1

Свободы не существует.

На айфоне звонит будильник, и я, через силу открыв один глаз, устало вздыхаю.

Телефон лежит прямо на полу, на экране мигают яркие цифры: семь тридцать. И все это под негромкий перезвон колокольчиков. Протянув руку, я выключаю будильник. На автомате.

Для большинства моих ровесников утро субботы – это возможность выспаться. Но не для меня. За окном с раздраженным свистом пролетает птица. Думаю, ей тоже хотелось бы поспать еще немного.

Откинув одеяло, я начинаю пробираться через полосу препятствий. Моя комната – один сплошной хаос: стол заставлен полупустыми мисками из-под хлопьев, в самых неожиданных местах разбросаны пары носков, на полу тут и там громоздятся стопки манги. Компьютер всю ночь был включен, из динамиков еле слышно доносится песня «This Life» группы Vampire Weekend. С постера «Рокки–3», купленного на винтажной барахолке, на меня стальным взглядом смотрит Сильвестр Сталлоне. «Глаз тигра»^[1] – написано на плакате. У меня же прямо сейчас, наверное, глаз кретина. Но думаю, так фильм называть не стоит.

– Зачем тебе это? – спросил Арески, когда я рассказал ему, что решил тренироваться по утрам в субботу.

Арески эта затея виделась как сочетание двух абсурдных по своей сути понятий: 1) спорт и 2) утро субботы.

– Утра субботы не существует. Суббота начинается в полдень. В этом весь ее смысл.

Сняв пижамные штаны, я выхожу из комнаты с айфоном в руке. На двери висит постер с героем манги «One-Punch Man», а под ним надпись «НЕ ВХОДИТЬ». Я делаю вид, что ударяю парня с плаката кулаком, и, включив плейлист «Субботнее утро», встаю под душ. Папа от этого просто бесится, ну от того, что я везде таскаю телефон с собой, даже в ванную. Мама в этом плане поспокойнее. «Вспомни себя, – говорит она папе, – у нас раньше всегда с собой был плеер. Это по сути дела то же самое». Речь о старых штуковинах, в которые вставляются кассеты, – я такую видел на той же барахолке, где купил постер «Рокки–3». Папа в ответ обычно бормочет сквозь зубы, что, мол, нет, и снова замолкает. Он у нас молчун. Маме больше нравится слово «безмолвник». Я не очень хорошо понимаю, что это значит, но думаю, что-то вроде «замкнутый и раздражительный». Если да, то слово подобрано верно. Папа у нас безмолвник.

Выйдя из ванной, я надеваю старые спортивки со светящимися полосками, футболку с логотипом сериала «Очень странные дела» и спускаюсь в пустую кухню. Мама перед уходом оставила на холодильнике записку. Папа дрыхнет наверху. Ему ведь не надо вставать в шесть утра и ехать на работу в обувной магазин на другом конце департамента. В безработице нет ничего хорошего.

Вливая в себя черный кофе, я отцепляю от холодильника записку – сложенный вдвое листок под магнитиком со Скруджем Макдаком. Это список покупок, составленный ручками разного цвета, с небольшой красной припиской сверху: «Лео, забежишь в продуктовый? Спасибо!» Хлеб, макароны, листовой салат, снеки, ветчина. Ничего особенного. Даже скучновато, да. Но мы не можем каждый вечер ужинать икрой.

Рядом со списком мама нарисовала сердечко, в котором написано «целую». Я прячу записку в карман, чтобы никто ее случайно не увидел. Однажды кому-то придется напомнить маме, что мне уже семнадцать.

* * *

Небо сегодня чистое, насколько хватает взгляда. Еще нет восьми, но солнце уже начало шпарить, и я чувствую, как на спине проступает испарина. Кажется, в конце еженедельной пробежки я умоюсь собственным потом. Ну и ладно. Мне нужно тренировать выносливость, чтобы пережить следующую неделю. Через девять дней у нас экзамены по французскому. А потом летние каникулы, последние перед выпускным классом, финальными экзаменами, университетом, взрослостью, рынком труда и прочими радостями. Но самое странное, что ничто из этого не кажется мне по-настоящему важным.

Потому что я могу думать только о празднике в честь окончания учебного года в следующую пятницу.

Перейдя на трусцу, я начинаю подсчет. Вместе с сегодняшним днем мне остается неделя. Чуть меньше ста пятидесяти часов, чтобы снова завоевать сердце Валентин и заставить ее вернуться ко мне. Это мне кажется вполне реальным. Если, конечно, я выживу. А это не так-то просто, когда приходится разрываться между работой в видеопрокате, тренировками по боксу, подготовкой к экзамену по французскому и родителями, которые совсем отдалились друг от друга.

Но я не из тех, кто сдается.

Глаз тигра, Лео, глаз тигра!

Дома, мимо которых я прохожу быстрым шагом, похожи один на другой. Как будто их не построили, а просто приставили друг к другу. Впрочем, так, наверное, и было. Постепенно удлиняя шаг, я начинаю дышать глубже и перехожу на бег. Плейлист «Субботнее утро» в наушниках сменился плейлистом «Пробежка», и ритм песни «Safe and Sound» от группы Justice совпадает с ударами моих кроссовок об асфальт.

До спортзала чуть больше двух километров, если бежать через городской стадион. Но сегодня я выбираю другой маршрут: решаю свернуть на тропинку, ведущую мимо озера через лес. Так получится чуть дольше, но я хотя бы останусь в теньке. Я все равно не спешу.

Конец недели и так настанет довольно скоро.

* * *

Вальми-сюр-Лак – похожий на тысячи других захолустный городок, окруженный горами, построенный на берегу озера с темными водами, благодаря которому родилось множество страшных историй и мрачных слухов. Все же знают городскую легенду про влюбленных подростков, которые ищут, куда бы уединиться, и попадаются маньяку, вооруженному крюком? Или про парня, который подобрал на трассе белую даму? Наверное, такие истории есть везде. Но в Вальми все они связаны с озером. Это не худшее место на земле, но, будем честны, далеко не лучшее.

Перебежав пустынную в этот час трассу, я сворачиваю на дорожку, ведущую через лес. Вдалеке виднеется городской стадион с высоченными прожекторами. Там полгода назад Валентин заявила, что я ей больше не нравлюсь.

В общей сложности мы провстречались полтора месяца.

Шесть недель.

Тысячу восемь часов.

Бежать по грунтовой дорожке не так-то просто: я чувствую, что кроссовки то и дело вязнут в земле.

– Дело не в тебе, – убеждала меня Валентин. – А во мне. Не знаю, что со мной происходит. Мне нужно разобраться в себе, понимаешь?

Мы стояли с ней у питьевого фонтанчика, а тем временем на стадионе команда нашей школы сражалась в футбол с командой из Сен-Пере. Кажется, я, не веря своим ушам, выронил из рук стаканчик с пивом. Сверху из репродукторов неразборчиво звучал какой-то радиохит. Scorpions или что-то в этом роде. Черт, «Still Loving You». Ну конечно.

– Нет, не понимаю, – только и ответил я, с трудом проглотив комок в горле.

Чуть наклонив голову, Валентин нежно погладила меня по щеке.

– Ах, Лео, давай не будем все усложнять.

Через неделю она, видимо, уже разобралась в себе и стала встречаться с Джереми Клакаром, да так, что об этом узнали все. Томные поцелуи на входе и выходе из школы, воркование в столовой, прогулки за ручку по двору – все это подстерегало меня на каждом шагу. «Разобраться в себе» – кажется, у некоторых духовных лидеров на это уходит вся жизнь. Вот идиоты! Валентин справилась с этой задачей за неделю и вдобавок подцепила самого популярного парня в школе, красавчика, который носит футболки в обтяжку, играет в рок-группе на гитаре и постоянно жует воображаемую жвачку.

Я бегу по тропинке, ускоряя шаг и пытаясь уклоняться от сосновых веток, которые хлещут меня по лицу.

Я, конечно, был совершенно раздавлен. Да и Арески не упускал возможности напомнить мне о случившемся:

– Воу-воу, чувак! Она тебя размазала, как блин по сковородке! Пыщ, здесь тебе самое место, Лео!

Обычно эти его реплики сопровождались целой пантомимой. Чтобы мне стало еще больнее.

– Класс, спасибо.

– Ну так ты вернись на землю. Что ты там себе придумал? Валентин Бопен с Лео Белами? Это же все равно что... ну не знаю...

– Тогда и не говори.

– ...закусывать дорогущее вино сэндвичем с тунцом из супермаркета.

Арески обожает кулинарные сравнения. Он мечтает стать шеф-поваром и открыть собственный ресторан. Он будет, по его собственному выражению, первым шефом «арабского происхождения с инвалидностью». С восьми лет Арески передвигается на коляске.

Я очень ясно чувствовал какой-то подвох в том, что Валентин заинтересовалась мной. Она – звезда, главный редактор школьной газеты, староста класса, красавица, стройняшка и далее в том же духе. И я – самый обычный парень, далеко не примерный ученик, не очень уверенный в себе человек, которого волнуют только сериалы на Netflix и манга. Да, характеристика так себе.

Поэтому я и решил заняться спортом: мне захотелось доказать, что я тоже могу стать безмозглым кретином. Вдруг, если я подкачаюсь, Валентин согласится снова стать моей девушкой? Чем Джереми Клакар лучше меня, если не считать его бицепсов?

Путь к достижению этой цели был прост: еженедельные пробежки и тренировки со старым боксерским мешком в углу городского спортзала. По старинке. В стиле «Рокки–3».

Глаз долбаного тигра!

* * *

Почти все утро я провожу в зале: пританцовываю вокруг мешка, свисающего с потолочной балки, время от времени ударяя его изо всех сил. Я не то чтобы понимаю, как правильно боксировать, но вкладываю в это дело всю душу. Вымокнув насквозь, я выхожу из зала. Глядя на Рокки, и не подумаешь, что бокс отнимает столько сил.

У дверей мне вяло машет уборщик Бобби. Прислонившись к аварийному выходу, он со скучающим видом курит сигарету.

– До скорого, Бобби.

– Пока, приятель. Не теряй времени даром.

В вырезе халата, который Бобби никогда не застегивает, я замечаю татуировку дракона. С годами она заметно поблекла. Бобби, наверное, около сорока, я ничего не знаю о его жизни, но почти уверен, что ему приходилось несладко.

– Об этом можешь не волноваться! – отвечаю я и отправляюсь в видеопрокат.

Я работаю там с начала лета: у нас можно взять DVD со второсортными сериалами и подзабытыми культовыми фильмами. Есть отдел «зомби», отдел «вампиры», отдел «драки». Есть даже несколько видеокассет для настоящих фриков, которые до сих пор не выбросили видики и продолжают смотреть пиратские копии «Нападения гигантской мусаки» и «Дьяволика».

На работе я провожу большую часть выходных и почти все вечера в будни. Прихожу в видеопрокат после уроков и иногда возвращаюсь домой к полуночи. Учеба, конечно, страдает. Но и меня Эйнштейном уж никак не назовешь.

Когда я вхожу, часы над кассой показывают пять минут одиннадцатого. На экране старенького телика – подборка лучших моментов из фильмов с Чаком Норрисом под «Back in Black» от AC/DC.

«Черт, опоздал на пять минут», – вздыхаю я про себя и бегу в подсобку, чтобы переодеться. Белинда уже на месте. В руках у нее очередной роман.

– Прости... – Я встаю за прилавок рядом с Белиндой.

– Надо же, Лео! Ты сегодня чуть было не пришел вовремя, поосторожнее с этим.

Закрыв книгу, Белинда прячет ее в сумку, так что я не успеваю рассмотреть название. Наверняка что-то из научной фантастики, что-то про путешествия во времени и космических монстров. У Белинды большие очки в черной оправе и темная челка, наполовину скрывающая глаза. Как-то раз она описала себя такими словами: «невротичка, склонная к навязчивым состояниям, несколько оторванная от жизни фанатка шитья, которая постоянно опаздывает, отличается криворукостью и никогда не злится». И со временем я понял, что почти все из этого – правда.

– Сержио прислал мне сообщение, – произносит Белинда, убирая диск с «Безрассудными» в стопку слева. – Пишет, что у него для нас сюрприз.

Сержио – хозяин нашего видеопроката. Представьте смесь Жан-Клода Ван Дамма в «Полном контакте» и Альдо Маччоне в «Заткнись, когда говоришь!». Он сразу же принял меня на работу, когда на собеседовании я сказал, что трижды смотрел первые «Детские игры». «Дай обниму тебя, мой мальчик...» – прошептал он. Вообще-то я не был честен до конца, но и лжи в моих словах не было: я скачал фильм и, включив на проигрывателе режим повтора воспроизведения, тут же отрубился. Фильм играл всю ночь. Три раза.

Я смотрю на Белинду с выражением безмолвного ужаса.

– Сюрприз в смысле «Сюрприз! Можете идти домой, работать сегодня не надо!», или в смысле «Сюрприз! У меня родилась новая дурацкая идея!»?

– Не знаю, – отвечает Белинда. – Он написал: «У меня в кабинете вас с Момо ждет сюрприз».

Момо – это я. Когда Сержио узнал, что я занимаюсь боксом, он начал называть меня Мохаммедом Али. Потом Мохаммедом. Потом Момо.

– Чувствую, это все-таки второй вариант, – говорю я, напустив на себя удрученный вид.

Белинда одаривает меня чуть заметной сочувственной улыбкой. Мы отправляемся в кабинет Сержио и, осторожно толкнув дверь, обнаруживаем на вешалке два блестящих красно-зеленых костюма рождественских эльфов.

– О. Мой. Бог.

Я медленно подхожу к вешалке, словно мы с Белиндой оказались в плохоньком фильме и костюмы могут в любую секунду наброситься на меня. К одному из них прицеплена записка:

– А он в курсе, что сейчас июнь? – спрашиваю я.

– Пфф, – только и отвечает Белинда. – Ты посмотри, какое качество! А какие бубенчики на рукавах!

Она встряхивает один из костюмов, который тут же издает адский перезвон. К обоим костюмам прилагаются длинные шерстяные носки и бархатные зеленые тапочки с красными попонами.

– А ведь, казалось бы, ниже падать уже некуда... – бормочу я вполголоса.

Взяв гномий костюм («эльфийский!» – поправляет Белинда), я ухожу переодеться в подсобку, а в прокате тем временем появляются первые посетители.

У меня не жизнь, а сказка.

* * *

Когда я выхожу из видеопроката, на улице уже почти темно. Мы с Белиндой составили топ–5 лучших рождественских фильмов («Гремлины», «Эдвард руки-ножницы», «Один дома», «Крепкий орешек» и «Тихая ночь, смертельная ночь»).

А Сержио полдня расхваливал мне сюжет фильма «Большой переполох в маленьком Китае» – уж очень хотел, чтобы я взял эту кассету напрокат.

– Да это реально лучший фильм всех времен. Почти как «Гражданин Кейн»^[2], только боевик!

Я слушал его, вежливо кивая. И при каждом движении на моем колпаке позвякивали колокольчики.

– Я не могу его взять, у меня нет видика.

– Что?! У тебя нет... – проговорил Сержио, приложив руку к сердцу, чтобы изобразить инфаркт. – Момо, ты меня убиваешь!

Я иду по улицам Вальми-сюр-Лак, разглядывая террасы кафе, на которых еще полно народу. Миром правит лето, но мне чего-то не хватает.

В последние недели в коридорах лицея Марсель-Бьялу царит странная атмосфера, как будто у всех случилось коллективное помутнение. Чем меньше времени оставалось до конца учебного года, тем острее ощущалась разлитая в воздухе смесь буйных гормонов, нерешительности и нетерпения. Большинство учеников забыли, зачем они ходят в школу. Кто-то уже вовсю думал о летних каникулах. Кто-то трудился с удвоенной силой, чтобы сдать все экзамены и, наконец, уехать из Вальми. Но у всех в голове крутилась лишь одна мысль: праздник, праздник, праздник. Что надеть? Как отпроситься у родителей, чтобы вернуться домой после полуночи? А главное: с кем пойти?

Школа, как и всегда, сделала все возможное, чтобы предупредить учеников об опасностях, которые таят в себе разные вещества. На аватарке лицея Марсель-Бьялу в Facebook^[3] появился эффектный лозунг: «Нет алкоголя, нет наркотиков – нет происшествий». Лаконично, не слишком оригинально, но действенно. Надо сказать, что тридцать лет назад, в 1988-м, случилась трагедия: с дискотеки в честь окончания учебного года загадочным образом исчезла ученица. Ее искали – безуспешно. А через две недели ее тело всплыло на озере. Какое-то время под подозрением был тогдашний парень погибшей, но затем полиция списала все на несчастный случай, возникший по причине «чрезмерного употребления алкогольных напитков».

Это ужасное событие потрясло всех до глубины души, и с тех пор каждый год в одно и то же время в школе здесь и там появлялись плакаты:

В этом году под портретом Джессики появился хештег #30ЛетНазад. Я, как и все, наизусть изучил черты ее лица, невинно улыбающегося в объектив: светлые волосы, зеленые глаза, розоватая кожа, безупречно ровные зубы. На фотографии Джессика была одета в голубое платье, а в волосах у нее блестела заколка. Самая обычная школьница семнадцати лет, в которой, однако, кроется что-то особенное. В ее лице сквозило юношеское благородство – и это вдобавок к уверенности и красоте. Казалось, что с такой девушкой просто не может случиться ничего плохого.

С годами Джессика стала местной иконой. Ее образ оказался навеки связан с темным таинственным озером, и постепенно она переместилась из мира живых в мир легенд.

Школьный праздник 1988 года долго оставался предметом бурных обсуждений в Вальми-сюр-Лак. Рыбак, обнаруживший тело, уверял, что заметил следы побоев и борьбы. Полиция отказывалась принимать эти показания во внимание и придерживалась официальной версии: несчастный случай.

В это никто не верил, но доказать обратное было невозможно. В тот вечер произошло нечто, нечто ужасное. Вот и все, что было известно.

Подробности трагедии остались в прошлом. И там, где обитают всякие неведомые силы: маньяк с крюком, белая дама, герои других городских страшилок. У озера.

* * *

Прежде чем вернуться домой, я сворачиваю на улицу Гийоме и захожу в минимаркет месье Сильвестра. Это магазинчик с заржавленным фасадом. В соседнем здании располагается любимый старыми пьянчугами бар «Было и прошло». Не самый фешенебельный район Вальми-сюр-Лак.

Я прохожу через автоматическую дверь минимаркета. Когда она открывается, раздается мелодичный перезвон. На потолке моргает неоновая лампа, а из небольшого радиоприемника играет древняя песня: «Love me, please love me. Je suis fou de vous...»^[4]

Стоящий за прилавком месье Сильвестр поворачивается ко мне.

– Здравствуй, Лео.

– Здравствуйте, месье Сильвестр.

Месье Сильвестр – настоящий старожил. Кажется, он всю жизнь провел в Вальми, и в любое время дня его можно найти в одном и том же месте: он читает журнал, сидя за кассой. Ему около шестидесяти, он знает всех жителей нашего города. Сделав радио потише, он с улыбкой смотрит на меня.

– Ну, что нового под солнцем? – как обычно спрашивает месье Сильвестр.

– Да так. Ничего, – как обычно отвечаю я.

– Ничего... Но это пока! – как обычно со смехом добавляет он.

Месье Сильвестру бесполезно рассказывать о том, что происходит. Он только и умеет, что кивать и улыбаться. Он увеличивает громкость, и из динамиков снова вырывается: «Pourquoi prenez-vous tant de plaisir, à me voir souffrir...»^[5]

Я достаю составленный мамой список покупок и подхожу к полкам с продуктами. Все, что нужно, находится очень быстро. Я вываливаю покупки на прилавок, прощаюсь с месье Сильвестром. «До свидания, юноша», – отвечает мне он. Выхожу на улицу Гийоме, поворачиваю в обратную сторону, чтобы – наконец-то – пойти домой.

Открыв входную дверь, я вижу, что папа, скрючившись, сидит в гостиной на диване перед телевизором. Поза у него странноватая, но я точно знаю, чем он занят: играет в «Legend of Zelda» на своей приставке Nintendo, которую временами достает с чердака, когда ностальгия и тоска усиливаются.

– Привет, пап, – неуверенно произношу я. – Я дома.

Он даже не думает оторвать взгляд от экрана.

– Все в порядке?

Бесполезно. Он удостаивает меня только неопределенным мычанием, доносящимся будто бы из другого мира.

– Я сходил в магазин.

– М-м.

– Ладно. Я тогда пойду к себе, хорошо?

– М-м.

– Увидимся.

– М-м-м.

Он не оборачивается, когда я поднимаюсь по лестнице. Мои шаги по ступенькам отдаются эхом, как в пустом доме. Я хотел бы сказать отцу, что все обязательно наладится, что ему пора перестать маяться всякой ерундой, что он должен взять себя в руки и заняться собой. Что он не будет вечно сидеть без работы. Но я не могу выдавить из себя ни слова. К тому же у меня в отношении родителей есть одно правило: никогда не показывать им, что я чувствую на самом деле.

Я не уверен, что они достаточно взрослые, чтобы все это понять.

2

День начинается очень странно: как будто с похмелья. Лежа на боку, я чувствую, что у меня изо рта тоненькой струйкой течет слюна. В комнате пахнет не так, как обычно. Каким-то очень сильным клеем и грязными носками. Из-за двери слышится чей-то голос:

– Дани! Эй, Дани!

Я медленно открываю один глаз. Кругом мягкий полумрак. Дани? Как интересно, не припомню, чтобы я вчера закрывал шторы. Я приподнимаюсь на кровати и несколько минут лежу, опираясь на локти. Со стеной напротив что-то не так. Мой постер «Рокки–3» исчез. Вместо него – бесчисленное множество вырезанных из журналов фотографий актеров, певцов, музыкантов, которые мне совершенно не знакомы. Под одним из снимков крупно выведено: «Концерт группы The Cure в Лондоне, 8 января». На вокалисте слишком свободная рубашка. Его стройный силуэт украшает пышная копна волос. Он исполняет незамысловатый танец в красно-фиолетовом свете неоновых ламп.

«Так, – думаю я. – Кто-нибудь мне объяснит, почему моя комната выглядит так странно и почему у меня на стенах висят фотки каких-то непонятных певцов?» Я решаю осмотреться. Черт, все совсем не так, как я привык.

Собравшись встать, я вдруг понимаю, что мое тело ведет себя очень странно. Такое ощущение, что оно стало тяжелее. Руки будто бы укоротились. Спина болит. После субботних тренировок у меня часто бывает крепатура, но не такая сильная.

Выскочив из кровати, я оказываюсь перед чужим шкафом, на котором подвешено большое зеркало. Незачем раздвигать шторы или зажигать лампу, чтобы понять, что в нем отражаюсь не я. На меня смотрит упитанный невысокий парень моего возраста в детской пижаме.

«Но... Но...»

Слова застревают у меня в горле. С губ не срывается ни единого звука. Я слишком напуган, чтобы сказать хоть что-нибудь. Я провожу рукой по лицу: кожа на щеках оказывается мягкой и податливой, как пластилин. Что за бред? Где я? И главное – кто я?

Пока я рассматриваю «себя», окрики за дверью становятся все настойчивее.

– Дани! Ты проснулся или как?

Голос женский. Не раздумывая, я отвечаю:

– Иду, мам!

Мозг спешно сохраняет всю поступающую информацию. Видимо, меня зовут Дани. Имя, конечно, так себе, но прямо сейчас есть вещи поважнее.

Внезапно открывается дверь, а я так и стою у шкафа. В комнату врывается женщина лет семидесяти – на ней пиджак и юбка в складку – и, уперев руки в бока, строго смотрит на меня.

– «Мам»?! Что за чушь ты несешь? Давай поторапливайся.

Она уходит из комнаты так же быстро, как вошла, и вопросов в моей голове становится только больше. Что за дичь? Что за пухляк отражается в зеркале? Что я здесь забыл?

Немного потоптавшись на месте, я подхожу к письменному столу. На нем свалены папки и тетради и выстроены стопки аудиокассет. Tears for Fears. Depeche Mode. Ким Уайлд. Пластинка с песней «When You Were Mine» в исполнении Принса. Старый номер журнала Première с Микки Рурком на обложке. «Оно» Стивена Кинга с загнутыми уголками страниц. А еще я замечаю бумажку с карандашными записями:

Последнее слово написано заглавными буквами и дважды подчеркнуто.

Чем дальше, тем загадочнее. Почему у этого Даниэля в комнате одно старье? Глубоко вдохнув, я прикасаюсь к краю деревянной столешницы, чтобы убедиться, что я правда здесь. Или это воображение играет со мной злую шутку? Если я сейчас сплю, это самый безумный сон в моей жизни. Все вокруг такое... такое... настоящее!

Для полной уверенности я открываю верхний ящик стола. Небольшая стопка тетрадок, а в дальнем углу – школьный дневник, обернутый зеленой пленкой. На обложке надпись: «Лицей Марсель-Бьялу – Вальми-сюр-Лак».

– Так, спокойствие, – говорю я себе с тяжелым вздохом. Сегодня утром я проснулся в чужом теле. Само собой, это невозможно. Произошла ошибка. Какой-то баг в матрице или что-то вроде этого.

Не выпуская зеленый дневник из рук, я произношу громким голосом:

– Я останусь здесь, и все станет как было.

У меня почти получилось в это поверить. Невольно я задаюсь вопросом: не сделал ли я вчера вечером чего-то такого, что могло привести меня к такой ситуации? У меня в голове по очереди возникают недавние воспоминания. Я поднялся к себе в комнату, поиграл в «Fortnite» с Арески по сети, послушал музыку, попытался повторить, как нужно писать комментарий к тексту на экзамене по французскому. Ничего особенного.

Я машинально открываю дневник на первой странице и вижу перед собой фотографию с подписью: «Даниэль Маркюзо. Первый „Б“^[6]». Несколько минут назад на меня из зеркала смотрел этот же парень. Даниэль Маркюзо? Странно, это имя попадается мне впервые. А ведь я пошел сначала в коллеж, а потом в лицей Марсель-Бьялу почти семь лет назад...

Я продолжаю разглядывать содержимое дневника. Мое внимание привлекает короткая строчка, выведенная синим слева внизу. На долю секунды я впадаю в оцепенение. Потом у меня начинают дрожать руки. «Нет... Нет... Это невозможно...»

Я снова и снова перечитываю несколько слов, аккуратно написанных старательной рукой.

Невозможно? Внезапно у меня холодеет все тело и кружится голова.

* * *

Наскоро одевшись, я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице. Очевидно, Даниэль Маркюзо живет с бабушкой на окраине Вальми. На первом этаже – кухня, которая переходит в гостиную, заставленную безделушками и старыми фотографиями. Осторожно, чтобы ничего не уронить, – еще не до конца привык к новому телу – я сажусь за круглый стол, покрытый клетчатой скатертью. Мне не очень-то комфортно в бесформенных спортивках и кофте с капюшоном. Я надел то, что нашлось в шкафу: выгляжу, наверное, нелепо и не слишком элегантно, но, думаю, это не страшно. Тем более что сегодня воскресенье. Да, черт возьми, воскресенье в 1988 году! Чувствую, мне понадобится еще немного времени, чтобы все это осознать.

Холодильник, стоящий слева от меня, издает какой-то странный шум. С противоположной стороны стола на меня озадаченно смотрит бабушка, будто бы что-то подозревает. Она открывает рот, словно хочет что-то сказать, потом закрывает его и, поджав губы, качает головой. Я не двигаюсь. Достаточно и того, что я сижу более-менее прямо. Бабушке явно не по себе.

Передо мной стоит большая тарелка с омлетом и блестящей от масла колбаской.

– Ты не будешь есть?

Бабушка бросает на меня злобный взгляд, как будто я превратился в кусок этой отвратительной черноватой сардельки.

– М-м-м, – мотаю я головой, стараясь не вдыхать запах, который поднимается от тарелки. – Не знаю, что со мной. Не хочу.

– Впервые слышу такие слова в этом доме, – вздыхает бабушка.

Она встает и резко отодвигает от меня тарелку. В кухне сразу же становится невозможно дышать.

– Ты вчера забыл вынести мусор. Чтоб такого больше не было.

Я бормочу в ответ что-то нечленораздельное и опускаю голову, словно хочу спрятаться. «Бедный Даниэль Маркюзо», – думаю я. Кажется, здесь ничего не менялось с пятидесятых. В углах отклеиваются обои, да и всему дому ремонт бы не помешал.

Но правда: что я такого сделал, чтобы здесь оказаться?

Через час я возвращаюсь в свою комнату и принимаюсь ходить кругами, как зверь в клетке. Я должен придумать, как выбраться из этой неразберихи. Сперва я думаю, что можно прокрасться по лестнице и тихонько выскользнуть на улицу, но это бессмысленная затея. Меня заметят. Я оглядываюсь по сторонам, внимательно осматриваю комнату, письменный стол, аккуратно разложенные школьные принадлежности, еще не заправленную кровать, постер группы The Cure, затененное деревьями окно, которое выходит на улицу, шкаф со старомодным тряпьем...

Я подхожу к окну. Вообще-то здесь не так и высоко... Я осторожно поворачиваю шпингалет и высовываюсь наружу. На стене дома есть железная водосточная труба, по которой можно съехать на землю. Я такое видел в тысяче фильмов. Побег через окно – настоящая классика. Как я раньше об этом не подумал? Обшивка стены справа под окном довольно явно поизносилась. Так что я смогу задвинуть щеколду, когда вылезу, и, самое важное, поднять ее, когда вернусь.

Чтобы дотянуться до шпингалета, я хватаю со стола Даниэля четырехцветную ручку и, не раздумывая ни секунды, сажусь в оконный проем. Я высовываю одну ногу наружу, в лицо мне ударяет порыв весеннего ветра, и в душе просыпается надежда на спасение. Медленно, чтобы не упасть, я перекидываю вторую ногу и пытаюсь зацепиться за трубу, которая вдруг оказывается очень скользкой. Надеюсь, меня никто не видит. Все равно идти на попятную уже слишком поздно. Закрыв глаза, я крепко хватаюсь за узкий металлический водосток. И, сдержав испуганный крик, падаю со второго этажа.

Через долю секунды я уже внизу. Приземлился я без особого грохота и, кажется, ничего не сломал, правда, у меня такое чувство, будто Даниэль Маркюзо обрушился на меня всем весом. Мягко говоря, ему не помешало бы хоть изредка заниматься спортом. У меня ноют мышцы, в суставах ощущается тупая боль, а из легких, пока я пытаюсь отдышаться, вырывается непонятный свист.

Плевать. Я жив. Но что еще лучше – свободен.

* * *

На улицах Вальми-сюр-Лак полно прохожих, бездельников и зевак. Многие явно спешат на пляж: одеты в купальники, несут зонтики, движутся в сторону озера. Город ровно такой, каким я его знаю. И все же есть что-то непривычное. По дороге с треском проносятся старые машины, выпускающие в воздух тонны углекислого газа, но никому до этого нет дела. В витринах магазинов выставлены манекены кислотных цветов. У людей странные прически. По тротуару мне навстречу на роликах едет девушка в кофте со стразами цвета фуксии и в больших наушниках. «Да уж, восьмидесятые... – думаю я, переходя улицу. – То еще было времечко...»

С каждым пройденным кварталом у меня появляются новые вопросы. Как я здесь оказался? Почему именно я? Почему Даниэль Маркюзо? Неужели я обречен всю жизнь провести в его теле? Я недоверчиво смотрю на здания вокруг. На месте кинотеатра еще не открыли тот ужасный шмоточный магазин, вывеска гордо возвышается посреди бульвара Вильмен. На афишах красуются названия «Крепкий орешек», «Крокодил Данди–2» и «Голубая бездна». Я замираю на месте, когда прямо передо мной проходит парень с огромным магнитофоном на плече. Он пританцовывает под какую-то старую песню и, бросив мне «Йоу, мен!», скрывается за углом. Я протираю глаза. Как это возможно?

Я иду сам не зная куда. Из-за всех этих джинсовых рубашек, пиджаков с подплечниками и причесок маллет^[7] мне кажется, что весь город – декорация к серии «Спасенных звонком». Ноги Даниэля Маркюзо приводят меня на небольшую улицу с односторонним движением. На знак «стоп» кто-то наклеил листовку с желтой ладонью и слоганом «Не лезь к моему корешу»^[8]. А совсем рядом висит афиша выступления какой-то мутной группы Les Négresses Vertes.

Метров через десять я замечаю минимаркет месье Сильвестра. «Улица Гийоме» значится на табличке у меня над головой. Магазин все такой же, только на фасаде не так много ржавых пятен и автоматической двери пока что нет. Вместо нее висит занавеска от мух. До меня доносится резкий голос – такой знакомый, что я готов расплакаться:

– Здравствуйте, мадам Дютей! Ну, что нового под солнцем?

– Ничего особенного, месье Сильвестр...

– Ничего особенного... Но это пока!

Радио включено на полную громкость, так что слова песни слышны даже на улице: «Ils m'entraînent au bout de la nuit... Les démons de minuit!^[9]» Пару мгновений я подумываю о том, чтобы зайти в магазин и рассказать месье Сильвестру все, что со мной происходит. Он всегда сдержан, но настроен ко мне явно доброжелательно и всегда дружелюбно улыбается, поэтому, пожалуй, сможет меня понять и помочь мне. Но как я ему все это объясню? «Сегодня утром я перенесся на тридцать лет назад, проснулся в теле незнакомца и теперь не знаю, как вернуться обратно...»

Сделав несколько неуверенных шагов вперед, я решаюсь зайти в «Было и прошло». Наклейка на двери гласит: «Pscitt^[10] – отдых и прохладительные напитки!^[11]» Вот уж точно – не время, а полный отстой!

Я вхожу в облако дыма и с удивлением обнаруживаю, что бар совсем не похож на затхлую конуру, в которую он превратился в 2018-м. Нет. Видимо, в 1988-м «Было и прошло» – самое популярное место в Вальми. На диванчиках в американском стиле обнимаются парочки. У бара трое байкеров в кожаных шипованных куртках жадно глотают пиво и наполняют воздух оглушительным смехом. Возле них трется парень с афропрической и в шортах. По телевизору над барной стойкой крутят клип Изабель Аджани «Pull marine».

Я осторожно пробираюсь через зал, стараясь ничего не задеть. Мне кажется, что любой контакт с внешним миром может окончиться временным парадоксом или чем-то в этом роде. В мою сторону поворачиваются несколько посетителей. Я прекрасно понимаю, что из-за бесформенных спортивок и написанного на лице изумления я выгляжу белой вороной. Люди начинают улыбаться, и сквозь общий гам до меня долетают издевательские смешки. Плевать. Я как ни в чем не бывало сажусь у стойки и заказываю Pschitt.

– Мне нужно отдохнуть и выпить чего-то холодного, – говорю я бармену.

Тот бросает на меня неодобрительный взгляд. Словно одно только мое появление в баре может навредить его репутации.

– Пять франков.

Достав из кармана большую серебряную монету, я молча бросаю ее на стойку. Утром, роясь в шкафах, я нашел кошелек Даниэля Маркюзо.

Вокруг в основном молодежь. Если не считать байкеров и парня с афропрической, в баре сплошные старшеклассники. Полагаю, в 1988-м придумать себе другое времяпрепровождение в воскресенье днем было непросто. В конце концов, Facebook изобретут только через миллионы лет. Так что можно убивать время в ближайшем баре.

В глубине зала, возле аркадного автомата «Bubble Bobble», на красном кожаном диванчике расположилась компания подростков: они смеются, качают головами в такт музыке, пьют Panach'^[12]. Я разглядываю их сквозь завитки сигаретного дыма, от которого воздух в баре становится плотнее и начинает отливать синим. Один из парней сидит на подлокотнике. Другой суетится у игрового автомата «Day of the Dead». Мое внимание привлекает девушка, сидящая по центру. У нее светлые волосы, на милом точеном лице написано странное выражение безмятежности.

– Пожалуйста, молодой человек!

Бармен брякает о стойку бутылкой Pschitt и забирает мою пятифранковую монету.

Рядом с блондинкой сидят две школьницы, которые явно уступают ей в красоте. Парень, устроившийся на подлокотнике, кажется, рассказывает анекдот. Блондинка смеется, и я вижу, как ее губы выговаривают: «Вот ты придурок!» Тот, не переставая ржать, хлопает по плечу одного из друзей. Тряхнув волосами, блондинка облизывает губы.

У меня появляется странное чувство. Как будто все происходит в замедленной съемке. В телевизоре Изабель Аджани по-прежнему поет, что «утонула в бассейне». Блондинка поворачивается к одной из подруг и что-то шепчет ей на ухо. Потом вдруг замечает меня и смотрит мне в глаза. Ее взгляд направлен прямо на меня, сидящего за дымовой завесой в противоположном конце бара.

И в эту минуту я все понимаю.

Мне знакомо это лицо.

Я каждый день вижу его в коридорах лицея.

На больших плакатах с хештегом #30ЛетНазад.

* * *

Джессика Стейн, не отрывая от меня глаз, медленно поднимается с диванчика и начинает двигаться ко мне. Я узнаю этот взгляд, эту смесь печали и легкомыслия, что-то среднее между беззаботностью и серьезностью. Она еще красивее, чем на фотографиях. В газете, сложенной вдове на одном из столиков, напечатана сегодняшняя дата: 12 июня 1988. Меньше чем через неделю Джессика умрет.

Медленным чеканным шагом она проходит мимо столиков, огибает стулья и диванчики. За ней, словно телохранители, следуют две подруги. Брюнетка и рыжая. Блондинка Джессика отлично дополняет их компанию. На ее лице появляется слабая, будто бы нарисованная карандашом, улыбка.

Подойдя ближе, Джессика окидывает меня презрительным взглядом с головы до ног. Пока я сомневаюсь, стоит ли что-то сказать, она первая открывает рот:

– Что ты здесь делаешь, Жиртрест?

В ее глазах появляется недобрый огонек. Обе телохранительницы одновременно прыскают со смеху. Джессика медленно приближается ко мне, так что я почти ощущаю теплоту ее дыхания.

– Что скажешь, Капюсин?

Рыжая девушка встает рядом с Джессикой и с отвращением смотрит на меня.

– Что лузерам здесь не место.

– Понял? – подхватывает Джессика. – Проваливай!

Последнее слово она произносит угрожающим тоном. Трое парней, готовые вмешаться, наблюдают за происходящим с другого конца бара. У автомата «Day of the Dead» погас экран, и в баре воцарилась тяжелая атмосфера.

Я ошеломлен настолько, что не могу даже пальцем пошевелить.

– Джессика Стейн... – произношу я тихим испуганным голосом.

Рыженькая грубо ударяет меня кулаком в плечо.

– Что такое, Жиртрест? Ты как будто призрака увидел.

Сказав это, она снова разражается звонким, заливистым, невыносимым смехом.

* * *

Джессика Стейн – стерва.

На усвоение этой информации мне требуется несколько секунд. Все эти годы нам в школе рассказывали о ней как о примере для подражания, прилежной ученице, которая уважительно относилась к окружающим, не ввязывалась в сомнительные истории и была душкой, как ни крути. Идеальное лицо, безупречная прическа, лучезарная улыбка. А оказалось, такую сволочь надо еще поискать!

По моим вискам начинают течь тонкие струйки пота, пока я нахожусь под ее гадючьим взглядом.

– Ты сегодня без фотоаппарата? Щелк-щелк?

Я не понимаю, что Джессика имеет в виду, и решаю переждать бурю. С того момента, как она приблизилась ко мне, я не проронил ни слова.

– И вообще, зачем ты его вечно таскаешь с собой? А, Маркюзо? Может, ты и правда извращенец?

Джессика хохочет, и ее сторожевые собаки тут же подхватывают смех. Из глубины бара к нам направляется один из парней. На нем кожанка с зеленым тигром и красная футболка, а на носу прочно сидят солнечные очки, как у Тома Круза в «Лучшем стрелке».

– Кто здесь извращенец? – спрашивает он, подойдя ко мне. – Ты, Маркюзо?

– Н-н-нет... – бормочу я.

Он вытягивает руку, делает вид, что сейчас ударит меня, потом хватает мой стакан и выливает газировку мне между ног.

– Упс, кажется у тебя проблема, Жиртрест, – ликует Джессика.

– Придется попросить бабулю, чтобы она тебя переодела! – подтявкивает одна из ее подружек.

Я чувствую, как у меня по бедрам стекает ледяная жидкость. Хочется спрятаться, исчезнуть. Меня одновременно наполняют стыд, злоба и смятение. Все время, что длится эта пытка, – несколько секунд, показавшихся мне вечностью, – я провожу в молчаливом оцепенении.

Джессика Стейн не моргает. Она неотрывно смотрит мне прямо в глаза. Затем очень медленно приближает свое лицо к моему и нежно шепчет:

– Последний раз повторяю тебе, Маркюзо. Проваливай.

Я слезаю с табурета. Pschitt ручьем стекает у меня со штанов. Я как будто под гипнозом: не могу ни возразить, ни дать отпор. Ощущая на себе насмешливые взгляды байкеров, я выхожу из «Было и прошло». Во мне медленно зарождается какое-то неприятное чувство. Словно в мозгу образовался темный сгусток, от которого появляется тяжесть в груди и деревенеют мышцы.

И это уже не стыд. Нет.

Это ненависть.

* * *

Оказавшись на улице, я решаю вернуться домой и уже никуда не выходить до конца дня. И плевать, что придется иметь дело со страшной и странной бабушкой. Быстро пройдя по площади Боргезе, я срезаю путь через сквер Денуэтт, чтобы поскорее добраться до окраины, где проснулся сегодня утром.

Шагая мимо цветущих деревьев, я понимаю, насколько у Даниэля Маркюзо печальная жизнь: несчастный одиночка, объект насмешек, которого чересчур опекает безумная бабушка, он живет в пыльном доме, забитом безделушками и кружевными салфеточками. Если я так и останусь в его теле, со всем этим точно надо будет что-то делать!

Вдруг чей-то голос возвращает меня в реальность.

– Даниэль! Эй! Д-Д-Даниэль!

Я поворачиваю голову и вижу, что ко мне бежит девушка. Высокая, худая и в очках с толстенными стеклами. В волосах у нее заколка в виде цветка, и от этого она выглядит немного по-детски. Чем ближе девушка ко мне, тем шире ее улыбка под громоздкими брекетами.

– А, привет, – неуверенно отвечаю я, пытаясь прикрыть мокрый пах.

– В-все х-х-хорошо? – спрашивает девушка.

Из-за заикания каждое ее слово сопровождается гримасой. Боюсь представить, что сделала Джессика со своей бандой, чтобы довести ее до такого состояния.

Внезапно, глядя, как уголки ее губ расползаются все сильнее, я вспоминаю о бумажке, которую нашел с утра. «Дискотека. Перезвонить Элиз Броссолетт. Нет».

– Элиз?! – говорю я наугад. – Элиз Броссолетт?

Вряд ли у Даниэля много друзей...

– Д-д-да, Дан-н-ниэль Маркюзо! – Jна делает вид, будто подтрунивает над моей озадаченностью.

Элиз заходится смехом и начинает раскачиваться взад и вперед, словно ей приходится сдерживаться, чтобы не броситься на меня. Сбитый с толку, я на секунду замираю. «Даниэль Маркюзо – долбаный Дон Жуан!» – проносится у меня в голове. Стараясь не выдать овладевающего мной смущения, я разглядываю лицо Элиз. Ее огромные очки, брекеты, угревая сыпь. В целом все довольно мило.

– Ты по поводу дискотеки? – осторожно спрашиваю я.

– Н-н-ну? Да или н-н-н-нет?

Она тревожно всматривается в меня. Скрепя сердце, я решаю следовать инструкции, написанной на бумажке.

– Э-э... Нет.

Взгляд Элиз сразу же тускнеет. Опустив голову и уставившись на свои ступни, она шепчет сквозь зубы:

– Ладно. П-п-понимаю. Это из-за твоей б-б-бабушки?

– Ну да, – мямлю я. – Видишь ли, я...

– ...Ты н-н-не м-м-можешь оставить ее одну...

– Да... То есть... В общем...

Элиз разочарованно смотрит на меня, и я чувствую, как у меня под кофтой трескается и разбивается на тысячу ломких острых осколков сердце Даниэля Маркюзо. У меня в голове все встает на места: видимо, Элиза позвала Даниэля на праздник в честь окончания учебного года, но тот предпочел отказаться, испугавшись, что бабушка все равно запретит пойти. Это просто нелепо.

Настало время что-то менять в жизни этого парня.

– Вообще-то... – выпаливаю я. – Вообще-то я хотел сказать да. Прости.

Элиз устремляет на меня непонимающий взгляд. Затем растягивает губы в металлической улыбке и медленно кивает.

– Т-т-ты уверен? Т-т-ты м-меня н-не обманываешь?

– Да нет же, правда. Тогда я зайду за тобой в пятницу ближе к вечеру?

– Д-да, д-договорились!

Ее лицо сияет, а с губ срывается негромкий счастливый смех.

«Да уж, – думаю я. – Сегодняшний день полон сюрпризов...»

* * *

Вернувшись домой, я делаю все, чтобы остаться незамеченным. Нахожу в саду складную лестницу и приставляю ее к окну комнаты. Забравшись наверх, я поднимаю шпингалет четырехцветной ручкой и запрыгиваю внутрь. Как будто никуда и не уходил.

Атмосфера в комнате мрачная. Словно здесь хранится какая-то тайна. Через несколько секунд глаза привыкают к темноте, и я замечаю, что на кровати сидит бабушка Даниэля Маркюзо. Прямая спина, руки скрещены коленях, на бархатной складчатой юбке. Тяжелый, полный упрека взгляд. Из ее глаз в мою сторону вылетают тучи крошечных отравленных стрел.

– Ну что, доволен? – произносит бабушка сухим голосом.

Она смотрит на меня с презрением и отвращением. Я молчу. Разглядываю свое отражение в зеркале за бабушкиной спиной. Из-за мешковатой одежды и темного пятна между ног я похож на грустного клоуна.

– Доволен? – еще более громким и угрожающим тоном повторяет бабушка. – Получил свою порцию издевок? Обидели они моего Дани?

Не вполне понимая, что происходит, я говорю бабушке уйти, убраться из комнаты, оставить меня в покое. Неожиданно, не сводя с меня глаз, она встает. Меня обдает ледяным холодом, вдоль позвоночника пробегают крупные мурашки, но я не собираюсь сдаваться. Я держусь.

– Отвали!

Это слово вылетело у меня изо рта само собой. И кажется, ранило бабушку в самое сердце, как точный прямой удар правой. От потрясения она ничего не может возразить. Сверкая полными неистовым гневом глазами, бабушка медленно выходит из комнаты и бормочет себе под нос:

– Ты об этом пожалеешь...

Оставшись наконец в одиночестве, я со скорбным вздохом падаю на кровать. Как мне выбраться из этого кошмара? Неужели мне суждено до самой смерти быть Даниэлем Маркюзо? Мне обязательно нужно найти способ вернуться домой. И ладно бы я проснулся в теле классного парня, который радуется жизни. Так нет же. Мне выпало влезть в шкуру самого отъявленного лузера во всем Вальми-сюр-Лак! Я снова прокручиваю в голове вчерашний день. Что такого я мог сделать, чтобы во все это вляпаться? Я немного поготовился к экзамену, потом отложил учебники на стол и улегся на кровать. Сделав глубокий вдох, стал думать о Валентин. Разве этого достаточно, чтобы произошел пространственно-временной сбой? Что-то мне подсказывает, что нет.

Окончательно отчаявшись – тем более что терять мне нечего, – я решаю заново проделать все то же самое. Я медленно укладываюсь на кровать Даниэля Маркюзо, опускаю голову на подушку и вытягиваю ноги. Изо всех сил стараюсь контролировать дыхание и ни о чем не думать. Моя грудь поднимается и опускается по мере того, как в легких движется воздух. Как именно все случится? Увижу ли я вспышку и молнии, как в «Квантовом скачке»? Или я просто засну и очнусь в 2018 году, в моей неповторимой комнате, где висит мой постер «Рокки–3» и по углам раскиданы томики манги? Не знаю. В любом случае я не должен думать. Нужно расслабиться.

Я ворочаюсь, чтобы найти идеальное положение. Что-то мешается под спиной. Наверное, что-то маленькое попало под матрас, и на нем появился бугорок. Я выпрямляюсь, сажусь на край кровати и нагибаюсь, чтобы проверить. Одним движением приподнимаю тяжелый матрас с пружинами, которые издают металлический лязг, и протягиваю руку. Там действительно что-то есть: какой-то железный предмет длиной около пятнадцати сантиметров. Я сразу же хватаю его и подношу к свету.

У меня в руках оказывается прямоугольная коробочка – в таких обычно продают бретонское песочное печенье. Я рассматриваю коробочку не без подозрения. Если ее спрятали под матрас, значит в ней хранится что-то запретное. Несколько секунд я задумчиво верчу ее в руках.

Мне вдруг становится жарко. Вот где Даниэль Маркюзо хранит свои секреты. На мгновение я застываю в нерешительности. Мне хочется узнать, что внутри, но тогда я ворвусь в чужую личную жизнь. Я бы совершенно точно был против того, чтобы какой-то незнакомец рылся в моих вещах. «Но ведь, – убеждаю я себя, – я не то чтобы незнакомец. Пока не доказано обратное, я и есть Даниэль Маркюзо!»

Не в силах бороться с любопытством, я поднимаю крышку. Мне в нос ударяет прогорклый запах.

В коробочке – небольшая стопка фотографий. Снимков пятьдесят. Я осторожно беру первую фотографию, а потом просматриваю их все по очереди. Внезапно у меня начинает кружиться голова. Под пальцами мелькают запечатленные лица, а по телу разливается чувство сильнейшего страха. Это не лица. А одно лицо. Одно и то же.

Это не просто снимки. Это памятник красоте Джессики Стейн. Она есть на каждой фотографии, сделанной тайком, украдкой, из-за угла, исподтишка. Коллекция истинного папарацци или, хуже того, сумасшедшего, который неотвязно следит за своей жертвой.

У меня в голове возникает ужасная, невыносимая мысль: вдруг Даниэль Маркюзо правда извращенец?

Помню, какую ненависть я испытывал, выходя из «Было и прошло».

«А что, если я проснулся в теле того, кто убил Джессику Стейн?»

3

Первый солнечный луч проникает в мою комнату довольно рано. С трудом открыв один глаз, я принимаюсь шарить руками по кровати в поисках айфона. Время на экране – 08:05. Чуть ниже мелким шрифтом светится строчка: «Воскресенье, 10 июня».

Я еще не до конца проснулся и медленно сажусь в кровати. Очень странно. Я чувствую себя совсем не так, как накануне. Наоборот, мне намного лучше. Мне легко. Я в отличной форме. Вытянув вперед обе руки, я хрущу суставами и негромко вздыхаю. В неподвижном воздухе плывут тысячи пылинок.

«Воскресенье?!» Я думал, воскресенье было вчера...

Со стены напротив Рокки смотрит на меня глазом тигра. На столе все как положено: хаос из манги и учебников вперемешку с грязными трусами и наполовину полными кружками кофе. Тут же валяется джойстик от PS4, который мне одолжил Арески. Компьютер, который всю ночь простоял включенным, негромко играет песню «Photograph» группы Weezer.

Выскочив из кровати, я бросаюсь к зеркалу, висящему на двери гардеробной. Даниэль Маркюзо пропал из отражения. Ощупывая свои руки, свой торс, я не могу сдержать радостный возглас. Это точно я. Святые угодники, я вернулся в свое настоящее!

Сделав глубокий вдох, чтобы убедиться в реальности происходящего, я начинаю мысленно прокручивать в голове все, что со мной случилось. 1988-й... 2018-й... Как все это возможно? Я вытаскиваю из комода футболку с надписью «Walking Dead» и, пританцовывая, натягиваю ее на себя. Какое все-таки облегчение вырваться из времени, когда, чтобы считаться по-настоящему крутым, нужно было носить кислотные банданы и слушать Даниэля Балавуана...

Я очень быстро сбегаю по лестнице и обнаруживаю на кухне маму. Она завтракает, сидя за столом. Я проношусь мимо нее как ураган и зачерпываю полную горсть хлопьев прямо из пачки.

– Все хорошо, Лео? – спрашивает мама. Вокруг глаз у нее морщинки, она явно устала. – Может, миску возьмешь? Что ты в самом деле?

– Нет времени. Но да, все в порядке! Мы в 2018-м!

– Мы... что?

– Так, ничего, не парься. До вечера!

Схватив рюкзак, я вылетаю из дома. Смена в видеосалоне начнется только через час, но мне хочется пройтись. Все-таки не каждый день удается проснуться в собственном теле.

* * *

Улицы Вальми-сюр-Лак сияют каким-то новым светом. В воздухе витает приятный легкий аромат. Все снова стало удивительно знакомым: рекламные щиты, недовольные прохожие, которые уставились в экраны смартфонов, заткнув уши беспроводными наушниками. На пути к центру города мне попадается шумная компания школьников, направляющихся к озеру. Трое парней и трое девушек в купальниках и с пляжными сумками на плечах. У одного из парней в руках колонка, которая сотрясается в ритме песни «Uptown Funk». Я этих ребят не знаю, но все-таки выразительно улыбаюсь им. Типа: «Да-а-а, сейчас 2018-й!» Выгляжу, наверное, как полный идиот, но какая разница?

Немного пошатавшись по старому городу, я сворачиваю на ратушную площадь, в сторону видеосалона. Внезапно я замираю на месте. Ноги каменеют, сердце начинает бешено биться, мышцы напрягаются: на меня с улыбкой смотрит огромное, почти в три моих роста, лицо Джессики Стейн. На баннере, прицепленном к стене мэрии, довольно безвкусным шрифтом якобы в стиле гранж напечатан хештег #30ЛетНазад. Джессика на фотографии красива – просто восхитительна. Над головой у нее сияющий ореол светлых волос.

У меня по телу мгновенно пробегает неприятный озноб. Я вспоминаю вчерашнюю сцену в «Было и прошло». Вспоминаю, как ядовито улыбалась Джессика, когда, не сводя с меня взгляда, шла к барной стойке.

«Что ты здесь делаешь, Жиртрест?»

От одной только мысли об этом у меня пересыхает горло, а в висках начинает стучать кровь. Неужели я единственный, кому удалось увидеть истинное лицо Джессики Стейн? Теперь меня охватывает настоящий страх, который я пытаюсь подавить. «Не думай об этом, Лео, не думай».

Этот кошмар уже закончился.

Когда я прихожу в видеосалон, Белинда уже на месте. Она сдержанно улыбается мне из-за кассы и звякает островерхим зеленым колпаком. Дзынь-дзынь.

– Привет, Лео. Как ты?

Я и не думаю отвечать. Словно бесформенная куча, я падаю на стул за прилавком и испускаю длинный, как рабочий день, вздох. У меня над головой висит большой постер фильма «Близкие контакты третьей степени», а по телику играет трейлер «Американского оборотня в Лондоне». Белинда закрывает книгу – какой-то любовный роман в блестящей обложке – и поднимает на меня спокойный взгляд.

– Что-то случилось? – спрашивает она.

Положив локти на прилавок, я упираю подбородок в кулаки.

– Вот ты веришь в пространственно-временные сбои?

– Хм-м, имеешь в виду... как в «Терминаторе»?

Лицо Белинды слегка озаряется, и теперь она смотрит на меня с явным интересом.

– Да. Вроде того.

Я чувствую, что заинтриговал Белинду. Ей нравятся научно-фантастические фильмы и душещипательные истории с Мег Райан. Не говоря уже об ее нескрываемой слабости к мюзиклам. Идеальный фильм для Белинды – это невероятная смесь «Хищника» и «Шербурских зонтиков». Она совершенно особенная, она свободна, независима. Она плевать хотела на мнение окружающих, она не похожа ни на кого из моих знакомых. В наше время это уже можно считать комплиментом.

– Может быть, – мечтательно отвечает Белинда. – Не думаю, что время – это что-то строго определенное. По-моему, оно устроено по-разному в зависимости от человека, места, эпохи. Иногда мне кажется, что секунда длится целый час. И наоборот.

Метнув на меня взгляд через огромные очки, Белинда опускает глаза. Ей на лицо спадает прядь волос, выбившаяся из-под колпака.

– Если верить тому, что показали в «Донни Дарко», – продолжает Белинда, – время зависит от человеческого восприятия. Оно не существует само по себе. И поэтому пространственно-временной континуум может быть проекцией разума.

Я молчу. Точнее пытаюсь осмыслить сказанное Белиндой так, чтобы не выглядеть законченным дебилом. «Проекцией разума»? Что за абракадабра?

Глядя на мое лицо, на котором наверняка написана некоторая растерянность, Белинда еле сдерживает смех.

– В общем... Думаю, нужно посмотреть «Донни Дарко», чтобы понять. Пойдешь на школьный праздник? – спрашивает она, чтобы сменить тему.

– Да, – не думая, говорю я, как будто ответ и так был очевиден. – А ты?

Во взгляде Белинды мелькает тень нерешительности.

– Не знаю. До него еще долго. У меня есть время подумать.

– Да, но... праздник через неделю. Только если...

– Если что?

– Только если к тому времени мы не смоделируем пространственно-временной континуум... – с улыбкой отвечаю я.

* * *

Я ухожу в подсобку переодеться в костюм эльфа и весь остаток дня пытаюсь казаться радостным. Время от времени я задумываюсь об истории с Даниэлем Маркюзо, но не разрешаю мозгу придавать ей слишком большое значение. Я предпочитаю сосредоточиться на работе, быть здесь и сейчас – пусть даже мне приходится выглядеть еще более нелепо, чем обычно. «Хорошо хоть Валентин меня не видит...»

– Эй, Простак^[13]! А где Белоснежка?

Этот окрик вырывает меня из задумчивости. Я медленно оборачиваюсь. С порога видеосалона на меня со смехом смотрят несколько парней из лицея.

– Я не гном! – ляпаю я. – Я эльф!

И словно в подтверждение своих слов я встряхиваю плечами, зазвенев бубенчиками на костюме. Этого достаточно, чтобы все покатились со смеху. Смутившись, я молча пережидаю приступ веселья.

Через несколько секунд один из парней начинает размахивать смартфоном и орать:

– Эй, пацаны, гляньте сюда!

Он нажимает на «плей», и до меня из телефона доносится мой собственный плаксивый голос: «Я не гном! Я эльф. Дзынь-дзынь-дзынь!»

Парни снова заходятся смехом, который сопровождается разнообразными ругательствами («Вот черт», «Как мочит, кретин», «Прям сейчас выложу»), а расстроенная Белинда сочувственно смотрит на меня из-за прилавка.

* * *

До вечера день проходит «нормально», если это слово еще хоть что-нибудь значит. Я очень занят работой: сортирую диски, помогаю посетителям советами и делаю вид, что разбираюсь в кино.

– «Нечто» стоит на полке «Апокалипсис и конец света». У нас есть только оригинальная версия 1982 года. Никаких дурацких ремейков.

В восемь часов, несмотря на усталость, я предлагаю Белинде проводить ее до дома. Солнце еще не село, и нам не помешает немного пройтись.

– Что бы ты сделала, – спрашиваю я, когда мы идем через парк, – если бы, предположим, застряла в прошлом? Одна, не зная способа вернуться обратно?

– Да ты прямо весь в этих мыслях!

Белинда смеется, и, когда мы сворачиваем на соседнюю с бульваром Вильмен улицу, ее плечо легонько касается моего.

– Ладно, – даже по узкому тротуару я пытаюсь идти рядом с Белиндой. – Назови пять лучших фильмов о путешествии во времени прямо сейчас, не раздумывая!

– Ха-ха! Легкотня. «Назад в будущее»...

– Естественно.

– ...«Терминатор»...

– Так.

– ...«Армия тьмы»...

– Э-э... Допустим.

– ...и... х-м-м... «Планета обезьян»!

– Что?! Но он же не про путешествия во времени! Он про космическое путешествие.

– Нет-нет, – настаивает Белинда. – В первом фильме герой думает, что путешествует в космосе, но на самом деле он оказывается на Земле, но в будущем! Так что технически это путешествие во времени.

Последние слова Белинда произносит тоном эксперта, словно от этого зависит ее жизнь. Я не могу сдержать смиренную улыбку.

– Ладно, ты права, – признаю я. – Но ты должна назвать еще один фильм.

– Ну Лео... Конечно же, «Донни Дарко»!

Пройдя через ратушную площадь, мы выходим на улицу Гийоме. Белинда молчит. Я тоже. Но в нашем молчании нет неловкости. Мы идем в ногу, и наши руки почти соприкасаются, когда тротуары становятся у́же или покрытие на пешеходных улицах оказывается не совсем ровным. За столиком у «Было и прошло» сидят трое старых пьяниц. Приходят в себя после попойки, тщетно пытаясь отрыгнуть. Стоящий в нескольких метрах магазинчик месье Сильвестра закрыт.

«Надо же, – думаю я про себя, – а в 1988-м он работал по воскресеньям».

Мы шагаем еще несколько минут, рассказывая друг другу о понравившихся фильмах и прочитанных книгах. А потом Белинда останавливается у невысокого дома в конце бульвара.

– Пришли! – объявляет она, показывая на совершенно разбитую синюю дверь.

– Правда?

– Да, здесь я и живу. Спасибо, Лео.

Театральным жестом она отправляет мне воздушный поцелуй, набирает комбинацию цифр на кодовом замке и исчезает в темном подъезде.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю попрощаться.

* * *

По дороге домой я чувствую, что у меня в кармане вибрирует айфон. Пять новых уведомлений, первое из которых – сообщение от Арески: «Воу, чувак! Это еще что такое?»

На часах уже почти девять. Я совсем не понимаю, о чем речь, но, кажется, день закончится еще не скоро. В сообщение вставлена ссылка. Нажав на нее, я перехожу в профиль Орельена Мёрсо, придурка из школы. А там, в закрепленной публикации, я вижу... себя в великолепном костюме эльфа. Я нажимаю на «плей», и в наушниках начинает звучать мой плаксивый голос: «Я не гном! Я эльф! Дзынь-дзынь-дзынь».

Несколько секунд я снова и снова включаю видео. С восхищением и ужасом я смотрю, как от легкого движения корпусом на колпаке начинают звенеть колокольчики. «Вот как выглядит типичный день из жизни Лео Белами», – проносится у меня в голове. Смесь до нелепого смешных моментов, экзистенциальных вопросов и забавных нарядов. Вся суть человеческого бытия.

Под видео уже написали двадцать пять комментариев. Прибавив шагу, чтобы как можно скорее оказаться дома, я читаю некоторые из них («OMG какой лузер», «Лох», «Че за дебил?», «Я не гном! Я идиот!»). Даже Сержио внес свою лепту: «У нас преждевременное Рождество! К каждому взятому DVD второй в подарок!» Чуть ниже лаконичный комментарий от профиля с фотографией Валентин: «ЛОЛ!!!»

Усталым движением я блокирую телефон. Сказать, что я огорчен, – это слишком мягко. На самом же деле мне хочется заорать первобытным криком, чтобы выбраться из кармической петли, в которую я, кажется, попал.

Тут я понимаю, что мои шансы пойти на праздник вместе с Валентин тают так же быстро, как в шляпе фокусника исчезает кролик. Я спешно набираю ответ для Арески – «Забей, это ситуативный маркетинг, ты не поймешь» – и как ни в чем не бывало продолжаю свой путь.

Мобильник сразу начинает вибрировать. Я отвечаю на звонок, понимая, что это не самая хорошая затея.

– Ну что? Снял костюм Простака? – хохочет Арески на том конце провода.

– Черт, чувак. Это не костюм гнома. И ты меня уже задолбал своим трепом.

– Ой, ну это уже настоящий Ворчун.

– Ага, именно. Продолжай. А я сейчас положу трубку, приду домой и лягу спать. Может, завтра ты перестанешь быть такой сволочью.

– Хорошо, спокойной ночи, Соня.

– Ха. Ха. Ха.

Злобно сбросив звонок, я убираю телефон обратно в карман. Хоть Арески мой лучший друг, иногда у него мастерски получается меня взбесить.

Когда я прихожу домой, на улице уже почти стемнело. Я мечтаю только об одном: подняться к себе, упасть на кровать и проспать до утра. Завтра начнется новая учебная неделя, последняя перед экзаменом по французскому, так что мне больше нельзя ни на что отвлекаться.

Я открываю входную дверь. Телевизор включен, как и всегда по вечерам. Перед ним развалились молчаливые родители. Они не разговаривают и не смотрят друг на друга; уже очень давно они куда больше общаются со своими телефонами, чем между собой. Гостиную наполняет рев телевизионной публики.

У меня нет сил на это смотреть. Не сегодня. Я сразу же иду в свою комнату. Включаю комп и захожу на Deezer^[14].

Одним глазом я кошусь в сторону окна. Последние солнечные лучи бросают на землю неясный рассеянный свет, окрашивая город в оттенки оранжевого. Почетное место у меня на столе занимает наша с Валентин фотография в стальной рамке из «ИКЕА». Валентин улыбается во весь рот, кажется, она безумно счастлива. Я не сказал родителям, что мы расстались. Не знаю почему, не смог решиться. Мама постоянно спрашивает:

– Как там Валентин?

– Отлично, – уверенно вру я, растягивая губы в фальшивой улыбке.

Лежа на кровати, я вспоминаю вчерашний день. Что сейчас делает Даниэль Маркюзо в своем мире в 1988-м? Может, пересматривает свои секретные снимки? Ссорится с бабушкой? Мечтает об Элиз Броссолетт или о Джессике Стейн? Не знаю. Просто надеюсь, что «этого» больше не повторится. У меня нет ни малейшего желания выносить очередной день из чужой жизни. Если Бог все-таки существует – я представляю его в образе подозрительного типа из финала «Матрицы–2» – я молю его перестать использовать меня в пространственно-временных опытах как лабораторную крысу. «Ты мог бы взять вместо меня Джереми Клакара...» – со вздохом проговариваю я про себя. Эта мысль заставляет меня улыбнуться: напомаженный кретин навсегда застревает в восьмидесятых – вот смеху было бы!

Из динамиков компьютера доносится монотонная меланхоличная песня Гарри Стайлза «Sign of the Times». Я пытаюсь успокоиться, справиться с тревогой, контролировать дыхание. Бесполезно: разум бурлит и закипает против моей воли. Что делать, если я снова проснусь в чужом теле? Переживу ли я еще один день в шкуре Даниэля Маркюзо? Нет, это невозможно! Мне просто приснился кошмар. Да, очень реалистичный кошмар. Но кошмар, который не может повториться!

Терзаясь сомнениями, я все же решаюсь отложить айфон на край прикроватного столика. «Вот и посмотрим, останется ли он на том же месте завтра», – думаю я, отворачиваясь к окну.

Теперь солнце зашло окончательно. На Вальми опустилась темнота, в которой поблескивают звезды и фонари. Я думаю о тысячах людей, которые сейчас там, снаружи. Обо всех этих душах, которые сомневаются, грустят, смеются, плачут. Как и я. Обо всех телах, которые страдают. Об Арески, о Даниэле Маркюзо, о Джессике Стейн. Чего они ждут в своих далеких закоулках времени и пространства? Что кто-то придет им на помощь? Что жизнь станет лучше? Что будущее будет к ним благосклонно?

Я гоняю в голове эти мрачные мысли, зная, что уже слишком поздно. Что было, то прошло, и никто не в силах это изменить.

Каким будет завтра? Я изо всех сил стараюсь не думать об этом и не заснуть, но чувствую, как мышцы постепенно расслабляются и все тело охватывает сон. Веки смыкаются. Рефлексы сходят на нет.

И мозг медленно погружается в водоворот снов и кошмаров.

4

Проснувшись, я первым делом думаю: «Где мой айфон?»

Шарю руками возле кровати. Пусто.

В мою дверь, крича и громко ругаясь, изо всей силы колотят отбойным молотком. Постепенно я начинаю понимать, что нахожусь в совершенно незнакомой комнате, и внутри меня нарастает отчаяние и ужас.

«О нет... Только не это...»

По всей видимости, я угодил в очередную временную брешь.

Закрыв лицо руками, душу в себе истошный вопль. Почему я?! В комнате светло и чисто. На этот раз я оказался в гостях не у Даниэля Маркюзо. Медленно повернув голову, я замечаю на краю письменного стола из белого дерева аккуратную стопочку разноцветных тетрадок под ежедневником от Waikiki. На стене висит постер фильма «Тридцать семь и два по утрам», а рядом – фотография Майкла Джексона времен песни «Bad». Под прикроватным столиком стоит розовая пластиковая магнитола, обклеенная тысячей наклеек в виде звездочек.

Я медленно поднимаюсь и сразу же чувствую, что что-то не так. Удары в дверь не стихают, а становятся только громче. У меня болит череп, такое чувство, что мозг сейчас взорвется. Я бы отдал все за таблетку аспирина и стакан холодной воды.

– Все! Все! Иду!

Как только эти слова вылетают у меня изо рта, я понимаю, что именно меня напрягает. Поднявшись рывком, я бегу к гардеробной. Зеркала там не оказывается, зато все забито разноцветными тряпками. Впервые вижу, чтобы такое количество одежды было собрано в таком маленьком пространстве.

Запаниковав, я оборачиваюсь и хватаю со стола пенал. Стук в дверь становится вдвое сильнее и еще настойчивее.

– Иду!

Нахожу карманное зеркальце и подношу его к лицу.

– О нет...

Наконец защелка на двери не выдерживает, и в комнате возникает девочка лет одиннадцати с искаженным злобой лицом. Она смотрит на меня, поставив одну руку на пояс. Девочка одета в пижаму с маленькими радугами и с карманом на груди. На кармане красной ниткой вышито имя Сибилл.

– Капюсин! – кричит она мне.

Я решаюсь еще раз посмотреться в зеркальце. Вокруг утонченного правильного лица пушится рыжая взлохмаченная шевелюра. На глазах видны следы вчерашнего макияжа. Я довольно симпатичная девчонка, хотя в целом ощущения так себе.

– Капюси-и-и-ин! – повторяет девочка.

Она не сводит с меня раздраженного взгляда. «Так вот каково иметь младшую сестру...» Я пытаюсь подавить новый приступ паники и худо-бедно притворяюсь, что все в полном порядке.

– Ну чего? – спрашиваю я спокойным тоном, в котором, однако, слышится недовольство. – Что случилось?

Поразительно, какой тонкий у меня голос. К этому всему нужно будет привыкнуть. Сибилл выплескивает поток слов, криков и упреков, которые, кажется, никогда не кончатся. В общих чертах я понимаю, что стянул у нее проигрыватель с кассетой группы Indochine, что ей надоело, что я постоянно беру ее вещи, и что, если так и будет продолжаться, она расскажет маме, папе и всем-всем, что видела в последний раз и что мне это точно не слишком понравится, но надо было просто не трогать ее кассету Indochine, и вообще я первый начал.

Стоя неподвижно, я смотрю на Сибилл потрясенным взглядом. Она выдыхает и, кажется, успокаивается, убирает руку с пояса и бросает на меня неуверенный взгляд.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я! – с насмешливым видом добавляет она.

Конечно же у меня, черт возьми, нет ни малейшего представления, на что она намекает. Я решаю прикинуться дурачком:

– О чем же?

– А то ты не знаешь! – восклицает Сибилл, заговорщически прищурив глаза.

Затем подсказывает:

– Ты и Марк-Оливье Кастен!..

Сибилл прикладывает один указательный палец к другому и начинает вращать их, изображая страстный поцелуй.

– М-м-м-м, м-м-м-м, Марк-Оливье-е-е-е!

Все это длится достаточно долго, чтобы мне стало не по себе.

– Ладно, Сибилл, хватит! – довольно сердито произношу я.

Подойдя к кровати, я поднимаю розовую магнитолу с наклейками-звездочками.

– Не это ли ищешь случайно?

Сибилл резко вырывает кассетник у меня из рук, показывает язык и молча выходит из комнаты.

Я остаюсь один, но продолжаю стоять на месте – я в ужасе от того, что только что произошло. Солнце уже встало, и сквозь шторы проникает свет. Радиобудильник на прикроватном столике показывает девять минут восьмого.

– Но кто такой Марк-Оливье Кастен?! – громко спрашиваю я слегка прерывистым голосом.

Я снова смотрюсь в зеркальце, которое по-прежнему держу в руке. Тонкий нос... Копна рыжих волос... «Капюсин»... Все это кажется мне странно знакомым. Но только не ощущение того, что я оказался в теле, которое настолько отличается от моего. В теле... в теле... в теле девушки!

Знаю, прямо сейчас есть миллион более важных вещей. Но такая возможность выпадает не каждый день. Я осторожно кладу руку на грудь, чтобы посмотреть, что будет. Какое-то странное чувство.

Чтобы меня не застукали, я закрываю задвижку на двери и включаю радио.

– Вас приветствует Вальми FM! – стрекочет маленький приемник.

На секунду я даже растерялся. Вальми FM?! Наверное, это обычное дело для восьмидесятых: местные антенны, пиратские радиостанции. В 2018-м ничего такого, конечно же, нет.

– Сегодня над нашим городком светит яркое солнце, а мы всем сердцем болеем за выпускников лицея, которые готовятся к экзаменам. Удачи, друзья! А сейчас, чтобы помочь вам начать новую неделю, прозвучит песня «Manic Monday» в исполнении группы Bangles!

Комнату сразу же заполняет синтезаторное вступление по-хорошему слащавой песни. Поймав ритм, я начинаю слегка пританцовывать. Просто чтобы расслабиться. Немного поколебавшись, я выкручиваю громкость на максимум и начинаю скакать на месте, размахивать руками. Да уж, вид у меня, наверное, дурацкий.

Мне тут же становится понятно, чем именно это тело отличается от моего родного: бедра короче, а от каждого движения подпрыгивает грудь. Внутри появляется странное ощущение, словно из живота поднимается сильный жар. Bangles еще не закончили драть глотки, но я останавливаюсь. Чувствую, как по животу стекает капля пота. Пытаясь отдышаться, борясь с сомнениями и сгорая от любопытства, я медленно оттягиваю резинку пижамных штанов. Просто хочу посмотреть, что...

«Вот черт, Арески мне ни за что не поверит...»

* * *

Жизнь Капюсин Шошуан почти ничем не примечательна. По крайней мере, если сравнивать ее с жизнью Даниэля Маркюзо. Когда я вхожу в гостиную, женщина, которая, наверное, приходится мне матерью, смотрит на меня с удивлением. Чашка кофе, словно повиснув в воздухе, застывает у нее в руке на полпути между столом и ртом.

– Э-э... Капюсин... – в недоумении бормочет она.

Я надел самые неброские вещи, какие только смог найти: свободный свитер и мешковатые джинсы. Кажется, это было не лучшим решением. На маме безупречный облегающий костюм: черная юбка и приталенная белая блузка.

Сибилл, жующая тост с вареньем, окидывает меня насмешливым взглядом.

– Так, дети, я ушел!

Голос раздается у меня за спиной. Обернувшись, я вижу перед собой высокого стройного мужчину лет сорока в скучнейшем костюме с галстуком. В левой руке у него портфель. Из-под пиджачного рукава выглядывает золотой браслет дорогих часов. Волосы прилизаны, а на губах улыбка бизнесмена – этакий стареющий представитель золотой молодежи.

– Э-э... Капюсин... – произносит он, увидев меня.

Я молча смотрю на мужчину. В этой семье все похожи на персонажей телесериала. Они молоды, красивы, богаты. Как если бы «Сплетницу» снимали в 1988-м.

– Ты же не собираешься пойти в школу в этих обносках? – спрашивает отец.

Опустив голову, я разглядываю свой наряд.

– А что такого..?

Глаза мужчины вспыхивают негодованием. Он поворачивается к жене.

– Эвелин, скажи хоть что-нибудь!

– Ну правда, – поддакивает мать, – Капюсин, посмотри на себя! Даже не накрасилась! Ты бы еще мешок на себя нацепила.

Я почти уверен, что, будь Капюсин Шошуан парнем, никто не стал бы делать ей подобных замечаний.

– Пластиковый или из-под картошки? – смеюсь я, восхищаясь скоростью своей реакции. – Это не одно и то же.

– Ай-ай-ай, – вмешивается отец с видом проповедника божественной справедливости. – Следи-ка за тоном! Ты сейчас же пойдешь в свою комнату, причешешься, накрасишься и наденешь подходящие вещи! Мы, Шошуаны, не выходим на улицу в таком тряпье.

– Отлично сказано, – фыркает Сибилл.

– Девушки, – добавляет мать, – особенно в твоем возрасте, должны выглядеть красиво и опрятно. А иначе что подумают твои друзья? И учителя?

Я слушаю ее, совершенно оторопев.

– Посмотри на свою подругу Джессику, – продолжает она. – Всегда очаровательна. Всегда с красивой прической. Тебе стоит брать с нее пример! Мне кажется, она на тебя хорошо влияет.

– Но... Но... – мямлю я.

– Никаких но, – холодно обрывает меня отец. – Всем все ясно, спасибо, до свидания.

Он жестом приказывает мне убраться, а затем смотрит на часы, которые, наверное, стоят целое состояние. Целует Сибилл в лоб и, хлопнув входной дверью, исчезает.

Я стою, не веря в происходящее. Мать смотрит на меня осуждающее, словно хочет сказать: «Опять ты его разозлила». Однако мне кажется, что ее взгляд не лишен сочувствия.

– Давай, раз-два! – говорит она мне под нарастающий хохот Сибилл.

Я убегаю к себе в комнату и грохаю дверью, чтобы все поняли, как я взбешен. Чувствую себя Софи Марсо в фильме «Бум». Сразу же беру школьную сумку – рюкзак, увешанный значками с рок-группами: Aerosmith, Indochine, Niagara, Téléphone – и как попало скидываю в него все тетради. Мне нужно пойти в лицей? Хорошо. Но я ни за что не надену платье, лишь бы угодить родителям.

В эти минуты я четко осознаю, как тяжело приходится девушкам в повседневной жизни. Капюсин Шошуан тоже заслуживает перемен к лучшему. Я открываю ежедневник от Waikiki, чтобы посмотреть расписание. Сегодня понедельник, и в первой клеточке написано:

Я надеваю пару поношенных кроссовок и закидываю рюкзак на одно плечо. На улице жарко, солнце печет во всю силу. Плевать. Свитер я не сниму. Теперь это дело принципа.

Открыв одностворчатое окно, которое выходит прямо в сад, я собираюсь с духом и спрыгиваю на землю.

Сейчас начало девятого. Я пробираюсь за дом и, никем не замеченный, сворачиваю на тропинку в сосновом бору, растущем вдоль озера. Теперь понятно, где живет Капюсин: в престижном спальном районе Вальми. Не оборачиваясь, я быстрым решительным шагом иду через лес в сторону центра. Под ногами похрустывает гравий, в утреннем воздухе раздается насмешливая трель сороки.

Минут через десять я буду в школе. И тогда начнется новая жизнь.

* * *

Чем ближе я подхожу к центру Вальми, тем отчетливее между деревьями проступает озеро и длинный безжизненный пляж с иссиня-черным песком. Я вздрагиваю, вспомнив о фотографиях Джессики Стейн, которые через тридцать лет будут развешаны по всему городу.

От каждого моего шага в воздух поднимаются стайки встревоженных кузнечиков. Сделав несколько хаотичных прыжков, они исчезают в высокой траве у края дороги.

Кто же такая Капюсин Шошуан? Лучшая подруга Джессики Стейн? Та, кто два дня назад называла Даниэля Маркюзо Жиртрестом и смеялась так, словно пускала в него смертоносные стрелы? Или несчастная девушка, выросшая в семье, где превыше всего ценят красивую картинку и успех в обществе?

Правда, насколько мне известно, где-то посередине.

Шаркая ногами, я продолжаю идти в сторону лицея. Настроение у меня просто отвратительное. Оказался в чужом теле, в чужой жизни – и все равно должен идти в школу!

«Должен»? Если так подумать, никто не сможет меня заставить. Я здесь сам по себе. Могу провести весь день у озера, греться на солнышке, купаться. И никто мне ничего не скажет. Я не Капюсин Шошуан. Так что, по сути, уроки прогуляю не я.

Я представляю себе озеро, его прохладные воды, небольшой пляж. Каково это – купаться в женском теле? Как-то по-другому? Впервые в жизни – или по крайней мере впервые за долгое время – я волен делать все что угодно. Ничто из того, что я сделаю сегодня, не повлияет на жизнь Лео Белами. Но каким бы пьянящим ни было это чувство абсолютной свободы, мне становится слегка не по себе...

О чем подумает Капюсин, когда, проснувшись завтра утром, поймет, что сбежала через окно свой комнаты, дала отпор родителям и заявилась в школу в старом свитере и жутких штанах? Могу ли я делать все что вздумается, хоть я и живу не своей жизнью? Кажется, на мне, наоборот, лежит ответственность. Неужели это и значит быть свободным – свободным по-настоящему? Поступать не так, как хочется, а просчитывая последствия? Не знаю.

Нехотя приближаясь к школьным воротам, я прокручиваю в голове недавний случай в «Было и прошло». Вспоминаю, с каким довольным выражением лица Капюсин издевалась над Даниэлем Маркюзо. Вспоминаю ее жестокий пронзительный смех. Ее безупречный макияж, умело подобранный наряд, наимоднейшую прическу. Наверное, она считает себя безумно крутой: лучшая подруга самой привлекательной девушки в школе, богатая, популярная, безжалостная. Круче некуда.

Да, я не имею права испортить ей жизнь. Но, думаю, небольшой урок скромности ей не повредит...

* * *

Лицей Марсель-Бьялу образца 1988-го не слишком отличается от того, каким он станет через тридцать лет. К нему еще не пристроили два дополнительных крыла, а фасад главного здания выглядит еще не таким обшарпанным. Но я оказываюсь в знакомой вселенной: вселенной классов, рюкзаков, звонков, издевок, обнимашек и рукопожатий. В правом углу двора прячется компания популярных ребят с купленными по дешевке сигаретами в зубах. На противоположном конце те, кого пока называют не гиками, а просто лузерами или кретинами, обсуждают фильмы, диски и, возможно, видеоигры.

Пробираясь сквозь толпу прилипших друг к другу учеников, я замечаю тучный расплывшийся силуэт Даниэля Маркюзо с фотоаппаратом, болтающимся на шее. Увидев меня, Даниэль опускает глаза, словно это поможет ему не привлекать внимания. Стоящая чуть поодаль Джессика Стейн энергично машет мне руками. Она, как настоящая бунтарка, прислонилась к стене вместе с брюнеткой, которую я тогда видел в баре.

На мгновение я застываю в нерешительности. Затем быстрым и уверенным шагом прохожу между высаженными в рядок платанами, которые отбрасывают на землю мягкие длинные тени.

Даниэля Маркюзо, который заметил, что я иду в его сторону, охватывает паника. Он снова опускает голову, задирает плечи, скрещивает руки. Съеживается, как беззащитный зверек, загнанный в угол хищником. Стуча подошвами по нагретому асфальту, я подхожу еще ближе. Чувствую на себе пораженный взгляд Джессики Стейн.

«Ладно. Потом с ней поговорю...»

У школьных ворот стоит девушка, которая пригласила Даниэля Маркюзо на праздник. Элиз Броссолетт. Глядя на то, как она беспокойно перетаптывается на месте, на ее толстенные очки и нелепые косички, я даже боюсь представить, какие унижения ей приходится терпеть. Сейчас самое время все это изменить!

Даниэль то и дело бросает на меня беглые взгляды. По мере моего приближения от него отходят почти все стоявшие рядом ребята. Сам Даниэль застыл на месте. Точнее, он весь дрожит от ужаса. Это видно по тому, как колышутся пряди на взлохмаченной голове. У Капюсин Шошуан настоящий дар вызвать у людей такую реакцию.

– Даниэль?

– Д-да...

– Я тут хотела... э-э... Ты в порядке?

– Да.

– Помнишь, тогда в баре...

– Ты о вчерашнем?

Он окидывает меня недоверчивым взглядом. У меня такое чувство, что с того памятного дня прошло две недели. А это и вправду было только вчера.

– Да, именно. О вчерашнем. Видишь ли, я хотела... в общем... Короче, прости меня.

На лице Даниэля тут же вырисовывается искреннее удивление.

– Э-э... Ничего страшного.

Он тревожно поднимает брови и теперь смотрит на меня вопросительно, как будто ждет оскорблений или насмешек.

– Вообще я не такая уж и злюка, – говорю я почему-то срывающимся от страха голосом. – Ну то есть... Я себя такой не считаю. Просто я очень не уверена в себе. Понимаешь? Я пытаюсь самоутвердиться.

– А-а... Да... – кивает Даниэль, который верит мне явно не до конца и не совсем понимает, к чему все это ведет.

Я и сам этого не знаю, но продолжаю в том же духе:

– На самом деле, я хочу извиниться за все эти годы. Кажется, я тебя мучаю уже очень долго...

– С шестого класса. С нашей первой встречи. Почти с первой минуты, как я попал в поле твоего зрения.

Даниэль столько раз проговаривал эти слова про себя и так давно держал это все внутри, что теперь у меня такое ощущение, будто он отвечает урок.

– Что ж... В следующий раз, когда это случится, можешь просто назвать меня папочкиной дочкой.

– «Папочкиной дочкой»?

– Да. Думаю, я пойму, что это значит.

Даниэль окончательно сбит с толку. Прежде чем уйти, я ободряюще подмигиваю ему. Он совершенно растерялся, но все же отвечает мне улыбкой и снова опускает глаза, словно боится, что ее заметит кто-нибудь еще.

Я ухожу не оборачиваясь, со стойким чувством выполненного долга. Во дворе звенит звонок. Я вспоминаю свое расписание: 9:00–10:00 – математика, каб. 225б.

«День начался вполне неплохо», – думаю я по дороге к крылу Б. Хоть и знаю, что самое трудное впереди.

Теперь пора заняться Джессикой Стейн.

* * *

Всю математику я кое-как пытаюсь сосредоточиться. Сажусь за последнюю парту и с горем пополам понимаю, о чем рассказывает учитель, который пишет на доске уравнения с несколькими переменными и просит нас выучить формулы сокращенного умножения. Несколько раз на меня оборачивается Джессика. Она хмурится и, очевидно, хочет узнать, что случилось.

После урока она подходит ко мне в коридоре.

– Все хорошо, Капюсин? Ты сегодня какая-то странная. И что это на тебе надето?

– Ну э-э... – отвечаю я. – Захотелось попробовать что-нибудь новенькое.

– М-м, понятно. Могла бы просто надеть мешок.

«Почему все помешались на мешках?!» Джессика обводит меня суровым взглядом, похожим на тот, каким сегодня утром на меня смотрела мать.

– Днем встречаемся в столовой, – говорит она. – Надо обсудить сама-знаешь-что.

Затем она растворяется в гуще учеников, толпящихся возле кабинета изобразительных искусств. Все стены в коридоре завешаны плакатами: «Праздник в честь окончания учебного года – пятница, 17 июня 1988». Красные буквы напечатаны на странном рисунке в стиле граффити, на котором изображена танцующая пара.

Мне вдруг очень хочется догнать Джессику, остановить ее и взять за плечи. Я мог бы сказать что-то вроде: «Пойдем, мы уезжаем. Возьмем машину и укатим из Вальми. Совсем не обязательно идти на этот дурацкий праздник...»

По пути к шкафчику у меня слегка кружится голова. Я медленно открываю дверцу – код от замка я нашел в ежедневнике – и складываю учебники на полку. Вокруг копошатся ученики лицея Марсель-Бьялу. Кто-то спокойно разговаривает. Кто-то бесится. Какая-то девушка, сгорбившись у стены, с серьезным видом повторяет материал. В нескольких метрах от нее, закрыв глаза на сальные ухмылки нескольких парней, обнимается влюбленная парочка. Отовсюду доносятся крики и смех.

Обычный день в обычном лицее.

И только я знаю, что среди нас, возможно, прячется убийца.

* * *

К полудню я понимаю, что быть девушкой намного утомительнее, чем парнем. Несколько раз ко мне подходят с комментариями типа:

– Эй, Капюсин! Не с той ноги встала? Ты похожа на оборванку!

Кто-то позволяет себе отпускать менее пристойные замечания:

– Кажется, выдалась долгая и тяжелая ночка! Ха-ха.

Думаю, этого следовало ожидать. Жизнь ученицы среднестатистического лицея во многом напоминает полосу препятствий. Тем более что нужно соблюдать определенные условности: нельзя приходить в школу в не пойми какой одежде. Важен наряд, прическа, внешний вид. Шуточки и издевки летят в меня все утро. Даже физрук месье Майе, стареющий сердцеед, которому давно перевалило за сорок, не остается в стороне:

– Мадмуазель Шошуан, если вы не желаете носить спортивную форму, будьте любезны выглядеть хотя бы немного приличнее и опрятнее...

Все парни, естественно, одеты, как огородные пугала, но никто не говорит им ни слова. К двенадцати часам я ужасно устал быть под прицелом чужих взглядов. Хочется сорвать с себя шмотки и заорать:

– Я одеваюсь как хочу, так что шли бы вы все! Долой угнетение женщин!

Это только мой первый день в теле девушки, а я уже готов вступить в Femen^[15]...

В час дня наступает перерыв на обед. Я так голоден, что могу проглотить три порции макарон за раз. Но беру только одну: политые соусом спагетти поднимаются над тарелкой, как земляная горка, оставленная кротом. Затем я подхожу к Джессике Стейн и брюнетке из «Было и прошло», которые ждут меня в дальнем углу столовой.

Сидят они согласно строгой и искусно проработанной иерархии. Я понимаю это потому, что напротив отведенного мне места – то есть напротив Джессики – лежит яблоко.

– Это тебе, – дружеским тоном произносит Джессика, пока я усаживаюсь.

Брюнетка – за обедом я узнаю, что ее зовут Виктуар Деласаль, – рассеянно колет вилкой один-единственный жалкий лист салата. Перед Джессикой Стейн стоит поднос с сырой морковкой и баночкой йогурта без добавок.

Обе девушки молча наблюдают, как я с жадностью наматываю спагетти на вилку.

– Ну чего? – спрашиваю я, взглянув на их озадаченные лица и наверняка выплюнув немного болоньезе.

– Э-э... Капюсин, ты уверена, что все в порядке? – спрашивает Виктуар.

– Да, да. Но меня уже немного задолбало быть девушкой. А вас?

Выждав несколько секунд, Джессика пытается скрыть недовольство, которое проявилось было на ее лице. Она злится, но не хочет этого показывать. Она вгрызается в морковку, и несчастный овощ оказывается зажат между ее челюстями, будто в безупречных эмалированных тисках.

– Ладно, девчонки... – говорит Джессика, попеременно глядя на нас с Виктуар. – Надо поговорить о празднике.

Виктуар вдруг распрямляется, словно ее ударило током, и начинает хлопать в ладоши, повторяя вполголоса: «О да, о да, о да!»

– Как вы знаете, – продолжает Джессика, – я хочу, чтобы этот вечер стал незабываемым. Совершенно не-за-бы-ва-е-мым.

Каким-то чудом при этих словах мне удается не подавиться и не выплюнуть комок спагетти. «О да, об этом можешь не беспокоиться, – думаю я. – Ты точно не разочаруешься...»

Я молча разглядываю Джессику. Сидящая рядом с ней Виктуар по-прежнему радостно кудахчет. Но у Джессики во взгляде кроются другие чувства. Что-то более пылкое с оттенком вульгарности. Как будто она замышляет что-то нехорошее.

Джессика смотрит на меня в ответ бездонными непроницаемыми глазами. Что же сейчас творится у нее в голове? Что такого «незабываемого» она запланировала?

Я слегка прищуриваюсь, словно пытаюсь разгадать ее намерения, как вдруг с грохотом распахивается дверь столовой. Обернувшись, я вижу, как мимо столика с подносами и приборами уверенным шагом идут трое парней, бросающие по сторонам царственные взгляды. Они непринужденно огибают столы, словно вся столовая принадлежит только им. Первый одет в белую футболку, узкие джинсы и красные кеды. На втором потертая куртка, усеянная значками и нашивками с названиями неопанк-групп.

А третий идет, засунув руки в карманы кожанки-авиатора. Я сразу же его узнаю: это тот парень с зеленым тигром, который тоже встретился мне в «Было и прошло». Он вышагивает медленно и твердо. Его довольно длинные волосы приподняты надо лбом и безупречно уложены с помощью геля. Он отдаленно напоминает какого-то модного певца. Или скорее образ модного певца восьмидесятых, который я сам себе придумал. Как бы то ни было, этот парень прекрасно понимает, какое впечатление производит на девушек.

Увидев, что он направляется к нашему столику, Джессика откидывается на спинку стула и расплывается в торжествующей улыбке. Парень подходит к Джессике и, удостоив нас с Виктуар подмигиванием (типа «привет, цыпочки»), целует ее в губы.

Они не отрываются друг от друга почти полминуты, и за это время вся столовая успевает насладиться зрелищем. Передо мной самая крутая пара за всю историю лицея Марсель-Бьялу. Еще немного, и по коже побегут мурашки.

Парень выпрямляется, и на мгновение, очень короткое, но достаточно напряженное, чтобы меня затошнило, мы с ним встречаемся взглядом.

– Все хорошо? – спрашивает Джессика.

– Йеп, – отвечает зеленый тигр, достав из-за уха сигарету и зажав ее губами. – Хотя меня уже блевать тянет от этой школы. Поскорее бы лето.

– Это точно! – соглашается Джессика. – Всего неделя осталась, малыш... Всего неделя...

– Йеп, – повторяет он.

Тут один из двух других парней – тот, что одет как панк, – рыгает на всю столовую.

– Ну ты и свинья! – смеется зеленый тигр.

Джессика натягивает дежурную улыбку, не лишенную отвращения.

– Малыш! – Она внезапно встает лицом к лицу с парнем, который так и держится рядом с ней. – А может, прогуляем остальные уроки?

– Вот это мне нравится! – радостно отвечает тот. – Можно пойти на озеро!

– Да-а-а-а-а-а-а-а! – вскрикивает Виктуар и снова принимается хлопать.

Повернувшись ко мне, она спрашивает:

– Пойдешь с нами, Капюсин?

– Э-э... Не знаю...

– Пойде-е-е-ем! – настаивает Виктуар. – Погода сегодня суперская... И уже почти каникулы... Да и не можем же мы оставить Джессику и Марко наедине!

На долю секунды я впадаю в оцепенение. Кажется, мои мышцы перестали отвечать на нервные импульсы мозга. Я даже моргнуть не могу. Парень с зеленым тигром многозначительно смотрит на меня. Его лицо сияет от какого-то нездорового удовольствия.

Я вспоминаю о Сибилл. Как она, приставив друг к другу указательные пальцы, изображала долгий страстный поцелуй. «Ты и Марк-Оливье Кастен...»

Марк-Оливье.

Марко.

Парень Джессики Стейн.

5

Утром я просыпаюсь на простынях с хорошо знакомым запахом.

Постер «Рокки–3: глаз тигра» так и висит на стене. Все на местах, все обычно и привычно. Я снова стал собой, и сейчас 2018 год. Айфон лежит ровно там, где я оставил его вчера: на краю ночного столика. Такое чувство, что прошло всего несколько часов. Беру телефон и смотрю на дату.

Понедельник. Опять.

Получается, я дважды проживаю каждый день. Один раз в 1988-м и один – в 2018-м. Это, конечно, не ответ на вопросы почему и как. И все же кое-что понемногу проясняется. Вытащив из-под одеяла одну ногу, я тапаю по экрану. Семь тридцать одна.

Помню, что вчера после обеда я отказался идти на озеро.

– Мне нужно готовиться к экзаменам, – попытался я отмазываться неуверенным голосом.

– «Готовиться»?! Э-э, Капюсин... У тебя точно все хорошо? – удивилась Виктуар.

Потом они все ушли, и, прежде чем выйти из столовой, Марко обернулся в мою сторону. Зеленый тигр на кожанке поблескивал в бледном свете неоновых ламп. Марко подмигнул мне с улыбкой, как будто хотел сказать: «Ты и я, детка».

Я попытался скрыть выражение отвращения на лице и повернулся к тарелке с остывшими спагетти. Я вдруг понял, что они очень похожи на рвоту. Наверное, не так уж сильно мне хотелось есть.

Отставив поднос, я обхватил голову руками и, как опаснейшее заклинание, стал повторять:

– Капюсин Шошуан и Марк-Оливье Кастен...

Вечер прошел самым обычным для Капюсин Шошуан образом – по крайней мере, так кажется мне. Семейные ссоры, угрозы от милейшей младшей сестры и родительские упреки. А завершилось все у телевизора – ну а что, некоторые вещи неизменны – за просмотром странной игры под названием «Большие гонки», в которой под безудержное скандирование упившейся ликером публики – «Бычки! Бычки!» – команды от двух городков сражаются друг с другом на арене, где расхаживают коровки.

К счастью, утром все вроде бы вернулось в норму. Я открываю окно, закидываю в рюкзак кое-что из школьных принадлежностей, валяющихся на столе, и торжественно клянусь не испортить себе день. Быстренько приняв душ, я спускаюсь в гостиную и на глазах у оторопевшей, не до конца проснувшейся мамы беру со стола злаковый батончик. Папа наверняка еще спит наверху. Да и с чего бы ему отказывать себе в таком удовольствии? Не сбавляя шагу, я бросаю:

– Привет, мам!

Затем выбегаю за дверь и несусь по соседней улице до самого дома Арески. Как обычно по утрам, я жду его у подъезда, прислонившись к витрине аптеки, которая все равно откроется только в девять. Отправляю сообщение – «Жду тебя, засранец» – и принимаюсь насвистывать, чтобы, во-первых, скрыть беспокойство, а во-вторых, не думать о вчерашнем.

Соцсети я с утра не открывал. Так, наверное, лучше.

Когда Арески наконец выходит, на часах уже почти восемь. Уроки начнутся примерно через тридцать минут. Обычно Арески против того, чтобы я толкал его кресло – «Вопрос гордости», – объяснил он мне однажды в шестом классе – но сегодня придется бежать.

Арески ничего не остается, как смириться, и я, взявшись за ручки коляски, быстрым шагом направляюсь в сторону школы.

– Эй! Что с тобой такое? – со смехом спрашивает Арески.

– Я тороплюсь. Не хочу опоздать на первый урок.

– На математику? Открыл в себе страсть к квадратным уравнениям?

– Ну да, – отвечаю я, стараясь не обращать внимания на эти иронические замечания.

Сегодня мы обязательно должны прийти вовремя потому, что на математике я решил сесть с Валентин. Арески я об этом, конечно, не рассказываю. Даже у лучших друзей откровенность имеет свои пределы.

«Ради собственной гордости», – как говорит Арески.

* * *

Математика проходит не совсем так, как я планировал. Мы с Арески влетаем в лицей за несколько минут до звонка, но, пока я пробираюсь между партами, место рядом с Валентин занимает придурок Реми Дюффур. Растерявшись, но не сдавшись, я усаживаюсь за следующую парту. Отсюда мне видна голая рука Валентин, усеянная крошечными темными родинками. Когда Валентин склоняется над записями, волосы спадают ей на лицо тонкими прядками. Распрямляясь, она убирает их за ухо, и от этого у меня вдвое ускоряется пульс. Я чувствую, как в груди колотится сердце и как кровь начинает быстрее течь по венам. Длится это долго, может быть, несколько минут, пока обращенный ко мне голос не вырывает меня из задумчивости:

– Месье Белами, вы с нами?

Математичка мадам Кразевски (известная в узких кругах как «Крейзи») смотрит на меня с досадой. Она, кажется, уже ни на что не надеется, и на лице у нее написано то же меланхоличное безразличие, что и у коров, пасущихся вдоль железной дороги.

– Э-э... да... – отвечаю я.

– Замечательно. Значит вы сможете рассказать товарищам, что такое формулы сокращенного умножения?

Когда мадам Кразевски говорит, лицо у нее остается почти неподвижным. Ее как будто слепили из воска.

Весь класс тут же поворачивается ко мне. На меня с загадочной и нетерпеливой улыбочкой смотрит даже Валентин.

– Э-э... Конечно, – отвечаю я Крейзи, глядя на нее глазами унылой золотой рыбки. – Формулы сокращенного умножения – это когда мы сокращаем... э-э... умножение. Потому что... ну... потому что его можно сократить, вот.

Услышав этот бред, все ученики разражаются хохотом. Из дальнего угла класса Арески бросает на меня полунасмешливый-полусочувственный взгляд. Он качает головой и обхватывает ее руками. Типа «Вот дурак!» Я на него почти не обижаюсь. По правде говоря, я и сам думаю что-то подобное.

Отсмеявшись вместе со всеми, Валентин разворачивается к доске и поднимает руку. Мадам Кразевски кивает ей.

– Мадмуазель Блондель?

Напустив на себя самодовольный вид, Валентин без запинки начинает ответ. Со своего места я вижу, как у нее на вдохе поднимается грудь.

– Формулами сокращенного умножения называют схемы вычислений, которые облегчают решение квадратных уравнений, потому что строятся на часто встречающихся случаях умножения многочленов.

Последняя фраза будто бы произнесена на иностранном языке, который уже несколько веков считается мертвым и которым во всем мире владеет только несколько специалистов. В голосе Валентин слышится сдерживаемое высокомерие и намек на очевидность сказанного. Каждое слово, вылетающее у нее изо рта, – мини-удар по моему самолюбию.

– Угу... ну я так и сказал... – бормочу я вполголоса.

Вообще-то я отлично понял, что такое формулы сокращенного умножения. Они вписываются в математическую теорию, по которой существует некоторое количество заранее выведенных вычислений, шаблонных уравнений, у которых всегда будет одинаковое решение. И ничего здесь не поделаешь, ничего не изменишь.

Если так подумать, у людей все то же самое. Они все разные, со своими особенностями, секретами, странностями. Но если поместить их в заранее предрешенную ситуацию, в предопределенные условия, в предустановленную схему, результат непременно будет одинаковым. Как у решенного наперед уравнения. И никто и ничто не может на это повлиять.

По сути, все мы живем по одинаковым формулам.

Крейзи молча поворачивается к доске, не выразив ни удовлетворения (от ответа Валентин), ни раздражения (по отношению ко мне). Она начинает рассказ ровно с того момента, на котором прервалась. Валентин наклоняется над тетрадкой, чтобы записать бог знает что.

Волосы снова спадают ей на глаза. Когда она убирает прядь за ухо, я замечаю, что ее лицо озаряется радостью. Лежащий у нее на коленях телефон вибрирует.

Я чуть подаюсь вперед, чтобы прочитать имя отправителя, но из-за плеча Реми Дюффура ничего не видно. «Наверняка ей пишет этот дебил Джереми Клакара», – думаю я.

Я машинально оборачиваюсь. Арески опять смотрит на меня с усмешкой. Жизнь вдруг представляется мне длинной чередой нелепых и до смешного трудных испытаний. Почти как в «Больших гонках».

Только без бычков.

* * *

– Это когда мы сокращаем... э-э... умножение, вот! Ха-ха-ха! Черт, чувак, я там чуть не помер.

Арески весь трясется от хохота, пытаясь изобразить дурацкое выражение лица, с которым я отвечал на вопрос мадам Кразевски. Мы вместе идем по коридорам лицея, время уже перевалило за полдень. Большинство учеников направляется в столовую мимо стен, завешанных фотографиями Джессики Стейн. Вращая руками колеса своего кресла, Арески продолжает меня подкалывать.

– Эй, ну все, хватит! – наконец прерываю я его усталым тоном.

Оглядываюсь по сторонам. Вокруг нас суетится беспокойная масса рюкзаков. С 1988 года почти ничего не изменилось. Да, конечно, появились новые технологии. Но человеческие лица остались прежними. Как и человеческие сомнения. Жизнь не стала ни легче, ни труднее. Сколько Капюсин Шошуан, сколько Даниэлей Маркюзо скрывается среди нас, с переменным успехом стараясь остаться незамеченными, никому не выдать свои мечты и глубинные страхи?

Не прерывая размышлений, я вяло машу Арески.

– До скорого, балбесина.

– Да, до встречи, лошара, – отвечает он, сворачивая направо в коридор, который ведет к столовой.

Я проголодался, но мое время обеда еще не пришло. У меня еще один урок. Или, точнее, факультатив «Группа философских размышлений и подготовки к заключительному классу».

Понимаю, очень похоже на название группы поддержки для людей с последней стадией рака. Но это не так.

Ну то есть не совсем так.

Когда я вхожу в кабинет 112, почти все остальные ученики уже расселись по местам. Учитель месье Жером приветственно машет мне руками и театральным жестом приглашает занять одну из задних парт.

– Отлично! – восклицает он. – Раз месье Белами. Почтил нас своим присутствием. Мы можем. Начинать.

Он всегда так разговаривает. Разбивает предложения на части и очень громко дышит. Почти как Дарт Вейдер.

Месье Жером – невысокий мужчина в самом расцвете четвертого десятка. Он носит вязаные жилетки и начинает лысеть. Одним словом, он спокойно и смиренно запрыгнул в мягкий вагон поезда, следующего до станции «Преждевременное старение». Иногда я представляю, как он сидит у себя дома в войлочных тапочках или выгуливает старого обрюзгшего лабрадора, насвистывая песню Мишеля Дельпеша, Мишеля Сарду или еще какого-нибудь певца из другого времени. Времени, когда войлочные тапочки – кто знает? – считались вершиной крутости.

– На этой неделе, – визгливо произносит месье Жером. – Мы будем говорить...

Он делает паузу, словно хочет немного потянуть интригу. Его лицо расплывается в довольной улыбке. На эти занятия ходит около пятнадцати учеников из разных классов. Здесь и ботаники, и двоечники, и королевы красоты, и гики. Можно сказать, что мы представляем собой довольно репрезентативную выборку обитателей лицея Марсель-Бьялу в 2018 году.

– О свободе! – объявляет месье Жером к всеобщему удивлению и радости.

Нет, шучу. Никто, кажется, даже не заметил, что он договорил предложение до конца. Мы все слишком заняты урчанием в животах и мыслями о том, что придем в столовую последними.

Учитель выводит большими буквами на доске:

– Сво. Бо. Да.

Затем поворачивается к нам и смотрит на нас с восхищением, как будто он Санта-Клаус и сейчас утро двадцать пятого декабря.

– Что. Это. Такое..? Кто-нибудь..?

Ответить никто не вызывается, но в классе раздается приглушенный гул голосов. Месье Жерару в нем, видимо, слышится одобрение, и он даже не думает отступать:

– Свободны. Ли вы. По-настоящему? Что скажете?

– Нет, – без лишних церемоний отвечает сидящий на втором ряду парень по имени Кевин. – Если бы мы были свободны, нас бы здесь не было.

За этими словами следуют негромкий смех и гогот на разные лады. Месье Жером улыбается и непринужденно кивает головой.

– Совершенно верно. Молодец, Кевин.

Кевин самодовольно натягивает кепку почти на глаза.

– Через две недели, – продолжает учитель. – У вас начнутся каникулы. Свобода. Абсолютная свобода. Значит ли это. Что вы можете. Делать что угодно?

– По крайней мере, нам не нужно будет ходить в школу, – отвечает девушка с первого ряда.

– Ага! – вскрикивает учитель. – Значит ли это. Что свобода. Это отсутствие. Ограничений?

– Хм-м, – кивает девушка, что-то записывая в клетчатой тетради.

Слушая этот разговор, я вспоминаю, что почувствовал, когда оказался в жизни Капюсин Шошуан. То ощущение, что я могу сделать все без каких-либо последствий: я был совершенно свободен. И все-таки что-то меня остановило.

– Быть свободным, – рассказывает месье Жером. – Значит делать то. Что нам нравится. Если я, например, иду по улице. И вижу вещь, которая мне нравится. В магазине. Я могу ее взять. Просто так. Не заплатив. Это свобода?

– Да нет, – бормочет парень с последнего ряда.

– Поясни. Пожалуйста. Виктор.

– Ну... – тянет Виктор. – Если вы так сделаете, это воровство.

– Да. Но мы выяснили. Что быть свободным. Значит делать то, что хочется. Без ограничений. Значит, я могу украсть. В чем же загвоздка?

– Ну если вы так сделаете, то, э-э, продавец вызовет полицию.

– Правда? А почему? Продавец не хочет. Чтобы я был свободным?

В классе раздаются неловкие смешки. Растерявшийся Виктор всеми силами пытается этого не показывать.

– Кто-нибудь еще. Кроме Виктора? – спрашивает месье Жером, пристально глядя на нас.

– Продавец не хочет, чтобы вы воровали, потому что тогда он потеряет деньги, – произносит девушка с первого ряда.

– Если я что-то украду. То лишу магазин. Денег. Это значит... Что... Кто-нибудь?

Молчание.

– Это значит, – не дождавшись реакции, заключает месье Жером. – Что пользуясь своей свободой. Я лишаю ее. Кого-то другого.

Над рядами стульев и парт повисает тишина. Словно все эти мысли понемногу укореняются в наших умах.

– Другими словами... Свобода одного человека. Заканчивается там... Где... Где... Где...

Я не понимаю, пытается ли он что-то сказать или просто кривляется.

– ...Там, где начинается свобода другого! – выкрикивает Кевин, явно обрадовавшись, что выдал наконец что-то более или менее умное.

Довольный месье Жером соглашается:

– Отлично, Кевин!

Затем продолжает:

– А это значит. Что свобода подразумевает... Лео?

Он одаряет меня подбадривающей улыбкой.

– Э-э... Свобода подразумевает ответственность? – говорю я наугад.

– Именно! Верно! Быть свободным. Значит. Нести ответственность за свои действия. Но не является. Ли это. Ограничением?

– Ну да... – шепчет совершенно раздавленный Виктор.

Месье Жером выдерживает очередную паузу, чтобы рассмотреть наши лица.

– Но ведь, – произносит он. – Мы сказали. Что свобода. Это отсутствие. Ограничений. Так?

Теперь уже никто не решается ответить. Улыбка больше не сходит с лица месье Жерома, словно он только что выиграл сражение. Он садится за свой стол, и, когда в коридоре раздается звонок, говорит счастливым голосом:

– Хорошо. Остановимся на этом. Подумайте. До следующего раза. Всем спасибо.

* * *

К концу школьного дня, после двух французских и одной физики, я понимаю, что этому учебному году уже пора бы завершиться. Ну и что, что, по словам месье Жерома, свобода сопряжена с ограничениями и лишениями, – я все равно буду очень рад каникулам. Скорее бы спать до полудня и постоянно торчать на озере.

Я провожаю Арески до дома. Когда он заруливает в свой подъезд, я говорю негромко:

– До завтра, придурок.

Даже не обернувшись, Арески отвечает мне неприличным жестом. Отсмеявшись, я поворачиваю к спортзалу, потому что хочу немного потренироваться. Час или два бокса мне не повредят. Нужно отработать прямой удар правой. «Глаз тигра, Лео. Глаз тигра!» – подбадриваю я себя.

Я очень устал, но рад, что не нужно прямо сейчас возвращаться домой. Я заранее знаю, что там я увижу отца в его любимой позе: он будет смотреть телик или играть на старой приставке. Это не то, что мне хотелось бы видеть по возвращении из школы.

У меня в голове по-прежнему звучат слова месье Жерома: правда ли, что свобода – это возможность делать все что угодно? Нет, вряд ли. Хоть папа и имеет право на все наплевать и опуститься на самое дно, это не очень-то честно по отношению к нам с мамой. А свободна ли мама? Ей приходится работать в убогом магазине на другом конце департамента, чтобы выплачивать ипотеку и обеспечивать нам приемлемый уровень жизни. У нас в семье что-то сломалось, и, не зная, как это случилось или как это исправить, я чувствую, что так было не всегда.

В моих детских воспоминаниях папа часто был улыбчивым, смешливым, заботливым. Помню, однажды – мне было девять – он рылся в старых коробках на чердаке и нашел видеокассету «Рокки–3». «Ого, да это же привет из прошлого!» – обрадовался он тогда. Ему не терпелось показать мне этот фильм. Мы два часа сидели перед телевизором, поедая попкорн, смеясь и замирая от восторга. Это один из лучших дней в моей жизни. Когда я просто был рядом с папой. Мы ни о чем не разговаривали, но между нами происходило нечто куда более ценное. Единение.

В память о том моменте я и купил несколько лет спустя свой постер. Вернувшись с барахолки, я с гордостью показал его отцу. Но он даже не обратил внимания. Наверное, обо всем забыл.

Я прихожу в спортзал немного раньше обычного. В зале бокса идет фитнес для взрослых. Чтобы убить время, я решаю зайти в магазин на улице Гийоме.

Вхожу в автоматическую дверь и начинаю рассматривать первую полку. Месье Сильвестр приветствует меня кивком.

– Здравствуй, Лео. Ну, что нового под солнцем?

– Да так. Ничего.

– Ничего... Но это пока! Ха-ха!

Его хохот («Да сколько можно смеяться над одной и той же шуткой?» – думаю я) смешивается с играющей по радио песней Сержа Лама: «Je suis malade, сomplètement malade...»^[16]

Слова песни, как медленный яд, заполняют магазин. Я спешно кладу на прилавок баночку колы, маленькую пачку чипсов со вкусом курицы и паприки и, оплатив покупки, выхожу на людную улицу.

* * *

После двухчасовой тренировки моей тело окончательно измучено и расколото надвое, мышцы истерзаны, легкие опустошены. Но выходя из зала, я ощущаю абсолютное спокойствие. Прежде чем уйти, быстро машу рукой Бобби. Он стоит, навалившись на метлу. Под полурасстегнутым халатом у него на груди виднеется синяя татуировка с драконом.

– До скорого, парень! – кричит мне Бобби хриплым низким голосом, который будто бы вырывается из горла самого дракона.

Улицы Вальми еще залиты солнцем, а ведь дело идет к семи вечера. Дни становятся все длиннее. Лучи мягкими бликами отражаются от окон и фасадов. На секунду мне даже хочется остановиться посреди парка, чтобы насладиться этим вечером.

Ноги приносят меня к скверу Денуэтт. Именно здесь Элиз Броссолетт попросила Даниэля Маркюзо пойти с ней на праздник. Как странно... мне кажется, что с того дня прошла целая вечность. Белинда права: время – вещь очень загадочная. Иногда минута может тянуться вечность. А вечность пролететь за мгновение. Все в нашем мире относительно.

Только вот уже и не помню, кто так сказал: Белинда или Эйнштейн.

Или, может, это фраза из «Донни Дарко»?

На высокой ограде, тянущейся вдоль парковых дорожек, я замечаю фотографию Джессики Стейн с хештегом #30ЛетНазад. Через несколько часов я, возможно, проснусь другим человеком... Кем на этот раз? Как я переживу новый день? Хватит ли мне смелости поступать так, как хочется? «Свобода подразумевает ответственность», – сказал месье Жером. Вот же засада...

Когда я прохожу мимо фотографии, по спине пробегают мурашки. Знала ли Джессика Стейн, что Марк-Оливье Кастен изменял ей с Капюсин Шошуан? Неужели она умерла, потому что это вскрылось? А может, она угрожала Даниэлю Маркюзо, что расскажет всем, как он следил за ней и фотографировал каждый ее шаг? Чем дальше, тем тревожнее и запутаннее мне кажется эта ситуация.

Я собираюсь сесть на залитую солнцем скамейку под огромной секвойей, как вдруг различаю, что ко мне, опустив голову, приближается девушка в белой блузке.

– Да это же формула сокращенного умножения! – машу я ей рукой.

Заметив меня, Валентин начинает смеяться.

– Ты про случаи... когда мы сокращаем умножение... ну... потому что его можно сократить?

Она подходит ко мне и легонько хлопает по плечу, словно хочет сказать: «Я все еще могу над тобой подшучивать». Я пытаюсь подавить смущенную улыбку и как-то справиться с краснеющими щеками. Это сильнее меня, что тут поделаешь? Валентин совершенно выводит меня из равновесия. Закинув лямку рюкзака на плечо, она обращает ко мне сочувственный взгляд. Солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны высоких деревьев, ложится ей на лицо множеством теней, которые подчеркивают форму ее губ, носа, щек. Кажется, я могу смотреть на нее часами. Какой же я неудачник...

– Что ты здесь делаешь?

Вместо ответа Валентин показывает на пачку чипсов, которые я купил у месье Сильвестра.

– Курица с паприкой? Гадость какая.

– Да нет, нормально. Хочешь попробовать?

– Нет, спасибо. Меня Джереми ждет, и... ну ты сам понимаешь...

Ее лицо тут же принимает смущенное выражение. Я догадываюсь, что она имела в виду: ей не хочется, чтобы на свидании у нее изо рта пахло чипсами с курицей и паприкой. Ничего такого в этом нет. Я прекрасно понимаю Валентин, но у меня все равно сжимается сердце. Несколько секунд она пристально смотрит на меня и отворачивается.

– Я могу опоздать, – вздыхает она. – Не хочешь пройтись вместе?

Меня совсем не прельщает перспектива увидеться с Джереми Клакаром: эти его зализанные волосы, дурацкие бицепсы и жалкие потуги косить под Роберта Паттинсона. Но почему бы не провести немного времени рядом с Валентин? Кивнув в знак согласия, я встаю со скамейки.

– Как планируешь провести лето? – спрашиваю я.

– Как обычно. Мы с родителями и сестрами поедем в дом на побережье. Два месяца солнца, моря и безделья, представляешь?

Нет, этого я представить не могу. В отличие от меня, у Валентин богатые родители. Она живет в престижном районе, недалеко от места, где тридцать лет назад я проснулся в теле Капюсин Шошуан. Конечно, после того случая я знаю, что деньги не решение всех проблем. Но я также знаю, что в бедности нет ничего хорошего.

– А ты? – спрашивает Валентин. – Что-нибудь придумал?

– Я проведу каникулы точно так же... Ну то есть... У меня не будет моря, солнца и загородного дома. Но в остальном все то же самое.

Валентин негромко смеется. В ее улыбке одновременно читаются беззаботность и понимание.

– Ты правда ничего не будешь делать?

Когда она произносит эти слова, в ее голосе слышатся нотки сожаления, от которых мне становится не по себе.

– Я бы это так не назвал, – отвечаю я. – Буду приглядывать за Арески. Он, бедный, без меня пропадет. Да и ему нужно на ком-то испытывать свои рискованные рецепты.

Валентин кивает и улыбается еще шире. Мы подходим к окраинам города, фешенебельным районам Вальми. Дома здесь больше, ухоженнее, комфортнее. Вот так. Я знаю, что Джереми Клакар живет где-то неподалеку. Еще одно преимущество, которого я лишен.

– Пойдешь на школьный праздник? – спрашивает Валентин.

Этот вопрос прозвучал не очень уверенно. Она боится сделать мне больно.

– Не знаю, – отвечаю я. – Еще не определился. Да и не очень-то хочется... если... ну, если придется идти одному.

Я специально давлю на жалость. Валентин ничего не говорит. Кажется, что молчание длится не пару секунд, а вечность. Спасибо, Эйнштейн.

– Одному точно идти не стоит, – отзывается Валентин. – Это будет худшей идеей всех времен.

– Нет. Худшая идея всех времен – это арахисовая паста. Ну правда, как это может кому-то нравится?

– Уверена, есть вещи и похуже. Например, шведский хеви-метал.

– Или родео на пони.

– Родео на пони? – заливается Валентин. – Такое вообще существует?

– Надеюсь, что нет. Но это было бы похлеще шведского метала.

– Спортивки, заправленные в кроссовки.

– Пудели.

– Фильмы с Вином Дизелем.

– Что?! Я их обожаю. Ковбойские замшевые куртки с бахромой.

– Вечер воскресенья.

– Чипсы с курицей и паприкой! – говорю я, швырнув упаковку в мусорку.

Валентин снова хлопает меня по плечу. Она вся светится. На мгновение ее настроение передается и мне, я счастлив видеть ее такой сияющей. А потом я вспоминаю, что это она меня бросила.

«Держись, Лео. Глаз тигра, черт возьми!»

– Тебе не кажется странным, что везде висят фотографии Джессики Стейн? – интересуется Валентин.

Я бормочу что-то невнятное, мол, мне все равно.

– Я их даже почти не замечаю.

Пытаюсь говорить совершенно безразличным тоном, чтобы Валентин ничего не заподозрила. Хотя откуда ей знать, что со мной происходит?

– И все-таки... – не унимается она. – Это же ужасно. Представляешь, вот так умереть в семнадцать лет?..

– Да, кошмар. Но может, она этого хотела...

– Что?!

Валентин останавливается и поворачивается ко мне. Теперь ее глаза блестят от гнева, смешанного с недоумением. У нее за спиной висит очередной плакат с дебильным хештегом #30ЛетНазад.

– Я хотел сказать... В общем... Не знаю... Мы ведь не были с ней знакомы... Может, она была той еще дрянью...

Мне очень трудно подобрать слова. Я вдруг чувствую, как у меня по позвоночнику стекает тоненькая струйка пота.

– И что? – на удивление спокойным голосом возражает Валентин. – Это оправдывает убийцу?

– Да нет. Конечно, ты права. Просто... мы ведь никогда не узнаем, что произошло на самом деле, вот.

Бросив на меня укоризненный взгляд, Валентин качает головой, как будто хочет забыть мои бредни.

«Умереть в семнадцать лет, – думаю я по пути к дому Джереми Клакара. – Вот худшая идея всех времен».

6

Первым делом до меня доносится птичье пение за окном. Открыв глаза, я тут же понимаю, что происходит. Я снова проснулся в чужом теле. На смену секундному удивлению приходит спокойствие. Все это становится для меня привычным, и я понимаю, что бояться нечего.

Я оказался в светлой просторной комнате. Стены оклеены бежевыми обоями с бордовым цветочным орнаментом. Прямо передо мной висит коллаж из журнальных фотографий рок-групп и киносцен. Том Круз. Патрик Суэйзи в «Грязных танцах». Обложка сингла «Girls Just Want To Have Fun».

«О нет... опять девчачья комната...»

Странно, это место мне кажется знакомым. Но ничего общего с комнатой Капюсин Шошуан оно не имеет. Это далеко не кукольный домик. Это комната самой обычной девочки-подростка. Небольшая этажерка слева забита книгами в мягких обложках. Сплошные романы. Есть и несколько комиксов: по томику «Йоко Цуно» и «Клифтона».

Опустив глаза, я начинаю рассматривать свое тело. У меня довольно тонкие руки, сейчас на мне хлопковая пижама в синий кораблик. Я чувствую себя так же странно, как и в тот раз, когда стал Капюсин Шошуан: мое тело как будто парит, и мне непросто поймать равновесие. Я сажусь в кровати. Наверняка дело в центре тяжести. Я как-то видел по телику, что у девушек центр тяжести расположен ниже, чем у парней. Или выше – уже не помню точно.

Как бы то ни было, я все-таки встаю и подхожу к письменному столу. Открываю верхний ящик. Внутри аккуратно сложены тетрадки в разноцветных пластиковых обложках. На столе – фотография с автографом какого-то модного певца. Взгляд направлен в объектив, волосы зачесаны назад, на лицо небрежно спадает длинная темная прядь. Ворот красной рубашки поднят, рукава блестящего пиджака закатаны. Певец пытается казаться загадочным и недоступным. Фотка просто ужасная. Но наверное, во вкусе девушек из 1988 года. Рядом снимок парня с голым торсом: рельефный пресс, небольшая татуировка в форме сердечка на бицепсе. Черт... ну это уже перебор...

Внезапно я вздрагиваю, услышав чей-то голос из-за двери:

– Изабель! Милая, ты проснулась?

Стрелки маленького механического будильника на ночном столике показывают семь тридцать три.

– Да! Иду!

Но дверь открывается, и, едва я успеваю обернуться, в комнату входит женщина. Приблизившись, она сжимает меня в объятиях и звонко целует в щеку.

– Доброе утро, ангелочек. Выспалась?

– Э-э... Да... Отлично...

Я разглядываю женщину, пока та с деловитым видом складывает в шкаф чистое белье. Она довольно молода: ей меньше сорока. Темное каре, ярко-зеленые глаза, нос с небольшой горбинкой, живое лицо – все это я где-то видел. Я знаком с этой женщиной в 2018 году? Она преподает в лицее? Захаживает в видеосалон?

Несколько секунд я молчу, погрузившись в собственные мысли, и вдруг меня осеняет.

– Бабуля?!

Это слово вырвалось у меня изо рта само собой, как испуганный крик. Женщина озадаченно смотрит на меня.

Я не успеваю ничего придумать и как-то объясниться. Бросаюсь к первому попавшемуся зеркалу в глубине гардеробной. Женщина явно удивлена, но молчит. Встав перед зеркалом, я тщательно изучаю каждую черту своего лица.

– О нет... – повторяю я, проводя ладонями по щекам и носу, словно хочу убедиться, что это все взаправду.

Меня начинает подташнивать. Еще немного – и вырвет. Вернувшись к кровати, я падаю на подушки, как будто мне прострелили сердце.

– Все хорошо, детка?

Да, да, все хорошо. Вот только... Могло быть и лучше. Я молчу. Не двигаюсь. Полуголый парень с фотографии сверлит меня похотливым взглядом.

Делаю глубокий вдох и чувствую, как напрягаются мышцы грудной клетки. В мозгу настоящая каша из образов и звуков.

Сейчас 1988 год. Мне семнадцать лет.

И я проснулся в теле собственной матери.

* * *

Следующие несколько минут описать не так-то просто. Справившись с первым ударом, я встаю и, пошатываясь, подхожу к зеркалу, чтобы проверить, не ошибка ли это. Мама – точнее, бабушка – вышла из комнаты. Вид у нее был растерянный. Она только и сказала с улыбкой:

– Если ты голодная, завтрак готов...

И ушла, не до конца прикрыв за собой дверь. Я начинаю смотреть на мамину комнату другими глазами. Такое чувство, что Том Круз в облегающей футболке спрашивает: «Тебя все устраивает, беби?» Через несколько секунд до меня доходит: мама в юности – сама наивность! Я молча, задержав дыхание, медленно исследую остальные предметы в комнате. Вот какой была ее жизнь в моем возрасте...

Меня наполняет одновременно странное и неприятное чувство. Как будто я переступил воображаемую черту. Я и не думал, что маме когда-то тоже было семнадцать, что она собирала фотографии топ-моделей и млела при виде полуголых парней. Как и большинство парней, до этого момента я был уверен, что мама родилась вместе со мной. Что все, случившееся до моего появления, не имело для нее никакого значения.

Я рассматриваю потрепанные книги на полках. Некоторые из них явно перечитывали по многу раз, как, например, «Над пропастью во ржи». Здесь же стоит полная коллекция кассет Этьена Дао. Через тридцать лет он по-прежнему будет маминым любимым певцом. Когда что-то будет идти не так, она будет ставить его песни «Duel au soleil» или «Bleu comme toi», чтобы поднять себе настроение.

Сбоку на этажерке валяется маленькая розовая – будто бы детская – расческа. А рядом – фотография в рамочке. Мама и еще одна девочка. Им лет десять-одиннадцать. Не больше. Они со смехом смотрят в камеру. На их лицах нет ни малейшего признака сомнений. Ни одного следа усталости. Прямо на снимке надпись, выведенная детской рукой: «Лучшие подруги навсегда». Странно. Я вроде бы не знаю ни одной маминой подруги.

В гардеробной висит пять или шесть легких цветастых летних платьев. Ни разу не видел, чтобы мама так одевалась. Обычно на ней темные вещи, которые годятся для любого случая. Что же такого произошло за эти годы?

Я снова сажусь на кровать и выдвигаю ящик прикроватного столика. Там спрятана тетрадь в голубой обложке. Сперва я думаю, что это личный дневник, и почему-то не решаюсь заглянуть внутрь. Мне на плечо садится месье Жером в образе мультяшного ангела. Имею ли я право делать все что угодно? Нет. Это будет неправильно. Совсем неправильно.

Я приподнимаю тетрадь, не открывая ее. На пол падает сложенный между страницами клочок бумаги. Подняв его, я невольно читаю нацарапанную карандашом загадочную фразу: «Перезвонить Лорану??»

Два вопросительных знака выведены твердой рукой, словно это целый рисунок, а не символ пунктуации. Вдруг меня начинает трясти. Я открываю тетрадь – это не личный дневник, а телефонная книжка. Рядом с именами и фамилиями, которые записаны ручками разных цветов, значатся номера из восьми цифр.

Вложив листочек между страницами, я убираю тетрадь обратно в ящик.

«Это невозможно. Я сплю. Сплю. Сплю».

Я снова и снова повторяю про себя эти слова, пока они окончательно не утрачивают смысл. Пока не превращаются в сокровенную, тайную молитву. В заклинание, которое поможет мне выбраться отсюда.

Но ничего не происходит. Я остаюсь неподвижным еще несколько секунд. Записанные в спешке слова маячат у меня перед глазами, как призрак прошлого и будущего: «Перезвонить Лорану??»

Два вопросительных знака. К чему они? Почему мама сомневается?

Кто такой Лоран, я, конечно, знаю.

Это мой отец.

* * *

– Изабель!

Доносящийся из гостиной голос возвращается меня в реальность. Голос мужской – дедушкин. Я сразу же узнаю его твердый, но бархатный тембр. Это голос прямиком из моего детства. Он связан с, казалось бы, утраченными воспоминаниями, которые однако хранятся в глубине души. С самыми дорогими и потаенными. Которые нас волнуют и будоражат. С дедушкой я знаком не очень хорошо – он умер, когда мне было шесть. Но его образ навсегда остался со мной маленькой тайной, твердым блестящим ядрышком.

Дедушка снова зовет меня – «Изабель!» – и мне кажется, что в доме начинают дрожать стены. Я встаю и, как зомби, иду в гостиную.

Бабушка уже ждет меня, сидя за столом, на котором расставлены чашки и нарезанный хлеб. Она улыбается мне с легким беспокойством. Дедушка стоит ко мне спиной. Когда я по-прежнему нетвердым шагом подхожу ближе, он окидывает меня смешливым взглядом.

– Ну что скажешь? – спрашивает дедушка. – Встала сегодня не с той ноги или что?

Он пронзает меня большими голубыми глазами. Лицо у него усталое. Очень похоже на мамино: те же осунувшиеся черты, то же спокойное выражение, тот же высокий лоб. Не до конца понимая, что делаю, я бросаюсь к дедушке и изо всех сил сжимаю его в объятиях. Чуть не вскрикнув от неожиданности, он обхватывает мои плечи своими большими руками.

Прижавшись к дедушке и закрыв глаза, я выдыхаю:

– Дедуля...

– Э-э... – смутившись, он пытается освободиться из моих объятий. – Изабель, что с тобой такое?

Дедушка разглядывает меня с любопытством. Бабушка подходит ко мне, чтобы потрогать лоб. Она отрицательно качает головой, словно хочет сказать: «Нет, температуры нет». Затем наливает немного кофе в фарфоровую чашку.

– Вот, держи. Станет легче.

Я сажусь на пустой стул и принимаюсь рассматривать бабушку с дедом, которые так переживают за дочь. У них довольно большая разница в возрасте. Бабушке – я быстро прикидываю в голове – тридцать восемь. Дедушка же выглядит как пожилой человек. Ему лет шестьдесят. У него начали седеть волосы, и лицо покрылось морщинами.

Когда я был маленьким – мне тогда было семь или восемь, – то попросил однажды бабушку рассказать мне о дедушке. Я это прекрасно помню: лето, мы на юге, в саду у дома, который бабушка сняла на каникулы. Она начала всматриваться в пустоту, и у нее задрожал голос. «Понимаешь ли, – ответила мне бабушка, – наша с дедом история любви совершенно необычайна. Об этом невозможно рассказать. Это нужно пережить».

Я медленно пью кофе. Горячий, крепкий, вкусный.

– Ты сегодня без сахара? – спрашивает дедушка.

Я молча мотаю головой. Бабушка, налив себе кофе, тоже пытается завязать разговор:

– Может быть, в пятницу все вместе сходим в кино? Что думаешь, Морис?

Дедушка издает невнятное бурчание, которое, вероятно, означает: «Ладно, если тебе так хочется». Не переставая дежурно улыбаться, бабушка вопросительно смотрит на меня.

– А ты что скажешь, Изабель?

– Ну... – протягиваю я, допив кофе, – в пятницу вечером у нас школьный праздник.

Бабушка ударяет ладонью по лбу и произносит, будто бы обращаясь к самой себе:

– Ну конечно, точно! Как же я забыла!

Я уверен, что она это сделала специально. Хотела поговорить о празднике, но не решалась вот так сразу затронуть эту тему. Дедушка вздыхает с облегчением.

– Как ты решила поступить? – спрашивает бабушка. – Пойдешь с Лораном Белами или с Эммануэлем Лебланом?

Тут у меня в жилах стынет кровь. Я вспоминаю о клочке бумаги, который нашел несколько минут назад.

– Даже не знаю... – отвечаю я, опустив глаза.

– Правильно, – подхватывает дедушка. – С мальчиками нужно быть осторожнее. Особенно в твоем возрасте. Все они шалопаи, уж поверь мне.

– Боже, Морис! – восклицает бабушка. – Хватит! Она имеет право немножко развлечься и потанцевать! Особенно с Эммануэлем, он такой хороший мальчик. Недавно встретила его в магазине, он вел себя очень вежливо.

– Пф-ф, скажешь тоже! – Дедушка отправляет в рот очередной тост с вареньем.

А я сижу, совершенно опешив. Не знаю, что и сказать. Не могу думать ни о чем другом. Все мои мысли заняты одним вопросом:

«Кто такой, черт возьми, этот Эммануэль Леблан????»

* * *

Остаток завтрака проходит почти в полной тишине. Допив кофе, дедушка встает. Он поправляет галстук у зеркала в прихожей и поворачивается к нам.

– Так нормально?

Он похож на ребенка, на школьника, который впервые идет на уроки и боится одеться не по правилам.

– Отлично, – с улыбкой отвечает бабушка.

Дедушка возвращается к столу, целует меня в лоб, затем наклоняется к бабушке и приникает к ее губам. Эти простые проявления любви поражают меня невообразимым образом. Нежности, ласковые слова, понимающие взгляды – дома я этого не видел. Наверное, когда-то родители были влюблены. Но до моего рождения.

Глядя на милующихся бабушку и деда, я понимаю, как сильно мамина жизнь в 2018 году отличается от ее мечтаний и ожиданий в 1988-м. Муж в депрессии, неинтересная работа, один ребенок – даже не шумная, крикливая многодетная семья, которая то ссорится, то смеется. Тихое спокойное существование. В каком-то смысле жалкое.

Во мне разгорается горькая злоба. Когда дедушка уходит на работу, я тоже подхожу к зеркалу в прихожей. Бабушка моет посуду на кухне. Я смотрю на девушку в зеркале. Задорное личико. На щеках – несколько бледных веснушек, которые скоро исчезнут. Радостное выражение глаз. Есть в этой девушке что-то, от чего хочется улыбнуться и обнять ее. Знает ли она, что ее ждет? От этой мысли у меня наворачиваются слезы.

На кухне бабушка хлопочет у раковины под радио. Из-за шума воды песни почти не слышно. Я молча смотрю на бабушку.

– Бабуль... э-э... мам? – говорю я.

– Да, милая?

– Ты не против, если я не пойду сегодня в школу? А останусь с тобой. Я себя не очень хорошо чувствую...

Бабушка закрывает кран и резко поворачивается ко мне, сжав в руках кухонное полотенце. Она слегка прищуривается, как будто хочет увидеть меня насквозь.

– Я знала, что что-то не так, – произносит она, медленно приближаясь ко мне. – Что такое? У тебя что-то болит? О боже! Ты беременна! Да?!

– Что?! Н-нет! Ты чего... Я забеременею только... через тринадцать лет или около того. В общем, когда мне будет тридцать.

Бабушка смотрит на меня со смесью любопытства и облегчения.

– Ладно... Значит, у тебя месячные?

Я брезгливо морщу нос и молча качаю головой. О маминых месячных я с бабушкой точно говорить не хочу.

– Нет! Просто хочу побыть с тобой, вот и все.

– Хорошо, хорошо, – вздыхает бабушка. – Конечно, милая.

Она снова опускает руки в мыльную воду и продолжает мыть посуду.

– Мама... – говорю я так тихо, что она меня не слышит.

Мне вдруг хочется забросать ее вопросами: что делать, чтобы преуспеть в жизни? Как не остаться на обочине? Как ей удалось стать такой счастливой, лучезарной, радостной? Каков рецепт? В чем секрет?

Хочется – но я не решаюсь. У меня изо рта не вылетает ни единого слова. Вместо этого я подхожу к бабушке и нежно обнимаю ее, как до этого обнимал дедушку. От удивления она на секунду замирает. Ничего не говорит, не двигается. Затем вдруг выдает:

– Изабель, скажешь ты мне наконец, что происходит? Ты что, принимаешь наркотики?

Я еще крепче обнимаю бабушку, как будто это поможет ей успокоиться.

– Ну ты и выдумщица, мам... – смеюсь я.

Бабушка тоже начинает смеяться. Ее голос, заполняющий всю комнату, действует на меня как целебный бальзам.

– Как вам это удалось? – спрашиваю я. – Почему вы с папой так счастливы?

Бабушка озадаченно смотрит на меня и, вздохнув, отвечает почти шепотом:

– Видишь ли, это было не так-то просто. Твой папа старше меня на тридцать лет. Сама понимаешь, мои родители не очень-то одобряли наши отношения. Пришлось побороться. Когда я забеременела в двадцать один год, отец сказал, что не станет мне помогать. Что мне придется выкручиваться самой.

Ее взгляд затуманивает тень сожаления.

– И вот как-то вечером, точнее ночью, твой папа пришел ко мне. И мы сбежали. Я отказалась от всего, чтобы быть с ним рядом. Я знала, что это очень неразумно, но... Как бы объяснить..? В то же время я знала, что поступаю правильно. Так, как нужно, понимаешь?

Я слегка киваю головой. Вообще-то я не уверен, что все понимаю. Но не хочу перебивать бабушку.

– Одним словом, – заключает она, шмыгнув носом и отложив полотенце на край раковины, – я знала, что если не убегу, то всю жизнь буду жалеть. Хоть у меня и не было ни работы, ни веса в обществе, хоть я и ждала ребенка и совершенно не понимала всей серьезности своего положения. Несмотря на все это, я знала, что поступаю правильно. Что моя жизнь не может сложиться иначе.

Бабушка замолкает, но эти слова еще долго стоят у меня в ушах.

– Ты из-за праздника переживаешь, да? – спрашивает она.

– Д-да... – мямлю я. – Ну то есть... Я не совсем понимаю, как мне быть.

В памяти снова всплывает записка «Перезвонить Лорану??». А что, если бы мама не перезвонила папе? Тогда я, Лео, конечно, не мог бы существовать. Но если так подумать: не была бы маме счастливее... без нас? Как только я формулирую этот вопрос, меня затягивает в водоворот тревоги. В омут сомнений, глубокий и темный, как озерная гладь. А так ли важна моя жизнь? В том смысле, что прямо сейчас еще возможен любой вариант развития событий. Мама еще вполне может не позвонить отцу. И не пойти с ним на праздник. Но что тогда станет со мной? Я впервые осознаю, что моя жизнь не является данностью. Что я вполне мог бы и не родиться.

Будто услышав, как у меня в голове завывает вихрь экзистенциальных мыслей, бабушка берет меня за руку и ласково гладит ее кончикам пальцев.

– Это всего лишь школьный праздник... – шепчет она, словно открывает мне тайну.

«Всего лишь праздник»? Но ведь от него зависит вся моя, Лео, жизнь. Я, конечно, понимаю, что бабушка по-своему права и что нельзя лишать маму свободы сделать собственный выбор. Без оглядки на будущее и на мою жизнь, а так, как хочется ей самой.

Бабушка ободряюще улыбается мне и добавляет:

– Изабель, тебе ведь всего семнадцать лет! Дай себе время помечтать. Жизнь в любой момент может подкинуть тебе порцию несчастий. И что бы ни происходило, помни, что за свою жизнь отвечаешь ты одна. Не надо рассчитывать, что другой человек – особенно мужчина – сделает тебя счастливой.

Эти слова она произносит с иронией. Я вспоминаю, как бабушка рассказывала, что в семидесятых была одной из первых феминисток. Из тех, что сжигали лифчики на улице и требовали больше прав для женщин.

– Все зависит от тебя, – говорит она. – Тебе выбирать и нести ответственность за последствия. Только так и можно преуспеть в жизни.

Молча кивнув, я снова обнимаю бабушку. Она нежно проводит ладонью по моим волосам, гладит меня по голове – мама делала точно так же, когда в детстве у меня не получалось заснуть.

– А теперь пора переодеться! – командует бабушка, осмотрев меня с головы до ног.

На мне по-прежнему пижама с синими корабликами. Я, наверное, похож на маленькую девочку.

* * *

Вернувшись в надежное укрытие, – к себе в комнату – я опускаюсь на кровать и начинаю разглядывать фотографии на стенах. Полуголый парень стоит в той же позе. Он томно смотрит на меня, как бы говоря: «Я ждал тебя все это время». Развалившись на подушках, я на несколько мгновений представляю, какой была мама в подростковом возрасте, о чем мечтала, к чему стремилась. От этих мыслей у меня возникает какое-то странное чувство: мне весело и грустно одновременно. «Жизнь в любой момент может подкинуть тебе порцию несчастий», – сказала бабушка. Думаю, она знала, о чем говорит. Но еще она сказала, что счастье кроется в свободе выбирать, и воспоминания об этих словах заставляют меня улыбнуться.

Мне на глаза попадается мамина детская фотография. Та, где она с другой девочкой и где есть надпись «Лучшие подруги навсегда». Они обнимают друг друга за пояс, прижавшись щеками. Кажется, снимок сделан в парке аттракционов. На фоне видны аркадные автоматы, карусели и толпы народу.

У девочки, которая стоит рядом с мамой, в руках сладкая вата на палочке. Откуда-то это лицо мне знакомо. А ведь я точно никогда не видел маму с подругами.

Я встаю и, открыв ящик ночного столика, достаю записку «Перезвонить Лорану??».

Ситуация не из простых... Дать маме выбрать самой, повторив при этом ошибки прошлого? Или позволить ей мечтать о будущем, рискнув собственной жизнью?

Я снова поворачиваюсь к фотографии. Мой мозг пронзает электрический разряд. Осознание приходит буквально за долю секунды. Я знаю мамину подругу с сахарной ватой в руках. Я уже видел эти изящные черты лица, видел эти глаза. Я даже знаю, как ее зовут.

Все знают это имя.

Джессика Стейн.

* * *

«Лучшие подруги навсегда»?! Я перечитываю выведенную ручкой надпись. Перечитываю снова и снова, но не могу поверить. Моя мама и Джессика? Как это возможно? А главное: как так вышло, что я никогда – ни разу в жизни – не слышал об их дружбе?

Какое-то время я пристально вглядываюсь в улыбающиеся беззаботные лица девочек. Что между ними произошло? Потеряли друг друга из виду? Их дороги разошлись? Да, когда идешь в колледж, бывает нелегко сохранить связь с друзьями из детства, но мама ничего не рассказывала мне о Джессике. Все эти годы она хранила их дружбу в строжайшем секрете. Не помню даже, звучало ли у нас в доме имя Джессики Стейн.

Меня вдруг охватывает безграничная грусть. Я понимаю, сколько неудач, расставаний, драм пережила мама. Лишилась лучшей подруги, которую затем убили. Живет с мужем, у которого депрессия. Не смогла построить карьеру. Картина вырисовывается безрадостная. Но девушка, в чьем теле я оказался сегодня, еще ничего об этом не знает. Она верит в свое счастье. Она имеет на него право.

Я опять бросаюсь к ночному столику. И вот синяя тетрадь – телефонная книжка – уже у меня в руках. Я обращаюсь с ней очень осторожно, словно мне попалась колдовская книга. Здесь вся мамина подростковая жизнь. Около пятидесяти страниц, исписанных номерами и именами. Опись того, из чего состоит жизнь семнадцатилетней девушки в 1988 году.

Я листаю страницы, пока не нахожу нужную строчку.

Имя написано синей ручкой, почерк очень похож на детский. Хвостик буквы «а» закручен завитушкой, а из «Д» вырастает целый рисунок.

Закрываю тетрадь и еще раз обвожу взглядом комнату. Над письменным столом висит фотография калифорнийского пейзажа: длинный пляж в лучах закатного солнца, мерцающее море и несколько силуэтов то ли купальщиков, то ли серферов. Обнадеживающий, согревающий образ мира, где не может случиться ничего плохого.

На меня снова наваливается глухая тоска, мрачное уныние. Я думаю об отце. «Перезвонить Лорану??» Вопросительные знаки беспрестанно маячат у меня перед глазами. Неужели от этого вопроса зависит все мамино будущее? Я знаю, что ее ждет, если она сейчас наберет папин номер: гонка за скидками, скучная работа, безразличный муж, ипотечный дом в провинциальном городишке. Мне вдруг кажется, что мама достойна лучшего. Что она имеет право на второй шанс.

Конечно, я понимаю, что это значит. Если я изменю прошлое, то, наверное, не буду существовать через тридцать лет. «Нет. Это невозможно. Я должен ему позвонить. Плевать на будущее. Плевать на мечты и надежды».

Пока я листаю телефонную книжку, у меня кружится голова. Как понять, что я поступаю правильно? Что принимаю нужное решение в нужный момент? По сути, никак. Мы не можем знать наверняка, к чему приведут наши действия.

Пробежав глазами десятки букв и цифр, я нахожу ту самую страницу. Беру со стола громоздкий телефон – с многометровым проводом и большими пластмассовыми кнопками – и набираю номер. Несколько секунд идут гудки, а потом на том конце поднимают трубку. И все это время передо мной мельтешат вопросительные знаки.

– Алло?

Серьезный, но в то же время веселый голос. Я удивлен, растерян и уже совсем не уверен в том, что делаю. Бесцветным тоном я произношу:

– Алло, Эммануэль? Да, это Изабель. Я по поводу праздника в пятницу...

7

Наутро, как только я открываю глаза, в голове проносится: «Черт возьми, я разрушил отношения родителей!» Но я пока никуда не исчез. Ощупываю свои руки, тело, лицо. Да, я по-прежнему жив. Как такое возможно? Беру айфон, лежащий на краю кровати. На экране высвечивается «06:07». Еще слишком рано.

Я смутно помню, как вчера пригласил Эммануэля Леблана на праздник. По идее, папа оказался вне игры, и мама теперь может жить так, как ей хочется. Вот только вокруг меня все осталось неизменным. Та же комната. Тот же дом. Даже проклятый постер «Рокки–3» висит на том же месте. А ведь я никак не мог посмотреть этот фильм с отцом!

Что же это, судьба? Невозможность изменить прошлое? Все придумано заранее, и от своего жребия не уйти? От этой мысли я впадаю в оцепенение.

Чтобы знать наверняка, я решаю прокрутить в голове все вчерашние события. Что я сделал, позвоним Эммануэлю? Рухнул на мамину детскую кровать. Поставил кассету Джорджа Майкла – альбом «Faith» – и лежал так час или два. Когда в кассетнике кончалась пленка, автоматически начинала играть запись с другой стороны.

Затем я вернулся в гостиную к бабушке, читавшей газету. Мы поговорили, пообедали, провели какое-то время вместе. Когда я снова поднялся к себе, мне показалось, что на улице уже темно. Но может быть, дело было во мне. Как будто внутри расползся непроходящий мрак.

Я подошел к окну, открыл его и впустил в комнату весенний воздух. Фонари не горели, и только луна заливала все далеким светом. Перекинув ноги через подоконник, я спустился по водосточной трубе. Не хотел, чтобы бабушка с дедом меня заметили. Да и строить из себя Человека-паука мне тоже понравилось.

Оказавшись на улице, я выскользнул за садовую калитку и пошел в сторону небольшого парка. Не было слышно ни звука. Вокруг не было ни души. Ни прохожих, ни машин. Вальми спал.

Я подошел к розарию и сорвал красно-розовый цветок с лепестками в белую крапинку. Вдохнул его аромат. Нежный, опьяняющий, мускусный.

Вернувшись домой, я оставил розу на мамином столе. Розу из отделенного тридцатью годами будущего – в знак благодарности. Я лег и заснул, размышляя, о чем подумает мама, когда завтра утром вернется в свое подростковое тело и увидит среди своих вещей этот цветок.

Этот подарок из другого времени.

Вот что вертится у меня в мозгу, пока я разглядываю в тишине, как первые солнечные лучи начинают двигаться по стенам. Снизу, из столовой, доносится множество приглушенных звуков. На стол поставили чашку, закипела вода для кофе, зашуршала какая-то обертка или пачка печенья. «Собирается на работу», – думаю я.

В семь часов мама уйдет. Не медля ни секунды, я выпрыгиваю из кровати, натягиваю футболку и джинсы и кубарем скатываюсь по лестнице в маленькую комнату, залитую солнцем.

– Лео? Как-то ты рано сегодня!

Мама мне рада и, может, немного удивлена. Мы крайне редко бываем вместе по утрам. Обычно видим друг друга мельком. Мама часто оставляет мне записку под магнитиком на холодильнике, и я пишу ответ, который она прочтет вечером после работы.

При виде мамы мне становится не по себе. Еще вчера она была полной жизни и надежд девушкой, у которой все стены в комнате увешаны мечтами. Мне очень горько, но я этого не показываю. Мама замазала круги под глазами. Она уже оделась, и мне хочется ее обнять.

– Да, решил встать пораньше, – непринужденно отзываюсь я. – Сделать тебе чай?

Не дожидаясь ответа, я встаю, беру чайник и упаковку пакетиков «Эрл Грей» из шкафчика над холодильником. Я поворачиваюсь к маме спиной, но знаю, что она неотрывно смотрит на меня.

Когда я подхожу к столу и наливаю в чашку дымящуюся воду, мама ласково улыбается мне.

– Спасибо, – произносит она радостным голосом, словно никто не ухаживал за ней уже много лет.

Так оно, наверное, и есть.

Я снова сажусь и как ни в чем не бывало спрашиваю:

– Ты хорошо знала Джессику Стейн?

Мама поднимает на меня недоуменный взгляд. Сперва она молчит. Затем, после недолгих раздумий, спрашивает в ответ:

– А тебе зачем?

– Да так. Скоро же школьный праздник. Джессику будут вспоминать, говорить какие-то речи. У нас по всему лицею висят ее фотографии...

Я стараюсь вести себя естественно, словно этот безобидный разговор ничего не значит, но чувствую, как у меня сжимается горло, как будто чья-то невидимая рука пытается меня заткнуть. Глядя куда-то вдаль, мама делает глоток.

– Нет, не то чтобы, – говорит она. – Мы... Мы с ней почти не общались.

Я вспоминаю фотографию «Лучшие подруги навсегда», стоявшую на полке в маминой комнате. Это неправильно, но я не отступаю. Мне нужно все прояснить.

– Вы ведь учились в одной параллели? Ты была на той дискотеке? Когда Джессику убили?

Теперь в мамином взгляде появляется раздражение.

– Послушай, Лео... Я знала ее очень плохо. Можно сказать, шапочно. Такой ответ тебя устроит?

Мама хочет, чтобы ее оставили в покое. Я молча киваю, глядя, как она снова отпивает чай. Словно хочет спрятаться за чашкой. Замуроваться в фарфор. И тоже исчезнуть, как Джессика.

* * *

Утро в школе проходит отлично. На перемене я встречаю в коридоре Белинду, которая скоромно улыбается мне. Она несет большую стопку книг и идет, опустив глаза. Проходя мимо, я говорю:

– До вечера!

– Д-да, – вполголоса отвечает она, словно это секрет.

Затем, прибавив шагу, сворачивает в коридор, ведущий в другое крыло.

Как странно. Я не очень-то соскучился по видеосалону и костюму эльфа, но мне радостно от того, что я увижу Белинду.

В полдень я нехотя отправляюсь в кабинет 112. Сейчас у меня «Группа философских размышлений и подготовки к заключительному классу».

Сегодня я прихожу вовремя. Месье Жером встречает меня широкой – несколько глуповатой – блаженной улыбкой, из-за которой становится похож на командира скаутов. Как будто сегодня на уроке мы будем жарить маршмеллоу и петь песни.

В классе по разным углам уже расселись несколько учеников: Кевин в кепке, Анисса с первого ряда, которая прямо сейчас красит ногти, двое хихикающих девушек в центре кабинета. Я прохожу мимо парт и сажусь на свое место в дальнем ряду у окна.

Снимаю рюкзак и достаю тетрадку. Месье Жером по очереди смотрит на собравшихся, давая понять, что перед началом урока нужна полная тишина. Улыбка не сходит с его лица.

– Что ж. Мы продолжим размышлять. О свободе.

Ожидая реакции, месье Жером обводит класс взглядом и продолжает:

– Кто-нибудь из вас. Уже думал. Чем хочет заниматься в будущем?

Никто не отвечает, хотя тут и там раздаются перешептывания. Девушки, сидящие в центре, начинают приглушенно хихикать.

Месье Жером меряет кабинет шагами, видимо, надеясь, что кто-нибудь соизволит взять слово. Приблизившись к моей парте, он пристально смотрит на меня. Я чувствую, что мне не отвертеться.

Интуиция меня не подводит.

– Лео, – торжествующе произносит месье Жером. – Что скажешь?

– Э-э...

Конечно же, я думал, чем займусь после лицея. Но должен признаться, эти размышления ни к чему не привели. Каждую первую субботу месяца у нас в школе проходит что-то вроде дня открытых дверей, когда ученики могут пообщаться, завязать знакомства, «сделать все, чтобы иметь четкое представление о последующих ступенях образования и своем профессиональном будущем» (так выразился директор). Меня не привлек ни один из предложенных вариантов. Я не то чтобы выдающийся ученик. И у меня нет особого желания думать о будущем. Мне и с прошлым хватает забот. А тут еще будущее...

– Э-э... – снова тяну я, а месье Жером и остальные ученики ошеломленно смотрят на меня.

– Ты можешь делать со своей жизнью. Все что захочешь. Верно?

Эти слова на секунду повисают в воздухе – мой мозг отказывается их воспринимать. «Делать что захочу»? Так ли это на самом деле?

– Не совсем, – вдруг отвечаю я.

Я и сам удивился, что эти слова вылетели у меня изо рта, но как ни в чем не бывало продолжаю:

– Например, я не смогу стать профессиональным спортсменом. У меня нет для этого достаточной подготовки. Как-то так.

– Ха-ха! – усмехается месье Жером. – Значит, ты считаешь. Что все предопределено. Что мы можем делать. Только то, что нам доступно.

– Ну да, – говорю я. – Если я захочу учиться дальше после школы, мне придется уехать из Вальми. Тогда родители должны будут оплачивать мне квартиру в другом городе. А как быть, если у них нет на это денег?

Месье Жером понимающе кивает. Повернувшись к классу, он принимается громко объяснять:

– Лео считает, что наши жизни предопределены заранее. В зависимости от наших физических и умственных способностей. И в зависимости от нашего социального статуса. От места рождения. От общества, в котором мы живем. Он думает, что все предрешено. Заранее.

Класс начинает шушукаться. Кевин согласно кивает головой в кепке. Анисса, кажется, сомневается чуть больше. Сидящий рядом с ней парень поднимает руку и тихо спрашивает:

– Это что-то вроде судьбы?

Месье Жером поворачивается к доске и пишет большими буквам: «СУДЬБА».

– Да, именно, – отвечает он. – Лео верит в судьбу.

Я никак не реагирую на сказанное. Слово «судьба» звучит как-то странно. Но ведь вчера я как раз с ней и столкнулся. Когда безуспешно попытался изменить мамину жизнь. Через тридцать лет она оказалась в той же точке. Как будто все было придумано давным-давно.

Руку поднимает одна из хохотушек.

– В арабском есть специальное слово. Мектуб. Говорят, что от мектуб не уйдешь.

Ее соседка опять заливается смехом, закрыв лицо рукавом. Месье Жером встречает эту реплику улыбкой.

– Но в таком случае, – говорит он. – Свободны ли мы по-настоящему?

Все молчат. Месье Жером вглядывается в наши лица.

– Я чувствую, что свободен. Что могу делать что угодно. Захочу – выйду из класса. Или выпрыгну в окно. Я могу это сделать. Свобода – это не только концепт. Это ощущение. То, что все мы можем испытать и познать. В течение жизни.

Кевин снова кивает. Он явно погружен в глубокую задумчивость. Или просто заснул, не знаю.

– Однако, – развивает мысль месье Жером. – Если все предрешено. То ни один человек не свободен. Есть здесь какое-то противоречие, правда? Если кто-то – Бог, Яхве, Аллах, не важно – заранее определил мою судьбу. То как быть с моим ощущением. С тем, что я чувствую. Внутри? Со свободой. Моей свободой!

Последнюю фразу он произносит очень пылко. Затем снова поворачивается к доске и выводит: «СВОБОДА ВОЛИ».

– Это противоречие называют. Спором о свободе воли.

Я записываю эти слова на подкорку. Свобода воли. У меня в голове множатся вопросы: можно ли избежать своей судьбы? Можем ли мы свободно менять ход событий? Или напротив – и в это мне верится все больше – мы вообще не обладаем никакой свободой?

В эту минуту у меня перед глазами возникает лицо Джессики Стейн. От ее головы исходит сияние, как у святой или богини. Но ей суждено умереть. Смогу ли я изменить ее участь? Может быть, для этого – чтобы предотвратить убийство – мектуб забрасывает меня в чужие тела?

У меня внутри все сжимается от тревоги.

Сегодня вторник.

Осталось меньше недели, чтобы во всем разобраться.

* * *

Урок истории отменили, и после обеда я решаю пойти в школьный архив. Он расположен в небольшом отдельном крыле, в стороне от других кабинетов. Я вхожу в архив через большие стеклянные двери, возле которых расставлены витрины. В одной из них лежит журнал с фотографией школьников, под которой значится: «Каково это – быть подростком сегодня?»

Я бы тоже мог задаться этим вопросом. Но по опыту я знаю, что за тридцать лет жизнь подростка почти не изменилась. Я думаю о Даниэле Маркюзо с его лишними килограммами, о заикающейся Элиз Броссолетт, о Капюсин Шошуан, на которую ежедневно давят семья и общество. А ведь есть еще моя простодушная мама. Все подростки по сути чем-то похожи друг на друга, хотя каждый несчастен по-своему.

Я подхожу к столу заведующей архивом – почти все ученики называют ее «архивисточкой», – которая смотрит на меня поверх очков-половинок. По возрасту она ближе к пенсионерам, чем к подросткам, и в лице ее сквозит недовольство, словно она мучается от усталости и от запора одновременно. Я не совсем понимаю, что такого утомительного в работе школьного архивиста, но виду не подаю. Я с улыбкой жду, пока она спросит, что мне нужно. Она задает этот вопрос на удивление ласковым голосом, который никак не вяжется со строгим выражением ее лица.

– Хотел посмотреть архивные документы, – отвечаю я. – Мне нужен альбом за 1988 год. Пожалуйста.

Каждый год лицей Марсель-Бьялу издает альбом с фотографиями учеников, их именами и выдающимися достижениями. Недавно такой чести удостоился Арески:

Я очень обрадовался за друга, но, должен признаться, немного завидовал ему: под моим именем ничего написано не было.

Архивисточка со скрипом (не знаю, скрипит ли она сама или ржавый стул под ней) встает и уходит в закрытую комнату, где хранится архив. Я слышу, как она вытаскивает несколько коробок, придвигает табурет, садится, вздыхает, встает, вздыхает, что-то бормочет, снова вздыхает и победно вскрикивает. Через пять с лишним минут она наконец выходит из комнаты и бросает на меня довольно суровый взгляд. Как Рэмбо, вернувшийся из Вьетнама.

– Вот, пожалуйста! – говорит архивисточка, покашливая.

Она протягивает мне альбом в красной кожаной обложке, на которой большими буквами напечатано:

Архивисточка смотрит на меня недоверчиво, как будто я замышляю недоброе. С улыбкой поблагодарив ее, я вырываю альбом у нее из рук.

Усевшись за ближайший к окну стол, я осторожно открываю толстую красную книгу. Мне кажется, что я держу в руках кусочек истории. Предмет прямиком из рокового 1988 года, который был для меня далеким прошлым, но, по всей видимости, еще не до конца раскрыл свои секреты.

Я медленно перелистываю страницы. Сперва вступительное слово директора, затем предисловие некой Дианы Мерсье, главного редактора школьной газеты. Далее следуют страницы с фотографиями: черно-белые квадратные портреты, сгруппированные по классам. Вторые, первые и наконец выпускные. Большинство учеников улыбаются. Другие – особенно второклассники – корчат странные гримасы.

Я бездумно листаю альбом, пока не оказываюсь на странице первого «Б». Здесь точно такие же фотографии: причесанные, опрятные, улыбающиеся ученики. Я сразу же узнаю Даниэля Маркюзо, немного печального щекастого парня. Нахожу красивое точеное лицо Капюсин Шошуан. Здесь есть и Элиз Броссолетт в толстенных очках. На следующей странице я оказываюсь под прицелом гипнотического взгляда Марка-Оливье Кастена, холодного манящего взгляда рептилии, от которого мне становится не по себе.

Спешно перевернув страницу, я нахожу мамин портрет. Она выглядит немного потерянной, но все же радостной. Красиво уложенные волосы прихвачены ободком, в котором мама похожа на очень послушную и примерную девочку. А рядом – легендарная фотография Джессики Стейн, которая развешана на всех школьных и городских стенах. Святая мадонна из Вальми-сюр-Лак.

Под маминой фотографией пусто. Подписано только имя.

Я разглядываю двух девушек, которые так отличаются друг от друга: блондинку и брюнетку. Первая светится от радости, а вторая улыбается не так уверенно, словно уже начала в чем-то сомневаться.

Я продолжаю знакомство с ребятами из 1988 года. Смотрю на их улыбки и невероятные прически, рассеянно листая альбом. У меня в голове саундтреком крутится олдскульная песня Ким Уайлд «Kids in America».

Портреты перемежаются групповыми снимками. На них запечатлены школьные поездки, спортивные соревнования, концерты – в общем, все важные события учебного года. Одна из фотографий сделана на берегу озера. Несколько парней и девушек дурачатся на песке. Один из парней брызгает хохочущих друзей из водного пистолета. Светит яркое солнце. Все герои снимка излучают чистую, незамутненную радость. Они могут позволить себе ни о чем не волноваться.

Последняя часть альбома – около тридцати страниц – целиком посвящена празднику в честь окончания учебного года. Я с опаской листаю черно-белые фотографии. Последние мгновения последнего вечера в жизни Джессики Стейн. Какая тайна кроется за ними?

Весь спортивный зал украсили к празднику. С потолка свисает большой диско-шар, а в глубине у гандбольных ворот виднеется небольшой помост. На некоторых снимках видны развешанные по стенам гирлянды. Поперек зала растянули транспарант с надписью «Марсель-Бьялу 1988». На столах под скалодромом расставлено угощение. Вокруг толпится группка учеников. Остальные танцуют в обнимку на импровизированном танцполе. У всех сосредоточенный, но в то же время беззаботный вид. Где-то среди них должна быть Джессика. Я тщетно пытаюсь ее найти.

В низу страницы подписано: «Автор фото: Д. М.»

Даниэль Маркюзо.

Я переворачиваю страницы ежегодника: улыбки, натянутый смех, кривляния. Может, убийца Джессики Стейн проник сюда, смешавшись с толпой незнакомцев? По спине пробегает холодок. А что, если на этих фотографиях запечатлено больше, чем кажется? Что, если разгадка у меня прямо перед глазами?

Постепенно в моем в сознании укрепляется одна мысль: если я хочу узнать правду, нужно достать остальные снимки.

Да.

Я должен разыскать Даниэля Маркюзо.

* * *

В видеосалон я прихожу к семи вечера. Пока я несусь за кассу, Белинда лениво машет мне. На ней легкое платье с разноцветными оборками, а волосах заколка в виде звездочки. Губы мерцают, будто она подкрасила их блеском. Весь образ очень подходит Белинде: есть в нем что-то чудно́е и слегка вызывающее. По телевизору над прилавком идет первый фильм с Фредди Крюгером – «Кошмар на улице Вязов».

– Все хорошо? – спрашивает Белинда, наклонив голову в мою сторону.

Она словно что-то подозревает, но виду не подает.

– Да. Устал немного. Но все в порядке.

Большую часть дня я провел в зале, отрабатывая комбинации ударов. С каждым разом получается все лучше. Еще не Сталлоне в «Рокки–3», но уже близко. После тренировки я сходил в душ, но все равно чувствую себя потным. Это заметил даже Бобби, когда я выходил из зала.

– Ну и запашок от тебя, парень! Да ты, черт возьми, воняешь!

– Знаю, Бобби, – вздохнул я. – Это моя изюминка. Как твоя татуировка с драконом на груди.

– Сравнил тоже, – только и ответил Бобби, взмахнув метлой.

Белинда расплывается в полной доброты и понимания улыбке.

– Крепись, Лео. Еще неделя, и все закончится.

Она, конечно, имеет в виду, что больше не будет уроков. Нас еще ждет экзамен по французскому, но это уже, считай, летние каникулы. Каникулы! Но я не могу перестать думать о Джессике Стейн. «Еще неделя, и все закончится». От этих слов у меня стынет кровь. Я заставляю себя улыбнуться в ответ.

Белинда принимается размахивать эльфовским колпаком и весело произносит:

– Хватит кукситься. Сейчас ведь Рождество!

В одиннадцатом часу мы опускаем на двери металлическую штору. Я предлагаю Белинде проводить ее, и она соглашается, стараясь скрыть довольное выражение лица. Мы молча бредем по улицам Вальми. Солнце только начинает садиться за горизонт, окрасив небо в темно-розовый. Мы проходим мимо булочной, строительного магазина, почты и оказываемся у городского стадиона.

Футбольное поле и площадка для регби – сотни квадратных метров, пахнущих свежей травой, в которой живут тысячи лягушек. Летними ночами их хриплое пение иногда слышно на другом конце города. Они приходят сюда от озера в поисках тепла. Вокруг поля рядами высажены высокие деревья, которые колышутся на ветру. Задрав голову, я замечаю на небе первые звезды. Белинда тоже устремляет взгляд вверх. Ее лицо под ночным небосводом озаряет странный свет. Свет, который, кажется, льется изнутри. Повернувшись ко мне, Белинда чуть заметно улыбается. У нее блестят губы, и я чувствую, как во мне что-то легонько трепещет. Мы ступаем на поле и проходим через белые линии, прочерченные по периметру.

Мне вдруг хочется лечь на траву и насладиться этим вечером.

– Что скажешь? – спрашиваю я Белинду, показав на безупречно подстриженную траву.

Белинда молча кивает и садится посреди поля. Вокруг нас завеса из деревьев. Мы одни в целом мире. Я вытаскиваю из рюкзака спортивную форму и сворачиваю ее в комок вместо подушки. Прошептав «спасибо», Белинда ложится на травяной ковер. Я бросаю на нее быстрый взгляд. Волосы рассыпались солнечными лучами, а улыбка согревает мне сердце.

– Тебе не холодно?

Белинда качает головой и поднимает глаза к небу. Розовые краски исчезли, вокруг запели сверчки. В воздухе витает терпкий волнующий запах. Запах озера, что находится в нескольких сотнях метров.

Я тоже ложусь и начинаю смотреть, как над нами одна за другой зажигаются звезды. Как фонарики в парке аттракционов. Доносящиеся до нас городские звуки – шум отъезжающей машины, треск мопеда – кажутся глухими, точно раздаются в другом пространственно-временном измерении.

– Как красиво, – медленно произносит Белинда. – Рождение ночи – мой любимый момент.

Белинда тянет за ремешок сумки, чтобы придвинуть ее в себе. На траву выпадает блокнот. Нелинованный, в синей обложке.

Не думая, я хватаю его и открываю на первой странице. Там друг к другу лепятся карандашные зарисовки. Лица, тела, глаза. Очень похоже на этюды художника, на подготовительные эскизы. Такая четкость линий, простота выражений на лицах и одновременно сложность эмоций напоминает мне что-то из японской манги. Многие рисунки – настоящие небольшие скетчи. Как будто раскадровка для фильма. Я узнаю фасады местных зданий, витрины магазинов.

Поворачиваюсь к Белинде и пристально смотрю на нее. Она по-прежнему разглядывает небо и не видит меня.

– Не знал, что ты рисуешь, – почти шепотом говорю я, чтобы не напугать Белинду.

Она резко оборачивается в мою сторону. Заметив у меня в руках свой блокнот, вырывает его и спешно убирает в сумку.

– Да это так... – отвечает Белинда, прищурив глаза. – Ничего особенного. Просто... ерунда.

– Нет-нет, у тебя талант.

Белинда молча смотрит на меня. На очень короткое мгновение мне чудится, будто у нее в глазах вспыхивают огоньки. Белинда отводит взгляд и уходит в свои мысли – она словно прячется в ракушку, которая захлопывается от соприкосновения с воздухом. На лице у Белинды в знак безмолвной благодарности появляется натянутая улыбка.

– Что с тобой? – спрашиваю я угрюмую Белинду.

Она не отвечает. Не хочу ее донимать – но и отступать я тоже не намерен.

– Ты могла бы всерьез заняться комиксами, – твердо говорю я. – Или кино. Уверен, из тебя получился бы отличный режиссер. Единственный в мире человек, который может снять мюзикл с зомби.

Белинда прыскает со смеху, но тут же спохватывается.

– Пф-ф... Что еще придумаешь? – В ее голосе слышится досада.

– Да точно тебе говорю. У тебя все для этого есть: талант, воображение и небольшая сумасшедшинка. Черт, Белинда, посмотри на себя. Ты ни на кого не похожа. Ты оригинальна, уникальна. Не то что я. Самый обычный парень. Меня можно спутать с первым встречным. Но вот в тебе есть нечто особенное.

Я снова пытаюсь завладеть блокнотом, но Белинда крепче сжимает ремешок сумки. Стемнело, но я чувствую, как у нее мрачнеет лицо. Наконец она вздыхает:

– Из нашего захолустья не так просто выбраться.

Я оглядываюсь вокруг. Под ночным небом образцовая лужайка городского стадиона Вальми-сюр-Лак переливается тысячей зеленых отблесков. Меня вдруг охватывает странное чувство. Непонятное ощущение, как будто кровь резко прилила к животу и мозгу, неприятное напряжение вперемешку с легкой грустью. Как жить, если родился в Вальми-сюр-Лак? На что можно рассчитывать, кроме безработицы или должности продавщицы в обувном магазине? И это наша судьба? И это таит в себе манящее будущее, которое лживо сулило нам свободу?

Белинда снова вздыхает. Мне очень жаль, что все так печально. Но я не могу смотреть на происходящее другими глазами. Белинда поворачивается ко мне, и я впервые замечаю маленькую родинку в уголке ее губ.

– Топ-пять лучших фильмов о судьбе? – с улыбкой спрашиваю я.

Белинда заходится смехом.

– Легкотня... «Реквием по мечте», «Господин Никто», «Вечное сияние чистого разума», «Девушки из Рошфора».

– Нужен еще один.

– Ну конечно же... «Донни Дарко»!

Мои губы растягиваются в горькой улыбке, и почему-то я начинаю медленно придвигаться к Белинде. Вокруг нас, под слабым, мягким и чистым светом звезд, отовсюду брызжет лето. Пение сверчков, аромат стриженой травы, близость каникул – все смешалось.

Пронзительно посмотрев мне прямо в глаза, Белинда садится. Я следую ее примеру, и наши плечи почти соприкасаются.

– У тебя никогда не было ощущения, что ты заключенный? – прерывистым голосом спрашивает Белинда.

Раньше я об этом не особо задумывался. Я не то чтобы сильно страдал и не считал Вальми тюрьмой.

– Очень трудно жить, – добавляет Белинда, – когда у тебя есть мечты.

И как только она произносит эти слова, ночь как будто раскалывается надвое от оглушительно рокочущего скутера.

* * *

Почти целый час мы лежим на траве, болтая обо всем и ни о чем. Постепенно лужайка становится влажной, а трескотня насекомых усиливается. Белинда рассказывает о своей любви к кино: ей хотелось бы переехать в Париж и учиться в специализированной школе. Я настаиваю, что она просто обязана попробовать поступить. В ответ Белинда лишь машет рукой и закатывает глаза. Но я замечаю в ее взгляде искру решимости. Мимолетное движение мысли, которое придает уверенности и заставляет втайне задаться вопросом: «Думаешь, у меня получится?»

В глубине души я завидую Белинде. Не потому, что у нее есть страсть или талант, а потому, что у нее есть мечта. Сейчас она, возможно, кажется невыполнимой, но это лучше, чем ничего.

Мы молчим еще несколько минут, наслаждаясь моментом, как вдруг я слышу у себя за спиной приглушенные травой шаги. Земля начинает слегка колебаться. Я всматриваюсь в темноту, туда, где озеро. Сперва ничего не видно. Затем появляются два силуэта, которые становятся все отчетливее. Они идут нетвердой походкой. Лиц я рассмотреть не могу, но понимаю, что это парень с девушкой. Прижавшись друг к другу, они шепчут слова, которых мне не разобрать.

Девушка обнимает парня за талию. Тот наклоняется и, кажется, хочет зарыться лицом в ее шею. Время от времени от парочки в странной позе долетают смешки. Из-за таких объятий влюбленные продвигаются вперед очень медленно.

Внезапно из-за угла стадиона выезжает машина. Белинда поворачивается ко мне.

– Что-то не так? – спрашивает она, заметив любопытство на моем лице.

Я не отвечаю. Лучи фар на какое-то время отпечатываются у меня на сетчатке. На секунду я теряю из виду влюбленных, которые уже выходят со стадиона. Их лица сразу же озаряются. Я вижу безудержную радость от того, что они здесь только вдвоем. Парень смеется на всю улицу – светлым смехом, полным уверенности и высокомерия.

Белинда вопросительно смотрит на меня. Брови над ее глазами протянулись двумя прямыми нежными линиями.

– Нет-нет, все хорошо, – выдыхаю я, словно сам в это не верю.

Снова смотрю на залитые светом лица. Я ни в чем не уверен, но...

Вообще-то нет. Уверен. Уверен в двух вещах:

1. Тот парень – Джереми Клакар.

2. Та девушка не Валентин.

8

Неторопливо встает солнце. За окном поет птица, и я начинаю привыкать к этому ритуалу. Медленно открыв один глаз, я начинаю изучать обстановку вокруг. Я оказался в полупустой прибранной комнате с однотонными белыми стенами. В отличие от других комнат, в которых я побывал на этой неделе, здесь на стенах ничего не висит: ни постеров, ни фоток. Я лежу в пружинной металлической кровати. Очень по-казарменному. В комнате нет ничего лишнего. Вокруг идеальный порядок, от которого мне сразу становится неуютно.

На ночном столике начинает трезвонить будильник.

Шесть утра.

Еще очень рано, и я чувствую, что все мое тело охвачено усталостью. Глаза болят, словно под веки набился песок. У меня такое чувство, будто я не спал как минимум сто лет. Я провожу по лицу ладонью и приподнимаю одеяло. На мне футболка и трусы. Никаких сомнений: сегодня я парень. Эта мысль меня почему-то успокаивает. Я не вынес бы еще один день в теле девушки.

Пока я медленно отхожу ото сна, пока мои глаза привыкают к первым солнечным лучам, а мозг – к новой обстановке, за дверью раздается грохот. Словно кто-то специально топает по полу.

– Подъем! – слышится чей-то голос.

Голос мужской: суровый, властный и очень громкий. Я непроизвольно вскакиваю, мои мышцы напрягаются, как от какого-то рефлекса. Я сажусь на край кровати и закрываю лицо руками. «Впереди еще один прекрасный день...» – проносится у меня в голове.

Я молча встаю и подхожу к платяному шкафу. На дверце изнутри висит большое зеркало. На меня смотрит мой ровесник, и я не сразу понимаю, что это и есть я, по крайней мере на сегодня. Передо мной один из дружков Марка-Оливье Кастена – один из двух парней, которые постоянно таскаются за ним, куда бы он ни шел, как личная охрана. Я узнаю это сдержанное, слегка отстраненное выражение лица. Я видел его в баре, когда проснулся в теле Даниэля Маркюзо. А потом в школьной столовой, когда был Капюсин Шошуан. Волосы у парня подстрижены очень коротко, по-армейски. Он явно в хорошей форме: намного накачаннее, чем я сам. Худой. Поджарый. С решительным взглядом.

На несколько секунд я застываю перед зеркалом. Пытаюсь найти в этом теле хоть какую-то подсказку. Словно, стоя вот так, я смогу разгадать тайну. Но ничего, конечно же, не происходит.

Повернувшись к чистейшему письменному столу, я беру школьный дневник. На первой странице значится: «Этьен Перно – Первый „Б“».

Опять этот первый «Б». Пытаюсь воскресить в памяти альбом, который листал вчера в архиве. У меня перед глазами проносятся черно-белые лица, напечатанные на наклеенных рядами бумажных квадратиках. Силюсь вспомнить, было ли среди них лицо Этьена. Напрасно, ничего не приходит на ум. Наверное, я не обратил на него внимания.

Осторожно открываю дневник, чтобы посмотреть расписание. Сегодня среда... посмотрим... всего четыре урока, из которых два – по французскому. Думаю, утро пройдет довольно быстро.

– Подъем!

Голос из коридора становится еще громче, и, после того, как громыхающие шаги приближаются к моей комнате, дверь начинается сотрясаться от резких ударов.

– Да-да, понял, иду, – раздраженно отвечаю я.

Как только я произношу эти слова, в доме наступает мертвая тишина. Дверной крючок вдруг вылетает из петли. В комнату тяжелым уверенным шагом врывается мужчина. Ему лет сорок, голова пострижена под ноль. Вид у него очень серьезный.

– Что ты сказал?!

Мужчина одет в камуфляжную майку, и я успеваю подумать, что впервые вижу такое вживую.

– Н-ничего. Сейчас приду, – бормочу я. – Прости, я хотел сказать: бегу, уже почти оделся.

Мужчина окидывает меня суровым, крайне недоверчивым взглядом, словно пытается записать происходящее, чтобы вернуться к нему попозже. Наконец он с недовольным видом кивает и выходит из комнаты, что-то бурча себе под нос.

Я облегченно вздыхаю. Атмосфера в семье Перно... скажем так... не слишком миролюбивая.

* * *

Я прихожу в школу после десятиминутного завтрака один на один с отцом Этьена. Мы поговорили о футболе, машинах и охоте. Не лучшее начало дня для меня. Когда я выходил из дома, чтобы отправиться в лицей, отец Этьена подозрительно посмотрел на меня и сказал хриплым голосом:

– Чтоб никаких глупостей, понял?

Я промямлил что-то в знак согласия и выскочил на улицу. Из всего увиденного я сделал вывод, что матери Этьена в доме не было. Умерла? Ушла к другому? Не знаю. В любом случае ни на стенах, ни на полках я не заметил ее фотографий.

Да и вообще единственным украшением в доме служит календарь «Плейбой 1988», висящий при входе на кухню.

Обстановка в лицее накаленная. Я чувствую, как от разбившихся на группки учеников исходит лихорадочное нетерпение. Приближается праздник в честь окончания учебного года.

Мне не очень комфортно в белой футболке и узких джинсах – другой одежды я не нашел. Я пытаюсь не привлекать внимания, но вдруг меня окликают:

– Этьен! Эй, Этьен!

Стоящий слева от меня Марк-Оливье Кастен энергично машет руками. Рядом с ним, как обычно, охранник № 2. Я нехотя приближаюсь к парням, понимая, что так поступил бы Этьен и что прямо сейчас у меня не то чтобы есть выбор. По дороге я пытаюсь напустить на себя беззаботный вид. Типа все отлично, все под контролем.

А на школьном дворе тем временем царит привычная суета. Ученики разошлись по строго определенным компаниям, которые почти никогда не пересекаются. Популярные девушки. Лузеры. Плохие парни. Сегодня я отношусь к последним. Стараюсь идти вразвалку, как настоящий бунтарь.

Я разглядываю лица встречных учеников. Кто-то смотрит на меня в ответ. Кто-то не замечает. Я пробираюсь мимо силуэтов, освещенных ярким – хоть и утренним – июньским солнцем.

Наконец подхожу к Марку-Оливье. Жму ему руку и непринужденно спрашиваю: «Как жизнь?» Тот выдает что-то, больше похожее на хрюканье, чем на слова, и чиркает по ладони спичкой.

– Тони, дай сигу.

Антуан – «Тони» – достает из кармана джинсовой куртки пачку Marlboro.

– Здесь разве можно курить? – спрашиваю я.

Марко оторопело смотрит на меня, будто в жизни не слышал более дурацкого вопроса. На секунду в его глазах вспыхивает недобрый огонек. Я вспоминаю, как неуютно мне было тогда, в теле Капюсин Шошуан. Глядя Марко прямо в глаза, я думаю: «Я знаю твой секрет». И, прокручивая в голове невысказанные слова, понимаю, что за этим холодным бесстрастным лицом могут скрываться и другие постыдные тайны.

Марк-Оливье отворачивается, качает головой и показывает подбородком на неповоротливую фигуру в десятке метров от нас.

– Гляньте на этих придурков!

Я без труда узнаю Даниэля Маркюзо. Он по привычке держится в стороне от остальных школьников – в дальнем углу двора. Но мое сердце наполняется радостью, когда я вижу, что он там не один. Рядом с ним топчется девушка, которая с каждым движением оказывается чуть ближе. Элиз Броссолетт деликатно и терпеливо пытается установить физический контакт с Даниэлем Маркюзо. Происходит это с поразительной медленностью. Как будто смотришь документалку про любовную жизнь улиток или следишь за приземлением ракеты на неизведанную планету. Я представляю миллиарды клеточных перемещений, которые, должно быть, незримо происходят в телах Даниэля и Элиз.

Меня охватывает благостное чувство, когда я понимаю, что в какой-то мере поспособствовал этому сближению. А вдруг это начало большой любви, кто знает?

Скорчив насмешливую мину, Марк-Оливье Кастен прочищает горло и сплевывает на землю. Я вижу, что за маской высокомерия и язвительности кроется невыразимая ненависть. Словно ему просто невыносимо находиться в одном месте с Даниэлем Маркюзо и Элиз Броссолетт.

– Тьфу ты черт, Маркюзо и Броссолетт! – цедит Марк-Оливье сквозь зубы. – Меня сейчас стошнит!

Выпустив последнее облачко дыма, он сминает сигарету носком ботинка – это движение он, наверное повторял тысячу раз. Тони, сморщившись от отвращения, поступает точно так же.

– Пойдем, пацаны, – говорит Марк-Оливье.

Я тут же отлепляюсь от стены, к которой прислонялся. Марк-Оливье вышагивает первым, и я сразу узнаю эту уверенную, но в то же время расслабленную походку: плечи расправлены, подошвы «мартинсов» каждый раз глухо ударяются о землю. Он, наверное, перенял эти манеры плохого парня из клипов Aerosmith или какой-нибудь другой модной в 1988 году группы.

Я с горем пополам пытаюсь повторять движения Марка-Оливье. Идущий рядом Тони бросает на меня ироничный взгляд. Ничего не поделаешь: мы лучшие друзья самого крутого парня во всей школе.

Мы подходим к главному зданию. Уже почти девять. Скоро начнутся уроки.

Впервые в жизни эта мысль действует на меня успокаивающе. Наконец-то. Скоро начнутся уроки.

* * *

Все утро я молча сижу в конце класса. Кажется, учителя уже давно отказались от идеи задавать Этьену вопросы, и мне это на руку. Когда звонит звонок с последнего урока – на часах полдень, – я чувствую себя потерянным. Мне хочется лечь, заснуть и вернуться в свое тело, в свое время, в свою жизнь.

У дверей кабинета ко мне подходит Джессика Стейн и легонько хлопает меня по плечу.

– Все в порядке, Тити? Ты как будто сам не свой.

– Да, да, все хорошо, – бубню я.

Джессика обводит меня дружеским, приветливым, открытым взглядом. Полная противоположность того, что я видел несколько дней назад, будучи в теле Даниэля Маркюзо. Поразительно, как сильно могут меняться люди в зависимости от того, под каким углом на них смотришь. Полагаю, дело в точке зрения и в мнении о себе и окружающих.

Одарив меня обольстительной улыбкой, обнажившей идеально ровные белые зубы, Джессика исчезает в толпе учеников, спешащих в столовую. В эту секунду у меня в голове начинает реветь тревожная сирена, и я понимаю, что нужно действовать. Сейчас же! Я со всех ног бросаюсь за Джессикой и, преодолев кишащий рюкзаками и кепками коридор, хватаю ее за руку.

– Джессика!

Она оборачивается и с любопытством смотрит на меня. Она один в один похожа на собственный портрет, который я знаю наизусть и который через тридцать лет будет висеть на каждой городской стене.

– Да? Что такое? – спрашивает Джессика.

Внезапно я осознаю, что мне нечего сказать. У меня нет никакого плана.

– Э-э... Хотел поговорить по поводу праздника...

– Школьного праздника?

– Да, именно. Понимаешь, я думаю, нам лучше туда не ходить. Это же полный отстой. Для лузеров.

На мгновение Джессика замирает, а затем ее верхняя губа приподнимается в ласковой улыбке.

– Что ты, Тити! – произносит она так, словно разговаривает с больным котенком. – Ты так говоришь, потому что тебе не с кем пойти? Ты предлагал Капюсин?

– Нет, не в этом дело... Просто... А что, если... Что, если мы займемся чем-нибудь другим?

Негромко усмехнувшись, Джессика вытягивает руки и на пару секунд прижимает меня к себе. Чувство тревоги по-прежнему со мной, теперь осело на дне желудка. Но оказавшись так близко к Джессике Стейн, к ее длинным светлым волосам и лицу, вдохнув ее аромат, я испытываю совсем другие ощущения. Мое тело пронзает желание.

– Ну ладно тебе, не переживай, – наконец говорит Джессика. – Я спрошу Капюсин, пойдет ли она с тобой.

Она нежно проводит ладонью по моей щеке, словно хочет смахнуть несуществующую слезу. От этого прикосновения меня пробирает дрожь.

– И не забудь, что сегодня днем встречаемся на озере!

– А, да, на озере... э-э... я...

– Ну все, до скорого!

Последние слова Джессика произносит, когда поток учеников уже уносит ее к выходу. Меня толкают и пихают рюкзаками и плечами, но я не обращаю никакого внимания. Джессика оборачивается, чтобы помахать мне издалека, и окончательно исчезает среди незнакомых тел.

Семнадцатилетних тел, которые тоже наверняка содрогаются от желания и страха.

* * *

Пообедав с отцом Этьена – теперь становится понятно, что он бывший военный, который работает в старой автомастерской, где половину жалованья выдают в конвертах, – я надеваю шорты с гавайским принтом, которые нашел в комоде, вешаю на шею полотенце и решаюсь пойти на озеро. Я иду туда не по своей воле. Мной движет мысль о том, что я должен как угодно отговорить Джессику идти на праздник. А для этого есть только один способ: я должен провести с ней рядом как можно больше времени.

Размышляя о стратегиях, которые можно было бы применить, я подхожу к входной двери. Отец Этьена бросает, дохнув на меня легким перегаром: «Чтоб был дома вовремя, понял?» Я молча киваю и выбегаю на раскаленную улицу Вальми.

Озеро находится примерно в пятистах метрах от центра города. Мне не очень удобно идти, потому что пару старых красных конверсов я надел без носков. Я прохожу по бульвару Вильмен, где красуются афиши кинотеатра. «Надо будет как-нибудь посмотреть „Крокодила Данди–2“», – думаю я.

Передо мной рысцой пробегает парень в кислотных спортивках, а я, отдаляясь от центра Вальми, сворачиваю с бульвара на соседнюю улицу. Домов вокруг становится все меньше. Исчезают тротуары, улицы сменяются грунтовкой.

Проходя мимо городского стадиона – того самого, где тридцать лет спустя мы будем лежать вместе с Белиндой, – я вспоминаю о вчерашнем: как Джереми Клакар, светясь похотливой радостью, обнимался с неизвестной девушкой. Внутри у меня все клокочет от гнева. Но я не совсем понимаю почему. Валентин ведь сама меня бросила. Я должен быть счастлив, что ее тоже предали. Но меня переполняют совсем другие чувства. Скорее грусть, чем удовольствие.

Разобраться в любовных историях очень непросто. Такое ощущение, что жизнь – нескончаемая череда разочарований и провалов. Как будто мы обречены бегать друг за другом, безуспешно пытаясь друг друга понять. Неужели все так живут? Неужели с этим ничего нельзя сделать? Сражаться, бороться, сопротивляться?

Не знаю.

Обогнув стадион, я сворачиваю в сосновый бор, растущий на берегу озера. Меня сразу же окутывает тишина и запах подлеска. На меня свежим облаком ложится тень – настоящее блаженство в это время суток. Я снимаю кепку Chicago Bulls (в 1988 году все еще фанатеют от Майкла Джордана) и тыльной стороной ладони вытираю пот со лба. У меня над головой раздается сорочий стрекот, а затем – шум крыльев. Чуть издали слышатся голоса, смех, играющая по радио песня «Jump» группы Van Halen, звуки брызг и прыжков в воду. Видимо, сегодня днем на озере решили встретиться чуть ли не все жители Вальми.

Я все так же иду среди сосен и летних ароматов. Под ногами хрустят иголки и шишки. Здесь – точнее, здесь, но через тридцать лет – я впервые поцелую девушку. В тот день Валентин назначила мне тайное свидание. Мы прятались за деревьями, чтобы нас никто не увидел. Я так сильно волновался, что почти ничего не говорил. И вдруг Валентин склонилась ко мне и приставила свои губы к моим.

Конечно, такое не забывается. Первый поцелуй. Первые переживания. Но и сегодня от этих воспоминаний у меня сжимается сердце.

Подойдя к озеру поближе, я вижу десятки парней и девушек, которые бегают, прыгают, купаются...

Еще несколько шагов, и мои ноги тоже утопают в песке, а уши наполняются криками и смехом. Солнце снова нещадно палит, и я чувствую, что мне в «конверсы» набились сосновые иголки. Среди гомона купальщиков я сразу же различаю обращенный ко мне голос:

– Этьен! Мы тут!

Вся моя компания устроилась на одном полотенце: Джессика, Марк-Оливье, Тони. По обе стороны от Джессики и Марка-Оливье сидят Капюсин и Виктуар. «Бунтари лицея Марсель-Бьялу, 1988 год...»

Интересно, что с ними стало через тридцать лет. Они выглядят такими самоуверенными, такими гордыми, такими счастливыми. Словно с ними не может произойти ничего плохого.

Я устраиваюсь на песке так, чтобы всех видеть. Джессика одаряет меня улыбкой, как и Тони, который подвигается, чтобы мне было куда сесть. Взглянув на Марка-Оливье, я впервые замечаю у него на груди небольшой рисунок. Это татуировка.

Татуировка в виде дракона.

* * *

Я все время пытаюсь отвести Джессику в сторону. К озеру отовсюду бегут кричащие люди в пестрых купальниках. На горизонте зеленым полукругом высятся горы, над которыми парят канюки и маленькие соколы.

Джессика лежит на животе. Я несколько раз ловлю себя на том, что задерживаю взгляд на изгибах ее тела. На линии позвоночника, острых лопатках, покатых плечах. Она завязала волосы в пучок, и светлая впадинка у нее на затылке чем-то напоминает небольшое птичье гнездо.

– Слишком жарко, пойду искупнусь!

Марк-Оливье Кастен резко встает. Я рассматриваю его накачанное тело. Капюсин тоже поднимается с песка.

– Подожди, я с тобой!

И оба, посмеиваясь и переругиваясь, уходят к переливающемуся на солнце озеру. Кажется, им принадлежит весь мир. Разве можно представить, что через тридцать лет Марк-Оливье Кастен будет работать уборщиком в плохоньком спортзале? Я до сих пор не понимаю до конца. Марко и Бобби – это один человек? Его жизнь тоже не пощадила.

Я переворачиваюсь на живот. Рядом лежит Тони. Глаза у него закрыты, и я решаю, что он спит. Джессика приложила одно ухо к динамику переносного радио, из которого теперь играет песня группы Tears for Fears «Mad World». Я на мгновение засматриваюсь на ее безупречное тело в свете солнечных лучей. Упругие ягодицы, стройные сильные ноги. Меня снова охватывает странное чувство, смесь желания и вины. Так странно хотеть мертвую девушку, которую похоронили тридцать лет назад!

Чуть поодаль по пляжу в разные стороны начинают бегать две девушки – наверное, пытаются удрать от парня, который хочет их забрызгать. Несколько секунд я смотрю в никуда. Такое ощущение, что я это уже где-то видел. Парень размахивает большим водным пистолетом, и все убегают от него с веселыми криками.

Тут же, в стороне, я замечаю Даниэля Маркюзо, который приник к видоискателю фотоаппарата. Внезапно я понимаю, почему эта сцена кажется мне знакомой: я видел ее вчера в альбоме, где значилось: «Автор фото: Д. М.» Школьники, налетая друг на друга, играют в догонялки. А Даниэль Маркюзо не упускает ни одного момента.

Я увлеченно наблюдаю за происходящим. Джессика поднимает голову и тоже осматривается вокруг. Подавив смешок, она поворачивается ко мне. От выражения детской беззаботности на ее лице у меня внутри все сжимается.

– Эй, Джессика... Послушай... По поводу праздника... Может, вместо него мы просто...

– Боже, Этьен, ты мне уже надоел!

Джессика делает вид, что сердится.

– Это же школьный праздник! – произносит она таким голосом, как будто в тысячный раз объясняет мне, законченному кретину, одно и то же.

Эти слова на секунду повисают в воздухе. «Школьный праздник». Конечно же, Джессика на него пойдет. Она не может пропустить такое событие. Это немыслимо.

Затем она добавляет доверительным тоном:

– Кстати, все в порядке. Капюсин согласна пойти вместе с тобой. Я пригласила ее от твоего имени.

Я молча киваю, словно меня это совсем не касается. Вообще-то меня это совсем не касается. Джессика рассказывает, что Тони пойдет вместе с Виктуар и что мы все оденемся в одном стиле.

– Будет чудесно, – задумчиво заключает она. – Так и вижу нас в этих нарядах. Разоденемся в пух и прах. И подготовимся к лучшему вечеру в жизни.

Лицо Джессики приобретает мечтательное выражение.

В озере прямо под солнцем бесятся Марк-Оливье и Капюсин. Она берет его на руки, он опрокидывает ее в воду, она смеется, он хватает ее и прижимает к себе.

Джессика тоже смотрит на них, ни о чем не подозревая.

– Дети, что с них взять! – усмехается она.

Затем, вновь растянувшись на полотенце, делает радио погромче.

* * *

День на исходе, и пляж понемногу пустеет. Мы уходим едва ли не самыми последними. Солнечный свет отражается на озерной глади множеством оранжевых лучей. В воздухе витает легкий, но опьяняющий сосновый аромат.

Я отмечаю про себя, что озеро почти не изменилось. Через тридцать лет здесь по-прежнему будет царить эта приятная таинственная атмосфера.

Когда мы немного отходим от пляжа, вдалеке появляется какой-то парень. Он движется очень быстро. Голый торс, красные плавки – он будто бы снимался в «Спасателях Малибу». Когда я со смехом произношу это вслух, Марк-Оливье бросает на меня вопросительный взгляд:

– Какие спасатели?

– «Спасатели Малибу»! Там еще Памела Андерсон играет.

Я принимаюсь напевать мелодию из титров, но понимаю, что друзья смотрят на меня как на сумасшедшего.

– Забейте, – говорю я. – Вы не можете знать того, что еще не существует.

Виктуар Деласаль изображает на лице сомнение. Капюсин хмурится.

Марк-Оливье поворачивается к незнакомому парню и зажигает сигарету.

– Гляньте на этого педика! – говорит он, выпуская облачко дыма.

В его голосе слышатся нотки зависти. Надо признать, что у незнакомца идеальная фигура. Он похож на полуголых моделей, постеры с которыми висели в маминой комнате. Широкие плечи, рельефный пресс. Солнечные очки, как в «Лучшем стрелке». Точь-в-точь ожившая фотография из журнала мод.

– Эй, Ману! – окликает парня Джессика.

Она принимается размахивать руками, и тот, не останавливаясь, отвечает ей тем же. Он одаряет нас чарующей улыбкой и как ни в чем не бывало продолжает свой путь. От каждого его шага поднимаются тучки песка, и кажется, будто он плывет, не касаясь земли. Я смотрю парню вслед, пока он не выходит на шоссе.

– Леблан, дебила кусок, – снова выдыхает Марк-Оливье.

Я могу понять, почему он ревнует. К тому же – но пока об этом знаю я один – жизнь у него сложится не лучшим образом. Я представляю Марка-Оливье через тридцать лет: синий рабочий халат, дряблый надутый живот, побледневшая татуировка на груди.

– Что ты сказал? – спрашиваю я. – Леблан? Маню Леблан?

– Угу, – бормочет он, не глядя на меня.

По телу пробегает электрический разряд. Эммануэль Леблан. Вот какого парня мама пригласила на школьный праздник. Или точнее: какого я пригласил для нее. Вместо отца.

Постепенно от этих переживаний в груди нарастает давящая боль. Сердце начинает биться с бешеной скоростью, а мозгу становится тесно в черепной коробке.

«Я свел маму с самым красивым парнем за всю историю Вальми!»

Бедный папа. У него нет ни единого шанса против Эммануэля Леблана. И у меня, соответственно, тоже. Если мама не пойдет на праздник вместе с папой, для нас с ним все кончено. Я смотрю на Джессику, присевшую на корточки в лучах закатного солнца. Мы с ней теперь в одинаковом положении: нам осталось жить всего два дня.

При этой мысли я позволяю телу Этьена Перно с глухим стуком упасть на песок и закрываю глаза, как будто я уже умер.

* * *

Окончательно мы уходим с озера почти в восемь вечера. На шоссе Марк-Оливье и Джессика поворачивают к северу. Капюсин и Виктуар немного идут вместе с ними, а потом поворачивают на тропинку. Вскоре мы с Тони остаемся одни. Мы молча бредем по сосновому бору. Я прокручиваю про себя пленку под названием «Эммануэль Леблан». Снова вижу, как он, кокетливо улыбаясь, беспечно шагает по песку. Вот же черт!

– Слушай... – наконец говорит Тони, не поднимая глаз. – Я тоже не хочу идти на этот дурацкий праздник.

Я удивленно смотрю на него и хлопаю по плечу. У нас под ногами безостановочно хрустят сосновые иголки.

– Ну ничего страшного, – неуверенно произношу я. – Ты пойдешь с Виктуар, могло быть и хуже!

Я намекаю на то, что Виктуар вполне может считаться симпатичной девушкой. Ее милое личико обрамляют длинные темные волосы – почти как у Джоконды. Конечно, она не так красива, как Джессика Стейн. Но по-своему привлекательна.

– Как будто ты не понимаешь, что я имею в виду! – взрывается Тони.

Он прибавляет шагу, точно хочет от меня убежать. Он в ярости. Мне кажется, что у него из головы вот-вот повалит дым. Не знаю, что я такого сказал или сделал. Я тоже ускоряюсь, чтобы догнать Тони. На его опущенном лице появляется твердое угрюмое выражение.

– Что с тобой? – я пытаюсь остановить Тони, взяв его за плечо.

Он ничего не отвечает. Сбрасывает с себя мою руку и идет вперед. Я уже почти бегу за ним, когда внезапно он останавливается и разворачивается ко мне лицом. По правой щеке у него стекает капелька пота. Во взгляде читается страх.

– Ты прекрасно знаешь, что со мной, – сурово отвечает Тони.

Его тело совсем близко к моему. Он дышит мне прямо в лицо.

Я собираюсь что-нибудь сказать, – как-то забавно прокомментировать произошедшее – как вдруг в нескольких шагах от нас раздается треск сосновых иголок. Тони резко оборачивается. Я следую его примеру, и мы замечаем между стволами грузный силуэт с фотоаппаратом в руках.

Объектив направлен прямо на нас.

Даниэль Маркюзо оторопело замер на месте. Он явно в ужасе от увиденного. Я чувствую, как у Тони учащается дыхание, вижу, как искажается его лицо. У него на шее надуваются мышцы, как у хищника, готового напасть.

– Ну все, Маркюзо, тебе крышка, – сдержанным голосом произносит Тони.

Даниэль Маркюзо, как внезапно почуявший опасность зверек, бросается прочь и исчезает за деревьями. Вскоре до нас доносится только быстро удаляющийся треск веток и иголок. Тони, стиснув зубы, сжимает кулак.

– Слышишь, Маркюзо? Тебе крышка!

Эти слова остаются без ответа. Мертвую тишину нарушает только стайка птиц, которые, неистово хлопая крыльями, вылетают из темного сосняка на свет.

9

Наутро меня будят первые лучи солнца. На небе ни облачка, и в Вальми-сюр-Лак начинается новый прекрасный день. Едва открыв глаза, я берусь за телефон. У меня два непрочитанных сообщения, но я не обращаю на них внимания. Открываю «гугл» и ввожу «Даниэль Маркюзо».

Слова, которые Тони произнес вчера, – ну то есть тридцать лет назад – до сих пор звучат у меня в голове и не дают покоя. «Тебе крышка, Маркюзо, слышишь?»

Что было потом? Я почти ничего не помню. Я вернулся домой, поужинал в одиночестве (отец Этьена уже заснул на диване в гостиной, выпуская в воздух из обрюзгшего тела пары пива и анисового ликера) и лег, потому что больше не было сил.

Через несколько секунд «гугл» выдает результаты поиска. Когда страница обновляется, я начинаю пролистывать ее большим пальцем. Полагаю, в мире живут десятки Даниэлей Маркюзо. Мне на глаза попадается личный сайт www.danielmarcuso.com. Не раздумывая, я нажимаю на ссылку. На главной странице написано: «Профессиональный фотограф». В меню можно выбрать несколько разделов: биография, портфолио, публикации, контакты.

Я разрываюсь между удивлением и облегчением. Даниэль Маркюзо жив! Тони не осуществил свою угрозу. У меня в ушах до сих пор стоит его гневный голос. А перед глазами – затененное соснами пухлое лицо Даниэля, которого поймали с поличным. Даниэль Маркюзо не просто жив – он вынес все тяготы подросткового возраста, что уже само по себе неплохо, – но еще и довольно хорошо устроился! «Профессиональный фотограф», если верить сайту...

Я кликаю на вкладку «Контакты». На экране появляется имейл, номер телефона и почтовый адрес: «Вальми-сюр-Лак, Озерный проезд, 9».

Там тридцать лет назад жила его бабушка. Наверное, она умерла, и дом достался в наследство Даниэлю. Я представляю деревянную лестницу и маленькую комнату на втором этаже. Постеры группы The Cure на стенах. Вспоминаю о коробочке с фотографиями, спрятанной под матрасом. Снимки, сделанные исподтишка, тайком, под шумок. Какие еще секреты они хранят?

Вдруг у меня в воображении начинают мелькать фотографии из альбома. Кадры со школьного праздника. Даниэль Маркюзо все зафиксировал. Все. А затем предусмотрительно спрятал снимки под матрас. Что, если он знал больше, чем сам мог представить?

Что, если он ключ к разгадке?

* * *

Как обычно, я встречаю Арески у подъезда. Он с трудом выезжает на улицу. Колеса кресла врезаются в одну из створок входной двери. Помучившись пару секунд, он одним движением разворачивает колеса в нужную сторону и подъезжает ко мне на тротуар. На часах почти половина восьмого. Арески с улыбкой прокручивает колеса в гравии, словно буксует. Чертов Вин Дизель из «Форсажа».

– Погнали! – выкрикивает он.

Я иду следом за Арески. Перед нами до самого края Вальми раскинулась длинная липовая аллея. Она вполне могла бы вести на край света. В мягком утреннем свете порхает бесчисленное множество крохотных пылинок. С верхушек деревьев доносятся мелодичные птичьи трели. От крепатуры я еле переставляю ноги, как будто вчера пробежал марафон. В каком-то смысле так и было.

– Ноги болят, – жалуюсь я.

Арески поворачивается ко мне.

– Хочешь, поменяемся? – кивает он на свое кресло.

Затем он разражается звонким раскатистым смехом. Арески смеется так по-дурацки, сколько я его знаю: все начинается как кашель, но потом грудные ноты резко сменяются почти что ультразвуком.

– Смех у тебя, конечно, дебильный, ты в курсе?

Арески ничего не отвечает, но продолжает негромко всхлипывать, постепенно набирая скорость. Он так сильно раскручивает колеса, что я уже не могу за ним угнаться. Я без толку зову его, пока он наконец не снисходит до того, чтобы остановиться и повернуться ко мне.

– Черт, как же ты меня бесишь, – говорю я, слегка запыхавшись.

Взгляд Арески светится хитростью. До входа в лицей еще около ста метров. Я останавливаюсь и пристально всматриваюсь другу в глаза.

Мы никогда это не обсуждали, но из-за того, что Арески прикован к своему железному креслу, мне не всегда удается вот так на него посмотреть. Каждый раз, когда я опускаю глаза и вижу его склоненное лицо, прилипшие к колесам руки, то чувствую, что во мне поднимается волна гнева. От такой несправедливости меня одновременно охватывают ярость и страх.

Даже не представляю, как Арески сам со всем этим справляется. Каково семнадцатилетнему парню знать, что он больше никогда не сможет ходить, бегать, прыгать. Я думаю о его сомнениях, страхах. Мы с Арески редко говорим о девушках, словно это запретная тема. Но наверное, как и я, он задается некоторыми вопросами. Как позвать девушку на свидание? Как правильно целоваться? Как заниматься любовью? Даже поход в кино для Арески – это проблема. Ему нужно специальное место в конце зала. Словно он домашний питомец или кто-то в этом роде.

Как жизнь делает свой выбор? Как она решает: кому повезет, а кому – нет? Эта мысль не отпускает меня с начала недели. Какая часть свободы остается нам, если все предрешено заранее?

В конце улицы возникают зеленые ворота лицея Марсель-Бьялу. Рядом толпится компания школьников – человек десять, – которые с важным видом затягиваются сигаретами. По средам у нас с Арески нет общих уроков. Но днем мы обычно идем к нему домой и до вечера играем в приставку. У Арески собрана самая большая из тех, что я видел, коллекция винтажных игр. Я тысячу раз пытался его обыграть в «Mario Kart». Безуспешно.

– Встречаемся после уроков? – спрашивает Арески, когда мы приближаемся к воротам.

На верхней части ограды красуется граффити «К черту взрослых».

– По традиции я должен надрать тебе задницу в «Mario». На этот раз можешь играть за принцессу, – шутливо добавляет он.

Я как ни в чем не бывало иду рядом с Арески. Хотя дорога, ведущая к лицею, поднимается в горку, Арески настрого запретил мне толкать кресло на глазах у других учеников. Я его понимаю. Я вижу, как он воюет с колесами, напрягает руки, чтобы заставить их крутиться. Группа крутых ребят смотрит на нас как на отбросы человечества. Один из них, выпустив струйку дыма, брезгливо морщится. В руках у него айфон, из которого играет песня Кендрика Ламара. «Humble».

– Нет, – отвечаю я, напустив на себя загадочный вид. – Сегодня нас ждет кое-что поинтереснее.

– Правда? И что же?

– Сегодня, дружище, мы пойдем кое к кому в гости. К человеку, который много лет назад был нашим ровесником. И выжил.

– Ну а что, всякое бывает.

– Ты сам это сказал!

Негромко усмехнувшись, я прибавляю шагу, когда мы проходим мимо учеников, которым все удается.

Пока что.

* * *

Когда мы оказываемся на школьной территории, Арески сворачивает к корпусу точных наук. Я пробираюсь сквозь толпу своих современников. Это самые обычные подростки, оказавшиеся здесь совершенно случайно – только потому, что родились в Вальми. Пройти по коридору так, чтобы тебя не толкнули или не задели рюкзаком, совсем непросто, но я в конце концов протискиваюсь к туалету.

Склонившись над раковиной, я брызгаю на лицо прохладной водой. На улице жара, и мне страшно от того, что ждет меня впереди. Как подступиться к Даниэлю Маркюзо?

Ставлю рюкзак на пол и смотрюсь в зеркало. Стены туалета исписаны маркером и ручкой. «Кто прочел, тот лох». «Идите в задницу». И всякое такое. Есть еще названия музыкальных групп и лозунги в духе шестьдесят восьмого года^[17] – «Возьмем власть в свои руки, хватит быть безвольным стадом» – с десятком восклицательных знаков в конце.

Мужской туалет отделен от женского тонкой стеной. Почти что картонной. Когда я учился в четвертом классе, кто-то из старших проделал в ней дырку, чтобы тайком подглядывать. Потом дырку замазали желтоватой штукатуркой, но разговоры все равно прекрасно слышно, словно стена сделана из папье-маше.

Лицо, которое смотрит из зеркала, вдруг кажется мне странным. Да, конечно, это мое лицо. Лицо Лео Белами. Но что-то в нем изменилось. Как будто дни, проведенные в чужих телах, оставили на мне свой отпечаток. Я думаю о месье Жероме и его рассуждениях о свободе. Можно ли освободиться от самого себя? Неужели наша личность складывается только из разных внешних событий, в которых нас качает, как корабль на волнах? Я знаю только, что каждый справляется как может, опираясь на то, что имеет.

Я закрываю кран, беру рюкзак и уже собираюсь выходить, как вдруг слышу горестный всхлип и приглушенное шмыганье носом. Жалобный стон раненого зверька. Я медленно подхожу к стене и бесшумно прислоняюсь ухом к замазанной дырке. Плач усиливается и переходит в стенание, прерываемое вздохами и судорожными всхлипываниями.

Выждав немного, я говорю негромко:

– Валентин?

У меня изо рта вырывается очень тихий голос, почти шепот, словно мы находимся в исповедальне. Рыдания по ту сторону сразу же стихают. Несколько секунд проходят в абсолютной тишине. Слышно только, как по трубам течет вода.

– Это ты? – спрашиваю я таким же ласковым тоном.

Через пару секунд девушка высмаркивается и отзывается потухшим голосом:

– Чего тебе?

Теперь я знаю наверняка: это Валентин. Я представляю, как она, съежившись, сидит у стены.

– Это Лео, – говорю я на тот случай, если Валентин меня не узнала. – Что случилось?

Конечно, я задаю этот вопрос для виду. Я прекрасно знаю, что случилось. Так и вижу, как счастливый Джереми Клакар, освещенный светом фар, впивается в лицо той девушки. Слышу его смех, звенящий в вечернем воздухе.

– Ничего, – отвечает Валентин. – Отвали!

В ее голосе за напускной злобой я различаю нотки тоски и бесконечного одиночества. Внутри у меня вскипает варево из чувств и эмоций. Грусть и радость вперемешку. Мне хочется пробить картонную стену, чтобы быть рядом с Валентин. Чтобы обнять ее и забрать себе всю ее боль. Чтобы сказать ей: «Не переживай, успокойся, этот козел тебя недостоин».

Немного помолчав, я зову уже чуть громче:

– Валентин... Валентин? Ты еще здесь?

Тишина. Потом снова:

– Чего тебе?

Я отвечаю, что мне ничего не нужно, что я рядом, если ей захочется поговорить, если станет грустно и одиноко.

– Все не так просто, Лео, – наконец говорит Валентин.

Теперь в ее голосе слышится разочарование. Словно она резко повзрослела и каким-то чудом стала мудрее нас обоих. Нас, подростков: неидеальных, несчастных, недовольных собой, напуганных, разрываемых противоречивыми чувствами и тревогой за будущее.

– Ты же понимаешь, да? Что все не так просто?

Я что-то мямлю в ответ, и даже через такую тонкую стенку Валентин вряд ли может разобрать мои слова.

– Ничего и не должно быть просто, – добавляю я. – Наоборот, пусть все будет сложно.

Валентин молчит. Я слышу, как она шмыгает носом. Кажется, я ее не убедил. В глубине души я понимаю, что это мой последний шанс. Если я хочу вернуть Валентин, то надо действовать прямо сейчас.

Вдруг начинает звенеть звонок на первый урок. Восемь часов.

– Уже?! – удивляется Валентин. – Мне пора. У меня сейчас контрольная по математике!

В ее голосе звучат привычные холодные, сдержанные интонации. Я неосознанно перевожу взгляд на раковину у стены напротив. Облупившаяся эмаль, трещины. Я слышу, как с той стороны Валентин, шурша тканью, надевает на спину рюкзак. Я представляю, как она торопливо встает, вытирает слезы на щеках, проверяет, не потек ли макияж, приглаживает волосы, поправляет воротник платья или рубашки. Я вижу все это так отчетливо, словно нахожусь рядом.

– Валентин?

Нет ответа. Я хватаю рюкзак и выбегаю в коридор. Ровно в тот момент, когда Валентин выходит из женского туалета. Она очень спешит. Я беру ее за руку, чтобы задержать.

– Отстань, Лео! Ты меня понял или совсем тупой? Оставь меня в покое!

Валентин вырывается и бросается прочь по пустому коридору мимо шкафчиков и колонок, из которых все еще звучит пронзительный звонок. Беги, Валентин, беги. Вот что я об этом думаю. Беги к своей контрольной по математике, беги в свой идеальный мир. В мир уравнений и формул сокращенного умножения.

В прекрасный мир, где все имеет свое решение.

* * *

Во втором часу мы с Арески уходим из школы. Утро прошло без приключений: не слишком интересные уроки, которые не слишком увлеченные учителя давали не слишком внимательным ученикам. Я никак не мог избавиться от мыслей о вчерашнем. Несколько раз я трогал себя за руку, чтобы убедиться, что вот он я, из плоти и крови. Живой. Невольно я снова и снова вспоминал полное уверенности лицо, накачанное подтянутое тело Эммануэля Леблана, идущего вдоль озера.

«Дебила кусок...» – сказал про Леблана Марк-Оливье. В кои-то веки я был готов с ним согласиться.

Арески ждет меня на выходе из столовой. У него слегка уставший вид, словно школьная жизнь скоро окончательно ему надоест.

– Ну, куда мы? – спрашивает он, вращая колеса.

– На Озерный проезд, – вполголоса говорю я, когда мы выходим из школьных ворот и поворачиваем к центру Вальми.

Помолчав несколько секунд, Арески поднимает на меня глаза.

– Ты мне хоть что-нибудь объяснишь?

Я не отвечаю. Позже. Сейчас мой мозг слишком занят разработкой стратегии. Наша цель в том, чтобы Даниэль Маркюзо пустил нас к себе и показал все фотографии из 1988 года, даже самые секретные. Но как это осуществить?

– Сам все увидишь, – уклончиво произношу я.

Вокруг друг друга сменяют улицы, дороги, тупики. Сломанные фонари, неровный асфальт, узкие неудобные тротуары – не очень приятно видеть Вальми-сюр-Лак таким. Дома, построенные по большей части в начале двадцатых, заметно обветшали. Фасады выцвели, стены потрескались, и многие сады заброшены.

Внезапно я понимаю, как странно расти здесь. В месте, выпавшем из времени, навеки потерявшем связь с историей. Иногда вечером я смотрю по телику репортажи из Парижа, и мне кажется, что это совсем другой мир. Глядя на проспекты и османовские дома^[18], я не могу поверить, что все это существует в нескольких сотнях километров от моего дома. Что пока у меня перед глазами мелькают кадры новостей, мои парижские сверстники что-то переживают – может, не то же самое, что и я, но что-то очень похожее. Наверное, они задаются теми же вопросами, которые задает себе каждый семнадцатилетний. Что я буду делать, когда закончу школу? Влюблюсь ли я когда-нибудь? Смогу ли я заниматься тем, чем хочу? А стать счастливым?

Этого не знает никто – ни в Вальми, ни в других местах. По пути я разглядываю свой городок с тысячей закоулков. Здесь прошла юность Даниэля Маркюзо, Джессики Стейн, Марка-Оливье Кастена (он же Бобби). И моих родителей, конечно. Как они распорядились этим временем? Воспользовались им как трамплином, чтобы добиться желаемого? Постепенно предали все свои мечты и идеалы? Или просто забыли о своей молодости, спрятав ее в коробку или под кровать, словно стыдный секрет?

Гоняя эти мысли по кругу, я слышу, как колеса кресла Арески начинают скрежетать о землю. Асфальт раскрошился, и дорога стала почти непроходимой. До Озерного проезда остается сотня метров. Это неширокая покатая улица, где, кроме жилых домов, кажется, нет ничего. Вокруг нас – ряды одинаковых зданий. Словно весь мир превратился в один большой спальный район.

Мы продвигаемся на несколько метров вперед. Тишину нарушает только звук моих шагов и шум колес кресла Арески. Слышится гудение насекомых и пение птиц на деревьях. И вот перед нами появляется невысокий дом. Его фасад, отделанный тесаным камнем, резко выделяется на фоне других домов.

Я сразу же узнаю это место. Я ведь и сам здесь жил! У меня в ушах до сих пор звучит голос бабушки Даниэля. Грубый безжалостный голос, от которого дрожали не только стены, но и ее внук.

– Пришли, – говорю я Арески, показывая на затененный деревьями дом.

Арески поднимет голову и присвистывает c деланым восхищением.

– Черт, жутковато здесь! – произносит он, медленно выговаривая каждый слог.

– Это ты еще не видел, как здесь было тридцать...

Арески косится на меня.

– Тридцать чего?

– Э-э, так, ничего, забей. Пойдем.

Я берусь за кресло Арески и качу его по дорожке, которая ведет к входной двери. На цементном столбике стоит красный почтовый ящик с надписью «Д. М.». Мы с Арески подходим к звонку, над которым значатся те же инициалы.

Я нажимаю на кнопку, и изнутри доносится колокольный перезвон, а потом серьезный и твердый голос:

– Иду-иду.

Очень непривычно услышать Даниэля Маркюзо через столько лет. Меня пробивает дрожь, но я пытаюсь ее унять. «Все хорошо, – говорю я себе. – Он не может меня узнать».

Арески не сводит с меня глаз. В его недоуменном взгляде читается озорство.

Дверь со скрипом открывается, и перед нами предстает Даниэль. Я не сразу его узнаю. Он не то чтобы сильно изменился, но возраст явно пошел ему на пользу. С появлением морщин черты лица стали резче. Ушло немного лишних килограммов, а щеки скрыла хипстерская борода. Даниэль поочередно смотрит то на кресло Арески, то на мою пресную улыбку, которую я с горем пополам пытаюсь выдавить.

– Вы по какому вопросу?

У него глубокий голос. Теперь трудно представить, что Даниэль Маркюзо когда-то был одиноким подростком и школьным мальчиком для битья.

– Э-э... Мы... – запинаясь, объясняю я. – Мы из лицея Марсель-Бьялу. Готовим специальный выпуск школьной газеты.

– Специальный выпуск?

– Д-да. Называется «1988–2018. Что стало с учениками тридцать лет спустя?»

Арески еле сдерживает смех, но я не обращаю на него внимания. Даниэль Маркюзо окидывает меня странным взглядом: удивленным и подозрительным одновременно. В пятнадцать лет у него постоянно было такое лицо. Надутое и слегка блаженное. Как будто его застукали за поеданием варенья.

– Ой, знаете, – наконец отвечает Даниэль, – это все было так давно. Я почти ничего не помню.

В уголках губ у него появляется легкая усмешка, но мне и так ясно, что он врет. Даниэлю Маркюзо не по себе. Это видно. Я решаю этим воспользоваться.

– А не вы ли были одним из фотографов в газете? Мы ищем редкие кадры, которых еще никто не видел. Нам показалось, что вы можете помочь.

– Пожалуйста... – добавляет Арески голосом смертельно больного ребенка, который у него получается мастерски.

Даниэль молчит. Он мрачнеет и переводит взгляд на свои носки. Кажется, размышляет, взвешивает все за и против.

– Ладно, – говорит он, открывая входную дверь пошире. – Но давайте поскорее: вечером я уезжаю в Испанию снимать репортаж.

Мы с Арески вваливаемся в дом. Даниэль ведет нас в гостиную на первом этаже. Я узнаю это место, хоть оно и изменилось. Здесь сделали ремонт: сняли ужасные обои и, видимо, снесли какие-то стены, чтобы комнаты стали просторнее. Честно говоря, все смотрится вполне прилично – как на снимках из дома какого-нибудь архитектора, опубликованных в дизайнерском журнале. Из ноутбука на низком столике играет старая песня группы The Cure «Boys Don't Cry».

На комоде напротив я замечаю свадебную фотографию. Улыбающийся во весь рот Даниэль Маркюзо прижимает к себе такую же радостную девушку. Я почти сразу узнаю Элиз Броссолетт. Она тоже изменилась. Прыщавая девочка-подросток осталась в прошлом, уступив место довольно симпатичной молодой женщине. Глядя на этот снимок, я чувствую, как у меня от радости сжимается сердце.

– Это ваша жена? – спрашиваю я у Даниэля, показывая на фотографию.

– Да. Она на этой неделе тоже в отъезде.

Затем он добавляет, словно его только что осенило:

– Кстати! Мы ведь познакомились в лицее.

– Правда? – делано удивляюсь я.

Даниэль кивает и жестом приглашает нас сесть вокруг журнального столика.

– Устраивайтесь, я сейчас приду.

Арески молчит, но по его взгляду видно, что, когда все закончится, он потребует объяснений. А пока он просто играет свою роль. И очень хорошо играет.

Даниэль возвращается, держа в руках пухлый фотоальбом в старомодной обложке из искусственной кожи.

– Здесь все мои воспоминания тех лет, – произносит он слегка поблекшим голосом.

На обложке альбома – школьная наклейка с надписью «Лицей Марсель-Бьялу, 1986–1989». Я торопливо открываю альбом и принимаюсь листать страницы. Арески наклоняется ко мне, чтобы тоже посмотреть. Затем он поворачивается к Даниэлю и спрашивает:

– Вы в свое время были, наверное, очень популярным. Официальный фотограф школьной газеты!.. Классно же...

– Э-э, ну... Да... Думаю, можно и так сказать.

Я стараюсь не показывать виду, но мне хочется рассмеяться в голос. Даниэль Маркюзо «популярный»?! Он так говорит, потому что ему стыдно признать, что он был общешкольным козлом отпущения? Или он забыл, как все было на самом деле?

Удивительно, как быстро подростковые годы будто бы стираются из памяти некоторых взрослых. Словно этот жизненный период их больше не касается. Словно это лирическое отступление, к которому они сами не причастны, но о котором хранят ностальгические воспоминая, ставшие со временем только теплее.

Я продолжаю листать альбом. Там собраны самые обычные, ничем не примечательные снимки. Фотографии класса. Несколько портретов. Кадры с футбольных матчей и танцевальных выступлений. Ни намека на сделанные тайком фотографии Джессики Стейн. И самое невероятное: ни одного снимка со школьного праздника.

– Это все, что у вас есть? – спрашиваю я.

Даниэль Маркюзо пристально смотрит на меня. В его глазах появляется странный блеск. Как будто ему вдруг стало не по себе.

– Д-да, – мямлит Даниэль. – Все здесь.

Я вижу, как сдвигаются его густые брови и суровеет лицо. Я знаю, что он врет.

Арески забирает у меня альбом и начинает хохотать.

– Черт, ну и видок у вас всех! – показывает он на общую фотографию.

– Да, – усмехается Даниэль. – Дело было в восьмидесятые...

Уперевшись подбородком в ладонь, я медленно поворачиваю голову к окну. Почему какие-то из своих снимков Даниэль Маркюзо нам показывать не хочет? Ему есть что скрывать?

– Слушайте, – вдруг произносит Даниэль. – Забирайте альбом, если он вам нужен для газеты. Принесете обратно на следующей неделе. Мне пора собирать чемодан.

Он принимается суетиться у стола. Встает, переминается с ноги на ногу, вьется вокруг нас, как нервный балерун. Через долю секунды я спрашиваю:

– А с праздника в честь окончания года фотографий нет?

Ошеломленный Даниэль Маркюзо недоуменно смотрит на меня, словно я его ударил.

– Нет. Ни одной. Меня там не было. Я болел.

Врет.

Я молчу. Смотрю на Даниэля. Пытаюсь отыскать в его взгляде хотя бы искорку, которая выдаст истинные мысли. Но ничего не нахожу.

Но фотографии точно где-то здесь. Они существуют. Может, лежат в той же металлической коробочке, которую Даниэль когда-то хранил под матрасом?

Даниэль Маркюзо совершенно спокойно провожает нас до двери. Затем всовывает альбом Арески в руки.

– Возьмите, – говорит он. – Потом занесете.

Я подаюсь назад, чтобы видеть его лицо. Снова смотрю ему прямо в глаза.

– А Джессика Стейн?

На мгновение становится видно, что Даниэль взволнован. Арески резко поворачивается ко мне, словно внезапно понял, за чем мы пришли на самом деле. Он округляет рот в удивленном «о» и упирает в меня полувеселый-полуозадаченный взгляд.

Мы стоим в прихожей у двери. Даниэль Маркюзо возится с замком и пытается нас выпроводить.

– Что «Джессика Стейн»? – спрашивает он.

– Вы ее знали?

– Очень плохо. Почти ничего о ней не помню. Ничем не могу вам помочь, и мне правда пора собираться в дорогу.

Последние слова он почти выпаливает. Потом грубым движением – словно мы сами ворвались к нему в дом – выталкивает нас на улицу и захлопывает дверь. В последний момент мне кажется, что его лицо искажает скорбная брезгливая гримаса. Так выглядит человек, который нехотя столкнулся с плохими воспоминаниями.

Мы с Арески молча и неподвижно стоим у закрытой двери. У моего друга на коленях альбом с наклейкой «Лицей Марсель-Бьялу, 1986–1989». Он безмолвно смотрит на меня. Наконец решает открыть рот:

– Он что-то скрывает, так?

Вот за это я и люблю Арески. Ему не нужно постоянно все объяснять.

– Именно. А что это, по-твоему, значит?

Арески обводит дом взглядом сверху вниз.

– Что мы сюда еще заглянем. Вечером он уезжает, он сам так сказал...

Я сразу же понимаю, к чему клонит Арески. Раз Даниэль уедет, дом скоро останется без присмотра.

– Ага, – отвечаю я. – В Испанию.

– Оле-оле-оле!

Я поднимаю взгляд к окну второго этажа. К тому, у которого не закрывается щеколда.

– Оле, – повторяю я.

И, произнося это слово, я начинаю толкать кресло Арески в сторону нашего старого доброго Вальми-сюр-Лак, который залит солнцем и переливается тысячей огней под высоким – как обычно в начале лета – небом.

* * *

Возвращаясь домой после того, как довез Арески до подъезда, я невольно задумываюсь о Валентин. О ее последней реплике.

«Отстань, Лео!»

Ее голос был полон злости и решимости. Словно она боролась не столько со мной, сколько сама с собой. Я снова и снова вижу, как она исчезает за углом коридора. Может, нужно было побежать за ней? Догнать, поцеловать, как в американских фильмах?

Под эти мысли я иду по центру Вальми. Солнце в зените, все кафе пытаются завлечь на свои террасы посетителей. На углу улицы Мюссе я сворачиваю к небольшой площади, засаженной платанами. Жизнь в послеполуденной тени кажется прекрасной. Мне попадаются редкие прохожие, хотя, думаю, большая часть населения Вальми собралась у озера.

По пути я захожу в магазинчик месье Сильвестра за макаронами, ветчиной и хлебом. Из радио на прилавке играет старая французская песня: «Je t'aimais, je t'aime et je t'aimerai...»^[19]

Под звучный голос Франсиса Кабреля я выкладываю продукты перед месье Сильвестром. Я прекрасно знаю, что он хочет мне сказать, но решаю действовать на опережение:

– Ничего нового под солнцем, месье Сильвестр.

– Ха-ха, ничего... Но это пока! – со смехом поправляет он меня.

И я не могу сдержать улыбку, выходя из магазина под мелодичный перезвон автоматической двери.

Домой я прихожу в пятом часу. Папа, конечно, на месте: развалился перед телевизором. Не отрывает стеклянных глаз от экрана с бессмысленными картинками. Сколько он может вот так просидеть? Я отношу покупки на кухню и возвращаюсь в гостиную. Вместо того чтобы, как обычно, подняться к себе, решаю ненадолго задержаться здесь. Молча сажусь на диван. По телику, кажется, крутят какой-то дурацкий фильм. Брайан влюблен в Сьюзан, которая замужем за Джоном, который сгорает от страсти к Памеле.

Такое чувство, что отец даже не смотрит фильм. Его взгляд будто бы направлен сквозь экран, сквозь телевизор, сквозь стены дома. Словно все его внимание сосредоточено на горизонте или каком-то далеком предмете, который может рассмотреть только он.

– Жарко сегодня, – неуверенно произношу я.

Нет ответа. Папа только негромко фыркает, шевельнув локтем. Он медленно подставляет под подбородок кулак и снова погружается в непробиваемую сосредоточенность. Пару секунд я неподвижно разглядываю профиль его лица.

Что же могло произойти в папиной жизни, чтобы он стал таким? В детстве отец был для меня всем: примером, вдохновителем, идеалом. Где же теперь этот герой? Неужели он существовал только в моем воображении? Видимо, совершенно потеряв интерес к телевизору, папа подавляет зевок и отворачивается к стене.

– Ты знаешь Эммануэля Леблана? – вдруг спрашиваю я.

Отец поднимает на меня глаза.

– Что-то слышал... Певец какой-то? Или спортсмен?

Мне хочется ответить, что это человек, с которым мама начнет все заново. Но я держу себя в руках. Папа устремляет взгляд в пустоту. Пытается понять, почему это имя кажется знакомым. Как это ни странно, мне кажется, будто папа упустил из виду всю свою жизнь и теперь пытается отыскать ее в хаосе собственного разума. Он продвигается вперед, как сбившийся с курса корабль, который вслепую идет по туманному океану.

– Да нет же! – вскрикиваю я. – Черт, напрягись хоть немного!

Я сразу же начинаю жалеть о сказанном. Папа опять поворачивается к телевизору, где Брайан пылко целует Сьюзан под оглушительное скрипичное тремоло. Громкая музыка тяжелыми волнами разливается по гостиной.

– Нет... – протяжно произносит отец, не отрывая глаз от экрана. – Не знаю...

На мгновение я замираю, словно попал в тиски повисшей в воздухе атмосферы. Затем вспоминаю Даниэля Маркюзо. «Почти ничего о ней не помню», – сказал он о Джессике Стейн. Зачем соврал? Куда делись секретные фотографии? И главное: какая тайна кроется за ними?

Не вставая с дивана, я достаю из кармана джинсов телефон. Нахожу в списке контактов Арески:

– Как тебе удалось, – спрашиваю я, отключив звук у телевизора, – влюбить в себя маму? Вы ведь давно знакомы? Ты пригласил ее на школьный праздник?

Папу этот вопрос явно удивляет. У нас дома такие разговоры ведутся не каждый день. Особенно сейчас.

– Уже и не помню... – наконец отвечает он. – Вроде бы мы пошли в кино.

– Помнишь, на какой фильм?

– Нет. Что-то про танцоров.

Отец снова упирается взглядом в беззвучный телевизор. Он словно выбился из сил от стараний, которые пришлось приложить. Я знаю, что давить бесполезно: большего я от него сегодня не добьюсь.

– Ясно, – говорю я. – Спасибо за прекрасные минуты отцовско-сыновьего единения. А теперь мне пора.

Все так же глядя в экран, папа кивает, мол, информация получена, но обработает он ее потом.

Мне хочется хоть немного ему посочувствовать. Но я больше на это неспособен.

Меня занимают только мысли о нашем с Арески ночном визите к Даниэлю Маркюзо. Даниэль Маркюзо – я перекатываю это имя во рту, снова и снова ударяя его о нёбо, как будто в нем содержится часть правды, как будто оно само может раскрыть, что произошло тем страшным вечером 1988 года.

Единственное, что мне известно о Даниэле, – это то, что он нам наврал. Он все прекрасно помнит о Джессике Стейн.

И этого достаточно, чтобы назначить его подозреваемым.

Нет.

Этого достаточно, чтобы назначить его подозреваемым номер один в самом загадочном преступлении за всю историю Вальми-сюр-Лак.

10

Меня будят мягкие золотистые солнечные лучи. Я потягиваюсь и негромко зеваю. От простыней подо мной пахнет порошком и чистым бельем. На стене напротив – афиша фильма. Мужчина анфас с ружьем в руках в фантастической обстановке. Поверх картинки напечатано название: «Безумный Макс–2».

Я начинаю чувствовать себя в 1988 году как дома. На письменном столе у кровати я сразу узнаю культовые предметы того времени: кассетник, телефон с огромными кнопками, несколько разноцветных папок. А еще на краю стола лежит фотоаппарат типа Polaroid.

Мне тут же вспоминается мое вчерашнее ночное приключение. Стоило бы сказать «наше», потому что Арески, кажется, был настроен еще решительнее, чем я.

Я зашел за другом, и мы направились к дому Даниэля Маркюзо. Разрешив мне толкать кресло (в кои-то веки!), Арески стал засыпать меня вопросами: что это за человек? Почему мы собираемся ограбить его дом? Связано ли это со смертью Джессики Стейн?

Мне пришлось обстоятельно ответить на каждый вопрос. Да, это связано с Джессикой. И нет, мы не собираемся ограбить дом.

– Представь, что мы путешествуем во времени, – предложил я сомневающемуся Арески.

Когда мы подошли к дому Даниэля, на улице уже совсем стемнело. Ночь окутала Вальми легкой вуалью, усеянной бриллиантами. Мне показалось, что звезды на небе светят чуть ярче, чем обычно.

Первым делом я отвез Арески в небольшой темный закуток между крыльцом и окном второго этажа, через которое рассчитывал пробраться в дом. Так Арески мог стоять на шухере, оставаясь незамеченным.

– Если заметишь что-то подозрительное, – объяснил я ему, – дай знать.

– А, да? – отозвался Арески своим фирменным ироничным тоном. – А как? Лучше мяукнуть или крикнуть птицей? У меня отлично выходит совиное уханье.

Я раздраженно помолчал несколько секунд.

– Нет, – ответил я, не поддаваясь на провокации. – Просто дай мне знать.

С этими словами я, задрав голову, стал рассматривать манящее окно второго этажа. Окно подростковой комнаты Даниэля Маркюзо. Чтобы до нее добраться, нужно будет всего лишь заползти по водостоку. Я такое видел в тысяче фильмов, да и сам стал мастером в спускании по трубам. Но когда пришлось взяться за дело, должен признаться, вся моя уверенность пропала.

Арески, вжавший голову в плечи, повернулся ко мне и бросил на меня пронзительный взгляд из полумрака.

– Что, струсил?

Я ответил, что ничего подобного, и твердо обхватил трубу. К счастью, она оказалась старой, железной, а не как теперь делают – из пластика. Труба была крепко привинчена к стене кронштейнами, так что я без особого труда поймал равновесие и, упираясь ногами в фасад дома, дополз до второго этажа.

Непроизвольно взглянув вниз, я увидел, что Арески с глуповатой улыбкой машет мне рукой.

– На улицу смотри, кретин! Не на меня!

Высота была небольшая – три или четыре метра, – но у меня слегка закружилась голова. «Не время сдаваться», – подумал я. Медленно, но уверенно я потянулся левой рукой к окну Даниэля Маркюзо, намертво схватившись за трубу правой. Ступни я надежно поставил на металлический кронштейн и даже в такой неудобной позе чувствовал себя вполне свободно.

Немного пошарив рукой, я нащупал оконный выступ. Цепляясь за трубу, я начал искать небольшую деревянную рейку, которая, по моим воспоминаниям из 1988-го, находилась справа. Я исследовал пальцами каждый сантиметр рамы, проверяя по нескольку раз. Вдруг – щелчок. Я немного надавил ладонью, рейка сдвинулась, и мне удалось подсунуть указательный палец под шпингалет подъемного окна. Так же наощупь я попытался поднять задвижку, чтобы открыть окно.

Наконец раздался еще один негромкий щелчок. Вытянув руку и толкая изо всех сил, я поднял скрипящую створку окна.

– Йес-с-с! – сказал я вполголоса, удостоверившись, что путь свободен.

Подтянувшись на руках, я вошел в комнату Даниэля Маркюзо. Можно начинать поиски.

* * *

1988 год. Я ненадолго залюбовался фотоаппаратом, но теперь решаю вылезти из-под одеяла с успокаивающим запахом чистого белья. Усевшись на край кровати, я понимаю, что сегодня я снова парень. На мне семейные трусы и футболка с надписью «Star Wars» и Чубаккой. Класс.

Странно, но это место мне что-то напоминает. Как будто я здесь уже бывал. Я перебираю в голове все комнаты, в которых просыпался на этой неделе, – не то. Я медленно подхожу к письменному столу, на котором лежит номер «Науки и жизни». На обложке – снимок какой-то галактики, огромного скопления звезд, и заголовок: «Существуют ли параллельные вселенные?» Беру журнал и просматриваю содержимое.

Параллельные вселенные..? Несколько недель назад эта мысль показалась бы мне смешной. Теперь же мне кажется, что пространство и время устроены намного сложнее, чем мы думаем. Есть ли коридоры, проходы, соединяющие разные временные пласты? Может, я нахожусь в одной из «параллельных вселенных»? Если да, как я сюда попал? Случайно? Меня для этого выбрали? Но кто? И почему меня?

Если начать задавать все эти вопросы, то им не будет конца. Лучше уж не слишком углубляться и принять происходящее. Сейчас я придерживаюсь такой философии. Аккуратно откладываю журнал и решаю, что возьму его почитать в школьном архиве. Потом, когда все закончится. И когда я вернусь в свою старую добрую вселенную. В 2018-м.

Не издавая ни звука, я продолжаю тщательно обследовать комнату. У музыкального центра горкой сложены несколько дисков. «Ainsi soit je...» Милен Фармер. «Entre gris clair et gris foncé» Жан-Жака Гольдмана. Саундтрек Эрика Серра к «Подземке». Никаких сомнений: здесь живет истинный меломан! На небольшой этажерке передо мной – десяток книг в мягких блестящих обложках. В основном научная фантастика. «Врата Анубиса» Тима Пауэрса. «Книга крови» Клайва Баркера. «Нейромант» Уильяма Гибсона.

Вот я и оказался в комнате гика. Провожу рукой по густым, кудрявым, взлохмаченным волосам. Направляюсь к зеркалу, висящему у двери, но по пути спотыкаюсь о предмет, который сразу же узнаю. Это видеокассета, старенькая VHS. На коробке фотография Сталлоне, который, сжав челюсти, напряг рельефные мышцы. Подзаголовок я знаю наизусть. «Глаз тигра».

Черт, это же «Рокки–3»...

* * *

– Лео! Эй, Лео! Все в порядке, ты там?

Это был голос – совсем не тихий – Арески.

– Тс-с-с-с! – шикнул я, высунувшись из окна и приложив палец к губам.

Затем я поднял большой палец в знак того, что все хорошо.

И правда, все было ровно так, как я себе представлял. Комната Даниэля Маркюзо не изменилась с тех пор, как я побывал здесь в 1988 году. Все осталось на прежних местах: кровать, стол, пожелтевшие теперь фотографии The Cure на стене.

На секунду я замер, словно меня парализовало. Было во всем этом что-то странное. Такое чувство, что последний раз Даниэль Маркюзо заходил сюда подростком.

В воздухе стоял затхлый запах. Я включил настольную лампу и осмотрелся. «То, что случилось со мной на этой неделе... – подумал я, присаживаясь на кровать. – Это настоящее сумасшествие».

Потом я вспомнил, зачем пришел: смерть Джессики Стейн, секретные снимки, разгадка тайны. Я резко поднялся и, по-кошачьи припав к полу, стал шарить рукой между матрасом и кроватной сеткой.

Пусто.

С улицы послышались негромкие совиные крики Арески. Кого-то увидел или изображает чертову ночную птицу, чтобы развлечься? В этом главная проблема Арески: никогда не угадаешь, насколько он серьезен. Но мне было плевать. Времени подходить к окну, чтобы проверить, все ли в порядке, не оставалось. Точно не теперь, когда я так близок к цели.

Еще немного порывшись под матрасом, я нащупал пальцами металлическую коробочку.

* * *

Осторожно положив кассету «Рокки–3» на стол, словно это магический предмет, наделенный неизвестной силой, я продолжаю исследовать комнату. Да, это место точно мне знакомо. Знаю, это невозможно. Но все же... Неужели я правда здесь бывал?!

Я медленно подхожу к небольшому зеркалу, висящему на стене под открыткой с надписью «Привет из Бретани!».

Я не сразу смотрю на отражение. Что-то меня сдерживает. Я снова вдыхаю запах, стоящий в комнате. Запах чистого белья и упорядоченной жизни. У кровати кучкой свалена одежда – видимо, вчерашняя. Мне хорошо в этой комнате. Она чем-то напоминает мою. Здесь царит бардак идеальной степени.

Из-за полуоткрытой шторы мелкой золотистой сеточкой пробивается солнечный свет. Мне, наверное, уже пора выходить в школу.

Собравшись взглянуть на себя в зеркало, я чувствую, как внутри меня все начинает трястись. Как будто я внезапно что-то осознал, разоблачил, обнаружил.

– Ну конечно! – громко произношу я, сам того не замечая.

Я знаю, где нахожусь. Мне знакомы эти стены. До мельчайших подробностей. Точнее... Я изучу их до мельчайших подробностей через тридцать лет. К тому моменту они наверняка изменятся. На них поклеят новые обои, в комнате переставят мебель, заново побелят потолок. Но это все те же стены. Несколько секунд я неподвижно стою с каменным лицом. Только глаза поворачиваются то вправо, то влево будто бы в поисках объяснения происходящему. Слева от меня, прямо на полу стоит приставка Nintendo, из которой выглядывает картридж «Legend of Zelda».

Я все-таки нехотя поворачиваюсь к зеркалу. Медленно приближаюсь к нему. На меня уставилось недоуменное прыщавое лицо. Изящное, довольно милое, несмотря на следы от акне. Молодое. Даже юное...

Лео, я твой отец...

* * *

Пулей вылетев из дома, я понимаю, что мне требуется еще несколько минут, чтобы принять, что я оказался в жизни отца. «Черт, все что угодно, только не это!» – в панике думаю я. Знать, каким был отец в моем возрасте, мне хочется в последнюю очередь. Нас с ним и так мало что связывает... Вот это настоящий хардкор.

Я иду по городским тротуарам, пытаясь не привлекать внимания, и убеждаю себя, что это, возможно, мой шанс. Вдруг еще не поздно завоевать мамино сердце и отбить ее у красавчика Эммануэля Леблана? Черт, это тоже хардкор: флиртовать с собственной матерью, чтобы та согласилась пойти со мной на школьный праздник.

Вспоминаю, что отец сказал вчера. Они ходили в кино. На фильм про танцоров.

Может, с этого и стоит начать...

По пути я встречаю нескольких парней в мешковатых спортивках, в банданах, с толстыми цепями на шеях или в куртках с леопардовым принтом. Прически у них просто невообразимые: грандиозная химическая завивка или стрижка маллет. Ах, восьмидесятые...

Оказавшись в лицее, я сразу же понимаю, как устроен двор. Он стал для меня родной вселенной. В дальнем углу – Джессика Стейн в окружении таких же крутых девчонок. Капюсин Шошуан и Виктуар Деласаль в джинсовках и черных легинсах над чем-то хихикают. Чуть в стороне, буквально в нескольких метрах, – мужская версия этой компании: банда Марка-Оливье Кастена. Бунтари.

Все трое – сам Марко, Тони и Этьен – вальяжно прислонились к стене, согнув одно колено, и курят сигарету за сигаретой, с презрением разглядывая окружающих. Время от времени Тони украдкой посматривает на Этьена. Его глаза полны злобы и обиды, желания и тоски.

В противоположном конце двора территория гиков и лузеров. В 1988 году очкастых фанатов информатики еще ни во что не ставят. Мне хочется подойти к ним, похлопать по плечу и сказать: «Не бойтесь, ваше время придет». Рядом я замечаю одинокого Даниэля Маркюзо. Он выглядит потерянным, погруженным в свои чувства. В руках у него неизменный фотоаппарат.

Чуть ближе к школе, прямо у пока что закрытых дверей столовой стоит Элиз Броссолетт, которая наблюдает за Даниэлем и, кажется, не решается к нему подойти. Тот опускает глаза, видимо, притворяясь, что ничего не заметил. Эту парочку ждет длинный путь...

Так же в стороне, у уличной спортивной площадки, собралась группа спортсменов. Их немного – три-четыре человека, – все в футболках или баскетбольных майках. Узнаю в этой компании безупречное лицо Эммануэля Леблана. Он стоит, заложив руки за голову, и поворачивает таз вправо-влево, словно разминается.

Каждая из этих групп ненавидит другую. Бунтари ненавидят спортсменов, которые презирают гиков. Таков закон природы. Непреложный и вечный, как закон саванны или что-то в этом роде. Нельзя заставить льва и обезьяну дружить. Вот так.

Хоть я не до конца понимаю, каким зверем выпало стать мне.

В центре двора, между этими полюсами, толпится большинство учеников: те, у кого нет отличительных признаков, те, кто не считаются ни крутыми, ни неудачниками, те, кто смешиваются с толпой в надежде остаться незамеченными, те, кто живут день за днем, не поднимая лишнего шума. Они все одеты по моде 1988 года, и прически у них соответствующие. У некоторых на руках фенечки. Эти же ребята носят значки «Не лезь к моему корешу» и «Мы – это мир». И футболки с Робокопом. Вот она – безликая масса тех, кто терпеливо ждут, чтобы все это просто закончилось.

В этой толпе я и скрываюсь – не хочу обращать на себя внимание – и вдруг замечаю знакомое лицо: правильное, утонченное, нежное.

Мама о чем-то болтает с подружкой. Обе девушки прислонились к стене у окна и, кажется, очень увлечены беседой.

Все-таки очень необычно видеть маму такой. Здесь, в мире, где меня, Лео, еще не существует. Мама ведет себя расковано, время от времени она усмехается, заправляя длинные волосы за ухо. Я робким шагом приближаюсь к ней, не говоря ни слова, оставаясь незаметным.

В это мгновение мир вокруг меня завихряется водоворотом движений и цветов. Все лица учеников сливаются в один бесконечный поток. Я больше ничего не вижу. Словно от мамы меня отделяют не несколько метров, а целый пространственно-временной барьер.

Есть только она.

И я.

И судьба.

* * *

Вытащив металлическую коробочку из-под матраса Даниэля Маркюзо, я сел кровать проверять содержимое. Небольшая настольная лампа по-прежнему освещала комнату тусклым светом. Пахло там как-то странно: смесью пороха и пыли. Было неясно: то ли все взорвется с секунды на секунду, то ли простоит неподвижно еще целую вечность.

«Это все мое воображение», – подумал я, поднимая металлическую крышку. Я держал в руках ту самую коробочку из-под бретонского печенья, которую и представлял. Даже этикетка «Фотографии» осталась прежней.

Внутри множество черно-белых снимков. Я мгновенно понимаю, где они были сделаны: в школе, у озера, на улицах Вальми в 1988 году. Пролистываю фотографии: подростки группами и поодиночке. Кто-то сфотографирован со спины, видимо, тайком. Кто-то занимается спортом, играет в теннис или футбол. Именно такие фотографии я видел в школьном альбоме. Нашелся и целый раздел, посвященный Джессике Стейн. Я назвал эти снимки «фотографиями извращенца» Даниэля Маркюзо. На кадрах, сделанных явно исподтишка, жертва представала в самой разной обстановке: на улице, в школе, тенью в окне своей комнаты...

Под первой стопкой я нашел еще несколько фотографий в небольшом конверте. Я сразу понял: это то, что мне нужно. Открыв конверт, я достал первый снимок. Очертания деревьев, свет и тень. Сосновый бор у озера. А посередине долговязые силуэты Тони и Этьена.

Я листал фотографии, пока не дошел до снимков со школьного праздника. «Я болел», – сказал Даниэль. Болел он, ага, конечно!

Всего я насчитал около десяти фотографий, сделанных в спортивном зале, который по такому случаю преобразили в большой танцпол. Ученики в вечерних нарядах, платья и блестки. Я тут же нахожу Джессику. Сияющую, улыбающуюся, неимоверно радостную и красивую.

На снимке она танцует в отсветах диско-шара, прижавшись к Марку-Оливье Кастену. На больших часах в спортзале двадцать один сорок три.

Сложив все фотографии обратно в конверт, я спрятал их под футболку. Вернулся к окну и негромко свистнул Арески:

– Пс-с! Эй, я спускаюсь!

– Хорошо...

Я увидел, как Арески разворачивает кресло, чтобы видеть фасад дома. Лицо его приняло внимательное и обеспокоенное выражение. Съезжая по водосточной трубе, я животом чувствовал фотографии Даниэля Маркюзо. Чувствовал, как бумажный конверт трется о кожу.

И обжигает.

* * *

– И-Изабель?

Возвращаемся на школьный двор. Меня толкает проходящий мимо парень. На нем футболка с Майклом Джексоном и надписью «Thriller».

Мама со спокойным видом поворачивается ко мне. Я, словно в замедленной съемке, вижу, как ее волосы на мгновение подлетают над плечами. Она переводит взгляд больших глаз с подруги на меня. Она юна. Очень юна. До этой безумнейшей недели я и не думал, что маме когда-то могло быть семнадцать лет.

Только сегодня она не моя мама.

– Лоран, – произносит она с улыбкой, которую наполовину скрывает воротник блузки.

Стараясь держаться самым естественным образом, я подхожу к маме и целую ее в щеку.

– Э-э... п-привет, – удивленно лепечет она.

Я улавливаю в ее интонации легкое смущение. Надо признать, что прямо сейчас у меня есть явное преимущество перед мамой: я знаю ее наизусть. Могу расшифровать малейшее движение лица. Она, наверное, ругает себя за то, что пригласила на праздник Эммануэля Леблана, и теперь не понимает, как себя вести с моим отцом.

– Ты подумала? Ну, по поводу праздника..?

В это мгновение мамин взгляд мрачнеет, она начинает часто моргать и, я уверен, вот-вот зальется краской.

– Да... э-э... Нет... В общем, не знаю.

Я смотрю ей в глаза. Очень пристально. Молча. Затем решаю рискнуть:

– Эммануэль сказал, что ты пойдешь с ним.

Она не отвечает и, наклонив голову, принимается тереть висок.

Я подхожу еще ближе и твердо произношу:

– Поступай так, как хочется. Помнишь ту песню Этьена Дао? Там поется: «Перемениться может все, сегодня первый день, когда ты жив еще»?

– Э-э... Нет... Не знала, что тебе нравится Этьен Дао...

Я говорю, что просто обожаю этого певца и начинаю напевать упомянутую песню. Мама смотрит на меня несколько озадаченно. Явно не узнает мотив. Наверное, в 1988 этот трек еще не вышел. Ну и ладно. Я продолжаю мурлыкать:

– Ты можешь быть проще, сегодня первый день, когда ты жив еще...

– Звучит классно, – торопливо говорит мама, словно хочется, чтобы все это поскорее закончилось.

Потом сообщает, что ей пора – контрольная по математике.

– Формулы сокращенного умножения – просто ужас какой-то, – добавляет она. – Может, встретимся в шесть после уроков?

Не дожидаясь ответа, мама направляется к главному зданию. Звенит звонок. Я на секунду впадаю в ступор.

– В шесть? – спрашиваю я.

Она резко поворачивает ко мне сияющее улыбающееся лицо.

– Да. Проводишь меня до работы? А я тебя угощу!

– Хорошо, договорились, – наконец отвечаю я. – В шесть у ворот!

Мама машет мне рукой, как бы говоря: «До скорого».

Впервые в жизни я радуюсь, что мама будет ждать меня у выхода из школы.

* * *

Спустившись по водосточной трубе на доме Даниэля Маркюзо, я подошел к Арески. Он с большим трудом сдерживал восторг.

– Ну? Что?

– Подожди, я тебе все покажу. Но сначала нужно отсюда свалить.

Я взялся за ручки кресла, и пошли вверх по Озерному проезду. Сзади до нас долетало пение лягушек. Словно только они нас и видели. Два скрюченных силуэта в темноте, которые уносят с собой скудную добычу: стопку фотографий и, возможно, ключ к тайне тридцатилетней давности.

– Ну? – снова спросил Арески, как только мы вышли на освещенные центральные улицы Вальми.

Ему не терпелось узнать. Я мог его понять. Мне тоже.

Я достал из-под футболки конверт и аккуратно его открыл. На долю секунды мне показалось, что Арески затаил дыхание.

– Саспенс... – иронично произнес я, пролистывая фотографии, на которые мы с Арески смотрели широко открытыми глазами.

Что и говорить, у нас в руках оказался уникальный исторический документ. Школьный праздник 1988 года, сфотографированный почти поминутно. По времени на больших часах в спортзале мы могли восстановить хронологию событий. На каждом следующем кадре стрелки, отсчитывая минуты, продвигались вперед.

Я почувствовал, что мои губы растягиваются в улыбке. Убрав фотографии в конверт, я повернулся к Арески. Он не улыбался. Наоборот: выглядел скорее встревоженным.

– Встретимся завтра, – сказал я. – Надо во всем разобраться. Тщательно рассмотреть каждый снимок. Разгадка точно где-то рядом.

– Разгадка? – неуверенно повторил Арески. – Какая разгадка?

– Ну же, Арески... Разгадка убийства Джессики Стейн!

* * *

Когда раздается звонок, возвещающий конец учебного дня, я бегу к выходу из лицея. Мне страшно, что мама забыла о встрече. Но выскочив на улицу, я сразу же замечаю ее в толпе – она тоже спешит к школьным воротам. При каждом шаге ее волосы подпрыгивают, открывая точеный профиль светлого лица.

До сих пор я не обращал на это внимания – ну, почти не обращал, – но у меня очень даже красивая мама. Заметив меня, она улыбается и приветливо машет рукой. Она явно мне рада. Или, точнее, рада моему отцу.

И от этого у меня разрывается сердце, ведь я знаю, что им обоим уготовила жизнь.

– Как контрольная? – спрашиваю я.

– Ой, давай не будем об этом!

Всплеснув руками, она смотрит на меня усталыми, но веселыми глазами.

– Ладно, хорошо, – мягко говорю я, пытаясь скрыть смущение. – Ну что, идем?

– Да, вперед! – беззаботно отвечает она.

Пройдя несколько метров, мы сворачиваем на углу улицы Мильдьё и выходим на широкую платановую аллею, над которой висит солнце.

– Не знал, что ты работаешь, – говорю я, чтобы поддержать разговор.

Мама никогда об этом не рассказывала. Я смотрю на нее, пока она объясняет, что устроилась туда в начале года, чтобы заработать немного карманных денег. Она – официантка в кафе на бульваре Вильмен, неподалеку от кинотеатра.

– Самое крутое, – рассказывает мама, – что мы сотрудничаем с кинотеатром. И мне часто достаются бесплатные билеты. В прошлом месяце я посмотрела «Голубую бездну». Мне очень понравилось. Потом еще два раза сходила на этот фильм. Ты любишь кино?

Я рассеянно отвечаю, что люблю. Слишком засмотрелся на здания и витрины вокруг. Рассматриваю выставленные в окнах магазинов модные предметы: нашивки, значки с фотографиями певцов или сцен из фильмов, бумбоксы, видеомагнитофоны, терминалы Minitel^[20]. И конечно, бесконечные шмотки кислотных цветов, банданы, лайкровые штаны цвета электрик, натянутые на манекены. Странное зрелище. Такое чувство, будто я приземлился на незнакомой планете.

– Особенно старые фильмы вроде «Голубой бездны», – говорю я. – Это классика.

– В смысле? Он же только вышел...

Осознав, что ляпнул глупость, я отворачиваюсь от витрин.

– Э-э, ну я имел в виду, что он станет классикой. Обязательно.

– Да, ты прав, – с любопытством глядя на меня, соглашается мама, когда мы сворачиваем на улицу, которая ведет до самого бульвара Вильмен.

Метров через пятьдесят я замечаю на тротуаре несколько столиков под вылинявшим навесом.

– Пришли! – гордо объявляет мама.

– Что..? Ты работаешь в «Было и прошло»?!

– Ну да. Только в четверг и в воскресенье вечером. Садись, я принесу тебе попить. Что предпочитаешь?

Я раздумываю несколько секунд, а затем, возможно, слишком восторженно выдаю:

– Pschitt! «Pschitt – отдых и прохладительные напитки», – вспоминаю я рекламную наклейку на двери бара.

Еле сдержав озорной смех, мама уходит внутрь заведения. Становится за прилавок и надевает полиэтиленовый фартук. Я пристально вглядываюсь в глубину зала, туда, где стоят диванчики. Вдруг увижу там всю компанию Джессики Стейн и Марка-Оливье Кастена. Но нет. В баре пусто, если не считать троих байкеров, попивающих пиво за стойкой.

Мама выносит бутылку и стакан, наполненный искрящейся жидкостью.

– Прошу вас, месье!

Поблагодарив ее, я спрашиваю, не хочет ли она посидеть со мной пару минут перед работой. Мама бросает нерешительные взгляды вправо и влево, внимательно смотрит мне в глаза и улыбается.

– Ладно, но только пару минут.

Одним движением она приставляет к моему столику стул и молча сидится. Глядя на ямочку на маминой щеке, я понимаю, что сам должен начать беседу. И принимаюсь болтать обо всем и ни о чем. О погоде («Еще один прекрасный солнечный день!»), о школьной жизни («Поскорей бы каникулы!»), о восьмидесятых («Просто обожаю Pschitt»)...

А затем разговор почти что естественным образом заходит о жизни вообще, о планах, о родителях.

– Ты своих хорошо понимаешь? – спрашивает мама.

– Да... Ну то есть, наверное, – ничуть не смутившись, отвечаю я. – По крайней мере мне кажется, что каждый день я узнаю их чуть лучше.

– Хм-м... Я вот даже и не знаю. Так странно. Иногда мы с ними как будто бы суперблизки, понимаешь? А иногда я смотрю на них и вижу перед собой двух незнакомцев, которых в мою жизнь забросила чистая случайность. Как будто у нас нет ничего общего, но с этим нужно смириться. Знаю, это очень странно...

На последних словах мама усмехается. Я не решаюсь сказать ей, что полностью понимаю все, что она чувствует. Что жизнь – словно лотерея, и что отмеренные нам крохи свободы нужны для того, чтобы как можно лучше распорядиться выпавшим жребием. Финансовым положением. Воспитанием. Телом, которое более или менее соответствует современным канонам красоты. И двумя родителями, которых не понимаем мы, которые никогда не поймут нас и с которыми придется считаться всю жизнь.

– После школы я уеду.

Мама смотрит на меня. Она произнесла эту фразу совершенно спокойным, совершенно уверенным тоном. Из ее уст это прозвучало скорее как научный факт, а не мнение или замысел.

– Отправлюсь в Париж.

Я сейчас в более выгодной позиции, потому что знаю, что этого не произойдет. После школы мама год проучится в университете Клермон-Ферран. Потом завалит экзамены и начнет подрабатывать в библиотеке Вальми. Но конечно, я ей ничего об этом не рассказываю.

– И чем займешься? – спрашиваю я.

– Не знаю. Наверное, буду учиться. Или работать. В целом мне все равно. Прежде всего мне хочется путешествовать, открывать мир, веселиться. Наслаждаться молодостью. А еще я всегда мечтала стать писателем. Знаю, звучит глупо. Но я бы хотела попробовать. Писать романы. Почему бы и нет?

Я молча киваю. Прокручиваю в голове сценарии наших никчемных жизней, и это, признаюсь, нагоняет тоску. Я пытаюсь утешиться, подобрать нужные слова, но тщетно.

Наверное, некоторые вещи ранят слишком сильно, чтобы их можно было выразить.

* * *

На часах почти шесть, когда я отставляю пустую бутылку из-под Pschitt на железный столик. Мама смотрит на меня, все так же улыбаясь. Из-за бара доносится песня группы Depeche Mode «Just Can't Get Enough», которую крутят по радио.

– Я встречу тебя после работы, ладно? – спрашиваю я, не сводя с мамы глаз.

– Э-э, хорошо...

Мама явно удивлена.

– Я где-то в десять заканчиваю, – добавляет она.

– Договорились. До встречи!

Затем я встаю и ухожу. Пересекаю бульвар Вильмен, прохожу мимо кинотеатра, сворачиваю к скверу Денуэтт. День клонится к концу, вечереет, но лето никуда не делось и по-прежнему заливает улицы ослепительным светом. Неотступная жара то и дело накатывается волнами.

Мне нужно как-то убить три часа. Не раздумывая, я отправляюсь в минимаркет месье Сильвестра. В дальнем углу магазина есть небольшая полка с канцелярией. Я беру красивый блокнот в коричневой кожаной обложке и перьевую ручку с большим колпачком и звездочками на корпусе. Потом подхожу к прилавку, чтобы заплатить.

– Ну, что нового под солнцем? – спрашивает месье Сильвестр.

Я, как обычно, быстро свожу разговор на нет, протягиваю купюру в сто франков и выхожу из магазина, чтобы, свернув налево и пройдя несколько сотен метров, вернуться в сквер Денуэтт. «Прости, пап, денег я тебе не верну. Но это ради благого дела!»

Толкаю калитку со скрипучей пружиной и сажусь на первую попавшуюся скамейку. Мне снова вспоминаются вчерашние события. Проводив Арески, я еще несколько минут блуждал по улицам Вальми. Было темно и довольно прохладно, но мне не хотелось сразу возвращаться домой. По венам еще тек адреналин. Смесь страха и восторга, тревоги и изумления. Словно планета – или мое сердце – вот-вот перестанут вращаться или биться. Словно моя жизнь достигла своей кульминации. Своего пика.

Сидя на скамейке, я замечаю двух детей, которые резвятся на качелях под рассеянным взглядом матери. Она смотрит то на игровую площадку, то в журнал, раскрытый на коленях. Вид у нее усталый. Я открываю только что купленный блокнот в кожаной обложке, снимаю с ручки колпачок и твердым почерком вывожу: «Лоран Белами, 16 июня 1988».

Я ненадолго замираю в нерешительности. Ровно на столько, чтобы увидеть, как кончается день, как садится солнце. Как молодая мать встает, хлопает в ладоши и подзывает детей. Чтобы увидеть, как все трое уходят, и почувствовать, как на землю опускается вечерняя свежесть. Это минуты отдыха, почти минуты благодати. Несколько часов из 1988 года, несколько мимолетных мгновений, наш со вселенной секрет. Я вспоминаю лица, мелькавшие передо мной на этой неделе: Даниэль Маркюзо, Валентин, Джессика Стейн, Арески, Этьен Перно, Капюсин Шошуан, Белинда. Мамино лицо, сияющее молодостью и верой в лучшее. Все смешивается и переплетается, словно моя жизнь так или иначе связана с жизнями остальных людей.

Вот кто мы такие: затерянные в пространстве и времени, рассыпанные по миру, как фарфоровые осколки, перепутанные жизни, частички радости и страдания, надежды и грусти, которые изо всех сил цепляются за свое настоящее, прошлое и будущее, кое-как пытаясь найти во всем этом смысл и обрести хоть немного свободы.

Когда я выныриваю из своих размышлений, на часах уже двадцать один сорок семь. Погрузившись в себя, я просидел здесь больше двух часов. Пора вернуться на бульвар Вильмен, встретить маму и сделать так, чтобы она отвергла этого чертового красавца Эммануэля Леблана.

Иначе Лео Белами придет конец.

* * *

В десять вечера мама выходит с работы. В баре полно народу, а по радио теперь играет какая-то рок-песня с мощными аккордами, которые слышны даже на улице вперемешку со стуком стаканов о барную стойку и сальными смешками посетителей за столиками. Мама смотрит на меня не без удивления. Не думала, что я сдержу слово. Она с улыбкой протягивает мне тонкую ладонь.

– Спасибо, что пришел, – нежно шепчет мама мне на ухо, становясь рядом со мной на тротуар.

– Н-не за что.

Но мои слова заглушает музыка и звуки летней ночи, раскинувшейся над нами.

– Хочешь в кино? Если поторопимся, еще можем успеть на вечерний сеанс.

– В кино? – с явным изумлением переспрашивает мама. – Ну даже не знаю. А на что?

– Хм-м, я думал... на фильм про танцоров, например.

Услышав это, мама тут же вскидывает голову.

– На «Лак для волос»? Я его смотрела на прошлой неделе. Отличный фильм. Но сейчас мне что-то не хочется. Может, лучше прогуляемся?

Я киваю. Черт с ними, с кино и танцорами. Сделав несколько шагов, я поворачиваюсь к маме и протягиваю ей кожаный блокнот вместе с ручкой.

– Держи. Подарок.

– Это мне? В честь чего?

– Это чтобы ты не забыла посвятить мне свой первый роман, – улыбаюсь я.

Мама, глядя на меня, замирает на месте. Она растрогана. От фонарного света вокруг ее головы появляется сияющий ореол. Мое сердце бешено бьется о ребра, но я стараюсь не подавать виду.

Через секунду, тихо поблагодарив меня, мама продолжает двигаться вперед. Разговор снова завожу я. Говорю что-то о празднике, о школе, о наступающем лете. Мама почти все время молчит, но каждый раз, когда она что-то произносит, я чувствую, что сомнения разрывают ей сердце.

Когда мы проходим мимо городского стадиона, я предлагают ненадолго здесь задержаться.

– Сегодня такой хороший вечер. Давай полежим на траве.

Мама молча идет за мной. Ночное небо кажется огромным, бесконечным. Есть только блеск звезд, мягкое свечение Млечного Пути, который, кажется, мерцает в такт пению сверчков. К ним присоединяется несколько лягушек у озера, холодный и резкий запах которого заполняет воздух и наши легкие.

Подобрав подол платья, мама садится рядом со мной. Мы продолжаем обсуждать всякую ерунду. Мама рассказывает о своих планах на каникулы. Как и всегда, они с родителями отправятся в поход на побережье.

– А ты? – спрашивает она.

Я что-то неуверенно бормочу. Потом, скрестив руки за головой, ложусь на траву. Теперь в моем поле зрения один только звездный небосвод. Я недолго молчу – сосредоточенно, напряженно. Наконец произношу:

– Пойдем завтра вместе на праздник. Пожалуйста.

Последние слова вырвались сами собой. Я тут же в этом раскаиваюсь. Боюсь, что это прозвучало слишком безнадежно. И слишком прямо. Мама не отвечает.

Она ложится рядом, повернув лицо ко мне. Я смотрю на нее краем глаза. Ничего не происходит.

Только уголки ее губ растягиваются в лучезарной улыбке.

11

Наутро я просыпаюсь от будильника на айфоне. На часах почти семь, и через полуоткрытое окно до меня доносится пение первых птиц. Мне требуется немного времени – пара секунд, – чтобы понять, где я нахожусь. И только обшарив край кровати и нащупав ладонью старый грязный носок, я убеждаюсь, что вернулся домой.

Открыв глаза, я вспоминаю обо всем. О вчерашнем вечере, который провел с мамой. И о позавчерашнем, когда мы забрались в дом к Даниэлю Маркюзо. Вскочив на ноги, я бросаюсь к письменному столу. Конверт на месте. Мы с Арески условились изучить его содержимое в обед. Решили встретиться в половину первого у школьного архива.

Раз я до сих пор жив, значит, папа смог уговорить маму пойти с ним на праздник. Эта мысль наполняет меня радостью.

Я открываю конверт и достаю первую фотографию. Вдруг в ней кроется ответ?

Снимок сделан на импровизированном танцполе в школьном спортзале, прямо под большими часами. Стрелки показывают двадцать два девятнадцать. Кругом обнявшиеся парочки. Кто-то вертит головой, а кто-то будто бы растворился в партнере. И над всеми дамокловым мечом висит большой диско-шар. Я пытаюсь рассмотреть в толпе родителей, но безуспешно.

Кое-какие знакомые лица я все же нахожу. Вот на танцполе Джессика Стейн и Марк-Оливье Кастен. Чуть в стороне, у столов с угощением, виднеются Тони и Виктуар. На ней красивое светлое платье, на нем – безупречный смокинг и строго параллельная полу черная бабочка. В противоположном углу кадра Этьен Перно танцует с Капюсин Шошуан. В этот момент, в двадцать два девятнадцать, все будто бы так, как должно быть.

Левой рукой я вытаскиваю вторую фотографию. Теперь на часах двадцать три двадцать три. В спортзале почти ничего не изменилось. Снимок сделан немного с другого ракурса, но на нем по-прежнему танцующие в обнимку пары. На девушках элегантные платья. Многие пришли с голыми плечами и одаривают окружающих уверенными улыбками.

В углу фотографии я замечаю лицо Тони. Он очень напряжен. Волосы слегка взлохмачены, бабочка смята – не то что на первой фотографии. Может, в спортзале слишком жарко? На это указывают блестящие лбы некоторых учеников. Или что-то случилось? Что-то произошло в промежуток с двадцати двух девятнадцати до двадцати трех двадцати трех?

Вверху второго снимка виден чей-то силуэт. По осанке, росту и темной как ночь шевелюре я сразу же узнаю Марка-Оливье Кастена.

А Джессика Стейн исчезла.

* * *

Я встречаюсь с Арески у школьных ворот. Около восьми он прислал сообщение: «Сегодня за мной не заходи. Буду ждать у входа».

«Уверен?» – ответил я.

«Да. До скорого, Человек-паук».

Читая эти слова и вспоминая наше ночное приключение, я не могу не улыбнуться. Мне приходилось крепко цепляться за этот чертов водосток.

Арески награждает меня ослепительной улыбкой. Он разговаривает с девушкой, которая стоит у его кресла ко мне спиной. Конечно, я ее тут же узнаю: это Валентин. Судя по тому, как она смеется и размахивает руками, разрыв с Джереми Клакаром оказался не слишком болезненным.

Медленно приблизившись, я молча ударяю кулаком о кулак Арески и быстро чмокаю Валентин в щеку.

– Tutto va bene?^[21]

«Мне кажется, или я ни с того ни с сего заговорил по-итальянски?» Я действую на автопилоте. Валентин улыбается, глядя на меня, и отвечает, что все в порядке. Арески кивает.

Когда звонит первый звонок, мы все вместе проходим через ворота. Я молчу, но, пока мы идем через двор к главному зданию, чувствую на себе взгляд Валентин. Кажется, она отошла после вчерашних криков «Отвали!» через стенку туалета.

В защиту Валентин должен признать, что, возможно, выбрал не лучшее место для разговора...

В любом случае злобы в ее глазах сегодня нет. Максимум некоторая апатия и, вероятно, намек на меланхолию.

Мы прощаемся на первом этаже: Валентин идет на биологию, а мы с Арески в спортзал. Мы почти ничего не говорим друг другу, кроме «пока» и «увидимся», но сегодня эти простейшие слова донельзя нагружены смыслом.

Как крохотные, но очень плотные тучки, которые приносят неистовый грозовой дождь.

* * *

Отсидев утренние уроки, я, как мы и договаривались, встречаюсь с Арески у дверей архива. Тот с куском хлеба во рту медленно подъезжает ко мне. Он поворачивает колеса кресла то вправо, то влево, словно неспешно прогуливается.

Окинув Арески насмешливым взглядом, я открываю дверь архива и пропускаю друга первым.

– После вас, мой дорогой.

– Благодарю, милейший.

Мы устраиваемся за одним из дальних столов у панорамного окна, и я осторожным движением достаю из сумки конверт.

– Ага! – восклицает Арески голосом полицейского из телесериала. – Краденое!

– Тс-с-с-с, черт, заткнись! С ума сошел, что ли?

Я достаю фотографии и раскладываю их на столе в большой прямоугольник. Снимков оказывается ровно двадцать пять. Рассмотрев их один за другим, я объясняю:

– Почти на каждой фотографии видны часы и время на них. Нам остается только расставить снимки в хронологическом порядке и посмотреть, не происходит ли что-нибудь странное. И если происходит, то во сколько.

Арески пронзительно смотрит на меня. Из-за очков в толстой оправе он похож на шпиона из бывшей Восточной Германии.

– Как бы то ни было, – заключаю я, – кое о чем нельзя забывать.

– О чем же?

– Скорее всего, эти снимки – последний след, оставленный Джессикой Стейн.

Арески с трудом сдерживает восторженный трепет. Я вижу, как у него подрагивают плечи, а на лице появляется мимолетная улыбка.

Я тянусь за первой фотографией и разглядываю застывшие на бумаге стрелки часов. 22:43.

Вторая фотография. 20:56.

Третья. 23:38.

Я раскладываю три снимка в хронологическом порядке. Затем поднимаю глаза на Арески. Он все понял и тоже взялся за работу. Перед нами двадцать пять черно-белых прямоугольников, напоминающих окошки.

– Почти как рождественский адвент-календарь, – улыбается Арески, складывая очередную фотографию рядом с предыдущей.

– Ну... скорее его мрачная версия.

– Да, в случае с Джессикой Стейн о рождении речи не идет, – поправляется Арески.

И с громким квохчущим смехом он валится на стол.

* * *

Спустя примерно час сортировки, сопоставления и тщательного наблюдения мы с Арески приходим к следующим выводам.

21:12. Джессика Стейн и Марк-Оливье Кастен приходят на праздник. Тони с Виктуар, как и Этьен с Капюсин, уже на месте. Они встречают друзей широкими улыбками. На Джессике длинное светлое платье с множеством оборок и рюшей. В кадр также попал какой-то подозрительный мужчина, который держится немного в стороне. Я узнаю школьного учителя физкультуры месье Майе. Познакомился с ним, когда проснулся в теле Капюсин Шошуан. Как я ни искал, родителей на фотографии так и не нашел.

21:33. Первый залп конфетти. На снимке у всех веселые лица, за одним исключением: Тони, стоящий в углу, чем-то явно раздражен. Что прямо сейчас творится у него в голове?

21:56. Первый медляк. На танцполе собираются парочки. Джессика нежно обнимает Марка-Оливье. У него на лице выражение безудержной радости. Физрук по-прежнему в кадре. Наверное, его назначили следить за порядком на празднике. Такое чувство, что почти за час он не сдвинулся ни на сантиметр. Мамы с папой все еще не видно. Где же они?

22:22. Марка-Оливье Кастена в кадре нет. Джессика стоит в углу спортзала. Она с кем-то разговаривает, но со спины не понять, с кем именно.

22:25. Марк-Оливье Кастен возвращается. Чем он занимался все эти три минуты? Усталый месье Майе стоит, скрестив руки, на том же месте и в той же позе, что на предыдущих фотографиях.

22:48. Этьен и Тони одни, без своих дам, разговаривают, стоя у края танцпола. Беседа ведется оживленная: Тони – как мне кажется, злобно – тычет в Этьена пальцем. Физрук с прежнего места исчез. Должно быть, выбрал новый наблюдательный пункт.

22:55. Очередной залп конфетти. Мимо объектива проносится бегущий силуэт. Он вне фокуса, размытый, но мне кажется, что это Капюсин Шошуан. В пользу этой гипотезы говорит тот факт, что Этьен Перно одиноко стоит в дальнему углу спортзала. Неужели от него сбегает дама?

23:05. Больше никаких следов присутствия Капюсин Шошуан.

23:10. Появляется Тони с взъерошенными волосами и смятой бабочкой. Рядом с ним – растерянная Виктуар. Этьена не видно. Джессика берет напиток на столике с угощениями. Это последний раз, когда она попала в кадр.

23:23. Марк-Оливье со спины.

23:40. Вернулся Этьен. Он снова жарко обсуждает что-то с Тони. Такое ощущение, что Марк-Оливье расхаживает по спортзалу из угла в угол, как будто ищет что-то или кого-то. Суровый взгляд, недоумевающий вид.

23:45. Последний снимок серии. Напряженные усталые лица. Праздник подходит к концу.

Проведя такой хронологический анализ, я вырываю из тетрадки по математике листок и провожу длинную вертикальную черту, чтобы получилось две колонки. В первой выписываю имена тех, кто во время праздника не выходил из спортзала и, следовательно, не может подозреваться в убийстве Джессики:

– Марк-Оливье Кастен;

– Виктуар Деласаль;

– Тони.

К этим трем именам я, конечно, добавляю имя Даниэля Маркюзо: он фотографировал, а значит, не попадает под подозрение. Но нам с Арески он наврал, что не присутствовал на празднике из-за болезни. Что же он скрывает?

В правой колонке я выписываю имена тех, кто в течение вечера выходил из спортзала одновременно с Джессикой Стейн:

– Капюсин Шошуан;

– Этьен Перно;

– Месье Майе.

За одним из этих трех имен, возможно, прячется убийца. Теперь мне нужно узнать вот что: почему каждый из них без видимой причины отлучался с праздника? Что они делали за кадром?

Почему к концу праздника у Тони растрепалась прическа, в лице появилось напряжение, а во взгляде – электрические искры?

Почему Джессика Стейн бросила Марка-Оливье Кастена одного?

Наконец: почему на этих фотографиях нет ни одного из моих родителей?

* * *

– Ты мне когда-нибудь объяснишь, чем мы занимаемся? – осторожно спрашивает Арески, когда в архиве раздается звонок, возвещающий окончание обеденного перерыва, а я принимаюсь складывать фотографии в конверт, сохраняя хронологическую последовательность.

– Да-да, не волнуйся, – отвечаю я намеренно равнодушным тоном.

Быстро поднявшись, я берусь обеими руками за ручки кресла Арески. Я, конечно, понимаю, что скрываю от друга свой истинный замысел. Но знаю также, что он вряд ли поверит, расскажи я ему о том, что со мной происходит. Так что лучше продолжу вести себя уклончиво. В режиме под прикрытием.

Выйдя из архива и оказавшись в коридорах главного здания, мы проходим мимо афиши школьного праздника. Той самой с фотографией Джессики Стейн и хештегом #30ЛетНазад. У меня по телу сразу же пробегают мурашки. Этот взгляд, эта улыбка, это загадочное лицо...

В этот момент развеиваются мои последние сомнения. В мире есть только один человек, способный вырвать Джессику Стейн из лап смерти.

Это я.

* * *

Остаток дня проходит гладко, вяло и скучно. Последний урок – «философские размышления» месье Жерома с его извечными рваными фразами.

– Итак. Сегодня мы завершаем разговор. О свободе.

В классе его почти никто не слушает. Кевин в натянутой до упора кепке весь скрючился, словно решил скрутить под партой косячок или заснул. Анисса – как всегда на первой парте – что-то чиркает в тетради. Ученики, разбросанные по отведенному нам маленькому кабинету у столовой, сидят в самых немыслимых позах, которые много говорят об уровне концентрации: раскачиваются на задних ножках стула, растекаются по парте или увлеченно вырезают что-то концами ножниц на столешнице.

– В начале следующего года, – продолжает месье Жером. – Вам предстоит. Выбрать. Направление послешкольного образования.

Гробовое молчание.

– Вас это. Наводит. На какие-то мысли. Кевин?

Пристыженный Кевин резко выпрямляется.

– Э-э, – мямлит он, бросая вокруг быстрые взгляды, полные ужаса. – Это наводит меня на мысль, что... что... ну что нужно сделать правильный выбор.

Месье Жером сосредоточенно кивает, словно Кевин – кто-то вроде шамана, который открыл великую древнюю истину.

– Очень хорошо. Кевин.

Я почти уверен, что месье Жером сейчас зааплодирует и заключит Кевина в объятия. Но вместо этого он поворачивается в мою сторону и окидывает меня ироничным взглядом.

– Что-нибудь добавишь, Лео?

– Э-э... ну... наверное, нет...

Кевина мне, конечно, не переплюнуть. Я все-таки решаю уточнить:

– Сейчас мы вольны выбирать любой факультет и любое учебное заведение. Но как узнать, принесет ли этот выбор нам счастье через двадцать или тридцать лет? Стоит ли выбирать то, что нам подходит в данный момент? Или лучше поразмыслить и выбрать путь, который, возможно, привлекает нас чуть меньше, но зато, как нам кажется, позволит лучше жить в будущем?

Месье Жером, на мгновение впав в задумчивость, скрещивает руки и упирает подбородок в ямку между большим и указательным пальцем. Затем поднимает голову и с улыбкой смотрит на класс.

– Лео имеет в виду, – заговаривает он. – Что быть свободным. Значит быть способным. Отказаться от собственной свободы.

На это, конечно, никто не реагирует. Я и сам не уверен, что все понял. Разве я это имел в виду? Возможно. Но тогда это получилось как-то само собой.

– Месье, здесь очень жарко, – вздыхает Кевин.

Съежившись в своем углу, я наклоняюсь над партой и нацарапываю в тетради фразу без знаков препинания: «Быть свободным значит быть способным отказаться от собственной свободы».

– Да, жарко, – соглашается месье Жером. – Но ничего не поделаешь. Никто не может. Заставить вас быть свободными. Верно?

Звучит как тема для выпускного сочинения по философии: «Можно ли заставить человека быть свободным?»

– Нет, – произносит девушка с первого ряда. – Если человека заставляют, он перестает быть свободным.

– Да, отлично, Анисса.

Сделав пару шагов вдоль доски, месье Жером обводит учеников вопросительным взглядом.

– Свободными вас делает, – говорит он тихим голосом. – Способность выбирать. Свой жизненный путь. Как сказал Лео. Делать выбор. С учетом того. Что может сделать вас счастливее в будущем. Не правда ли?

В классе раздается одобрительный шепот.

– Таким образом. Образование. Обучение в школе. Развитие. Сделают вас свободными.

Все снова кивают головами.

– Однако, – продолжает месье Жером. – Вам приходится ходить на уроки. Вас заставляют. Получать образование. Таков закон. По-другому быть не может.

Помолчав пару секунд, он заключает спокойным и торжественным тоном:

– Разве нельзя. Сказать, что в каком-то смысле. Общество. Родители. Учителя. Принуждают вас. Быть свободными?

* * *

Когда я выхожу из школы, день еще в самом разгаре. Большинство учеников направляются к озеру. Я вижу, как они, разбившись на группки, спешат по тропинкам, ведущим к подлеску и взрослым соснам. Представляю, как, надев купальники, они дурачатся в спокойных глубоких водах.

Сам я поворачиваю в противоположную сторону. Мне нужно в спортзал, чтобы немного побоксировать. Разрядиться. Пройдя по широкой платановой аллее, я оказываюсь на бульваре Вильмен и на углу улицу Гийоме захожу в минимаркет месье Сильвестра.

– Здравствуй, Лео! – приветствует он меня теплым и тягучим голосом. – Ну, что нового под солнцем?

Из маленького приемника на углу прилавка играет песня Жан-Жака Гольдмана под названием «Pas toi». Ноты взлетают под потолок магазинчика и тут же тонут в шипении фритюра и гуле голосов. «Умоляю, объясни, почему страдаю я, а не ты».

– Под солнцем ничего нового. По крайней мере пока, – с полуулыбкой отвечаю я.

В глазах хохочущего месье Сильвестра загораются хитрые искорки. Его худое угловатое лицо качается вперед-назад, и я замечаю на плешивом черепе отблески света с улицы.

Расплатившись за бутылку энергетика и пачку жвачки, я иду в спортзал. Немного отстаю от графика, но не особо тороплюсь. Лучше еще немного наслажусь летним воздухом и ароматом цветов, первых плодов.

* * *

Почти целый час я колочу большой мешок в спортзале, выжимая из тела последние капли пота. После тренировки сил не остается совсем. В раздевалке я быстро принимаю душ, переодеваюсь и прохожу по коридору в сторону выхода.

Бобби стоит с отрешенным видом, навалившись всем весом на метлу и уперев подбородок в переплетенные пальцы. Увидев его таким, я чувствую болезненный укол жалости. Странный, почти призрачный силуэт с длинными тонкими кривоватыми ногами, над которыми нависает округлившийся от многолетних кутежей с пивом и не только живот. Как Марк-Оливье Кастен, уверенный в себе красавец, кумир подростков, которым восхищалась вся школа, докатился до такого?

Я медленно продвигаюсь вперед. С каждым шагом по скрипучему полу я все отчетливее вижу в вырезе халата дракона, вытатуированного на груди. Заметив меня, Бобби резко выпрямляется и как ни в чем не бывало принимается подметать. Движения его скованны, медленны. Небо и земля по сравнению с Марком-Оливье, которого я видел тридцатью годами раньше.

– Ничего себе, ты прямо допоздна работаешь... – произношу я, чтобы завязать разговор.

Бобби поднимает на меня взгляд – он явно удивлен, что я сам к нему обратился, – и что-то цедит сквозь зубы. От каждого поворота корпуса метла в руках Бобби с глухим свистом шкрябает по полу. Выждав пару секунд, я решаюсь спросить:

– Бобби... Это твое настоящее имя?

– А твое какое собачье дело?

– Да так... Просто хотел узнать. Ты сам по себе не очень похож на Бобби.

Он сверлит меня покрасневшими глазами. Вдруг перестает мести. Наступает тишина, и мне кажется, будто маленький синий дракон плывет по воздуху в тусклом свете мигающих неоновых ламп.

– Бобби. Так здесь меня называют.

Голос хриплый, подрагивающий. Эти слова Бобби произносит словно для того, чтобы самому успокоиться и за что-нибудь зацепиться. На мгновение его лицо заволакивает тень грусти. Такое чувство, что Бобби вот-вот расплачется. Я хотел бы оставить его в покое, но не могу удержаться. Мне нужно узнать.

– Давно ты здесь работаешь? – спрашиваю я тем же непринужденным тоном.

– Почти восемь лет. До этого работал на автосервисе. Но там все плохо кончилось. И я стал подхалтуривать там-сям.

Немного помолчав, он добавляет:

– А тебе зачем?

– Ой, да так, просто. Поболтать захотелось.

Окинув меня подозрительным взглядом, Бобби снова принимается водить метлой вправо-влево.

– А ты знал Джессику Стейн? – интересуюсь я, изо всех сил скрывая нарастающую внутри тревогу. – У нас в школе устраивают выставку, и...

– Нет.

Бобби грубо перебивает меня сухим тоном. Его глаза по-прежнему направлены в пол, но метла опять остановилась. Руки судорожно сжимают рукоятку. Я вижу, как у Бобби напрягаются мышцы и белеет кожа на суставах. Челюсти сводит легкими судорогами. Он покусывает губу и нахмуривает брови. Дракон, набитый у него на груди, бросает на меня огненный взгляд.

– Просто мне казалось, что вы с ней одного возраста, и на фотографиях...

Бобби вдруг выпрямляется и отшвыривает метлу. Рукоятка ударяется об пол с громким отрывистым звуком, который эхом отдается по всему коридору. Бобби быстро хватает меня за воротник футболки и прижимает к стене. Его взгляд сочится глухой неудержимой злобой. Не разжимая кулака, Бобби хрипло вздыхает, и из его горла вырывается почти рык, крик испуганного раненого зверя. Он впивается в меня сильными мощными руками. Наваливается всем телом.

– Чтоб я этого имени больше не слышал. Никогда. Понял?

Бобби произносит это леденящим голосом. Я медленно киваю, высвобождаясь из его хватки. Сверкнув налитыми кровью глазами, Бобби наклоняется за метлой.

Внезапно я понимаю.

Бобби что-то знает.

Секрет, который неизвестен больше никому.

И который он хранит уже тридцать лет.

* * *

Около восьми вечера я выхожу из спортзала и сворачиваю на улицу Мальзерб. За прилавком видеосалона меня встречает сияющая Белинда в костюме эльфа.

– Привет, Лео.

– Привет, Белинда. Все в порядке?

Кивнув, она взглядом провожает меня до подсобки, куда я ухожу, чтобы тоже надеть колпак с бубенчиками. Сержио повесил на стену видеосалона огромный рекламный плакат «Осталось всего сорок восемь часов, чтобы воспользоваться нашим уникальным рождественским предложением».

– Еще сорок восемь часов выглядеть как идиот, – ворчу я, проходя мимо.

Когда я выхожу из подсобки, многие посетители еле сдерживают улыбку. Стараясь не обращать внимания, я становлюсь за прилавок рядом с Белиндой, которая пробивает «Рассвет мертвецов» и «Живую мертвечину».

– Намечается вечер зомби-ужастиков! – натянуто усмехаюсь я.

Молча взглянув на меня, посетитель выходит из видеосалона под перезвон электрических колокольчиков. Я поворачиваюсь к Белинде. Ее большие глаза так и светятся радостью.

– Лучший фильм всех времен про зомби? – внезапно спрашивает она голосом ведущей телеигры.

Я задумываюсь на секунду.

– «Вторжение похитителей тел».

– Он не про зомби, а про пришельцев!

– Ну тогда... «Я – легенда».

– А этот про вампиров!

Так мы проболтали до самого закрытия.

– Проводить тебя? – предлагаю я Белинде, сменившей костюм эльфа на просторную рубашку и слегка потертые джинсы.

– Давай, – тихо произносит она, опуская металлическую штору.

На улицах Вальми-сюр-Лак еще тепло. Несколько метров мы проходим в полном молчании. Время от времени наши взгляды встречаются, и на лицах появляются улыбки.

– Знаешь, – говорю я наконец. – Я все думал о твоих рисунках. Они очень крутые.

Это я про тот блокнот с раскадровками. Немного смутившись, Белинда шепчет еле слышное «спасибо».

– Мне раньше никто не говорил, что у меня есть хоть какой-то талант, – добавляет она.

– Ты серьезно? Родители тебя не поддерживают?

– Пф-ф, скажешь тоже...

В ее голосе слышится горечь, глубокие и болезненные переживания. Я не задаю лишних вопросов. Думаю о маме, которая хотела стать писательницей, но в итоге так и не осмелилась уехать из Вальми.

– Без веры в себя, – говорю я Белинде, – ты никогда ничего не сделаешь.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. Этот город тебя сожрет. Останешься здесь и всю жизнь будешь гадать, как все могло сложиться, если бы ты не упустила свой шанс.

– Думаешь, это так просто?

– Да. Очень просто.

Я никак не могу понять, почему Белинда настолько сомневается в своих силах. Она умная, веселая, самобытная, творческая. Но что-то ее сдерживает. Если бы только она немного расслабилась! Если бы только тверже поверила в себя, то смогла бы сделать все что угодно. Впрочем, это, наверное, всех касается. Кто сказал, что надо хоронить мечты и отказываться от амбиций?

Белинда молча смотрит на меня, и ее взгляд мрачнеет. Мы идем дальше по улицам Вальми. С газонов то и дело доносится пение сверчков, а от озера до нас долетают крики лягушек и ночных птиц.

– Лео... – вздыхает Белинда, поправляя очки. – Хотела у тебя спросить...

Мне кажется, будто она произносит эти слова неохотно. Словно для этого ей требуется невероятная смелость. В ее голосе одновременно слышатся нежность, вкрадчивость и легкая дрожь.

– Ну... э-э... По поводу школьного праздника...

– Который завтра?

– Ты... Ты пойдешь?

Я думаю о Валентин. Обо всех усилиях, которые приложил, чтобы она пошла со мной. И я почти добился своего: Джереми Клакар выбыл из игры, и было бы глупо не попытать счастья.

– Не знаю, – отвечаю я Белинде.

– Просто... если хочешь... Я думала, что мы бы могли...

– Пойти вместе? – доканчиваю я ее фразу.

Бросив на меня робкий взгляд, Белинда кивает.

– Да. Ну... только если ты хочешь...

В эту минуту я не совсем понимаю, как быть. Задрав голову, я смотрю на огромный ночной небосвод. В детстве я думал, что звезды – это души умерших. Предков, праотцов. Что они сияют для нас далеким светом, но, несмотря на расстояние, продолжают шептать нам на ухо: «Смотри. Я здесь. Я всегда с тобой».

Теперь я в это не верю. И все-таки, шагая рядом с Белиндой, слушая ее дыхание и ощущая, как воздух между нами становится плотнее, я на секунду задумываюсь, где на небе Джессика Стейн. Какая из звезд, этих крошечных источников света, мерцает в темноте в ее честь?

– Да, почему бы и нет, – равнодушно отвечаю я.

Белинда, кажется, слегка расстроена. Может быть, из-за моего не слишком воодушевленного, чуть отстраненного тона. Не подавая виду, она откидывает со лба прядь волос. Потом смотрит на меня и натянуто улыбается.

– Отлично, – произносит она таким же безучастным голосом.

Словно произошедшее не имеет ни малейшего значения.

Пока мы бредем по улицам Вальми, освещенным сразу и фонарями, и звездами, я принимаюсь мечтать, будто мы уже очень далеко. Будто мы уехали из этого проклятого города. Будто мы взрослые со своей жизнью, работой, заботами. Будто мы живем в другом, большом, городе, где возможно все. Будто началась совершенно новая жизнь. Взамен той, что есть у нас сейчас.

– Ты когда-нибудь думала, какой будет жизнь через десять лет? – спрашиваю я у Белинды.

Она вздыхает.

– Постоянно.

– Ты будешь работать в сфере кино. Поселишься в каком-нибудь крутом месте, не то что Вальми. Многого добьешься и будешь жить так, как хочется. Будешь выпускать всякие странные фильмы. Артхаус, но с отвязными штуками внутри.

Усмехнувшись, Белинда кивает и говорит, что не против, если все сложится именно так.

– Все может сложиться ровно так, как этого хочешь ты, – произношу я вдруг посерьезневшим тоном.

Белинда пристально смотрит на меня. Улыбка стирается с ее лица, а взгляд за очками затуманивается.

– Через десять лет... – мечтательно повторяет она. – Остается не так уж и много времени...

Судя по тому, как подрагивает голос Белинды, она пытается скрыть волнение и беспокойство. Мне хочется обнять ее и сказать, что бояться нечего. Но вместо этого я только криво улыбаюсь ей и очень неуверенно мямлю:

– Знаешь, время не стоит воспринимать слишком всерьез...

* * *

Домой я прихожу совершенно без сил. Странно, но в гостиной никого. В кухне на дверце холодильника меня ждет записка, нацарапанная маминым почерком:

Несколько секунд я неподвижно стою почти в состоянии шока. Родители в кино?! Такое я слышу впервые в жизни. Чепуха какая. Папа ненавидит выходить из дома. А мама слишком устает, чтобы куда-то идти после рабочего дня. Что за шутки такие? Неужели им есть чем заняться вдвоем в городе?

Терзаясь вопросами и сомнениями, я поднимаюсь к себе в комнату. Прокручиваю в голове прошедший день. Думаю о фотографиях Даниэля Маркюзо. Двадцать три десять – время, когда Джессика Стейн в последний раз появлялась в кадре. О Марке-Оливье Кастене, также известном как Бобби. Вспоминаю полный ненависти, обиды и грусти взгляд, которым он просверлил меня, когда я назвал имя его бывшей девушки.

Придавленный внезапной усталостью, я ложусь на кровать и закрываю глаза. Лица из прошлого мелькают на экране моих век, словно персонажи пантомимы. Кто из них ни при чем? Кто виноват? Я уже ничего не понимаю.

Возникает и образ Белинды. Я слышу ее тихий дрожащий голос, которым она пригласила меня на школьный праздник. Правильно ли я сделал, что согласился? Может быть. Наверное.

Как только эта мысль возникает у меня в голове, я чувствую, что в кармане джинсов вибрирует айфон. Сообщение от Валентин.

Читая его, я понимаю, что весь мир смыкается вокруг меня. Словно я снова попал в подобие временной бреши. «Черт... Когда же это закончится?» – думаю я, отбрасывая телефон на другой конец кровати. Я закрываю глаза, чтобы отвлечься, ни о чем не думать, погрузиться в пустоту и расслабиться.

Несколько секунд, пока телефон тоже не переходит в режим сна, на экране высвечивается сообщение:

12

06:18

Я просыпаюсь от пронзительного звонка будильника. Старого: с двумя колокольчиками и молоточком, который болтается туда-сюда. Приоткрыв глаза, я вытягиваю руку из-под одеяла и ударяю кулаком по орудию пыток. Невыносимый трезвон тут же прекращается. За окном начинается новый день. Солнце встало, но рассвело еще не до конца.

Закрываю глаза и снова засыпаю.

06:52

Резко просыпаюсь от грубого стука в дверь. Она так и сотрясается от чьих-то ударов. Кажется, что от такого напора дрожат даже стены.

– Эй! Подъем! – раздается мужской крик.

Я выпрямляюсь в кровати, пытаясь понять, в каком измерении оказался. Где я? Который час? Какой сейчас год? И главное: кто я сегодня?

– Иду, сейчас!

У меня изо рта вырывается тонкий слабый голос. Женский. Я медленно встаю, и мои подозрения подтверждаются: парень не стал бы носить голубую шелковую ночнушку. Я оглядываюсь вокруг. Что-то не так. Обычно все совсем по-другому.

Стены в комнате оклеены пожелтевшими выцветшими обоями, которые отваливаются на стыках. Ни одного постера. Где плакаты с Indochine или Милен Фармер, где афиша «Голубой бездны»? В этой каморке нет ничего подобного. На письменном столе у кровати ни одного диска или кассеты. Даже книг нет, если не считать школьные учебники.

Мебель старая, обшарпанная, грязная и побитая. На стенах следы сырости: длинные подтеки от пола до потолка. На этот раз я попал не к Рокфеллерам.

Я меряю шагами несколько свободных квадратных метров. К мозгу медленно поднимается паника. В висках начинает стучать прилившая кровь. Я открываю шаткий деревянный шкаф с плохо привинченными дверцами, где, вероятно, хранится моя одежда.

Внутри висят три жалких наряда. Старые полинявшие платья в цветочек прямиком из семидесятых. На мгновение я задумываюсь, не случилось ли новой ошибки в моих перемещениях во времени. Может, я не в 1988 году? Может, я проснулся на десять лет раньше? Может, на этот раз я окончательно потерялся во временны́х искривлениях?

Смешные наручные часики на запястье показывают шесть пятьдесят две.

Кровь в голове пульсирует еще сильнее. Мне нужна секунда на раздумья, но страх оказывается сильнее меня. Я уверенным шагом подхожу к столу и выдвигаю верхний ящик. Среди бумаг и разной мелочи я нахожу косметичку.

– Отлично, – произношу я вслух.

Открываю сумочку, в которой лежат несколько карандашей, кисти и круглое зеркальце размером не больше ладони. Я подношу его к лицу, и в этот момент у меня начинают дрожать ноги, а желудок сжимается в комок. К горлу вдруг подступает тошнота, и я, кажется, вот-вот упаду в обморок.

Но мне все же удается успокоиться и снова сесть на кровать.

Хорошая новость в том, что я не потерялся во времени. Я в Вальми-сюр-Лак. В 1988 году.

Плохая новость в том, что сегодня я проснулся в теле Джессики Стейн.

И что, если мои расчеты верны, сегодня вечером я умру.

07:09

У меня уходит целых десять минут на то, чтобы оправиться от первого потрясения. Несколько раз, словно желая убедиться, что все правильно разглядел, я подношу зеркальце к лицу и пристально всматриваюсь в отражение. Да, эти глаза, губы, высокие скулы и невинное выражение принадлежат Джессике. Но почему тогда я оказался в такой комнате? Почему в шкафу висят убогие тряпки? Разве Джессика не самая популярная девушка в школе? Разве не у нее самые модные наряды, самый красивый макияж? Разве не она лучше всех понимает, что действительно круто, а что нет?

Как так вышло, что она живет в этой трущобе?

Повернувшись к столу, я достаю из ящика еще несколько вещей: перламутровую расческу, открытку из Венеции с подписью «Горячий привет из Италии!», снежный шар с Эйфелевой башней внутри. И небольшую рамку с фотографией.

Последнюю находку я не выпускаю из рук и принимаюсь медленно поворачивать ее по кругу.

Я сразу же узнаю этот снимок. Две хохочущие девочки обнимают друг друга за плечи. Их лица светятся уверенностью и радостью. Такую же фотографию я видел в маминой комнате.

Две «лучшие подруги навсегда» смотрят в камеру так, словно впереди еще целая вечность и ничто никогда не сможет их разлучить.

Аккуратно отставив снимок на стол, я снимаю голубую ночнушку и надеваю первый попавшийся в шкафу наряд: платье из плотной ткани со старомодным рыже-коричневым рисунком.

Наконец я выхожу из комнаты и, пройдя по темному коридору, попадаю в гостиную с завешанными тканью стенами.

07:31

Я сижу за столом перед наполовину полной миской хлопьев и стаканом апельсинового сока. Напротив – мужчина, который с ухмылкой молча смотрит на меня. Он толстый – очень толстый. В нем, думаю, килограмм сто пятьдесят. Наверное, это отец Джессики. По крайней мере так кажется мне. На носу у мужчины толстые очки в тонкой оправе, и, честно говоря, он, как ни крути, похож на американских серийных убийц, которых иногда показывают в документалках. Он наклоняется к огромной кружке с кофе, на которой написано «Кто в доме хозяин?», а затем вытирает рот рукавом.

– Прости, что мы сегодня без мамы, – напряженным голосом произносит мужчина. – Она подустала.

– Н-ничего страшного.

Он все так же смотрит на меня, и его глаза мечутся, как две жужжащие блестящие жирные мухи, которые не знают, куда усесться.

– Видишь ли... – добавляет он. – С тех пор, как ушел твой отец, дела идут не очень хорошо. Слава богу, хоть я здесь иногда бываю. Чтобы... ну... в общем, не даю ей скучать. Сама понимаешь.

– Угу, – отвечаю я, изо всех сил стараясь скрыть отвращение.

Мужчина замирает, глядя мне прямо в глаза, и на лице у него появляется жуткая похотливая улыбка. Меня от него тянет блевать. Про себя я умоляю его больше ничего не говорить. Мне совсем не хочется вникать в подробности. Странно, но он, кажется, это понимает и замолкает. Снова отпивает кофе, громко прихлюпывая, и откусывает от бутерброда с маслом.

Глядя, как мужчина с жадностью поглощает завтрак и вытирает скапливающийся в уголках губ жир, я чувствую, что меня окутывает толстым слоем тоски и грусти. Неужели все всегда должно быть именно так? Я имею в виду: неужели взрослая жизнь обязательно должна быть такой жалкой, такой омерзительной? Неужели мир так мрачен? Неужели нет ни малейшей надежды на то, чтобы из всего этого выбраться?

Я гоню эти мысли прочь. Не может все быть настолько плохо. Нет, это исключено. Где-то должна быть искорка свободы и радости.

Я резко встаю изо стола и стараюсь придумать предлог, чтобы поскорее уйти:

– Мне пора. Мы с Капюсин... э-э... мы договорились встретиться... чтобы повторить наш доклад...

Толстяк смотрит на меня, пытаясь унять нервный тик. В уголке губ у него поблескивает ниточка слюны.

– Уже? – произносит он, вставая.

Приблизившись, он протягивает руку к моей талии, словно хочет схватить меня. Я быстро отскакиваю на безопасное расстояние. У меня пульсируют глаза, и кровь так сильно стучит в венах, будто они вот-вот разорвутся, но я делаю все, чтобы не подать виду.

– Да... – пискляво отвечаю я. – Мне нужно... мне пора...

Слова будто бы сами собой вылетают у меня изо рта. Мужчина с искаженным лицом по-прежнему не спускает с меня глаз. Внезапно он делает шаг в мою сторону, и я понимаю, что нужно бежать.

Не знаю почему. Какое-то чутье шепчет мне: «Беги отсюда. Не медли ни секунды».

Не раздумывая, я бросаюсь к входной двери. Толстяк вразвалку, чуть прихрамывая, кидается вслед за мной. Под его серым тренировочным костюмом колышутся увесистые жировые складки. Запыхавшись так, словно пробежал стометровку, он вытягивает руку в мою сторону и изрыгает одно слово: «Стой!» Я, не оборачиваясь, выхожу из дома и захлопываю за собой дверь.

Оказавшись на улице, я сразу принимаюсь бежать. Просто так, без причины. Добежав до конца улицы, я поворачиваю налево. Подошвы моих босоножек гулко стучат по асфальту. Утро только начинается, этот день еще девственно чист, как огромное заснеженное поле, по которому пока никто не успел пройтись. В такой тишине скрежет гравия под ногами кажется невыносимым.

Пробежав сотню метров в бешеном темпе, я начинаю приходить в себя.

– Все хорошо... Все хорошо... – бормочу я, пытаясь отдышаться и дрожа от страха.

Как ни удивительно, звук собственного голоса меня успокаивает. Кровь продолжает пульсировать в жилах. Ничего не случилось, но у меня такое чувство, будто я избежал ужасной опасности. Словно зверек, который вырвался из когтей хищника. Стоит прекрасная теплая погода. По голубому небу проносятся ласточки, вокруг поют цикады. У меня перед глазами встает искаженное злобой лицо толстяка. Его мерзкая улыбка, желтые зубы, щеки в красных прожилках. Похотливый взгляд бегающих глаз, содрогаемых нервными спазмами.

Шагая по улицам Вальми, городка, который еще на прошлой неделе казался мне ничем не примечательным, я раздумываю, куда пойти. Я без цели иду по окраинам мимо однотипных домов, спальных районов и переулков с разбитым асфальтом. Спустившись к озеру, я выхожу к фешенебельным кварталам.

Вокруг царит очень странная атмосфера. Беззаботная и легкая. Но затененная неотвратимой угрозой. Словно черные тучи сгущаются на горизонте, там, где ничего нельзя разглядеть – по крайней мере пока.

08:07

– Джессика! Эй, Джессика!

Меня окликает тонкий, но сильный голос. Поднимаю голову и выныриваю из своих мыслей. Я в престижном районе с очаровательными, очень ухоженными кирпичными домами. Это богатые предместья Вальми. Здесь живут адвокаты, врачи, чиновники... Слева открывается вид сверху на озеро, окруженное приморскими соснами и окутанное дымкой.

– Иди сюда, скорее!

Кто-то машет мне из окна ближайшего дома. Я узнаю приветливое улыбающееся лицо Виктуар, которая чем-то напоминает Джульетту, свесившуюся с балкона в бледных рассветных сумерках.

Виктуар отчаянно пытается что-то сказать мне малопонятными жестами.

– Дверь открыта. Бегом! – выпаливает она.

Я подчиняюсь ей без лишних вопросов. Во мне пузырем начинает раздуваться чувство безопасности. Я знаю, что Виктуар можно доверять.

Она встречает меня с распростертыми объятиями. Улыбнувшись в ответ, я прижимаюсь к подруге. Почему-то к глазам волнами подступают слезы, которые я безуспешно пытаюсь сдержать.

08:34

После нескольких минут болтовни о школьном празднике и подростковой жизни в целом я понимаю, что Джессика Стейн каждый день приходит к Виктуар, чтобы одеться и накраситься. Здесь, в престижном районе Вальми, вдали от семьи, она превращается в королеву лицея.

– Каждое утро? – удивленно спрашиваю я.

– Ну да... Джессика, ты что, с дуба рухнула?

– Можно и так сказать...

Последние слова я произношу вполголоса. Виктуар делает вид, что не расслышала. Из маленького радиоприемника, настроенного на Вальми FM, раздаются попсовые аккорды песни «You Make My Dreams» в исполнении Hall & Oates.

Виктуар открывает огромную гардеробную, где висят десятки элегантных платьев с изящными узорами. А еще футболки с принтами модных певцов: Принс, Мадонна, Queen... Я перевожу взгляд с этого великолепия на полноватый силуэт Виктуар и обратно.

Уверен, Виктуар не влезает ни в одну из этих вещей. Она хранит, развешивает, стирает их только из дружбы к Джессике. От этой мысли мои глаза снова наполняются слезами, а из груди вырывается всхлип.

– Да уж, Джессика, ты сегодня просто невыносима!

Виктуар ободряюще улыбается мне и снова обнимает. От такой нежности и доброты я совершенно теряюсь.

– Спасибо, – тихо отзываюсь я. – Не знаю, говорила ли я тебе это раньше. Спасибо, что была такой хорошей подругой. Спасибо за все, что ты делала для меня столько лет.

Виктуар смотрит на меня с явным беспокойством. Видимо, Джессика не из тех, кто привык выражать благодарность. Я думаю о Виктуар и о том, как все эти годы складывалась ее жизнь. Жизнь шутницы, пышечки, некрасивой подруги. Той, о которой всегда вспоминают в последнюю очередь, той, которую не замечают и не берут в расчет. Той, которая играет роль второго плана. Девушки из массовки. Которая живет в тени и ничего не говорит.

– А теперь внимание! – веселым тоном объявляет Виктуар.

Она достает из шкафа плечики, на которых висит бело-голубое платье из тонкой материи с аккуратным рисунком. Я тут же вспоминаю, что видел его на фотографиях Даниэля Маркюзо: это наряд Джессики для школьного праздника. На мгновение я замираю, любуясь рюшами и переливами ткани.

– Оно прекрасно, – выдыхаю я.

– Да, – соглашается Виктуар, осторожно проводя рукой по подолу, словно хочет снять невидимый катышек.

Затем добавляет серьезным и таинственным голосом:

– Идеальное платье для идеального вечера.

09:27

Мы с Виктуар договариваемся встретиться после уроков, чтобы переодеться перед праздником. В какой-то момент меня так и тянет намекнуть подруге, что я совсем не хочу туда идти. И что я не пойду. Но Виктуар только смеется, словно я пошутил, и отметает все мои сомнения:

– Не волнуйся, – успокаивает она меня. – Будет смерть как классно.

Когда мы подходим к лицею, на улице уже становится жарко. Виктуар одолжила мне на день легкое платьице, скромное и изысканное одновременно. Мы входим в ворота, и ноги сами несут нас туда, где собираются самые популярные ученики. Я, конечно, знаю, что кроме нас это место не может занять никто. Я также знаю, что, пока мы идем мимо разбившихся на группки школьников, все смотрят только на нас. Или, точнее, на меня.

Странное чувство, неприятное и в то же время пьянящее. Быть в центре внимания. Затмевать всех вокруг, притягивать взгляды. Для Джессики это – обычное дело, но для меня совершенно в новинку.

В глубине двора я замечаю Марка-Оливье Кастена: он сидит на невысокой оградке, подогнув под себя одну ногу и болтая второй. Рядом – его личная охрана: Этьен и Тони, которые так же нагло пялятся на меня; на их залитых солнцем лицах появляются уверенные улыбки. Тут же стоит Капюсин, непринужденно прижавшись к Марку-Оливье. Когда я подхожу, он даже не думает пошевелиться. Всего-навсего демонстративно подмигивает мне и произносит дежурные слова:

– Как дела, детка?

Жвачка во рту, зализанные волосы – самый посредственный бунтарь. Вышедший прямиком из американских фильмов восьмидесятых. «Ничтожество», – думаю я про себя. Но вслух ничего не говорю. Марк-Оливье берет меня за руку и чмокает в щеку. Я кое-как сдерживаю брезгливую гримасу.

По официальной версии я его девушка. Но при этом я знаю, что он крутит с Капюсин.

Марк-Оливье смотрит на меня, растянув губы в довольной ухмылке. Он обладает той дерзкой красотой, которой жизнь награждает одних и обделяет других. Он это понимает. Как понимает и то, что внешняя привлекательность дарует ему безграничные права.

Но он не знает, что в жизни ничто не достается просто так. Однажды за все приходится платить.

И довольно скоро он это уяснит.

11:42

Урок математики вот-вот закончится. Опять формулы сокращенного умножения. Несколько секунд я внимательно слушаю учителя, а затем мой взгляд скользит к окну, за которым виднеются верхушки нескольких деревьев. «Формулы сокращенного умножения» – так называют математические уравнения, которые соответствуют заранее определенной форме. Например: (a + b)2 = a2 + 2ab + b2. Просто легкотня: выучил формулу и решай что угодно, даже не задумываясь.

Жизнь была бы проще, если бы тоже раскладывалась по формуле. Если бы все можно было решить с помощью какого-нибудь метода. Если бы можно было сразу узнать и понять, о чем люди думают и во что верят. Если бы можно было видеть насквозь каждого человека и считывать его намерения.

Я смотрю по сторонам. Около двадцати ребят сидят, уткнувшись в тетради, или смотрят на доску и учителя. Некоторые болтают. Другие полностью сосредоточены или еле сдерживают смех. Капюсин пожевывает кончик карандаша. Виктуар бросает на меня озорной взгляд. Марк-Оливье смотрит в окно.

Столько лиц. Столько жизней. Столько формул, которые я никогда не смогу расшифровать.

17:00

После учебы – время готовиться к школьному празднику. Наконец-то! Событие, которого я так ждал и боялся. Я вместе с Виктуар иду к ней домой, чтобы надеть роковое платье. По пути мы разговариваем обо всем и ни о чем. О лицее. О том, чем займемся в будущем. О парнях.

– Я бы хотела стать стилистом, ну там, высокая мода и все такое... – признается Виктуар.

Я ободрительно улыбаюсь ей.

– Но здесь... – добавляет Виктуар, вялым жестом обводя окружающие нас дома и улицы.

– Ты не обязана оставаться в Вальми, – говорю я.

– Знаю... Хотя... Нет, вообще-то не знаю. С одной стороны, хочется уехать. Потому что здесь мне точно ничего не светит. А с другой, я всю жизнь прожила в этой глухомани. Смогу ли я привыкнуть к другому месту?

Я молчу. Меня волнуют те же вопросы, что и Виктуар: можно ли окончательно распрощаться со своей родиной? Не уверен. Я вспоминаю уроки месье Жерома: конечно, мы вольны делать и пробовать что угодно. Но только в теории. Мне кажется, что на практике все намного сложнее.

Дома Виктуар ведет меня в свою комнату. Там царит уютная и довольно приятная атмосфера, стены увешаны вырезками из модных журналов, в воздухе витает легкий аромат духов. Виктуар начинает суетиться у тумбочки, на которую ставит вращающееся зеркало. Затем достает из ящика косметичку и выносит из гардеробной два нарядных платья.

Я замечаю, что ее глаза искрятся предвкушением.

– Скорей бы уже прийти на праздник! – вздыхает она.

Осторожно усевшись на кровать, я наблюдаю за хлопотами Виктуар. Такое чувство, что это самый важный вечер в ее жизни. Возможно, так и есть на самом деле. После праздника начнутся первые экзамены, а потом наступит последний школьный год, и беззаботности придет конец. Скоро мы уедем из Вальми... или нет. Каждый будет жить свою отдельную жизнь. Мы станем модными дизайнерами, как Виктуар, местными фотографами, как Даниэль Маркюзо, уборщиками, как Марк-Оливье, или будем продавать обувь, как моя мама.

Судьба непостижима и непредсказуема.

19:26

Капюсин тоже пришла к Виктуар. Мы все накрасились и переоделись в платья. В предзакатном летнем свете мы похожи на нимф с музейных картин. Красивые, но недолговечные. Мы пока здесь, но какая-то неведомая загадочная сила уже куда-то уносит нас.

Капюсин слегка нарумянила щеки и накрасила губы очень яркой помадой. В выражении ее лица есть что-то детское. Виктуар собрала волосы. Ей на лоб спадает лишь несколько прядей разной длины. Она с улыбкой смотрит на меня и произносит, словно вокруг нас толпа людей:

– Только посмотрите на эту красотку!

Капюсин хлопает в ладоши, подпрыгивая на месте. Я подхожу к зеркалу и чуть ли не впервые за день решаюсь хорошенько разглядеть свое отражение. На меня смотрят большие глаза Джессики Стейн – печальные и серьезные. Глубокий ужас медленно расползается у меня в животе, стесняет грудь и полностью парализует. Джессика Стейн. Из плоти и крови. Живая и сияющая красотой.

Мы вместе выходим из дома и направляемся в «Было и прошло», где нас ждут мальчики. Капюсин так и сказала: «мальчики». Будто имела в виду экзотическую, неизученную и очень любопытную породу.

– Иногда я вообще не понимаю, что творится у них в голове, – задумчиво говорит Виктуар.

Ждут ли они праздника так же, как и мы, волнуются ли? Разве этот расслабленный и равнодушный вид не уловка истинных мачо, которые не могут поступиться гордостью? Наверное.

Мы идем по улицам Вальми, и большинство прохожих оборачиваются нам вслед. Кто-то из водителей сигналит. Подол платья с каждым шагом хлопает и трется о ноги. На мне туфли с высоким каблуком. Я надел их впервые в жизни, и это настоящая пытка. Моя нетвердая шаткая походка очень веселит Капюсин, которая протягивает мне руку, чтобы поддержать.

– Что с тобой? – смеется она. – Нервничаешь перед встречей с Марко?

Улыбнувшись, я что-то бормочу в ответ и сосредотачиваюсь на неровностях тротуара. Капюсин и Марк-Оливье. Знала ли Джессика, что происходит у нее за спиной? Может, поэтому она и сбежала с праздника? Непонятно. На фотографиях Даниэля Маркюзо видно, что Капюсин тоже убегала со всех ног. Что за драма разыгралась в тот момент?

– А тебе уже не терпится увидеть Этьена?

– Э-э... Ну да, конечно... – отвечает Капюсин.

В ее голосе слышатся неуверенные нотки. Капюсин с Этьеном и Виктуар с Тони только имитируют пары, созданные, чтобы служить фоном для главных действующих лиц: Марка-Оливье Кастена и меня.

Мы поворачиваем на углу бульвара Вильмен, где нас встречает старый кинотеатр. Рядом, на этой же стороне улицы, – «Было и прошло».

Я вдруг начинаю думать о прошедшей неделе. Так странно: все кажется мне близким и далеким одновременно. Не верится, что с прошлого воскресенья, когда я проснулся в теле Даниэля Маркюзо, прошло шесть дней. Я вспоминаю свое скандальное появление в «Было и прошло», насмешки Джессики и ее банды. Вспоминаю о тайнике с фотографиями под матрасом. Обо всех секретных, сделанных исподтишка снимках Джессики Стейн, навсегда запечатленной на глянцевой бумаге.

Потом я задумываюсь об Этьене и Тони. Я снова слышу щелчок фотоаппарата и сочащиеся ненавистью слова Тони: «Тебе крышка, Маркюзо, слышишь?» Я знаю, что Тони не сдержал своего обещания, что он не убил Даниэля. Но неужели он отказался и от других способов возмездия? Не готовится ли он отомстить прямо сейчас?

Наконец мои мысли обращаются к родителям. К маме и Эммануэлю Леблану. К папе и к огромной афише «Безумный Макс–2», висевшей у него в комнате. Вдруг я нечаянно переписал их с мамой историю?

Шесть дней.

Шесть жизней.

Не считая моей собственной.

Пока все это вертится у меня в голове, мы входим в «Было и прошло». На барную стойку, как обычно, навалились трое байкеров, потягивающих пиво. Когда за нами захлопывается дверь, один из них начинает таращиться на наши девичьи силуэты. На секунду в его взгляде вспыхивают недобрые искорки. Стараясь не встречаться с ним глазами, я опускаю голову. «Как бы мне хотелось стать невидимым».

Марк-Оливье, Этьен и Тони развалились на привычном красном кожаном диванчике в глубине бара. Первой к ним бросается улыбающаяся во весь рот Виктуар. Мы с Капюсин идем за ней следом. В зале ощущается наэлектризованная атмосфера, в воздухе витает смесь нетерпения и волнения. Из динамиков под потолком играет песня «Ça c'est vraiment toi» группы Téléphone.

Когда мы подходим ближе, Марк-Оливье вскакивает на ноги и одаривает нас непринужденной улыбкой.

– Вау..! – восклицает он, глядя на нас. – Девчонки, выглядите просто отпадно!

Не в силах сдержать самодовольный смешок, Капюсин кружится, чтобы все могли ей полюбоваться. Этьен с Тони так и сидят на диванчике. Они не шевелятся и молчат. Марк-Оливье тем временем обнимает Капюсин за талию, и они, прижавшись друг к другу, вместе исполняют несколько танцевальных шагов. Им подыгрывают электрогитары Téléphone. Есть в этой сцене что-то странное, прекрасное и чуть тревожное одновременно.

Затем Марк-Оливье замирает на месте. Он, как и Этьен с Тони, одет в белый смокинг с черной бабочкой. Марк-Оливье неотрывно смотрит мне в глаза. Его взгляд полон нескрываемой гордости. Словно я очень ценный предмет, который принадлежит ему навеки.

Марк-Оливье лениво подходит ко мне и берет за талию. Я чувствую прикосновение его сильных рук, тонких пальцев. У меня в воображении возникает очень точный и страшный образ: лапа хищной птицы. Губы Марка-Оливье еще сильнее растягиваются в улыбке. Пару секунд он разглядывает меня, а потом медленно наклоняется к моему лицу:

– Детка, сегодня мы с тобой...

Распрямившись, он окидывает меня полным намеков взглядом. И тут я понимаю, что для Джессики и Марка-Оливье школьный праздник знаменует не просто окончание учебного года.

Нет. Сегодня у них должен случиться первый раз.

20:00

Мы садимся за столик в глубине бара, и к нам подходит официантка. Парни заказывают пиво, Капюсин – мохито, Виктуар – бразильский коктейль с непроизносимым названием. К удивлению моих друзей, я заказываю Pschitt и поднимаю взгляд на официантку.

– Отдых и прохладительные на...

Я тут же замолкаю. Перед нами в подчеркивающем фигуру фартуке стоит моя мама. Она выглядит печальной, на лице у нее застыло серьезное выражение. За секунду оправившись от шока, я спрашиваю:

– Изабель? Разве ты не по вторникам и четвергам работаешь?

– Обычно да, – отвечает мама. – Но сегодня в последний момент пришлось подменить коллегу.

Теперь все ясно! Вот почему мамы не было на фотографиях Даниэля Маркюзо. Она на этом чертовом празднике и не появлялась.

– Ну и ладно, уверена, что ты ничего не теряешь, – говорю я, чтобы подбодрить маму.

Ее, кажется, смутил мой ласковый тон. Она молча смотрит на меня, чуть прищурив глаза, словно пытается понять мои истинные намерения. В такой напряженной тишине проходят несколько мгновений, а потом мама довольно быстрым шагом уходит обратно за стойку.

Как только мама оказывается достаточно далеко, чтобы ничего не услышать, наш столик взрывается хохотом.

– «Отдых и прохладительные напитки!» – со смехом передразнивает меня Капюсин. – Что это за бред, Джессика?

– Ой, даже не знаю... – чуть краснея, говорю я безучастным голосом. – Само как-то вырвалось.

По радио теперь играет другая песня: «I Hate Myself For Loving You» Джоан Джетт. Бар наполняют электронные аккорды, придающие всей обстановке винтажный налет. Я вдруг понимаю, что на моих глазах творится история. 1988 год. Все это давным-давно в прошлом.

Я встаю с диванчика и высвобождаюсь из рук Марка-Оливье, который пытается меня задержать. Медленным шагом я, как завороженный, подхожу к барной стойке. Мама стоит ко мне спиной: нажимает какие-то кнопки на кассовом аппарате, еле заметно покачивая бедрами в такт музыке. Трое байкеров не сводят с нее глаз. Протянув руку, я нежно дотрагиваюсь до ее плеча.

Мама резко оборачивается. Кажется, грусти в ее взгляде только прибавилось. Волосы собраны в пучок, блузка слегка помялась. На секунду мама застывает, залюбовавшись моим великолепным, безупречным платьем. Она молчит. Тишину нарушаю я.

– Послушай... – робко произношу я. – Хотела тебе сказать...

Не понимаю, с чего начать. Мама как-то странно смотрит на меня.

– Хотела сказать, что... Я помню, что мы с тобой были лучшими подругами... Когда-то давно...

У мамы опускаются брови, наполняются блеском глаза и начинают дрожать губы. Стараясь держать себя в руках, она заводит прядь волос за ухо. Затем нерешительно выговаривает:

– Я тоже об этом помню.

– Лучшие подруги навсегда, – улыбаюсь я.

Услышав эти слова, мама всхлипывает – то ли от смеха, то ли от слез – и обнимает меня. Так крепко, что я почти не дышу.

– Мне правда очень жаль, – произношу я наконец, – что в последние годы я от тебя отдалилась. Как говорится, трудный возраст.

Мама что-то шепчет, уткнувшись лицом мне в плечо.

– Я очень скучала по тебе.

Тут мама начинает рыдать. Не знаю, что со мной, но я тоже больше не могу сдерживать слезы. Я изо всех сил прижимаю маму к себе. И внезапно слышу, как она заходится смехом. Со стороны мы, наверное, выглядим как ненормальные, но мне плевать.

Трое байкеров, вцепившись в пивные кружки, молча смотрят на нас, как смотрели бы сериал или что-то в этом роде.

– Ты просто очаровательна. – Мама окидывает меня с головы до ног взглядом, в котором не осталось и намека на грусть.

– Спасибо.

– Уверена, ты отлично проведешь время. По крайней мере я тебе этого желаю.

20:55

Когда мы выходим из «Было и прошло», на улице еще светло. Пока мы идем вверх по бульвару Вильмен, Марк-Оливье берет меня за руку. Его тело прижимается к моему, словно мы вдруг сплотились перед лицом угрозы. Я не решаюсь ничего сказать или сделать. Я вспоминаю слова Марка-Оливье: «Детка, сегодня мы с тобой...» Он прошептал их, приблизившись к моей шее, как будто доверил очень важный и очень опасный секрет. Думаю, так и есть.

На бульваре Вильмен полно народу. Свернув на улицу Гийоме, мы проходим мимо магазинчика месье Сильвестра. Чем ближе к лицею, тем быстрее у меня бьется сердце. Что мне теперь сделать, чтобы не идти на праздник? Ничего, это невозможно.

Пройдя через центр Вальми, мы оказываемся у школы. Спортзал находится чуть правее от главного здания. Снаружи – из-за металлического каркаса и железной крыши – он выглядит строго и даже мрачно. Чем-то напоминает склад. У входа повесили разноцветные гирлянды. Над дверью растянули большой транспарант: «Лицей Марсель-Бьялу, праздник в честь окончания года, выпуск 1988».

При виде этой надписи у меня подкашиваются ноги. Сердце замирает, ладони потеют. Я непроизвольно хватаю Марка-Оливье за руку, и у меня перед глазами все плывет.

– Ты в порядке, детка?

– Джессика, ты вся бледная! – восклицает Виктуар.

– Н-нет, нет, все хорошо...

По глазам «друзей» я вижу, что они за меня переживают. Но вскоре предвкушение праздника берет верх, и мы проходим в спортзал. Из-за двери доносятся приглушенные ноты попсовой песни. Виднеются отблески диско-шаров. Время от времени раздается громкий смех или аплодисменты.

– Поехали..! – шепчет Марк-Оливье.

Новость о нашем появлении распространилась с молниеносной скоростью, так что мы очень быстро оказываемся в центре всеобщего внимания. И неспроста: мы главная пара вечера. Я это знаю.

Чувствуя, как по моему виску стекает капелька пота, я вхожу в спортзал, где на меня обрушивается музыка. В каждом углу поставили по огромной колонке, из которых теперь гремит трек «Like a Virgin».

Я сразу же узнаю оформление зала. Все ровно так, как было на снимках Даниэля Маркюзо. Кстати, где он? Наверное, уже спрятался в каком-нибудь углу, приготовившись щелкать затвором.

Спортивный зал превратился в бальный. У дальней стены для танцующих установили небольшой помост. Справа на столах – глубокие салатницы с угощением. Рядом – бутылки с соком и газировкой. Увидев это, Марк-Оливье с усмешкой подталкивает Тони локтем.

– Хорошо, что у нас есть все, что нужно, – говорит он, достав из внутреннего кармана пиджака фляжку.

Марк-Оливье откручивает крышку, делает большой глоток и протягивает фляжку Тони. В воздухе появляется сильный запах спиртного. Чего-то наподобие виски. Тони тоже отпивает из фляжки. Он смеется, но я ясно вижу в его взгляде печальные отсветы.

Мы проходим вперед под звуки ритмичной музыки. Несколько пар уже вышли на танцпол. Но большинство учеников стоят у стен или у столов с закусками, словно не знают, чем заняться. Капюсин с Виктуар то и дело радостно хихикают. Этьен молчит.

Над танцполом я замечаю большие часы – как на фотографиях. Такое чувство, что я слышу движение стрелок, отсчитывающих секунды. Тик. Так. Тик. Так.

Напротив столов с угощением, скрестив на груди руки, стоит учитель физкультуры месье Майе. Он смотрит на меня ледяным взглядом, но на лице его написано выражение бурной радости. Я спешно отвожу глаза. Все на празднике кажется мне странным и опасным. Будто беда может прийти в любой момент откуда угодно.

Над головой по-прежнему размеренно тикают часы. Каждая уходящая секунда приближает меня к смерти.

Стрелки показывают 21:17. Мне осталось примерно три часа.

21:26

В проигрывателе сменяются пластинки. Теперь танцпол воспламеняется под «P.Y.T.» Майкла Джексона.

Танцевать выходит все больше и больше учеников. Мы с Марком-Оливье тоже вливаемся в поток. Все кружатся в нескончаемом хороводе, в хороводе обольщения, первых шагов, открытий и любви. Сколько ребят сегодня влюбятся? Сколько из них разочаруются, останутся с разбитым сердцем? Я предпочитаю не слишком об этом задумываться. Отдаюсь движению и тоже начинаю подпрыгивать на месте.

Вдруг в нескольких метрах от себя я замечаю вспышку фотоаппарата. Быстро повернув голову, я вижу у края танцпола хорошо знакомый силуэт. Я сразу же прекращаю танцевать и направляюсь к фотографу. Или, скорее, к фотографке. Потому что за объективом прячется не Даниэль Маркюзо, как я ожидала.

А Элиз Бороссолетт.

– Элиз? – говорю я, подойдя поближе.

Опасливо взглянув на меня, словно я сейчас устрою какую-нибудь пакость, Элиз спрашивает, что мне нужно.

– Ничего, – отвечаю я. – Просто так удивительно: сегодня фотографируешь ты? А где Даниэль?

– Он з-з-заболел. И доверил мне фотоап-п-парат.

Последние слова она произносит глухим безжизненным голосом. За напускным равнодушием кроется едва заметное разочарование и досада. Я молча замираю на несколько секунд. От такого внезапного открытия у меня начинает кипеть мозг. Получается, Даниэль Маркюзо сказал правду: его тоже не было на школьном празднике!

Я исключил Даниэля из списка подозреваемых, думая, что он весь вечер фотографировал. Тогда он не мог быть убийцей Джессики. Но то, что сказала Элиз, полностью меняет расклад.

– А-а... Понятно... – произношу я, чуть запинаясь.

– Ты от него ч-ч-что-то хотела? – спрашивает Элиз.

– Нет... Нет, ничего... Передавай ему, чтобы скорее выздоравливал.

– Хорошо, обяз-з-зательно.

На этих словах лицо Элиз искажается гримасой, и я различаю в ее голосе ироничную интонацию и тщательно скрываемую злобу. Я снова открываю рот, но ничего не могу сказать. Элиз одета в футболку на пару размеров больше и старые джинсы. Полная противоположность моего вечернего наряда. Элиз с неловким видом пристально смотрит на меня. Это невзрачное лицо. Слишком пухлые щеки. Приплюснутый нос. Ничего не говоря, я опускаю голову. Думаю, что Элиз имеет право сердиться на судьбу и на Джессику. И что жизнь в конце концов воздаст ей должное.

Элиз молча поворачивается ко мне спиной и продолжает расхаживать по залу, приникнув глазом к видоискателю.

Возвращаясь к Марку-Оливье, я замечаю, что Капюсин и Виктуар в одиночестве сидят на скамейке у танцпола.

– Где Этьен с Тони? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает Марк-Оливье. – Они что-то сами себе напридумывали. Непонятно что.

Он снова достает из внутреннего кармана пиджака фляжку и, отхлебнув, протягивает ее мне. Я отказываюсь, брезгливо поморщившись. Марка-Оливье уже, кажется, начал пьянеть. Он неуверенно двигает руками, медленнее говорит и ходит, пошатываясь. Я бросаюсь к Капюсин и Виктуар.

– Где парни? – интересуюсь я.

– В туалете, – отвечает Капюсин. – Вроде бы. Ушли целых пять минут назад. Я не знала, что мальчики тоже ходят в туалет группами. Прямо как мы...

Они с Виктуар приглушенно усмехаются. Я не понимаю, что происходит, но все это кажется мне не слишком привлекательным.

Я направляюсь вглубь спортзала, к двери с табличкой «туалет». Стараюсь не стучать каблуками, словно меня могут услышать, несмотря на окружающий грохот. На помосте накаляются страсти под гремящий саундтрек к «Грязным танцам». Не зная, как поступить, я на мгновение замираю, как вдруг распахивается дверь. Из туалета выходит взъерошенный, кипящий от гнева Тони с каменным лицом. Оттолкнув меня, он растворяется в толпе танцующих.

Затем выходит Этьен, растерянный и встревоженный, словно у него что-то украли. У него подрагивают губы. Такое чувство, что он сейчас расплачется. Чтобы его задержать, я зову:

– Этьен!

Но он молча проходит мимо. Будто не видит меня, потому что слишком глубоко погрузился в себя, пытаясь найти одному ему известное нечто. Ворот рубашки поднят, волосы растрепаны. Я делаю несколько шагов вслед за Этьеном, но затем останавливаюсь.

Внезапно в спортзале раздается громкий треск, и с потолка начинает сыпаться конфетти. Громкий смех, крики и ворох мелких бумажек, которые падают на нас, как легкий снег. Весь зал заполняется конфетти и хаотичными отсветами диско-шаров. Этьен пробирается через шумную разноцветную толпу. Он движется, словно призрак. Словно тень. Сам не свой, навсегда потерянный. Меня захлестывает волна сочувствия – бессмысленного, невыносимого, бессильного.

Чуть в стороне я замечаю очередную вспышку. Элиз Броссолетт скалится в странной улыбке. Отвернувшись, я выхожу на танцпол, где все чаще спотыкающийся Марк-Оливье приплясывает в сбивчивом ритме музыки, что звучит у него в голове.

21:54

Остаток вечера проходит более или менее гладко. Танцы – диджей мастерски чередует медляки и рок-хиты – сменяются бурными беседами с друзьями. Марк-Оливье несколько раз берет меня за талию и одаривает многозначительными взглядами, в которых ясно читается, что он чего-то от меня ждет и что я должна оправдать все его надежды. Я с переменным успехом увиливаю от него так, чтобы случайно не разозлить или не вызывать слишком бурной реакции. Любезничаю с ним, как могу, постоянно поглядывая на часы над танцполом.

«Пока я здесь, в спортзале, все в порядке», – повторяю я себе как мантру, молитву или волшебное заклинание. Выходить отсюда мне точно не стоит.

Даже когда Марк-Оливье хочет пойти выкурить «сижку», я упрашиваю его остаться внутри. Беру его за руку и тащу в центр танцпола. Там я снова чувствую, что все взгляды обращены на нас. Мы так красивы, так безупречны. Мы так хорошо смотримся вместе.

Да уж... А что скрывается за красивой картинкой? Будущий алкоголик и павшая королева. Не позавидуешь.

Из колонок, расставленных по углам, доносятся первые ноты песни группы Bangles «Eternal Flame». История о вечной любви, зарождающихся чувствах и стучащих в унисон сердцах. Я утыкаюсь подбородком в плечо Марка-Оливье, чтобы лучше видеть, что творится вокруг.

Может, убийца где-то среди нас? Месье Майе так и стоит в сторонке, скрестив руки на мощной груди. Рядом танцует Капюсин вместе с Этьеном. У него по-прежнему озадаченный вид.

Немного поодаль на скамейке, украдкой поглядывая на Этьена, сидит Тони. Виктуар куда-то пропала.

Нас окутывает сладострастный голос солистки Bangles. Закрыв глаза, я отдаюсь музыке. Тело начинает двигаться, бедра сами раскачиваются в такт. У меня вдруг пропадает всякое желание думать. Мне хочется просто танцевать. Просто быть здесь.

Растворившись в этом ощущении, я постепенно перестаю слышать тиканье часов. Все вокруг перестает быть важным.

Марк-Оливье громко рыгает. Я чувствую, как к глазам подкатывают слезы. Так странно: нет никакой причины плакать, но я даже не пытаюсь сдерживаться. Сам того не замечая, я разражаюсь неостановимыми рыданиями. Марк-Оливье испуганно смотрит на меня.

– Что-то не так, детка?

В его голосе слышится беспокойство, но не обо мне. Он совершенно точно боится за себя. Пару секунд я молча всматриваюсь ему в глаза.

Затем вырываюсь из его объятий и под недоуменными взглядами остальных танцующих сбегаю с танцпола.

22:43

Ничто не предвещало, но праздник внезапно становится мелодрамой. Вытирая слезы в туалете, я слышу, как на мужскую половину врываются Этьен и Тони. Я узнаю их испуганные тараторящие голоса. В интонациях чувствуется тревога. «У нас мало времени», – произносит Тони за стеной. Я закрываю глаза и затыкаю уши, но ничего не помогает.

Вдруг на женской половине появляется Капюсин. Вид у нее удрученный: она явно недоумевает, почему ее кавалер столько времени проводит в туалете. Как только за Капюсин захлопывается дверь, я начинаю всеми способами отвлекать внимание подруги.

– Все хорошо, Капюсин? – спрашиваю я так громко, как только могу, рассчитывая, что парни за перегородкой услышат меня и будут вести себя потише.

– Э-э... да, а у тебя?

– Все хорошо, да... У меня от танцев и огоньков немного закружилась голова.

– Ты хотя бы не сидишь весь вечер на скамейке в ожидании, пока твой кавалер соизволит прийти.

– Ой, знаешь... – В этот момент по ту сторону стены раздается глухой звук, мощное «бум», словно о перегородку ударилось чье-то тело. Я как ни в чем не бывало начинаю говорить еще громче. – Наверное, просто очень жарко. Духота страшная, правда? Да?

Капюсин медленно поворачивает голову. Наша болтовня ее больше не интересует, она сосредоточена на шуме, долетающем через стенку.

– Чем они там занимается? – шепчет Капюсин. – Дерутся, что ли?

Я торопливо отвечаю:

– Ой, да, наверно! Ох уж эти парни..! Ха-ха, просто неисправимы! Да, Капюсин? Капюсин!

Не успел я повторить ее имя в третий раз, как она уже вышла из туалета. Я бросаюсь за ней следом, но запутываюсь в платье и растягиваюсь на грязной плитке.

С трудом поднявшись на ноги, я слышу по сторону перегородки пронзительный крик. Капюсин вопит так, словно ее режут. У нее из груди вырывается протяжная горькая жалоба, полная непонимания и ужаса:

– Этьен?!

22:55

Дело стремительно катится к драме. У нас над головами гремит новый залп конфетти, но ни у кого больше не осталось праздничного настроения. Кроме, быть может, Марка-Оливье, который под действием алкоголя продолжает выделываться на танцполе. Краем глаза я вижу, что Капюсин убегает. Элиз Броссолетт, сидящая на верхнем ряду трибун, снова щелкает затвором фотоаппарата. Такое ощущение, что эта ночь длится уже целую вечность. Я очень устал и немного торможу, как будто мой мозг работает в замедленном режиме. Еще немного, и мне начнет казаться, что каждая клеточка моего тела спит.

«Нет! Не сейчас!» – пытаюсь я встряхнуться. Нельзя терять бдительность. Убийца где-то рядом. Нужно быть настороже.

Вдруг, разглядывая подростков, которые танцуют под очередной медляк «It's Only Mystery» Артура Симмса, я чувствую, как кто-то берет меня за плечо. Твердой холодной рукой. Я медленно оборачиваюсь. Под потолком без конца кружатся диско-шары, отбрасывая на стены спортзала бесчисленное множество разноцветных бликов. Отблески падают на лица и тела, рассвечивая их в странные, фантастические оттенки. Все происходящее напоминает сон. Один из жутких тягостных снов, которые резко превращаются в кошмар.

Передо мной – мощная фигура учителя физкультуры. На его лице виднеется нервная улыбочка. Серьезный напряженный голос рокочет, как выстрел.

– Джессика, возникла кое-какая проблема. Пройдите, пожалуйста, со мной.

23:04

Я выхожу в коридор вслед за месье Майе. Мне еле удается подстроиться под его быстрый чеканный шаг. В платье и в туфлях на каблуке это не так-то просто. Наконец широкий крепкий силуэт заводит меня в небольшой кабинет. На двери висит табличка с надписью «Заведующий».

Развалившись в кресле, учитель физкультуры жестом приказывает мне сесть на стул по другую сторону письменного стола. Я медленно опускаюсь на сиденье. Понимаю, что что-то не так. Все это выглядит неправдоподобным.

Настольная лампа заполняет комнату слабым, не самым уютным светом. Месье Майе смотрит на меня, вздыхает, откидывается на спинку кресла и снова вздыхает. Как будто пытается подобрать слова.

– Послушайте, Джессика, – в конце концов произносит он. – У вас дома что-то стряслось. Звонил какой-то мужчина, ваш... ваш отчим, верно?

В это мгновение у меня перед глазами возникает толстое, обрюзгшее, дергающееся и потеющее лицо мужчины, который разбудил меня сегодня утром. Мой отчим? Он сказал, что «не дает скучать» моей маме...

– Он не отчим Джессики... То есть не мой отчим, – говорю я, словно пытаюсь оправдаться.

Месье Майе взмахивает рукой, будто отклоняя мое возражение.

– Не важно, – отвечает он. – Что-то с вашей мамой. У нее... У нее какая-то проблема. И он просит, чтобы вы вернулись домой, Джессика. Я вас отвезу.

Вот почему Джессика Стейн ушла со школьного праздника. Вот почему больше никто не видел ее, пока в илистых глубинах озера не нашли тело.

– Ни за что! – произношу я неожиданно резким и твердым голосом. – Я никуда не выйду из спортзала. Нет, нет и нет.

– Послушайте, Джессика. Я понимаю, что сегодня праздник и что вы его очень ждали. Но вы не можете здесь оставаться, точно вам говорю. А ваш кавалер... Месье Кастен... явно не в состоянии сесть за руль.

Я вспоминаю последние шаткие движения пьяного Марка-Оливье на танцполе.

– Я обязан, – продолжает физрук, – разрешить эту ситуацию. Так что вы поедете со мной, уж поверьте. По своей воле или нет.

Произнося эти слова, он приближает ко мне лицо, которое попадает в луч света маленькой лампы. Непроницаемое выражение и тонкая улыбка, обнажающая ряд белоснежных зубов.

Из спортзала до нас долетают отзвуки последней попсовой песни. Месье Майе встает и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

На секунду его улыбка становится шире, а затем исчезает под покровом беспроглядной темноты.

23:17

Мы выходим на пустую парковку у спортзала. Над нами раскинулось огромное ночное небо, в котором поблескивают луна, несколько звезд, фонарь на углу улицы. Все вокруг кажется мне менее и менее реальным. Словно меня силой привели в определенную точку судьбы. Словно, как бы я ни боролся и ни сопротивлялся, жизнь лучше меня понимает, куда мне стоит идти. Я сделал все, чтобы остаться на празднике, но все равно оказался на улице в компании незнакомца.

Физрук открывает переднюю пассажирскую дверь и жестом приглашает меня сесть. Я двигаюсь очень медленно, просчитывая каждый шаг, как будто меня приговорили к смертной казни, и я ищу любую возможность для побега. Но делать нечего. Захлопнув дверцу, физрук обходит машину.

Он усаживается за руль, опускает стекло, говорит, что ему жарко, украдкой бросает на меня взгляд. Я совершенно окаменел от страха. Не могу пошевелиться, не могу сказать ни слова. Когда физрук, вставив ключ, включает зажигание, машину слегка потряхивает. Автоматически начинает работать радиоприемник, из которого в салон вырываются слащавые ноты песни «Killer Queen».

Мы едем на стареньком красном «фиате». Обивка на креслах поистерлась, и кое-где проглядывает желтоватый поролон. На зеркале заднего вида висит небольшая елочка. Руль обернут чем-то вроде ковролина.

Включив первую передачу, чтобы выехать с парковки, мой водитель начинает подпевать радио.

– Тебе нравится группа Queen? Я был на их концерте в семьдесят седьмом и могу сказать, что тогда они были просто улет!

Эти слова прозвучали фальшиво. Мне кажется, что месье Майе пытается успокоить сам себя и скрыть волнение. Повернув за угол спортзала, мы проезжаем мимо школы. При виде закрытых ворот и, в отдалении, дверей учебных корпусов, я ощущаю очень легкий укол грусти.

Физрук ладонью отбивает ритм по рулю. Мне вдруг становится жарко. Я опускаю стекло, и теперь мои длинные волосы развеваются на ветру. Там, снаружи, прекрасная спокойная ночь. Сквозь гитарные аккорды «Killer Queen» я даже различаю тихое пение сверчков.

– Жарковато?

Месье Майе смотрит на меня. Улыбка, кажется, навсегда застыла у него на лице. Машина на полной скорости летит по улицам Вальми. В темноте за окном, словно бледные привидения, мелькают здания. Постепенно мы приближаемся к городским окраинам. Расстояние между домами становится все больше. Резко повернув направо, «фиат» выезжает на сумрачную, плохо заасфальтированную улицу. Машину качает, и я хватаюсь за дверную ручку, чтобы удержаться прямо. Елочка на зеркале заднего вида бешено крутится, будто бы охваченная паникой.

– Все нормально, не слишком укачало? – спрашивает физрук.

Я молчу. Смотрю на дорогу. Понимаю, что не знаю точно, где мы находимся. Наверное, в районе озера. Вокруг нас вторым слоем темноты, еще более мрачным, чем первый, встают высокие сосны. Месье Майе, должно быть, уловил беспокойство, которое все сильнее проявляется у меня на лице, и, повернувшись ко мне, спрашивает неестественно ободряющим голосом:

– Нам же сюда, верно? Нужно объехать озеро, и мы попадем в Бельрив?

Честно говоря, я понятия не имею, правильно ли мы едем. Я забыл, где живет Джессика Стейн. Все воспоминания о сегодняшнем дне подернуты туманом. Бельрив – бедный район Вальми-сюр-Лак, пользующийся дурной славой. Там вполне могла жить Джессика.

Но думая о доме Джессики, я вдруг понимаю, что меня ждет. Я снова вижу лицо моего «отчима», его бегающие глаза, выражение глухой злобы и скрытого желания. Нет! Мне туда нельзя!

Я поворачиваюсь к окну. Маленький «фиат» со страшной скоростью мчит меня через ночь прямо в волчье логово. Мне кажется, будто деревья, приблизившись, нагнулись над нами и даже пытаются схватить. Месье Майе по-прежнему подпевает, выстукивая ритм по рулю.

Я чувствую, как у меня на виске начинает пульсировать вспухшая вена. Прилившая к мозгу кровь выводит меня из оцепенения. Наступает внезапное осознание. У меня не осталось выбора. Мной овладевает паника.

Я просто обязан выбраться из этой ловушки.

23:31

– Как же жарко! Просто невыносимо. Даже вечером. Ты, наверное, все лето проведешь на озере с друзьями? Будешь купаться, загорать? Ах, молодость. Какое счастье...

В серьезном голосе физрука слышится тревога. Словно он чувствует притаившуюся в темноте угрозу. Левой рукой он держится за руль, а правой – за переключатель скоростей. Я молчу, не отвечая ни на один из его вопросов. Машину все так же подбрасывает на ухабах. Чем дальше, тем хуже дорожное покрытие. Фонари исчезли, мы уже совсем близко к озеру. Вокруг не осталось источников света, даже звезд. Высокие сосны, поглотив ночную мглу, окутывают нас собственной тьмой.

Вдруг машина снова подпрыгивает. От такой выбоины нас заносит в сторону.

– Вот черт! – резко затормозив, выругивается месье Майе.

Воспользовавшись моментом, я с силой дергаю ручку. Дверь сразу открывается, и салон машины наполняется свежим воздухом. Без лишних раздумий я подбираю подол платья и выпрыгиваю на обочину.

– Эй! – кричит мне водитель.

Я с глухим ударом падаю на каменистую землю. Посадка оказалась жесткой: ноют ноги, правая рука полностью изодрана. Но времени себя жалеть нет. «Фиат» останавливается в нескольких метрах от меня, разрывая темноту задними фарами, красными, словно глаза монстра. Скинув туфли, я со всех ног бросаюсь бежать в противоположную сторону. Слышу, как хлопает дверца, слышу яростный удивленный голос физрука, который снова кричит:

– Эй!

Но я уже скрылся под изогнутыми лапами высоких сосен. Ветки цепляют меня за платье, за руки, за ноги. Они царапают меня иголками. Мне даже кажется, будто я слышу, как они вздыхают. Наверное, это ветер... Верхушки сосен раскачивает легкий бриз. Я без колебаний бегу дальше. Вперед, вперед, вперед. Словно я любой ценой должен от чего-то спастись. Словно за мной по пятам гонится кровожадное чудовище.

Через несколько минут такой сумасшедшей гонки я падаю без сил. Я задыхаюсь, из разодранных голых ступней течет кровь. У меня болят руки, платье превратилось в лохмотья. Я прислоняюсь к дереву, чтобы отдышаться. Слышен только шорох ветра и пение сверчков. Месье Майе, должно быть, сдался.

Закрыв глаза, я тяжело вздыхаю. Неужели все закончилось? Неужели я спас Джессику?

Что-то мне подсказывает, что нет.

Когда я открываю глаза, то вижу перед собой большой зыбкий и беспокойный водоем.

Я знаю, где нахожусь.

Ровно в том месте, где найдут тело Джессики.

23:44

Вот и настал роковой момент. Несмотря на все мои старания. Подумать только: все было решено заранее. Судьба снова оказалась сильнее меня. Мир хотел, чтобы Джессика Стейн оказалась в этом самом месте в это самое время. Я никак не мог это предотвратить.

«Мы вольны делать что угодно», – сказал месье Жером. Ага, конечно!

У нас вообще нет никакой свободы. Мы обречены идти по проложенным за нас дорожкам.

Несколько минут я не могу пошевелиться от изнеможения и растерянности. Постепенно по мне укрепляется ужасное чувство, что все вообще бесполезно. Что смерть совсем близко, что она окружает меня и что я больше не могу бороться.

Отовсюду звучит вдвое усилившееся пение сверчков. У меня едва не лопаются барабанные перепонки, и гудит голова.

Плеск воды, наоборот, напоминает колыбельную. Я смотрю на часы. Уже совсем скоро. С трассы доносится оглушительный рев мотора. Может, это «фиат» физрука? Вдруг он поехал меня искать? Шум удаляется и наконец окончательно растворяется в темноте, пропитанной терпким ароматом леса.

До полуночи остается совсем немного, и теперь я точно знаю, что умру. Моей последней радостью, быть может, станет то, что я смогу увидеть лицо виновного. Меня захлестывает волной боли и тоски. Я не спас Джессику. Девушку, которой жизнь обещала так много всего. Королеву школу, которую настиг смертельный удар судьбы.

– Прости... – шепчу я почти против своей воли, словно Джессика может меня услышать. – Прости...

Когда я произношу эти слова, у меня по спине пробегают мурашки. Сзади что-то зашуршало. Я чувствую. Я знаю. Да, конечно, это может быть ветер, качающий ветки деревьев, или ночной хищник, выслеживающий добычу.

Но нет. Это что-то другое. Снова слышится тихий, как кошачье шипение, шорох и легкие шаги среди сосен. Никаких сомнений: мой убийца совсем близко.

У меня сжимаются кулаки, расправляются плечи, напрягаются мышцы. Я стою наготове, ловя каждый звук.

Вдруг прямо передо мной начинают качаться нижние ветки сосен. Я вижу ноги, затем корпус и наконец лицо.

Вот он, мой убийца, в холодном белом свете луны. Его лицо искажает легкая ухмылка. Злая, кровожадная ухмылка человека, который понимает, какое страшное преступление сейчас совершит. Он медленно подходит ко мне на удивление нерешительным шагом. Я смотрю на него, остолбенев от ужаса.

Вид у убийцы неуклюжий, как у робкого влюбленного, который хочет сделать первый шаг. Я его знаю. Прекрасно знаю – и Джессика тоже.

Вот он, мой убийца. Он остановился в метре от меня и почти может ко мне прикоснуться, но зачем-то открывает рот. Среди гама сверчков я различаю его тихий мелодичный голос:

– Ну, что нового под солнцем?

23:59

Я не успеваю понять, что происходит. Не успеваю поверить, что передо мной стоит безобидный бакалейщик месье Сильвестр. Я пытаюсь спастись, убежать. Но мои израненные ступни вязнут в песке. Месье Сильвестр ловит меня за руку. Впивается тонкими пальцами. У него очень крепкая хватка. Вырваться невозможно. Никогда бы не подумал, что месье Сильвестр настолько силен.

Я тщетно пробую отбиться. Чем сильнее я извиваюсь, тем глубже мои ноги утопают в песке. Чтобы вырваться, я царапаюсь, я бью месье Сильвестра, но ничего не помогает. С лица моего мучителя, освещенного бледной луной, не сходит жестокая ухмылка – так улыбаются люди, осознающие свое превосходство и вседозволенность.

– Ну, ну, успокойся, – произносит он таким тоном, словно пытается укротить дикую лошадь.

В его глазах сверкает глухая злоба. Месье Сильвестр... Мне не верится, что все это правда. И однако...

– Все будет хорошо, – шепчет месье Сильвестр слащавым и томным голосом. Положив вторую руку мне на шею, он начинает давить еще сильнее.

Месье Сильвестр наваливается на меня скользким от пота телом, и я чувствую, как в ритме дыхания вздымается и опускается его грудь. Он пыхтит, уткнувшись в мои волосы и, будто тисками, сжимая мне горло.

Он медленно прислоняется лицом к моей шее, чтобы немного передохнуть. Я не сдаюсь и, закрыв глаза, продолжаю сопротивляться, издаю негромкий испуганный писк. Но все напрасно. Месье Сильвестр сильнее меня. Я чувствую, как изгибается и оседает тело Джессики. От внезапной опасности у нее напряжены все мышцы. Но ничего не помогает.

Отчаявшись, я пытаюсь отвлечься от происходящего. Мысленно перенестись подальше отсюда. Думать о чем-то другом. Не открывая глаз, я прокручиваю в голове некоторые моменты этой сумасшедшей недели. Переплетенные жизни, в которые меня забрасывало. Лицо семнадцатилетней мамы. Лицо Валентин. Ставший родным силуэт Белинды. Арески. Я поочередно призываю всех этих людей на помощь. Их образы кружат вокруг меня, словно прощаясь навсегда.

Я снова вижу коридоры спортзала. Ненависть, возникшую во взгляде Марка-Оливье Бобби Кастена, при одном только упоминании Джессики Стейн. Если бы он не напился тем вечером, то, возможно, смог бы предотвратить трагедию? Задает ли он себе этот вопрос хоть иногда? Преследует ли его призрак Джессики? Уверен, что да.

Я вспоминаю, сколько часов провел в зале, оттачивая комбинации ударов. Колотя по чертовому мешку, без конца повторяя одни и те же связки, отрабатывая блоки. Все это было зря? Неужели, оказавшись в чужом теле, я потерял способность постоять за себя? Пока все эти мысли проносятся у меня в голове, я чувствую, как убийца дышит мне на ухо. Я должен защищаться!

Одним резким движением я упираю плечо в месье Сильвестра. «Глаз тигра, Лео! Глаз тигра!» Не все в жизни зависит от силы; решительность тоже важна. Нужно уметь использовать преимущества противника. Мне удается высвободить левую руку и завести ее за бедро месье Сильвестра. Он слегка удивлен, но продолжает наваливаться на меня, как насекомое, которое обездвиживает жертву, прежде чем обмотать ее прозрачным коконом.

Внезапно месье Сильвестр отпускает мою правую руку, заламывает ее мне за спину и прижимает к себе. Свободной рукой он зажимает мне рот. Меня вот-вот стошнит. Его пальцы пахнут потом, кровью, землей. У него липкая, как у рыбы, кожа. Я мотаю головой, чтобы вырваться. Бесполезно. Его пальцы все сильнее впиваются мне в лицо. Я задыхаюсь. Боль становится почти невыносимой.

Я решаю рискнуть и, расслабив все мышцы, притворяюсь, что падаю в обморок. Месье Сильвестр довольно хмыкает. Затем я быстро хватаю его за бедро и, развернув плечи, высвобождаюсь. Кладу обе руку на затылок месье Сильвестру и со всей силы коленом ударяю его в живот.

Он явно ошеломлен, но я не даю ему времени прийти в себя и с размаху бью его в пах.

Скорчившись, месье Сильвестр начинает выть от боли.

Точным уверенным движением колена я заряжаю ему в нос, из которого начинает бить фонтан крови. Затем я наношу четкий прямой удар в челюсть.

Потеряв сознание, месье Сильвестр валится на землю.

– Ничего нового... под солнцем... до сегодняшнего дня, – говорю я прерывающимся голосом.

Потом подхожу к неподвижному телу и еще раз со всей силы бью его по яйцам.

– Но теперь все изменится.

Сделав несколько шагов назад, я смотрю на распластанного месье Сильвестра.

Получается, я смог изменить ход судьбы? Видимо, да. Обессилев, я падаю на песок. Хочется плакать, но я держусь. Мое разорванное платье усеяно кровавыми пятнами. Я провожу ладонью по растрепанным волосам. В голове у меня звучат аккорды песни «Eye of the Tiger».

Вдалеке, где-то за озером, среди глубокой ночной тишины воздух разрывают первые сирены.

Начинается новый мир.

13

Остаток ночи прошел в полубессознательном тумане. Помню, что после исчезновения Джессики Стейн забили тревогу. Учитель физкультуры вызвал полицию. Вокруг озера начали кружить машины с мигалками и воющими сиренами.

Когда я кое-как дал показания, месье Сильвестру надели наручники и посадили в машину. Мной занялся отряд пожарных, которые отвезли меня в безопасное место. Один из них без конца гладил меня по волосам, повторяя:

– Все закончилось... Закончилось...

Наутро я просыпаюсь, совершенно не ощущая последствий роковой ночи. Чувствую себя отдохнувшим. Тело не ломит, следов борьбы на нем тоже нет. Словно ничего и не было.

Меня разбудили проникший сквозь занавеску солнечный луч и бойкое пение птиц. Я тут же сажусь в кровати и с наслаждением любуюсь привычной, знакомой обстановкой в комнате. Я вернулся домой. Надеюсь, что на этот раз окончательно.

Я вскакиваю на ноги и очень быстро одеваюсь. Хочется взять максимум от новой жизни. От мира, в который я наконец попал после того, как преодолел неизбежное. Я пошел против судьбы и понял, что, несмотря на все невзгоды, мы можем менять ход событий. Мы можем влиять на будущее.

От одной этой мысли мое сердце наполняется глубокой радостью. Приготовившись выйти из комнаты, я слышу чьи-то голоса и смех, доносящиеся с первого этажа. В семь сорок три это как-то необычно.

Я выхожу из комнаты и направляюсь к лестнице. Так, словно меня ждет очередная опасность. Да, из гостиной слышатся два голоса. Мама смеется и шутит вместе с еще одной женщиной.

На секунду замерев в нерешительности, я начинаю бесшумно спускаться по лестнице. Мне удается разобрать несколько слов. А главное, я понимаю, что у мамы какой-то странный голос. Совсем не как обычно.

Я целую вечность не слышал, чтобы она так радовалась.

Спустившись, я опасливо толкаю дверь гостиной. За столом перед чашкой кофе сидит счастливая улыбающаяся мама. Спиной ко мне – высокая светловолосая женщина, которая, энергично размахивая руками, что-то рассказывает. Судя по тому, что мама хохочет без остановки, очень смешную историю.

Заметив меня, мама умолкает и смотрит с улыбкой.

– Ой, Лео, прости, мы тебя разбудили!

Вторая женщина оборачивается и тоже одаривает меня широкой улыбкой.

– Как поживаешь, приятель?

У меня чуть не отваливается челюсть. В глазах мутнеет, ноги подкашиваются.

– Ну чего молчишь? – окликает меня вторая женщина. – Что-то ты побледнел. Как будто призрака увидел!

Она внимательно смотрит на меня. В ее счастливом, жизнерадостном взгляде появляется тень беспокойства. У нее красивое, изящное лицо. Высокие скулы. Тонкие яркие губы. Я мог бы с закрытыми глазами нарисовать ее портрет.

* * *

– Джессика заехала за мной перед работой, – ласково произносит мама, словно пытается оправдаться. – Съешь что-нибудь?

– Д-Д-Джесика Стейн... – бормочу я, приблизившись к столу и рухнув на стул.

– Ну... да! Что с тобой сегодня такое? – спрашивает мама.

– Да так, ничего, просто устал. Но как... вы... вы до сих пор дружите?

Мама с Джессикой смотрят на меня пару секунд, а потом принимаются хохотать над таким нелепым вопросом.

– Лучшие подруги навсегда! – восклицает Джессика, приподнимая стакан апельсинового сока, как будто произносит тост.

Мама, кивнув, поднимает свою чашку с кофе.

– Конечно... – продолжает Джессика. – Были моменты, когда мы немного отдалялись друг от друга... В старшей школе... Надо сказать, я тогда была той еще стервой!

Мама со смехом добавляет:

– Вот уж точно!

Отсмеявшись, Джессика пытается объяснить:

– В семнадцать лет далеко не всем приходится легко! Трудный возраст. Я искала свой путь. А дело было в восьмидесятые!

Мама кивает, расплывшись в ностальгической улыбке.

– Точно тебе говорю, Лео, если бы ты только увидел, что это было за время! – вздыхает она.

– И если бы ты увидел нас в то время! – подхватывает Джессика.

Я молча разглядываю двух подруг. Они похожи на двух радостных школьниц, встретившихся после долгой разлуки. Следующие несколько минут я слушаю, как они вспоминают молодость. Время от времени они поворачиваются ко мне, чтобы сказать что-то в духе: «Ах, жалко ты этого не увидишь!» или «Если бы ты смог там оказаться!» Я ничего не отвечаю, только киваю, улыбаясь излучающим счастье женщинам.

Когда часы почти показывают восемь, Джессика резко встает из-за стола, чмокает меня в щеку и говорит маме:

– Ну, красотка, нам пора!

Поднявшись, мама тоже меня целует. Затем берет со стола небольшой блокнот и ручку. Я сразу же узнаю большой колпачок со звездочками. Как я понял, в новой жизни мама работает вместе с Джессикой. Они открыли книжное кафе на улице Гийоме. Ровно там, где целую вечность назад в параллельной вселенной располагался минимаркет месье Сильвестра.

* * *

По пути в лицей я прокручиваю в голове фразу, которую немного раньше услышал от Джессики: «В семнадцать лет далеко не всем приходится легко».

Я вспоминаю все, что пережил на этой неделе. Такие разные ситуации. Вроде бы похожие, но очень особенные горести. После увиденного мне кажется почти чудом, что все как-то справляются с подростковым периодом. Как мы вообще выживаем в этом возрасте? Как нам удается не потерять себя? Как удается оправиться? Это самая настоящая загадка.

Я захожу за Арески и везу его на кресле до самых школьных ворот. По дороге он рассказывает, как вчера поиграл по сети, как его замучили родители и достали братья с сестрами. Между делом он намекает мне, что хотел бы уехать из Вальми.

– Вот стану известным шефом в дорогущем ресторане... – мечтательно произносит он. – Но для этого нужно уехать. Поступить в кулинарную школу. Потом работать в пятизвездочных отелях Парижа или Лиона.

Я молча киваю. Теперь я понимаю, что есть тысяча способов стать счастливым здесь или в другом месте. И что жизнь никогда не бывает такой, как мы ее представляем в самом начале.

Толкая железную тюрьму Арески по улицам Вальми, я чувствую запах подлеска и холодной сырости, долетающий от озера. Сегодня все кажется мне совершенно безобидным. Погода, как и всегда, отличная, и мне хочется насладиться солнцем, летним воздухом, наполненным светом и шумом. Мне хочется насладиться тем, что мне семнадцать лет. Хочется упиваться юностью, которой открыты все пути.

Вдруг, ничего не говоря Арески, я еще крепче хватаюсь за ручки его кресла и на полной скорости бросаюсь вперед.

– Эй! – кричит Арески. – Поаккуратней, чертяга!

Но я не обращаю внимания на его увещевания, а только прибавляю скорость, оглушительно смеясь от радости и долгожданного облегчения.

* * *

Когда мы подходим к лицею, я замечаю сутулый силуэт Джереми Клакара. Так странно: из-за кожаной куртки он напоминает мне Марка-Оливье Кастена тридцать лет назад. Когда тот еще не стал Бобби. Джереми курит, стараясь казать крутым.

Прислушавшись к шутливым упрекам Арески («Ну хватит, можешь меня отпустить, я хочу доехать живым!»), я убираю руки от кресла и подхожу к Джереми. Впервые вижу его так близко. Когда нас разделяет меньше метра, Джереми наконец поднимает голову и начинает сверлить меня большими глазами. Не могу понять, что именно выражает его взгляд. Но мне кажется, что за равнодушием и дерзостью кроется бледная тень печали. Где-то там, за маской.

На одной из школьных стен висит афиша к празднику. Она не такая, как раньше. Хештег #30ЛетНазад на месте, но вместо портрета Джессики Стейн на плакате, словно стекляшки огромного калейдоскопа, напечатаны фотографии выпускников 1988 года. Здесь и Даниэль Маркюзо, и Капюсин Шошуан, и Этьен Перно... А в центре – молодые улыбающиеся лица моих родителей, которые смотрят друг на друга взглядами, полными вечной взаимной любви.

Джереми Клакар искоса наблюдает за тем, как я подхожу все ближе. Вид у него настороженный.

– Джереми. Мы с тобой почти незнакомы. Но думаю, нам стоит поговорить.

– О чем это? – спрашивает он, приготовившись защищаться.

– О Валентин, придурок. И о том, как из-за всякой ерунды ломаются жизни.

Следующие несколько минут я выливаю на Джереми непрекращающийся поток речи. Тот, замерев на месте, слушает и время от времени кивает. Он явно сбит с толку. Но мои слова попадаю прямо в цель, и я вижу, что он меня понимает. Когда я замолкаю, Джереми распрямляется (до этого он стоял, прислонившись к столбу) и хлопает меня по спине. Затем наигранно-растроганным голосом произносит:

– Хорошо, спасибо, чувак.

Улыбнувшись ему, я подхожу к Арески, который ждет меня у входа в крыло Б. Теперь день начинается по-настоящему.

На математике я сажусь на свое обычное место. Сегодня последний школьный день, и нам больше нечем заняться, но учительница настаивает, чтобы мы повторили кое-какие темы. Дайте угадаю...

– Формулы сокращенного умножения! – объявляет мадам Кразевски так, словно это чудесная, удивительная новость.

Я подавляю вздох. Сидящая впереди Валентин оборачивается и сочувственно улыбается мне. Затем осторожно кладет мне в пенал сложенную вчетверо бумажку. Я разворачиваю записку так, чтобы Крейзи ничего не заметила.

«Что насчет праздника?» – аккуратным почерком вывела Валентин.

Честно говоря, я не смог бы вернуться на этот чертов школьный праздник. Даже несмотря на то, что хештег #30ЛетНазад вдруг приобрел положительный смысл. Мне кажется, это было бы нечестно. Ни по отношению к Валентин, ни по отношению к себе. Да и вообще уже слишком поздно. Она меня бросила. Нам обоим нужно с этим смириться и, как полагается, отгоревать по нашей любви.

Сняв с ручки колпачок, я прямо над посланием Валентин пишу мелкими буквами: «Я что-то устал. Поэтому пропущу праздник. Но кажется, Джереми хочет тебе что-то сказать. Во-первых, он просит прощения. А остальное услышишь от него сама».

Вместо подписи я рисую смайлик и, сложив бумажку, быстрым движением бросаю ее прямо на парту Валентин. Прочитав, она с улыбкой поворачивается ко мне и отправляет воздушный поцелуй. Я делаю вид, что ловлю его и прижимаю к груди.

Вот и все. На этом наша история заканчивается.

* * *

После школы я провожаю Арески до дома и собираюсь пойти в видеосалон, где меня ждут Белинда и костюм эльфа. Внутри меня раздувается радостное нетерпеливое волнение.

Я сажусь на велосипед и в очередной раз мчусь по улицам Вальми. Набираю скорость, и ветер парусом надувает мне футболку. Смотрю на проносящиеся мимо дома, здания, магазины. Сегодня все кажется другим.

Подъехав к видеосалону, я пристегиваю велосипед к забору. Белинда встречает меня скромной улыбкой. На голове у нее колпак с бубенчиками. Я подхожу к ней медленным нерешительным шагом. Белинда отводит взгляд. На ней то же легкое платье, что и тогда: сшитые вместе яркие лоскутки ткани.

– У тебя есть планы на вечер? – спрашиваю я.

Белинда вдруг поднимает на меня глаза, и ее лицо озаряется легкой улыбкой. На щеках появляется румянец. Закусив нижнюю губу, Белинда дрожащей рукой заправляет волосы за ухо. Из колонок у нас над головами играет песня группы Arcade Fire «Everything Now».

– Э-э... Нет, – отвечает Белинда.

Я вплотную подхожу к прилавку, чтобы встать напротив Белинды. Она явно удивляется такому моему поведению.

– Я зайду за тобой в восемь?

– Н-но... Ты разве сегодня не работаешь?

– Скажи Сержио, что я увольняюсь.

И, не говоря больше ни слова, я выхожу из видеосалона и отстегиваю велосипед. Меня охватывает ощущение безграничной свободы, когда я, вращая педали, на полной скорости вылетаю на бульвар Вильмен.

* * *

Вечер настал очень быстро. Выходя из дома, я встречаю отца. Видимо, он только вернулся, потому что вешает на крючок пиджак и еще не успел разуться.

– Привет, пап. Как дела на работе?

– Да как обычно, – усмехается он.

Теперь папа выглядит намного лучше. С его лица пропала печать тяжелой жизни. Словно где-то в прошлом я смог от чего-то его освободить.

В восемь Белинда, не переставая улыбаться, ждет меня у видеосалона. Мы вместе идем вперед по тротуару. С каждым шагом наши тела соприкасаются, то плечами, то болтающимися у бедер руками, и чувствую, что Белинда мучается от нерешительности. У меня внутри творится то же самое. Время от времени я поглядываю на Белинду, не силах сопротивляться желанию. Я заметил, что она по-другому уложила волосы и чуть подкрасилась. Но я тоже подготовился. Надел черные брюки и отглаженную белую рубашку, а еще кожаные туфли.

На углу улицы Гийоме я, не останавливаясь, нежно беру Белинду за руку.

Она улыбается мне и не сопротивляется. Наоборот, ее пальцы тоже обвивают мои. Прямо сейчас нам незачем разговаривать. Мы знаем, что впереди у нас длинная ночь. Что сегодня выдался прекрасный вечер. Что нам только по семнадцать лет. И нас ждет целый мир.

– Топ–5 лучших фильмов про подростков? – спрашиваю я.

Хихикнув, Белинда сразу же отвечает:

– Легкотня! «Бриолин», «Королевская битва», «Американские граффити», «Изгои».

– Нужен еще один. Может, «Кэрри»?

– Нет... Конечно же, «Донни Дарко»!

Я смеюсь в ответ. Когда мы поворачиваем за угол, Белинда негромко спрашивает:

– Ты хочешь на школьный праздник?

Я отрицательно мотаю головой. Еще крепче сжимаю руку Белинды и, увлекая ее за собой, перехожу на бег. Мы преодолеваем улицу Гийоме, проспект Белькур, небольшой сквер на площади Монбрюн. Чем дальше, тем быстрее мы движемся. Затем мы, не останавливаясь, быстро лавируем между сигналящими машинами прямо по проезжей части. Белинда со смехом спрашивает, что я творю, но я не отвечаю и только бегу, почти перестав дышать.

Когда мы наконец оказываемся у городского стадиона, я помогаю Белинде перелезть через бетонное ограждение, и мы, счастливые и запыхавшиеся, устраиваемся на траве по центру футбольного поля. Небо уже расцветилось сиреневым, и в нем крошечными светлячками только для нас зажигаются первые звезды, затерянные во вселенной. Белинда снова берет меня за руку и утыкается лицом мне в шею. Небо окрашивается тысячей цветов, а я закрываю глаза, чтобы насладиться моментом.

С озера дует легчайший ветерок, который ласкает наши умиротворенные лица. Я чувствую запах сосен и мха. Если прислушаться, можно различить, как о берег плещется вода. Черный пляж – единственный островок тишины среди стрекотания сверчков.

– Нужно прочувствовать это мгновение, – говорю я спокойным голосом, будто обращаюсь к самому себе.

Белинда еще сильнее сжимает мою ладонь и нежно – так на землю падают листья – кладет руку мне на грудь.

– У нас их будет еще много, – произносит она. – Прямо с завтрашнего дня, если хочешь.

Я мечтательно молчу. По телу бегают мурашки удовольствия от осознания, что передо мной открывается мир, который, словно ухабистая дорога, здесь и там испещрен простыми радостями и непостижимыми тайнами.

– Завтра... – медленно говорю, открывая глаза. – Завтра будет уже совсем другая жизнь.

– Ты прав. Мы свободны.

Разглядывая высокий небосвод, я думаю, что, возможно, это и есть самая большая тайна: мы полностью свободны.

Почему-то от этой мысли мне почти хочется плакать.