – Я жду, чтобы она сама попросила о вечности. Так ведь действуют Вороны.

– Да, только для начала доводят «клиента» до высшей степени отчаяния, чтобы он попросил. Что-то я не вижу в твоих действиях доведения до отчаяния, – фыркнул Лорд, недовольно щелкая длинными алыми когтями. Вновь проступили черты страшной рептилии с хитиновым панцирем, а затем вернулся образ элегантного мужчины.

Все они умели скрываться за масками людей. Как и остальные, носили маски в этом мире. Впрочем, Антигон обычно превращался в облако тьмы, не более того. Елена наверняка уже не один раз наблюдала странную черную тучу, зависшую над ее домом.

Подозревала ли она о чем-то? Про какую прошлую жизнь могла говорить? Антигон ничего не помнил и внезапно понял, что обязан найти ключ к страшной загадке. Он стал слугой Отчаяния, значит покинул свою человеческую жизнь на пике боли и опустошенности. Из-за чего и когда? Он с содроганием и ненавистью поглядел на самодовольного Лорда, который ждал ответов и отчетов, точно заправский делец.

– Я найду способ подарить ей вечность, – мрачно пообещал Антигон, но подумал: «А для начала вспомню, что ты сделал со мной. И с Еленой... Или с той, кем была Елена. Сколько веков я на службе? Не помню... Я должен вернуть свою память! Кажется, Елена – ключ».

– Ступай уже, напейся крови, вижу, что ты истощил себя дурным воздержанием, – благосклонно отозвался Лорд Отчаяние. – Ты вампир, тебе нужна кровь, как и мне. Или ты пытаешься отказаться от нашей силы? Борешься с голодом? Был один самодовольный мальчишка, который пытался... Может, и Елену мне придется обращать? Так я могу, конечно, все мне вечно самому приходится делать.

– Нет-нет, господин, – подавленно отозвался Антигон, понимая, что два месяца и впрямь ни на кого не нападал. Казалось, чем меньше он вкушал людскую кровь, тем яснее собирались осколки его человеческой памяти.

Порой яркими образами всплывали картины чудовищного пожара, иногда он видел людей в доспехах и с мечами. Они поджигали прекрасный великий город, и в хаосе человеческого моря кипела невыносимая боль.

«Я был там, я жил в то время. И Елена, или кто-то похожий на нее, тоже была там», – подумал Антигон, но его отвлек голос Лорда Отчаяние.

– Если ты все еще мой верный слуга, будь любезен, выпей-ка кровь во-он того парня, вроде бы он уж очень доволен жизнью и собой. Это ужасно раздражает, – насмешливо проговорил Лорд Отчаяние, указывая когтем на идущего по улице прохожего.

У Антигона не было причин жалеть или оберегать незнакомца, но и подчинение приказам господина стало постепенно тяготить.

А Лорд Отчаяние даже одобрительно похлопал вампира по плечу, но прошипел на ухо:

– Докажи, что ты не превратился в тряпку, встретив какую-то девчонку. Да-да-а... скоро вы оба станете моими слугами. Сильными слугами! Но знай, если ее обращу я, она будет частью моего гарема, а если ты – так и быть, отдам ее тебе. А теперь твой добрый господин приказывает тебе напитаться новой кровью. Иди!

Антигон вздрогнул, ощущая, как память меркнет и путается вихрем осколков разбитого витража.

– Возможно, мне не надо. Я не голоден, – уклончиво ответил он. – Нет-нет, Елена получит вечность! Я обещаю, господин.

– Иди! – громогласно повторил Лорд Отчаяние, растворяясь во вьюге.

«История ужасов становится историей ужасов только глазами жертвы, но если встать на позицию монстра, это уже история охоты и сознательного запугивания. Вот только чьими глазами правильно смотреть? И кто здесь жертва?» – подумал Антигон, снижаясь и принимая человеческую форму.

Он знал, что Лорд Отчаяние наблюдает за сомневающимся слугой, вернее, рабом. Они все существовали как тени, послушные воле тьмы. И после встречи с Еленой эта нежизнь, обличенная страшной силой, начала превращаться в бремя. Антигон ощущал себя жертвой, загнанной в угол мышью, которой никогда не давали выбора. Но нет, нет-нет! Настоящая жертва шла по улице...

«Я могу не подчиниться! Могу не... или не могу? – спросил себя Антигон и кое-что решил. Посмотрим, что ты за человек. Любишь ли ты кого-то, ждет ли тебя кто-то. Надеюсь, ты убедишь меня не убивать тебя».

Он мог проникать в мысли жертв, управлять их волей или же считывать намерения. И теперь, впервые за долгие века, Антигон сомневался. Он бы пошел наперекор воле Лорда, если бы нашел в душе указанной жертвы хоть что-то прекрасное и доброе. Но...

* * *

Ночь была великолепна, более чем великолепна: сейчас он получил то, чего так хотел – тело одной прекрасной особы, недотроги и скромницы. Но тогда же и потерял к ней интерес как к личности. Возможно, он стремился всегда только к превосходству, и сердце его было глухо для любви. Оно замирало и билось порывами адреналина, желания быть всегда первым, всегда соревноваться в достижении цели.

А чтобы жизнь не потеряла смысл, приходилось каждый раз придумывать себе новую гонку. И вот очередная бессмысленная цель оказалась достигнута, а работал он над достижением без малого год: девушка не верила, убедить ее в искренности своих пылких чувств мужчина долго не мог, не знал, как привлечь к себе внимание, какие темы их объединят, но потом обнаружил все ее слабости. И наконец непреклонность исчезла.

Она с каждым днем все сильнее попадала под его влияние, становилась словно его частью, рабом, тенью. Теперь уж он играл в холодность, ждал, что именно она первая попросит о близости. Он повелел любить его, раствориться в нем без остатка, и она покорно растворилась, считая все его приказы собственными мыслями и желаниями – самый верный способ управления.

Он не прилагал особых усилий и не требовал подчинения – так утешала себя поверхностная часть сознания. Внутри же спал и жадно улыбался страшный зверь, подобный черной дыре, которая поглощала цель за целью. И вот в пасть монстра попали и чувства к девушке. Больше они ничего не значили, монстр требовал новых подношений.

Теперь мужчина возвращался глубокой ночью к себе домой, зная, что никогда не придет к недавней пассии, даже никогда больше не позвонит ей. Исчезла сладкая иллюзия эфемерных чувств, а гонка продолжилась.

Удовольствие смешивалось с пустотой, ведь пока он не придумал новой цели.

Цели... Какой цели? Алая луна над головой, накрывавшая, точно мистический абажур, мешала мыслить и придумывать.

Мужчина поднял глаза, удивляясь, с чего бы улеглась вьюга и откуда в сумрачном небе такая луна. Красная? В городе? Зимой? Она будто наблюдала алым оком древнего монстра, гигантского Змея.

Стало страшно. Глаза мужчины расширились. Он судорожно обернулся – никого. Город опустел, иссякли звуки. Только сейчас он осознал это. Возможно, просто все спали.

И что ему мешало остаться у нее до утра? Страх внезапно приукрасил отпавшую цель, девушку, сделал ее снова замечательной и недостижимой, нахлынуло все то, что казалось пережитым и испепеленным. Сытость и глухой покой всегда обесценивают.

А теперь... Он бы отдал все, чтобы вернуться к жертве его глупых игр. Но никакая великая сила уже не перенесла бы его с заснеженной парковки в теплую комнату.

Кто-то крался за ним. Мужчина снова нервно обернулся, ругая себя за глупые домыслы, ведь никого не было поблизости. Совсем никого, именно это пугало. Он бы обрадовался любому человеческому существу, только человеческому, потому что животный страх подкидывал образы чего-то нечеловеческого. Но он еще пытался выглядеть мужественным рационалистом, который не верит в сверхъестественный бред. Даже без публики он играл, поэтому старался не сутулиться и не клацать зубами.

«Да чего я боюсь! Сейчас уберусь отсюда!..» – растерянно подумал мужчина.

Стоило всего-то дойти пару метров до машины, но движения были скованными, неловкими и деревянными. Ему казалось, будто сквозь тьму проступил чей-то оскал. Доносилось влажное дыхание, похожее на рык зверя.

Мужчина застонал от страха, глухо, задушенно. Схватившись руками за голову, он добежал до машины и ввалился в салон, плотно закрыв все двери, нервно всовывая ключ зажигания. Наконец автомобиль тронулся. Никто не напал.

Мужчина выдохнул:

– Какая глупость... Померещилось!

Но внезапно чья-то тень возникла на заднем сиденье. Он поглядел в зеркало – никого и ничего, разве что мрак в промерзшем салоне стал более плотным.

– Надо успокоиться, просто надо успокоиться...

– Успокойся. И упокойся, – донесся леденящий душу мрачный ответ.

Тело мужчины пронзила острая боль, шея свернулась набок, холод объял дрожью руки и ноги. Кто-то впился в шею клыками, кто-то пил кровь. Машина продолжала ехать, но уже без направления...

* * *

Прошло несколько секунд, не более – от человека ничего не осталось, только выпитая оболочка. Автомобиль, потеряв управление, несколько раз перевернулся, задев выступ стены, закружился и взрезался в столб. И пока машина взвивалась в безумном танце смерти на фоне красной луны, от нее отлетела тень в твидовом пальто.

Тень слизывала длинным языком кровь с клыков и подбородка. Дикий зверь, лишь немного человек, кровожадный мертвец.

– Молодец, Антигон, – одобрительно промурлыкал Лорд Отчаяние, закрывая портал. – А теперь я жду Елену в своих рядах.

Антигон устало привалился спиной к шахте лифта на крыше дома Елены. Он напитался кровью, но голова кружилась, и в руках не ощущалось привычной силы, словно он страдал от невыносимого голода. Внезапно на телефон, вполне обычное человеческое устройство, пришло сообщение со знакомого номера.

«Привет, помнишь, ты говорил, что интересуешься историей Византии?» – спросила Елена.

Да, он так говорил в одну из встреч. Елена помнила его помыслы и желания лучше него самого. Почему он интересовался Византией? Что-то связывало с павшей империей этого мира, ведь он уже давно служил Лорду Отчаяние, асуру из иного мира.

«Да, действительно», – устало ответил Антигон, а в сердце билась невыносимая тревога за Елену.

Он понимал, что полюбил ее, возможно, еще до ее рождения, в прошлом воплощении, если существовало переселение душ. Или, может, ради нее мироздание сделало исключение. Ради него, чтобы однажды он сбросил оковы Лорда Отчаяние, найдя настоящего себя.

«Нашла очень интересную книгу. Хотела подарить тебе. Можем встретиться?» — предложила Елена.

«Ох, это ведь я должен дарить тебе подарки», – смутился Антигон, хотя в последнее время он и так приносил на каждую новую встречу розы или украшения.

Некоторые слишком дорогие подношения Елена скромно отвергала.

«Считай, что это благодарность за спасение от грабителей», – уверенно отозвалась она.

«Хорошо, когда и где встретимся?» — спросил Антигон.

Он балансировал на грани ликования и помешательства, казалось, лопались цепкие нити тьмы, удерживающие разум во сне.

Их обоих тянуло друг к другу с первой встречи, но одновременно они боялись сближения. Антигон любовался ею днями и ночами, Елена писала ему сообщения, но при личных встречах они зачастую неловко молчали, словно и так давно все друг о друге ведали.

«Я знаю твою страшную тайну», – читалось в синих глазах Елены.

«Я знаю, что ты знаешь, но давай сделаем вид, что не знаешь», – молча отвечал взглядом Антигон. И так проходили дни их знакомства, однако все больше возвращалась его память. Пока не вмешался Лорд Отчаяние, пока не заставил снова убить.

«Ты не спасешь Елену, а погрузишь в вечный кошмар», – шептал внутренний голос из подсознания, и Антигон хотел выть. Ему не оставили выбора! Либо он делал Елену вампиром, либо Лорд Отчаяние получал свой приз. Только так хозяин и управлял слугами, все они влачили жалкое существование на дне ужаса. А стоило забрезжить призрачному свету, как тот мерк и иссякал, точно бледный призрак, раздавленный когтями Змея.

«Давай в нашем кафе, как обычно», – предложила Елена, и Антигон согласился.

Он смыл с лица кровь, скрыл клыки и при свете дня совсем не отличался от обычных людей, разве что чрезмерной бледностью. Но ведь зимой многие выглядели белыми тенями, если не могли позволить себе поездку на море. Впрочем, его бы не перекрасило даже самое жаркое солнце.

Единственным его светилом стала Елена, его судьба, его душа, его жизнь. Он понимал, что связывает их уже не его любование ее юной прелестью.

Он видел ее везде: сквозь текст сообщений, в случайных подарках, в отзвуках ее смеха – все складывалось в единый чарующий образ. И постоянно преследовала мысль, что Антигон уже слышал этот смех, видел прежде ее улыбки и слезы. И огонь, стерший их навсегда.

– Красивая книга, – улыбнулся Антигон на следующий день, когда они встретились в кафе.

Город дремал после празднования Нового года, а им не хватало общества друг друга в ту ночь. Иначе они уже не ощущали духа праздника. Всего за два месяца они, казалось, прожили две жизни.

– Да, и иллюстрации авторские, и фотографии. Полная история. Вот здесь про пожары в XIII веке, – увлеченно начала рассказывать Елена.

– Значит, тебя тоже интересует Византия? Не слишком ли далекая тема для организатора мероприятий? – рассмеялся Антигон.

– Хм... Можно подумать, я ничего другого не могу знать. Коллега моя, Тая, интересуется вот кельтским фольклором, все про фейри читает. А я решила, что Византия – хорошая тема, – беззаботно щебетала Елена, жеманно обижаясь и снова улыбаясь.

Она радовалась их встрече. Ее ладони накрывали его пальцы, будто она пыталась отогреть эти навечно замерзшие руки.

В кафе больше никого не было; даже бариста, подав кофе, очевидно, ушел дремать в подсобку. Они остались наедине друг с другом, их разделял только столик. А их души уже давно не разделяло ничто.

– Это так красиво, – отозвался Антигон, листая книгу. – И выглядит...

– ...таким знакомым, – вторила Елена, перебирая страницы.

Они сели рядом друг с другом на диванчик, по одну сторону стола, совсем близко. Больше ничего их не разделяло. Вскоре Елена положила голову на плечо Антигона, и ее жест показался болезненно знакомым, как и образы Константинополя, восстановленные по старинным картинам.

– Я помню этот вид на море с возвышенности, – как в трансе, проговорил Антигон.

– А я ипподром со статуями, – кивнула Елена, водя пальцем по картинке. Она теснее прижималась к Антигону, точно опасаясь вновь потерять.

Она хотела согреть Антигона, и сердце его начинало биться все быстрее и быстрее.

Елена посмотрела в глаза Антигона, он склонился к ней. Их губы едва соприкоснулись, но внезапно оба вздрогнули. В сознании вспыхнули яркие образы. И они обожгли, подкинули электрическим разрядом.

– Ч-что это было?.. – в замешательстве выдохнула Елена.

– Ты тоже помнишь? Ты видела? – воскликнул Антигон.

– Какая-то вспышка! Я не... не знаю... Так страшно, – заплакала Елена, обнимая себя руками.

Антигон погладил ее по волосам, но сам он находился как под гипнозом, не представляя, что произошло. Хотя нет, именно теперь он знал: память полностью восстановилась. Он стал тем, кем был до превращения в вампира, Ворона Лорда Отчаяние.

– В том воплощении тебя звали Феодора. Я потерял тебя при сожжении Константинополя в XIII веке, – чужим скорбным голосом начал он, остекленевшими глазами смотря сквозь толщу времен. – Треклятые крестоносцы!.. Они грабили нас, переплавляли золотые оклады икон. И они жгли город, чтобы отступить под покровом дыма, укрыться от народного гнева. Нас убивали те, кто якобы пришел нас защищать. И ты... ты задохнулась в дыму. А до того мы жили в маленьком доме, я был скромным писарем. Ты разве не помнишь, душа моя, жизнь моя?

– Ты... ты говоришь такие страшные вещи, – не веря, ответила Елена. – Но это правда... Порой во снах я видела огонь. И будто кто-то искал меня в дыму.

– Я не успел! Не смог тебя спасти! – простонал Антигон. – А потом я мстил! Мстил, пока мог, пока меня убивали, я даже разрывал глотки зубами, тогда я испробовал вкус человеческой крови. Я погиб на дне отчаяния.

– А кто же ты теперь? Мы... мы вспомнили свою прошлую жизнь? – оцепенев, уточнила Елена.

– Не прошлую. Ты возродилась, а я не умер, к сожалению. Моя душа унеслась к нему... к истинному вампиру, королю всех проклятых, Лорду Отчаяние. Я стал частью его армии отвергнутых. И многие века сеял зло по его указке. Но теперь все изменилось! – воскликнул Антигон, заключая Елену в объятия. – Я могу уйти, я сброшу цепи! Потому что снова встретил тебя. Разве это не чудо? Разве?..

– Но я ли это? Та ли, что погибла в Константинополе? – строго спросила Елена. – Я ведь не Феодора. Или...

– Может, и не совсем Феодора. Но ты – это ты. Та женщина, которую я любил в прошлом! И я люблю тебя здесь, в настоящем, – упоенно проговорил Антигон.

– Значит... ты вампир? И... хочешь, чтобы я тоже стала вампиром? – измученно вздохнула Елена. Обрушившиеся откровения не испугали ее, не сбили с ног. Казалось, она давно догадалась о природе Антигона.

– Я хочу подарить тебе вечность! Вечность! Чтобы больше никто не смог разлучить нас! – убеждал Антигон.

– Но... вечность на Земле – это не вечность, а вечные мытарства, бесконечная суета без покоя и просветления, – непреклонно ответила Елена. – Я тоже люблю тебя, но... если ты вампир, если ты пьешь кровь, значит, ты творишь ужасные вещи. Грабители ведь не в тюрьме, а мертвы? Я права?

– Они заслужили! Елена! Я не выдержу, если ты исчезнешь, перестанешь быть. Жизнь одна, она земная, а что дальше – не знает никто, да и есть ли оно... это дальше... – убеждал Антигон.

– Ты не жив, но боишься смерти. Я не боюсь, – проговорила не Елена, а Феодора, гордо вставая из-за стола и сжимая кулаки. Но в ее ясных глазах плескались искры невыразимой муки.

Их разделяли не века после смерти и расставания – теперь стеной вставали тяжкие преступления монстра.

– Зачем тогда полюбила меня, зачем сделала зависимой от твоего существования? Зачем ты мне послала эту муку? – почти плакал Антигон. – Послушай же меня... Я буду приходить к тебе каждую ночь, я буду просить разрешения подарить вечность до тех пор, пока не замечу, что твоя красота начала меркнуть, тогда я перестану просить позволения. Я сохраню твой образ неизменным! – Он уже угрожал, не в силах контролировать себя. Сущность монстра заставляла повелевать, рвалась наружу животная ярость, замешанная на желании спасти.

Но человеческая сущность понимала, что спасение от проклятого – это новое проклятье.

– Я боюсь тебя, – тяжело вздохнув, проговорила Елена, опуская голову. – Я не хочу, никогда не хотела, чтобы ты был зависим от меня. Ведь зависимость... Это не любовь.

– Боишься... Вот и ты боишься меня. Заслуженно. – Он съежился, укрываясь пальто, точно сломанным крылом, но тотчас обнажил клыки, яростно выкрикнув: – Знай же! Ты не убежишь, я везде найду тебя. Я подарю тебе вечность вне зависимости от твоей воли. Я выбрал тебя, только тебя. Меня не станет без тебя!

– Как я жестоко ошибалась в тебе, – отталкивая его, воскликнула Елена.

Она отступала шаг за шагом, а Антигон метался в бреду. Его разум раздирали противоречия – научения Лорда Отчаяние и добрые помыслы писаря из Константинополя.

– Елена, если не я, то тебя настигнет мой Лорд и сделает своей... Нет, Елена, больше никто не сможет тебя защитить. Пожалуйста, пойдем со мной, – умолял он.

– Лорд... – задумалась Елена. Строгая складочка меж ее бровями разгладилась, губы дрогнули. Похоже, она понимала, что ее возлюбленный – или преследователь – не волен в выборе.

– Елена, я люблю тебя! Во всех жизнях! И не хочу потерять тебя! Это невозможно, – стенал Антигон.

– И... и я люблю тебя. Но только любовь у нас разная. Ты желаешь сохранить мою внешнюю оболочку, ты готов вечно любоваться моей красотой. А что дальше? И какой ценой? – горько и глухо отозвалась Елена. – Я давно знала, что ты не человек. Я видела тебя сквозь вьюгу, ты зря пытался скрыться в туче. Ты приходил ко мне, садился на подоконник, прилетая невидимой тенью, часами любовался. Мы любовались друг другом. Но неужели, если я постарею, а красота померкнет и исчезнет, ты возненавидишь меня? Станешь ты ко мне равнодушным?

– Нет! Никогда! Но что случится, если ты умрешь? Что останется мне? – скорбно проговорил Антигон. – Рисовать на золе, вспоминая твой образ... Что останется, если... Но если ты станешь такой же, как я, ты уже будешь не собой, а иной, кем-то другим. И эти чистые глаза превратятся в бездонные пропасти одного лишь голода, жажды.

– Да.

Они все понимали, оба все понимали. Антигон неистово гнал от себя посулы Лорда Отчаяние, призывающие сорвать непокорный цветок, сделать ее своей, подарить вечность без спросу. Растоптать и уничтожить. Ведь вместе с тем умерла бы и любовь к ней, к его Феодоре. Остались бы лишь два вампира, два монстра.

– Но выбора нет, Елена, пожалуйста, подумай еще! Подумай! – настаивал Антигон. – Ты в огромной опасности!

– О чем думать? Если нам суждено, мы встретимся в новой жизни, когда будем оба иными. Когда не придется делать страшный выбор, – сурово ответила Елена. Нет, непреклонная Феодора.

– Я должен уйти? – обреченно спросил Антигон.

– Я не знаю. Если ты не можешь иначе, лучше уходи. Если любишь только внешнюю мою оболочку.

– Я люблю твою душу! Поверь мне! Я... я смогу защитить тебя от Лорда Отчаяние. Может быть, мы что-то придумаем, в этой жизни, сейчас. Уйдем ото всех! Сбежим!

– Мне надо подумать, если еще есть время, – проговорила Елена и вышла из кафе.

Грустно прозвенел колокольчик над дверью, отозвавшийся тревожным набатом, гулким сигналом тревоги. Антигон был недвижим, он не посмел остановить. Он не имел права! Ему запрещал другой Антигон, скромный писарь из Константинополя, который до безумия любил жену Феодору. Нет-нет, не о такой вечности они оба мечтали в те годы.

«Она вернется! Вернется!» – лихорадочно убеждал себя Антигон.

Елена обещала подумать, и все же показалось, что больше они уже никогда не встретятся... Не в этой жизни.

* * *

– Антигон! Да как ты мог?! Это ты подстроил?! – разнесся яростный вопль красной луны, сквозь которую проступил образ Лорда Отчаяние. На этот раз не он призвал к себе, а сам пожаловал на Землю.

Антигон покорно поднялся ввысь, скрываясь в черноте раскинувшейся тучи.

Лютовала метель, снег засыпал дороги и скрывал ледяные наросты на шоссе. Сотни машин заносило, они петляли смертельными кусками металла.

Антигон видел с высоты множество аварий, а в сердце как будто разверзлась черная дыра. И вот... Он почувствовал, он понял, чего не хватает: в мире вдруг перестал ощущаться аромат Елены, ее жизни, только острее обычного нахлынул запах ее крови.

– Что... она... Елена! – возопил Антигон, рассматривая то, что происходило внизу.

Лорд Отчаяние с нескрываемым негодованием указывал в одну точку посреди дороги.

Антигон сперва ничего не понял, не смог осмыслить, почему множество людей суетятся. Ведь они всегда суетились и опадали, точно листва.

Чужие люди, столько чужих людей. Но теперь все было иначе...

Мир опустел, мир обезлюдел. Там, внизу, в хаосе улиц, на снегу распростерлось тело Елены, а вокруг сновали они – врачи в халатах, полиция, испуганные досужие зеваки.

Но Антигон видел лишь их очертания, не желая понимать, что произошло. Нет-нет, он уже отчетливо знал, что мир его снова рухнул, опять рассыпалась его душа. Он метнулся с крыши, склоняясь над телом, но его быстро оттеснили, отодвинули, заставили уйти. Он хотел убить этих безликих людей, но сила Лорда Отчаяние вырвала на высоту крыш.

– Елена! – твердил и бился Антигон. Он не успел! Вновь не успел! Не успел со всей своей силой.

Не уберегло и знакомство сквозь века.

– Да уймись ты, будто убитых не видел. Да, Елена. И сбила ее девица, которую соблазнил твой последний «клиент». Вот же совпадения. Ревела-ревела, так и не узнала, что он ее разлюбил. А теперь еще убила нашего будущего Ворона. Как обидно получилось! А ведь ты покинул свою Елену в смятенных чувствах, я уже предвкушал, – деловито прицыкивая, отозвался Лорд Отчаяние. – Вот так воля случая. Ну ладно, пойдем, у нас полно работы.

Для него чужая жизнь ничего не значила, он играл цивилизациями. Он насылал эпидемии и горести, он заставлял людей совершать самые мерзкие поступки. Возможно, по его наущению крестоносцы и начали грабить Константинополь. Потому что Лорд захотел напитаться людским отчаянием и негодованием, а заодно получить множество новых слуг, погибших с проклятьем мира на устах. Так он забрал и его, скромного писаря. Потом желал сделать Вороном и Елену-Феодору, раз не получилось в XIII веке. Но не удалось бы! Она обладала силой исцелять души, а не губить их. И теперь... теперь ее больше не существовало.

– Прости меня! Я забыл о воле судьбы, я думал, что ты подвластна только мне. Прости меня! Где ты теперь? Где, жизнь моя? – твердил Антигон. Он застыл посреди крыши, упав на колени и закрыв лицо руками, а потом впервые поглядел на небо.

Чистое, без снега и черных туч, словно дух Елены погасил алую луну, портал в темный мир. Лорд Отчаяние тоже заметил, как померк его лаз мрака.

– Будь ты проклят, это ты... ты сделал! – закричал Антигон.

– Я?! Ты в своем уме? Я хотел получить нового Ворона, а не получил ничего, – отозвался Лорд Отчаяние.

– И поделом! Теперь ее душа вне твоей власти! Я вне твоей власти! – радостно воскликнул Антигон, понимая, что наконец-то обрел свободу. Он больше не подчинялся Лорду, не принадлежал к темной армии.

Исчез голод монстра, он уже не нуждался в крови. Его память сложилась единой картиной, его любовь к Елене-Феодоре разрушала оковы проклятий.

Он не собирался покоряться, у Лорда не осталось возможности шантажировать его.

– О, я вижу. Вижу, как ты свободен! – прорычал Лорд Отчаяние. И в следующий миг алые когти с силой врезались в грудину, рассеивая призрачную оболочку Антигона.

Лорд Отчаяние не прощал бунтовщиков. Тело вампира рассыпалось черными перьями воронов, и он ликовал, что не останется в мире без Елены, не потеряет ее во второй раз. Он обретал свободу.

– Я больше не принадлежу тебе, – улыбнулся Антигон, рассыпаясь.

– Ты будешь слит с потоком отчаяния, станешь рекой вокруг моего замка, пищей для других Воронов, – прорычал Лорд, но голос его звучал далеким и малозначительным.

– Нет. Ее душа не в твоей власти, – повторил Антигон. – Как и моя... – Умирая, он торжествовал. Он обрел свободу!

Слились воедино прошлое, настоящее и будущее. Мир завертелся бешеным хороводом, все смешалось, а сквозь яркий свет проступал прозрачный силуэт и простертые ввысь руки, раскинутые в просящем жесте.

«Дай поверить в твое бессмертие! Я вижу тебя слишком отчетливо, чтобы не верить!» – немо воскликнул Антигон. Он развеялся прахом, радуясь, что больше никто не найдет обескровленных жертв, больше никому он не причинит зла.

И зачем он цеплялся за эту нежизнь? Зачем служил Лорду? Боялся смерти, не ведая, что только так обретет истинную жизнь.

Во имя Елены он отказался от прошлого, он надеялся, что сможет искупить все грехи. И ради этого был готов прожить сотни жизней без нее, чтобы вернуться другим, чистым. К ней. К его Феодоре.

– Я здесь, я буду ждать тебя снова. Найди меня, – донесся сквозь ничто чарующий успокаивающий голос.

И Антигон ответил:

– Я вернусь к тебе. Я найду тебя.

Тайный Санта, или Голова Сигмунда

Борис Хантаев

0

В детстве вы наверняка слышали сказки об Иване-дураке, который, несмотря на невысокий интеллект, всегда выходил победителем. Такие сказки частенько заканчивались свадьбой, где кто-то мед-пиво пил, а оно по усам текло, да в рот не попадало. В современных реалиях все требует определенного ребрендинга, и сказки здесь не исключение. Иван-дурак стал простым Ваней, работающим офисным планктоном; впрочем, здесь изменения не слишком чтобы сильные.

1

Все в тот день было против него. Будильник не сработал, шнурок на ботинке порвался в самый ответственный момент, а потом еще машина отказывалась заводиться с первого раза, что было немудрено, ведь мороз ударил с какой-то двойной силой. Хорошо еще, что в такую рань пробок на улице практически не было, но Ваня все равно опоздал на работу. Он долго думал, сидя за рулем, почему их вообще решили собрать в такое время: офис всегда начинал свою работу в восемь, но почему-то именно сегодня нужно было приехать к семи.

Уже в здании Ваня понял, в чем дело, осознал сразу же, как только увидел коллег с подарками в руках. В этот день они играют в Тайного Санту. Вместе с осознанием пришло кое-что еще, кое-что, про что он совершенно забыл, ведь с подарками были не все. Секретарша Лиза поедала его томными глазами – кажется, она одна ничего не получила сегодня утром. Ваня вспомнил, как засунул руку в красный колпак примерно неделю назад и вытянул оттуда ее имя. Тогда он решил, что купит ей очередной шарф – Лиза носила их постоянно, даже сейчас она стояла с розовым шарфиком на шее, – но потом он замотался и совершено забыл про дурацкую новогоднюю игру, где каждый должен кому-то что-то подарить. А сейчас ему предстояло как-то выкручиваться.

– Нехорошо, Ваня, опаздывать, вон твой Тайный Санта не опоздал и пришел вовремя, да еще подарок тебе принес, – произнес босс Виктор Сергеевич, после чего протянул ему вытянутый пакет, в котором лежала бутылка не самого дорогого вискаря. – Надеюсь, Тайный Санта Лизы тоже пришел не с пустыми руками. Или он облажался, прямо как ты в свой обычный рабочий день?

После этих слов все вокруг рассмеялись, как стая гиен. Виктор Сергеевич любил Ваню унизить и задеть, особенно на глазах у коллег, и наступающий праздник совсем его не изменил.

– Конечно, – взяв в руки свой подарок, ответил Ваня. – Тайному Санте нужно только отойти к своему рабочему столу, и всё будет.

Ваня мысленно себя отругал, что ляпнул про стол: нужно было сказать про машину, там, возможно, он бы смог что-то найти, что-нибудь, что сгодится за какой-либо подарок. Но слово не воробей, так же вроде говорят?

Ваня стоял у своего стола и смотрел на письменные принадлежности, канцелярию и компьютер. Что будет лучшим подарком – набор ручек или степлер? Может быть, подарить клавиатуру с мышью или сразу целый монитор? Удачу Ваня решил попытать на полках, но нашел лишь блок белой бумаги да недоеденный сникерс; о нем Лиза точно мечтала в своих снах.

Ваня уже почти отчаялся, почти сдался, когда вдруг в углу рядом с мусорным ведром его взгляд остановился на красивой черной коробке, украшенной красным бантом. Вот он, настоящий подарок, который появился словно из ниоткуда. Только чей он? Времени разбираться с этим у него не было, поэтому Ваня поднял коробку. В ней явно что-то лежало, что-то весом в один-два килограмма. В коробку могло поместиться довольно многое, начиная от футбольного мяча и заканчивая хрустальным сервизом.

– Ну что нам, долго тебя ждать? – крикнул Виктор Сергеевич. – Лиза уже умирает от любопытства.

И снова неискренний смех коллег, готовых смеяться над любой шуткой недоумка-босса, которого Ване в этот момент хотелось просто придушить.

– Уже иду, – ответил Ваня и направился к собравшимся в офисе. – Лиза, я встретил твоего Тайного Санту, и он просил тебе это передать. – И Ваня вручил девушке таинственный подарок.

В тот миг он совершенно не думал о возможных последствиях, ведь внутри могло быть что угодно, начиная от вибратора и заканчивая чихуахуа.

– Давай, Лиза, открывай скорей, все в нетерпении, – с улыбкой проговорил Виктор Сергеевич.

– Лучше пусть сделает это дома, – предложил Ваня, а потом зачем-то добавил: – Подарок довольно деликатный. – Мысленно он уже решил, что там вибратор, словно в Ване внезапно проснулись экстрасенсорные способности.

– Теперь она точно откроет его здесь, иначе я умру от любопытства, – широко улыбаясь, настаивал на своем босс.

Лиза стала раскрывать подарок, и у Вани вспотели ладошки, подмышки и даже лоб. Он мог еще что-то крикнуть, остановить ее, но решил сыграть ва-банк, была не была. Когда упаковка упала на пол, в руках девушки оказался череп. В офисе повисла мертвая тишина.

Не каждый день увидишь череп взрослого человека в натуральную величину в руках секретарши.

– О боже, – произнесла Лиза, а после подошла к Ване и поцеловала его в губы. – Я даже не догадывалась, – шепнула она уже ему на ухо.

– Похоже, кто-то угадал с подарком, – в шоке подметил Виктор Сергеевич.

2

Для Вани этот день на работе стал лучшим за многие годы, хоть он и не совершил ни одной серьезной сделки; да что там серьезной, он вообще ничего не продал по телефону. Но ему было плевать, сегодня он чувствовал себя рок-звездой, весь офис только и делал, что говорил о нем, ведь Лиза была главной красоткой – не секретарша, а настоящая топ-модель. А вот он был совсем не из ее лиги, имел лишний вес и не обладал никакой харизмой, свойственной толстякам.

В реальности такие, как Ваня, никогда даже не мечтают о таких, как Лиза, но сегодня правила игры изменились. Поэтому когда Игорь, с которым он работал уже много лет, впервые позвал коллегу после смены в бар, Ваня не отказался: ему просто не хотелось, чтобы этот день вообще заканчивался.

– Ты, конечно, красавец, что не зассал подарить Лизе череп, – с воодушевлением пел дифирамбы Игорь. – Самой красивой и недоступной девчонке офиса. А ведь я не раз пытался подбить к ней клинья, но она – неприступная крепость. Как ты вообще догадался, что Лиза шарит за скандинавские мифы?

– Какие еще мифы? – спокойно спросил Ваня, попивая холодное пивчанское.

– Да ладно. – На лице Игоря появилась улыбка, которая не сулила ничего хорошего: так тебе улыбаются, когда ты сморозил какую-нибудь глупость. – Ты просто подарил ей череп, ничего не зная о скандинавской легенде?

– Мне показалось, что он ей просто понравится, – соврал Ваня. Его ложь, как снежный ком, который пустили по склону, стала увеличиваться в размерах, и ему уже самому было интересно, куда она его заведет.

– Мой друг, ты искал медь, а нашел золото. – Теперь Игорь уже загадочно улыбался. – Позволь, я расскажу тебе, откуда берет корни эта игра, именуемая «Тайный Санта».

3

Рассказ Игоря был одновременно жутким и романтичным. Он говорил, что в давние времена народы Скандинавии подбрасывали друг другу под дома подарки в канун Нового года, это была очень добрая и древняя традиция.

Как раз в то время жил-был один фермер по имени Сигмунд. Не выпало на его долю ни великих подвигов, ни славных побед. В душе Сигмунд был настоящим викингом, а по факту являлся простым земледельцем. Но случилась в его жизни любовь: однажды Сигмунд встретил Ингу. Фермер так ее полюбил, что хотел преподнести ей величайший подарок, что-то такое, о чем после сложат легенды. Поэтому он обратился к Трехлетней Зиме, древнему божеству.

Сигмунд решил подарить девушке кусочек себя – благодаря Трехлетней Зиме он мог отрезать любую свою часть и оставаться в живых. Правда, за это была своя плата, древнее божество никогда не делает ничего просто так. Сначала Сигмунд хотел вырезать у себя сердце, но потом счел жест чересчур банальным. Сколько поэтов отдавали свое сердце возлюбленным, пусть и не буквально, но разве какой-то поэт ровня викингу? Поэтому Сигмунд решил подарить Инге свою голову.

Легенда гласит, что на краю скалы фермер самолично нанес удар топором по своей шее, поднял отсеченную голову и положил ее под дверь дома Инги. А касаемо платы Трехлетней Зиме – для того чтобы оставаться в живых, Сигмунду нужно было до Нового года принести жертву. Голову за голову, так гласила легенда.

С тех пор многие робкие скандинавы, знакомые с этой историей, дарят возлюбленным символичный череп Сигмунда, таким образом признаваясь в любви, ведь настоящий викинг говорит не словами, он говорит своими поступками.

4

По дороге домой Ваня думал об услышанном мифе. Больше всего ему не давала покоя вторая часть, которую Игорь рассказал в самом конце. Лучше бы он ее упустил. По словам коллеги, с недавнего времени в скандинавских странах укрепилась одна городская легенда, связанная с черепом Сигмунда, даже не легенда, скорее местная страшилка. В ней говорилось, что когда кто-то забывает про подарок Тайного Санты, перед ним появляется черная коробка, которую ни в коем случае не стоит брать.

А еще говорят, что коробку подкидывает сама Трехлетняя Зима: мол, ей стало скучно, что больше никто не готов на великие подвиги. Внутри лежит настоящий череп Сигмунда, и тот, кто его подарит, должен до Нового года принести в дар древнему божеству голову, иначе его собственная покинет родимое тело.

Ваня никогда не верил в подобные городские легенды: у каждого народа их было с лихвой, но скандинавы, казалось, переплюнули всех. Конечно, ему не давал покоя вопрос, откуда взялся таинственный подарок, но он был уверен, этому есть рациональное объяснение. Когда он ложился спать, шея предательски ныла, и он уже пожалел, что пошел с Игорем в бар, видимо, так на него влияли эти страшилки.

Ночью ему снился прекрасный сон: он был у алтаря в церкви, рядом с Лизой, одетой в чудесное свадебное платье. А затем Ваня увидел их детей, таких красивых толстячков, личики они унаследовали от матери, а вот лишний вес – уже от него. Их сразу же можно было брать в модели, которые рекламируют бодипозитивный образ мысли: «Люби себя таким, какой ты есть». Но потом сон стал рушиться, обрываться на таком приятном моменте, ведь на кровать Вани кто-то присел.

Сначала он не хотел открывать глаза, некое дурное предчувствие закралось ему в душу, но потом до него дотронулись. Глаза Вани тут же открылись, и его охватил неподдельный ужас, который был так силен, что его тело онемело, словно принадлежало безвольной кукле. Он больше не мог им управлять, все, что ему оставалось, – смотреть, как завороженному, на жуткую фигуру, восседающую на кровати.

Это был голый, худой, грязный мужчина без головы. Его мерзкое тело сидело прямо на новых, только сегодня постеленных простынях. К жуткому зрелищу на кровати Вани добавлялся еще и запах гниения. Он исходил от фигуры, будто пришедшей из ада, и медленно и неотвратимо заполнял собой комнату, смешиваясь с запахом чистого белья и свежего воздуха. Безголовый поднял указательный палец, словно хотел что-то показать, а затем неторопливо, с какой-то зловещей задумчивостью, опустил его в свою шею. В том месте, где должна была находиться голова, зияла жуткая влажная расщелина, напоминающая жерло вулкана, в котором вместо лавы бурлила человеческая кровь, темная и густая.

Ваня хотел закричать, но голосовые связки ему больше не повиновались, вроде бы врачи такое состояние называют сонным параличом, когда ты понимаешь, что спишь, но проснуться не можешь. Жуткий безголовый тип провел окровавленным пальцем по его шее, оставив там жирный красный след, а затем просто исчез.

5

Ваня проснулся по будильнику. Он даже не помнил, как снова уснул после того жуткого видения. Шею безумно обжигало, словно по ней провели раскаленной проволокой. Стоило к ней только прикоснуться, как кожу охватила волна пульсирующей боли.

Ваня быстро побежал к зеркалу в ванной. Там, на стеклянной поверхности, кто-то красным уже написал три слова: «Голову за голову», но не таинственное послание больше всего напугало Ваню, а его собственная шея. На коже образовалась длинная полоска, состоящая из черных отверстий, в них были видны все сухожилия, артерии и вены, по которым бежала кровь.

Ване захотелось засунуть палец в одно из отверстий, проверить, насколько оно настоящее, будто отражение в зеркале могло его обманывать. Но он быстро отверг эту идею, ведь он даже линзы никогда не мог надеть, а залезть пальцем во внутренности шеи казалось ему еще большим безумием.

Ваня не мог идти на работу, нужно было обратиться к врачу, если тот вообще может помочь в таком деле. Но если не врач, тогда кто?

Ваня написал боссу, взял выходной, соврал, что отравился. Виктору Сергеевичу, конечно, это не понравилось, и когда все закончится, он еще его отчитает, но об этом Ваня подумает потом, сейчас у него были более насущные проблемы. Он хорошо помнил легенду, о которой рассказал вчера Игорь: «До Нового года Сигмунду нужно было принести жертву, голову за голову».

А еще такую же жертву должны были принести все те, кто случайно забыл про подарок для «Тайного Санты» и по своей глупости подарил жуткий череп Сигмунда.

Это казалось полным бредом, вот только ноющие надрывы на шее были весьма настоящими. Внезапно к Ване пришла одна идея: что, если он просто заберет череп и, допустим, закопает его? Может, тогда мертвец оставит его в покое и голова останется на месте?

Конечно, затея была сомнительной, но это все же лучше, чем рубить чью-то голову.

Ваня обмотал шею шарфом, чтобы никого не пугать своим внешним видом, и направился к Лизе.

6

У него не было адреса самой сексуальной секретарши офиса, поэтому он просто ей написал, в надежде, что Лиза согласится с ним встретиться. После неожиданного поцелуя во время «Тайного Санты» они не общались; впрочем, и раньше нельзя было сказать, что у них вообще намечалось хоть какое-то общение. Но в тот день, когда он вручил ей злополучный подарок, Ваня постоянно ловил ее взгляды, словно она ждала, когда он сам к ней подойдет.

На сообщение Лиза ответила довольно быстро, она согласилась встретиться у нее дома и даже отпросилась ради этого с работы, так как Ваня сказал, что дело срочное.

Он подъехал к ней настолько быстро, насколько мог, поднялся на нужный этаж и позвонил в звонок у двери с номером квартиры.

– Открыто, – раздался женский голос, и Ваня вошел.

Не так он представлял себе ее жилище. Почему-то, когда видишь красивую девушку, подсознательно кажется, что она живет в аккуратной квартире-студии или уютном лофте. Но на деле ее апартаменты больше напоминали пристанище безумного охотника. На стенах висели головы убитых животных и оружие самых разных мастей, начиная от мечей с топорами и заканчивая копьем с арбалетом, на полу лежала шкура убитого медведя с разинутой пастью; именно на ней и стояла девушка, одетая в халат и с шелковым шарфиком.

– Как же долго ты ко мне шел, – с игривой улыбкой произнесла Лиза и посмотрела на Ваню так, как на него еще никто и никогда не смотрел: посмотрела с неким желанием и возбуждением.

– Мне нужно кое-что... – Ване не дали договорить, хотя слова и так не особо находились и не хотели складываться в логичное предложение.

– Я знаю, – перебила его Лиза. – Тебе нужно кое-что сделать, принести жертву, отдать голову за голову во имя настоящей любви, я все это уже однажды проходила.

В этот момент девушка сбросила шарфик, и Ваня увидел жуткий затянувшийся шрам по всей линии ее шеи.

– Когда-то я полюбила одного молодого человека, и мне захотелось доказать ему свою любовь, как делали мои предки, без пустых слов, а славным подвигом. Я принесла ему череп Сигмунда, но он не оценил моего поступка, посчитал ритуал отрубить чью-то голову жутким варварством, в тот день мое сердце было разбито, и я думала, что оно больше не будет склеено обратно, до того дня, пока ты не принес мне подарок. Но, думаю, стоит оставить эти разговоры на потом, ведь я так долго тебя ждала. – Лиза сбросила халат на пол, туда же упал и шарфик, и теперь стояла абсолютно голая.

7

В строительном магазине, уже стоя на кассе, Ваня осмысливал, что с ним произошло. Несколько часов назад случился лучший секс в его жизни, с самой красивой на свете девушкой, на шкуре убитого медведя, после которого они еще долго разговаривали.

Лиза рассказала, что ее предки по линии матери были из Норвегии, в ней течет кровь настоящих викингов, и она привыкла показывать свои чувства делом, а не словом.

Ваня сообщил, что и у него в роду есть викинги, решил, что раз начал врать, то уже глупо как-то останавливаться, ему хотелось посмотреть, куда же заведет его вся эта ложь. Конечно, он не стал говорить, что подарил ей череп случайно, потому что забыл про «Тайного Санту», ведь викинги не допускают случайностей и ничего не забывают.

Увидев жуткие отверстия на его шее, Лиза сказала, чтобы он не тянул с выбором жертвы: она в свое время потеряла на этом несколько дней, и теперь шрам служил ей напоминанием о тех событиях. Ваня попросил у нее оружие, какой-нибудь меч или топор, но девушка только рассмеялась, заявив, что у каждого викинга должен быть свой инструмент, который олицетворял бы его душу.

Так Ваня и оказался в строительном магазине: он решил, что его душу ненастоящего викинга лучше всего олицетворяет бензопила. Продавец-консультант пытался впарить ему какую-то дорогую модель, говорил, что она лучше всего справляется с деревом, но Ваня выбрал бензопилу по акции, посчитав, что с шейными позвонками она уж точно должна справиться.

8

Бензопила по скидке ждала своего часа на прикроватной тумбочке Вани. Ему казалось безумием то, что он собирался сделать, но если так он добьется любви самой красивой девушки на свете, то была не была. Может, романтики правы, и за любовь действительно нужно биться, а в его случае – рубить голову. Вот только найти подходящую мишень не так просто. Ваня твердо решил, что, если он идет по этому пути, его жертвой станет какой-нибудь плохой человек, преступник, в идеале – убийца, насильник или педофил. Но найти педофила было сложно, его нельзя вызвать на дом, как курьера с пиццей. По-настоящему плохого человека нужно выслеживать, а у Вани на это не было времени.

На следующее утро ситуация с шеей только ухудшилась. Черные отверстия слились в одну широкую линию, словно кто-то полоснул их острой бритвой, и теперь из них сочилась кровь. Люди не живут с такими ранами, но он был жив, правда, надолго ли? До Нового года оставалась буквально пара дней, а, значит, его время было на исходе. Казалось, что голова Вани держится на тонких кусочках кожи и вот-вот отвалится, стоит ему совершить одно неверное движение. Поэтому он обмотал шею скотчем в надежде, что это хоть как-то поможет.

На работу он снова не мог идти, поэтому написал боссу, что ему нужен еще один выходной. Виктор Сергеевич был в гневе, это было понятно по его сообщению с кучей восклицательных знаков, в котором он заметил, что, если Ваня не явится в офис сегодня же, не видать ему никакой премии за квартал. А он так усердно работал последние несколько месяцев, и лишать его премии было настоящим преступлением!

Ваня нашел большую спортивную сумку, которую купил очень давно, когда думал записаться в тренажерный зал и, наконец, похудеть. Потом решил, она уже не пригодится, а в нее так хорошо легла новенькая бензопила.

9

На работу Ваня приехал вовремя, не опоздал ни на минуту. Шею он обмотал шарфом, скрыв скотч, который только и держал сейчас его голову.

– Неважно выглядишь, друг, может, тебе стоит взять выходной, – вместо приветствия произнес Игорь.

Ваня хотел что-то ответить, но понял, что сейчас просто не может нормально говорить: наверное, его голосовые связки уже повреждены, что было весьма неудивительно, учитывая состояние шеи. Он видел, что босс уже у себя в кабинете, он всегда приезжал в офис пораньше, словно не имел никакой личной жизни.

«Не иметь личной жизни – тоже преступление», – подумал Ваня.

Он зашел к Виктору Сергеевичу не постучав, так нагло, как никогда еще не заходил.

– Все-таки явился, – язвительно заявил босс, сидя в кресле. – Значит, не так сильно и нужен был тебе этот выходной.

На столе босса стояла белая кружка, в которой что-то было, скорее всего, кофе, но Ваня решил перепроверить. Он взял ее и тут же сделал глоток. Рот обдало теплом и жжением, это точно был не кофе. Виски, вот что там находилось. Ваня почувствовал, как скотч намок вокруг его шеи – виски так и не добралось до его желудка.

– Да что ты себе позволяешь?! – прокричал Виктор Сергеевич.

«Пить на работе – преступление», – пронеслось в голове Вани, и он открыл сумку.

Бензопила легко легла в руку, будто она и правда олицетворяла его душу. Может, кто-то из его предков все-таки был викингом?

Ваня запустил бензопилу. Резкий, утробный рев заполнил собой все, поглотив остальные звуки, словно их никогда и не было и всегда существовала только музыка бензопилы.

Все в офисе, за стеклянными стенами кабинета босса, вздрогнули: перед ними разворачивалось безумное шоу, и у них были билеты в первый ряд. Ваня снова был рок-звездой. Виктор Сергеевич что-то кричал, его губы двигались в гримасе истинного ужаса, но Ваня его не слышал, он растворился в механическом рыке пилы, которая заглушала собой всё. В тот момент, когда он отпиливал голову босса, остальной мир исчез. Ваня чувствовал лишь вибрацию в руках, пьянящий запах бензина и стали и видел остекленевшие глаза Виктора Сергеевича.

Похоже, теперь ему точно не видать премии за этот квартал. Повсюду была кровь: на полу, на столе, на кружке с виски, даже потолок оказался испачканным. Ваня и сам был весь в крови. Он выронил бензопилу из рук, когда в кабинет ворвались сотрудники охраны, они повалили его на пол, но ему было уже наплевать. Ваня чувствовал, как рана на шее начала затягиваться.

10

Кто-то сказал, что в тюрьме нет жизни. Но Ваня бы с ним не согласился: в тюрьме жизнь есть, она течет, пусть и медленно и в замкнутом пространстве.

Тюрьма почти ничем не отличается от офиса. Здесь тоже играют в «Тайного Санту».

Уже прошел год после того инцидента. Жалеет ли о чем-то Ваня? Пожалуй, нет. Лиза пообещала дождаться его из тюрьмы, пусть ждать придется и долго, зато сразу по его освобождении они сыграют свадьбу. Тут он даже сбросил пару килограммов, ведь в тюрьме практически не дают сладкого, а если когда и появляется какой-то десерт, у тебя его быстро отбирают. Что же касается «Тайного Санты», Ваня выучил урок, шрам на шее служит ему напоминанием, поэтому он заранее выстрогал из дерева подарок. Зато один из его обидчиков, кто вечно забирал у него сладкое, подарил сокамернику странный череп в черной коробке с красным бантом. Тогда Ваня подумал, что отпилить голову в тюрьме будет ой как непросто, но это, пожалуй, уже совсем другая история...

Пока часы двенадцать бьют

Александра Рау

31 декабря.

Члены семьи Грин не собирались на Рождество – у всех находились дела поважнее, чем застолье в доме бабушки. Да и она, родившаяся в России, Рождество в декабре праздновала лишь потому, что того просила внучка, пока была маленькая. Затем и это стало никому не нужно.

Однако в преддверии Нового года на столе появлялся стандартный набор: тарелки, двенадцать месяцев пылившиеся в шкафу, русский салат и бокалы для шампанского. Грины знали, что любой другой повод не заставит их собраться в одном месте. Они смиренно шли на ужин, упаковав подарки, которыми закупались на скидках после Рождества, и собираясь обсудить, что изменилось в их жизнях за прошедшие 365 дней.

Бабуля Энн уже давно не стояла у плиты сама – ходила-то с трудом, – поэтому первыми гостями в доме становились ее дети: сын Джек и дочь Лили с мужем Эллиотом. Хлопотала на кухне в основном, разумеется, Лили, а мужчины привычно занимались другими мелочами вроде подготовки гостиной, украшения елки, которую они же и приносили неделей ранее, и даже сервировки стола.

Бабуля между тем потихоньку приводила себя в порядок. Чтобы пройтись по губам красной помадой – неотъемлемой частью ее праздничного образа – и застегнуть на шее ожерелье из жемчуга, требовалось не менее полутора часов. В это время ее никто не беспокоил. Она не любила ловить на себе жалостливые взгляды, поэтому не терпела попыток помочь ей в таких простых вещах. В ее завещании было написано: «Когда я не смогу поднести ко рту бокал мартини, не расплескав его по пути, отвезите меня туда, где разрешена эвтаназия, или отключите от аппаратов». Дети не воспринимали ее просьбу всерьез, но она обсудила все со специалистом и убедилась, что эти слова имеют юридическую силу.

Ближе к вечеру на пороге появлялись Мелани и Нейтан, дочь и зять Лили, с малышкой Кортни. Та едва научилась ходить, но бабуля Энн давно перестала за ней поспевать, да и кряхтящая старуха пугала ребенка, поэтому особо они не контактировали. Бабуля любовалась Кортни, но всегда издалека. И только до тех пор, пока она что-нибудь не ломала или не разбивала – а это обязательно происходило.

И вот все уселись за праздничный стол. Обмен комплиментами и подарками занял минут двадцать, после чего собравшиеся принялись молча ковыряться в стряпне Лили. Никто не был от нее в восторге, но сказать это не решался даже Эллиот – а уж ему-то нередко приходилось это есть. Когда малышку Кортни выпустили из-за стола, чтобы она могла распаковать дюжину новых игрушек, Джек принес из коридора рюкзак и вытащил из него настольные часы.

– Опять тебе продали какое-то старье за кучу денег? – нахмурилась бабуля Энн.

– Нет, я... – Джек растерялся, но быстро взял себя в руки. – Заходил тут в одну антикварную лавку, просто поглазеть. Так засмотрелся на часы, что хозяин мне их подарил. Сказал, что скоро закрывается, вот все и раздаривает.

– Зря ты их взял...

– Твои суеверия в этой стране не работают, – заверил Джек, водрузив часы на стол. – А часы – очень даже. Они каждый день бьют в последнюю минуту до полуночи. Двенадцать раз. Решил, для Нового года самое то.

– Ты их хоть протер? – Лили скривилась. – Не ставь около еды.

Джек в ответ только закатил глаза и убедился, сверившись с экраном телефона, что часы заведены верно. Рюкзак он коротким движением пнул под стол – лень было возвращаться к выходу.

Бабуля Энн еще раз окинула часы недоверчивым взглядом, но отчитывать сына не стала.

– Как ваш бизнес, мои дорогие? – отвернулась она к Мелани и Нейтану. – Слышала, все идет в гору?

– Да, мы быстро растем, – закивал Нейтан, прикрывая рот салфеткой – едва успел дожевать. – Быстрее только Кортни. Но Мел умудряется помогать даже из дома, пока малышка спит, поэтому мы все еще на коне.

– Я так вами горжусь, – вздохнул Эллиот и взглянул на жену в поисках поддержки, но она уткнулась в телефон, увлеченно что-то печатая.

Кортни прибежала, чтобы показать Лили ушибленный палец, и та, спросив, можно ли взять что-то холодное из морозилки, убежала вместе с внучкой на кухню. Эллиот тем временем рассказывал о недавней поездке на Гавайи, их любимый курорт. На пляже они познакомились с парой из Огайо, у которой, как оказалось, есть родственники в Италии, и до того с ними сблизились, что все четверо купили себе билеты в Европу – летят уже через пару месяцев.

Джек подавился, услышав об этом, и закашлялся.

– Что-то не так? – Эллиот привстал, готовый прийти на помощь, но Джек отмахнулся. – Аккуратнее, дружище.

– Дядя, а ты бывал в Европе? – поинтересовалась Мелани.

– Нет... не приходилось.

– Может, и побывал бы, если бы хоть на одной нормальной работе задержался, – хмыкнула бабуля Энн.

– Ты прекрасно знаешь, что я тринадцать лет проработал в полиции, и...

– Когда это было? – Бабуля дрожащей рукой взялась за бокал и сделала большой глоток. – Да и если из полиции увольняют из-за преступления... считай, что и не работал.

Эта тема всплывала на каждом семейном застолье, и как бы Джек ни пытался избегать ее, его мать находила к ней пути. Один неосторожный шаг, и его жизнь пошла ко дну. С тех пор так на поверхность и не выплыла – скорее Джека продолжали втаптывать в ил, чтобы уж точно не посмел сдвинуться с места.

Оставалось смириться. Терпеть уколы матери, пусть те и делали больно, не жаловаться и работать где придется. По крайней мере ему хватало на съем жилья, еду, одежду – все больше, чем у некоторых слоев населения. Но бабуле Энн этого было, конечно, мало. Разочаровавшись однажды, она могла лишь притворяться, что неуспешный одинокий сын любим ею так же, как дочь, живущая американской мечтой в самом полном ее понимании.

Джек все понимал – и терпел.

В конце концов, именно он оступился. Винить в этом кого-то другого было бы глупо.

Прозвучал гулкий удар. Часы. Минута до полуночи. Все невольно вздрогнули, а бабуля Энн даже схватилась за сердце – уже привычный жест.

– Дорогая, возвращайтесь скорее! – крикнул Эллиот.

Лили вбежала в столовую с малышкой Кортни на руках, отдала ее родителям, села рядом с мужем и спрятала телефон под салфетку. Все подняли бокалы и закрыли глаза, чтобы загадать желание – бабуля Энн учила их этому с детства.

Прошло пять секунд, шесть, семь... но следующий удар так и не прозвучал.

– Что, сломались? – подала голос Лили.

Джек дотянулся до часов и внимательно их осмотрел. Постучал, повертел, потряс – без толку.

– Похоже, встали...

– Даже тут подвел, – тихо бросила бабуля.

Джек отставил их на тумбочку неподалеку и поднялся. Решил, что отвлечет внимание тостом, а о наступлении полуночи узнает по часам на стене, пусть те и не издают звуков.

– Мелочи, – произнес он, поднимая бокал. – Если все уже загадали желание, давайте просто скажем друг другу спасибо за то, что мы есть друг у друга, и опустошим эти бокалы. На счет раз... два...

Джек взглянул на стену, но... часов там не оказалось.

– А где часы? – повернулся он к бабуле Энн.

Она скривилась, явно посчитав вопрос глупым, но затем и сама заметила пропажу.

– Это ты сделал?

– Зачем? – Джек неосознанно отпрянул.

Бабуля прищурилась.

– Мои... – Эллиот чуть закатал рукав рубашки, чтобы продемонстрировать наручные часы. – Мои тоже встали.

– Если бы я верила в мистику, я бы сейчас поехала крышей, – усмехнулась Мелани, вытирая со щек Кортни остатки еды. – Нейт, посмотри... ты чего?

Глаза Нейтана расширились. Он бил пальцем по экрану – именно бил, – пытаясь добиться чего-то от бездушной машины из его кармана, но та не отзывалась.

– Интернет сдох.

– Перегруженность сети, – пожала плечами Мелани.

– Давайте уже выпьем, – призвала бабуля Энн. – Я ждала этого глотка шампанского целый год!

Все рассмеялись и подошли к бабуле, чтобы ей не пришлось вставать. Чокнулись, поднесли бокалы ко рту... и вдруг Мелани вскрикнула, а стоящего рядом с ней Нейтана чем-то забрызгало.

– Ты чего?

– Бокал...

– Разбила?

Нейтан посмотрел на пол, взглянул на стол и наклонился, чтобы проверить под ним – ничего. Остальные, нахмурившись, переглядывались. Мелани смутилась и, пытаясь прикрыть мокрое пятно на рубашке, ушла в ванную.

– Ну что, с Новым годом, детишки, – хохотнула бабуля Энн.

Становилось неловко. Нейтан отвлекался игрой с Кортни, а Лили разговорилась о чем-то с мужем. Джек неловко оглядывался, то и дело зацепляясь взглядом за часы из антикварной лавки. Не выдержав, снова взял их с тумбы и принялся разглядывать. Даже захотел вскрыть и посмотреть на механизм: его прятали дверки, словно у шкафа, но Джек не мог понять, как их открыть.

Мелани вернулась в свитере, который явно отрыла в какой-то из гостевых комнат и не носила уже много лет. Может, он кололся, а может, ей было некомфортно в ином смысле, но Мелани не могла перестать поправлять рукава.

Сев на свое место, она перевернула смартфон Нейтана, лежавший экраном вниз, и задумчиво протянула:

– Двадцать три пятьдесят девять...

– Мне казалось, прошло уже минут пять или десять, – сказал ее отец.

Джек попытался подкрутить стрелки, чтобы выставить правильное время, но они не двигались.

– Кортни, выходи! Папа устал тебя искать! – Нейтан вернулся в столовую. – Никто ее не видел?

Ответа не последовало, и он, вздохнув, продолжил бродить по дому.

Джек потянулся за вилкой, чтобы закинуть в рот что-нибудь из лежавшего на его тарелке, но, не нащупав ее, бросил эту затею. Его куда больше занимали часы. Неужели их невозможно открыть без какого-то специального инструмента?

Шаги Нейтана между тем становились тревожнее, быстрее, мельче. Периодически он звал Кортни, но та не отзывалась – видно, сидела в засаде и хихикала, наблюдая, как папа пытается ее найти.

– Ее нигде нет, – выглянул Нейтан из-за угла.

– Здесь много мест, в которых можно спрятаться, – улыбнулась Мелани.

– Тогда помоги.

Мелани вздохнула и присоединилась к мужу, но спустя пару минут не на шутку встревожилась – это было ясно по коротким перебежкам и тому, как дрожал ее голос, когда она выкрикивала имя дочери.

– Ты не брала мои очки? – Эллиот наклонился к Лили.

– А ты взял их с собой?

– Да, они лежали на столе. Ты их не видела?

Лили засмеялась.

– Похоже, мне они теперь тоже нужны!

Но Нейтан и Мелани, бегом спускавшиеся по лестнице, смеяться были не намерены: они едва успевали выдыхать между попытками что-то сказать и подавленными рыданиями.

– Ее правда нигде нет, – тихо всхлипывала Мелани. – Кортни пропала. Куда она могла деться?

Теперь беспокойство не казалось надуманным – Мел лучше всех знала, где в этом доме самые укромные уголки, и уж если ее поиски ни к чему не привели... Лили и Эллиот переглянулись и помчались на помощь детям.

Проходя мимо брата, Лили задела его.

– Ой!

Старые часы вылетели из рук Джека. Стекло, прикрывающее циферблат, разбилось вдребезги, а иссохшее дерево местами потрескалось. В том числе и на задней стенке, приоткрыв взору внутренний мир часов.

А вместе с ним – и небольшую свернутую в трубку бумажку.

– Что это? – нахмурилась Лили.

– Не знаю... – Джек был обескуражен не меньше. – Может, послание от прежнего владельца. Или от их создателя.

Он аккуратно развернул бумагу – она казалась старой и хрупкой – и попытался прочитать. Кое-где чернила подстерлись, поэтому понадобилось время, чтобы разобрать слова.

– «Я сделал эти часы для праздника, который так и не случился. Для людей, что так и не стали семьей. И если часы все же попадут к людям, что считают себя близкими друг другу... – Джек ощутил сухость в горле и прокашлялся, но отвлечься на глоток воды не смог, уж слишком ощутимо его сверлили пять пар глаз, – ...пусть они раскроют друг другу самые страшные свои секреты».

– Что за бред? – вздохнула Мелани. – Помогите найти Кортни, и дело с концом!

Эллиот и Лили послушно пошли следом за дочерью, а бабуля Энн сжала тонкие губы, как будто сдержала ругательство, и строго проговорила:

– Зря ты их взял.

Джек почувствовал себя ребенком, который понял, что сделал глупость, но еще не до конца осознал, почему именно.

Какое-то время семейство бегало по дому, повторяя имя Кортни, но позже Грины поняли: даже если бы она уснула там, где пряталась, крики бы давно ее разбудили. Поникшие, все вернулись в гостиную. Мелани рыдала, сидя на полу около бабули Энн, и та гладила ее по волосам, зло поглядывая на сына. Нейтан ходил по комнате кругами, размышляя, что еще можно предпринять.

– Кто мог ее забрать? – всхлипывала Мелани.

– Часы.

Все обернулись, чтобы взглянуть на Джека: он произнес это так буднично, словно последние минуты не боролся со здравомыслием, твердящим, что приписывать такие силы записке из старых часов по меньшей мере неразумно. Но других объяснений он найти не мог.

– Очки Эллиота, моя вилка, бокал Мел, часы на стене, бог знает что еще... куда все исчезло?

– Не смешно, – пригрозил Эллиот. – Прекращай, Джек. Кортни пропала, а ты...

– Это похоже на угрозу. – Джек потряс запиской. – Возможно, дело именно в часах.

– Но как это работает?

– Откуда мне знать...

– И что, ты готов раскрыть свой самый страшный секрет? – Лили сложила руки на груди.

– А ты?

Лили потупила взгляд и сильнее сжала телефон, который не выпускала из рук.

Разумеется, никто не был готов. Слишком страшно. Порой даже маленькая ложь может разрушить жизнь – как упрямое семя, пробившее асфальт, чтобы наконец увидеть солнце.

– Плевать. – Мелани утерла слезы и поднялась на ноги, неловко поправляя свитер. – Если это вернет мне Кортни, скажу что угодно.

– Дорогая, не на...

– Я проиграла сорок тысяч. Хотела возместить то, что компания потеряла, когда я ушла в декрет, приумножить свои сбережения. Но в итоге исчерпала запасы своих кредиток и пару раз заняла у друзей. Дорогой... – Она повернулась к мужу и опустилась на колени. – Я все верну. Выйду на работу, и...

Нейтан стоял, плечом прижавшись к арке, соединяющей столовую и коридор. Он не выглядел удивленным или возмущенным – скорее напуганным и усталым. Похоже, на фоне пропажи ребенка новость не казалась значительной, но и заверить жену в том, что он не обижен, он тоже был не готов. Не увидев внятной реакции, Мелани не выдержала и снова разразилась рыданиями.

Принять гнев проще безразличия – уж Джек об этом знал не понаслышке.

Он смотрел на подаренные ему часы. Стрелки не двигались.

– Почему не идут...

Эллиот взял записку, лежавшую на столе перед Джеком, и пробежался по ней взглядом.

– «...Пусть ОНИ раскроют...» Похоже, одного признания мало.

– Как глупо, – нервно хохотнула Лили. – Я не собираюсь этим заниматься и вам не советую.

– Мам!

– Милая... – Эллиот подошел к жене и взял ее ладони в свои. – Давай сделаем это, черт с ним. Каким бы ни был секрет, мы все переживем.

– Ты себя слышишь?

– Разве это не малая плата за то, чтобы найти Кортни?

– Это не поможет, Эл.

– Есть идеи получше?

– Вы проверяли входную дверь? – Лили направилась в коридор, к вешалке, и принялась натягивать дорогую шубу, которую надевала только в особых случаях. Не дождавшись ответа от дочери и зятя, Лили дернула ручку, и... дверь открылась. – Идиоты. Сейчас я ее приведу.

Никто не успел и слова сказать – дверь за ней уже захлопнулась. Нейтан впрыгнул в теплую обувь и снял с крючка пуховик, чтобы последовать за Лили, а затем открыл дверь.

– Стой! – Он чуть выглянул наружу и посмотрел по сторонам. – Да где же она?

Эллиот сорвался с места и выбежал на улицу в домашних тапочках.

– Лили! ЛИЛИ!

Все внутри Джека похолодело. От ужаса ему не хватало сил даже на пару слов, хотя действовать нужно было как можно скорее, иначе всех их постигнет та же участь, что и Лили с малышкой Кортни. Джек просто не мог поверить, что принес в дом вещь, которая творила ЭТО с его семьей. Даже несмотря на то, о чем он думал утром.

– ГОВОРИ! – Эллиот схватил Джека за ворот рубашки и затряс, приводя в чувство. Возможно, он делал так уже некоторое время – Джек просто не заметил. – Озвучивай свой сраный секрет!

Но Джек молчал. Смотрел, как из глаз Мелани брызжут слезы, как Эллиот краснеет от злости, как Нейтан прислонился к стене и сел на пол, монотонно перебирая края футболки. Смотрел, как исчезают вещи: салфетка из-под его тарелки, книги в шкафу со стеклянными дверцами, гирлянды, висящие на окнах. В порыве чувств все они не сразу заметили, как пропала бабуля Энн – ее стул опустел, если верить ощущениям Джека, где-то спустя двадцать минут после остановки часов.

Джек думал о том, что будет, если они действительно признаются в том, что отравляет их души. Куда девались все эти вещи? Куда уходили люди? Есть ли оттуда выход? Даже если предположить, что нечто сверхъестественное убивало людей за их грехи, в чем провинилась малышка Кортни? Едва ли она успела напортачить так, чтобы зарезервировать себе место в аду. Или она попала в рай? Джек надеялся на это.

Если люди вообще куда-то попадали.

О, вот исчез и Нейтан. Джек и не заметил бы, если бы Мелани не забилась в угол, пытаясь справиться с чем-то, похожим на паническую атаку. Успокаивать ее кинулся отец, а не муж. Но скоро и он остался один.

– Какой же ты ублюдок, – повторял Эллиот, смотря на Джека красными от слез глазами. – Чтоб тебя... Чтоб тебя!..

Джек не мог признаться.

Как сказать семье, что ты ее ненавидишь?

Матери, которая любила его лишь изредка – когда он доказывал ей, что может прыгнуть выше головы. Сестре, которая была лучше его во всем, даже если ничего для этого не делала. Ее мужу, который продемонстрировал бабуле Энн, каким должен быть сын – семейным, состоятельным и уважаемым в обществе. Их дочери, которая до омерзения похожа на мать – смотря на нее, Джек будто возвращался в прошлое. Ее идеальному мужу и идеальному ребенку.

Как Джек мог сказать этим людям, о чем он думал, зайдя утром в антикварную лавку?

Он устал. И больше всего на свете желал, чтобы дом бабули Энн исчез навсегда, а вместе с ней – и те, кто придет на праздник. Тогда ему не придется стыдиться, что в этом году он не сделал ничего выдающегося, и слушать истории об успешной жизни, до которой ему никогда не дотянуться. Раз за разом. Год за годом.

Джек оглядел безлюдную комнату и опустевший стол. Рука сама потянулась к нетронутому бокалу с шампанским. Вспомнив тост, который он совсем недавно произносил, Джек усмехнулся – какое лицемерие! Но снимать приросшую к лицу маску было слишком больно.

Он сделал глоток.

Часы пробили двенадцать.

С Новым годом, худший представитель семьи Грин. С днем, когда ты впервые получил желаемое.

Месть темного дану

Оксана Токарева

Острое лезвие топора с чавканьем вонзается в плоть, отсекая ребра от позвоночника, и все тело пронзает невыносимая боль, от которой хочется либо сбежать, либо дотянуться до палача, выдирая орудие пытки из рук и ломая хребет уже ему. Но стальные оковы, запечатанные заклятыми рунами Ледяных островов, крепко держат истерзанные месяцами пыток руки и ноги, а темные маги следят за тем, чтобы приговоренный не сбежал хотя бы в спасительную бездну небытия или обморока.

Конечно, дану^[55], как и другие потомки бессмертных, гораздо крепче людей, но и для них существуют пределы, за которыми ломается воля, а рассудок отказывается воспринимать доводы, диктуемые долгом и честью, и палачи это отлично знают.

– Ты скажешь, где спрятал корону Тернового короля, проклятый сид^[56]?

Ответа они не дождутся. Как не услышат стона или отчаянного крика. Разве боль, которую они сейчас причиняют истерзанному телу, может сравниться с нестерпимой мукой души мужчины, который потерял семью, воина, который не сумел защитить короля?

* * *

– Папа, ты вырежешь мне горностая?

Кеннет еще очень мал, однако он не только знает, какой зверь даровал истинный облик их роду, но и много раз видел отца, возвращающегося из разведки в образе юркого хищника с гибким телом и острыми зубами.

Самое то, чтобы, оставаясь незаметным, выведать планы врага и скрыться, спеша с донесением к королю.

И хотя после изнурительного дозора хочется растянуться на ложе и забыться сном, просьба сына важнее. Поэтому приходится брать в руки деревянную заготовку, точить нож и доканчивать игрушку, которую не успел вырезать в прошлый раз. Конечно, лучше было бы отлить горностая из олова, но этого металла слишком мало, и он нужен оружейникам.

Тяжелые времена настали на земле дану, наверное, самые темные с тех пор, когда они, придя на Зеленые острова, потеснили Фир Болг, победив их в битве при Маг Туиред^[57]. Впрочем, уже в те дни, когда мудрый и справедливый Нуаду^[58], потеряв в сражении руку, стал увечен, над племенами богини Дану нависла недобрая тень. Не следовало выбирать королем скаредного и склочного Бреса^[59], навлекшего на страну проклятье филида^[60] Корпре. А ведь тень фоморов^[61], данников Ледяных островов, маячила на горизонте уже тогда.

Но старейшины решили, что сын короля фоморов сумеет с народом своего отца договориться. Хороший получился договор, когда черные ладьи фоморов и их покровителей с Ледяных островов, преодолев завесу тумана, достигли зеленых берегов!

– Можешь отдохнуть, он заснул. – Нежная рука любимой жены Дейрдре трогает натруженное плечо.

Сынишка, не дождавшись окончания работы, и в самом деле спит, привалившись к колыбельке младшего брата, а его отец, слишком глубоко нырнув в свои нелегкие думы, даже этого не заметил.

– Да мне совсем немного осталось. – Ловкая рука, уже выточившая тельце зверька, завершает работу над деталями, чтобы мех выглядел как настоящий и глаза смотрели внимательными бусинами.

– Он похож на тебя! – улыбается с поцелуем Дейрдре.

– Сын или горностай?

– Оба.

Ее прикосновения несут такое умиротворение и ласку, что не хочется разжимать объятья. Может быть, с отдыхом можно и подождать, пока еще есть время. И откуда только берутся силы? Может быть, у них родится еще один сын? Впрочем, сейчас точно не время. Враги подступают все ближе, обложив тех, кто им сдался, кровавой данью. И остается только прятаться глубже в чащобу, бросая поля и сиды^[62]. Но пока с туатами Кернунн^[63], истинный вождь в Терновой короне, фоморам не взять верха, что бы ни говорили сыновья трусов, принявшие королем Бреса и согласившиеся выплачивать кровавую дань.

Это ведь так удобно! Всегда есть хилые дети, пропащие смутьяны и бедные родственники, которых не жалко отдать на жертвенник. Племя Кернунна никогда не покорится этому порядку. Никогда, пока на Зеленых островах живут дану, пока зеленеют дубравы, а в воздухе растворена магия, которой от природы наделен каждый сид.

– Папа, сыграй мне на волынке! – просит Кеннет.

– Сейчас не время, мой маленький эльф. Волынка – не забава, а грозное оружие в умелых руках. Твоего отца потому и зовут Am Piobair^[64] – Волынщик, сын Горностая, поскольку он с помощью незатейливого на первый взгляд инструмента творит чародейство, лишь немногим уступая королю. От звуков наигрыша лесные тропы становятся вдруг непроходимыми, зарастая чащей, столетние дубы покидают места, где они росли, запутывая врагов, знакомые тропы заводят в волчьи ямы, утыканные кольями. Фоморы и их покровители с Ледяных островов привели на землю дану жутких драконов Нави и прочих чудовищ. Так пусть сначала отыщут врага в дебрях из корней и ветвей.

* * *

Удар за ударом топор палача медленно рассекает ребра, стремясь добраться до легких. Тело бьется в жутких конвульсиях, обожженные, разбитые губы с трудом заглатывают смрадный, душный воздух подземелья, тем более что легкие, оболочку которых сейчас так безжалостно крушат, по-настоящему расправиться все равно не могут.

– Где ты спрятал корону и как ее добыть?

Мозг настолько затуманен болью, что понимание происходящего уже стирается. Где он? Зачем, почему тут оказался? Но предавать короля он не имеет права. Дану могут нарушить гейсы^[65], но нельзя предать клятву волынщика. А умирать не страшно, особенно когда потерял все. Дейрдре и сыновья погибли в мучениях: сгорели заживо в охваченном огнем убежище, куда он не успел, поскольку мчался через пылающий лес, чтобы предупредить короля. Он знал, что с гибелью Кернунна от народа дану отвернется благодать, ведь их вождь повелевал живой природой. И теперь Кернунн мертв, а его волынщик, никчемный и ничтожный вассал, все еще зачем-то дышит. Хотя сейчас легкие, разложенные на ребрах, трепещут в последних сокращениях, точно птичьи крылья. Неужели это все-таки конец?

Единственное, о чем стоит пожалеть, – что он так и не узнал имени предателя. А в том, что в защищенное чарами дану убежище пришельцев с Ледяных островов провел кто-то из своих, никто из выживших и плененных дану не сомневался. И этот выродок все еще топчет землю Зеленых островов, возможно, получая блага от новых хозяев.

– Ты думаешь, тебе позволят умереть, проклятый сид? – В лицо заглядывает главный мучитель, древний демон Наносящий Удар.

От него веет таким потусторонним холодом, что озноб, пробирающий истерзанное болью тело, кажется уже просто пустяком. Но что бы он ни говорил, корону Тернового короля он не получит. Выползни из Нави без труда отыскали пещеру, но распутать заклинание Волынщика под силу лишь ему самому. Именно поэтому Наносящий Удар и его приспешники, подвергая пленника нечеловеческим пыткам, каждый раз заживляют раны.

Вот и сейчас, доведя казнь почти до конца, до самого предела мучений, они ее прерывают, а потом укладывают легкие на место, вправляют ребра и заживляют раны. Магия крови способна и не на такое. Пленнику остается только корчиться от бессилия и боли во мраке и холоде узилища, ибо нет никакой надежды на избавление даже в смерти.

Но кто это крадется во тьме? Крыса? Их тут водится неисчислимое множество. Дану, наделенному магией природы, они, конечно, не очень докучают, иногда удается даже поймать парочку, когда желудок совсем уж сводит от голода. В россказни о том, что эльфы питаются нектаром, не верят даже дети.

Но нет, это один из пленников, который принес еду. Если, конечно, можно так назвать разведенную стоялой водой жидкую баланду из жесткого прогорклого овса, который лошадям уже давать нельзя. На этот раз пойло почему-то приносит не бессловесный смертный с Янтарного побережья, а дану, один из боевых товарищей, доживающий в плену последние дни перед тем, как отправиться на жертвенник. Для управления драконами Нави и Немертвыми требуется много крови, поэтому Хозяин Ледяных островов и обкладывает подвластные земли страшной данью. Теперь ее платят и дану.

– Волынщик! Ты еще жив?

– Как видишь. – Сил едва хватает, чтобы повернуться набок, принимая плошку с едой, куда на этот раз добавили несколько кусочков жилистого мяса. То ли крысиного, то ли человеческого.

Тех несчастных, которые заканчивают жизнь на жертвеннике, если не поднимают в качестве умертвий, обычно не хоронят, а отдают в пищу тем, кому надо как-то продержаться до следующего жертвоприношения.

– Слышал новости? – осторожно говорит пришелец, лица которого разглядеть не удается, но голос знакомый. Кажется, его зовут Уиснех.

– Хозяин Нави покорил еще несколько стран?

– Королева жива! – В голосе Уиснеха звучит такая радость, что это просто сбивает с толку.

Давно в этой обители мук никто не приносил хороших новостей.

– Какая королева?

– Морриган! Дочь Кернунна. Она убедила сородичей вновь провозгласить королем Нуаду.

– Так у него же всего одна рука.

– Диан Кехт^[66] сделал ему руку из серебра. Говорят, дану готовятся к большой битве, а мы тут проливаем кровь, удваивая мощь наших врагов.

– Но разве мы что-то можем сделать? Сбежать с Ледяных островов не удавалось еще никому.

– Сбежать нет, а вот нарушить клятву очень даже!

– Какую клятву? О чем ты? – После пытки мысли все еще путаются, в голове туман, да и воздуха отчаянно не хватает.

Черная магия, конечно, залечила раны, но легкие расправляются через раз и дышать получается только со свистом, то и дело давясь мучительным кашлем.

– Я же знаю, о чем тебя просит Наносящий Удар и другие личи^[67], – продолжает Уиснех.

– Скорее требуют! Но короны Кернунна им не видать. Не для того я ее вынес из горящего леса и спрятал на другом берегу моря в горах.

– Конечно не видать, – соглашается Уиснех. – Но кто сказал, что ты не можешь присягнуть на верность фоморам, отправиться с их войском домой и там перейти на сторону короля Нуаду.

– Вместе с другими дану? – Кажется, замысел товарища впервые становится ясен.

Это очень опасно и почти неосуществимо, но кто сказал, что нельзя хотя бы попытаться.

– Меня совсем не обязательно отправят на Зеленые острова.

– А ты ставь условия. Ты им нужен. Ты же сплел заклинание, которое не под силу разрушить всем личам и даже самому Хозяину Нави. К тому же чтобы добыть корону и дать надежду нашему народу, ты должен остаться в живых. – Уиснех уходит, прихрамывая, а звук его тихого голоса остается, словно продолжает висеть в воздухе.

Мысль о том, чтобы покинуть смрадное узилище и увидеть Зеленые острова, наполняет отчаявшееся сердце новой надеждой. Но ведь для этого придется согласиться принять черную магию Нави; она питается только кровью и, если ее не поддерживать, способна обратиться против хозяина.

Но разве на войне проливается мало крови? Неужели нельзя оружие Нави напитать кровью фоморов и других врагов дану?

Уиснех прав. Не для того Волынщик вел по волнам быстроходный челн, пересекая море, забирался в горы, запутывая след, чтобы сгинуть здесь без вести. Кроме него, расплести заклинание никому не под силу, оно ведь замешано на его крови. А еще вдруг ему все-таки удастся узнать имя предателя и отомстить? Ради этого и магию Нави принять не жалко.

– Ты готов присягнуть на верность Хозяину Ледяных островов, проклятый сид? – В голосе Наносящего Удар звучит сомнение.

– Вы не оставляете мне выбора.

Только бы они поверили, только бы не заподозрили подвоха.

– Не вздумай хитрить, – предупреждает демон. – Знай, если ты нарушишь присягу, оружие Нави обернется против тебя.

Напугали. После всего, что он пережил, ему ли бояться смерти. И все же когда по жилам разливается лед, растопить который может только кровь людей или потомков бессмертных, перед взором открывается такая жуткая бездна, в какую Волынщик не смотрел, даже когда выпрямляли ребра. Но он думает о жене и сыновьях, за чью гибель так и не отомстил, и ледяная глефа сама оказывается в руках.

– Не так быстро! – смеется Наносящий Удар. – Сначала ты должен пройти проверку и напитать свою магию кровью. А пока прими новое имя. Тебя теперь зовут Дуггал, Темный Странник.

И его выводят из узилища и направляют к жертвеннику, на котором лежит прикованный Уиснех.

– Волынщик! Предатель! – презрительно выплевывает пленник, а потом тихо добавляет: – Делай что до́лжно, и пусть моя кровь падет на наших палачей. Я узнал, дорогу к убежищу указал Финиганн О`Лири.

Топор впивается в плоть, и кровь дану поит ледяную глефу еще большей ненавистью к фоморам, а на губах горькой отравой запекается имя предателя. Финиганн О`Лири, хотя и принадлежал к роду Бреса, пользовался доверием Кернунна, выполняя опасные поручения. Но, как оказалось, все это время он вынашивал замысел о том, как предать Кернунна и тех, кто продолжал борьбу.

Обо всем этом Волынщик, точнее, теперь Дуггал, узнает позже. Пока ему дают отряд и отправляют на Зеленые острова собирать кровавую дань.

Когда из завесы тумана поднимаются знакомые берега, куда он ведет врагов, внутри вспыхивает такая боль и такая ярость, что он едва не поднимает оружие против тех, кого дали ему под начало, включая предателей из народа дану. Но тень Уиснеха, следовавшая за ним, напоминает, что еще не время, а имя предателя горит на устах. Трус мстит сразу, а раб никогда. Поэтому, высадившись на мглистый берег, Дуггал ведет отряд в зеленую чащу.

Сколько ж лет прошло? Не меньше двадцати. Молодые дубки, которые он помнил еще желудями, успели окрепнуть и исправно преграждают дорогу. Да и дочь Кернунна, по словам тех, кто донес про нее весть, превратилась в статную прекрасную девушку. Неужели он столько времени томился в плену? Век дану, конечно, долог, но каждый день, проведенный на Ледяных островах, кажется, длился длиннее века.

Но вспомнят ли сородичи его секретный сигнал? Волынку ему вернули вместе с оружием, когда отправляли в этот поход. Личи Ледяных островов не посмели осквернить наследие предков никакими погаными рунами. Однако послушается ли инструмент того, кто принял в себя скверну? Присутствие дану он чувствует уже давно. Они наблюдают, но нападать не решаются. И это вовсе не те сломленные и предатели, кто ждет в оговоренном месте, чтобы отдать сородичей на черный алтарь. Кажется, пора. Сейчас или никогда. Лог за темной дубравой – идеальное место для засады. Именно туда он и приведет вверенный ему отряд.

От напряжения сводит пальцы, и воздуха не хватает. Все-таки после «кровавого орла» прошло еще слишком мало времени, оболочка легких не успела восстановиться. Но дело совсем не в этом. Сейчас на кону стоит слишком многое, в том числе будущее народа дану. Юная Морриган и Нуаду не знают, что бывший пленник Ледяных островов сохранил корону Кернунна. И все же волынка не подводит. Секретный сигнал звучит птичьей трелью в весеннем лесу и нежным плеском форели в горном ручье. При этом он смертоносен, как полет стрелы.

Пришедшие за кровавой данью сами ее заплатили. Ледяная глефа в достатке напиталась кровью. Сородичи видят, как Волынщик из рода Горностая разит проклятых врагов. Конечно, против порождений Нави ее оружие бессильно, но в отряде хватало и живых. Однако потом тело сковывает жуткий холод, и он, недвижимый, падает к ногам королевы. Наносящий Удар не просто так предупреждал.

– Что с тобой, Волынщик? – Морриган унаследовала карие оленьи глаза отца и красоту матери с другого берега моря.

– Я умираю, королева. Но я должен тебе кое-что сказать. Корона твоего отца лежит в пещере, надежно запечатанной заклинанием, распутать которое под силу только мне.

И она зовет Диана Кехта, который находит способ ослабить чары ледяной глефы, хотя страшное оружие навсегда остается с Волынщиком из рода Горностая. Как и имя Дуггал, Темный Странник. Но теперь он служит дочери Кернунна Морриган. Она ему верит, и он возвращается к борьбе, хотя ледяная глефа дает о себе знать после каждой битвы. Потом наступает Бельтайн^[68] и великая битва при Маг Туиред, когда племена богини Дану навсегда изгоняют со своей земли фоморов. Дуггал участвует в ней, сражается как герой, убивает многих врагов и предателей и едва не гибнет, заслонив собой юного сына королевы.

– Я в долгу перед тобой! – благодарит его Морриган.

– Какой долг, я никогда не расплачусь за то, что ты мне поверила.

Жалеет он лишь об одном: он так и не смог поквитаться с Финиганном О`Лири. Пока дану копили силы, не позволяла королева. А после битвы при Маг Туиред предатель и его родные словно сквозь землю провалились. То ли бежали за море, то ли нашли убежище на Ледяных островах. Поэтому тень Уиснеха неотступно следует за бесприютным Волынщиком, а Дейрдре и сыновья каждую ночь тянут из огня обгоревшие руки.

Наступает Йоль, время, когда сходятся девять миров, вожди смертных спрашивают у туатов о будущем, друиды и филиды плетут чары и отливают обереги, приносящие процветание, а люди и дану собираются за трапезой в семейном кругу. В такие дни Дуггалу становится особенно зябко. Он знает, что в его доме никогда не затеплят очаг. Почему судьба так жестоко над ним насмеялась? Ему не только не позволили соединиться с близкими в смерти, но и не дали возможности отомстить.

– Твой час еще придет! – повторяет королева, и он исправно служит ей и ее сыну, хотя холод ледяной глефы и горечь имени предателя не позволяют даже ненадолго обрести мир и покой.

На дубу каркает ворона. Погруженный в свои думы Дуггал только продолжает играть на волынке, хотя его и касается мысль о том, что озябшая птица в эти дни еще более бесприютна, нежели он. Он кидает вороне краюху хлеба, которую нес за пазухой то ли чтобы съесть на ужин, то ли чтобы почтить предков.

Ворона снова каркает, не принимая угощения, и взлетает над дорогой, кружа над головой, словно призывая следовать за нею. Что за шутки? Кто послал эту странную птицу, в которой ощущается магия рода короля? По слухам, обликом вороны не брезгует королева Морриган.

Ворона уже куда-то деловито летит, достаточно низко и неторопливо, чтобы путник мог следовать за ней. Сначала дорога петляет между холмами, потом углубляется в лес, где сбросившие листву деревья и залегшие в берлоги и норы звери спят, ожидая весны. И только Дуггал, следуя за провожатой, бежит по хрустящему под ногами снегу.

Ворона приводит его к тщательно укрытому чарами сиду. Здесь за праздничным столом собралась целая семья. Заглянув в окно, Дуггал узнает Финиганна О`Лири, который вместе с близкими справляет Йоль. Предатель отлично скрывался много лет, умело отводя глаза, но королева его разыскала, отдавая Волынщику свой долг.

Ворона еще раз каркает, точно благословляя. Дуггал достает волынку и заводит один из тех колдовских наигрышей, которые даже в зимнюю стужу способны пробудить к жизни силу древесных корней и ветвей. Предатели празднуют Йоль, ни о чем не подозревая, жгут в очаге полено, пьют пиво, поставленное в сорока горшках. А Дуггал, словно дивный нектар, смакует хмельной и горький напиток мести. Повинуясь наигрышу волынки, древесные корни сначала опутывают дом, перекрыв все входы и выходы. Потом проникают внутрь.

Напрасно предатель и его сыновья с дочерями рубят подступающие все ближе корни, жгут их огнем, пытаются извести заклинаниями. Дуггал только улыбается, наблюдая с холма, как корни опутывают главу семейства, как пронзают его сыновей, как выдирают волосы и выкалывают глаза дочерям. Финиганн О`Лири ценой предательства сумел сберечь свою семью, а теперь наблюдал, как они умирают в муках. Когда замер последний крик, Дуггал одним движением ледяной глефы снес предателю голову.

В эту йольскую ночь он спал спокойно. Тень Уиснеха отступила. Дейрдре и сыновья достигли предела Яблочных островов. Дуггал знал, что никогда с ними не встретится. Он, принявший магию Нави, обречен на скитания в обители Темного. Но когда придет время, он сыграет еще один колдовской наигрыш, который напитает корни и побеги его кровью, открывая пещеру, где спрятана Терновая корона Кернунна.

Снежная буря в Гальштате

Яна Вуд

– Привет, Айви.

Я не поверила своим ушам. Этот глубокий низкий голос... Черт побери, нет, не может быть!

Стиснув зубы, я медленно вскинула голову и тотчас утонула в ледяном серебре больших выразительных глаз. Райдер Коллинз, профессиональный хоккеист НХЛ, мой лучший друг детства, а также моя первая любовь. Когда-то я доверила ему свое сердце, а он разбил его, даже не моргнув.

С нашей последней встречи прошло пять долгих лет. Пять лет отчаянных попыток забыть о его существовании, собрать сердце заново, сшить его прочными нитками, вспомнить, что моя жизнь не крутится только вокруг широкоплечего парня под два метра ростом, с густыми вьющимися волосами цвета воронова крыла.

Пять лет я избегала встречи с ним. Когда он приезжал в гости к моим родителям, я находила повод остаться в Нью-Йорке. Когда игровой сезон был в разгаре и Райдер не мог даже свободно вздохнуть, я навещала мать и отца в нашей с ним родной деревне – Гальштате.

Наши родители были друзьями детства, что немудрено. Гальштат – маленькая австрийская деревенька на берегу озера Хальштеттер, где от силы наберется семьсот-восемьсот жителей. Здесь все, так или иначе, знают друг друга.

Когда Райдеру исполнилось тринадцать, его родители погибли в автокатастрофе. Других родственников у него не нашлось, поэтому мои мама и папа приняли Райдера в нашу семью. Они отнеслись к нему как к родному и ласково звали его сынок. Райдер полюбил их, но всегда называл по именам, Джемма и Лиам. Они не обижались, понимая, что никто не сможет занять в его сердце место матери и отца.

Обычно веселый и шустрый, Райдер в одночасье превратился в молчаливого мальчика с грустными штормовыми глазами. Все свободное время мы проводили вместе: Райдер, я и мой старший брат Ноа. Когда Ноа уходил на тренировки по футболу, оставались только я и Райдер.

Теперь мы разговаривали больше, чем прежде. Иногда забирались на крышу и подолгу сидели там, держась за руки и любуясь живописным видом на озеро и древнюю лютеранскую церковь. Очень скоро я осознала, что Райдер тронул мое сердце так, как никто другой. Он стал моей первой любовью.

Я надеялась, что чувство взаимно, по крайней мере наши страстные поцелуи вселили в меня эту надежду. Однажды мы едва не зашли слишком далеко. И если бы не Ноа, который рано вернулся с тренировки, мы почти наверняка проснулись бы утром в одной кровати. Однако на следующий день Райдер повел себя так, словно ничего не произошло. И прекратились не только наши поцелуи, но и посиделки на крыше, и даже объятия.

Последний учебный год в школе подходил к концу. Как-то раз за ужином родители с радостью объявили, что исключительные успехи Райдера в хоккее не остались незамеченными и он поступил в американский колледж в Бостоне. Я же поступила в литературный колледж в Нью-Йорке, а значит, наши пути разошлись. В тот день я впервые осознала, что теряю Райдера, но не намерена была сдаваться.

За день до отъезда я набралась отчаянной храбрости и призналась Райдеру в своих чувствах. Я надеялась, что мы сможем видеться, переписываться, общаться по фейстайму, в конце концов, но его холодный ответ поверг меня в шок. «Мы друзья, Айви, – сказал он тогда. – Ты мне как сестра. Удачи тебе в Нью-Йорке».

Я до сих пор помню, как от стыда горело мое лицо – так, точно его облили бензином и подожгли, как наутро от слез опухли и раскраснелись глаза. Я не вышла проводить Райдера в аэропорт, сказалась больной. Родители рассердились, но мне было наплевать. Я видела, как он скользнул взглядом по моему окну, прежде чем сесть в такси. Так я потеряла лучшего друга и безответную любовь, Райдера Коллинза.

Я надеялась, что больше никогда его не увижу – как наивно и недальновидно с моей стороны! Когда вы связаны близкими людьми, избежать встречи невозможно, как ни старайся. Думаю, судьба особенно любила поиздеваться надо мной, потому что как иначе объяснить мою встречу с Райдером в поезде на пути в Гальштат? Он мог поехать другим поездом, в другое время, в другой день, но нет. Он здесь. И мое несчастное сердце уже сочится болью и кровью.

– Айви? – Выражение таинственных глаз Райдера было невозможно прочитать.

Черт побери, наверное, я слишком долго молчала.

Прочистив горло, я сухо кивнула.

– Райдер.

Он опустился на сиденье напротив меня, цепкий взгляд ни на секунду не отрывался от моего лица.

– Я рад видеть тебя, Айви. – Его голос отчего-то сделался хриплым. Смолкнув, Райдер сглотнул и рассеянно поправил свои непослушные волосы. – Пять лет прошло.

«Да ладно? А я и не заметила. Придурок».

– Мама сказала, что ты пропустишь это Рождество, – холодно заметила я.

Понимаю, говорить в лицо, что я не рада тому факту, что он решил приехать, невежливо, но мне было все равно. Райдер не заслужил ни моей вежливости, ни другого мало-мальски доброго отношения. Говоря начистоту, руки чесались стукнуть его в живот. Но разум нашептывал, что делать так бессмысленно, только если я не желала сломать руку об эту груду стальных рельефных мышц.

После моего ответа у Райдера задергались желваки. Он опустил голову, избегая моего жесткого взгляда.

– Я узнал, что ты приедешь на это Рождество. – Голос его был тихим, почти безжизненным. – И изменил планы. Мы не виделись пять лет, Айви. – Он судорожно сглотнул. – Я захотел встретиться с тобой.

«Черт бы его побрал!»

Мои брови взлетели, наверное, до линии волос. То есть этот придурок приехал специально, чтобы увидеть меня, и испортил мне Рождество. Я не смогла сдержать рвущееся из горла рычание.

– Бессмысленная трата времени, ты не находишь? – холодно отозвалась я. – Пять лет, десять, вся жизнь – какая разница, сколько мы не виделись, Райдер. Мы больше не друзья. Иногда я сомневаюсь, что мы когда-то ими были.

Глаза Райдера расширились.

– Ты всегда будешь моим другом, Айви.

Я едва удержалась от горького смешка. Я не хотела быть ему всего лишь другом. Когда-то я надеялась стать для него чем-то бо́льшим, но эта надежда давно умерла. Как и моя прежняя жизнь. Как и прежняя я.

– Мы не друзья, Райдер, – безо всякого выражения ответила я. – Уже нет. Я не могу запретить тебе отмечать Рождество с моей семьей, да и не хочу. Ноа, мама и папа будут рады видеть тебя, но от меня держись, пожалуйста, подальше. – С этими словами я вставила в уши эйрподс и отвернулась к окну.

Оставшийся путь до Гальштата прошел в молчании. Но все это время я ощущала на себе его обжигающий пристальный взгляд.

* * *

Родной дом встретил меня темными окнами. Ни родителей, ни Ноа там не оказалось. Я открыла последнее сообщение на телефоне и нахмурилась, из груди вырвался досадливый вздох: родители вместе с Ноа отправились в Зальцбург за покупками к Рождеству. Они должны были вернуться к нашему приезду, но не успели. Вдобавок надвигалась снежная буря, и они решили переночевать в отеле. Это значило, что мы застряли в доме вдвоем с Райдером. Прекрасно. Просто мечта всей моей гребаной жизни.

С трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться вслух, я затащила чемодан в свою комнату, холодно отказавшись от предложения Райдера мне помочь, и спустилась на кухню за чаем. Едва переступив порог, я застыла, хмуро таращась на темноволосого придурка, который за время моего отсутствия успел накрыть на стол.

– Ужин? – спросил он, улыбнувшись уголком рта.

Мое раздражение, наверное, достигло уже десятибалльной отметки по шкале Рихтера.

– Я не голодна, пообедала в самолете.

Улыбка на губах Райдера стала шире.

– Да брось, Айви. Уже вечер, Джемма приготовила бефстроганов, твой любимый. Она расстроится, если мы его не съедим.

Я тяжело вздохнула. Хоть мне и не хотелось в этом признаваться, Райдер был прав. Мама любила готовить для нас, но обижалась, если мы пренебрегали ее едой. Проворчав что-то невразумительное, я неохотно опустилась на стул. Райдер снова оказался напротив и, совсем как в поезде, не отрывал от меня глаз.

– Ты совсем не изменилась, Айви, – внезапно произнес он. – Все так же чертовски прекрасна.

«О, да ладно! Что за дерьмо?»

Я нахмурилась в ответ. Я видела фото девушек, что стаей вились вокруг него на вечеринках или грели его колени. Модельная внешность, ноги от шеи, большая грудь, сплошь платиновые блондинки с веером густых накладных ресниц. Я же маленького роста, с весьма скромной грудью и длинными каштановыми волосами. Ресницы у меня тоже самые обычные, зато свои. Единственным, что притягивало ко мне взгляд, были глаза. Отец всегда называл их медовыми. Но, так или иначе, я совсем не типаж Райдера.

– Когда выходит твоя новая книга? – Во взгляде Райдера читалось искреннее любопытство.

Мои брови сдвинулись еще сильнее, к этому времени, наверное, превратившись в сплошную черную линию. Откуда Райдер знал, что у меня выходит книга? Он что, следил за моей жизнью?

– Весной, – ответила я, не желая вдаваться в подробности.

Райдер понятливо кивнул.

– Мне очень понравилась последняя, – добавил он. – Триллеры – определенно твой конек.

Мне нужен скотч – заклеить глаза, чтобы они не выпали от изумления на этот чертов стол! Он читал мои книги? Да ладно?!

– Не знала, что ты интересуешься литературой, – с деланым равнодушием заметила я.

Райдер пожал плечами.

– У меня мало времени на чтение. В основном я читаю то, что пишешь ты.

Подняв челюсть с пола, я прочистила горло, но изумление быстро сменилось сдавленной яростью.

– Что ж, приятно знать, что ты вычеркнул из своей жизни только меня, но решил оставить мои книги.

Райдер вздрогнул, поменявшись в лице, как будто я влепила ему пощечину.

– Айви...

Я отодвинула тарелку и резко поднялась из-за стола.

– Я устала после перелета, Райдер. Спасибо за ужин и доброй ночи.

Вместо ответа он просто кивнул с нечитаемым выражением на грубом мужественном лице.

* * *

Ночью я спала как убитая, а когда выглянула утром в окно, не поверила тому, что увидела. Все вокруг было покрыто снегом. И не красивым снежным покрывалом, что создает волшебную сказку перед Рождеством, а толстым слоем высотой в полметра или около того. Сбежав вниз по ступеням, я толкнула входную дверь – безуспешно.

– Снега слишком много. Нужна лопата, – произнес Райдер за мой спиной.

Я вздрогнула, поспешно обернувшись. Он нахмурился.

– Прости. Не хотел тебя пугать.

– Все в порядке, – отмахнулась я, хотя сердце все еще колотилось в груди. – Лопата должна быть в гараже.

Он кивнул.

– Хорошо, что в него можно попасть прямо из дома. – Он ухмыльнулся уголком рта. – Иначе нам пришлось бы туго.

Я лишь хмуро поглядела на него в ответ. Когда-то эта улыбка пробуждала бабочек в моем животе. Сейчас же резала меня без ножа, причиняя боль.

– В новостях сказали, что из-за бури перекрыты все дороги, – добавил Райдер. – В Гальштате снега выпало не так много, но за деревней высота снега достигает двух метров.

Я вытаращила глаза.

– Это значит...

– К сожалению, мы застряли здесь, Айви. А Джемма, Лиам и Ноа почти наверняка не смогут добраться сюда к Рождеству.

Я схватилась руками за голову. До Рождества оставалось два дня. Как долго мы будем отрезаны от остального мира? Теплые пальцы вдруг сомкнулись на моем запястье.

– Эй, не волнуйся, Айви. – В голосе Райдера сквозили теплые нотки. – Ничего страшного не случится. Это всего лишь снежная буря.

С моих губ сорвался судорожный вздох. К моему удивлению, слова Райдера, его заботливый тон действительно немного меня успокоили.

– Холодильник пуст, – заметила я. – Нам надо раздобыть еды. Родители должны были привезти продукты к Рождеству.

Райдер кивнул.

– Откопаемся и постараемся добраться до супермаркета. – Он окинул меня пристальным взглядом, от которого по моей коже побежали мурашки. – Оденься потеплей.

* * *

Сказать это оказалось проще, чем сделать. До супермаркета мы добрались порядком вспотевшие и чертовски уставшие. Вдобавок полки магазина оказались почти пусты. Закупившись макаронами, консервами и печеньем, мы двинулись в обратный путь. По дороге я уговорила Райдера заглянуть в магазинчик, где продавали товары для сада, и прихватила небольшую лопату для себя. Работать той, которой ловко орудовал Райдер, мне удавалось с огромным трудом.

Мы почти добрались до Айсльгассе, на которой стоял наш дом, когда воздух огласил истошный вопль, а следом – низкое утробное рычание. Я вздрогнула, невольно прижавшись к Райдеру.

– Что это было? – Мой голос непривычно дрожал.

– Быть может, собака? – неуверенно предположил Райдер.

Пристально озираясь, я покрепче стиснула лопату. Возможно, как автор ужасов и триллеров, весьма популярный в Америке, я могла бы проявить в данной ситуации большую отвагу, но одно дело – представлять всякую жуть, когда знаешь, что главный герой – бывший морпех и он расправится с любым монстром без труда. Другое – когда ты автор, который не прошел даже курсы самообороны, а эта жуть творится в реальности.

Райдер взял меня за руку, и мои тонкие пальцы утонули в его широкой, почти медвежьей ладони.

– Идем, Айви, – тихо проговорил он. – Чем быстрее мы доберемся до дома, тем лучше.

Я понятливо кивнула и засеменила следом за ним, едва поспевая за его размашистым шагом. Но едва мы свернули за угол, злобный рокочущий рев повторился. Ему вторили отчаянные крики, как будто кого-то заживо раздирали на части. Я задрожала всем телом и практически слилась с широкой грудью Райдера. Он обхватил меня крепкими руками, защищая со всех сторон, словно щитом.

– Что это, Райдер? – Мой голос сорвался на шепот.

Но ответить он не успел. Дверь ближайшего дома с грохотом распахнулась, и тоненькая девушка, спотыкаясь, выбежала наружу. Я без труда признала в ней Мию, мы учились в параллельных классах. Обычно милое лицо ее было искажено гримасой безотчетного ужаса. С дрожащих губ сорвался отчаянный крик. Но она не успела сделать и пары шагов, как кто-то, раза в два выше и крупнее нее, бросился на Мию со спины.

Свирепый рев огласил стылый воздух, за которым последовал отвратительный хруст, и алая кровь брызнула на снег. Тело Мии содрогалось в конвульсиях, точно ею управлял безжалостный кукловод, а потом она просто застыла.

Я вскрикнула, наверное, до синяков впившись пальцами в запястье Райдера, но он даже не вздрогнул. Что произошло? Убийство? Мия мертва? Нет, не может такого быть. Она должна подняться. В любую минуту. Сейчас она встанет, и они оба дружно посмеются над нами. Ведь это пранк, всего лишь безобидный пранк. Однако Мия осталась лежать. Я задохнулась от ужаса.

«Мать твою! Что за жуть здесь творится?!»

Возможно, нам стоило бежать. Или позвонить в экстренные службы. Или сделать все это одновременно. Да, наверняка стоило. Но мы с Райдером застыли на месте, оглушенные, оторопевшие, отчаянно пытаясь осознать, что же только что случилось на наших глазах.

Что могло заставить человека вести себя так агрессивно? Алкоголь? Буйное помешательство? А потом обладатель рослой фигуры выпрямился, принюхался и медленно обернулся. И я поняла, что вопросы, атаковавшие мой несчастный, истошно вопящий мозг, были неверными. Единственный вопрос, который стоило задать: а был ли это человек?

Окинув его пристальным взглядом, я судорожно сглотнула. Нет, определенно не был. Возможно, когда-то, но больше нет. Существо – назвать его иначе не поворачивался язык – походило на жуткую помесь человека и дикого зверя. Свирепые красные глаза, острые клыки, вязкая слюна, капающая из приоткрытого рта, острые черные когти на руках и ногах. Залитая кровью рубаха свисала с массивных плеч, доставая почти до земли. Этой твари было место в лесу или в глубокой пещере – и в параллельном мире, а не в уютной альпийской деревеньке, со вкусом украшенной к Рождеству.

И это все, что я успела осознать, когда обезумевшая тварь бросилась прямо на нас. Я ожидала столкновения, удара, укуса, нестерпимой боли, но вместо этого с головой рухнула в снег. Вскинувшись, лихорадочно обернулась, рукавом утирая мокрое лицо. Посреди дороги Райдер схватился с существом, по силе и росту ничуть не уступавшим ему.

Мерзкое отродье брызгало слюной и рычало, отчаянно желая добраться до Райдера, однако его широкие руки тисками сжались на шее твари, и с каждой секундой утробное рычание чудовища делалось все тише и тише, пока не умолкло совсем. А потом Райдер ухватил его за голову и свернул ему шею. Тело мешком повалилось на снег.

Я смотрела на существо, оторопело моргая. Мне хотелось забиться в истерике, закричать, но отчего-то мой крик застрял в горле. И я лишь молча сидела в снегу, вздрагивая от холода и пережитого ужаса.

Райдер бросился ко мне, обхватив ладонями мое лицо, грозовые глаза его источали тревогу.

– Айви, ты в порядке?

Я медленно кивнула.

– Что это было? – Собственный голос казался мне чужим.

Райдер устало вздохнул.

– Не имею понятия. – Он потянул меня за руку. – Нам надо убираться отсюда.

На этот раз я не попыталась спорить или язвить, но мой взгляд не отрывался от жуткого тела, распростертого на земле. Приметив кое-что необычное, я нахмурилась и, поднявшись, шагнула вперед.

– Что ты делаешь, Айви? – обеспокоенно воскликнул Райдер, пытаясь меня удержать.

– У него на руке больничный браслет!

Райдер прищурился.

– И правда.

Мы оторопело переглянулись, читая один и тот же вопрос друг у друга в глазах.

«Что это могло означать?»

* * *

Пробравшись в дом, мы забаррикадировали двери и окна и приготовились ждать ночи. Райдер просмотрел все новостные ленты, но нигде не было ни слова о том, что творилось в Гальштате. Говорили лишь о редчайшей снежной буре, мощь которой застала жителей врасплох.

Охваченная страхом, переживая в памяти ужасные события минувшего дня, я надеялась хоть ненадолго забыться сном. Но вместе с ночью пришел кошмар. Рычание, вопли и рев оглушили деревню, вмиг превратив ее из места, где можно снимать рождественскую мелодраму, в идеальную локацию для экранизации какого-либо из моих романов ужасов.

Райдер велел не включать свет. Мы заперлись в одной из спален на втором этаже. Я не переставала дрожать, и он сгреб меня в охапку, закутав в одеяло, как шаурму. В кои-то веки я не противилась. Его теплые руки скользили по моим плечам, и несмотря на вопли, раздававшиеся за окном, каким-то чудом я смогла немного расслабиться.

– Кто бы это ни был, они не достанут нас здесь, Айви, – тихо прошептал Райдер. – Ты в безопасности.

В плену его рук было так знакомо, уютно и тепло. От далеких воспоминаний противно защипало в носу. Когда-то мы так же сидели на крыше, и Райдер обнимал меня со спины.

– Кто бы мог подумать, – прошептала я, – что мы будем сидеть так спустя все эти годы.

– Я мечтал об этом, Айви, – тихо ответил Райдер. – Я вспоминал о тебе. Каждый день, каждый час. Я... скучал.

Сдвинув брови, я горько усмехнулась.

– Верится с трудом. Ты оставил меня, Райдер, вычеркнул из жизни. С чего тебе вспоминать обо мне?

Из его груди вырвался тяжелый рокочущий вздох.

– Я думал, что поступил верно и так будет лучше для нас.

Я вперила в него изумленный взор.

– Ты это серьезно сейчас? И как тебе такое в голову взбрело?

Райдер неловко поерзал на кровати.

– Помнишь тот вечер, когда мы целовались на твоей кровати?

Я потупилась и молча кивнула.

– Ноа тогда помешал нам, – добавил Райдер. – Он... понял, что между нами что-то произошло, и вытянул все из меня. Мы проговорили почти до утра. Обо мне и тебе, о нас.

Я слушала, навострив уши. Ноа всегда защищал и оберегал меня, не позволял своим друзьям морочить мне голову. Но ведь Райдер был не каким-то придурком, а его лучшим другом, как и моим. Нет, Ноа бы не стал...

– Он сказал, что мне лучше оставить тебя в покое. Что наша дружба слишком ценна, чтобы рисковать ею, а любовь – это риск. Я знал, что буду профессиональным хоккеистом, Айви. По крайней мере сделаю все, чтобы им стать. И Ноа напомнил мне, что колледж для таких, как я, – не только тренировки, но еще вечеринки с выпивкой и хоккейными зайками. Он сказал, что все это, помноженное на расстояние между нами, разобьет твое сердце и я потеряю не только девушку, но и друга.

Я не верила своим ушам.

– И ты... послушал его? – ошалело прошептала я.

– Я был молод, Айви, – горько ответил он. – Да, я послушал его. Вот такой я дурак.

Слезы подступили, но не излились. Я закусила губу до боли, чтобы не разреветься, как жалкая влюбленная истеричка. Горечь и разочарование захлестнули меня с головой.

– Ты все равно меня потерял, – еле слышно прошептала я.

Райдер кивнул.

– Я писал тебе, но ты не отвечала.

Я пожала плечами.

– Ты разбил мне сердце, Райдер. Я просто... просто не могла.

Его хватка на моем теле сделалось отчаянной. Он приник своим высоким лбом к моему.

– Прости меня, Айви. Ты сможешь меня простить? Все эти годы я думал о тебе. Все это время для меня существовала только ты. Я чертовски облажался тогда.

Я всхлипнула, не в силах больше удержать слезы, бегущие по щекам. Райдер утер их шершавыми подушечками пальцев.

– Я понимаю, что опоздал как минимум лет на пять. Но ты нужна мне, Айви. Ты мой друг, лучший друг, ты – моя любовь. Я не могу и не хочу жить без тебя. Ты хочешь быть со мной, Айви? – Он отчаянно прижался губами к моей щеке. – Скажи, что ты хочешь быть со мной. Айви, детка, просто скажи «да». Я не могу снова тебя потерять.

Я хотела ударить его, оттолкнуть, накричать на него за самонадеянность и глупость. За то, что он принял решение за нас двоих. За то, что послушал Ноа, вместо того чтобы слушать собственное сердце. Но я не могла.

Я мечтала об этом парне с тех пор, как впервые обняла его на прощание и он был еще бестолковым мальчишкой. Я мечтала о нем и тогда, когда он лежал в моих объятиях совершенно разбитый, оплакивая смерть тех, кто был ему бесконечно дорог. Я мечтала о нем даже тогда, когда он оттолкнул меня. Но я больше не хочу мечтать. Я хочу жить.

Поэтому я просто кивнула. А в следующий миг теплые губы Райдера жадно прижались к моим губам.

* * *

– Айви, просыпайся, детка.

Я заворочалась на кровати, не желая открывать глаза.

– Нам пора уходить.

Эти слова мигом выбили из меня остатки сна, и я резко распахнула глаза. События последних дней обрушились на меня подобно нежданной лавине в горах. Встреча с Райдером в поезде. Снежная буря. Жуткие твари. Кошмарная ночь. Его неожиданное признание.

– Что ты имеешь в виду? – прошептала я.

– Паром не работает, но я раздобыл лодку, – ответил он. – Спрятал ее в кустах. Мы переплывем озеро Хальштеттер и выберемся отсюда. Мне удалось пробраться туда и обратно незамеченным. Однако эти твари все еще здесь.

– А что... с деревней? Что с жителями? – спросила я, сомневаясь, что действительно желаю знать ответ на вопрос.

– Я... я не знаю, скольким удалось выжить, – тихо ответил он. – Слишком много погибших. Когда будешь идти, старайся не смотреть по сторонам.

– Это не случайно, – отозвалась я, лихорадочно соображая. – Буря отрезала нас от мира, а потом появились твари с бирками на руках. Как если бы...

– Кто-то напустил их на нас, – закончил за меня Райдер, без труда прочитав мои мысли.

– Все это словно... эксперимент. – С моих губ сорвался истерический смешок.

Райдер кивнул.

– Очень похоже на испытания.

– Где мы... подопытные кролики. – Мой голос предательски дрогнул. – Думаю, мы не должны были выжить, Райдер. Никому не известно, что здесь произошло.

Райдер притянул меня к себе.

– Но мы выживем, Айви, и расскажем всему миру о том, что здесь случилось. – Он ласково сжал мое плечо. – А теперь одевайся. Я собрал рюкзаки с едой, лекарствами, теплой одеждой и захватил кухонные ножи и ружье из сейфа твоего отца.

Заслышав это, я невольно вздрогнула. Но Райдер вперил в меня решительный взгляд.

– Мы справимся, Айви. Помощь не придет. Мы можем рассчитывать только на себя.

И, глядя в его спокойные серые глаза, я почувствовала небывалый прилив уверенности и сил. Мы выберемся отсюда. Вместе. Больше никто не встанет у нас на пути.

– Я возьму лопату, – кивнула я.

– Вот это моя девочка! – тепло рассмеялся он.

Сложи вечность

Ольга Дехнель

Если Кай что-то успел выяснить за эту бесконечно долгую жизнь, так это то, что из осколков слово «вечность» не сложится. Снежная Королева обманула его – осколков изначально не было достаточно, пазл был нерешаем. Один осколок попал ему в глаз, другой в сердце. Кай это выяснил, когда в бешенстве – неудачник, неудачник, не можешь решить даже самую простую задачу! – утыкал себя этими осколками вечности, как ежа. Глаза, руки, лицо и губы, а осколки стали частью его системы, и теперь оба его глаза видели одинаково. Мир казался очень понятным. Понятнее всего было то, что ничего в нем не бывает вечно. Ничто не навсегда.

Но если собрать достаточно осколков, если выстроить их в правильном порядке, если поймать себя в отражении, то повторяться можно почти вечно.

Что вообще такое – вечность? Одна и та же история, зацикленная, бесконечно повторенная множество раз? Или вечность нелинейна и все происходит единовременно? Что, если вечность – это движение не вперед, а по кругу? Или, например, наслоение событий? Одного на другое, как коржи в торте? Кай не знает.

Раны Кая зажили, прихваченные морозом. А осознание осталось.

Королева – ледяная, фригидная, мертвая – а какой еще она может быть? – лгунья. Каю не сложить вечность, не получить коньки – он перерос мечты о коньках и переморозил все свои мечты много лет назад.

Раны от осколков заживут, раны от обмана тоже.

Королева обманула его один раз, он обманет ее множество. Каю кажется это смешным. Чтобы она была спокойна, иногда он возвращается к своему занятию, передвигает осколки на полу. Это не вызывает у него интереса. У него, переполненного осколками, он сам стал точно кривое зеркало, мало что вызывает интерес в целом.

Вечность не складывается. И черт с ней.

* * *

Кай вспоминает, когда он увидел Снежную Королеву в первый раз, она показалась ему самым красивым существом на свете. Белая и высокая, она пахла хрустящим морозом и рахат-лукумом. Он тогда даже понятия не имел, что это такое. Возможно, он научился у нее многому. Возможно, всему, что знает. Его забавляет тот факт, что она по какой-то причине все еще считает необходимым проверять сложилась ли вечность.

Будто ей самой это зачем-то нужно.

«Может быть, она страшится весны?» – спрашивает себя Кай. Но весна каждый раз наступает, обнажая все ледяные измученные кости, оставленные Королевой. Цикл повторяется, и, заперев птиц на зиму в клетках, Снежная Королева возвращается – сеять мороз и холод, неся в рукавах длинной, ослепительно-белой шубы смерть. Кай понятия не имеет, какое ей дело до его нерешаемого ребуса, как многие женщины, она ждет от него невозможного.

Это был очень разочаровывающий фактор. Даже Снежная Королева оказалась как многие женщины. С ее морозным, рахат-лукумовым ароматом, ледяным дворцом и непосильными загадками.

Каю и это кажется смешным, всегда одно и то же. В детстве его непременно сажали с отличницей, чтобы он тянулся за сильными; так он встретил Герду, ее розы, ее бабушку, ее удивительный мир – во всяком случае, таким он показался Каю в первую секунду. Кай пожрал их, пока не осталась одна оболочка. Пока он не потерял всякий интерес. Он помнит, как Герда еще долго бежала за санями, умница и отличница, всегда была хорошей девочкой. Уговаривала и умоляла. Приводила какие-то доводы разума. Иногда хваталась за бабушкин молитвенник. Говорила о морали, о любви, о розах, о том, что хорошо и правильно. Все это казалось ему таким мелким.

Кай сейчас понимает, что, если бы ему тогда очень захотелось, Герда бы взяла все на себя, всю грязную работу, всю жизнь смотрела бы ему в рот, говорила бы о том, какой он замечательный, какое доброе у него сердце.

Когда в твоем распоряжении так много времени – все время на свете, пока слово «вечность» не сложится, ты можешь позволить себе многое. Кай долго учился. Он знает, что сердце не бывает добрым или злым. Сердце – это мышца. Оно расположено в грудной клетке, ориентировочно в центре, с небольшим смещением влево.

Кая просят поговорить о чувствах, но он отвечает равнодушным набором канцеляризмов.

Снежная Королева говорила ему, что он обо всем забудет – о бабушке, о розах; он забудет даже Герду. Самое смешное, что Кай прекрасно помнит. Просто в конечном счете это не имеет никакого значения.

* * *

Кай вспоминает – Герда, может быть, и приходила, и, может быть, долго стучалась в ворота ледяного замка, боролась с ледяными великанами. И, может быть, даже нашла его в этом зале, безуспешно пытающегося сложить слово «вечность» из осколков, которых для этого недостаточно. Целовала его глаза и щеки, думала, что этого окажется достаточно, вот только этого никогда не бывает достаточно. Может быть, даже вывела его за двери, может быть, даже думала, что победила.

Вот только разве можно выиграть у зимы, разве можно выиграть у такого холода? Замерзнуть – все равно что заснуть. Только чтобы уже никогда не проснуться.

Может быть, Герде все это снилось.

До Кая доходили слухи о маленькой бродяжке, а после – о призраке бродяжки, она вся была перемотана повязками и все искала кого-то, даже после смерти, беспорядочно повторяла его имя – никто не ответит.

Никто не скажет ей, что прошло слишком много времени. И что она Кая бы, скорее всего, не узнала. Жестокая складка в уголке его рта, вечный отпечаток мороза на лице, Каю не до сентиментальности и не до нежности, он не хочет вспоминать детство, где его неизменно сажали рядом с Гердой – с отличницей, чтобы заставить его стать чуточку лучше.

Каю все еще кажется безумно ироничным, почему его, холодного и сломанного, делали ответственностью какой-то бедной хорошей девочки, которая к тому же была ему совсем чужой.

Однажды во дворец заходила однорукая бродяжка, все плакала и звала кого-то. Кай смотрел мимо нее, вид ее уродства и ее страданий не то чтобы печалил его, но определенно заставлял себя чувствовать не на месте. Это что-то некомфортное, неприятное. Когда ты не то, чтобы можешь или хочешь что-то делать, но ситуация обязывает хотя бы притвориться сочувствующим. Каю этого не хочется.

Она много плакала и много просила.

И ему было нечего ей дать.

Поэтому он приказал выставить ее на улицу.

Во дворце для нее ничего не было. У Кая для нее ничего не было. И Кая для нее не было тоже.

Она знала его имя. И это тоже вселяло смутную тревогу. Пока воспоминание не расплылось, не перестало иметь значение.

Герда со своей задачей не справилась и будет вечно себя в этом винить посреди бесконечного снега.

Это тоже вечность. Если задуматься.

Даже там, за воротами дворца.

А из его дурацких ледышек не складывается.

* * *

Снежная Королева заговаривала с ним часто и много, он отвечал лениво, незаинтересованно, невпопад. С ней он посмотрел весь мир или самые холодные его части. Почему-то лед что на ее родном Шпицбергене, что на Байкале, что в ледниках Арктики показывает ему одно и то же лицо, Кай однажды спросил у нее: «Почему так?» А Королева посмотрела на него будто бы с сожалением и ответила, что ледяную душу нигде не спрячешь.

Каю часто кажется, что она хотела бы видеть в нем равного, а он почему-то стал для нее горьким разочарованием.

И кто она, в самом деле, такая, чтобы судить о нем? Чтобы смотреть с такой горькой усмешкой? Что она знает о его душе?

Кай сам о своей душе ничего не знал, но очень много знал об осколках, которые, как ни крути и как ни перекладывай, все равно не будет достаточно для того, чтобы сложить «вечность». Это ощущение неполноценности. Все зеркала, все осколки, весь лед этого мира показывал ему одно и то же.

И этого было мало. Всегда было мало. Вечность не складывалась.

Снежная Королева однажды сказала ему, что Кай все понимает слишком буквально, но он только равнодушно пожал плечами и вернулся к своим осколкам, ведь он смертельно устал от ее привычки говорить метафорами.

* * *

Он понятия не имеет, почему люди продолжают идти в этот холод; ему кажется, что он стал кем-то вроде игрушки для привлечения внимания. Сама Королева появлялась все реже, зато нескончаемый поток людей – или он казался ему нескончаемым – приходил во дворец. Они все говорили с ним, они все его беспокоили, тревожили душу. Кай отвечал на их вопросы, давал советы. Он многое видел и многое знал и со Снежной Королевой успел облететь весь мир, весь мир успел укутать снегом. В нем не было морозной магии, но однажды он заметил, что снежинки перестали таять, соприкоснувшись с его кожей. Кай был уверен – вечный холод сделал его своим, признал в нем равного.

Все разговоры заканчивались одинаково. Кай слушал. Кай советовал. Кай отвечал. Кай отправлял восвояси, словно все, что он услышал, не имело никакого значения. Потому что все они – они только приносят с собой беспокойство. От них совершенно невозможно избавиться. А если они остаются слишком надолго, в его голове появляется слишком много мыслей. Слишком много вопросов. Слишком мало пространства для вечности.

Кусочков не становилось больше. «Вечность» не складывалась. Снежная Королева отказывалась дать ему даже крошечную подсказку.

Кай злился. Холодно. И зло. Громко хлопал дверьми и стремительно терял интерес. В последнее время жизнь, люди, истории – ничто не могло привлечь его внимания.

* * *

Приходили трое детей, все говорили, что они ищут брата, он будто бы попал в эту страну случайно. Он будто бы прошел через какую-то загадочную дверь в шкафу, он будто бы встретился с какой-то белой женщиной, которая обещала ему весь мир и много-много рахат-лукума.

Кай морщится, эта песня кажется ему знакомой, и он не хочет слушать ее дальше. Это все знакомо ему тем сильнее, чем это уже случалось с ним. Вот только ему никто весь мир не обещал, всего лишь коньки. «Что же, получается, продешевил», – про себя усмехается Кай, равнодушно рассматривая троих детей.

И думает, думает, что старая ведьма так и не изменила своим привычкам. Все так же любит молодое мясо, чтобы оно еще трепетало в пальцах. Молодые души. Молодые сердца. Теплые, почти горячие. Не изменяет своим привычкам. Не изменяет своим обманам. Даже когда от ее ледяных, безжизненных пальцев начинает валить пар. Кай в нее всегда входит как в ледяную воду. Ждет пробуждения. А его не наступает.

Кай бы мог сказать, что ревнует. Или что ему мерзко.

Но это не трогает его.

Ничто не трогает.

Кай знает, что он единственный. Потому что ему не нужны коньки и не нужна вечность, ему вообще ничего не нужно, и именно это делает его неуязвимым для чар Королевы.

Самая младшая из троих детей смотрит на него, будто он кажется ей знакомым, будто они виделись много веков или жизней назад, – это абсолютно неважно. Она негромко шепчет что-то, и Кай нетерпеливо дергает плечом, просит повторить.

– Знаете, вы очень напоминаете мне нашего брата. Если бы он был на много веков старше. И если бы вовсе не имел души. Но наш брат ушел из дома сегодня вечером. Ну не могло так много измениться всего лишь за один вечер, правда?

Кай хочет спросить у нее: «Что такое, по ее мнению, душа?» Но после понимает, что не хочет слышать ответ на этот вопрос. Что едва ли крошечная девчонка знает ответ.

Он выпроваживает их точно так же, как всех предыдущих.

Двор Снежной Королевы наполнялся замороженными, перекошенными фигурами: однорукая и одноглазая бродяжка, те трое, еще какие-то люди и существа – всех он отослал прочь, наигравшись, устав от просьб и побуждений, все они замерзли, не успев выйти за порог; возможно, это наказание за то, что они так и не смогли ему угодить. Однажды Каю сказали: «Это похоже на кладбище» – и он только усмехнулся.

«Скука для меня действительно смерти подобна».

* * *

Снежная Королева все так же дразнит его, приближает к себе – отдаляет снова, сегодня целует и просит остаться, завтра раздраженно хмурится, глядя на дурацкие осколки на полу. Они Каю так и не покорились. Покорились все мертвые ледяные фигуры на улице, чертовы дети, призрак бродяжки, сказочник с разноцветными зонтиками, но только не бесполезные стекляшки. Каю хотелось бы выколоть себе глаза, чтобы никогда их не видеть, вот только он, вдохновленный примером одноглазой и однорукой бродяжки, которая искала его, все равно знает, что это не сработает.

Осколки все так же продолжат дразнить его, вот только задача окажется уже нерешаемой.

Может быть, слепцу по силам увидеть вечность?

Кай не знает. И какое-то малодушие, на которое он, конечно, злится, мешает ему проверить. Всегда не хватает самого последнего шага.

Королева потешается над ним и над его бедой, а иногда не разговаривает с ним месяцами. Такое случается. Вы рядом так долго, что успеваете смертельно надоесть друг другу. Вроде бы пролезть под кожу. Вроде бы остаться. И там, конечно же, ужасно холодно, и это, конечно, ужасно привычно. Но вы застыли. Ничего не меняется. Поэтому неважно, прозвучит сегодня хоть одно слово или нет.

Снежная королева однажды говорит ему: «Ты стал жестоким, Кай».

И он мог бы ответить ей, что это она его таким сделала.

Но даже он не может быть до конца в этом уверен. Она треплет его по волосам и уходит, а Кай вспоминает свое желание посадить ее на горячую печку. Высказывание абсурдное. Горделивое.

«Какая же она глупая и наивная, хоть и ледяная, хоть и вечная; может быть, вечность и не панацея вовсе, если не научила ее очевидным вещам, – насмешливо думает Кай. – Она не понимает, что, если однажды я полюблю ее по-настоящему, она тут же растает. Я слышал, это всегда происходит с такими, как она».

Королева его, впрочем, будто слышит. Останавливается. И когда она смотрит на него – по-настоящему смотрит, – она все еще прекрасна.

Ее бледные губы открываются, и она произносит единственное слово:

– Разбить.

Кай чувствует тупой, жесткий удар по затылку. И все темнеет.

* * *

Королева шагает по осколкам медленно, босыми ногами. Крошево под ее бледными ступнями красное, вот только она не кровоточит, ее невозможно ранить. Она – огромный ледяной монолит. Кто-то, к сожалению, оказывается не настолько тверд в своих словах. Убеждениях. Действиях.

Королева ступает по осколкам равнодушно, растаптывает их в мелкую красноватую пыль, все это случалось множество раз, все это повторится вновь, конечно же. Некоторые не учатся. Никогда не учатся, сколько шансов им ни давай.

Сотни осколков, сотни вариаций. Сотни возможностей для искупления, ни одну из которых, впрочем, он не использует. Может быть, ему это просто не дано. Крошечная способность – осознать собственные возможности.

Снежная Королева поднимает самый крупный осколок – его лицо, оно ничего не выражает даже посмертно, смотрит сквозь нее. Смотрит в вечность. Королева вздыхает, равнодушно поворачивает его в пальцах.

– Может быть, в этот раз так тебя и оставить? От тебя ведь все равно никакого толку. Ты знаешь, Кай?

Кай ее не слышит. Кай об этом даже не вспомнит. Кай повторяет одну и ту же историю бесконечно. С небольшими отклонениями.

Королева вздыхает, если не знать ее лучше, можно предположить, что Королева грустна.

– Была глупая девчонка с добрым сердцем. Берегла тебя как зеницу ока и все равно не уберегла, потому что ты не хочешь быть сбереженным. Ты не хочешь близости. Не хочешь быть понятым. Были глупые трое детей, называли тебя братом, ты с самого начала не смог вписаться в их компанию, вернулся все равно, так долго искал там ответы, так долго искал там принятие. И не нашел его все равно. Дикий мальчишка, что же тебе не живется среди людей? Сколько бы я ни старалась, ты все равно уворачиваешься. Отказываешься приблизиться. Были эти нелепые существа, совсем не похожие на людей, и даже их мне пришлось заморозить, в надежде вызвать у тебя хоть какие-то чувства. Но их нет, ты смотришь мимо, ты бежишь от них так, будто за тобой гонятся, и, пожалуй, что ты будешь делать, если они настигнут тебя, Кай? Позволишь им также развалиться на осколки, как и ты после удара посохом? Будешь по ним топтаться, как я сейчас по тому, что от тебя осталось? Молчишь? Ты всегда молчишь, когда тебе не нравится то, что ты слышишь.

Осколок, конечно же, остается безучастным. Мальчик – кривое зеркало.

Кай катается на санках. Кай прицепляется к ее повозке. Кай поливает розы. Кай спасает сестренку. Кай громко ссорится с братом. Кай пробует самый вкусный на свете рахат-лукум. Кай пробует жить. Кая делают гением. Кай не получается. Кай возвращается в царство холода. Кай прячется среди морозных дыханий. Кай закрывается. Кай разбивается. Кай начинает заново.

– Что же получается, – размышляет Королева вслух, обращаясь к осколку в руках.

Лицо юноши прекрасно и похоже на лицо ангела. Лицо юноши абсолютно безучастно. Королева однажды слышала, что все ангелы ужасны. Но почему-то все люди хотят их увидеть. Почему-то все люди забываются, теряют дар речи, когда видят Кая. Принимают его в дом. И очень скоро забывают, что он был с ними не с самого начала. История про подменыша, которого никто не смог рассекретить. Этого не помнит и сам Кай. Беда только в том, что тепла он избегает любыми способами. Кажется, будто полюби его слишком крепко – и он растает.

Королева любит нерешаемые пазлы. Не только задавать их ему, глупому ледяному мальчишке. Но и биться над ними сама.

– В этот раз, похоже, я справилась идеально. А ты все равно сбежал. А ты все равно сидишь у этой игрушки, которую давно перерос. И все двигаешь, двигаешь палочкой осколки. А как только к тебе подходят люди – теплые руки, ласковые голоса, горячие сердца, – ты сворачиваешься, пытаешься увернуться. Бежишь прочь. Что тебе мешает? Что не позволяет тебе остаться?

Королева не может создавать. Может только копировать. Может только повторять в своем кривом зеркале то, что смогла подсмотреть в мире. Королева видела даже ангелов – Кай на них действительно похож. Все, что может сделать Королева, – это сохранять. Повторять. Заморозить момент в вечности. Но никогда не создать с нуля. Она небрежно бросает осколок в общую кучу, от удара он раскалывается еще на несколько частей.

Недостаточно тепло, чтобы жить. Недостаточно крепко, чтобы жить вечно.

Снежная Королева бы совсем оставила Кая, но вечное одиночество, пожалуй, история слишком жалкая для такой вельможной особы.

Кай не полюбит ее по-настоящему, потому что она его этому не научила. Отвергнутые дети вырастают в таких же равнодушных родителей.

– Уберите здесь, – лишенным эмоций голосом роняет Королева; ее никто не слышит, но монотонный гул ветра и сотни безликих снежных созданий принимаются неутомимо, равнодушно собирать красные осколки.

Королева наблюдает, как зал очищается; здесь никогда не пахло человеком, но часто, когда он только возвращался, пахло похоже. И все же – это не то. Все же – это еще одно разочарование.

– А завтра, – задумчиво продолжает Королева, с наслаждением проворачивая ногу на последнем осколке, растирая его в пыль, – мы попробуем снова. Кто знает, может быть, он чему-то научился в этот раз.

Сколько ни перекладывай осколки, сколько ни пытайся создать из мальчика – мужчину, из ледышки – человека, пока они сами этого не пожелают, осколки не соединятся.

Слово «вечность» не сложится. Это только огромная сила желания.

«И я все пытаюсь слепить изо льда живого мальчика.

Но получается сплошное разочарование, сколько бы я ни пробовала, какие бы техники ни использовала.

Ты хочешь мальчика, а получаешь разочарование.

И кровавое крошево на полу.

В вечности, в вечной мерзлоте нет жизни.

Но мы попробуем еще раз.

Ты слышишь меня?

Кай?»

Пламя в холодных ветвях

Анхель Блэк

Зима в этом году выдалась бесснежной, а потому колюче холодной. Сухой стылый ветер облетал улицы и дворы деревни, играл с пожухлой травой на полянах и уносился куда-то за стену леса на востоке. Кое-где лежали островки снега, задержавшиеся после последней непогоды. Для жителей деревни, особенно детворы, эта погода была в новинку, словно заезжий торговец привез неведомое. Старожилы поговаривали, что такую зиму видывали лет сорок назад, но Бистилл, хоть и являлся колдуном и вторым после старосты человеком в деревне, в то время был совсем крохой, оттого и не помнил ничего подобного на своем веку.

Он стоял посреди деревенской площади, уперев руки в боки, и смотрел, как мужики держат ствол ели – символ наступающего праздника Нового Цикла, а дети и женщины быстро развешивают на ветках самодельные игрушки из ярких кусочков ткани, медные колокольчики, сушеные ягоды и цветные ленты. Бистилл хмурился, ощущая озноб, однако списывал все на холодный ветер и просто наблюдал.

Когда ель установили, жители деревни только ахали, задирая головы: уж больно высокое и ветвистое было дерево, словно древний исполин. Бистилл и сам удивился, как мужикам удалось доставить елку.

– Знающим дарована истина, – услышал Бистилл со стороны и повернулся на голос, окликающий его так, как обычно все и приветствовали колдуна.

К нему шел Вóран, плечистый высокий мужик лет тридцати пяти в меховой шапке, расстегнутой куртке и кожаных рабочих перчатках. Из-под шапки торчали темные пряди, и волосы, собранные обычно в хвост, растрепались и липли к шее. Воран был одним из местных лесорубов, что летом пропадали в чаще, а зимой занимались распилкой, колкой дров и подготовкой пиломатериалов. Хоть Бистилл и являлся местным колдуном и был на пять лет старше лесоруба, но дружили они с детства, а оттого и отношения у них сложились скорее панибратские.

– И тебе здравствовать, Воран. – Колдун протянул руку, и мужчина, сняв перчатку, ответил на рукопожатие.

Однако взгляд Бистилла то и дело возвращался к ели, нижние ветви которой продолжали наряжать дети, подпрыгивая на месте.

– Это где вы елку такую нашли? Отродясь такие огромные не ставили.

– Потому что снега обычно по самые яй... по пояс наваливало. – Воран все-таки стушевался, напоминая себе, что перед ним хоть и давний друг, однако же колдун. – А в этом году мы чуть дальше в лес поехали, снега-то с хрен соб... Ну, мало снега, в общем. Летом то место заприметили: деревья там такие густые, что ни трава, ни мох под ними не растет.

Бистилл нахмурился, глядя, как постепенно нижние ветви хаотично украшались детьми и некоторыми взрослыми.

– Только странно как-то... – Воран замолчал на полуслове, проследив за взглядом Бистилла.

– Что странно?

– Мне казалось, дерево куда меньше, когда мы его пилили и везли. Всего-то пары повозок хватило да нас пятерых, а смотришь сейчас на нее – не меньше четырех телег нужно было бы и человек десять. Или просто я упахался ее пилить, да еще яму копать и ставить...

– Может, и правда просто устал. – Бистилл смотрел, как жители деревни, закончив с елью, стали украшать площадь.

То ли из-за отсутствия снега и серости пейзажа, то ли из-за слов Ворана, но внутри колдуна закралось беспокойство, отдающее дрожью по всему телу.

* * *

Наутро в дверь Бистилла кто-то отчаянно стучал, отвлекая от завтрака. Колдун поставил чайник с травяным настоем на деревянную доску, вытер руки о полотенце и отправился к двери.

На пороге стоял староста деревни Иглан, невысокий мужичок в овечьем тулупе, подвязанном красным поясом, с седыми волосами, торчащими из-под шапки, и пронзительно серыми глазами в окружении лучинок морщин. Позади у крыльца топтались несколько мужиков и заплаканная Ланна. Еще недавно женщина приходила к нему за настоем от простуды для младшего сына. Первое, о чем подумал Бистилл: с ребенком что-то случилось.

– Здравия, Иглан. Что стряслось? – насупился колдун.

– Стипиан к тебе не заглядывал? – без приветствия спросил староста.

Бистилл удивленно поднял брови, переведя взгляд с Иглана на остальных. В глазах Ланны, жены Стипиана, застыла надежда, но колдун лишь покачал головой и сказал, что его не видел.

Выяснилось, что один из лесорубов вчера не вернулся домой, хотя отродясь такого не случалось и загулять он не мог. Утром Ланна пошла по соседям, знакомым, а потом и по всей деревне, но никто со вчерашнего дня Стипиана не видел.

Бистилл присоединился к поискам, пытался войти в транс и почувствовать что-то о пропавшем, но нутро молчало. Лесоруб канул сквозь землю, так его и не нашли. Уже возвращаясь поздно вечером к своему дому, колдун остановился на площади, любуясь, как красиво нарядили ель к празднику. Дерево так и пестрело самодельными игрушками, а кто-то сшил даже человечков, и один из них был в костюме лесоруба, видимо, в честь тех, кто привез ель в деревню.

Колдун пригляделся: игрушка смутно напомнила ему Стипиана, но Бистилл отмахнулся от этой мысли, сославшись на усталость. Завтра всем предстояло отправиться на поиски в лес.

* * *

На третий день после пропажи Стипиана в дверь снова кто-то тарабанил с утра пораньше, выдернув Бистилла из транса. В комнате стоял полумрак, и голову дурманил дым от благовоний. Колдун понимал, что в обычное время никто не стал бы так бесцеремонно ломиться, но последние дни выдались странными и нервными, отчего людям можно было простить всякое. А может, Стипиан вернулся, и Иглан пришел рассказать об этом.

Но нет, на пороге стоял не староста, а Воран. Он запыхался, будто до этого долго бежал, шапка съехала набок, и куртка была расстегнута.

– Хамнет пропал, – выпалил мужчина, стоило только Бистиллу открыть дверь.

Хамнет тоже был лесорубом, поэтому тревога забила в голове колдуна набат. Это уж точно было странным и на совпадение не похоже.

– Зайди в дом. Я соберусь и отправимся к Иглану.

– Нет, они там уже ищут по всей деревне, а мне велели к тебе прийти. Пойду к ним помогать.

– Тогда я закончу ритуал и приду.

Едва за Вораном захлопнулась дверь, Бистилл схватился за голову и опустился обратно на сложенные перед столиком с благовониями подушки. Выдернутый из транса, он ощущал себя будто пьяным, однако закрыл глаза и постарался настроиться снова, чтобы закончить начатое. Уже на выходе из своего особого состояния перед глазами Бистилла предстала ель на главной площади, вытянутая ввысь. Она казалась громадной, ствол расширялся, и деревня вокруг уменьшалась, становясь будто игрушечной. Бистилл хотел было вглядеться в густые ветви, но видение неожиданно исчезло так же быстро, как и появилось.

Колдун в смущении отпрянул от столика, задумчиво посмотрел на тлеющую палочку благовоний и нахмурился. Какая-то мысль крутилась в голове с назойливостью мелкой мошки, которую никак не схватить рукой.

Решив оставить это на потом, Бистилл накинул пальто, схватил шапку и выскочил за дверь.

Хамнета так и не нашли, как и Стипиана. У Иглана собралось много людей – мужчины и женщины всех возрастов дружно обходили улицу за улицей и даже выбрались за пределы деревни, но не обнаружили ни следа лесоруба. Возвращаясь к дому вместе с молчаливым Вораном, Бистилл бросил взгляд на возвышавшуюся на площади ель. Захотелось приблизиться к ней и рассмотреть, но одновременно с этим что-то держало колдуна на расстоянии.

Когда на следующее утро в дверь снова постучался бледный как мел Воран, Бистилл почувствовал, что ждал этого. Пропал очередной лесоруб, Маркол. Его жена Кэтрин подумала, что он опять загулял, пошла домой к Лорэйе, смешливой хозяйке таверны, которую подозревала в порочной связи со своим мужем, но там Маркола не оказалось.

Накануне он покинул таверну, попрощавшись с мужиками, пошел домой, да только не вернулся. Где и как искать всех троих, никто не представлял. В отчаянии жители обратились за помощью к колдуну, но сколько Бистилл не медитировал, он больше ничего не видел. Даже видение с елью покинуло его и больше не повторялось.

Вечером того же дня Бистилл стоял на площади и смотрел, как вокруг елки бегала детвора со светящимися фонарями в руках. Наконец-то пошел снег, и хоть он был и редкий, в сумраке и желтых пятнах газовых фонарей искрился и создавал волшебное ощущение праздника. Правда, только у детей – все остальные разделяли горе с потерявшими кормильцев семьями.

Бистилл проследил за тем, как юркая девочка лет пяти шлепнула дразнившего ее мальчишку по спине, а затем они сцепились и случайно задели нижние густые ветви. На покрытую наледью брусчатку с тихим шорохом упала игрушка, и детвора испуганно бросилась наутек, когда к ним двинулся Бистилл.

Колдун подошел и наклонился, подбирая новенькую на вид игрушку из мягкой ткани. Это был еще один крошечный лесоруб с торчавшей из-под меховой шапки рыжей челкой и деревянным топором, пришитым к руке. Пропавший Маркол тоже был рыжий, синеглазый, с таким же кожаным ремнем на бедрах, которым он очень гордился. По спине Бистилла прокатился озноб, пробирающий до самых костей. Когда на его плечо шлепнулась тяжелая, широкая ладонь, он едва не подпрыгнул от неожиданности.

– Ты чего здесь застыл? – рядом возвышался Воран.

– Не подкрадывайся так, – выдохнул Бистилл, хватаясь за сердце.

– Ты ж колдун, обычно чуешь меня за версту, сам говорил, – нахмурился мужчина.

– Вот, посмотри, новая игрушка на дереве, – неожиданно сорвалось с языка.

Бистилл протянул крошечного лесоруба Ворану, и тот взял его аккуратно пальцами, рассматривая в тусклом свете фонарей.

– Это какая-то шутка? У него ж довольная рожа Маркола, как пить дать, – фыркнул мужчина. – Нехорошо насмехаться над убитой горем женщиной. Кто это сделал?

– Погоди-погоди. – Бистилл уперся руками в широкие плечи Ворана, который сжал в руке игрушку и с воинствующим видом хотел отправиться на поиски.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Догадываюсь. Надо поговорить. Отдай, пожалуйста. – Бистилл протянул руку, и Воран послушно отдал смятого лесоруба.

Колдун повесил его обратно на ветвь, повыше, чтобы было не достать, и поманил друга за собой.

* * *

– Проклятое древо?! – Воран бахнул кулаками по столу так, что чашка перед ним подпрыгнула, едва не расплескав чай. – Ой, извини, – сразу же осадил сам себя мужчина, погладив столешницу.

– Пока у меня нет доказательств, только догадки, – ответил Бистилл.

– Надо, поди, рассказать Иглану?

– Он не поверит. Раньше ко мне ходили только за лекарствами да заговорами. Испуг детский убрать или скотину вылечить. По-твоему, он поверит в настоящее чудовище? Думаю... – Колдун обхватил пальцами подбородок, задумчиво уставившись в чашку. – Я вот что подумал. Переночуй сегодня у меня. Хочу войти в транс ночью, мне пригодится помощник.

Бистилл улыбнулся Ворану, и тот не смог ему отказать. На самом деле колдун просто переживал за лесоруба, поскольку и он участвовал в срубе ели. Бистилл и правда собирался сегодня войти в особое состояние, но прекрасно мог справиться и один, однако не хотел отпускать Ворана, чтобы друг пропал.

Пока Бистилл чистил закоптелое блюдо, Воран самостоятельно достал постельное белье и постелил себе на диванчике.

– Если что будет нужно, зови. Я чутко сплю, сам знаешь. – Воран грузно опустился на диван, взбивая под головой подушку.

– Конечно. Доброй ночи, Воран.

– Доброй, Бистилл.

Свет погас, и колдун уставился в темный потолок. Он глубоко вдохнул и выдохнул, закрывая глаза и расслабляя тело. Мышцы сначала налились теплом, постепенно размякли, и Бистилл почувствовал, как будто проваливается в мягкую перину и подушку. Еще несколько минут он балансировал между явью и сном, вслушиваясь в размеренное сопение Ворана и запах благовоний.

Бистилла выплюнуло на главной площади прямо на обледенелую землю. Колдун больно ударился коленями, поднял голову и обомлел от реалистичности ощущений в этом видении. Холодный пронизывающий ветер промораживал до костей, вокруг чернильной мглой заволокло дома, а в центре возвышалась ель. Голые ветви медленно покачивались вверх и вниз, их шелест эхом распространялся вокруг. Бистилл заметил, что на дереве не было ни единой игрушки или гирлянды.

Внезапно в поле зрения появился Маркол. Рыжие волосы растрепались ветром, когда шапку сдуло на землю, а глаза были закрыты. Мужчина двигался будто в полусне, и Бистиллу отчаянно захотелось подбежать к нему и разбудить, но он не мог пошевелиться. На мгновение колдун забыл, что это всего лишь видение, и его затопило паникой, заставляющей сердце заполошно биться. Он отчаянно задергался, пытаясь сделать хоть шаг, пока Маркол неумолимо шагал к дереву. Когда мужчина подошел к ели, игольчатые ветки коснулись его лица, шеи и плеч, а затем яростно вцепились в обнаженную кожу и прорвали рубашку.

«Нет, нет, нет!!!»

Бистиллу хотелось кричать, но он мог только мычать от ужаса, когда ель буквально поглощала Маркола собственными ветвями, опутывая и втягивая внутрь, ближе к стволу. Когда лесоруб исчез в темноте игл, раздался противный хруст и чавкающие звуки, а потом ель сжалась, будто для броска ввысь, и развернулась острой макушкой в сторону Бистилла.

Колдун затаил дыхание. Пульс стучал в висках так оглушающе, что ему казалось, что ель это слышит. Она наклонилась к нему. Пахну́ло смешанным запахом сосновой смолы и сырого мяса с кровью, а затем Бистилла резко дернуло вниз.

– Бистилл?! Бистилл! – Над ним склонился взволнованный, бледный как мел Воран.

Бистилл распахнул рот, глотая воздух глубокими вдохами, а после рывком встал. Вся спина и затылок стали влажными от пота, голова кружилась, а в горле странно першило.

– Ты уж прости, что прервал твое состояние, но ты так сильно кричал! – виновато затараторил Воран, присев на край кровати колдуна. – Ты в порядке? Что случилось?

– Это древо. Точно оно! Оно поедает всех, кто его рубил. – Бистилл посмотрел на Ворана и встретил в его глазах понимание. – Ты тоже...

– Не думай об этом. Что мы можем сделать? Нужно все-таки сказать Иглану.

– Древо нужно сжечь, – жестко ответил Бистилл. – Но ты прав, надо предупредить Иглана.

Часы показывали раннее утро, хотя за окном все еще царила темнота, поэтому спать мужчины ложиться не стали, а принялись готовить завтрак и собираться.

* * *

– В смысле древо надо сжечь?! – возмутился Иглан.

– Оно про́клятое. От него надо избавиться, не то чего хуже станет. И так трое пропали уже, – нахмурился Бистилл.

– У нас нет доказательств, что к этому причастна ель, – неуверенно ответил Иглан.

– Бистилл уже не первый раз видит ее в видениях, – возмущенно выпалил Воран. – Почему ты ему не веришь?

– Срубленная ель к празднику – традиция, ритуал, переданный нашими предками. Что, если, уничтожив ее, мы что-то нарушим? – заупрямился Иглан.

– Мы притащили монстра вместо символа праздника, как ты не понимаешь! – Бистилл ткнул пальцем в сторону площади за окном. – Ее надо уничтожить. Я видел, как она сожрала Маркола.

– Может, тебе просто дурной сон приснился. – Иглан не шел на уступки. – Давайте еще подождем и посмотрим...

– Что посмотрим? Пока она остальных сожрет? – Воран вскочил со стула, и Бистилл поспешил усадить друга обратно:

– Спокойно, спокойно.

– Он не верит нам!

– Я хочу...

Договорить Иглану не дали распахнутые двери и запыхавшаяся женщина в пестром платке, спадающем с волос на плечи. Пальто было накинуто прямо на домашнее платье.

– Вергил пропал. Все обыскала, никто не видел его. Так с дому-то ушел. – Женщина закрыла лицо руками. – Спать-то вместе ложились, а как проснулась – так нет его.

Бистилл наморщил лоб, бросил взгляд на застывшего Иглана и пошел прочь. Попутно мягко погладил зарыдавшую женщину по плечам и направился к площади. Воран тут же заспешил за ним, не попрощавшись ни с женой Вергила, ни с Игланом.

Площадь в такое раннее время пустовала. Несколько деревенских удивленно замерли на месте, провожая взглядом колдуна и лесоруба, целенаправленно идущих к ели. Когда они приблизились, для Бистилла все встало на свои места и не осталось места сомнениям: на одной из ветвей покачивалась мягкая игрушка в виде лесоруба Вергила.

– Пора это закончить. – Бистилл достал из сумки склянку с мутной жижей и плеснул прямо на ветви.

Ель зашипела, взметнулась вся вверх, и только сейчас колдун заметил, каких огромных размеров она стала. Послышалось глухое рычание и скрежет, но прежде чем Бистилл успел посмотреть, откуда этот звук, справа мелькнула зажженная спичка. Она пролетела мимо ярко-оранжевым пятном и вонзилась в зеленые иглы.

– Отойди от нее. – Воран схватил колдуна за капюшон и оттащил подальше, пока Бистилл зачарованно смотрел на то, как занимается пламя.

Огонь разгорался так быстро, словно живые, пламенные белки перемещались стаей вверх и пожирали все на своем пути.

На площадь выскочил Иглан, на ходу нахлобучивая шапку.

– Что вы наделали?! Быть беде!

Древо заверещало вдруг на высокой ноте, начало раскачиваться из стороны в сторону, а затем вытянулось и ссохлось до меньших размеров. Издав последний, отчаянный крик, рассыпалось черным пеплом.

Наступила тишина. Ветер усиливался и разносил золу вдоль обледенелой дороги. Иглан посмотрел на Ворана и Бистилла полным ужаса и разочарования взглядом, но колдун уверенно ткнул пальцем в сторону разметавшейся большой кучи золы и ямы, оставшейся от ели.

– Подойди и посмотри.

Иглан так и сделал. И когда заглянул в вырытую несколько дней назад яму, увидел на дне обглоданные человеческие кости, белеющие во тьме.

Лисьи огни

Рия Альв

Иней покрывает ресницы, делая их белыми-белыми, и веки, словно кладет ладонь, закрывая глаза. Переходит на щеки. Снег укрывает тяжелым одеялом почти так же, как делает мама, когда он болеет, а болеет он часто. Но мама никогда не волнуется за него всерьез. Не потому что не любит, а потому что, как она уверят, его бережет добрая богиня Инари^[69]. Мама с ней договорилась, только это секрет.

А зима подходит все ближе, склоняется низко-низко, так, что можно различить в наступающих сумерках ее лицо. Он всегда знал, что зима – это женщина. Что у зимы черты его возлюбленной, которую он увидел однажды на улице и сразу понял: такой девушки в их деревне не бывало. И тут же увязался за ней, не потому что была она такой уж невероятно красивой, а потому что кимоно ее было слишком легким для зимы – может, в беду попала? Она на его попытки помочь лишь рассмеялась, а потом расстроилась вдруг. Рассказала, что она юки-онна^[70], и думала, что он сбежит. Не сбежал, возможно, потому что молодой тогда был и глупый, не боящийся смерти, а она казалась далекой, точно южные острова, где и зимы никакой не бывает. Он проговорил с юки-онной всю ночь, а затем каждую из ночей той зимы, и еще одной, и следующей. А потом кто-то из деревенских прознал о ней, и тут же все, точно стая оголодалых псов, обнажили клыки и залаяли: вот из-за кого зимы холоднее, а весна приходит поздняя, пусть убирается и не приходит! И следующей зимой она правда не пришла. Тогда он сам, хоть и не обещал того, хоть она ни разу его о том не просила, пошел искать ее в горы. Но метель и ночь нашли его раньше.

Метель обняла его, прильнув со спины, уронила в снега, как в распахнутые объятия. И смерть была близка, но ее спасительное милосердие оказалось чуть ближе. Он видел ее лицо в обрамлении развевающихся по ветру черных волос. Самое красивое лицо на свете, хоть, вероятно, жило под небом много женщин красивее, но для него... Для него самое ее присутствие было счастьем и спасением. Для него даже легкое касание ее ледяной руки ощущалось как любовь.

* * *

Ёши поднялся с футона, встряхнулся, потер глаза запястьем. Мама всегда говорила, что он делает это по-лисьи. Он вообще многое, по ее словам, делал по-лисьи: принюхивался, фыркал, даже ушами дергал. Сам Ёши этого не видел, но папа мамины слова подтверждал, а оснований не верить родителям у него не было. В то, что мама договорилась о его благополучии с самой Инари, взамен пообещав, что он станет частью ее свиты на сто лет, Ёши тоже верил, а раз так, может, он правда немного лисица.

Ему хотелось так думать, потому что тогда он хоть чуть-чуть будет похож на Фуюхико. Хотя даже ему мама не разрешила рассказать о договоре с Инари, а еще о том, что Ёши иногда видит чужие сны. Другие люди, оказывается, так не могут.

Папа очень долго смеялся, когда Ёши пришел к нему просить, чтобы тот больше не смотрел сны про работу, они скучные, пусть лучше мамины сны смотрит. Там тоже иногда скучно и про работу, но чаще про отдых в цветущих садах или про то, как мама сражается со злыми ёкаями. Чьи сны смотреть, Ёши не выбирал, но думал, что взрослые-то умеют этим управлять.

Сегодняшний сон же, кажется, принадлежал отцу Фуюхико и был каким-то странным, пугающим, тревожным и радостным одновременно. Ёши его не понимал, как и много чего о взрослых. Не потому что он глупый, а потому что маленький, как говорили родители. Вот вырастет... Хотя чем старше Ёши становился, тем меньше ему хотелось этих взрослых понимать. Почти все, кроме родителей Фуюхико и собственных, его ужасно разочаровывали. Настолько сильно, что однажды Ёши даже спросил у мамы: «А могут быть взрослые глупее детей?» Мама фыркнула (как показалось Ёши, совсем по-лисьи) и ответила: «У некоторых до седых волос ума что у младенца или того меньше. Но ты, радость моя, умней год от года, не уподобляйся им». Папа на это лишь в притворном укоре покачал головой: какое, мол, неуважение к старшим.

Его мама и папа вообще никого просто так не уважали. Сами, как говорили, сбежали от своих родителей, которые не давали им благословения на свадьбу. Пересекли половину страны, до северных ее окраин и обосновались здесь, где чужаков поначалу не то что не жаловали – ладно, что вслед не плевали. Но родителям все же каким-то чудом удалось наладить торговлю и сделаться самой зажиточной семьей в округе. Вот тогда-то злопыхатели сменили злые речи на льстивые. Хотя за спинами наверняка до сих пор ядом плевались, теперь уже от зависти. Зато, узнав на собственном опыте тяготы общественного осуждения, родители никогда не запрещали Ёши дружить с Фуюхико. Разрешали и в гости его приводить, и у него оставаться, не думая, как другие, что он принесет в дом несчастье.

А все потому, что мама Фуюхико была юки-онной, а отец – айну^[71].

Ёши не понимал, что в этом плохого. Не сильно-то они и отличалась от других людей, разве что волосы и глаза чернее, рост выше, кожа белее, а у матери руки холоднее. Ёши думал, что потому ее и не любят: завидуют просто, ведь она умная, красивая и зимой не мерзнет. Он бы тоже хотел не мерзнуть зимой.

Сам же Фуюхико от обычных людей отличался куда сильнее. И дело даже не только во внешности, он просто оказался другим. Он был... особенным.

– Сын о́ни^[72]! – раздался злой мальчишеский крик с улицы, и Ёши тут же проснулся окончательно, узнав голос Дзиро, сына кузнеца. – Убирайся в те горы, откуда пришел, и мамашу свою забери!

Распахнув сёдзи^[73] так резко, что одна из створок, врезавшись в стену, чуть не отлетела обратно, Ёши выскочил на улицу. От поспешности едва не запутался ногами в одеяле, оступился на крыльце и из ворот собственного сада едва не вывалился, так что появление его было не слишком героическим.

Но это не помешало Ёши закричать во весь голос:

– А ну отошли от него!

Все, стоявшие на улице, разом вздрогнули, переводя на него взгляды, только Фуюхико обернулся спокойно, с присущими каждому его движению плавностью и грацией. Ёши представлял, что как-то так должны вести себя император и его наследники. Этой своей императорской грациозности Фуюхико не терял, даже сидя в заполненной грязью канаве.

Ёши не стал разбираться, как же так получилось, а сразу схватил палку и, как учила мама, бунтующая дочь странствующего оммёдзи^[74], ударил одного из двоих нападавших в живот. А как того согнуло, еще и по шее. Будь у него не палка, а настоящий меч, точно бы голову срубил. Хотя родители говорили, что убивать плохо, драться тоже плохо, но без драк у Ёши пока не получалось.

Зато второй обидчик, испугавшись, убежал, взвалив пострадавшего дружка к себе на плечо и бросая на Ёши испуганные взгляды. С ним они ссориться не желали. Все боялись: вот обидишь этого странного Ёши, а потом его родители не продадут тебе какое-нибудь лекарство или какой другой товар, денег не займут, да мало ли что могут сделать. Ёши злился: он хотел драться по-честному. Иногда ему даже удавалось, но сегодня было не до того.

Он протянул все так и продолжавшему сидеть в канаве Фуюхико руку. Тот внимательно посмотрел на ладонь, затем перевел взгляд светло-светло-серых глаз на самого Ёши, запрокинув голову, отчего концы белоснежных волос тоже окунулись в грязь.

– Хватайся давай. – Ёши нетерпеливо потряс рукой.

Фуюхико же хлопнул длинными белыми, точно инеем покрытыми, ресницами, посмотрел на собственную ладонь и сказал:

– Испачкаешься же.

Ёши чуть по лбу себя не хлопнул – а то он не догадался!

Но вместо этого он схватил Фуюхико и потащил к себе отмываться. Пока Ёши вел его по дорожке под роняющими алые, тронутые изморозью листья кленами, Фуюхико успел спросить, не холодно ли ему? Только тогда Ёши понял, что выскочил прямо как спал: не переодевшись и даже гэта^[75] не обув. Он сразу же замерз, ощутив промозглый холод рано подступающей зимы, а в стопы начали впиваться камушки, но Ёши сделал вид, что все в порядке. Затащив Фуюхико в дом, он с очень недовольным видом натаскал для него воды (греть было не нужно, тот любил холодную), а потом с еще более сердитым видом принялся отмывать его волосы, потому что, как оказалось, пострадали не только концы. Видимо, грязью в Фуюхико кидались.

– Зачем ты им это позволил? – агрессивно оттирая начавшую подсыхать грязь с белых прядей, спросил Ёши.

Он-то прекрасно знал: несмотря на хрупкое телосложение принцессы, Фуюхико мог любого своего обидчика за шкирку поднять и из одежды вытряхнуть. А уж сбить его с ног тем двоим вряд ли бы и вместе удалось.

– Подумал, вдруг, если позволить пару раз сделать, что они хотят, то им надоест в итоге. – Голос у Фуюхико был тихий, тише разве что снег падает.

– Надоест, придумают что-то другое, – категорично отрезал Ёши.

– Однажды у них закончатся варианты.

– Я не хочу, чтобы ты закончился раньше!

Фуюхико только вздохнул. Ёши, все еще очень-очень недовольно, вылил на него ушат воды.

Потом они сидели на широкой террасе: Ёши – завернувшись в теплое одеяло, Фуюхико – в своей легкой одежде и совершенно не обращая внимания на не сохнущие на холоде волосы. Ёши собирался продолжить его отчитывать, однако в итоге начал засыпать, пригревшись в одеяле.

Но Фуюхико сказал вдруг:

– А может, нам правда лучше было бы уйти. Мне и маме.

Весь сон тут же пропал. Ёши встрепенулся, ощутив ледяной укол страха.

– Не было бы! – возразил Ёши, не подумав и мгновения. – Тебе не будет лучше...

«Без меня», – чуть не добавил он совершенно эгоистично.

– ...в горах, – закончил вместо этого.

– В горах красиво. – Фуюхико прикрыл веки с белыми, похожими на хрупкие инеевые узоры ресницами. – Но мне будет одиноко без тебя.

Он сказал это так, как говорят о будущем, которое непременно наступит. Прямо на тебя, раскрошив, точно высохший лист на земле.

– Вот и не уходи никуда и не слушай никого. Только меня слушай, – самодовольно заявил Ёши, расправляя плечи под одеялом и садясь ровнее. – Если ты другой – не значит, что плохой.

Он эту мысль на самом деле долго выдумывал, вчера целый вечер и еще часть ночи, потому и сегодня чуть все на свете не проспал. Но, увидев, как после его слов посветлели глаза Фуюхико и как улыбка тронула бледные губы, Ёши почувствовал, будто камень с души упал.

Однако она пропала, едва появившись. Фуюхико встрепенулся. Светлые брови тревожно сошлись на переносице, а взгляд снова потемнел. Он обернулся в сторону дома, будто увидев поднимающийся оттуда дым пожарища, и, ни слова не говоря, сорвался с места.

Такого многие дети тоже пугались, особенно когда они все были младше. Ёши и самому становилось не по себе, когда Фуюхико вдруг замирал, глядя в пустоту, или, наоборот, убегал, словно увидел что-то страшное там, где не было ничего. Для людей, конечно. А для таких, как Фуюхико, мир всегда был полон незримых для других опасностей. Ёши же просто привык ему верить, потому тут же сорвался с места, но снова запутался в одеяле и все же вспомнил про обувь. Потеряв несколько драгоценных мгновений, бросился следом.

Когда же прибежал, сбился с шага, запутавшись в собственных ногах. Едва не налетел на Фуюхико, ухватившись за его рукав, чего тот и не заметил, глядя вперед. У небольшого дома собралась едва ли не вся деревня. Стоя на возвышении, Ёши видел открывшуюся перед ним картину: толпу людей, показавшуюся целым морем, бушующим, штормящим, и в его окружении – родителей Фуюхико, замерших на крыльце. Отец Фуюхико пытался закрыть спиной мать, однако та не желала прятаться. В гневе она была все так же прекрасна, но теперь демонической красотой, внушающей больше страха, чем благоговения. Округлое лицо заострилось, а глаза смотрели так страшно, словно могли обратить в лед любого, кто посмеет приблизиться.

Однако, переведя взгляд, Ёши понял, что вовсе не пугающая демоническая аура сдерживает толпу, а его собственные родители, вставшие между драконом и тигром.

– Ваша жена тоже под чарами демона, Оохаши-сан! – выкрикнул какой-то мужчина, обращаясь к папе.

– Под какими еще чарами? – вскинулась мама, зыркнув на кричавшего так страшно, что он предпочел нырнуть поглубже в толпу. – Игараши-сан – моя дорогая подруга. Без ее помощи я не нашла бы и половины тех трав, которыми каждый из вас лечится, когда заболевает!

Всякий раз, когда деревенские пытались притеснять семейство Игараши, мама напоминала им об этом, но почему-то из памяти людей ее слова быстро стирались.

– Если она всех, по-вашему, холодами уморить хочет, то с чего бы ей вас лечить?! – крикнула мама еще злее, заставив толпу отшатнуться.

Люди начали перешептываться между собой, загудели, как рой рассерженных пчел.

Ёши вдруг понял, что, глядя на эти затылки, не может понять, кому они принадлежат, а в гуле голосов ему не узнать ни одного, словно односельчане, сбившись в толпу, перестали быть людьми.

Нечто подобное происходило едва ли не каждый год. Стоило зиме быть хоть чуть-чуть холоднее обычного, затянуться немного или же начаться раньше, как у дома семьи Игараши собирались недовольные, требовавшие, чтобы юки-онна ушла. За все семь лет, что Ёши себя помнил, выдалась едва ли пара спокойных зим. Те три года, что он не помнил, и еще пять лет до них тоже редко бывали спокойными, по словам родителей.

Этот год дался местным тяжело: за неурожайной осенью пришла холодная зима. Родители старались помогать, но средств не хватало на каждого страждущего. Ёши ничего не рассказывали, но от Фуюхико он узнал, что в нескольких семьях от голода умерли дети, старики или матери: отцы нечасто жертвовали своей едой ради тех, кто слабее. Еще больше погибло от холода и болезней. Фуюхико знал об этом, потому что именно к их дому приходили с обвинениями, именно в них посылали проклятия. Но Ёши понимал, что ни одно из них не было заслуженным, наоборот: юки-онна берегла их деревню от лютых холодов. Он сам видел это однажды, когда засиделся в доме Игараши. Наступала ночь, темная и глубокая, как воды окружавшего их остров океана. Она упала на деревню штормовой волной, заставив стены домов заскрипеть под порывами сильного ветра, разбившись о них пеной белого снега. Метель была такой сильной, что, высунувшись на улицу, Ёши не разглядел ничего, кроме бесконечной белой пелены, словно мир вокруг кончился и во всей Ямато^[76] остались лишь они.

Ёши сделалось не по себе, а Фуюхико, наоборот, оживился. Посмотрел на мать горящими глазами.

– А ты будешь сегодня заклинать метель? – спросил он.

– Придется, видимо, – сказала Игараши Юкико, не особенно, как показалось Ёши, радостным тоном.

– Можно Ёши тоже посмотрит? – Фуюхико крутился у ног матери, точно поземка.

– Нет, мы либо завяжем ему глаза и заткнем уши, либо выгоним на мороз, – отрезала Юкико и, изящным жестом подобрав полы слишком легкого для зимы кимоно, опустилась на дзабутон^[77].

Ёши несколько раз удивленно моргнул. Вроде он и понимал, что так поступить с ним не должны, а вроде...

– Не пугай ребенка, Юки, – рассмеялся отец Фуюхико. – Никуда мы тебя не выгоним, – пообещал он, обращаясь уже к Ёши и добродушно улыбаясь. – Но иди-ка поближе к огню.

Он похлопал по полу рядом с ирори^[78] и подбросил туда дров.

– Иначе твое сердце заледенеет, и ты умрешь, – сказала Юкико, вдруг извлекая из рукава нокан^[79], – а не умрешь, так останешься зачарован до конца своих дней.

Никто не успел сказать, шутила ли она на сей раз или все же предупреждала, потому что после этих слов Юкико поднесла нокан к губам и заиграла. Белые пальцы засновали по черному корпусу флейты, и быстрая тревожная музыка ворвалась в комнату порывом леденящего ветра. Словно не осталось ни стен, ни крыши, и метель окружила их, сжала в ледяных когтях. Огонь в ирори взметнулся, заплясали, извиваясь, тени.

Белые пальцы Юкико зажимали и раскрывали отверстия нокана, черные брови напряженно сходились на переносице, будто она не играла музыку, а сражалась с ней, пыталась удержать ледяные ветра руками.

Ёши почувствовал, как холодает. Он сжался, втягивая голову в плечи. Не от страха, как он себя убеждал, а лишь от холода.

В этот момент на плечи его теплой тяжестью опустилось одеяло. Руки Фуюхико бережно укутали его.

Склонившись к самому уху, чтобы не заглушать музыку, Фуюхико шепнул:

– Не волнуйся, она победит, она всегда побеждает. – Дыхание его, коснувшееся кожи Ёши, было студеным, как порыв зимнего ветра.

Ёши хотел было возразить, что не боится, но тут музыка сменила тон. Скакнула вдруг вверх звоном птичьего пения, и нахмуренное лицо Юкико прояснилось. Еще один быстрый перебор пальцев, и музыка начала замедляться, делаясь все плавнее и нежнее. Теперь она больше походила на колыбельную, будто Юкико брала зиму на руки, как раскапризничавшееся дитя, и качала, напевая. И зима затихала, и веки ее тяжелели, тяжелели и тяжелели...

Клюнув носом, Ёши встряхнулся, понимая, что сам едва не заснул под ставший совсем тихим напев. Плотнее закутавшись в одеяло, он бесшумно прошел до двери и, чуть сдвинув одну из створок, выглянул на улицу. Ночь стояла тихая и звездная, даже поземка не стелилась по земле. Юкико же победно усмехнулась, отнимая от губ нокан и пряча ее в рукав вместе с покрытыми пятнами обморожения руками.

– Демоница! – Особенно громкий крик вырвал Ёши из воспоминаний. – Она точно демоница! Тем, что пустили в свое селение юки-онну, мы разгневали ками. Негоже, чтобы ёкаи жили как люди. Ками^[80] недовольны и шлют нам невзгоды.

Недовольный ропот вновь прошелся волной по толпе, и папа, еще раз тяжело вздохнув, заговорил успокаивающим тоном:

– Холода накрыли весь остров, а не только наше селение. Тогда уж весь народ Эдзо^[81] чем-то прогневал ками. Не может быть одна юки-онна тому виной.

– Еще как может! – закричал кто-то из толпы. – Это она со своим муженьком-эмиси^[82] сговорилась, чтобы извести нас всех. Я сам видел, как она играет на флейте, призывая метели.

Людское море вновь колыхнулось, заволновалось, загремело штормовыми волнами. И в ропоте этом потонули и звучный голос мамы, и попытки отца Фуюхико оправдаться, рассказав, что жена его, наоборот, утихомиривает метели. Толпа была глуха.

Ёши не увидел, кто поднял камень со стылой земли, но это и не было важно. Стоило только первому камню ударить Юкико в плечо, как за ним с разных сторон полетели другие.

Отец Фуюхико закрыл жену собой, вталкивая в дом. Несколько камней попали ему в голову, кровь потекла по виску.

Фуюхико дернулся вперед, к родителям, но Ёши, даже не осознав, что делает, перехватил его за запястье. Кожа была совсем ледяной, а глаза, обратившиеся к Ёши, огромными и испуганными.

– Отпусти. – Голос, вопреки этому, казался не то что спокойным, но точно ничего не выражающим.

– Ты ничего не сможешь сделать, они же забьют тебя до смерти!

– И что, мне просто стоять и смотреть, как убивают моих родителей?!

– Несите огонь! Сожжем дом демоницы и изгоним ее!

Несколько человек, отделившись от толпы, бросились куда-то, и Ёши понял: скоро они вернутся с факелами.

Фуюхико вырвал руку из его хватки, но Ёши вцепился в него, обхватив вокруг талии, уперся ногами в землю и потянул назад. Казалось, если он сейчас Фуюхико отпустит, уже больше никогда его не увидит. Бушующее море проглотит его, разобьет о скалы, даже не заметив.

– Стойте.

Одно это слово пронеслось по улице порывом ледяного ветра, заставив всех замолкнуть. На пороге стояла Юкико, на белых рукавах ее кимоно кровь алела, точно опавшие лепестки цветущей сливы. Толпа действительно замерла, как если бы Юкико смогла заворожить ее, подобно метели. Но Ёши чувствовал, возможно, той крохотной лисьей частью, что все же жила в нем: это ненадолго. Новая волна гнева уже набирала разбег.

– Я уйду, – сказала Юкико, – уйду и подарю вам две теплых зимы, хотя вы того и не заслуживаете. Но знайте, если кто-то из вас посмеет тронуть моего мужа или сына, я похороню эту деревню в снегах.

Она махнула рукавом, и поднялся ветер такой силы, что все собравшиеся перед домом отшатнулись, повалились на землю, наталкиваясь друг на друга. И вмиг перестали быть страшным многоликим чудовищем, обратившись снова лишь кучкой глупых, жестоких испуганных людей. Ёши и сам бы упал, если бы Фуюхико не прижал его к себе крепче, поддерживая. Ёши зажмурился, а когда открыл глаза, на пороге уже никого не было, только медленно падал мелкий снег.

Следующие две зимы и правда были короткими и теплыми. Люди больше не приходили к дому Игараши. И Фуюхико ни словом, ни взглядом не показывал, что затаил на них злобу, однако печаль читалась в его лице, когда он вспоминал о матери. Но вот Ёши... Он вдруг понял, что никогда больше не сможет смотреть на односельчан как раньше, и если Фуюхико выбрал простить их, сам он будет нести злость в сердце вместо него.

* * *

Ёши знал, почему деревенские не любят зиму, прекрасно понимал, почему боятся. Укрывая землю подолом белого кимоно, зима приносила с собой холод, голод, болезни и смерть. Ёши повезло родиться в богатой семье, его жизнь не была борьбой – с летним зноем, неурожаем, промозглостью осенних ветров, зимней стужей, весенним голодом, тяготившим всех до первого урожая. Его заботами были счета и ведение дел поместья. Родители со временем почти полностью переложили заботы о домашнем хозяйстве на него, уделяя свое время лавке в городе, куда Ёши перебираться отказывался. Он и не слишком любил жителей деревни, зато любил здешние места, каждое из местных чудес, каждую местную зиму. Но больше всего он дорожил Фуюхико, окруженным аурой холодного одиночества, точно слива, цветущая посреди зимы.

Отец Фуюхико дожил до совершеннолетия сына, покинув мир смертных одной из долгих, но не слишком холодных зим, когда снег бесконечно падал и таял, словно земля отторгала его. Ни одно лекарство, что доставала для него мама Ёши, не помогло, он все твердил, что обратится горным духом, чтобы быть вместе с любимой. Ёши злился на него за то, что он бросал Фуюхико, и одновременно восхищался тем, что он готов пойти по грани жизни и смерти, рискуя сорваться, готов изменить саму свою сущность. Ёши не знал, удалось ли ему, но хотел верить, что да.

Однако зима несла за собой не только смерти и горести. В долгую ночь, когда солнце садится в одном году, а восходит уже в следующем, зимняя тьма окрашивалась рыжими лисьими огнями.

Впервые Ёши увидел их случайно еще в детстве, если вообще может быть что-то случайное, когда речь идет о лисицах. Вознамерившись не спать всю ночь, чтобы встретить рассвет нового года, Ёши заметил странное свечение на улице и, выглянув за дверь, заметил лисицу, несшую в зубах фонарь. Ни один здравомыслящий человек не погнался бы в одиночестве за странной лисой зимней ночью. Поэтому Ёши взял с собой Фуюхико, вытащив того из постели. Да и в темноте он видел куда лучше, так что выглядывать лисьи следы на снегу пришлось ему. Они вывели к большому дереву, росшему в отдалении от деревни. Под раскидистыми голыми ветвями танцевали лисы.

На ту первую пляску стоило попасть, перетрусить несколько раз по пути, потеряться, едва не замерзнуть, прячась в снегу, чтобы быть лисами обнаруженными, пойманными и приглашенными. Чтобы после приходить к ним каждый год. Чтобы сейчас, больше десяти лет спустя, танцевать с ними.

Пламя большого костра извивалось, вздымалось к небу девятью лисьими хвостами. Тревожно, весело и быстро бренчали струны сямисэна^[83], точно сердце в груди колотилось во время бега от беды или к радости. Сверкали фонари, хитрые взгляды в прорезях масок и еще более хитрые улыбки, масками не скрытые. Вскидывались в танце руки. Звенели колокольчики на тонких запястьях, выглянувших из-под цветастых рукавов. Человечьи следы мешались с лисьими. Всполохами мелькали хвосты: черные, белые, рыжие. У кого по одному, у кого – по три.

Ночь неслась, и один год превращался в другой так же легко, как кицунэ в человека и обратно в лисицу.

Ёши, прятавший лицо за черной лисьей маской, вдруг понял, что среди этого пестрого сборища он чувствует себя куда более своим, чем среди людей. Как и Фуюхико. Ёши не сводил с него взгляда: он, подхватив какую-то лисицу за передние лапы, кружил ее, пока та весело тявкала. На лице его играла такая яркая улыбка, какой Ёши не видел с прошлых плясок.

Пока Ёши оставался в деревне ради Фуюхико. И здесь он тоже был ради него. Ёши оставался единственным мостиком, связывающим его с человеческим миром, держащим здесь. Может, зря? Может, среди ёкаев Фуюхико было бы лучше?

– Ты не танцуешь, маленький лис. – Женский голос прозвучал сбоку, вырвав Ёши из размышлений.

Ёши обернулся, посмотрев в лицо девятихвостой кицунэ, глаз которой нельзя было разглядеть за маской.

– Неужели мысли твои так тяжелы, что сковали ноги? Или ты хочешь расстроить лисью госпожу своим кислым лицом?

– И вовсе оно не кислое.

– Да как недельная тухлятина в летний зной.

Ёши бросил на нее оскорбленный взгляд. Лисица расхохоталась, прикрывая алые губы расписным рукавом.

– Я думаю о том, не зря ли заставляю быть человеком того, кому лучше им не быть.

– И зачем же ты делаешь это, маленький лис?

– Потому что не хочу терять того, кто мне дорог.

– Всегда приходится что-то терять. Вопрос лишь в том, о какой потере ты будешь жалеть меньше. И сможешь ли обрести что-то, чем-то пожертвовать. Ты ведь лис, а у лисов никогда не бывает лишь два варианта.

О чем она говорит, Ёши расспросить не успел. Фуюхико, оказавшись рядом, дернул его за руку, вовлекая в танец. Держа его холодные руки, Ёши думал, что у кицунэ действительно может быть сколько угодно выходов и потайных лазеек, но он-то не настоящий лис, а потому, как все люди, волен выбирать лишь между плохим и худшим.

Худшее случилось на следующий год. Лето выдалось таким засушливым и знойным, каким не было уже много лет. Фуюхико ослаб настолько, что едва мог подняться с футона, с каждым днем становясь все бледнее и тоньше, словно истаивая на этом беспощадном солнце. Ёши, не отходя от него, молил Аматерасу^[84] отвернуть от них свой бело-золотой лик. Та была глуха и к мольбам, и к проклятиям. Инари тоже оставила их, не оберегая посевы, которые вяли и засыхали.

– Хочешь, я отнесу тебя в горы? – спрашивал Ёши, обтирая лицо Фуюхико влажной тканью.

– Солнце сожжет нас обоих раньше. – Фуюхико прикрыл ставшие совсем бесцветными глаза.

– Лучше сгореть вместе, чем видеть, как ты медленно умираешь, – тут же возразил Ёши, вызвав призрак улыбки на бледных потрескавшихся губах, но и тот продержался недолго.

– Если по полям бродит сак-сомо-айеп^[85], то всем нам будет тяжело.

– Кто это? – нахмурился Ёши, вновь прикладывая влажную ткань ко лбу Фуюхико.

– Нельзя говорить о нем летом. Только надеяться, что он не дойдет до нас.

Жар схлынул такой же засушливой осенью, сменившейся ветреной, но бесснежной зимой. По деревням гуляла неведомая хворь: если верить молве, от нее люди не просто умирали, они точно плавились заживо. Ёши россказням никогда не верил, лишь кривился и зло смотрел на каждого, кто смел шептаться, что это сын юки-онны, снежный демон, на самом деле начал выпивать жизнь из людей, когда сам чуть не умер. Фуюхико же и правда становилось лучше с каждым днем, когда за стенами холодало.

– Прогоните его из дома и из нашей деревни, молодой господин, – говорили те, у кого хватало на это смелости, – пока он охотится не в нашей деревне, но и до нас дойдет. Изгоните его, пусть уходит в горы!

– Я скорее вас всех разгоню! – огрызался Ёши и прятал руки в рукава, чувствуя, как на кончиках пальцев начинает разгораться злое лисье пламя.

Но люди не успокаивались. Сын кузнеца даже привел откуда-то мико^[86], поселив ее в старом храме Инари, рядом с которым каждую зиму лисы устраивали свои пляски. Ёши на это лишь усмехнулся. Уж в том, что Инари будет на его стороне, он не сомневался, а вот в то, что какая-то пришлая мико способна изгнать Фуюхико или отвести от них все беды, не верил.

Ёши не верил и в страшный новый мор, пока впервые не увидел труп. Его нашли на небольшом отдалении от деревни, недалеко от полей. Он лежал на мерзлой земле, бессмысленно глядя в небо пустыми провалами глазниц. Кожа где-то вздулась пузырями, а где-то стекла с тела, словно расплавившись. Ёши сморщился, прикрывая нос черным рукавом. Другие, даже замерший за его плечом Фуюхико, не ощущали этого так явно, но Ёши едва мог дышать от смрада, висевшего в воздухе.

– Разве это похоже на дело рук снежного духа? – спросил Ёши, оглядывая толпу строгим взглядом. – Где вы видели, чтобы снежные духи плавили, вместо того чтобы замораживать?

– А вдруг он специально, чтобы на него не думали?

– А вдруг это ты сам черной магией увлекся, а на него наговариваешь? – осадил Ёши говорившего. – Что-то ты сильно быстро от своей хвори оправился?

Толпа сразу же загудела, обсуждая новую теорию, а новая жертва молвы поспешила поскорее скрыться.

– Откуда знаешь, что он болел? – спросил Фуюхико тихо-тихо, в самое ухо.

– Да ниоткуда. Все болеют. А если и нет, что с того, кто будет слушать?

– Наговаривать плохо.

– А валить все на тебя – не плохо?

Фуюхико бы что-то ответил, что-то вразумляющее и человеколюбивое.

Но чужой истошный крик прервал его:

– Это проклятый демон убил его! Убил моего сына, он всегда его ненавидел!

Ёши резко обернулся. Над телом, которое он даже опознать не смог, склонялась жена кузнеца. Положив изуродованную голову сына на колени, женщина прожигала Фуюхико ненавидящим взглядом. Ёши тут же загородил его собой, хотя прекрасно знал, что обычный человек ничего ему не сделает.

– Его убил дракон, – вдруг подал голос Фуюхико. – Хойяу-камуи. Отец рассказывал мне о нем.

– Он призвал сюда чудовище эмиси, – зашептались люди.

– Все врешь, ты убил его, а теперь оправдания ищешь! – закричала убитая горем мать.

– Только вот моя мать говорила, что призвать этого дракона просто, но призвавший и сам становится его жертвой. – Ёши перевел острый взгляд на женщину. – Не ваш ли сын призвал его, чтобы избавиться от снежного демона, которого всегда ненавидел? Не навлек ли он беду на всю деревню?

– А ведь и верно, – сказал кто-то, – я видел, как он бродил один по полям недавно.

– И демона он больше всех не любил!

Ёши усмехнулся, пряча улыбку за рукавом, и, взяв Фуюхико за руку, повел прочь от толпы. Но тот вырвался.

– Это же клевета. – Серые глаза обожгли Ёши холодом. – Ни про какие призывы никто тебе не говорил. Он лишь жертва.

– Его мне не жаль, – пожал плечами Ёши.

– Мне жаль тебя. – Фуюхико отстранился. – Ты все больше походишь на них. Разве что врешь как лисица.

Ёши фыркнул. Бросил взгляд на ожесточенно спорящую толпу. Закутался плотнее в черное кимоно, ежась от пронизывающего ветра. Подумал: «Если этот дракон – тот самый, о ком нельзя говорить летом, зимой должен быть слаб».

Ёши не был настоящим оммёдзи, однако мама учила его, хорошо учила. И, может, Инари до сих пор берегла. Если нельзя переложить проблему на других, значит, придется вовсе избавиться от нее.

Найти хойау-камуи оказалось несложно. По крайней мере для кого-то с лисьим чутьем достаточно было держать нос по ветру и идти туда, где смрадный запах становился сильнее. И он лишь удовлетворенно хмыкнул, поняв, что сильнее всего запах, заглушаемый благовониями, ощущается около старого храма, в котором поселилась новая мико. В каком-то плане он даже не соврал, сказав, что призвавший дракона сам от него пострадал.

Геройствовать и бросаться в драку с драконом Ёши не собирался. Наоборот, он, шмыгая ночами вокруг храма, незаметно окружал его неактивными запечатывающими талисманами. Дракон же, прикидывающийся девушкой, ничего не подозревая, каждый вечер возвращался в храм и мирно засыпал. Пока в один из вечеров, стоило только мико шагнуть на первую ступеньку, ведущую в храм, Ёши не напитал своей энергией разом все талисманы, замыкая круг и запечатывая дракона.

Мико замерла, постояла немного, огляделась и лишь потом обернулась. Ёши, стоящий под покосившимися ториями^[87], ожидал, что лицо ее исказит ярость, но встретил на нем лишь растерянность.

Мико совсем бессмысленно хлопнула большими глазами и спросила:

– Не скажете ли вы, где это я?

Ёши бы усмехнулся, ответив, что таким его не проведешь, если бы действительно не разбирался во вранье и не понял сразу же, что реакция мико совершенно искренняя. Такая же искренняя, как и ужас, исказивший ее лицо.

Ёши заметил его краем глаза, отскакивая в сторону, чтобы не попасть под смрадное драконье дыхание.

Совсем не героически пытаясь спастись бегством, Ёши клял себя за то, что не расспросил Фуюхико о драконе подробнее. Кто же знал, что тот умеет вселяться в людей и успеет выскочить из жертвы в последний момент перед запечатыванием.

Припав к мерзлой земле, уворачиваясь от удара хвостом, Ёши пожалел, что не умеет оборачиваться лисой. От холода змеиное тело дракона сделалось неповоротливым, и чем меньше бы Ёши был, тем сложнее было бы по нему попасть. Взмах длинного хвоста едва не снес Ёши голову. Он отшатнулся, но все же не удержался на ногах. Одного запаха, который источал дракон, хватало для того, чтобы Ёши едва не терял сознание.

Хвост снова хлестнул, рассекая воздух. Сначала Ёши ощутил, как ноги отрываются от земли, а после – боль в ребрах, спине и затылке. Он прокатился по жухлой траве и лишь на несколько мгновений провалился во тьму. А открыв глаза, понял, что все горит.

Полыхал побитый изморозью сухостой, огонь, расползаясь от рук Ёши, подбирался к ториям. Над ним же, скаля смердящую пасть, возвышался дракон, отогретый теплом лисьего огня.

Ёши понял, что убил себя собственными руками, и приготовился принять смерть, которую заслужил. Но услышал флейту. Первый же протяжный звук пробежал по коже холодом, даже дракона заставив замереть, а затем медленно обернуться. Ёши отпрянул и увидел на небольшом отдалении высокую стройную фигуру в белом кимоно. Тонкие белые пальцы сжимали короткую черную флейту. Фуюхико глубоко вдохнул, и Ёши показалось, что в это момент замерло все: сердце в его груди, дракон, даже языки огня, пожирающего траву. А потом Фуюхико вложил свое дыхание в полое тело флейты. Вслед за ним пришла зима. Рухнула разом тяжелым снежным покрывалом. Песня флейты забилась быстро-быстро, как сердце лисицы, которую гонит свора охотничьих псов. Метель припала к земле, потушив огонь, а затем взметнулась, застилая все вокруг белой пеленой.

Белые пальцы открывали и закрывали отверстия нокана, гнали вперед музыку и метель. Повинуясь движению рук Фуюхико, силе его дыхания, зима просыпалась и обращалась бедствием. Ужасом. Смертью.

Ёши, чувствуя, как немеют пальцы, стряхнул с себя оцепенение и, схватив несколько ближайших талисманов, прижал их к онемевшему из-за внезапного холода дракону. Тот содрогнулся всем телом, попробовал снова махнуть хвостом, но не смог, тяжело повалившись на землю. Еще раз дрогнув, он растекся зловонной лужей, начавшей быстро покрываться льдом. Не глядя больше на поверженное чудовище, Ёши бросился к Фуюхико.

Метель стихла, стоило ему только отнять нокан от губ, сам он едва не повалился на снег, но Ёши вовремя подхватил его. По бледной коже, не скрытой тканью кимоно, расползались узоры инея. Фуюхико казался вырезанной изо льда статуей, самой прекрасной и самой хрупкой на свете.

Ёши поднял его на руки, едва ощущая вес и совсем не чувствуя боли от собственных ран, лишь мокрый холод, расползавшийся в районе ребер. Наверное, ткань кимоно пропитывала кровь.

– Зачем ты пошел изгонять его? – еле шевеля губами, спросил Фуюхико. – Не ради людей же.

– Ради тебя, – не задумываясь ответил Ёши. – Ради того, чтобы им больше не за что было тебя винить.

– Они винят меня даже в том, что зима наступает каждый год.

Ёши нечего было на это ответить. Он не мог заставить холода не приходить. Не мог защитить Фуюхико от любых нападок. И не мог отпустить его.

Дом Фуюхико стоял ближе, и Ёши не стал тратить время, чтобы добраться до своего, оскальзываясь на только что выпавшем снегу. Уложив Фуюхико на футон, он разжег огонь в ирори, даже не удивившись, что пламя соскользнуло с собственных пальцев.

– У тебя весь бок в крови, – тихо сказал Фуюхико, обеспокоенно глядя на него из-под белых ресниц.

– У тебя вся кожа заледенела, – ворчливо отозвался Ёши, подкидывая дров в огонь, который приветливо мазнул ладонь одним из своих хвостов.

– Это меня не убьет, я же не человек, а вот ты...

Ёши мог сказать, что и он – тоже. Наконец признаться в том, что они почти одинаковые. Что мог сказать намного раньше, прокричать об этом всем. О том, что они с Фуюхико если и не совсем одинаковые, то очень похожи своей природой. Но он молчал об этом годами. Почему? Слушался материнского запрета? Боялся?

Он и сейчас ничего не сказал, потому что чужие голоса за стеной заставили его тревожно вскинуться и вылететь на улицу. За низким забором собралась целая толпа.

– Что вы здесь забыли? – Ёши едва не зарычал.

– Мало было снежному демону изводить нас болезнями, так он и зиму наслал!

– Вы что, пришли сюда винить его за то, что зимой выпадает снег?! – Злость жглась сильнее лисьего огня.

– Я сам видел, как он призывал его, играя на флейте!

– Он заморозил дракона, который бы перебил всех вас!

– Дракона я не видел, а вот его – да!

– Пусть убирается!

– Если вы не хотите изгнать его, изгоним мы!

Ёши даже заметить не успел, кто это крикнул. Увидел лишь летящий в крышу прикрепленный к камню огненный талисман. Стоило тому коснуться ее, как дом вспыхнул, точно сухая трава.

Ёши отделяла короткая дорожка, но чужие руки вцепились в одежду, не давая сдвинуться. На то, чтобы сбросить их, ушли драгоценные мгновения. Дом объяло пламенем полностью, оно поползло по двору, плавя снег. Ёши вырвался, бросаясь прямо в жалящий чужой злобой огонь. Внутри дома все тоже горело, отрезав Фуюхико путь к спасению. Он, загнанный в угол, надрывно кашлял, задыхаясь от дыма. Собственные ожоги, тлеющие волосы и кимоно Ёши не волновали. Услышав громкий треск сверху, он метнулся к Фуюхико, хватая и закрывая собой. Рухнувшая балка придавила их обоих к полу.

– Зачем? – только и смог проговорить Фуюхико.

– Я же сказал: лучше сгореть вместе, чем смотреть, как ты умираешь. Как они убивают тебя.

– Упрямый лис. – Холодная даже сейчас ладонь Фуюхико коснулась щеки, погладила по голове. – Я ведь тоже не могу позволить тебе умереть.

Ёши заглянул в его лицо: оно становилось все бледнее и прозрачнее. Фуюхико словно таял, как лед, поднесенный к огню. Как и призрачная надежда на то, что они оба смогут жить в мире людей.

– Я отпущу тебя в горы, я больше не буду держать тебя рядом, только не умирай, – взмолился Ёши, прижимая Фуюхико к себе, пытаясь укрыть от огня, который, несмотря на все попытки Ёши его отогнать, вгрызался, как стая голодных псов.

– Если бы я хотел, давно бы ушел, – ответил Фуюхико, – но я не хочу, чтобы другие решали, где и кем нам быть.

– Давно, еще в моем детстве, мама обещала меня в услужение Инари на сто лет взамен на покровительство, – заговорил Ёши, – но если бы я мог взамен на твою жизнь отдать свою, хоть лисью, хоть человеческую...

– Я бы тебе не позволил, – прервал его Фуюхико.

Ёши прикрыл глаза, впервые за долгие годы, искренне взмолившись Инари. Вдруг лисья богиня все же не оставит его сейчас?

И вдруг жгучая боль начала утихать. Прогоревшую балку удалось отбросить, после – даже подняться на ноги. Ёши, перекинув руку Фуюхико через плечо, поволок его к выходу, не обращая внимания, что фигура его становится все бледнее и тоньше.

Он исчез, стоило только переступить порог дома. Словно с первым вдохом морозного воздуха зима поцеловала его в губы и забрала. А Ёши остался, с трудом дыша и уже не чувствуя боли ни от ожогов, ни от раны в боку. Метель началась сразу же. Исполняя проклятие юки-онны, ветер и снег набросились на селение с такой яростью, будто хотели стереть его с земли. Ёши знал, что снег не закончится, пока здесь остается хоть одна живая душа. Но не знал, заслуживает ли хоть кто-то из здешних обитателей спасения. И все же, плотнее запахнув прогоревшее местами и пропитавшееся кровью кимоно, побрел в сторону гор. За прощением ли? За смертью?

Иней покрывал ресницы, делая их белыми-белыми, и веки, словно клал ладонь, закрывая глаза. Переходил на щеки. Снег укрывал плечи тяжелым одеялом почти так же, как делала мама, когда-то очень давно.

Ёши поднял глаза к небу, которое в горах казалось еще глубже и ближе.

– Если тебе нужна жизнь, – говорил он, – забери мою. Если в тебе осталась хоть капля человеческого, пощади деревню, потому что не все из ее жителей заслужили смерти. И потому что Фуюхико этого не хочет.

Потому что сострадания в нем куда больше, чем человечности. И если человечность в том, чтобы уничтожать все, непохожее на тебя, то Ёши она не нужна.

А зима подходила все ближе, так, что уже можно различить в наступающих сумерках лицо. Метель обняла его, прильнув со спины, уронила точно в распахнутые объятия. И смерть была близка, но спасительное милосердие оказалось чуть ближе. Для него само присутствие стало счастьем и спасением. Для него даже легкое касание ледяной руки...

* * *

– Богиня Инари, – шептали бескровные губы, пока белые руки прижимались к затихшей груди под черной тканью кимоно, – не оставь свое лисье дитя, даруй благословение, сохрани жизнь того, кто обещан тебе в услужение, не человеком, так частью твоей свиты.

Стихала метель. Летела по воздуху быстрая и тревожная песня сямисэна, а по свежему снегу – лисья пляска. Последняя ночь года расцветала лисьими огнями.

Смеялась богиня-лисица, вкладывая один из них в чужую грудь. И вместе с первым днем нового года начиналась уже совсем иная жизнь.

Сияние Авроры

Саша Гран

Северный край был опасен для любого существа. Неважно, человек ты или зверь, лютый мороз и ненастная погода могли пронять твое тело насквозь и превратить в лед.

Здесь царила вечная ночь: лишь звезды да луна освещали путь странников, затерявшихся среди снегов.

В эту ночь, как и в другие, прекрасное северное сияние озарило небо, распространившись в самые дали. Куда-то туда, дальше моря, вело зеленое сияние в неизведанные дали, полные тайн, опасностей и приключений.

Однако северное море таило в себе слишком много неизведанного, так что люди не стремились пересечь его, несмотря на то, что где-то там находились ответы на все вопросы.

Но рядом было ничуть не менее таинственное место – ледяное озеро, отражающее на своей поверхности мерцание далеких звезд и сияние авроры. В прежние времена и ныне люди сторонились этой глади: уж слишком часто на озере пропадали жители близлежащих деревень, поэтому в тиши северной ночи здесь невозможно было встретить ни единой живой души.

– Стой!

Рыхлый снег оказался естественной преградой для преследователей. Среди черных стволов деревьев бежала она – стройная, обмотанная плащом. Дыхание сбивалось, а ноги подкашивались, но неведомая сила не позволяла ей упасть, и она продолжала свой путь, стараясь скрыться от врагов.

«Беги».

Звонкий голос в ее голове продолжал повторять одно и то же слово.

«БЕГИ».

С каждым разом все громче и громче.

«НЕ СМЕЙ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ ИЛИ ОБОРАЧИВАТЬСЯ!»

Вдруг земля под ногами пропала, и она покатилась вниз по склону, прямо к берегу ледяного озера.

– Вон она! Ловите ее!

«Больно. Как же больно!»

Каждый удар отдавался в три раза сильнее по ее голове, и вот она оказалась внизу; лицо было расцарапано, а волосы спутаны.

Капюшон с головы спал, открывая ее золотые волосы и длинные уши.

Преследователи уже спускались вниз. Эльфийка вздрогнула, пытаясь сообразить, куда бежать.

Впереди опасность, сзади смерть. Влево и вправо нет выхода.

«Остается бежать лишь вперед!»

Быстро выдохнув, она ступила на ледяную поверхность и помчалась вперед, в неизвестность.

– Черт! Она убегает! Не дайте ей уйти!

В этом мире, где люди и волшебные существа жили вместе, наступили темные времена. Охота началась стремительно и внезапно: эльфы, феи, русалки стали главной добычей людей, а потому им пришлось прятаться в тени, маскироваться, искать пристанища.

На севере охота началась не так давно, но реки крови уже обагрили белый снег, став символом человеческой алчности и жадности.

Преследователи явно боялись силы, что пряталась в этом озере: на секунду они остановились на берегу, размышляя, стоит ли эльфийка такого риска?

Но в конечном итоге люди продолжили погоню, топча грязными ботинками прозрачную гладь.

Бежать по льду было еще тяжелее, чем по рыхлому снегу: эльфийка долго маневрировала, старалась держать баланс, чтобы не упасть, а в итоге все равно поскользнулась и рухнула на лед, заставив его затрещать под ней.

«Больно».

Она открыла глаза и уставилась на свои рассеченные руки. Густые струйки крови стекали на гладь, пачкая прекрасное озеро еще сильнее.

«Почему? Почему они должны умереть?»

«Почему кровь сородичей льется? Почему крики не затихают?»

«Почему они продолжают страдать из-за того, что просто хотят жить?»

Ворох мыслей одолевал ее, когда она услышала погоню совсем рядом.

– Вон она!

«Что делать?»

Топот был все ближе.

«Что мне делать?!»

Они оказались прямо за ее спиной.

«Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!»

Она закрыла глаза, вжавшись в лед, когда вдруг послышались крики:

– Чудовище!

Трещины пошли по всей поверхности озера, словно были разгневаны тем, что их разбудили таким ужасным способом.

Один за другим люди начали исчезать подо льдом. Кто-то успел смекнуть, что нужно убегать отсюда, но никто так и не смог выбраться.

Когда эльфийка обернулась, она увидела лишь шесть дыр и плескавшуюся в них воду.

Все... кончилось? Она не могла поверить своим глазам. Что это было? Кто это сделал? Кто помог ей?

Она даже не успела испугаться. Да и стоило ли? Ее-то под воду никто не потащил.

Хотя, может, попробует, если она попытается убежать?

Эльфийка застыла на месте и даже не смела шелохнуться. В ледяной глади она пыталась увидеть хоть какие-то очертания возможного спасителя.

Там что-то было. Ну или кто-то. Какое-то светлое пятно плавало туда-сюда, словно чего-то ожидало.

Ждет, пока она не решит двинуться?

Страх вновь одолел ее. Может, подождать, пока оно уплывет? Остаться на месте и посмотреть, что будет?

Она решила ждать. Минута, десять, полчаса. Она сидела на льду и не смела даже сдвинуться, но и силуэт никуда не девался.

А точно ли это живое существо?

В любом случае... она больше не собиралась ждать хоть какой-то реакции.

Эльфийка выдохнула и попыталась встать. Но тело одеревенело от того, что она долго сидела в одном положении, и ноги ее подвернулись.

И все же она упала в одну из прорубей, окунувшись с головой в ледяную воду.

Ее рефлексы тут же пробудились, и она начала барахтаться, пытаясь всплыть, но тело не подчинилось ей в полной мере.

Волна страха снова окатила ее. Страх смерти стал слишком сильным, и она отчаянно пыталась зацепиться за лед.

«Помогите! Помогите мне! Я не хочу утонуть!»

– Знаешь, для эльфийки ты не очень сообразительная.

Внезапный голос пробил насквозь, словно нож пронзил ее кожу. Она резко перестала барахтаться и уставилась на то самое белое пятно, которое видела, – прекрасного русала с серебряными волосами и синими глазами. Он грозно смотрел на нее, сложив руки на груди, и по взгляду уже можно было понять, насколько сильно она успела ему надоесть.

Он сразу же подплыл ближе и обхватил ее руками, помогая дотянуться до льда. Вскоре она уже оказалась на поверхности и с силой дышала, обнимая себя за плечи.

– Х-х-холодно... – дрожащим голосом заключила она.

Русал показался на поверхности и недовольно посмотрел на нее.

– Ты похожа на олененка. Я дал тебе возможность сбежать, а ты все равно тупо уселась и ждала непонятно чего.

Он продолжал причитать и ругать ее за подобную слабость, а девушка с синими губами виновато потупила голову.

– С-с-спасибо, что с-с-спас...

– Что ты вообще тут делаешь? На севере эльфам не выжить, – сказал он, а затем протянул руку, и вся вода, просочившаяся в ее одежду, тотчас вышла, словно девушка и не купалась в воде пару минут назад.

– Я... просто меня загнали сюда... я думала, что смогу скрыться на севере, а они...

– Хм... – Он внимательно уставился на нее. – Пыталась спастись... или хочешь добраться до острова Авроры?

Она нахмурилась, выдавая себя.

Русал насмешливо усмехнулся.

– Думаешь, духи выслушают тебя и помогут? Как бы не так. За эти годы много смельчаков пыталось добраться до острова, чтобы духи исполнили их желание. Да только никто из них не вернулся, а охота продолжается. Хотя... не мне тебя останавливать, ты и так уже оказалась на волоске от смерти. В общем, удачи. – С этими словами русал скрылся под водой и больше не появлялся.

Проруби мигом замерзли вновь, словно ничего и не произошло.

Эльфийка огляделась. Она оказалась прямо в центре озера. Возвращаться назад было опасно: вдруг там остался кто-то из людей?

Поэтому, встав и отряхнувшись, она побрела дальше, на край материка.

* * *

Говорят, на краю мира, где-то в северном море скрывается таинственный ледяной остров Аврора. В его глубинах было запечатано самое первое северное сияние, из-за чего это место стало волшебным.

Старейшины деревни эльфов рассказывали ей: на острове можно найти ответы на все вопросы или же исполнить свое желание. Было ли это действительностью или старым мифом, до сих пор оставалось без ответа.

Она никогда и не думала проверять старые байки: выживание в приоритете, и до сказок не было дела.

Но когда вся ее деревня оказалась перебита и стала тенью прошлого, в отчаянье она решила отправиться на север. У нее не было сил, чтобы отомстить людям, и надежда оставалась лишь на чудо.

Северное море было неспокойным: гигантские темные волны беспощадно бились об айсберги и скалы, словно пытались напором обрушить их и поглотить.

Эльфийка тяжело сглотнула. Добраться до острова было почти невозможно: любая лодка перевернулась бы, стоило ей отчалить от берега.

И что тогда делать? Русал вряд ли придет ей на помощь и в этот раз.

Пока она думала, не заметила, что волны неожиданно стихли. Среди темных вод показалась одинокая лодка, которая, несмотря на недавний шторм, все еще была на плаву и приближалась к ней.

Эльфийка оказалась застигнута врасплох. Чужой умысел? Магия? Ловушка?

Не достигнув берега, лодка встала, словно на якоре, и будто приготовилась ждать, когда в нее сядут.

Неужели лодка привезет ее на остров? Эльфийка нахмурилась, с подозрением осматривая ее со всех сторон.

По спине пробежал холодок. Эльфийке показалось, что лодка опасна и в ней есть что-то, способное причинить вред.

Но, как выяснилось, выбора у эльфийки не было, и она послушно забралась в лодку. По мановению неведомой силы та сразу же тронулась и поплыла дальше, на север.

Вокруг стало слишком тихо. Слишком спокойно. Подозрительно спокойно. Эльфийка оглядывалась по сторонам, надеясь увидеть хоть что-то странное, какие-то силуэты, какие-то изменения.

Но через некоторое время она смогла успокоиться, убедившись, что опасностей рядом нет, и уселась на банку, переводя дух.

Некоторое время она плыла спокойно. После всего произошедшего этот момент стал долгожданной отдышкой, привалом, который она не могла сделать в течение долгих месяцев.

Лодка медленно уносила ее вдаль, плавно качаясь из стороны в сторону, и эльфийку даже начало клонить в сон, но вдруг она поняла, что над водой возник густой туман.

Она напряглась. Почему здесь туман? Слишком странно!

Она не успела даже подняться с места, как вдруг услышала знакомый голос:

– Вот она! Хватайте ее!

Эльфийка вздрогнула и обернулась. Страх пронзил ее насквозь, и она уже думала, что придется прыгать в воду, но...

Вокруг никого не было. Все так же тихо и спокойно, как и до этого возгласа.

Галлюцинации? Проделки неведомой силы?

Или испытание, которое она должна пройти в обмен на желание?

– Жалкая! – вновь послышались голоса. С каждым словом их становилось больше, но вокруг по-прежнему никого не было.

– Посмотри на себя!

– Трусиха!

– Умри! Ты не заслуживаешь жить!

– Последуй за своими сородичами, монстр!

– Таким, как вы, нет места в этом мире!

Она закрыла уши, пытаясь спастись от ужасных голосов. Ее оглушили звон колоколов, крики, мольбы о помощи, рычание, выстрелы, запах крови...

– ПРЕКРАТИТЕ! – закричала она, и все резко стихло.

В ужасе она пыталась отдышаться и без сил свалилась на дно лодки.

Тело одеревенело от пережитого страха. Казалось, она не могла даже пальцем пошевелить. Слезы потоком лились из глаз, словно от плача должно было стать легче.

Однако это было только начало.

Голоса вновь заполонили пространство, с каждым разом нарастая все сильнее и сильнее. Пытка продолжалась, будто кто-то хотел довести девушку до отчаяния.

Она дышала все тяжелее и тяжелее. Из распахнутого рта вырывались близкие к истерике выдохи и стоны, а слезы продолжали капать.

«Хватит... хватит...»

Голоса кричали ей. Стенали и рыдали.

– Никчемная... никчемная...

– Никто тебе не поможет...

– Вы все сдохнете...

– Ваша кровь обагрит эти земли!

Когда лодка прибыла к берегу, эльфийка уже перестала понимать, что реальность, а что – нет.

В ее глазах было лишь отражение безумия. Прекрасное невинное лицо исказилось в ужасе и ненависти, словно она была убийцей.

Ей казалось, что на ледяном берегу стояли черные силуэты. Знакомые, друзья, враги... она уже не могла различать лица. Она попросту вышла из лодки и побрела вперед.

– Вперед... вперед... – бубнила она себе под нос.

Голоса уже не были громкими. Наоборот, они стихли, словно не хотели нарваться на неприятности.

Ноги сами вели ее. Куда-то вверх, по ледяной дороге, прямо в пещеру, в стенах которой отражалось сияние авроры.

Легкий туман стелился под ее ногами, как белое покрывало. Казалось, что она снова вернулась на озеро. Но в этот раз... вокруг было шумно.

Своды пещеры были бесконечными, и вдруг она очутилась посреди огромного зала.

Ледяные стены и пол мерцали, освещенные яркой звездой под самым куполом. В центре зала возвышался столб, испещренный отметинами и царапинами, будто по нему пытались взобраться или, наоборот, уронить и разбить.

Стоило ей ступить в зал, как голоса смолкли. Но...

– Ты пришла сюда! – внезапно прогремел, как гром, голос сверху.

– Да, – в прострации ответила она.

– Твое желание обречет эту землю на верную гибель.

– Да.

– И ты ни капли не сомневаешься, что это правильно?

– Они должны умереть. Все без исключения.

– Сможешь ли ты заплатить за это? Нечто равноценное должно быть поставлено в обмен на желание.

– Да, – подумав, ответила она не сразу.

– И что же это будет? Одна жизнь равна одной жизни. Но чтобы уничтожить одних... придется уничтожить и остальных.

– Я не хочу уничтожать их, – недобро усмехнулась она. В глазах эльфийки вспыхнули огоньки безумия. – Я отдаю свой разум, свою нравственность, милосердие и доброту. В обмен на то, чтобы люди потеряли свой разум.

– Только разум? – спросил голос.

– Конечно. Ведь у них... больше ничего и нет.

Прогремел раскат грома. Желание оказалось принято, и таинственный голос стих.

В одно мгновенье она почувствовала, что нечто очень важное покинуло ее. Словно часть ее была безжалостно вырвана изнутри и отдана неведомой силе.

Стены пещеры задрожали.

– Обречь людей на безумие, чтобы они сами себя перебили... будет лучшей местью, – безумно улыбнулась она, слегка наклонив голову набок.

И вслед за этим громкий смех заполнил пещеру, предвещая начало конца.

* * *

День падения мира был ближе, чем они могли подумать. Вечная ночь наступила повсюду.

Зеленое сияние авроры распространилось везде, словно глашатай нового мира. Стоило человеку увидеть эти всполохи, как остатки разума покидали его.

Выжженная земля тонула в реках крови. Крики не стихали, подобные завываниям ветра, и все больше невинных жертв «украшало» поля, города, леса и равнины.

Бежать никто не спешил. Да и некуда было. Все казалось настолько бессмысленным и беспощадным, что никому даже не хватило ума подумать, почему это происходило.

Хотя... ума уже ни у никого и не было. Больше не было.

Одинокая эльфийка шла по выжженной земле и мычала себе под нос старую песню. Она с упоением смотрела на рушащийся мир, на охватившие города пожары и кружилась в танце, огибая лежащие трупы и обуглившиеся дома.

Секреты Рождества

Анна Щучкина

Город встретил Лин Бейтс фальшивой улыбкой с рождественской открытки. Гирлянды нагло подмигивали с заснеженных крыш, а запах имбирных пряников и корицы, густо висевший в морозном воздухе, казался приторным предвестником гниения. Лин всей душой ненавидела Мислбрук. Ненавидела его показное благополучие, его уютные домики с дымком из труб, его жителей с полными пакетами подарков. Этот город украл у нее сестру.

Три года назад семнадцатилетняя Эмили, полная жизни и надежд, исчезла. Просто испарилась после одного из легендарных рождественских приемов, устраиваемых загадочной группой «Пятерых». В последний раз Лин видела Эмили сияющей, взахлеб рассказывающей о полученном приглашении, о богатых мужчинах, которые организуют роскошный бал. Лин тогда отмахнулась, занятая своими делами, карьерой в большом городе. Лишь бросила: «Не будь дурочкой». Последние слова, которые она сказала сестре.

Задолго до этих событий Лин, как и положено копу, была полна скепсиса. Слухи о «Пятерых», об исчезающих девушках – все это казалось ей местным фольклором, страшилками для скучающих провинциалов. Обычные побеги, несчастные случаи. Криминал, не связанный с этими хлыщами.

Потом Эмили... не стало. Лин погрузилась в работу, пыталась заглушить вину и боль расследованиями чужих трагедий, но то и дело посылала запросы коллегам в Мислбрук. Чем глубже она копала, тем отчетливее проступал уродливый узор. Молодые женщины. Исчезновения аккурат под Рождество или сразу после. И почти в каждом случае неясной тенью мелькали упоминания о неких невероятно обаятельных, состоятельных мужчинах, устраивавших закрытые вечеринки. Никаких прямых улик, лишь шепот, намеки, совпадения.

Но совпадений стало чересчур много. Нить, тонкая, почти невидимая, тянулась от одного дела к другому, и все дороги вели сюда, в проклятый Мислбрук, к этим чертовым рождественским балам «Пятерых».

И вот Лин очутилась на этой пряничной сцене – в роли заблудшей овечки, вернувшейся в родное стадо. Девушка с разбитым сердцем и туманным будущим, ищущая утешения и, возможно, немного блеска в серой рутине. Правдоподобная легенда. Годы в полиции выковали в Лин сталь – умение наблюдать, анализировать, ждать, бить точно в цель. Но вина жгла ее изнутри, перемешиваясь с холодной яростью. Каждую ночь во сне приходила Эмили, чей смех превращался в судорожное рыдание, и Лин просыпалась с криком.

Она знала, что ступает на опасную территорию. Слухи о «Пятерых» были слишком странными, слишком упорными, чтобы оказаться просто слухами. Что-то древнее и темное сквозило в этих историях, нечто, выходящее за рамки обычного криминала. И чем дольше она находилась в Мислбруке, тем сильнее ощущала страх, ползущий из темных углов, прячущийся за рождественскими украшениями. Но этот страх, самое естественное человеческое чувство, лишь подстегивал решимость, свойственную другой стороне Лин Бейтс. Она узнает правду. Отомстит за Эмили. Даже если придется заглянуть в глаза дьяволу, нарядившемуся в рождественский костюм.

* * *

Она сидела в единственной приличной кофейне Мислбрука, грея пальцы о чашку с безвкусным латте и делая вид, что увлеченно читает местную газетенку с новостями о предстоящей рождественской ярмарке. Воздух пах кофе, ванилью и чертовой корицей, от которой у Лин уже начинала болеть голова.

Дверной колокольчик звякнул особенно мелодично, и в кофейню вошел он. Дэвид. Лин узнала его сразу по описаниям и тем немногим мутным фотографиям, что ей удалось нарыть. Лидер «Пятерых» – или по крайней мере их лицо. Он оказался именно таким, как шептали в городе: высоким, светловолосым, с глазами цвета чистого зимнего неба и улыбкой, способной растопить ледник. Одет с иголочки, в дорогое кашемировое пальто. От этого мужчины веяло успехом, уверенностью и чем-то еще... чем-то хищным и древним, спрятанным под маской цивилизованности. Осматриваясь, Дэвид задержал взгляд на Лин. Всего на мгновение, которого ей хватило, чтобы почувствовать себя бабочкой, приколотой к бархату.

Дэвид подошел к стойке, заказал эспрессо. Басовитый голос заставил молоденькую бариста покраснеть до корней волос.

– Как тебя зовут, красавица? – спросил мужчина, нарочито тепло глядя на нее.

– М – Меган, – пролепетала она, роняя сдачу.

Лин наблюдала за этой сценой, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Она знала, чем все закончится для девушки, если...

– Меган, – повторил Дэвид, будто пробуя имя на вкус. А затем взял чашку кофе и широко улыбнулся. – Благодарю.

– Простите, – пискнула Меган, когда Дэвид уже начал поворачиваться к Лин. – А вы... устраиваете бал в этом году?

Его глаза блеснули хищным интересом.

– Разумеется. И мне кажется, ты была бы прекрасной...

– Боже! – воскликнула Лин достаточно громко, чтобы привлечь внимание. – Какая же я неуклюжая!

Опрокинутая чашка латте едва не укатилась на пол. На блузке Лин расплылось кофейное пятно.

– Позвольте мне помочь. – Дэвид уже стоял рядом, протягивая белоснежный платок. Пальцы мужчины слегка коснулись ее руки – холодные, как ледышки, однако вызывающие ощущение жара под кожей. – Вы, должно быть, совсем измучены, – произнес Дэвид с сочувствием, которое казалось слишком хорошо отрепетированным. – Такая бледная... Вам нужно отдохнуть. Развеяться.

– Ох, вы так добры, – бормотала Лин, заведомо безуспешно пытаясь справиться с пятном. – Какой ужас... Все валится из рук...

– Мне это очень знакомо. – Дэвид вновь улыбнулся. – Как и моим друзьям. Завтра мы устраиваем скромный прием... Чтобы развеять тоску.

– Так это вы... – проговорила Лин самым благоговейным шепотом, на который была способна. – Очень приятно... Меня зовут Лин, я...

– Недавно вернулись в Мислбрук, судя по всему. – Дэвид поставил чашку эспрессо на ее столик и жестом предложил присесть, будто теперь это был его столик. – Вы остановились дома или в гостинице?

– У родителей квартира на Джингл-стрит, двадцать два. Знаете, такой пряничный домик...

– Ах да! Чудесное здание. Но мне больше готика по душе. Например, особняк Блэквудов. – Дэвид наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного шепота. – Считайте, что вам повезло, Лин. Мы будем рады видеть вас завтра вечером. Машина заедет за вами в восемь. Отказ не принимается. Вы никогда не забудете этот вечер. Гарантирую. – В глазах Дэвида блеснуло нечто темное, обещание не просто веселья, а чего-то запретного, опасного.

Лин сделала вид, что окончательно сражена его обаянием.

– Я... я даже не знаю... Так неожиданно... – пролепетала она, изображая девичью робость. – Спасибо, Дэвид. Очень мило с вашей стороны.

Он улыбнулся еще шире, явно довольный произведенным эффектом.

– Не мило, Лин, а... правильно. Вы этого заслуживаете. До завтра. – Дэвид поднялся на ноги, оставив на столике нетронутый эспрессо и карточку с золотым тиснением – приглашение на бал.

Затем кивнул на прощание и вышел, снова одарив бариста ослепительной улыбкой.

– А у вас нет еще одного приглашения?.. – тихонько спросила Меган, однако мужчина уже не слышал ее – или не хотел слышать.

Проводив его взглядом, Лин заметила, как другие посетители кофейни смотрели Дэвиду вслед – со смесью восхищения и подобострастия. Словно он был не просто богатым приезжим, а местным божеством, которому все поклоняются. Ни тени сомнения, ни капли подозрения. Весь Мислбрук на стороне «Пятерых». И она одна – против.

Одна против чего-то древнего, могущественного, вцепившегося в этот город, как раковая опухоль.

Едва не всхлипывая от обиды, Меган принялась мыть кофемашину. «Не за что», – мысленно пробурчала Лин.

Она смотрела в окно на падающий снег, на веселые огоньки гирлянд. Но теперь она видела не праздник. Она видела фасад, скрывающий гниль. Что-то не так не только с этими «Пятерыми». Сам дух Рождества в этом месте искажен, отравлен. Праздник – лишь яркая ширма для чего-то темного, что пробуждается в холодные зимние ночи. Завтрашний бал – не просто вечеринка, а ритуал. И Лин добровольно идет на заклание.

* * *

Автомобиль – черный блестящий «бентли», бесшумный, как тень, – остановился перед коваными воротами особняка Блэквудов. Поместье возвышалось на холме над Мислбруком, мрачный силуэт на фоне свинцового вечернего неба. Особняк щедро украшали гирлянды – тысячи огоньков мерцали на темном камне, на заснеженных ветвях старых дубов, обрамлявших подъездную аллею. Зрелище было одновременно роскошным и вызывающим необъяснимую тревогу. Слишком ярко. Слишком идеально. Словно дом надел маску, пытаясь скрыть свое истинное, уродливое лицо. Из трубы вился дымок, окна светились маняще и тепло, но Лин показалось, что даже воздух вокруг особняка был холоднее, чем в городе, внизу.

Молчаливый шофер открыл перед ней дверцу. Лин вышла, кутаясь в тонкое пальто, которое ей выдали вместе с легендой. Детектив Бейтс намеренно выбрала простое, но элегантное черное платье. Задача – привлечь внимание и одновременно не вызвать подозрений.

Парадные двери распахнулись сами собой, и Лин окутал густой воздух, наполненный гулом голосов, смехом, музыкой – тихий, обволакивающий джаз – и ароматом воска и дорогих духов. Свет хрустальных люстр заливал огромное пространство холла. Повсюду горели свечи в массивных канделябрах, пламя отражалось в темных полированных панелях стен и мраморном полу. В центре высилась гигантская рождественская ель, украшенная не игрушками, а символами из золота и серебра, напоминающими руны или древние клейма. Под елкой громоздились подарки в блестящих обертках. Все кричало о богатстве, роскоши и показной, театральной щедрости.

Гостей оказалось немного – только девушки, два-три десятка, все молодые, красивые и нарядные. Их глаза блестели от возбуждения, которое разносили официанты в безупречных ливреях. Девушки смеялись, щебетали, бросали кокетливые взгляды на хозяев – Пятерых. Они все были здесь, рассредоточились по залу, окруженные восхищенными гостьями.

Дэвид, блестящий лидер, стоял у камина. Рядом с ним Лин заметила темноволосого мужчину с хищными чертами лица, раздевающего взглядом каждую проходящую мимо гостью. Маркус. Он не скрывал похоти – его руки слишком долго задерживались на талиях и плечах собеседниц. Чуть поодаль, у окна, находился Джулиан – суховатый, с тонкими губами и маленькими глазками. Он не спускал взгляда с бриллиантового колье на шее одной из девушек, нервно теребил пальцами золотые запонки. Жадность читалась в каждом его движении.

В кресле у дальней стены развалился Саймон – полноватый, румяный, с бокалом вина в одной руке и тарелкой с канапе в другой. Он поглощал еду исступленно, весь его вид был маслянистым и осоловевшим от пресыщения. Пятый, Артур, держался особняком у темного гобелена на стене. Самый незаметный из Пятерых, бледный, с мешками под глазами, он молча наблюдал за происходящим с выражением бесконечной скуки на лице. Лин не могла определить, какой грех воплощал он: гнев, зависть или уныние, наиболее страшный из всех.

Разумеется, особняк полнился разговорами о его временных хозяевах.

– ...по слухам, он принц какой-то заморской страны! – шептала одна девушка другой, кивая на Дэвида.

– А Маркус! Ты видела его машину? Наверное, стоит как весь наш город!

– Они такие... нереальные! Как из сказки!

Лин подошла к двум девушкам, стоявшим у окна. Они выглядели чуть старше и растеряннее остальных.

– Привет, меня зовут Лин. – Она улыбнулась как можно дружелюбнее. – Первый раз здесь. Немного... ошеломлена всем этим.

– О да! Мы тоже! – обрадовалась блондинка. – Я Клэр, а это Люси. Мы тоже впервые. Даже не верится, что нас пригласили!

– А вы давно знакомы с... хозяевами? – осторожно спросила Лин.

Девушки переглянулись.

– Ну... не то чтобы знакомы, – протянула Люси. – Они появляются каждый год перед Рождеством. Говорят, у них какой-то бизнес... или они просто очень богатые филантропы? Никто точно не знает. Они просто... есть. И устраивают вечера. Кстати, ходят всякие слухи... про девушек, которые пропадали... но это же глупости, правда? Наверняка куда-то уехали или... ну, всякое бывает.

Лин почувствовала, как внутри все сжалось. Еще три года назад она была столь же преступно беспечна, что стоило жизни ее сестре. Клэр и Люси, как Эмили когда-то, стояли на краю пропасти и восхищались открывающимся видом.

– Наверное, глупости, – согласилась Лин, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

В тот же миг к ним подошел Маркус. Его откровенный и оценивающий взгляд скользнул по Лин, и ей стало не по себе.

– Новые лица? Рад приветствовать вас, леди, в нашем скромном убежище, – промурлыкал мужчина, положив руку на спину Клэр.

Девушка покраснела, но не отстранилась.

– Лин, не так ли? Дэвид упоминал вас. Сказал, вы глоток свежего воздуха в нашем сонном болоте. Надеюсь, вы как следует насладитесь вечером.

Он наслаждался, вне всякого сомнения. Маска на мгновение сползла, и Лин увидела под ней хищника, играющего с добычей.

– Благодарю, Маркус. Вы чрезвычайно любезны.

Вечеринка набирала обороты. Музыка стала громче, смех – развязнее. Шампанское лилось рекой. Но чем дольше Лин наблюдала, тем сильнее ее охватывало чувство тревоги. Что-то было не так в манерах хозяев. Улыбки казались приклеенными, щедрость – показной, а внимание к гостьям – слишком настойчивым, почти собственническим. Они двигались среди девушек как волки в овчарне, выбирая жертв. И Лин ощущала их взгляды на себе. Особенно взгляд Дэвида. Он следил за ней из другого конца зала, и в его голубых глазах не было ни тепла, ни веселья, только холодный расчет.

Лин отошла к панорамному окну, выходившему в заснеженный сад. Огни гирлянд отражались в стекле, создавая причудливые узоры. И вдруг среди этих узоров она увидела движение. Там, в глубине сада, между черными стволами деревьев, мелькнула тень. Огромная, сгорбленная и... рогатая.

* * *

Праздник катился под откос, набирая пьяную, лихорадочную скорость. Музыка уже не играла, а колотила в уши. Девушки, раскрасневшиеся, с блестящими глазами, двигались в ее ритме – кто-то еще сохранял подобие грации, кто-то откровенно вихлялся, теряя туфли и равновесие. Воздух словно прокис, а смех стал визгливым, резким. Лин видела, как Маркус прижал Клэр к гобелену и забрался рукой под коротенькое платье. Видела Джулиана, чьи пальцы сжали запястье Люси, обвитое золотым браслетом. Все маски спали, обнажая голодную суть хозяев бала.

Лин отступила к стене, чувствуя тошноту. Сделать бы глоток воздуха, поймать секунду тишины... Прислонившись лбом к холодной деревянной панели, Лин хотела прикрыть глаза, но на противоположной стене, освещенной неровным пламенем свечей, колыхнулась тень, которая не принадлежала никому в зале. Лин резко обернулась. Сердце на мгновение замерло.

Прямо перед ней стоял Дэвид. Улыбающийся, как радушный хозяин. Скалящийся, как зверь.

– Испугалась? – прошептал он, прежде чем она успела вымолвить слово. Его рука обвила ее талию, притягивая вплотную. – Не бойся теней. Это лишь игра света. Идем, потанцуй со мной. – Дэвид увлек ее в вальс, не спрашивая согласия.

Сильный, бесстрашный, властный. Лин пыталась сопротивляться, но тело откликалось на прикосновения Дэвида, на его пьянящую близость.

– Я ведь обещал, что тебе понравится, – шепнул он.

Лин не ответила, борясь с головокружением. И тогда Дэвид стремительно сократил расстояние между ними, не оставляя ей ни секунды на раздумья. Прежде чем она успела понять, что делает, поцелуй просто случился. Обрушился, как буря, будто Дэвид ждал этого не минуты, а века.

Все вокруг застыло. Веки Лин опустились, а Дэвид еще крепче прижал ее к себе. Поцелуй продолжался – страстный, но нежный, ровно в той мере, чтобы чувствовать магнетический баланс доводящего до дрожи контроля.

– Что... как ты это делаешь? – выдохнула она едва слышно, отпрянув, но Дэвид снова наклонился к ее уху.

– Я знаю о тебе все, – произнес он с легкой хрипотцой. – Гораздо больше, чем ты думаешь.

Его слова пробудили в Лин нечто неведомое, запретное, но удивительно притягательное. Дэвид опять поцеловал ее, медленно, глубоко, будто стремясь открыть все тайники души.

Наблюдая их ласки, рядом захихикала очень пьяная девушка. Гостей и хозяев окутало странное марево, источником которого не был ни алкоголь, ни огонь. Приглашенные словно ослепли и оглохли, но продолжали улыбаться и танцевать.

– Давай отсюда сбежим, – предложил Дэвид тоном сладким, но не терпящим возражений.

Впрочем, Лин и не собиралась отказываться. Ей стало душно и тесно в огромном зале.

Они покинули его через неприметную дверь и пошли вниз по узкой каменной лестнице. Вокруг холодало, но Лин горела изнутри. Как только они остановились на пороге мрачного зала, почти в точности повторяющего тот, что наверху, Дэвид развернул ее к шершавой стене.

Контраст был ошеломляющим: ледяной камень и горячее тело Дэвида, приникшего сзади к Лин. Он тяжело задышал, прошептал что-то ей на ухо низким голосом, от которого она едва держалась на ногах.

Прикосновения Дэвида становились все настойчивее, пальцы скользили по ее талии, оставляя жгучий след на коже. Каждое движение рук мужчины будто высвобождало что-то, дремавшее в глубине ее существа. Лин чувствовала, как внутри поднимается волна – сначала едва заметная, потом все более мощная.

– Расслабься. – Дэвид коснулся губами шеи Лин. – Ты ведь этого желала?

«Нет!» – хотелось кричать ей. Но в тот момент что-то щелкнуло между ребрами, как будто замок открылся нужным ключом. Внезапно она поняла – это не просто возбуждение. Нечто иное, древнее и могущественное.

Дэвид задрал ее платье, но Лин показалось, что с нее снимают кожу. Дышать стало тяжелее, но не от страсти – от пробуждающейся силы.

– Какая ты горячая, – хрипло произнес он, прижимаясь крепче.

«Горячая?» – мысленно повторила Лин. Нет, не то слово. Она чувствовала, как холод – могильный, первобытный – растекается по венам. Ласки больше не возбуждали – они раскрывали, высвобождали то, что было заперто внутри.

Вдруг две дюжины факелов вспыхнули вдоль стен, осветив комнату в золоте и красном. Раздался скрип дверей. Лин повернула голову и увидела, как один за другим в зал входят остальные четверо. Каждый вел под руку девушку, чьи глаза уже были затуманены чем-то более сильным, чем шампанское. Маркус появился первым – несчастная Клэр покачивалась на каблуках, безвольно опираясь на его локоть. За ним следовал Джулиан, вцепившийся в золотой браслет на запястье Люси, который теперь казался Лин символом предстоящей жертвы. Саймон тяжело дышал, ведя за собой пухленькую брюнетку, а замыкали процессию Артур и хрупкая рыжеволосая девушка.

Они двигались как во сне, занимая места вокруг выросшего на каменной кладке алтаря. В руках мужчин появились кубки из черного стекла, наполненные темной маслянистой жидкостью. Дэвид не обращал внимания на этих четверых, увлеченно изучая тело Лин.

А она не могла отвести глаз от ритуала.

Маркус первым поднес кубок к губам своей спутницы. Клэр послушно открыла рот, принимая ядовитую дозу, и почти сразу обмякла, но мужчина продолжал держать ее вертикально, как марионетку. Остальные последовали его примеру, методично поили девушек, наблюдая, как сознание гаснет в их взглядах, оставляя лишь пустые оболочки.

Когда пальцы Дэвида не в меру грубо сжали бедро Лин, она поняла – маска человечности начинает спадать. Его прикосновения уже не казались ей приятными, они звали другую сторону ее натуры. Ту, что жаждала мести за сестру, за все зло, творившееся в этих стенах.

– Похоже, я нашел твою кнопку, детектив Бейтс, – самодовольно произнес Дэвид. – После милой глупышки Эмили... Ее крови, ее вкусного маленького сердечка... Мы с друзьями так ждали именно тебя...

В ответ раздался низкий, хриплый смех, не принадлежащий ни Лин, ни детективу Бейтс. Ее голос изменился, в нем зазвучали рокочущие, нечеловеческие обертоны.

– Что ж, ты меня дождался, – прорычала она. – Я пришла. За тобой и твоими прихвостнями. Но я не служу людскому закону. Он – мой закон.

Дэвид отшатнулся. Его волосы встали дыбом.

Другие четверо соображали медленнее, хотя Маркус осмелился спросить:

– Кто ты такая?

Она слизала помаду с губ раздвоившимся языком.

– Я – Райрис, Гончая Теней, Исполнительница Его воли. И такие отродья, как вы, посмевшие использовать Его имя и осквернять Его Ночь своими жалкими ритуалами – моя работа. Моя... закуска.

Прежде чем шок на лицах Пятерых сменился пониманием, что-то изменилось в самой Лин. Человеческая оболочка начала трещать по швам, как слишком тесная одежда. Первый рывок был еще неуверенным – смазанный силуэт, мелькнувший между тенями. Но уже во втором движении проступила истинная сущность.

Когти, прорвавшие кожу пальцев, вошли в плоть Клэр. Хруст позвонков эхом отозвался в памяти пробуждающегося демона. Человеческие глаза Лин налились багровым светом, зрачки сузились до щелей, подарив ей зрение ночной хищницы. Законы физики больше не ограничивали ее движения.

Она одним ударом снесла голову Люси. Каждое новое убийство словно срывало следующий слой личины.

Пока девушки умирали, Райрис гортанно пела на древнем языке Тьмы:

– Кхаррас на’гль фатагн! Й’ха-нтлеи! Крампус! – Слова вырывались вместе с частичками ее прежнего «я», окончательно стирая границу между человеком и демоном.

Мучительная боль, одновременно пронзившая Пятерых, была лишь отголоском того преображения, что происходило с Лин. Кровь, сочащаяся из их ушей, символизировала обратный процесс – разрушение жалких полудемонических сущностей перед лицом настоящей Тьмы.

Теперь она стояла перед ними не как человек, пришедший за местью, а как древняя Гончая, выполнившая свое предназначение. Багровые глаза горели не просто жаждой справедливости – в них плясал огонь служения более высокой силе. Превращение завершилось. Лин Бейтс умерла – уже в сотый, тысячный раз, – уступив место Райрис.

Именно в этот момент воздух в подвале стал невыносимо холодным, таким, что дыхание превращалось в ледяные иглы. Пламя факелов затрепетало и почти погасло, тени на стенах сгустились, закручиваясь в бешеном вихре. Ритуал Лин – ритуал крови, боли и истинного призыва – достиг своей цели.

Из самого центра подвала, из точки между алтарем и коченеющими телами, вырвался столб черного, непроглядного дыма, пахнущего серой, озоном и вековой стужей растревоженной могилы. Раздался оглушительный треск ломающихся костей и вой ледяной бури, запертой под землей.

Из клубящейся тьмы шагнул Он. Крампус. Хозяин Зимы. Повелитель Йоля. Во всем своем ужасающем величии.

Человеческая часть Лин, тонкая пленка по имени детектив Бейтс, сжалась от ужаса. Но Гончая Теней возликовала. Впервые за долгие циклы служения ей удалось призвать самого Мастера. Он явился на зов крови и праведного гнева, чтобы покарать тех ничтожеств, что осмелились осквернить Его священную Ночь. Его ледяной взгляд сначала впился в дрожащих, корчащихся от боли мужчин, а затем обратился к Лин. В глубине красных глаз не было гнева по отношению к ней, лишь холодное признание и одобрение. Она была Его верной слугой. И превосходно справилась с задачей, подготовив сцену для Его справедливой кары.

Сгорбленная фигура Крампуса едва не касалась низкого сводчатого потолка. Черная спутанная шерсть, похожая на смерзшуюся грязь и сажу, покрывала мощное тело. Из-под лохмотьев рваной одежды, напоминающей истлевший мешок Санты, виднелись узловатые мышцы и выпирающие ребра. Ноги заканчивались раздвоенными копытами, что с глухим стуком ударяли по камню. Длинные когтистые руки, способные разорвать сталь, подрагивали от сдерживаемой силы. На голове кривились массивные закрученные рога, темные, как беззвездная ночь. Но страшнее всего была личина – звериная морда, усеянная бородавками, и пасть, полная острых, как иглы, зубов, растянутая в оскале. Глаза горели красным, нечеловеческим огнем, в котором плясали отблески адского веселья, словно демонические рождественские огни. Крампус был увешан ржавыми цепями, они зловеще гремели при каждом его движении, а в правой лапе сжимал пучок старых березовых прутьев – инструмент наказания непослушных.

Древний дух издал низкий, рокочущий звук, похожий на треск льда на реке. Хозяин Зимы смеялся. Этот звук проник под кожу, заморозил кровь в жилах Пятерых, парализуя их волю, высасывая саму мысль о сопротивлении. Они стояли как вкопанные, их лица были масками чистого, животного ужаса. Мелкая демоническая сущность каждого визжала внутри, узнавая истинного Хозяина, чью силу они так неумело пытались присвоить.

Первым дрогнул Саймон, чья жизнь вращалась вокруг еды и плотских утех. Его грузное тело, трясясь, попыталось развернуться и броситься к лестнице. А Крампус лишь лениво махнул рукой. Из воздуха перед Саймоном материализовался огромный рождественский пудинг, источающий одновременно манящий и тошнотворный запах. Он рос, увеличивался, заполняя проход, а затем с чудовищной силой рванулся вперед, сбивая Саймона с ног и начиная заталкивать себя ему в глотку.

Мужчина захрипел, задыхаясь, глаза вылезали из орбит, тело раздувалось, пока с отвратительным влажным треском не лопнуло, забрызгав стены полупереваренной пищей и ошметками кожи.

Джулиан, воплощение жадности, упал на колени. Руки судорожно шарили по полу, собирая воображаемые монеты. Крампус щелкнул когтистыми пальцами. С потолка посыпалось не золото, а острые, зазубренные осколки льда размером с кинжал. Они впивались в плоть Джулиана, пригвождая его к полу, разрывая дорогой костюм и кожу мужчины. Джулиан кричал, извиваясь, как червь на крючке, пока не превратился в кровавое решето, из которого медленно утекала ничтожная жизнь.

Маркус, жертва извращенной похоти, попытался спрятаться за телом одной из убитых девушек, используя ее как щит. Его глаза бегали, ища лазейку, выход. Крампус посмотрел на него с нескрываемым презрением. Ржавые цепи, обвивавшие Хозяина Зимы, ожили, словно змеи. Соскользнули с широких плеч и с лязгом устремились к Маркусу.

Цепи оплели его вместе с трупом девушки, сжимая обоих в узел. С хрустом и предсмертным воплем Маркус был раздавлен в объятиях своего последнего «трофея», превратившись в бесформенную массу из плоти, костей и ржавого металла.

Артур, холодный и расчетливый, стоял неподвижно. Лицо побледнело, но на нем застыла маска презрения. Он не кричал, не пытался бежать. Просто смотрел на Крампуса с вызовом. Древний дух наклонил голову, будто оценивая стойкость Артура. А затем протянул к нему руку и коснулся его лба когтем. Тело мужчины мгновенно покрылось толстым слоем черного льда. Он застыл в своей извечной скучающей позе. Крампус удовлетворенно хмыкнул и с силой ударил копытом по ледяной фигуре. Артур с оглушительным звоном разлетелся на мириады черных сверкающих осколков, которые тут же растаяли без следа.

Остался только Дэвид. Лидер. Самый гордый. Самый глупый. Он стоял перед алтарем, раненый, униженный, но все еще пытающийся сохранить остатки достоинства.

– Повелитель... мы... мы служили тебе... мы приносили жертвы... – дрожащим голосом произнес Дэвид.

Крампус хохотнул и шагнул вперед. Бросив березовые прутья, он схватил Дэвида за волосы, задирая голову, заставляя смотреть в свои горящие адским пламенем глаза, а другой рукой сорвал с шеи шелковый галстук и швырнул его в сторону.

– Вы служили себе, – пророкотал Крампус голосом, в котором слышался вой метели. – Вы осквернили Ночь. Вы извратили Дар. Ваше время истекло. – Он развернул Дэвида лицом к стене и схватил пучок березовых прутьев.

Раздался свист рассекаемого воздуха, и прутья с силой обрушились на спину мужчины. Снова и снова. Кровь брызнула на камни, смешиваясь с потом и слезами. Дэвид выл от боли и унижения. Когда его спина превратилась в алое месиво, Крампус отшвырнул прутья, схватил одну из своих цепей и туго обмотал ее вокруг шеи Дэвида.

– Ты хотел силы? Тогда будешь моим псом, – прорычал дух и резко дернул цепь.

Дэвид, захлебываясь собственным криком, полетел к хозяину. Крампус потащил его за собой, как трофей, к тому месту, где клубилась остаточная тьма его призыва. С последним отчаянным воплем Дэвид исчез в закручивающейся воронке мрака.

Лин, или Райрис, наблюдала за всем этим с почтительным ужасом. Ее демоническая сущность ликовала, видя истинное правосудие Хозяина, его неоспоримую мощь. Но остатки человечности, погребенные глубоко внутри, содрогались от страха. Эта жестокость, эта неумолимая кара, пусть и направленная на виновных, пугала. Даже она, Его слуга, Его Гончая, ощущала трепет перед ледяной яростью.

Подвал погрузился в тишину. Медленно, с тихим скрипом костей, Крампус повернул рогатую голову к Лин. Она почувствовала, как его взгляд проникает сквозь барьеры, сквозь оболочку детектива, сквозь броню демона-исполнителя. Он видел все. Он видел Райрис, Гончую, выполнившую свой долг. Но он видел и Лин – женщину, чья душа была искажена горем и ненавистью.

Он лицезрел слепую ярость, неутолимую жажду мести за Эмили, которая горела в Лин так долго, что стала почти частью ее самой, питая и демона внутри. Хозяин созерцал эти тени – тени человеческой слабости, человеческой боли, которые до сих пор цеплялись за ее сущность.

Он не произнес ни слова, но его знание ощущалось физически, как удар ветра. Он знал, что действия Гончей, ее ритуальная жестокость по отношению к девушкам, были не только частью призыва, но и отголоском ее собственной ярости. Он знал, что где-то глубоко внутри, за маской демонического хладнокровия, она наслаждалась падением этих мужчин, видя в их агонии отмщение за сестру.

И теперь уже Лин взяла верх над Райрис. Озноб, который она сдерживала, пока умирали Пятеро, теперь сотрясал все ее тело.

Лин опустила глаза, не в силах выносить всепроникающий взгляд Крампуса. Ее руки, испачканные кровью жертв, сжались в кулаки. Что он сделает с ней? Накажет за слабость? За то, что позволила эмоциям запятнать чистоту ритуала? Или за то, что сама была запятнана тьмой, пусть и служила ей?

– Хозяин... – Голос сорвался, прозвучал слабо и по-человечески. Дрожа, Лин заставила себя поднять голову. – Я... я знаю, что ты видишь. Тьму во мне. Гнев. Боль за... за нее. За сестру. – Слова давались с трудом, будто Лин вырывала их из себя вместе с остатками прежней жизни. – Я... я пыталась отпустить это. Но ненависть... слишком сильна. Они заслужили кару. Не только за ритуалы. За то, что они сделали с ней. С другими. Я хотела... справедливости.

Она запнулась, понимая, как мелко и по-человечески звучат ее оправдания перед этим вечным существом. Сделав шаг назад, споткнулась о край алтаря, упала на колени и опустила голову.

– Я... я отпускаю ее. Мою месть. Она свершилась. Это больше не имеет значения. Прошу... пощади. Я служу тебе. Я лишь хотела... чтобы зло было наказано. – Лин замерла, ожидая приговора.

Тишина в подвале стала почти невыносимой. Крампус молчал. Его красные глаза продолжали смотреть сверху вниз. Взвешивал ли он сказанное? Или судьба Лин уже давно решена? Она не знала. Она была лишь инструментом, оружием в его руках. И теперь оставалось только ждать, решит Хозяин сохранить свое оружие или отбросит его, как сломанную игрушку.

* * *

Бледное, безразличное солнце едва пробивалось сквозь мутную пелену облаков, когда Лин покинула особняк Блэквудов, но за ее спиной уже раздавались первые крики.

В воздухе висела странная тишина, нарушаемая лишь далекими звуками сирен и истеричными воплями – люди начали просыпаться и обнаруживать тела девушек, которые Райрис оставила в их постелях. Мертвые или пребывающие в глубокой коме, они стали немыми свидетелями произошедшего. Полиция найдет в их крови следы алкоголя и ДНК исчезнувших мужчин.

Лин шла по улицам Мислбрука, чувствуя, как город медленно просыпается от кошмара. Вокруг нее звучали голоса соседей, обнаруживших странные символы на стенах своих домов. Родственников, обеспокоенных внезапным исчезновением «Пятерых». Вчерашних гостей бала, приходящих в себя с размытыми воспоминаниями о жуткой ночи.

Город больше не мог делать вид, что ничего не происходит. Журналисты получили анонимные конверты с документами о десятилетиях злоупотреблений. Новости взорвались свидетельствами тех, кто раньше боялся говорить. Мислбрук начал очищаться сам собой, словно нарыв, наконец, вскрылся.

Ноги несли Лин вперед, сквозь лабиринт знакомых улиц, пока она не оказалась на краю старого городского парка. Здесь, у замерзшего пруда, Эмили часами сидела на облупившейся скамейке. Нетронутый снег искрился под скупыми лучами солнца. Лин остановилась, глядя на пустое место.

И тут она увидела его. Там, где не было и не могло быть ничьих следов, темнел отпечаток. Не ботинка, не лапы зверя. Глубокий, четкий оттиск раздвоенного копыта. Над ним, чуть в стороне, словно вторая точка опоры – отметина от чего-то острого, возможно, посоха или хвоста. А рядом – едва заметный, но безошибочно узнаваемый силуэт, вдавленный в снег, словно кто-то присел здесь на корточки или оставил знак – два изогнутых рога.

И тогда Лин поняла – это не конец. Город начнет исцеляться, но шрам останется. Люди будут помнить эту ночь. И бояться. А где есть страх и невежество, всегда найдутся новые «Пятеро».

Мислбрук остался позади, но Райрис знала – ее работа никогда не закончится. Она служит вечному циклу, где каждое Йольское утро приносит не только очищение, но и новые испытания. Хозяин Зимы наблюдает. Он ждет. А она будет рядом, всегда готовая выполнить свой долг.

Хозяин подарил ей жизнь, и она будет жить. Нести бремя. Искать свое искупление.

Взрослое чудо

Виолетта Орлова

Тощая свеча отбрасывала на изможденные лица воспитанников зловещие тени. Их было около десяти, и они больше походили на полуистлевших мертвецов, нежели на здоровых детей. Однако в запавших от недоедания глазах еще тлела надежда, делая своих обладателей более одушевленными, чем они представлялись на первый взгляд.

– А я вам расскажу, что сейчас занятного на рождественских ярмарках! – энергично воскликнул самый живой на вид мальчик с взлохмаченными, как у дворовой собачонки, черными волосами.

Его звали красиво – Адриан, и у него единственного не было клички. Под глазом у парня расползалась уродливая синева, а на губе алел кровавый сгусток, уже изрядно подсохший. Однако столь жалкий вид нисколько не уменьшал обожания, светившегося в глазах приятелей: все, решительно все смотрели на старшего с уважением.

– На place de l’Horloge^[88] продают имбирные пряники, которые в животе превращаются в Lou Carcolh^[89]...

– В мерзкую улитку? Врешь ты все! – беззлобно пропищал другой тощий мальчуган, но юный рассказчик и не думал обидеться.

Глаза его горели неприкрытым воодушевлением.

– А еще там жарят каштаны... Они так славно пахнут... Печеным картофелем, семечками, орехами и... – Адриан запнулся, чувствуя, как рот предательски наполняется вязкой слюной. – Они взрываются, если их запульнуть в кого-нибудь.

– В кого, например? – удивленно воскликнула Сорняк. Ее неспроста так окрестили: девчонка, как сорная трава, назойливо лезла к мальчишкам, словно стыдясь общества подруг.

Впрочем, все уже давно подозревали, что она по уши втюрилась в старшего.

Адриан по-бунтарски ухмыльнулся и привычным движением взлохматил волосы.

– В мадам Швабру, конечно.

– Мало она тебя лупила, еще хочешь?

Дерзкие глаза старшего сделались совсем черными, а лицо не по возрасту посерьезнело:

– Она за все ответит, вот увидишь. И за гнилые овощи на обед, и за то, что заморила Волчонка, и за... – Он подавился словами и замолчал. Образ Волчонка столь живо предстал перед его глазами, что парню стало дурно.

– Если бы мы не были сиротами, наши родители вступились бы за нас, – тяжело вздохнул Муравей, плюгавый паренек с рыжей копной волос и россыпью бледных веснушек.

– Это еще неизвестно, сироты мы или нет, – наставительно возразила Сорняк. Она, как и многие девчонки, любила поумничать.

– Глупая, – беззлобно запротестовал Муравей. – Посмотри вокруг... – Он театральным жестом обвел тощей рукой маленькую комнату: обшарпанное логово скорее тараканов, но никак не людей.

Сквозь щели между ставнями проникал ледяной ветер, по-хозяйски шныряющий по кроватям и забирающийся под дряхлые одеяла, повсюду слышались тревожные скрипы и шорохи, под ногами скорбно темнел пол из кирпичей, не менее холодный, нежели сердца здешних воспитателей.

Муравей больше не произнес ни слова, однако друзья отлично его поняли: родители, будучи в полном здравии и рассудке, никогда бы не отправили своих чад в этот приют. Клоповник. Здесь не воспитывали, а медленно убивали. В авиньонском обществе мадам Швабра считалась благородной и весьма милосердной дамой, ибо содержала приют для брошенных детей и сирот. Однако только Адриан и его компания знали, что она, в сущности, ведьма и уже давно продала душу злу. Когда мадам, точно драная метелка в руках умелой уборщицы, носилась по запыленным углам своего учреждения, раздавала оплеухи и сыпала оскорблениями, за ней мрачным взводом вышагивали призраки мертвых детей, которых она уморила.

– У меня есть идея! – вдруг энергично воскликнул Адриан. – Сегодня сочельник, за нами следить особо не будут... Я предлагаю залезть к ней в кабинет!

– К н-ней? – неуверенно проблеяли со всех сторон. Бедные запуганные дети, они со стороны напоминали скорее маленьких барашков, нежели людей.

– Да, к Швабре.

– Но зачем?

– Хочу порыться в наших документах и узнать имена настоящих родителей. Уверен, у старой карги есть тайная дверь в подвал, где они все лежат... Мертвые.

После этого заявления в комнате как будто стало еще темнее, а свеча дрогнула и погасла. Как и надежда в их сердцах.

– Кто со мной?

Тишина повисла в воздухе. Как бы ни было сильно желание отыскать настоящих родителей или хотя бы узнать про их судьбу, страх оказаться обнаруженными был все же сильнее. Он ржавчиной въелся в сердца ребят, заставлял молчать, когда их награждали унизительными побоями, и осушал слезы, когда бедняг в качестве наказания без еды и воды сутками держали в черной комнате.

– Никто? – немного растерянно переспросил Адриан. Лица старшего не было видно в темноте, однако чувствовалось, что голос его предательски дрожит.

Волчонок бы пошел с ним, будь он жив.

– Я! – удивила всех Сорняк.

– Ты же обыкновенная девчонка!

– Зато посмелее всех прочих.

Адриан выдохнул, не желая скрывать облегчения. Он был рад, что ему не придется в одиночестве лезть в обиталище Швабры. Страшную правду всегда легче узнавать вдвоем, нежели одному.

– Тогда пошли!

– Уже?

– Да, если не трусишь.

Сорняк почувствовала, как щеки ее пылают. Какое счастье, что темнота скрывает стыд.

Когда они вдвоем выходили из комнаты, остальные дети прятали глаза. Им казалось, будто своим подлым бездействием они предают друзей.

Храбрецы шли по черному нутру коридора, прислушиваясь к бешеным ударам ветра за окном. Сорняк невольно вцепилась Адриану в ладонь.

Тот не отнял руки, лишь хмыкнул и шепнул в темноту:

– Значит, трусишь?

– Да. Но я бы все равно пошла.

– Почему?

– Дружба сильнее страха.

Адриан не ответил. Он был сосредоточен на деле и представлял себя диким зверем: у него словно бы появилась способность видеть в темноте, как у лисы или волка. Сейчас они узнают правду!

Какое наказание ждало бунтарей за эту своевольную ночную прогулку? Адриан даже боялся вообразить, но понимал, что садистские наклонности Швабры вкупе с ее изощренной фантазией приготовят для них нечто особенное. Гнилое зелье, сваренное из боли и страданий.

Сразу стало страшно, и вдруг в этот самый миг Адриан искренне пожалел, что Сорняк идет вместе с ним. Лучше бы ей оставаться в комнате и ждать его там.

Они недолго шагали в полной темноте: керосиновые фонари победили мрак, но в то же время высветили неприглядные детали – чудовищно запыленные углы с толстым налетом паутины, протухшие половые тряпки с каким-то странным кровавым узором, дырявые ведра, колченогие стулья. Из столовой разило гнилью, как из склепа, да и сам дом казался огромной могилой, раньше времени похоронившей не стариков, но детей. Только кабинет мадам Швабры выглядел пристойно: Адриан это очень хорошо знал, ибо частенько проводил там «незабываемые» минуты. Массивная дубовая дверь с молоточком тоже выглядела солидной и опрятной, только вела она в ад.

В ушах зашумело, грудь сдавило, словно в каменных тисках, в глазах заплясали назойливые точки. Чего он боялся? Швабра наверняка сейчас преспокойно сидит в кругу родственников, те угощаются праздничным bouillabaisse^[90] и наперебой расхваливают ее милосердие, а она стыдливо пожимает плечами, как всегда делают лицемерные взрослые. Ведьма... Это она украла родителей! Адриан истово верил в них – людей, которых никогда не знал. Они не могли бросить его по собственной воле!

– Дверь закрыта. Как мы войдем? – тихонько поинтересовалась Сорняк. В свете керосиновых фонарей ее изможденное лицо выглядело чрезмерно желтым, точно принадлежало восковой кукле.

Но Адриану неожиданно показалось, что она очень красивая девочка. Он верил в родителей, а Сорняк верила в него, только не напрасно ли? Кажется, для своей веры они выбрали крайне ненадежный фундамент.

– У меня есть проволока! – с какой-то забавной гордостью провозгласил Адриан и принялся колдовать над замком.

Не каждый взрослый войдет в закрытую дверь, порой детям сделать это куда проще. Она поддалась, сварливо скрипнув. Адриан переступил порог первым, подавляя в груди кипучий страх. Люди не должны бояться ведьм, а вот самих себя...

Все здесь было бездушным и чопорным: строгий шкаф, ощерившийся безликими книгами, страшная трость с зубастым набалдашником, которой госпожа Швабра обожала пользоваться во время милого «общения» со своими воспитанниками, стол из красного дерева, точно алтарь для жертвоприношений. Адриану вдруг почудилось, что именно на этом столе Швабра безжалостно расправилась с его родителями, и он невольно вздрогнул.

– Наши бумаги, – подсказала ему на ухо Сорняк.

Как хорошо все-таки, когда рядом находится друг. Раньше у Адриана был один, но он умер. Жаль, что настоящие друзья рано уходят. Адриан воскресил в мыслях образ мятежного Волчонка, отчаянного и веселого, с присущей ему одному дерзкой улыбкой. Вот уж кто никогда бы не потерял веры.

Волчонок умер от какой-то нелепой болезни, от нее вроде бы даже и вовсе не умирают. Увял, как цветок, так и не распустившись. Но он ушел не как трус, нет, он боролся с отчаянностью воина, штурмующего крепость неприятеля. Волчонок сказал ему перед смертью, что нет ничего страшнее наших собственных страхов. Он тогда не боялся, и Адриан не станет.

Затолкав гнилые ошметки трусости вглубь себя, Адриан принялся поспешно выдвигать ящики. Руки немного дрожали, но что с того? Им нужен архив.

Личные дела воспитанников располагались в строго алфавитном порядке, госпожа Швабра не терпела хаоса. Адриан Дюбуа, это он. С кем жил, состав семьи... Отец – Жиль Дюбуа, мать – Мари Дюбуа. При каких обстоятельствах разлучился с родителями...

Адриан почувствовал, как на глазах закипают горячие слезы. Личное дело выскользнуло у него из рук и с каким-то неприятным стуком упало на пол.

– Что там? – помертвевшим голосом пролепетала Сорняк.

Ничего особенного. Каменная башня веры в родителей обрушилась, вот и все. Впрочем, нельзя показать свои эмоции Сорняку, иначе она будет сильно переживать.

– Прости. Просто выпало, и все, – быстро соврал Адриан. – Как тебя зовут, Сорняк?

Он почему-то никогда не интересовался ее настоящим именем. Сорняк неожиданно покраснела.

– Лея, – застенчиво отозвалась она.

А ведь у Сорняка тоже красивое имя, вполне достойное того, чтобы не заменять его на кличку.

– Фамилия?

– Дюбуа.

Адриан скептически хмыкнул.

– Что, как у меня? – Он принялся поспешно искать ее дело. Это было просто, живых детей в клоповнике не так уж и много.

– Дай посмотреть! – взволнованно шепнула она, обдавая его правое ухо своим горячим дыханием.

– Нет тут ничего интересного, – опять легко соврал он, но Сорняк неожиданно разозлилась.

– Покажи немедленно, дурак!

– Не хочу, пошли отсюда.

– Что там? – Сорняк все повышала голос, пока не сорвалась на пронзительный визг. У нее начиналась истерика.

Как бы кто не услышал...

– Что с моими родителями? – завопила она, и он вынужден был ответить.

– Они отказались от тебя! Ясно? Еще в родильном доме. И мои сделали точно так же. Довольна?

Сорняк заткнулась и принялась раздражающе хлюпать носом. Адриан схватил ее за руку и уже намеревался выволочь из комнаты, как вдруг чуть не сбил кого-то долговязого, чем-то напоминающего кочергу.

Мадам Швабра угрожающе согнулась на пороге, а ее тонкие, как нити, губы расползлись в разные стороны, точно желая полотном растянуть кожу на худом лице. Адриан замер, не в силах шелохнуться. Каким бы бунтарем он ни пытался выглядеть, ему все равно стало жутко. Интересно, некоторым людям известно, что они страшнее чудовищ?

– Вы. Без спроса. Вошли. В мой кабинет! – свистящим шепотом проговорила карга, делая невыносимо долгие паузы между словами.

– Это я виноват, – быстро вымолвил Адриан. – Сорняк... Лея тут ни при чем. Накажите меня, если считаете нужным.

Карга хрипло засмеялась, уродливо сотрясаясь всем телом. Казалось, будто с нее осыпается пыль. Ведьма, ведьма... А затем она схватила трость и без предупреждения ударила Адриана по лицу. Из носа хлынула кровь, но он молчал, крепко сцепив зубы. Сорняк тряслась рядом с ним, похоже, плакала, но он ясно видел перед собой только врага, все остальное расплывалось.

Не плакать. Не опускать голову. Не бояться.

– Отвечай, мальчик, если не хочешь, чтобы твоя подруга пострадала. Что вы здесь забыли?

– Мне хотелось узнать про родителей, – буркнул Адриан, безуспешно пытаясь остановить кровь.

– Узнал? – едко улыбнулась госпожа Швабра. Некоторым людям лучше бы вообще не улыбаться, так их внутреннее содержание и внешнее будут более соответствовать друг другу.

– Да, – обреченно прошептал Адриан, опустив голову.

Швабра всегда права, а он неправ. Ничего нельзя поделать, иерархия, чтоб ее.

– И что ты теперь о них думаешь? – неожиданно полюбопытствовала карга.

– Я ненавижу их! И хочу наказать! – честно выпалил Адриан, приподняв голову и с вызовом посмотрев ей в глаза.

Они у Швабры были уродливо-змеиные, с вертикальными зрачками. Смотреть в них было страшно, но он не отвел взгляд. Карга странно улыбнулась, как будто даже совсем по-человечески, ласково.

А затем произнесла вкрадчиво:

– Весьма похвально – ненавидеть самого себя. Обычно люди бывают более эгоистичными.

Адриан отшатнулся. Что она такое говорит, эта ведьма?

Мадам Швабра понимающе усмехнулась, а потом взяла детей за руки, точно голодный коршун вцепился в свою добычу.

– Ну что, полетели? – дребезжащим голосом поинтересовалась она. И картинки стали меняться.

Адриан увидел себя, но не таким, какой он сейчас был, другим, взрослым. А рядом с ним – Лея, его жена. У него такой определившийся взгляд, непреклонное выражение лица, каменная поза, словно он сделан из мрамора, а не из плоти и крови. Опять сочельник, только вот где, в прошлом или будущем?

– Ты же понимаешь, что нам надо от него отказаться? – каким-то противным холодным голосом произнес взрослый Адриан. – Мы не сможем его содержать.

Лея кивнула почти без сожалений.

Он приводил разумные доводы: оправдания представляются взрослым важнее, нежели любовь. Ведь они искренне полагают, что если гнусность логически разложить по полочкам, она перестанет быть гнусностью.

Маленький Адриан горестно плакал, глядя на того, в кого превратился. Взрослый Адриан уже ни во что не верил и, пожалуй, никогда по-настоящему не любил. Он с чистой совестью нашел своему будущему сыну самый дешевый пансион в городе, думая, что таким образом отлично решил проблему.

Хорошо, что дети не догадываются о том, что они – проблема. Иначе стали бы несчастными раньше положенного возраста.

Когда кабинет мадам Швабры вновь принял нормальные очертания, Адриан и Лея бились в истерике. Увиденное поразило их до глубины души.

– Вы еще не самые плохие родители, – язвительно хмыкнула Швабра. – Вы просто от него отказались. Иные вообще зарабатывают на своих детях. Придумывают им печальные диагнозы. Обманывают других людей. Бьют, наконец. Я превратила вас в детей, чтобы вы смогли узнать правду про сына. Ну так что, все еще хотите сами себя наказать?

И тут Адриан понял – он не хочет. Можно, конечно, с легкостью обвинять и карать других, творить правосудие, однако для самих себя мы всегда желаем милосердия. Не значит ли это, что и к остальным мы должны быть снисходительнее?

Адриан поднял залитое слезами лицо на свою мучительницу.

– Где... наш сын? – с надрывом прошептал он.

Карга расхохоталась.

– Как... тебе уже не все равно? Ты же от него отказался?

– Это был не я настоящий, – отчаянно проскулил Адриан.

Швабра пожала плечами.

– Это был ты, – слабо утешила она его. – Ты взрослый.

– Где наш сын? Приведите его сюда! – взмолился он.

Швабра покачала головой; впервые за все время в глазах ее не читалось гнусной насмешки, а только искренняя грусть.

– Я не могу привести его сюда, – откровенно призналась она. – Он умер недавно. Лихорадка.

Волчонок тоже недавно умер от лихорадки. Лучший друг. И сын?! Адриан упал на колени, не в силах более стоять. Мир вокруг замельтешил, снова эти надсадные точки в глазах.

– Его убил ты, – продолжила вещать откуда-то сверху неумолимая судья, не знавшая милосердия.

– Не я, не я!

– Ты отдал его в приют! Ты!

Слова били по голове, точно Швабра вновь орудовала своей страшной тростью. Впрочем, физическая боль показалась бы ему теперь избавлением.

– Я хочу все исправить, пожалуйста! – кричал он, захлебываясь слезами. А потом очнулся в своем кабинете.

Никакой Швабры, Леи, приюта – ничего. И он снова стал взрослым. На улице равномерно падал снег, на календаре радостно сияло Рождество, созывая всех на праздничные ярмарки. Адриан потер виски пальцами: как же сильно болела голова! А затем взгляд его переметнулся на бумаги перед ним, и он решительно поднялся со своего места.

* * *

Спустя какое-то время перед угрюмым домом на rue Henri Fabre^[91] стоял болезненного вида человек и отчаянно молотил в дверь. Ему открыла высокая дама, напоминавшая старую кочергу. Лицо ее, худое и строгое, казалось непроницаемым.

– Я бы хотел забрать своего сына, – дрожащим голосом произнес мужчина, старательно глядя себе под ноги.

– Вы так быстро передумали? – лукаво отозвалась мадам.

– Нет, просто я быстро повзрослел, – с мучительным стыдом признался мужчина.

Карга по-матерински ласково улыбнулась. Она уже не выглядела чудовищем: Адриан догадался, что ведьма специально для него одного предстала жестокой, чтобы показать ему всю правду без прикрас, а истина часто бывает беспощадна.

– Что ж, чудеса происходят и со взрослыми. По крайней мере в Рождество.

В погоне за смертью

Эдди Кан

К моменту, когда окраина захолустного города пропала из вида и перед тусклым светом фар растянулась бесконечная дорожная лента серого цвета, ветер усилился и поднял в воздух снег, вынуждая дворники маячить перед стеклом в бешеном темпе. Видимость снизилась до минимума.

– Черт! Сигнал пропал. – Понажимав на кнопки телефона, Нолан обреченно закинул устройство в бардачок.

Придерживаясь за ремень безопасности, Хелена, ничуть не обрадованная новостями про пропавший сигнал, поджала губы. Еще одна досадная новость в копилку к предыдущим... Хелена безучастно наблюдала за бесконечной дорогой, надеясь, что череда их неудач – лишь временное явление и скоро все наладится. Должно ведь случиться рождественское чудо в сочельник? Каждый в машине тайно надеялся на это. Никто не мог предугадать, что погода ухудшится внезапно, ведь Национальная метслужба обещала совсем обратное. Самое обидное, что разворачиваться бессмысленно – пункт назначения уже был ближе, главное, разыскать его вовремя.

– Нам бы переждать. – Тео сильнее сжал руль, отчего костяшки на его длинных пальцах стали еще белее, почти как снег, который окружал их со всех сторон. – Ситуация ухудшается...

Напряжение усиливалось как на дороге, так и в кабине подержанного джипа. Хелена видела, как начал нервничать Нолан. Желваки на фактурном лице ходили туда-сюда, а кадык опускался и поднимался слишком часто; для пущей убедительности оставалось, чтобы его каштановые кудри начали шевелиться, как змеи на голове Медузы Горгоны. Даже светловолосый великан Теодор, живущий всю свою жизнь в северном штате, не без страха смотрел на мельтешение снега за ветровым стеклом.

– Может, нам лучше вернуться? – пробормотал Нолан как раз в тот момент, когда мощный порыв ветра обрушился на джип.

Столкновение со стихией вышло ничуть не мягче, чем если бы машина на полной скорости врезалась в оградительные баки с песком. Хелена непроизвольно вскрикнула и ухватилась за ручку над дверью, с ужасом наблюдая за попытками Тео удержать руль. Погода бушевала, яростно разбрасывая снег, ветер свирепо бил джип по бокам, и скоро противостоять натиску стало бессмысленно – колеса потеряли сцепление с дорогой, и машину повело юзом. С этого момента Хелена утратила связь с реальностью; казалось, все происходящее куда уместнее выглядело бы в компьютерной игре, чем в настоящей жизни...

Старый джип, как игрушку, потащило по занесенной дороге, на большой скорости вынося на развилку. Непогода взяла автомобиль под контроль и опрокинула его на бок. Удар о промерзшую землю разбил пассажирские окна с левой стороны, град осколков посыпался внутрь кабины, обдавая Хелену снопом кристалликов. Время потеряло всякую важность.

В чувство Хелену привел ужасный запах. Все тело одеревенело, но ей удалось отстегнуть ремень безопасности и осмотреться, пытаясь определить, откуда сочится терпкий душок. Наконец она увидела на приборной панели моргающий датчик бензинового бака.

– Черт... – Хелена потянулась к друзьям и тряхнула их за плечи, приводя в чувство, благо авария обошлась без серьезных последствий для них.

Но не все было так оптимистично... Если при падении действительно пострадал бак, то характерный запах дыма в сочетании с капающим бензином точно нельзя назвать удачным стечением обстоятельств. Как назло, ветер утих и перестал кружить снег, ничто не помешает машине вспыхнуть как спичка.

– Хэл... – прохрипел Нолан. – Тео?

– В порядке... – отозвался Теодор и потянулся к замку ремня безопасности.

– Бензобак пробит, и в кабине пахнет дымом, нужно выбираться! – Хелена схватила рюкзаки и потянулась к двери – поскольку машина лежала на боку, одна находилась у нее под ногами, вторая над головой, – как вдруг в стекле отразился язычок огня. – Быстро!

Потрясение длилось недолго. Они покинули машину как раз в тот момент, когда огонь коснулся бензиновой лужи. Занялось пламя, задняя часть джипа загорелась, отгоняя пострадавших дальше от колымаги. Скоро кусок железа был весь объят огнем. Хелена прикрыла нос и рот рукой, морщась от резкого запаха.

– Это как-то ненормально... – глухо пробормотала она. – Пару минут назад ветер был такой силы, что опрокинул машину! А сейчас едва идет снег...

– Мне вдруг вспомнились байки, которые нам рассказывал старикашка в скобяной лавке до того, как мы тронулись в дорогу... Он говорил, чтобы мы не выбирали этот маршрут, а ехали в объезд! – Нолан поежился.

– Ты про снежного демона вспомнил? – Несмотря на плачевную ситуацию, Тео усмехнулся. – Сомневаюсь, что нашу машину опрокинул он.

– Как бы там ни было, нужно что-то делать. Спасатели увидят дым? – с надеждой спросила Хелена.

– Возможно, но мы далеко от города, к тому же облачно и сегодня сочельник.

– Выходит, сигнала нет, машины тоже, на спасателей рассчитывать бесполезно. Праздник закончился, не успев начаться... – Нолан выругался. – И что нам делать?

– Если я права, лагерь ближе всего. – Хелена собрала черные волосы в хвост и надела меховые наушники. – Правильнее ждать помощи оттуда или двигаться в нужном направлении, дорога все равно одна.

– Да, но какая наша? – Тео хмуро осмотрел три направления.

Джип горел в центре развилки, из-за мельтешения снега пропали любые следы на земле, отчего было не определить, откуда они приехали.

– Давайте посмотрим по карте, – предложила Хелена.

Нолан достал из рюкзака карту и развернул, придерживая за углы. Старикашка из скобяной лавки подыскал им самую свежую, в уголке стояла дата, две тысячи четвертый год, а ниже он написал номер своего факса.

– Вот, смотрите. – Хелена указала на карту. – Каждая дорога завершается каким-то объектом: городом, откуда мы приехали, лагерем, куда мы направляемся... и городишкой, о котором никто ничего не знает... – Она покачала головой. – В любом случае, если пойдем по одной из дорог, куда-то придем точно.

– Что это... – От карты их отвлек Нолан. Он кивнул подбородком в сторону поля, где снежные тучи буквально пульсировали и увеличивались в размерах.

– Облачность? – нахмурилась Хелена, силясь понять, что на них надвигается. Она убрала карту к себе в рюкзак. – Но эта масса как будто на земле...

– Кажется, там что-то живое. – Тео обернулся к горящей машине. – И оно идет на огонь...

– Нужно убираться отсюда, все равно какая дорога выпадет... – сглотнул Нолан и, затянув завязки на шапке, бросился прочь от полыхающего автомобиля.

Огромная туча, с приближением принимающая явно животные очертания, шла на огонь. Оставаться на месте было смерти подобно. Хелена не стала спорить и поторопилась за Ноланом. Поспевая за ними, Тео замыкал ход.

Невзирая на опасность от бега на холодном воздухе, они спешили уйти подальше от горящей машины. Удалившись от джипа настолько, что он уже казался букашкой, Хелена отметила, что ярко-рыжий огонек на бесконечно белом фоне и правда отчетливо виден, вот только он привлек не то внимание.

Крупная фигура, силуэт которой расплывался, словно мираж, из-за кружения снега, вышла из поля прямо на развилку. Туча – или тот самый демон, о котором говорил старик в скобяной лавке – была вдвое крупнее подержанного джипа. Не из-за холода, а из-за страха Хелену пробрал мороз по коже. Этот же ужас она видела в глазах друзей.

Нечто замерло около горящего автомобиля; казалось, люди его не интересовали, или оно просто еще не учуяло их. К счастью, друзьям удалось уйти достаточно далеко, чтобы, присев, можно было скрыться за снежными перекатами. Хелена прижала шарф к лицу, стараясь дышать как велел Тео, но, несмотря на соблюдение правил, нос и горло словно полосовали ножами изнутри, каждый вздох доставлял боль.

Дыхание Нолана стало хриплым и свистящим.

– Нам нужно уйти еще дальше... – прошептал Тео, глядя на темную массу в центре развилки. – Вдруг оно нас учует?

– Дай... нам... хотя бы... минуту... – тяжело проговорила Хелена, понимая, что Тео прав, но осознавая: если пойдет сейчас, умрет на месте.

Снова усилился ветер, поднимая в воздух колючие снежинки. Огромное существо пришло в движение, и Хелена готова была поклясться: если у этой бесформенной тучи есть голова, сейчас она повернута в их направлении.

В позвоночник словно ввинтили болт, все мышцы напряглись. Хелена осознала: она готова пройти не один десяток километров, чтобы спастись. Удивительно, на какие подвиги способен наш организм, когда дело касается выживания.

Слабый свист ветра вдруг пронзил нарастающий животный вой. Он, как лавина, начал усиливаться, достигая слуха оглушительным рокотом. Нечто подобное Хелене доводилось слышать в море, когда она на борту судна шла мимо семейства китов – те издавали чарующий и одновременно пугающий звук. С чем только она не сталкивалась, будучи журналистом научно-популярной газеты, но тварь, стоящую подле горящего джипа, она прежде не видела.

Тем временем существо шагнуло еще ближе к джипу, воздух пронзил неприятный звук гнущегося металла, когда демон накрыл авто своим телом. В немом крике раскрыв рот, Хелена наблюдала, как джип в два счета раздавили, словно коробку. На развилке была лишь груда обломков и лужа растаявшего снега.

– С ума сойти... – вполголоса ужаснулся Нолан.

В этот момент огромное существо оставило машину и двинулось по дороге. Неказистая форма твари начала проступать четче, вырисовывая фигуру не просто большого – огромного медведя с серо-белой шерстью. Он выглядел как все породы дикого зверя вместе взятые и увеличенные многократно, словно Кинг-Конг^[92] снежных земель. И что хуже всего...

– Он идет в нашу сторону. – Тео бросил взгляд в сторону стены сосен, что возвышались вдоль дороги буквально в десяти шагах от их укрытия.

– Разве там мы будем в безопасности?! – Проследив за его взглядом, Хелена металась из крайности в крайность, не зная, что лучше – дать гигантскому медведю себя уничтожить или заблудиться в лесу.

– По крайней мере мы сможем от него спрятаться, он слишком большой...

– Хватит! В любом случае оставаться на открытой местности, когда рядом этот, плохая идея! Я голосую за лес... – Нолан принял решение за всех.

Не вставая в полный рост, они перевалились за снежные перекаты и оказались у подножия деревьев. Широкие и пушистые сосенные ветви укрыли их в своей тени, под ногами стало заметно меньше снега, а воздух, напитанный запахом хвои, показался мягче.

Хелена прикрыла глаза, сделав глубокий вдох. Слишком безумный день, слишком опасное Рождество. Она рассчитывала на туристический лагерь с украшенной рождественской елью, круг друзей, теплое какао и байки у камина. Вместо этого ей вместе с Тео и Ноланом пришлось пережить автокатастрофу и прятаться в лесу от страшного зверя, которого прозвали снежным демоном.

Под ногами хрустела заиндевелая почва и замерзшие ветки. Друзья брели через лес параллельно дороге и, как могла заметить Хелена, медведь их или не преследовал, или отстал. Трасса, просматриваемая из бора, казалась совершенно пустой.

– Нужно ускориться, чтобы успеть прийти в лагерь до темноты. Не стоит оставаться на ночь в лесу. – Тео шагал первым, прокладывая маршрут.

– Из-за снега и веток мы только замедлились... – Нолан выругался себе под нос. – Может, теперь вернемся на дорогу? Думаю, монстр ушел.

Это предложение перестало казаться бредовым после того, как Хелена в очередной раз чуть не сломала ногу из-за поваленных деревьев. Она готова была первой пойти к дороге, как вдруг затылком почувствовала какую-то вибрацию. Неужели это демон? Тео и Нолан тоже остановились, подтверждая ее опасения.

На уши начало давить, как будто Хелена стремительно опускалась на дно. А потом сквозь давление вклинился звук, знакомый до мурашек животный гул, нарастающий с каждым мгновением. Верхушки деревьев зашевелились из-за ветра, на головы посыпался редкий снег с веток, и вдруг шум прекратился. Воцарившаяся тишина пугала хуже давящего гула.

– Не к добру это, – заметил Тео, и в ответ на его слова прозвучал волчий вой. – Твою же... Бежим, быстро!

– Этот демон приказал волкам выкурить нас из леса?! – вспылил Нолан.

– Если они возьмут наш след, нам не уйти от них! – Хелена озиралась по сторонам, боясь увидеть бледные тени. Ее силы были уже на исходе, но какой-то внутренний огонь поддерживал состояние, подгоняя вперед.

Она видела, как на бегу Тео вытащил из рюкзака зажигалку и сжал ее в руке, сама Хелена извлекла из своего несколько вещей, которыми можно обмотать ветки и собрать импровизированные факелы, чтобы отпугивать хищников.

Нолан бежал сбоку, подхватывая с земли подходящие ветки. Он ступил на поваленное дерево и спрыгнул с него, но стоило ему приземлиться, как вдруг раздался звучный механический щелчок, а после тишину леса пронзил болезненный вопль, на который тут же отозвались воем волки.

– Капкан! – Тео почти зарычал и бросился к другу.

– Боже... – Хелена зажала рот руками.

Снег вокруг левой ноги Нолана залило кровью настолько, что в полумраке леса казался пятном дегтя. От боли парень дергался, отчего из ран с пульсацией разлетались брызги рубинового цвета. Хелена чувствовала запах железа в воздухе и сладко-горький привкус на языке. Теперь волки найдут их быстрее...

– Хэл! – Тео бросил ей зажигалку и рухнул на колени рядом с ржавым капканом. Друг был самым сильным в их компании, поэтому уверенно обхватил челюсти металлической ловушки и приказал Нолану потерпеть.

Заскрипели петли, когда Теодор с натугой раскрыл старый капкан. Нолан сразу же повалился в снег и заскулил, обхватывая ногу руками, и вдруг Хелена увидела их... Белые тени с горящими желтыми глазами мелькали среди деревьев, лес наполнило звериное тявканье и рык. Волков было слишком много. Стиснув челюсти, Хелена быстро обмотала майкой несколько веток и подпалила край. Ткань мигом занялась и лизнула дерево, от огня пошло тепло, а волки зловеще зарокотали.

– Прочь! – рявкнула Хелена и махнула факелом по дуге, отпугивая от себя двух наглых хищников.

В это время Тео пытался усадить Нолана себе на спину.

– Ребята, быстрее! – взмолилась Хелена и кинулась к ним, но опоздала – в одиночку ей было не отпугнуть всех хищников.

Обогнув дерево, крупный волк появился сбоку и молниеносно атаковал, смыкая мощные челюсти на голени Нолана. Хищник рванул его на себя, однако парень крепко держался за Тео, из-за чего оба упали в снег. На крик человека стая отозвалась утробным рокотом, а над верхушками деревьев пронесся гул. Ветер, снег, лес и волки – все подчинялись одному закону, и им был снежный демон.

Зарычав под стать зверю, Хелена замахнулась факелом и ударила ею волка по холке. Тот взвизгнул, и к нему на подмогу тут же ринулся второй хищник, намереваясь атаковать девушку сзади, но она, предвидя это, описала вокруг себя дугу горящей ветвью, отпугивая тварь. К этому моменту Тео успел подняться и встал спиной к спине с Хеленой, в его руке вспыхнул второй самодельный факел. Нолан был ранен, он хватался пальцами за землю, пытаясь ползти, но ноги не слушались. Время играло против. Хелена и Тео развернулись и бросились к другу навстречу, но внезапно тот самый волк, которого она опалила ранее, стрелой выскочил из укрытия и схватил Нолана, стискивая челюсти на его плоти до треска костей. Зарычав, хищник быстро поволок жертву в темноту.

В памяти Хелены навсегда отпечаталась сцена, как Нолан кричал и тянул к ним руки, пока окончательно не исчез из вида в полумраке густого леса. Скоро его крик резко оборвался, и завыли волки.

– Нолан... – Губы Хелены затряслись.

– Нужно идти, – сказал Тео дрогнувшим голосом и подтолкнул Хелену плечом, поторапливая.

Они еще могли спастись.

Хищников стало меньше, но среди деревьев все еще прятались порядка пяти особей; они теснили людей, однако вскоре Хелена и Тео очутились за пределами леса. Из-за снега казалось, что света достаточно, но было понятно – стремительно вечереет. Вот-вот опустится тьма и похолодает, силы факелов не хватит, чтобы отгонять волков вплоть до ближайшего пункта назначения.

– Тео, смотри! – Хелена указала в конец дороги. Невдалеке на пепельно-синем фоне виднелись редкие очертания зданий.

– Это не лагерь. – Теодор сглотнул. – А тот самый крошечный городок...

Значит, они ошиблись с дорогой. Но это было уже неважно, главное – добраться до места, где можно получить помощь.

Подул холодный ветер, поколебав пламя факелов. Хелена и Тео одновременно обернулись – прямо на их глазах на горизонте росла гигантская фигура, надвигающаяся лавиной. У кромки леса завыли волки. Хелена осознала, что старик из скобяной лавки, рассказавший им о снежном демоне, не был сумасшедшим. Он пытался их предупредить. Глупцами были они сами, проигнорировав предостережение...

– Бежим! – И они бросились наутек без памяти.

Огромный медведь гулко завыл, надвигаясь подобно цунами. Он был еще далеко, но, учитывая ширину его шага, бежать ему оставалось недолго. Волки, тявкая и завывая, семенили параллельно людям, держась у подножия леса, как вдруг вильнули и пошли наперехват, выскакивая на дорогу перед Тео и Хеленой.

– Убирайтесь! – закричал Теодор, размахивая факелом.

– Тео, беги, не останавливайся! – Хелена оглянулась и чуть не потеряла дар речи: медведь был уже как на ладони, глаза его мерцали двумя углями, шерсть колыхалась, словно высокая трава на ветру. – У меня есть идея! Бурбон!

– Хочешь выпить?! – не понял Тео, но Хелена не стала отвечать.

Она скинула с плеча лямку рюкзака и расстегнула молнию, вынимая оттуда бутылку кукурузного виски, которую они везли в лагерь. Стянув с шеи платок, откупорила сосуд и обдала ткань градусным напитком, после чего затолкала в горлышко.

– Не останавливайся! – С этими словами Хелена подпалила край ткани и замахнулась.

Коктейль Молотова полетел в группу волков. Бутылка приземлилась около хищников и при соприкосновении с землей взорвалась, обдавая шесть зверей горючей жидкостью. Твари завизжали и бросились врассыпную, явно не ожидая, что добыча способна атаковать.

Дорога очистилась, и у Хелены открылось второе дыхание, она побежала быстрее, однако ее маневр с бурбоном явно не понравился медведю. Демон грозно зарычал. Словно отзываясь ему, ветер стал сильнее, почва вдруг задрожала, как площадка вблизи железной дороги, когда по ней несется поезд. Чудом удержавшись на ногах, Хелена продолжила бежать, но ее остановил крик Тео.

Друг не удержался на ногах и неудачно упал, факел выскользнул из его рук и откатился к снежному перекату, оставляя Тео на открытом, незащищенном пятачке, как стейк в центре тарелки. Разъяренные волки были уже поблизости, чуя свое превосходство.

Кровь в жилах Хелены заледенела, она шагнула было к Тео, но тот перехватил ее взгляд.

– Хэл, беги отсюда! Не останавливайся, что бы ты ни услышала!

Отрицательно помотав головой, Хелена успела сделать пару шагов навстречу Тео, как два волка опередили ее, схватив парня за плечо и за бока и растаскивая жертву в разные стороны. Человеческий вопль, звериный рык и медвежий вой смешались в какофонии. К ним подбежал еще один зверь, сразу троих Хэл отогнать не смогла бы... Она не верила тому, что видела: прямо на ее глазах хищники рвали на части Тео, а необъяснимое существо размером с круизный лайнер приближалось к ней.

– Не может быть... Это невозможно... – словно в бреду бормотала она, но побежала, как велел Тео.

Адреналин бил с неистовой силой, Хелене было жарко, сердце норовило выскочить из груди, глаза округлились так, что, наверное, напоминали взгляд загнанного животного или освещали дорогу синим цветом.

Параллельно девушке вблизи сосен мелькала белая спина волка, преследуя каждый ее шаг. Факел почти догорел. Хелена знала: стоит огню исчезнуть, хищник немедленно атакует, поэтому стиснула челюсти и нахмурилась, ее лицо исказила гримаса ярости. Что бы ни произошло, она выживет! Хелена не готова была сдаваться. Ради Тео и Нолана она выживет и расскажет людям об этих землях.

Крик Тео затих, но отголоски еще разносились по окрестностям. На бегу обернувшись, Хелена увидела медведя над растерзанным телом друга. Казалось, будто волки специально оставили человеческие останки на снегу как подношение снежному демону. Медведь склонился над грудой мяса и костей, а после гигантская челюсть звучно захлопнулась, поглощая Тео. Горечь и скорбь подкатили к горлу Хелены, она сморгнула слезы и отвернулась, не в силах на это смотреть.

Наконец Хелена ворвалась в безымянный городок. Миновав два заброшенных дома на маленькой улице, она углубилась внутрь. Преследующий ее волк отстал, но спокойнее Хелене не стало.

– Кто-нибудь! – крикнула она и осмотрелась. – На помощь!

Постепенно понимание пронзило ее, как копье: селение было пустым. Несмотря на то, что в некоторых домах еще горел свет, казалось, жизнь давно оставила эти места. Хелена металась по улицам, зовя на помощь, но ей скорее ответили бы привидения, нежели горожане. Повернув за заброшенный хозяйственный магазин, она обомлела от увиденного и завопила.

Всю центральную площадь усеивали растерзанные трупы. Останки людей были частично припорошены снегом, море крови окрасило землю в алый цвет и кристаллизовалось, превратив территорию в пугающее поле рубинового оттенка.

– НЕТ! – Хелена схватилась за голову, но в чувство ее вернул волчий вой и уже привычный гул. – Я не умру вот так!

Электричества не было, выживших тоже, только мертвый город и голодные волки. Хелена уже начала сомневаться, а существовал ли снежный демон, или он только фантазия ее распухшего мозга? Ухватив одну из стоящих около хозяйственного магазина канистр, она сорвала крышку и обдала бензином ближайшую постройку, а после вытащила из кармана зажигалку Тео.

На горизонте росла огромная туча, ветер перебивал волчий вой. Хелена стиснула челюсти, молча отсчитывая. Пока она жива, ничего не закончено. Щелкнула зажигалка.

– Подходите ближе... – Хелена ждала. Она не готова была сдаться без боя, ее цель – заявить, что жива.

Дым от кострища обязательно заметят, кто-то отзовется... А если никто не придет на помощь, она сожжет весь этот проклятый город вместе с приспешниками снежного демона, но не позволит ни одному волку пролить свою кровь.

По щучьему велению, по дьявольскому хотению

Елена Михалёва

Все в семье считали Емельяна дурачком. Мол, братья работают, а он только и делает, что на печи лежит. Но что в том глупого? Пускай другие надрываются, раз им охота, а ему и на печке неплохо. А с дурака спроса никакого.

Старшие братья ко всем чудачествам Емели привыкли сызмальства, а вот жены их, склочные бабы, покоя ему не давали. Только мужья за порог, они к Емельяну. То расшевелить его пытаются по-доброму, чтоб не залеживался, а то ругаются на чем свет стоит.

Дошло однажды до того, что в Святки братья уехали на ярмарку за подарками, а их жены принялись упрашивать:

– Иди к проруби, принеси воды.

– Неохота, – ныл с печи Емеля.

– Сходи, не упрямься.

– Так ведь праздник, – зевнул он. – Работу никакую выполнять нельзя, потому как грешно.

Женщины переглянулись. Они-то трудились с самого утра, чтобы навести в избе порядок и приготовить к возвращению мужей угощения получше да накрыть для них стол побогаче.

– Какая же это работа? – Одна уперла руки в крутые бока. – Так, баловство!

– Прогулка, а не работа, – поддержала ее вторая. – А ты не ленись. Ступай за водой, а не то братья тебе подарков не купят на ярмарке.

– И не тяни, а то стемнеет скоро, – кивнула первая.

Поворочался Емельян, покряхтел, но уступил: боялся, что женщины нажалуются на него мужьям, а те и вправду оставят его без гостинцев в праздник. Подарки Емеля любил до страсти. Даже смирился с необходимостью выходить на мороз.

Слез он с теплой печки, натянул тулуп, шапку и рукавицы. Сунул ноги в валенки. Вышел во двор. Поежился.

Мороз стоял такой, что дыхание рвалось изо рта густыми клубами. Вдохнешь носом поглубже, и все внутри схватывается. Даже курившийся над избами дым выглядел сизым, словно вот-вот застынет и осыпется на крыши ледяной крупой.

Емеля отыскал ведра и коромысло. Не позабыл он прихватить и топор, чтоб сделать свежую прорубь, а сам подумал, что пока будет рубить, согреется.

Пошел Емеля к речке. Снег хрустел под валенками. Во дворах лаяли собаки. Встречные дети смеялись и называли его дураком. Кто-то хотел запустить в него снежком, да только промерзший снег не лепился вовсе. На оскорбления Емельян не реагировал, лишь смеялся. В его глазах дураками были все окружающие.

Добрел Емеля до речки и видит, что и потеть ему не придется: недалеко от берега кто-то свежую прорубь оставил. Студеная водица блестела в ней черным гладким стеклом. Тонкая корочка схватиться еще не успела, словно эту прорубь сотворили только что. Емельян огляделся по сторонам, но не увидел ни собак, ни детей, ни других селян. Тишина висела над стылой рекой. Надо льдом гуляла легкая поземка, похожая на туман.

Смеркалось и вправду быстро. Видать, все перед праздником по домам разошлись. Хорошо бы и ему поторопиться, а не то к приезду братьев не успеет.

Емеля спустился к проруби. Зачерпнул воды ведром, но сообразил не сразу, отчего в нем так громко плещется.

Заглянул он внутрь и увидел щуку. Серебряную, как месяц. С глазами красными, как угли. С зубами острыми, как иглы.

Емеля уставился на щуку в изумлении.

Щука перестала плескаться. Клацнула челюстями и взглянула на него так, будто убить хотела.

– Ох, и повезло же мне! – засмеялся он. – Сварят мои невестки уху к столу! Или гречу в тебя напихают и в печи...

– Отпусти меня, Емеля, обратно в воду, – вдруг перебила его щука человеческим голосом. Звучал он так, словно три человека говорили разом, и у каждого своя манера была: один плакал, второй злился, а третий потешался. – Отпусти. А я тебе пригожусь.

Но Емеля поставил ведро подальше от проруби и засмеялся громче.

– Ну не такой уж я и дурак, как все молвят, чтоб рыбину слушаться.

Он мог поклясться, что щука озадаченно моргнула, а потом заговорила вновь:

– В дурной час ты меня вытащил, Емеля. Слыхал, что работать в Святки негоже?

Емеля хмыкнул и утер нос рукавицей.

– Ну, слыхал. И чего?

– А того, что через воду в мир людской всякое прийти может. Но не всякое создание столь добрым к тебе будет, как я. Отпусти меня, дурак. Сделаю что пожелаешь.

Емеля тем временем набрал воды во второе ведро. Заглянул в него на всякий случай, но никого не увидел.

– Не обману тебя, Емеля. Всех награжу, кто к тебе добр. Всех накажу, кто с тобой дурно обходится и за душой грех какой хранит. – Щука облизнулась.

– Докажи, – не поверил Емеля. – Тогда отпущу.

– Скажи заклинание: «По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью», а потом назови, чего желаешь, оно и сбудется. И пока заклятие мое ты повторяешь, я с тобою буду незримо, все желания твои исполню до последнего.

Емельян недоверчиво прищурился.

– Подвох чую, рыбина. Но понять не могу какой.

Щука улыбнулась, отчего зубы в ее пасти будто удлинились в два раза.

– А ты попробуй. Пожелай что-нибудь, Емелюшка.

Размышлял Емеля недолго.

Глянул он на ведра и говорит:

– По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью – ступайте, ведра, домой сами!

Едва он вымолвил последнее слово, как ведра вздрогнули, как живые, да и пошли к берегу. Емеля насилу успел выхватить щуку и бросить ее обратно в прорубь. Махнула рыбина серебряным хвостом, сверкнула огненным глазом да и пропала в воде без всякого плеска. Только Емельян на нее не оглянулся, иначе бы увидел, как затянулась льдом прорубь, словно ее и не было никогда.

На улице совсем стемнело. Тьма сгустилась такая непроглядная, что, если бы не свет в окошках по пути да плеск ведер впереди, Емеля наверняка бы заблудился. Дошли ведра до избы и у порога остановились. Емельяну только и осталось, что их внутрь занести.

Но не успел он разуться, раздеться и на печь возвратиться, как невестки опять к нему пристали:

– Погоди валяться. Иди дров наруби, а то подарков не получишь.

– Грешно в праздник работать, – заныл Емеля, но вспомнил про заклинание щуки, вышел снова во двор и шепнул топору у колоды: – По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью – наколи, топор, дровишек, а вы, дровишки, сами в колоду сложитесь.

Закипело колдовство. Щепки полетели во все стороны. Хорошо, темно было, не увидел никто.

Но едва Емеля воротился в дом, невестки, решившие, что раз он быстро управился, значит, поленьев совсем мало было, сказали ему снова:

– Не хватит этих дров на праздник. Братья твои ругать нас будут, что мы о том не позаботились. Езжай-ка в лес да новых привези.

– Сдурели, бабы? – рассердился Емеля. – Ночь на дворе! Ни зги не видать! Хотите, чтоб меня волки сожрали? Да и неохота мне.

– Ну и не будет тебе подарков, – пригрозила одна невестка.

– А ты в лес глубоко не заезжай, у опушки волков не бывает. И фонарь с собой возьми, – посоветовала другая.

Поворчал Емеля, да делать нечего: страсть как подарков ему хотелось.

Вышел он во двор и сел в пустые сани, а сам кричит невесткам:

– Отворяйте ворота, бабы!

Вышли невестки следом и давай над ним хохотать:

– Вот же дурень! Голова твоя пустая, Емелька!

– Лошадь запрячь позабыл!

– На что мне ваша кляча? Отворяйте, говорю!

Переглянулись невестки и смеху ради пошли ворота перед дураком открывать, а тот прошептал, пока они возились:

– По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью – езжайте, сани, в лесок сами.

Закружила по двору поземка. Заклубила снегом нечистая сила. Взвизгнули полозья, и поехали сани за ворота, да так быстро, словно и вправду был в них кто-то запряжен.

Невестки с перепугу заверещали так, что всех соседей переполошили. И пока Емеля за дровами ездил, народу собралась целая улица. Тут и братья с ярмарки возвратились. Выслушали они своих жен, которые наперебой голосили. Поверили им не сразу, а лишь когда увидели во дворе следы полозьев, но ни единого отпечатка копыт на снегу.

Емеля же по темноте пока на заколдованных санях мчался, много народу помял и передавил. Такое веселье им при этом овладело, что он хохотал без удержу и никого не пожалел, не остановился ни разу и не оглянулся.

Только покрикивал:

– Сами виноваты! Нечего на пути стоять!

Приехал Емеля в лес и первым делом заклял:

– По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью – наруби, топор, дров, а вы, дрова, сами в сани сложитесь да сами веревкой обвяжитесь! – А чтоб спокойней ему было, добавил: – По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью – выруби, топор, для меня дубинку побольше, а ты, дубинка, всякому моему обидчику бока наломай!

Дубинка получилась такая, что и богатырю не каждому поднять под силу, но Емеле и не пришлось к ней притрагиваться. Дубина сама в воздух взмыла и за санями полетела, когда те обратно к дому с полным возом дров поехали.

На родной улице Емельяна уже поджидали. Стащили с саней, накинулись на него. Кто-то кричал, что он с нечистым связался в святой праздник. А кто-то обвинял в том, что он насмерть людей задавил. Да только сделать ничего не успели. Налетела дубинка и давай людей бить так, что кости затрещали, зубы полетели и кровь на снег брызнула. Даже братьям и их женам досталось.

Емеля же домой пошел, едва его отпустили, будто и не случилось ничего. Разделся и на печку отдыхать полез.

Не прошло и часа, как обо всем доложили Царю. Тот в союз деревенского дурака с нечистой силой не поверил. Приказал Емелю к нему во дворец немедля доставить для разговора, захотел сам на него посмотреть.

Приехала царская дружина к избе. Смотрят: кровь кругом, а люди близко подойти боятся. Крики и плач. Собаки лают. Бабы воют. Одного Емелиного брата дубинкой насмерть зашибло, жена другого – живая, но от удара по голове в себя не приходит. Послали за лекарем. И за попом в церковь тоже послали, чтоб черта прогнал. Все дурака Емелю клянут на чем свет стоит.

Дружинники в избу все вместе так и ввалились. Видят: паренек на печи лежит и в носу ковыряет, на них не взглянул даже.

– Ты дурак Емеля?

Он им с печки:

– Чего обзываетесь? Поумнее некоторых буду.

Переглянусь дружинники и говорят:

– Ты колдовать вздумал и людей калечить?

– А вам-то что? – Емеля повернулся и язык им показал.

– Одевайся, к Царю тебя повезем.

– Неохота.

Рассердилась царская дружина. Они – к нему, чтобы с печи стащить да за шкирку выволочь.

А Емеля знай себе шепчет:

– По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью – наломай, дубинка, им бока.

Дубинка из-за печи вылетела и давай бить дружинников так, что те едва ноги унесли и к Царю с докладом поспешили.

Царь как о том услышал, удивился, что его солдаты с каким-то деревенским дурачком управиться не смогли. Послал он тогда с ними лучшего своего вельможу, самого смекалистого и верного.

Вельможа первым делом к соседям Емели пошел, у которых его родные прятались. Там ему рассказали, что парень ленив, глуп и не любит ничего, кроме отдыха и подарков. Тогда вельможа послал дружинников и велел накупить гостинцев, какие те посреди ночи раздобыть смогут. Те воротились с пряниками, конфетами и расписными игрушками. Только покупать они ничего не стали: по избам прошлись да именем Царя у народа отобрали, что им понравилось, а деньги, какие им вельможа дал, промеж собой поделили.

Взял вельможа подарки и пошел к Емеле один.

– Емелюшка, дитятко, – молвит он с порога ласково. – Гляди, Царь-то наш батюшка тебе гостинцев прислал, в гости зовет. Что на печи лежать да просто так в потолок плевать? Поедем к Царю вместе. Он тебе еще больше подарков надарит да вкусно накормит с собственного стола.

– Неохота.

– А шапку соболиную и кафтан красный охота примерить? Они тебя уже в царских палатах дожидаются.

– К чему мне?

– Будешь пригож, как королевич. Поехали, Емелюшка. Царь сапоги тебе сафьяновые подарит и на троне даст посидеть. – Врал вельможа знатно, но уж очень ему хотелось Царю угодить и дурака поскорее доставить.

– Ладно, – протянул Емельян. – Поеду, так уж и быть. – С печи ему слезать неохота было, поэтому он шепнул: – По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью – поезжай, печка, к Царю.

Раскочегарилась печь, зафыркала, зашипела. Покраснело внутри, забулькало да застонало. Из трубы черный дым с алыми искрами повалил. Зашаталась изба, затрещала крыша, вылетела стена, и печь выехала прямо во двор.

Захохотал Емеля еще громче. Не оглянулся, когда крыша родного дома с треском внутрь упала, прямо на вельможу, который выскочить не успел.

Поехала печь по дороге через деревню да прямо в город. Пыхтит, рычит, горящие уголья раскидывает. И везде, куда эти уголья упадут, пожар начинается. Катит печь быстрее и быстрее, ревет, не останавливается, все на пути сметает, всех насмерть сминает, а за нею кровавый след по снегу тянется.

Царь той ночью так глаз и не сомкнул – новостей от вельможи ожидал. Вдруг слышит: на улице шум, гам, крики. Выглянул в окно, а город в огне. Люди тушат и потушить не могут. Паника кругом такая, будто ад разверзся.

Выскочил государь на крыльцо, а ворота царского двора с петель сорвало, и внутрь въехала печь – вся в крови и саже, и на ней парень молодой сидит и звонко смеется так, что за живот держится, чтоб не надорваться.

Смекнул Царь, что дело плохо, а до утра еще далеко. Спасать подданных нужно, иначе править будет некем.

– Наконец ты приехал ко мне в гости, Емельян! – поприветствовал его Царь и руки распахнул так, будто обнять собирался. – Слезай с печи, пойдем в мои палаты! Прикажем стол накрыть да гостей созвать, чтоб веселее было!

– А гостинцами одаришь? – прищурился Емеля, сам себя не помня от кружившей ему голову колдовской радости.

– Обязательно, – пообещал Царь, а сам жестом приказал подоспевшей дружине, чтоб не вмешивались.

Набежали слуги, проводили государя и его гостя-дурака в палаты, накрыли столы, позвали музыкантов да бояр. Веселятся и пируют, покуда в городе пожары тушат да людей спасают.

– Жалуются на тебя, Емеля, – осторожно сказал Царь. – Говорят, ты много народу насмерть задавил.

– А чего они лезут? – ответил Емельян и глазом не моргнул.

Пока все пили-ели, заглянула в палаты Марья-царевна: узнать, что за шум посреди ночи. Была она девицей ладной и гордой. Такой, что мимо не пройти и глаз не отвести.

– По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью – пусть царевна в меня влюбится, – шепнул Емеля и продолжил пировать.

А Царь знай себе дурака потчует. Емеля напился, наелся и с непривычки захмелел так, что прямо за столом и уснул.

– В бочку его! – приказал Царь-батюшка. – Железными обручами затянуть, погуще засмолить и в студеное море выбросить!

Тут Марья-царевна как в ноги отцу кинется, как зарыдает и запричитает, чтоб не губил любовь ее единственную да чтоб замуж ее за Емелю немедля выдал.

Поглядел Царь на свою гордую, пригожую дочь и не узнал. Понял, что заколдовала ее нечистая сила так, что разума лишила. Затужил государь, заплакал, а делать нечего: или царство выручать, или дочь сберечь. Выбрал он царство и повелел дочь посадить в бочку вместе с Емелей. Выбросили их вдвоем в бурное, ледяное море.

Сколько времени прошло, неизвестно, да только когда Емеля проснулся, не понял, где находится. Темно и тесно ему, а рядом кто-то горько плачет.

– Где это я очутился? – спросил он.

А в ответ слышит девичий голосок:

– Нас, Емелюшка, Царь-батюшка в бочку засмолил и в море выкинул. Сказал, ты колдун.

– А ты кто?

– Марья-царевна.

– Вот оно как! – удивился Емеля. – И ты тоже колдунья?

– Нет.

– Так за что же тебя со мною выкинули?

– А за компанию, – ответила Марья и заплакала пуще прежнего.

Тут Емельян пробормотал заветные слова, покуда за ее рыданиями не слышно ничего было:

– По щучьему веленью, по дьявольскому хотенью – пускай мы из этой бочки живыми спасемся.

Выкинуло бочку на обледеневший берег неподалеку от города. Лопнули железные обручи. Вышли Емеля и Марья-царевна и видят: сгорели все окрестные деревни, а с ними и весь город вместе с дворцом. Ничего почти не осталось. Над черными пепелищами вороны кружат да смоляной дым клубится. Снег грязный кругом, то ли в крови, то ли в саже. И к воде дороги красные тянутся, будто кто-то тела прямо в море от пожарищ утаскивал. Кто из людей уцелел – непонятно. Ясно только, что жить в этом царстве никто более не захочет.

Почесал Емеля голову и говорит:

– Ничего не понимаю.

– А что же тут непонятного? – вдруг улыбнулась ему сквозь слезы Марья-царевна. Улыбнулась, а зубы у нее во рту длинные и тонкие, щучьи. – Я пока твои желания исполняла, за тобою следовала. Грехами людскими питалась. Крепла. Сил набиралась. А как набралась, всех грешников и утащила туда, где им самое место. Это царство поганое очистила. Все пожгла и разорила. А Царем напоследок закусила, потому как он дочь родную, безвинную не пожалел. И все ради чего? Чтобы власть удержать.

Пока она молвила человечьим языком на три голоса, Емеля глядел на нее во все глаза.

Так он испугался, что икать начал.

– А я как же?

– А что ты? – фыркнула щука с лицом Марьи-царевны. – Ты не грешник. Ты дурак. Такие, как ты, мне не надобны. Ступай себе куда глаза глядят. Ты теперь добрый молодец да красавец писаный, а не деревенский дурачок. Это тебе в благодарность от меня, стало быть. Ни одна живая душа в тебе дурачка Емельку не признает. Ступай отсюда прочь, покуда подошвы не сотрешь. А там, где присядешь отдохнуть, вырастет из земли дворец. Заживешь, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Только заклинание мое навсегда позабудь. И о том, что здесь видел, никому не сказывай. Иначе отыщу тебя и утоплю в проруби. – Молвила так нечистая сила, клацнула острыми зубами, обернулась щукой и сгинула в хладной морской пучине.

Только хвост серебряный блеснул напоследок.

Емеля же пошел куда глаза глядят, как нечисть ему и повелела. Да только говаривают, что наказ щучий он так до конца и не выполнил. Иначе откуда мы знаем эту историю?

Зимнее дитя

Евгения Липницкая

Авдотья проснулась, как обычно, до свету. Выскользнула из-под теплой овчины, сунула ноги в валенки, в одной рубахе, ежась от утреннего холода, поспешила к печи. Поворошила чуть тлеющие угли, кинула в топку мелких дров и лоскут бересты, подула, помогая огню набрать силы. Оглянулась на мирно похрапывающего мужа, стала одеваться.

Привычные движения успокаивали, будто не только одежду и косы, но и мысли, и чувства свои Авдотья приводила в порядок, прятала от посторонних глаз под повойник^[93]. Она плеснула в лицо водой, прогоняя тяжкий тревожный сон, накинула платок, плотней запахнула полушубок. Вздохнула горестно. Надо бы открыть ставни да отпустить, развеять ночные виденья: «Куда ночь, туда и сон». Но, несмотря на горький осадок, расставаться с увиденным не хотелось.

Лишь во сне Авдотья на короткий миг обретала счастье, в котором отказал ей Господь наяву – нянчила младенчика, целовала мягкие, почти бесцветные завитки на макушечке, вдыхала их молочный запах. Только вот всякий раз сны эти заканчивались одинаково: розовое довольное дитя вдруг заходилось криком, так что синели губы и крохотные ноготки, а она носилась с ним дуреха дурехой, не зная, как унять. Малец все надрывался, кричал, пока не рассыпался в прах прямо у нее на руках. Страшные то были сны, но и счастливые. Оглушенная их двойственностью, Авдотья после по несколько дней ходила как пришибленная, перебирала меркнущие воспоминания по бусинке, гадала, не случится ли чуда в этот раз? Не случалось. Алые пятна расцветали на подоле нижней рубахи точно в срок, таяла призрачная надежда.

Отворив скрипучую дверь сеней, Авдотья остановилась на пороге, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух. Прошедшая ночь укрыла двор пушистым снежным покрывалом, превратив неприглядную серость в дивную, сказочную красоту. Введенье^[94] пришло – зиму завело, вспомнила Авдотья старинную присказку. Значит, быть сегодня праздничному гулянию. Как закончится служба, запоют рожки, полетят по снегу расписные сани, понесут к реке «князя с княгинюшкой», последних венчаных молодых. Когда-то и она вот так каталась с Игнатом, давным-давно, уж больше десятка зим тому назад. Красивой они были парой, вот и глянул, наверное, кто-то косо, с завистью, изурочил недобрым глазом молодое счастье.

Посад постепенно просыпался, оживали избы, тут и там вился дымок, хлопали ставни. До колодца было недалеко – вниз по улице, да за угол, – но Авдотья совсем запыхалась, прокладывая в пышном снегу первую тропку. «Ничего, зато обратно идти будет легче», – подбадривала она себя. И потом, радовалась Авдотья, нехоженый снег – верный знак, что никто из языкатых чернореченских кумушек ей у воды не встретится. Но скоро она поняла, что ошиблась. Досадливо поморщилась, увидав у дубового сруба сгорбленную фигуру, до самых глаз закутанную в линялый платок. Молчаниха. Авдотья перекрестила торопливо лоб, сложила пальцы за спиной в охранный знак, но обратно не повернула, хоть и хотелось. Подойдя, поклонилась, вежливо поприветствовала.

О старухе Молчанихе в Черноречье говорили разное, все больше шепотом. Дескать, глаз у нее дурной, слово крепко, а что на уме, один Бог ведает. Или черт, что казалось верней. В глаза Молчанихе, конечно, улыбались, но детишек новорожденных прятали и на свадьбы не звали, боялись сглаза. Впрочем, она и не напрашивалась ни к кому. Жила на отшибе, у самого кладбища, в темной, вросшей в землю курной избе, людей сторонилась, а вот в лесу могла пропадать седьмицами, особенно летом, когда собирала травы да коренья. Отец Георгий, завидя Молчаниху, плевал под ноги, грозил геенной огненной, а той хоть бы что, только зыркнет так, что мороз по коже.

Боялись люди Молчаниху, не любили. Но ежели у кого тяжкая хворь приключалась или другая нужда, шли к ней. Одни скрепя сердце, как Игнат, когда Авдотья чуть не истекла кровью, потеряв их первенца. Другие вприпрыжку бежали, поспешая избавиться от последствий блудного греха, как Устинья. Вон она, легка на помине, тащится с единственным ведром. Младшая девчушка – тощая, сопли до пупа, вся в засаленных обносках – семенила рядом с Устиньей, цеплялась за юбку. А старшая и сама скоро в подоле принесет, коли в мать пошла. Авдотья отвернулась, не трудясь скрыть неприязнь. Устинья – баба дурная и гулящая, а вот поди ж ты, семерых родила, и пятеро из них живы-здоровы, хоть растут как бурьян, без пригляда.

– Все кручинишься, голубушка? – проскрипела Молчаниха, сверля Авдотью не по-стариковски ясными льдистыми глазами.

Авдотья не ответила. Молча наполнила ведра, уложила на плечи коромысло. Торопилась уйти, чтоб не столкнуться с Устиньей, не глядеть на ее дочь.

– Есть средство от твоей печали, да только хватит ли тебе духу, не знаю. – Прилетевшие в спину негромкие слова заставили Авдотью оступиться, плеснула из ведер вода.

Она медленно повернулась, не веря себе. Шутит, что ли, Молчаниха? Разве не сама она сказала ей много лет назад, что никогда более не понесет Авдотья дитя, и помочь тут не в силах ни травы, ни колдовство, ни молитвы?

– Так что, голуба? – ощерила остатки зубов Молчаниха. – Ты, помнится, сказывала, мол, на все готова. Не раздумала ли?

Авдотья покосилась на подошедших к колодцу Устинью с дочкой. Едва дождалась, пока та, будто нарочно, неспешно поднимет журавль, перельет студеную воду из бадьи в кривобокое ведро, отойдет прочь.

– Не раздумала. – Голос звучал твердо, но глядела Авдотья с мольбой. – Научи, что делать, матушка, а уж я в долгу не останусь!

– Не нужны мне твои подачки, – махнула рукой старуха, – с собой не заберу, а тут съесть не успею. Поди ближе. Слушай да запоминай, второй раз повторять не стану. – Костлявые пальцы вцепились в рукав.

Авдотья склонилась к Молчанихе, ловя каждое слово.

Время летело быстрой ласточкой, приближался день Спиридона Солнцеворота^[95], а с ним подходил назначенный Молчанихой срок. До самого вечера Авдотья ходила будто хмельная, в голове шум, все из рук валится, только и думала, что о старухином научении. Лютый страх боролся в сердце с отчаянной надеждой, и чем сильнее сгущались сумерки, тем яростней становилась эта битва.

Наконец Авдотья решилась.

Тихонько, стараясь даже не вздохнуть лишний раз, чтобы не потревожить Игната, достала приготовленный узелок, вышла в глухую безлунную ночь. Из подклета вывела черную козочку, обвязала острые рожки пеньковой веревкой, повела к лесу.

Молчаниха ждала на поляне, окруженной разлапистыми елями, у обломков древних, заросших лишайником камней, на которых угадывались еще грубо вытесанные личины.

– Пришла-таки! Значит, и впрямь готова на все, – усмехнулась старуха.

Авдотья кивнула. Язык от страха прилип к нёбу, в горле пересохло, и лишь упрямая надежда на чудо толкала ее вперед, не давала лишиться чувств. Вслед за старухой стянула она с головы платок и повойник, распустила косы, в которых начала уже пробиваться первая седина, почти незаметная среди пшеничных прядей, развязала пояс, последним рванула с шеи шнурок нательного креста.

Молчаниха напевала себе под нос, кружила по поляне, раскинув руки, завывала ветром, рычала по-звериному, шипела змеей, вскрикивала ночной птицей.

Вдруг остановилась, протянула Авдотье сжатый в горсти снежный комочек.

– Давай, голубушка, лепи себе дитя, какое мечтается. – И затянула родильную песню.

Знакомый напев казался в темноте леса до жути неправильным, неуместным.

Авдотья приняла из старухиных рук снежок, замерла на миг. Какое мечтается? Да разве ж она знает? Вспомнила далекий страшный день, когда потеряла недоношенного младенчика и сама чуть не померла. Девочка то была. Сизый комочек окровавленной плоти. Сейчас бы уже совсем большая стала, матери помощница, отцу отрада...

Снежный катыш рос, уплотнялся, Авдотья вытолкала его к центру поляны, под самые камни, принялась за следующий. Снежная баба выходила на славу. Глаза – припасенные загодя уголья из домашней печи, вместо волос – пакля, нос – шишка, руки – сухие ветки: на готовую фигуру Авдотья накинула Игнатову рубаху, повязала снежную башку узорчатым платком, отступила на шаг, оглядела дело рук своих. Ну и образина вышла!

Подскочила Молчаниха, сунула в руку старый зазубренный серп, кивнула на козу, мол, давай, самое главное осталось. Авдотья ухватилась за рог, полоснула не глядя по мягкому горлу. Ее мутило, голова шла кругом.

Старуха подставила под рану деревянный ковш, окунула Авдотьины пальцы в дымящуюся кровь, подтолкнула в спину:

– Не мешкай, голуба, рот ей намалюй, и готово дело.

Авдотья послушно провела рукой по снеговой роже, оставляя широкую алую улыбку. Как во сне наблюдала за Молчанихой, что снова принялась завывать, кропить кровью из ковша камни, землю вокруг, Авдотью, наконец вылила остатки на голову снежного истукана, замолчала, только дышала тяжко, с присвистом.

– Можно мне домой? – Авдотья не удержалась, всхлипнула. – Как бы Игнат не хватился.

– Топай, – отмахнулась Молчаниха. – И я пойду. Больше здесь делать нечего. Теперь только ждать и надеяться, что все вышло как надо.

До родного подворья Авдотья добрела ни жива ни мертва. Стоило отойти от проклятой поляны, как все ночные страхи разом набросились на плечи. Да и стыдно было так, что не дай Бог. Докатилась! Шляется одна по темени, растрепанная, вся в крови, сама себе противна. Когда навстречу выскочил бледный, как снег, Игнат, Авдотья не выдержала, повалилась мужу в ноги, залилась горючими слезами и рассказала все как на духу. Игнат слушал молча, хмурил брови, но ругать Авдотью, вопреки ожиданиям, не стал. Поднял на ноги, обнял, повел в избу. Обхаживал, точно хворую. А после, когда она, чуть успокоившись и согревшись, провалилась в сонное забытье, до рассвета сидел рядом, погруженный в тяжкие думы.

Утром, едва Авдотья разлепила веки, Игнат стал собираться: поверх свиты надел теплый кожух, нахлобучил на голову шапку, сунул за пояс топор. Она подскочила, схватила платок: «Я с тобой!»

Муж возражать не стал.

Вместе двинулись к проклятой поляне. Шли в молчании, да и что было говорить, когда все яснее ясного? Обманула ее Молчаниха, злыдня старая, теперь жует козью лопатку последним зубом да смеется. Или, того хуже, взаправду все было, и Авдотья навек погубила душу, связавшись с черным колдовством. Вспомнились грозные проповеди отца Георгия, красочные рассказы о мучениях грешников. Теперь и ей предстоит гореть в аду до скончания веков.

Когда заснеженные ели расступились перед ними, открывая не страшную вовсе в пасмурном дневном свете поляну, Авдотья ахнула. Игнат тоже не сдержал удивленного возгласа. У подножия мшистых камней сидела невесть откуда взявшаяся отроковица: белолицая, темнокосая, черноглазая, губы – малина. Хлопала ресницами, поджимала босы ноги под тонкую рубаху.

Игнат не раздумывая скинул кожух, бросился кутать девку, пока не окоченела. Авдотья же стояла столбом, не веря себе, охваченная одновременно счастьем и ужасом. Получилось! Не солгала старуха, вот дитя ее зимнее ненаглядное, во плоти!

– Звать тебя как, доченька? – Авдотья все же нашла в себе силы приблизиться, коснулась осторожно смоляной косы.

– Мареной, маменька.

Сладко замерло сердце Авдотьи от этого слова. Игнат тоже так и лучился радостью, хлопотал вокруг негаданной дочери, ворковал голубем, сперва хотел бежать домой за обувкой, потом бросился рубить ветки на волокушу. А вот девчушка им будто вовсе не удивилась, глядела спокойно, без улыбки, заботу принимала как должное. Да и после, когда въезжала в посад на волокуше из еловых лап, держалась чинно, по сторонам не вертелась, народ, что так и высыпал на улицу поглазеть на лесного найденыша, в упор не замечала, сидела тихая, холодная.

– Скромница она у нас, – с гордостью говорила Авдотья, и сама охотнее прочих верила сказанному.

Новость о пришлой сиротке облетела Черноречье быстро, но всеобщее любопытство, не успев толком разгореться, поутихло, вытесненное другим известием: померла бабка Молчаниха. Нашла ее Устинья. Шла за какой-то надобностью, а наткнулась на окоченевшее тело, наполовину занесенное снегом. Авдотья, услышав эту весть, опечалилась, но на похороны не пошла. Да и разве ж то похороны? Ни панихиды, ни поминок, уложили покойницу в скудельню^[96], и все. Авдотья помолилась о старухиной душе и вернулась к насущным делам.

Новые радостные заботы поглотили ее с головой, и за этим счастьем не замечала Авдотья ничего вокруг: ни затянувшегося ненастья, ни крепчающих день ото дня морозов, ни голодного воя метелей по ночам. Что ей было до серых туч, сукном затянувших небо, когда Марена ясным солнышком освещала весь Авдотьин мир? Красавица, умница, рукодельница, никогда слова поперек не скажет. У других девок одни гулянки на уме, только и стреляют глазами по сторонам, чуть за порог – уже зубоскалят с парнями. А Марену на вечорки калачом не заманишь, ей милее дома, за прялкой или шитьем. Дотемна сидит, а лучину не зажигает – как только различает узор? А если выходит погулять, то сама по себе.

И все больше в ночи.

Авдотья, когда впервые ее отлучки заметила, испугалась. Стала увещевать, но Марена словно не слышала, только поглядела холодно. А ночью опять ушла.

Авдотья помучилась – и пошла потихоньку следом. Думала, бегает дочка на свиданья, но ничего такого не увидела. Марена бродила одна, улыбалась вьюге, как сестре, а заслышав людские голоса, отступала в сторону, сливалась с густыми тенями. Страшно было Авдотье глядеть на нее такую, муторно на душе. Больше она за Мареной не ходила. Игнату ничего не сказала: он к названой дочери тоже сердцем прикипел, узнает, только зря опечалится. Или, того хуже, решит Марену в избе запереть, и тогда неизвестно, как оно повернется. Нет, у Игната в кожевенном конце и так забот полон рот. Раз за разом, слыша в сонной тишине шорох девичьих шагов и едва различимый скрип дверных петель, Авдотья убеждала себя, что попросту не хочет ссор, но даже самой себе не желала признаться, что боится.

Ворочалась в темноте, вздыхала. С горечью думала о том, как скоро люди станут упрекать ее за то, что Марена не показывается в церкви. Придется изворачиваться, не говорить же, что названая дочь, как вошла в их с Игнатом избу, ни разу иконам в красном углу не поклонилась да лба не перекрестила. Чем дальше, тем больше боялась Авдотья того, что сотворила. Видела – неладно с девкой.

Впрочем, ладно той зимой ничто не было. Старики, конечно, всегда говорили, мол, солнце на лето, зима на мороз, но таких холодов не могли припомнить. Свинцовые тучи, затянувшие небо на солнцеворот, все не рассеивались, солнце пряталось за их непроницаемой завесой, как стыдливая невеста от сватов. Люди, хмурые, под стать небу, сидели по избам, жались к печам и друг другу, выходить старались только по неотложной надобности, охали, вдохнув колючий густой воздух, и торопились вернуться в тепло. Непривычная тишина стояла на улицах. Только и слышно было, как трещали на морозе бревна. Мелкие птахи замерзали на лету, падали в снег. Только вороны, казалось, не боялись холодов, пировали стылой падалью, раскатисто каркали, стаями слетались на подворье. Авдотья гнала их метлой, да без толку, хоть бы что проклятым, всякий раз возвращались. Будто звал их кто. А может, и впрямь?

Она ежилась неуютно, глядя, как нежит недобрых птиц Марена, гладит по угольным перьям, кормит с руки кусочками мяса. А те и рады, садятся ей на плечи, ластятся. Вслух Авдотья хвалила дочку: «Что за добрая душа, – говорила, – всякую зверушку жалеет». Однако сердце ее беспокойно, болезненно сжималось при взгляде на Марену, тенью скользящую по заснеженному двору в окружении черной каркающей свиты.

Хлеб рос в цене день ото дня, и хоть рыбаки да охотники старались без отдыха, призрак голода уже маячил впереди. Обезумевшие от холода мыши лезли в избы, полчищами собирались под скирдами, в амбарах и хлевах, портили и без того оскудевшие запасы. Поднимались заложные покойники, стучали ночами в окна, щерили зубы, звали родных. Кто шел на зов, уже не возвращался. Выходили из лесу волки – их тоже гнал голод, отчего они наглели без меры и, не скрываясь, шастали ночами по улицам, забирались в подклети, резали отощавший скот и даже цепных собак.

Авдотья подглядела однажды, как Марена, что единственная, пожалуй, во всем посаде не страшилась покидать избу после заката, треплет серого разбойника по загривку, а тот лижет ей ладонь, поджимает хвост. Охваченная суеверным ужасом, Авдотья прикрыла ставни, на цыпочках отошла от окна и до утра потом не спала, молилась всем известным ей святым, каялась за то неведомое, что по глупости своей впустила в мир. Но на исповедь не пошла, хотя отец Георгий, что почти не выходил нынче из храма, отмаливая грехи людские, исхудавший, бледный, с лихорадочно горящим взором, каждое воскресенье призывал чернореченцев к покаянию. Авдотья боялась, сама не знала, чего больше: гнева отца Григория или того, что может случиться с дочерью, ежели все выплывет, а более всего – того, что может сотворить с обидчиками Марена. Так и маялась, не находя облегчения.

Вспоминала, как на Святки, когда разгулявшаяся ватага молодежи обходила с песнями избы, к Марене подскочил ряженый медведем Федот, ухватил за руку: то ли целовать хотел, то ли в сугроб свалить, так никто и не понял. Только вдруг Федот – здоровенный детина, что руками подковы гнул, рисуясь перед посадскими девками – упал, как подкошенный, бездыханным. Разом окоченел, словно страшный холод коснулся самого его сердца. В единый миг захлебнулось веселье плачем и криками. На том праздники и закончились, толком не начавшись, а Марена лишь плечом повела да отошла в сторону, будто брезговала толпой.

Минуло Сретение, за ним Власьев день, отшумела Масленица, но серые сумрачные дни не прибавились ни на волос, все так же быстро перетекали в темные, хоть глаз коли, ночи. Месяц, вслед за солнцем, не спешил показываться на небосводе, отчего казалось, время не идет вовсе, так, топчется на месте. И не было видно конца-края затянувшейся зиме. Все чаще случалось кому-нибудь не дойти домой, ослабев, осесть в сугроб да больше не подняться. Все громче слышны были по дворам плач и причитания. Стужа собирала с Черноречья страшную дань, и никто не знал, когда она насытится.

Самые упорные продолжали закликать весну: собирались, пели, шумели, залезали на крыши амбаров, звали солнышко показаться из-за туч, никак не желая оставлять надежду.

На Красную Горку^[97] народу собралось особенно много. Костер сложили такой высоты, будто надеялись растопить облака.

Молодежь водила хороводы, музыканты, смазав губы салом, чтобы не примерзли, дули в рожки, звенели в морозном воздухе полные отчаянной надежды девичьи голоса: «Весна, весна красная! Приди, весна, с радостью...»

Авдотья вглядывалась в изможденные лица и едва сдерживала слезы. Вдруг мелькнула змеей черная коса, каркнул ворон. Авдотья обмерла, сама себе не веря. Марена! Неужто на гулянье пришла? Протиснулась ближе – и правда, стоит ее названая дочь у соломенного чучела, на шест насаженного, губы поджала, глядит сурово, недобро, а над головой у нее тучи в воронку свиваются. Авдотья ахнула, закрыла рот рукой. В этот миг она со всей ясностью поняла, что должна сделать. По ее вине обрушились на Черноречье беды, ей их и исправлять. Но какой ценой?

Она подошла к Марене, улыбнулась застывшими губами.

– Не замерзла, доченька? А я вот озябла совсем. Пойдем-ка, милая, ближе к огню.

Та глянула недовольно, но Авдотья, преодолев обычную свою робость, не отвязалась, обняла за плечи, говорила все, что в голову лезло, потихоньку оттесняя снежную деву от шеста, все ближе к жаркому пламени. А потом толкнула что было сил прямо в огонь.

Зашипело. Затрещали поленья, заплевались искрами и кипящими брызгами талой воды. Ветер стих. Тонкий солнечный лучик разорвал серую пелену, рассыпался по снегу бессчетными звездами, засиял самоцветами в покрытых инеем ветвях. Следом пробился второй, а за ним еще с десяток, пахну́ло теплом и сладковатым запахом влажной земли. Люди, глядя в небо, радовались солнцу, будто малые дети. Хохотали, кричали, обнимались, плакали от счастья, не стыдясь слабости. За всеобщим ликованием почти никто не заметил застывшую у костра Авдотью. Даже Игнат углядел жену не сразу, кинулся к ней, расталкивая локтями людей, да так и замер, подавился криком.

Авдотья сидела в подтаявшем снегу. Мертвый взгляд ее устремлен был в огонь, где догорал, обугливался от жара яркий девичий платок.

Бабушкина сказка

Борис Хантаев

Говорят, что под Новый год случаются чудеса. Правда, все забывают, что чудеса не всегда добрые. Порой они бывают даже злые. Чудеса вообще вещь странная. А вы сами верите в новогоднее чудо?

Начинало уже темнеть, когда в лес вошли отец и сын. В руках Степан держал семейный топор – массивный и внушительный, с длинной деревянной рукояткой; он передавался из поколения в поколение, можно сказать, настоящая реликвия. Рядом брел его сынишка шести лет, совсем еще ребенок.

Коля впервые шел с отцом за елкой. Этот год оказался плохим для их семьи, столько всего навалилось, поэтому небольшое приключение могло поднять настроение мальчику.

Степан еще не забыл, как и он вместе со своим отцом ходил в лес перед Новым годом, как они тогда искали зеленую красавицу. Славная праздничная традиция всегда наполняла его сердце добром. Поэтому Степан был против искусственной ели из магазина, ему казалось, что она убьет весь праздник. Хотя сейчас, шагая по хрустящему снегу, он вспомнил сон, который приснился ему накануне.

В ночном видении Степан увидел маму. Ему казалось, что минуло уже много времени с тех пор, как она ему снилась в последний раз, поэтому этот сон был особенно странным.

Мама строго наказала в этом году не ходить за елкой, говорила, что так он накличет страшное горе. Но Степан не был суеверным и считал, что сны ничего не значат, в отличие от традиций, что чтутся целыми поколениями.

– Ну что, ты готов выбрать свою первую елку? – с улыбкой спросил отец, держа на плече топор.

– Конечно, я выберу самую красивую и самую лучшую, – звонко заверил Коля.

Степан даже рассмеялся: видеть сына снова таким счастливым было для него превыше всего. Перед ними простиралась целая вереница величественных деревьев. Высокие ели с ярко-зелеными шишками, как нарядные участницы конкурса красоты, гордо расправили ветви, наполняя воздух бодрящим запахом хвои.

– Смотри, папа! – указал вперед Коля и тут же метнулся к необычному дереву.

Все елки стояли недалеко друг от друга, но эта была в стороне, точно избранная. Вокруг нее простиралось пустое белоснежное поле, укрытое мягким слоем снега, как будто другие деревья боялись находиться в ее тени, ведь перед ними стояла зеленая царица. Даже полная луна, словно восхищаясь ее красотой, отдавала этому дереву больше света и светила только для него.

– Ты правда выбрал самую красивую и лучшую елку, – подтвердил отец, приготовив могучий топор для удара.

– А бабушка придет на праздник? – внезапно спросил Коля.

– Нет, ты же знаешь, твоя бабушка на небесах, – с грустью ответил Степан и нанес первый удар по прекрасному дереву.

Раздался крик ворона, что разрезал ночную тишину, будто резкий треск ветки под ногой.

– А Лена тоже на небесах? – спросил Коля.

Так звали его старшую сестру, которая пропала без вести чуть больше трех месяцев назад; полиция уже перестала ее искать, решив, что она просто сбежала с каким-нибудь ухажером.

– Нет, – ответил отец. – Но, думаю, у нее не получится быть с нами на этот Новый год.

Степан очень устал, рубить дерево было слишком сложно, его кора оказалась крепче, чем обычно, но он не показал виду, а просто с улыбкой дотащил его до машины и вместе с сыном отправился домой.

Дома елку поместили в большой горшок с песком, в котором она стояла, как влитая в самом заметном углу комнаты. Потом Степан вместе с женой стал наряжать лесную царицу. Коля тоже участвовал, он выбирал самые красивые игрушки и говорил, куда их повесить. Так стеклянная сова оказалась на левой ветке, а вот деревянного Щелкунчика повесили справа, его яркая раскраска контрастировала с зеленью хвои. Множество разноцветных шаров оказалось в центре лесной красавицы. Поверх всего этого разнообразия пустили синюю мишуру.

Ну и, конечно, главным украшением стала новогодняя звезда, завершавшая образ на макушке елки.

Они были слаженной командой и справились чуть больше чем за час, после чего Коля, уставший, но очень довольный, отправился на боковую.

В своей комнате мальчик лег на удобную кровать и выключил лампу, хоть спать без света ему не очень нравилось, но отец говорил, что он уже взрослый, поэтому пора прекращать бояться ночных монстров. Коля быстро уснул, и ему даже начал сниться какой-то сон, когда его вдруг разбудил внезапный стук в дверь.

– Кто там? – спросил мальчик.

Родители никогда не стучали, заходя к нему в комнату. И кто же этот внезапный гость, что решил потревожить его глубокой ночью?

– Коленька, мне можно войти? – раздался скрипучий, но знакомый голос.

– Бабушка? – удивленно переспросил мальчик.

– Да, это твоя бабуля, милый. Так что скажешь, я могу войти?

– Конечно, – радостно произнес мальчик и даже приподнялся на кровати.

Дверь спальни в то же самое мгновение распахнулась, и в комнату совершенно беззвучно вошла пожилая женщина.

– Я включу свет, – предупредил Коля и пальцами стал нащупывать кнопку светильника.

– Не нужно, мой хороший. – Рука бабушки легла на его ладонь. – Я хочу рассказать тебе одну сказку, но ее лучше слушать в темноте. Ты же не против? Ты ведь такой взрослый и смелый.

Коля понимал: его бабуля стала какой-то другой. Ее рука, всегда морщинистая, теплая и приятная на ощупь, теперь стала костлявой и непривычно холодной.

Однако он убрал ладонь от светильника и лишь спросил:

– Это будет страшная сказка?

Даже в темноте он заметил, что бабушка изменилась в лице.

Она присела к мальчику на кровать и начала свой рассказ.

* * *

Эта сказка о прекрасной деве по имени Анел, которая однажды заблудилась в дремучем лесу. Мать, отец и даже бабушка говорили ей не заходить глубоко в чащу, предупреждали, что там ее может подстерегать опасность. Но разве юному сердцу прикажешь? Оно ищет яркие краски в серых буднях и верит, что за горизонтом скрываются удивительные миры, полные новых открытий.

Она так увлеклась сбором грибов, что совсем не заметила, как сошла со знакомой тропы. Наступила ночь, стало очень холодно, а бедная Анел все не могла найти дорогу домой. Она плакала и звала на помощь, но на ее зов отвечали лишь ночные твари, пробудившиеся от крепкого сна. Протяжное уханье сов, шелест между деревьями, каждый шорох листвы и треск ветки под ногами заставляли сердце биться быстрее, вызывая только еще больший страх у напуганной и без того Анел.

Когда рядом послышался вой волка, она в ужасе рванула вперед и побежала прочь, не оглядываясь, до тех пор, пока внезапно под ее ногами не закончилась земля. Анел очнулась в грязной яме, где воздух, насыщенный гнилью и зловонием, пробивался в ноздри. Вокруг лежали мертвые тушки животных, чьи бедные тельца напоролись на острые деревянные колья. Дохлый кролик и лисица со вспоротым брюхом смотрели на нее остекленевшими глазами. Ей очень повезло самой не упасть на эти опасные деревяшки, которые она, конечно, узнала, ведь их сделал отец.

Анел помнила, как у камина отец строгал их охотничьим ножом и как потом гордился проделанной работой. Возможно, утром он придет и проверит ловушку, найдет мертвого кролика и лисицу, а еще свою непутевую дочь, хотя скорее это случится днем: отец любил поспать до обеда.

Внутри разгоралось чувство паники: как же ее угораздило провалиться в одну из ловушек? Тем более ночью, когда температура становится низкой, а почти ледяной ветер пробирает до костей. Сможет ли она вообще столько протянуть? Или наутро в яме появится и третий труп? Ее безумно клонило ко сну, но уснуть в такой холод означало умереть.

Ветер пробирался сквозь одежду, заставляя ее дрожать. Пальцы рук начали замерзать, и она стала сжимать их в кулаки, пытаясь вернуть ладоням хоть каплю тепла. Когда надежда почти покинула Анел, она услышала наверху чьи-то шаги. В яму посмотрел мужчина с густой зеленой бородой.

– Пожалуйста, помогите мне, – взмолилась Анел глухим голосом.

– Иронично, что дочь охотника угодила в его же западню. – На лице мужчины появилась улыбка. – Я не буду тебе помогать, пусть лес сам решит твою судьбу.

– Вы не можете оставить меня здесь, ведь это равносильно убийству, – запротестовала Анел из последних сил, не желая умирать в эту морозную ночь.

– Убийство... мне нравится, – ответил мужчина с зеленой бородой. – Твой отец много кого убил в лесу. Но ты, наверное, думаешь, что убийство животного или дерева не равносильно убийству человека, ведь так?

– Так, – подтвердила Анел.

– Тогда давай решим, сколько надо убить животных и деревьев, чтобы это стало равноценно убийству одного человека. Только подумай хорошо, девочка: если мне не понравится твой ответ, я уйду, и ты больше никогда не увидишь ни меня, ни своих родителей, потому что просто не переживешь эту холодную ночь, – предупредил мужчина.

– Сотню, – ответила Анел, надеясь, что ответ устроит таинственного незнакомца.

– Сотня – это очень много. Правда, и жизнь человека стоит дорого. Но пусть будет так. Когда твой отец совершит сто убийств в этом лесу, я приду к тебе, и ты совершишь одно убийство для меня. – Его голос звучал вполне серьезно.

– Кто вы такой? – решила она уточнить.

– Я – Хозяин леса, – ответил мужчина. – У меня множество имен, но для тебя пусть меня зовут Олз. Так ты согласна, девочка: одно человеческое убийство – за сотню невинных жертв леса?

– Согласна, – подтвердила Анел.

Незнакомец из леса помог ей выбраться из ямы, он даже указал дорогу домой, лишь крикнул напоследок предупреждение:

– Помни, когда свершится сто смертей, мы снова встретимся, и тебе эта встреча не понравится!

Вся продрогшая, практически без сил, но Анел вернулась домой. Она рассказала свою историю, и ей поверила только бабушка. Отец и мать наотрез отказывались признавать встречу с Хозяином леса, а тем более страшный уговор.

Шли недели, месяцы, и Анел стала сомневаться в правдивости своих слов. Ей вдруг стало казаться, что воображение сыграло с ней злую шутку. Что только не привидится ночью в лесу, когда ты совершенно один?

Спустя год, когда встреча с загадочным мужчиной практически выветрилась из ее головы, Хозяин леса появился на пороге их обители.

Анел находилась там абсолютно одна, и вдруг в дверь постучали. Три громких стука разнеслись по дому, а после раздался протяжный вой хищника.

Открыв дверь, Анел увидела мужчину, который при первой встрече представился как Олз. При свете солнца он выглядел жутко. Густая борода, зеленоватая и запутанная, напоминала о мхе, растущем на заброшенных могилах, а серую кожу покрывали глубокие морщины-трещины. Абсолютно белые глаза без зрачков смотрели с холодным безразличием. Рядом стоял большой волк. Он скалился, обнажая острые, как ножи, клыки, и в горящих глазах читалась неистовая жажда крови. Готовый к нападению, хищник лишь ждал команды хозяина.

– Сотня детей леса погибла, – произнес Олз. – Пришло время умереть и человеку. Я хочу, чтобы ты убила члена своей семьи. Мне неважно, кто это будет, но долг должен быть уплачен твоей рукой. На принятие решения у тебя есть сто дней. Если ты откажешься выполнить наш уговор, мы с тобой встретимся еще один, последний раз. – Хозяин леса ушел, а вместе с ним и страшный волк.

Зря она сомневалась в собственной памяти, зря не смогла отговорить отца от бесконечных походов в лес. Анел трясло от осознания, что теперь ей нужно совершить убийство. Дома она взяла самый большой кухонный нож и спрятала у себя под подушкой.

Дни напролет она думала о том, что ей предстоит. Сложнее всего оказалось сделать выбор. Кто в ее семье должен умереть? Самым логичным вариантом был отец, который и приблизил день исполнения кошмарного уговора. Может, убить его, когда он уснет? Прокрасться ночью в спальню и перерезать ему горло. Он умрет прямо на семейном ложе рядом с любимой женщиной; такая смерть не казалась чудовищной.

Но отец в последнее время плохо спал, просыпался от малейшего шороха, если он услышит Анел, точно сможет с ней справиться. Он, почти стокилограммовый мужчина, против хрупкой девушки, пусть и с ножом в руках... У нее не будет и шанса.

Мать тоже отпадает: она спит рядом с отцом, если она издаст хоть звук, всему плану конец. Оставались маленький братик и бабушка. Убить каждого из них не казалось чем-то сложным. Каждый спал в своей комнате, каждый по-своему слаб. И если братик только начинал жить, то бабуля пожила уже достаточно. Семьдесят лет – отличный возраст, чтобы умереть.

Анел твердо решила, что именно кровью бабушки она оплатит свой долг перед Хозяином леса. Оставалось выбрать день и все спланировать. Анел решила, что не будет спешить: пусть бабуля поживет подольше, она убьет ее в последний из возможных дней.

И вот они стали сменяться, Анел вычеркивала их в календаре, чтобы случайно не пропустить день кровавой уплаты. Каждую ночь Анел проверяла спрятанный под подушкой нож и ложилась спать, только убедившись, что он на своем месте.

Ей стали сниться жуткие кошмары, которые она боялась кому-либо рассказать. Чем ближе был роковой день, тем хуже она спала. Постепенно Анел начало казаться, что она не справится, не сможет в решающий момент полоснуть по горлу любимую бабушку; или сможет, а ее заметят.

Маленький братик увидит сестру с окровавленным ножом и бабушку с перерезанным горлом в кресле-качалке, и что тогда? Эти мысли сводили ее с ума, а потом бабушка внезапно сильно заболела, и ее увезли в больницу, в которой она умерла в тот же день. В этом страшном событии Анел увидела свое спасение. Она решила, что скажет Хозяину леса, что убила бабушку прямо в медицинской палате, отключив от аппарата жизнеобеспечения. Анел часто видела, как такое проворачивали в кино.

Она снова стала нормально спать; казалось, что теперь уже все точно позади. Но когда она вновь осталась одна, три громких стука опять разнеслись по дому.

Анел на ватных ногах спустилась открыть дверь, чтобы снова увидеть его. Олз стоял на пороге, теперь рядом с ним было два волка, словно один мог не справиться.

– Ты уплатила долг? – тут же спросил Хозяин леса, внимательно вглядываясь в нее.

– Да, я убила бабушку. – Анел хотела говорить уверенно, но губы предательски дрожали: она никогда не умела обманывать.

Один из волков злобно зарычал и приблизился к ней.

– Твоя бабушка умерла без твоей помощи, просто пришло ее время, – произнес Олз. – Но я могу понять, почему ты не смогла совершить убийство: насильственная смерть ужасна, а отнимать жизнь – самый большой грех. И не важно, чья эта жизнь, человека, или животного, или даже дерева. Смерть есть смерть. Сотни детей леса сто́ят жизни одного человека, так мы решили с тобой, и ты не уплатила долг, поэтому последует наказание.

Анел хотела закрыть дверь прямо перед его носом, но волк, стоявший ближе, прыгнул на нее. Он своими лапами повалил Анел на пол, а огромная морда, полная острых клыков, зловеще сверкающих в тусклом свете, склонилась над ней. Анел чувствовала зловонное дыхание зверя, напоминающее гнилые остатки, смешанные с запахом дикой земли, и ощущала его слюну, стекающую из пасти прямо ей на лицо.

Анел не могла пошевелиться, волк не давал ей этого сделать, придавив тяжелыми лапами к полу. Вес зверя ощущался как каменная плита, давящая на грудь и лишающая ее дыхания. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться от ужаса из груди.

– Тебе страшно, я это чувствую, страх всегда дурно пахнет, – проговорил Олз. – Ты можешь быть разорвана на части прямо здесь, это будет грязная, но быстрая смерть. Или ты можешь пойти со мной в лес, там ты понесешь заслуженное наказание и, возможно, останешься в живых. Что выберешь, девочка?

– Лес, – прошептала Анел.

Хищник отпустил ее.

Анел закрыла дверь на ключ и последовала за Хозяином леса и его волками, что преданно служили ему. В небе резко потемнело, солнце спряталось за тучами, словно не хотело наблюдать за тем, что скоро произойдет. Стояла осень, но пошел снег и сделалось очень холодно.

Еще холодней, чем в ту проклятую ночь, когда Анел заблудилась.

– Что со мной будет? – спросила Анел, когда Хозяин леса и его звери вдруг остановились в самом сердце чащи.

– Ты станешь прекрасным деревом, – сказал Олз. – Но не бойся, это будет не навсегда, я не настолько жесток и мстителен. Всего на каких-то сто дней. Когда они пройдут, ты снова станешь собой. По-моему, весьма справедливо. По дню за каждое убийство, совершенное твоим отцом. Ты принимаешь наказание, девочка?

– Да, – уже смирившись, ответила Анел.

– Тогда раздевайся, деревья одежду не носят, – приказал Хозяин леса.

Анел скинула свои вещи на замерзшую землю.

Анел стояла абсолютно голая, когда из-под земли появились корни, которые стали ее опутывать с ног до головы. Они проникали во все ее отверстия, залазили под ногти и волосы, заполняли изнутри и снаружи. Нестерпимая боль пронзила ее тело, когда лес входил в нее, но она не могла пошевелиться, не могла даже пискнуть: корни проникли даже в ее гортань. Слезы текли из глаз уже на крепкую кору, которой покрывалась вся кожа.

Когда трансформация закончилась, Анел стала прекрасным деревом. Она все видела и чувствовала. Каждую ночь Анел радовалась, что еще один день позади. Она с нетерпением ждала, когда срок наказания закончится и она вновь станет человеком. Анел представляла, как она поцелует родителей и обнимет младшего брата, это должно было случиться уже очень скоро. Но не все сказки заканчиваются одинаково хорошо.

* * *

Бабушка замолчала, словно ей больше нечего было рассказать, но эта история показалась Коле какой-то ерундой и бессмыслицей. Где «жили долго и счастливо»? Где какой-нибудь урок или хотя бы мораль? Что это еще за сказка такая с открытым концом, в которой самому нужно додумывать финал?

– Так что стало с Анел? Она превратилась в человека и вернулась к родным? – непонимающе решил уточнить Коля.

Сон полностью пропал, да и как вообще можно уснуть после такой истории? Мальчик любил страшилки, но эта представлялась ему чересчур жуткой.

– Тебе не нужно этого знать. Пообещай кое-что бабушке. Что бы ты ни услышал, не покидай своей комнаты сегодня ночью.

В тот же момент внизу раздался женский крик. Коля сразу узнал голос мамы. Она никогда так не кричала.

– Что-то случилось, мне нужно посмотреть, – только и произнес мальчик, а после ладонью включил светильник на прикроватной тумбочке.

Свет мгновенно озарил комнату, и мальчик наконец увидел бабушку, сидевшую на кровати. На ней был тот же синий платок, который так бережно завязывали вокруг ее седых локонов, когда хоронили, и платье, в котором она лежала в гробу, осталось таким же. Зато изменилось все остальное. Лицо стало ужасающе худым, кожа натянулась на костях, обнажая их, напоминая маску, сделанную из мертвой плоти. Бледный телесный покров походил на мрамор, и в нем появились черные впадины. Череп проступал через облезлую кожу, придавая ее облику жуткую аскетичность, словно она не просто умерла, а навсегда была запечатана в этом состоянии.

У нее остался только один глаз, которым она внимательно смотрела на внука, на месте второго уже копошились желтые личинки, которые свили там аккуратное гнездышко.

– Пожалуйста, не бойся меня! – взмолилась бабушка; она хотела обнять мальчика своими костлявыми руками, но Коля мгновенно спрыгнул с кровати, на которой сидел настоящий монстр.

Живой мертвец.

Коля в ужасе выбежал из спальни и хотел позвать на помощь, но истошный вопль отца его остановил. Мама больше не кричала, теперь мальчик слышал, как она рыдает и неустанно всхлипывает. Внизу случилось что-то по-настоящему страшное.

Коля медленно начал спускаться по лестнице, к горлу подступил ком, а на глаза навернулись слезы, когда он услышал, как заплакал отец.

– Возвращайся в комнату, – проскрипела бабушка, которая пошла за ним следом. – Тебе не нужно этого видеть.

– Но почему? – спросил мальчик, который уже не мог сдержать слез.

– Потому что там продолжение сказки, – выдавила бабушка.

Коля пошел дальше, не в силах остановиться. Мальчик должен был знать, что случилось с родителями. Первое, что он увидел, – это семейный топор, он всегда висел на стене у лестницы. Сейчас с блестящего лезвия капала кровь, образуя небольшую лужицу на полу. Коля продолжил идти, хотя внутри что-то подсказывало: этого делать не стоит. Но дети редко прислушиваются к своему сердцу.

В зале он увидел родителей, сидевших на коленях в обнимку и громко плакавших. От этих звуков в груди мальчика защемило, а потом он посмотрел на елку. Только дерева уже не было: в ведре стояла его сестра Лена. Неистовый ужас охватил ребенка, а внутри что-то навсегда треснуло.

Мертвая сестра стояла абсолютно голая, без ступней, воткнутая окровавленными ногами в песок, который окрасился в жуткий красный цвет. Кожа ее стала практически синей, как будто зимний холод проник в каждую клеточку, забирая тепло и жизнь. Ручейки крови спускались по рукам и груди, куда проволокой цепляли елочные игрушки, сверкающие и яркие; на общем фоне они выглядели зловеще и неуместно. Из окровавленной головы Лены торчала большая новогодняя звезда, символ праздника.

Когда мертвая бабушка спустилась на первый этаж, она подошла к внуку и костлявой рукой прикрыла ему глаза. Это был последний Новый год, который они встретили всей семьей...

Говорят, что под Новый год случаются чудеса. Правда, все забывают, что чудеса не всегда добрые. Порой они бывают даже злые. Чудеса вообще вещь странная. А вы сами верите в новогоднее чудо?

Йольский Кот в Зачарованном Лесу

Мария Токарева

Мир Зорэм, королевство Лоттан, годы правления короля Гиацина I

Хижина горбилась под снежными шапками, будто старая ведьма, придавленная бременем прожитых лет. Ветер нырял в щели между бревнами, выл протяжно и голодно, а тонкая струйка дыма, выбивающаяся из кривой трубы, извивалась в воздухе, словно последний вздох умирающего.

Елле стояла на пороге, кутаясь в рваный платок, который давно не согревал. Пальцы, посиневшие от холода, судорожно сжимали тугую веревку.

– Не вернешься с хворостом – не вернешься вообще! – Голос мачехи хлестнул по спине острее зимнего ветра. Эта женщина не знала пощады и была злее морозной стужи.

За ее спиной хмурились сводные сестры, такие же худые и усталые, как Елле, но не обреченные идти в лес за хворостом. Одна из них зло оскалилась и швырнула в Елле деревянную ложку. Та упала за порог, оставив на снегу отметину, будто подводя незримую черту – больше никто в этом доме не ждал изгнанницу и не собирался делить с ней трапезу.

Когда умер отец, дровосек, дела у семьи пошли совсем плохо. И кажется, мачеха уже давно надеялась избавиться от Елле, каждый раз упрямо посылая за хворостом в метель, хотя в ясную погоду они могли пойти все вместе и принести намного больше. Но в буран мачеха не отправила бы родных дочерей.

«Я просто должна принести хотя бы одну вязанку, иначе меня не пустят на порог», – обреченно понимала Елле, смутно ощущая, что в этот день уже все равно домой не вернется. И больше никогда не вернется. Ее ждал только лес.

Снег под ногами не скрипел, а стонал, как живой. Тени от голых ветвей сплетались в узор, напоминающий когтистую лапу, готовую схватить, утащить в темноту. Елле сделала шаг вперед – и метель тут же поглотила ее, как звериная пасть, сомкнувшаяся за спиной беглянки.

«Если замерзну и не вернусь, они не станут искать...»

Мысль пронеслась в голове, холодная и четкая, как ледяная игла, но было уже все равно. Впереди – только снег, бесконечный и безжалостный, а позади – не дом, а чужая жизнь, в которой для нее не нашлось места.

Сначала Елле просто шла по занесенной тропинке, проваливаясь в сугробы. Ноги окоченели, опушка леса скрылась в заносах бурана. Набранная жидкая вязанка хвороста давила на плечи, и оставалась лишь слабая надежда, что метель прекратится до наступления темноты. Тогда бы Елле сумела найти путь к хижине. Но сумерки все плотнее стекали с верхушек деревьев.

И вскоре Елле поняла: лес вокруг стал другим. Вековые дубы вытянулись неестественно высоко, стволы почернели, будто опаленные невидимым пламенем, а переплетенные ветви образовали над головой готические своды, превратив чащу в ледяной собор. Снег здесь лежал не рыхлыми сугробами, а ровным серебристым саваном, мерцающим холодным светом, словно под ним билось огромное ледяное сердце.

Впереди мелькнул голубой огонек. Он танцевал в воздухе, как светлячок, описывая причудливые петли. Затем появился второй, третий – целое облако, кружащее в гипнотическом танце.

– Человечек... живой... В Зачарованном Лесу! Еще живой... – прошелестело у нее за спиной, и Елле резко обернулась, но рядом никого не оказалось.

Лишь огоньки продолжали свой танец, а их свет отражался на снегу тысячами крошечных голубых звезд.

Внезапно земля вздрогнула, заставляя Елле в панике выронить вязанку. Бежать! Надо было бежать! Но ноги проваливались в снег. Елле спотыкалась и падала, отползая на четвереньках прочь от неведомой силы.

– Это он! Снова он! – послышался тревожный стеклянный перезвон из недр сияющего облака.

В этот миг из-под снега, словно черная кипящая смола, хлынули... крысы. Или кто-то похожий на них – отвратительные создания с горящими красными глазами. Елле в ужасе закричала, но голос поглотил буран.

Тем временем крысы заполняли все пространство вокруг. Белый саван снега превращался в сплошной покров из черной шерсти. Они верещали и ревели, будто этих тварей вырвали из самых мрачных глубин бездны, из разлома Торигма на соседнем материке. Они двигались странно – не хаотично, а в такт неслышимой мелодии, образуя узоры. Их хвосты извивались, как плети, движения направляла неведомая сила.

И вскоре Елле услышала, что где-то неподалеку играет дудочка.

При этом кто-то весело напевал:

Звук впился в виски, проник под кожу, заставляя сердце биться в такт мелодии, будто барабан, отсчитывающий последние мгновения перед казнью. Наигрыш отличался простотой, даже примитивностью, но в нем сквозило что-то нечеловеческое, словно играл не музыкант, а сама тьма насвистывала древнюю забытую песню.

Внезапно снег неподалеку от Елле вздыбился, как занавес перед началом спектакля, и из него вышел... седой человек средних лет в высокой широкополой шляпе и потрепанном сером кафтане.

– Магистр Крыс приветствует Зачарованный Лес! Что скажете, фейри, не хотели принять меня в свои ряды?! Считали, будто я управляю темными тварями Хаоса из разлома Торигма? Пусть так! Но эти твари стали моими настоящими друзьями! Теперь я стал лучше вас! Избитый крысолов, отвергнутый людьми, не нашел вашей милости. Но теперь у меня есть своя армия! – воскликнул пугающий мужчина.

Магистр Крыс.

Пальцы, костлявые и неестественно длинные, перебирали вдоль корпуса тонкой дудочки, но он не дотрагивался до инструмента губами, скандируя свою жутковатую песню. Лицо его было неподвижно и выглядело застывшей маской с натянутой улыбкой, будто кто-то взял мертвую кожу и сшил ее нитками в подобие человеческого лица. Широко раскрытые ярко-зеленые глаза не мигали, а плащ, сшитый, казалось, из черных шкур, шевелился сам по себе.

«Да он весь увешан живыми крысами!» – с ужасом догадалась Елле, уже не пытаясь бежать. Она только пятилась и пятилась, пока не уперлась спиной в ствол ближайшего векового дуба.

Воздух загустел, превратившись в тягучее, почти осязаемое желе. Елле почувствовала, как реальность вокруг трещит по швам, словно старое полотно, из которого вот-вот вырвется нечто древнее и жуткое, что дремало здесь веками, ожидая своего часа.

Крысы замерли, их морды повернулись к Магистру Крыс в едином порыве. Его губы растянулись в широкой ухмылке, обнажив ряд мелких острых зубов.

– Беги, девочка, – прошипел он, и его голос звучал так, будто тысячи крыс скреблись когтями по дереву. – А то мои малыши уже проголодались...

Огоньки вокруг Елле вспыхнули тревожным синим светом, и лес вздрогнул. Снег взметнулся новым вихрем метели, закрутившись в бешеном танце, и из этой белой пелены один за другим стали появляться они – зимние фейри. Хрупкие, почти прозрачные создания, чьи очертания дрожали в морозном воздухе, как узоры на заиндевевшем стекле. Кожа переливалась перламутровым блеском, а в глазах мерцал холодный свет далеких звезд. Каждое движение их было грациозно и точно, будто сам ветер направлял их клинки.

– Во славу господина Йоля! Изгоним крыс! – прокричал один из фейри, несший призрачное ледяное знамя крылатой армии.

– За господина Йоля! – вторили ему, а вскоре появился и сам хозяин зимнего леса, как догадалась обмершая Елле.

Фей вел господин Йоль – исполин, закутанный в плащ из шкур белых медведей. Его борода, заплетенная в сложные ледяные косы, звенела при каждом шаге, а глаза горели нестерпимо ярко, как два северных сияния, вспыхнувших над всем Зачарованным Лесом. В руках он сжимал массивный посох из черного льда, который испускал бирюзовое сияние, очерчивая в воздухе причудливые узоры.

«Фейри... фейри против безумного Магистра Крыс. Фейри пришли защитить свой лес. Только меня они не спасут. Я здесь... чужая», – подумала Елле, прижимаясь спиной к стволу, пока ее со всех сторон окружали крысы.

Похоже, их хозяин посмеялся над ней, не давая и шанса на побег.

Внезапно кто-то сверху, из голой кроны дуба, крикнул:

– Скорее, руку!

– Кто ты? – пискнула Елле, вытягивая заледеневшую правую руку.

За запястье ее схватили крючковатые длинные пальцы, и новый знакомый с силой дернул наверх.

– Уголь. Подменыш фей, слуга господина Йоля.

Елле оказалась напротив утонченного юноши, облаченного в черное. Он выглядел замерзшим и усталым, с синими губами и темными кругами под глазами. Елле подозревала, что она в эти минуты – его искаженное отражение, да и собственное перемещение на дерево ощущалось каким-то странным и неправильным.

– Что же делать? – охнула Елле, видя, как крысы начинают взбираться по стволу дуба.

– Ты готова пожертвовать прошлой жизнью, чтобы спастись от этих тварей? – скороговоркой мрачно спросил Уголь. – Я могу спасти тебя, но жду ответа.

– Да, готова! – без раздумий кивнула Елле.

Перед ней неестественно быстро пролетели образы недавнего прошлого: мачеха, хижина, годы унижений. Она не видела для себя никакого будущего, чужая для людей, чужая в собственном доме. И вот теперь ее, похоже, принимали феи.

Уголь кивнул и крепко обнял Елле, взмывая в вышину. За его спиной раскрылись морозные крылья изо льда и сожженных головешек, пугающие и мрачные, но устойчивые к порывам ветра.

А вихри усиливались, фейри приняли бой, отражая вторжение крыс, которые хлынули сплошной черной волной. Крошечные глазки пылали зловещим пламенем. Зубы щелкали в унисон, создавая жуткую какофонию, будто сотни ножниц резали воздух.

Фейри встретили монстров без страха. Клинки, тонкие, как ледяные иглы, звенели, подобно падающим сосулькам, рассекая тьму вспышками холодного света. Каждый удар был точен, каждое движение – выверено, но врагов становилось все больше.

Господин Йоль наблюдал за битвой, его лицо оставалось непроницаемым. Когда очередная волна грызунов прорвала оборону, он медленно поднял посох и с силой вонзил его в землю.

Голос, низкий и мощный, прокатился по лесу:

– Приди, тот, кто грызет кости зимы!

Воздух застыл и зазвенел искажением очертаний, а потом распался прорехой тьмы, точно две реальности наслоились друг на друга. Из образовавшейся бездны вырвалось что-то огромное, черное, с пылающими оранжевыми глазами.

Создание оказалось размером с быка, хотя нет – намного больше, с дом, с дворянское имение. Его шкура состояла из тысяч сосулек, звонко бряцавших при каждом движении. Из пасти вырывался пар, оседающий на землю инеем.

– Йольский Кот явился нам! Йольский Кот! Избавь нас от крыс из разлома Торигма! – хором скандировали феи.

Тем временем Уголь, сжимающий Елле в объятьях, подлетел к Коту и бесстрашно опустился на его спину, как опытный всадник.

– Держись, – только и сказал он, криво улыбнувшись Елле.

Она обхватила нового знакомого за талию, стараясь не повредить холодные призрачные крылья.

– Я же... упаду, – пискнула Елле, когда Йольский Кот совершил первый чудовищный прыжок, накрывая одной лапой не меньше сотни крыс, раскидывая их, словно безвольные комочки грязи.

– Не упадешь, у тебя теперь тоже есть крылья, – украдкой объяснил Уголь.

– Что?.. – поразилась Елле, но ответом ей послужил дикий рев Кота, напоминающий рокот грома.

И от этого звука бесконечные полчища крыс взрывались одна за другой, как праздничные хлопушки. Их тела разносило на куски изнутри, черная слизь замерзала в воздухе, падая на снег ледяным дождем.

Крысолов зашипел, его музыка оборвалась. Он отступил на шаг, и морщинистое лицо исказила ярость.

– Это не конец! – проскрежетал он и принялся играть еще громче, еще яростнее скандируя свою песню: – Это ветер крыс, ой, кружись-кружись!

Но Кот приподнял морду и вновь издал звук, от которого задрожали вековые сосны. Это был не просто рев, а гимн самой зиме, песня метели, выворачивающая внутренности наизнанку.

С каждым его движением новые волны крыс замирали и лопалась, как мыльные пузыри на морозе. Некоторые кинулись прочь, но их лапки примерзали к земле, прежде чем они успевали сделать пару шагов. Другие взрывались прямо в воздухе, когда пытались перепрыгнуть через сородичей.

Особенно жутко выглядели те, кого смерть настигла в движении: одна крыса застыла с выгнутой спиной, ее когти навеки впились в собственное вздувшееся брюхо. Другая – с раскрытой пастью, из которой торчали сосульки застывшего яда. Третья взорвалась так, что позвоночник вылетел вперед и тут же оброс ледяными шипами.

– Не-е-ет! Мои сладкие детки! Вы, фейри! Вы... хранители природы! Как вы могли! – стенал безумный Магистр Крыс. – Я всего лишь когда-то мечтал вывести всех крыс в Зачарованный Лес! Просто хотел вывести их на лоно природы из городов! Вы...

– Кот, атакуй Магистра, – кратко приказал Уголь, поглаживая «скакуна» за мягким ухом с длинной кисточкой, и Елле показалось, что со стороны монстра донеслось довольное урчание.

Кот решительно направился к сердцу черного войска, к Магистру Крыс, и встал на дыбы. Шерсть вспыхнула ослепительным голубым светом, каждая сосулька на теле заиграла всеми цветами полярного сияния. А потом он обрушил передние лапы на землю, и покатилась ледяная волна, превращающая все на своем пути в хрустальные изваяния. Последние крысы замерли в причудливых позах, их ужас навеки запечатлелся в померкших алых глазах.

– Так ты заботишься о крысах? Ты привел их на смерть, когда пришел отомстить нам, – фыркнул Уголь, снова украдкой поглаживая Кота между ушей.

И Елле поняла, что вместе со всеми фейри радуется победе.

– Я еще вернусь! – прорычал Магистр Крыс, чудом избежавший страшной участи. – Вернусь с полчищами новых крыс! Вы не поймете нас, но и не сломите! Я отомщу! Всем и каждому! Каждому! – И с этими словами он открыл за своей спиной новый разрыв пространства, исчезая в черном провале.

Последнее, что заметила Елле, – его ухмыляющееся лицо, медленно растворяющееся в метели. Лес снова погрузился в тишину. Только потрескивание замерзающей крови и тяжелое дыхание Кота нарушали покой.

Господин Йоль посмотрел на своих воинов, его глаза сверкнули, когда он проговорил:

– Готовьтесь. Он вернется.

– Кем он был? Магистр... – растерянно спросила Елле.

– Безумным изобретателем из столицы, – охотно поведал Уголь. – Кажется, он и тогда зарабатывал истреблением крыс, только вместо истребления собирал их. Когда начались гонения на магов, его вышвырнули из дома. Так он и сошел с ума, решил, что его миссия – собирать крыс по городам и отправлять нам.

– Почему же вы не приняли всех его крыс?

Но в ответ послышался не скрипучий голос Угля, а властный бас господина Йоля:

– В природе все должно быть в балансе, дитя. Волки едят зайцев, коты – крыс. Спасти всех невозможно. «Магистр» не понял правил мироздания и сошел с ума. Желая спасти лишь один вид, он был готов погубить и остальных.

– Господин... – выдохнул Уголь, спрыгивая со спины Йольского Кота и стаскивая за собой перепуганную Елле.

– Итак, Уголь, ты привел в наш Лес человека? Неужто тоже забыл о балансе? – спросил господин Йоль, но обращался к подчиненному без угрозы, даже в какой-то мере по-отцовски.

– Она дала согласие, – глухо проговорил Уголь.

Елле очень хотелось вернуться на спину Йольского Кота. Она не понимала, что творится вокруг, хотя впервые за долгое время не чувствовала страха. Только тепло, исходящее от огромного зверя, и странное ощущение, будто что-то внутри нее... изменилось.

Тем временем господин Йоль сделал шаг вперед, ей навстречу, и его тень накрыла Елле, точно сковывая морозными цепями.

– Ты не замерзнешь больше никогда, – вдруг сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни насмешки, только констатация факта.

А Кот, будто подтверждая это, прикрыл глаза и кивнул, вернее, сладко потянулся, сверкая на свету тысячами ледяных кристаллов. Но пока никто не давал разъяснений, точно собравшиеся перед Елле еще подбирали слова. Лишь Уголь задумчиво хмурился, все ниже опуская голову.

Тишина повисла в воздухе, густая и звенящая, будто мороз сковал сам звук. Елле стояла, ощущая под босыми ногами снег, но странным образом больше не чувствовала его жгучего прикосновения. Господин Йоль возвышался перед ней, его фигура, окутанная мерцающим инеем, казалась вырезанной из самого чистого льда далеких полюсов.

– Пойдем, дитя, – произнес он, и его голос прозвучал как треск ломающегося льда, древний и неумолимый. – Это неизбежность. Теперь ты одна из нас.

В тот же миг Елле почувствовала, как что-то внутри нее сдвинулось и некая невидимая рука перевернула песочные часы ее судьбы.

Потом пришла боль.

Острая, пронизывающая, она ударила в спину, будто кто-то вогнал между лопатками два ледяных клинка. Елле вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в хриплый выдох. Она почувствовала, как что-то рвется изнутри – не кровь и плоть, а сама ее сущность.

И вот за спиной что-то раскрылось с тихим хрустальным звоном.

Елле обернулась и увидела крылья – огромные, прозрачные, словно сотканные из морозных узоров на зимнем окне. Они мерцали в тусклом свете, переливаясь всеми оттенками голубого и серебристого, и с каждым ее вздохом крошечные ледяные кристаллы на них дрожали, рассыпаясь в воздухе сапфировой пыльцой.

Елле подняла руки перед собой и ахнула. Кожа, прежде желтоватая и тусклая от холода и недоедания, теперь сияла фарфоровой гладкостью. Волосы, всегда жидкие и спутанные, стали белыми, как первый снег, и переливались, будто припорошенные инеем.

И она больше совершенно не чувствовала холода. Вместо него по жилам текла странная, мерцающая энергия – не тепло, не жар, а что-то иное, заставляющее сердце биться в такт с шепотом ветра и треском замерзающих ветвей.

– Ну что, Уголь, доволен? – с насмешкой уточнил господин Йоль.

– Она всегда была одной из нас. Обычный смертный не смог бы зайти в Зачарованный Лес, – словно все еще оправдывался молодой фейри. – Возможно, ее предки...

– Да, разумеется. Возможно, – ответил господин Йоль и обратился к Елле: – Посмотри. – Он указал посохом на замерзший ручей у их ног.

Елле наклонилась и увидела свое отражение.

– Кто я? – выдохнула она, и ее голос звучал иначе – звонко, чисто, как удар хрустального колокольчика.

– Ты – дитя зимы, – ответил он. – И зима теперь – это ты.

Крылья за ее спиной взметнулись, подхватывая порыв ветра, и Елле почувствовала, как земля уплывает из-под ног.

Она больше не была той замерзающей девочкой, которую выгнали в метель. Теперь она принадлежала снегу, и снег принадлежал ей.

Елле стояла на границе двух миров, и ветер играл ее новыми хрустальными крыльями, рассыпая в воздухе алмазную пыль. Она протянула руку – бледную, почти прозрачную, с инеем на кончиках пальцев – и внезапно осознала: в ее жилах больше не течет теплая человеческая кровь. Вместо нее пульсировала сама зима, ее легкое холодное дыхание, ее безмолвная песня.

Господин Йоль молча ждал, его ледяная борода переливалась в свете луны. Уголь стоял рядом и отчего-то виновато и тревожно отводил взгляд.

– Она должна увидеть, – тихо проговорил он и начал нервно напевать: – Елле под елью, станешь капелью. Елле под елью нашла покой. Елле для Йоля, хозяин он твой.

– Что? – удивилась Елле, не понимая, о чем ведут разговор фейри. – Что я должна увидеть?

– То, что ты оставила миру людей, – степенно объяснил господин Йоль. – Ты готова, дитя?

Елле кивнула, подавая руку Углю. И, обучая первым азам стремительного полета, он проводил ее до того самого дуба, где они встретились.

А под ним Елле увидела... увидела то последнее, что соединяло ее с миром людей. Когда-то, очень давно, вечность назад. Что-то... Ее собственное замерзшее и изгрызенное крысами тело, застывшее с охапкой хвороста. Она и не заметила, когда умерла. Похоже, в тот самый миг, когда доверилась фейри. Или намного раньше.

– Прощай, моя жизнь, – прошептала Елле, и ее слова застыли в воздухе крошечными снежинками, тут же подхваченными ветром.

Елле смотрела на тело с равнодушной опустошенностью, а потом повернулась к Углю, крепче стиснула его ледяную руку и мстительно улыбнулась собственным новым мыслям морозной фейри: «Выгнали в метель? Хотели избавиться? Избавились. Но я получила больше, чем мне могли бы дать самые щедрые вельможи или короли. Нашлю-ка я на мачеху и сестриц самую лютую стужу, которая будет гасить самый жаркий огонь! Теперь я – фейри Елле, теперь зимой я буду насылать несчастья на всех, кто травит и притесняет нелюбимых детей и сирот. Потому что в природе все должно быть в балансе, а в обществе людей каждый должен получать по заслугам».

Казалось, Уголь знал о ее намерениях и отвечал такой же мрачной задорной улыбкой. А рядом с ними, беззвучно ступая по стегу, оглушительно мурлыкал Йольский Кот.

Впереди Елле ждал Зачарованный Лес – ее новый дом, где деревья помнили начало времен, где фейри танцевали в снежных вихрях, а в глубине ледяных пещер спали древние тайны.

Она ступала по снегу, легкая и прекрасная, а вокруг на разные лады ей приветливо пели феи зимы:

– Елле под елью – невеста метели. Жизнь что петля. Ты невеста Угля!

– И пойдем мы с тобой в Зачарованный Лес. Без боли и страхов, для зимних чудес.